Джон Коннолли

Музыка ночи

Посвящается Сету Каване

John Connolly

NIGHT MUSIC

Nocturnes. Volume 2

Copyright © 2015 by John Connolly

This edition published by arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency.

Разработка серии А. Саукова

Иллюстрация на обложке Ольги Закис

© Шабрин А.С., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Кэкстон: библиотека с двойным дном

I

Давайте начнем вот с чего: тем, кто смотрит на жизнь со стороны, могло бы показаться, что мистер Бергер существование влачит довольно утлое. В сущности, он и сам вписывался в данную, с позволения сказать, парадигму. Работал он в жилотделе мелкого муниципалитета, где занимал должность регистратора закрытых учетных записей. Из года в год перечень его задач не менялся: сиди, скрипи перышком и составляй список лиц, отказавшихся или самовольно съехавших из предоставленного муниципального жилья (последнее подразумевало некую задолженность). И неважно, равнялась ли задолженность плате за неделю, за месяц или даже за год (вопрос выселения – вообще штука сложная, все тянется и тянется, подчас оставляя за собой такой хвост, что отношения между мэрией и съемщиком начинают напоминать стояние войска под стенами осажденного города). Итак, мистеру Бергеру надлежало скрупулезно вносить означенную сумму в пухлый ледериновый гроссбух, именуемый «Реестром закрытых счетов». В конце года мистер Бергер должен был сводить баланс между платой внесенной и причитающейся. При надлежащем выполнении работы разница между двумя суммами и составляла итог, вносимый в ведомость.

Однако суть своей работы мистер Бергер не смог бы и внятно растолковать. Редко доходило до того, чтобы ее описание выслушали таксист или попутчик в поезде или автобусе – им не хватало ни сил, ни интереса. Но мистер Бергер не обижался. Иллюзий насчет себя или своей работы он не питал. Зато он легко уживался с коллегами и накануне выходных запросто составлял им компанию за пинтой пива (одной, не больше). Исправно вносил он лепту и на подарки к проводам на пенсию, и на юбилеи со свадьбами, и на похоронные венки. Однажды он и сам едва не стал причиной для такой складчины – когда решился осторожно флиртовать с молоденькой служащей из счетного отдела. Его скромные ухаживания, казалось, встретили взаимность, и парочка на протяжении года совершала несмелое кружение, однако на ковер ступил некто более фатоватый, чем мистер Бергер. Вскоре его зазноба, вероятно, устав ждать, когда ее первый избранник наконец прорвет вокруг нее зону неприступности, ушла к его сопернику. А мистер Бергер поучаствовал в складчине на их свадьбу, причем без всякого оттенка горечи (согласитесь, это говорит о многом).

Должность регистратора приносила доход не сказать чтобы весомый, но в целом мистеру Бергеру хватало на еду, одежду и на крышу над головой. А остаток он тратил на книги. Мистер Бергер вел жизнь, если можно так выразиться, пропитанную духом воображения, и вдохновляли его всяческие истории. Вдоль стен квартиры мистера Бергера тянулись стеллажи, уставленные его любимыми книгами. Четкого порядка среди них не было. Нет-нет, вы не подумайте: по авторам мистер Бергер книги, разумеется, группировал, но ни алфавиту, ни тематике не уделял должного внимания. Он знал, куда именно следует протянуть руку за нужным названием – только и всего. Порядок – для скудных умов, а мистер Бергер был весьма развит, хотя сперва можно было предположить обратное. Те, кто в душе несчастлив, умиротворенность других ошибочно принимают иной раз за скуку. Мистер Бергер иногда ощущал нечто похожее на одиночество, но не скучал никогда. В общем, он не был подвержен душевной хандре, а ход своих дней помечал прочитанными книгами.

Подозреваю, что в данном повествовании мистер Бергер предстает эдаким стариканом. Но он им не был. В свои тридцать пять мистер Бергер хотя и не являлся предметом обожания юных дев и впечатлительных домохозяек, но все же был по-своему приятен и даже притягателен. Правда, несмотря на эти качества, в нем проглядывало нечто если не откровенно асексуальное, то, во всяком случае, отмежеванное от реальности отношений с противоположным полом (впечатление, усиленное коллективной памятью о том, как все сложилось – или, наоборот, не сложилось – с той девицей из счетного отдела). Вероятно, именно поэтому мистер Бергер очутился в пыльных рядах холостяков и старых дев муниципалитета. Он пополнил контингент отвергнутых, заброшенных и печальных, даром что не принадлежал ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Ну, быть может, чуточку к последним – хотя мистер Бергер ни о чем подобном никогда не заговаривал вслух и даже не до конца себе в этом сознавался. Втайне он сожалел, что ему не удалось должным образом выказать свои чувства к той девушке из счетного отдела. Но в глубине души он уже смирился, что возможность разделить с кем-либо свой кров не предначертана ему звездами. Постепенно мистер Бергер стал обретать статичность, а книги, которые он читал, можно сказать, помогали ему в этом. Он не причислял себя ни к пылким возлюбленным, ни к трагическим героям. Скорее он смахивал на романных повествователей, которые отстраненно наблюдают за окружающими и ближе к финалу выносят свое резюме. Такие персонажи уподобляются штырькам вешалок, которые ломятся под тяжестью разнообразных сюжетов (ну а сюжеты, по аналогии, можно сравнить с пальто и плащами, в нужное время надеваемыми истинными актерами).

Кстати, несмотря на свою читательскую ненасытность, мистер Бергер никогда не замечал, что жизнь, за которой он наблюдает, в сущности, является его собственной.

Осенью тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, как раз в день тридцатишестилетия мистера Бергера, муниципалитет объявил о переезде. Прежде его отделы были разбросаны по городу подобно аванпостам, но теперь показалось благоразумным собрать их воедино – в одном специализированном месте, а периферийные здания пустить с молотка. Такое развитие событий мистера Бергера опечалило. Жилотдел занимал этаж в обветшалом краснокирпичном особняке, где раньше размешалась частная школа, и была некая трогательная несуразность в том, что эти стены дали приют столь не соответствующему по духу учреждению. Новое же вместилище представляло собой брутальную коробку, спроектированную приспешниками Ле Корбюзье[1], которых заботила очистка помещения от всего индивидуального и эксцентричного в пользу единообразия стали, стекла и бетона. Короб вырос на площадке, где некогда красовался возвышенный образец викторианской архитектуры – городской вокзал (его успешно заменили невзрачным бункером, примыкающим к территории торгового центра).

Населению, конечно, стало понятно, что скоро в прах обратятся и другие драгоценности города, а людям придется изнывать при виде уродливой искусственной среды обитания – но иначе, увы, не бывает.

Мистера Бергера проинформировали, что должность регистратора учетных записей упразднится за ненадобностью, а ему поручат иные обязанности. На его место внедрят весьма эффективную систему (что, как продемонстрировало множество подобных инноваций, в итоге вело лишь к снижению качества и росту расходов – по сравнению с предыдущими годами).

Эта новость совпала с известием о кончине пожилой матери мистера Бергера (а больше близких у него и не было – по крайней мере, из числа живых). В тот же день мистера Бергера уведомили о том, что ему причитается скромное, но очень неплохое наследство: дом матушки, кое-какие акции и денежная сумма (не миллионная, но при разумном вложении сулящая перспективу комфортного существования). Надо сказать, что над мистером Бергером издавна довлел писательский зуд – и теперь у него появлялся идеальный шанс дать выход своему литературному пылу.

Поэтому мистер Бергер в кои-то веки удостоился сбора средств в свою честь, устроив на работе скромные посиделки с прощальными тостами, а затем – как в воду канул. Бывшие сослуживцы его более не видели.

II

Матушка мистера Бергера провела свои закатные годы в коттедже на окраине Глоссома – опрятного английского городка на лоне цивилизации. Глоссом как раз пригоден для тех, чей срок на земле постепенно истекает, и тех, кто желает, чтобы окружающая обстановка не вызывала лишних эмоций, которые, как известно, без нужды ускоряют конец. Население Глоссома составляли преимущественно набожные англиканцы с соответствующей приверженностью своему церковному приходу – редкий вечер в Глоссоме проходил без собрания паствы, наполняющей зал часовни. Здесь можно было встретить доморощенных драматургов, местных краеведов или неброско преданных своему делу фабианцев[2].

Мать мистера Бергера жила довольно уединенно, а потому мало кто в Глоссоме удивился, когда ее сын взялся копировать стиль жизни недавно усопшей. Дни он проводил в выстраивании канвы своего будущего литературного труда – романа о безответной любви с приглушенным социальным подтекстом. Действие разворачивалось в девятнадцатом веке, среди кудрявых холмов Ланкашира… Однако мистер Бергер быстро уяснил, что его произведение может прийтись по нраву фабианцам, что парадоксальным образом послужило тормозом к процессу написания. Поэтому мистер Бергер начал забавляться сочинением рассказов, но когда и с ними дело не заладилось, он вернулся к рифмоплетству – последнему прибежищу литературного негодяя. Складывалось тоже не ахти. Наконец, дабы занять себя хоть чем-то, он начал строчить письма в газеты по вопросам национальной и международной политики. Один такой опус, на тему барсуков, оказался опубликован в «Телеграф», но в сильном сокращении – в итоге складывалось впечатление, будто автор письма одержим барсучьей тематикой, хотя этой страсти за мистером Бергером, конечно, не наблюдалось.

Постепенно до мистера Бергера стало доходить, что, вероятно, для писательства он не создан, равно как и для светских мероприятий или еще чего-нибудь в этом роде. Но ведь есть и люди, удел которых – просто читать! Когда мистер Бергер пришел к данному выводу, у него буквально тяжкий груз с плеч свалился. Он выложил из карманов дорогие блокноты, купленные в «Смитсоне» на Браун-стрит, и углубился в чтение последнего roman-fleuve[3] Энтони Пауэлла – «Танец под музыку времени».

По заведенной привычке вечерами мистер Бергер прогуливался вдоль железнодорожного полотна. Заросшая дорожка, что вилась неподалеку от задних ворот его коттеджа, вела через лесок к возвышенности, по которой тянулись рельсы. До недавних пор поезда останавливались в Глоссоме ежесуточно четыре раза, но отсоединение береговой зоны привело к закрытию станции. Поезда по рельсам все еще с шумом проносились, напоминая об утраченном прошлом, но неумолимая реорганизация маршрутов должна была заставить их умолкнуть.

Увы, рельсы в Глоссоме тоже порастут травой, а станция впадет в запустение! Кое-кто в Глоссоме предлагал выкупить ее у железнодорожного ведомства и превратить в музей, хотя было неясно, что именно можно выставить в таком учреждении на всеобщее обозрение. История Глоссома не изобиловала ни сражениями, ни визитами именитых особ, ни именами великих изобретателей.

Впрочем, все это мистера Бергера не занимало. Ему хватало того, что у него есть приятный маршрут для прогулок. А если еще и располагала погода, то можно было присесть за чтением возле железнодорожного полотна. Рядом со станцией находился турникет, и мистеру Бергеру нравилось ждать там последнего поезда, мчащегося на юг. Состав налетал с грохотом и ветром, а в его мелькающих бледно-синими квадратами окнах виднелись коммивояжеры в костюмах, отчего душу мистера Бергера охватывал трепет благодарности за то, что его трудовая стезя преждевременно подошла к отрадному концу.

С приближением зимы он по-прежнему совершал ежевечерний моцион, хотя ранние сумерки и крепчающий холод лишали его возможности присаживаться с книжкой у дороги. Однако очередной томик был неразлучно при нем: мистер Бергер завел себе привычку проводить час над книгой в «Пятнистой Лягушке» за бокалом вина или пинтой портера.

В тот вечер, о котором пойдет речь, мистер Бергер, как обычно, приостановился в ожидании поезда. Он обнаружил, что состав запаздывает (а в последнее время такое происходило все чаще, и в его душу закралось сомнение, на пользу ли вся эта рационализация железнодорожного расписания). Мистер Бергер закурил трубку и посмотрел на запад, где над лесом догорал красноватый клок неба, высвечивая на гаснущем фоне обнаженные ветви деревьев.

Именно в этот момент он и завидел женщину, идущую тропкой среди разросшегося кустарника. О существовании укромной тропинки мистер Бергер знал, но для своих прогулок считал ее непригодной: не хватало еще порвать о колючие ветки одежду, а то и расцарапать кожу. На женщине было темное приталенное платье, но взгляд мистера Бергера привлекало не оно, а красная сумочка, которую незнакомка несла в руке. Аксессуар резко контрастировал с нарядом женщины. Мистер Бергер попробовал разглядеть ее лицо, но поворот ее головы препятствовал этому.

Внезапно до его слуха донесся сипловатый свисток, и перрон завибрировал. Приближался тот самый экспресс, который идет ввечеру последним. Сквозь ветви деревьев уже виднелось отдаленное мелькание огней. Мистер Бергер снова посмотрел направо. Женщина замерла, вероятно, тоже заслышав свисток. Мистер Бергер ожидал, что она дождется, когда поезд пролетит мимо, но та повела себя иначе. Вопреки ожиданию, она сорвалась с места и ускорила шаг. Быть может, она рассчитывала пересечь пути до прихода экспресса, но это было откровенно рискованно. Легко спутать дистанцию – кроме того, каждому известны жуткие истории о том, как люди, зацепившись ногой о шпалу или о рельс, запросто лишаются жизни из-за своей нелепой спешки.

– Эй! – выкрикнул мистер Бергер. – Стойте! Погодите!

Он машинально отошел от турникета и быстро двинулся в сторону женщины. Она обернулась на звук его голоса. Даже на расстоянии было видно, что она красива. Ее чернобровое лицо с высокими скулами оказалось бледно, но не искажено тревогой. Однако в этом изысканном спокойствии сквозило нечто странное, почти зловещее.

– Не идите через рельсы! – прокричал мистер Бергер. – Пусть поезд проедет!

Женщина вынырнула из кустарника. Подобрав юбки, отчего снизу обнажились изящные шнурованные сапожки, она начала взбираться на насыпь. Мистер Бергер теперь бежал, окликая ее, пока его вопли не заглушил экспресс, смяв и опрокинув своим гулом вечернюю тишину. Блистая цепью окон, поезд со все возрастающим грохотом рванулся мимо него. Жарко ударил дух машинного масла. Женщина, отбросив сумочку, втянула голову в плечи и, раскинув руки, бросилась перед поездом на колени.

Мистер Бергер съежился. Из-за изгиба полотна он не мог видеть момента столкновения, а звуки чудовищного происшествия утонули в реве тепловоза. Когда мистер Бергер открыл глаза, женщины на рельсах уже не было, а экспресс продолжал свой путь, уносясь вдаль.

Мистер Бергер подбежал к тому месту, где в последний момент находилась незнакомка. Весь в напряжении, он ожидал увидеть худшее – рельсы в пятнах крови и кусках разорванной плоти, – но там ничего не было. Впрочем, опытом в подобных делах он не обладал, а потому и понятия не имел, что происходит, когда поезд на запредельной скорости сшибает человека: остается ли на земле лужа кровавых ошметков или вообще ничего. Возможно, сила удара раскидала останки женщины во всех направлениях, а может, и отволокла ее изувеченный труп дальше по рельсам. Обыскав кустарник, мистер Бергер прошел по путям, но не обнаружил ни крови, ни обрывков одежды. Не нашлась даже красная сумочка. Но он же видел женщину! Она не могла оказаться плодом его воображения.

Мистер Бергер задумался. В Глоссоме даже не было полицейского участка, зато он имелся в Морхэме, милях в пяти отсюда. Мистер Бергер, не мешкая, направился к будке с телефоном, находящейся в станционном здании, и позвонил в полицию, рассказав о происшествии, свидетелем которого он явился. Ему дали указание сесть на скамейке снаружи и дожидаться прибытия патрульной машины.

III

Полиция проделала, в сущности, то же, что и мистер Бергер, – правда, прибегнув к бо́льшим затратам (естественно, включая и оплату сверхурочных). «Бобби» оглядели кусты и рельсы и навели по Глоссому справки, не пропадала ли какая-нибудь из его жительниц. Затем полисмены поговорили с машинистом поезда (состав уже продержали целый час на платформе в Плимуте, поскольку в это время шел осмотр тепловоза и вагонов на предмет следов человеческих останков).

Мистер Бергер, который послушно оставался на перроне, был повторно опрошен инспектором из Морхэма. Инспектора звали Карсуэлл, и теперь его манеры были гораздо холодней, чем поначалу. Вскоре после поисков тела стал накрапывать дождик, и Карсуэлл со своими людьми основательно промокли. Намок и мистер Бергер, к тому же он почувствовал, что его потряхивает мелкий, но стойкий озноб. Видимо, от шока. Быть свидетелем человеческой смерти ему еще не доводилось. Безусловно, это глубоко на него повлияло. Инспектор Карсуэлл стоял в сгущающихся сумерках, шляпа на нем была примята, а руки засунуты в карманы пальто. Его коллеги готовились к отъезду, а двух собак-ищеек увели обратно в фургон, на котором прибыла полиция. Расходились и горожане, собравшиеся поглазеть на происшествие: кое-кто из них бросал на мистера Бергера любопытные взгляды.

– Давайте-ка прогуляемся напоследок и побеседуем, – сказал Карсуэлл.

Мистер Бергер изложил ему историю повторно. Детали не изменились. Он был уверен в том, что лицезрел.

– Должен вам сказать, – устало перебил Карсуэлл, и мистер Бергер сразу же смолк, – что машинист поезда ничего не видел и ни о каком столкновении не подозревал. Как вы, вероятно, представляете, для него было потрясением услышать, что под колеса бросилась женщина. С осмотром поезда он помогал нам лично. Выяснилось, он приобрел некоторый негативный опыт. Прежде чем его произвели в машинисты, он был пожарным на дрезине, которая у Колфордского переезда сбила пешехода. Водитель, когда заметил человека на рельсах, не успел притормозить. Говорит, дрезина того парня расплющила в лепешку. Мало не показалось. Он склонен считать, что если б он невзначай сбил женщину, то найти ее останки нам бы не составило труда.

Карсуэлл закурил сигарету. Предложил и мистеру Бергеру, но тот отказался, предпочтя трубку, которая, кстати, уже погасла.

– Вы живете один, сэр? – полюбопытствовал Карсуэлл.

– Да.

– Насколько я понимаю, в Глоссоме вы обосновались сравнительно недавно?

– Верно. У меня умерла мать, и мне достался ее коттедж.

– И вы писательством занимаетесь?

– С переменным успехом. Если честно, я сомневаюсь, что гожусь для данного поприща.

– Занятие, я понимаю, отшельническое?

– Да, так уж складывается.

– А вы женаты?

– Нет.

– Подруга есть?

– Тоже нет, – ответил мистер Бергер и стеснительно добавил: – Пока.

Ему не хотелось, чтобы инспектор Карсуэлл усмотрел в его холостяцком существовании что-нибудь подозрительное или неладное.

– Угу, – Мистер Карсуэлл глубоко затянулся. – Вы по ней скучаете?

– По кому?

– По вашей матушке.

Вопрос прозвучал довольно странно, однако требовал ответа.

– Конечно, – сказал мистер Бергер. – Я по возможности навещал ее, а раз в неделю мы общались по телефону.

Карсуэлл кивнул, как будто это многое объясняло.

– Должно быть, диковинное это ощущение – переезжать в новый город и жить в том месте, где скончалась твоя мать. Она, кажется, была в тот момент дома?

Инспектор Карсуэлл, похоже, знал о покойной предостаточно. Ясно, что, находясь в Глоссоме, справки он наводил не только о пропавшей женщине.

– Да, дома, – подтвердил мистер Бергер. – Простите, инспектор, но какое это имеет отношение к происшествию на железной дороге?

Карсуэлл вынул изо рта сигарету и изучающе оглядел ее тлеющий кончик, словно в нем крылся ответ на вопрос.

– Я начинаю задумываться, а не померещилась ли вам та женщина, – тихо, но уверенно произнес он.

– Что? Как такое может привидеться?

– А ведь тела-то нет, сэр. И крови нет, и тряпья. Ничего нет. Даже упомянутую вами красную сумочку мы не нашли. Нет решительно никаких следов того, что на путях произошло нечто ужасное. Поэтому…

Карсуэлл сделал последнюю затяжку и, бросив окурок на перрон, с силой притоптал его каблуком ботинка.

– Давайте просто предположим, что вы ошиблись, ладно? Быть может, вам стоит занять ваши вечера чем-нибудь другим? Да и зима на пороге. Вступите в бридж-клуб или присоединитесь к церковному хору. Или заведите себе для совместных прогулок какую-нибудь особу помоложе. Спро́сите, к чему я клоню? Я вам объясню. По-моему, вы страдаете от серьезной душевной травмы. И было бы на пользу, если б вы проводили меньше времени в одиночестве. Тем самым избежите повторных ошибок такого свойства. Вы меня, надеюсь, понимаете, сэр?

Намек был ясен. Ошибаться – не преступление, зато транжирить время полиции – безусловно, да.

Мистер Бергер отпрянул от турникета.

– Я знаю, что я видел, инспектор, – выдавил он, превозмогая в своем голосе сомнение.

В свой коттедж он возвращался внутренне взъерошенный.

IV

Стоит ли удивляться, что ночь мистер Бергер провел почти без сна. Сцена ухода незнакомки разворачивалась перед его внутренним взором вновь и вновь, и хотя самого момента столкновения он не наблюдал, он и видел, и слышал его в тиши своей спальни. Чтобы успокоиться, он выпил бокал бренди (алкоголь принадлежал его усопшей матери), ну а поскольку к крепкому спиртному мистер Бергер был непривычен, то оно пошло ему не на пользу, а во вред. Его пробрала тошнотворно-вязкая истома, в которой сцена гибели женщины повторялась столь часто, что он уверился, будто присутствует при ее смерти не в первый раз. Им овладело дежавю, стряхнуть которое было невозможно. Раньше, в разгар болезни или жара, с ним бывало такое. В такие часы в его мозгу селилась назойливая мелодия или песня, пускающая свои корни так глубоко, что мешала заснуть и не давала изгнать себя до той секунды, пока температура не спадала. Теперь то же самое происходило с видением смерти незнакомки, и мутное кружение приводило к мысли, что он уже был свидетелем трагедии – причем несколько раз.

Наконец – слава тебе господи! – усталость взяла свое, и он впал в тяжелое забытье. С пробуждением поутру, однако, нудящее ощущение вновь появилось на поверхности его сознания. Мистер Бергер надел пальто и сбивчивым шагом возвратился к месту предполагаемого происшествия. Он брел по заросшей тропе, надеясь отыскать хоть что-нибудь не попавшееся на глаза полиции – какой-нибудь признак того, что он не стал жертвой неуемного воображения – лоскуток черной ткани, каблук от сапожка или красную сумочку. Он не обнаружил ровным счетом ничего.

Почему-то сильнее всего его будоражила именно сумочка. Да, она была гвоздем всему. Пары алкоголя уже выветрились из его организма (хотя, чего скрывать, похмелье оказалось мучительной штукой), и теперь мистер Бергер задумался. Постепенно он проникся уверенностью, что самоубийство молодой женщины напоминает ему сцену из книги – точнее, самую знаменитую сцену в мировой литературе, связанную с поездом.

Это вселяло соблазн поступиться физическим поиском в пользу поиска литературного.

Свои книги в коттедже мистер Бергер давно распаковал, но еще не распределил их по полкам. Матушка не была столь завзятой читательницей, как ее сын, а потому обширные пространства незанятых стен у нее занимали дешевые репродукции пейзажей, в основном морских. Места под книги здесь было куда больше, чем в прежнем жилище мистера Бергера, – в значительной мере потому, что коттедж оказался гораздо просторней его съемной квартирки, а для истинного библиофила ничто не представляет ценности большей, чем свободная квадратура, которая, естественно, отводится под хранение коллекционных залежей.

Том «Анны Карениной» мистер Бергер обнаружил на обеденном столе, причем роман, словно сэндвич, обжимали с двух сторон «Война и мир» и «Хозяин и работник. Повести и рассказы» (последний – красивое эврименовское издание сорок шестого года, из-за которого мистер Бергер чуть не поступился «Анной Карениной», поскольку повести классика показались ему занимательней, чем романы). Здравый смысл быстро возобладал, хотя мистер Бергер все же не убирал со стола «Хозяина» – для более вдумчивого знакомства в подходящее время.

Надо сказать, что вскоре «Хозяин» прирос еще дюжиной столь же благословенных томов, из которых каждый ждал дни, а то и недели, чтобы настал его час.

Мистер Бергер сел в кресло и раскрыл «Анну Каренину» («Клубное лимитированное издание», Кембридж, 1951, подписан Барнеттом Фридманом; найден случайно на толкучке в Глостере и куплен за такую смехотворную цену, что мистер Бергер, усовестившись, сделал потом взнос на благотворительность). Он принялся листать страницы и добрался до XXXI главы, начинающейся словами: «Раздался звонок…» Отсюда он начал читать бегло, но кропотливо, проходя вместе с Анной через залу мимо Петра в его ливрее и высоких сапогах, мимо нагловатого кондуктора и уродливой дамы с турнюром, мимо испачканного неприглядного мужика в картузе, пока наконец не наткнулся на отрывок:

«Она хотела упасть под поравнявшийся с ней серединою первый вагон. Но красный мешочек, который она стала снимать с руки, задержал ее, и было уже поздно: середина миновала ее. Надо было ждать следующего вагона. Чувство, подобное тому, которое она испытывала, когда, купаясь, готовилась войти в воду, охватило ее, и она перекрестилась. Привычный жест крестного знамения вызвал в душе ее целый ряд девичьих и детских воспоминаний, и вдруг мрак, покрывавший для нее все, разорвался, и жизнь предстала ей. Но она не спускала глаз с колес подходящего второго вагона. И ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон на руки и легким движением, как бы готовясь тотчас же встать, опустилась на колени. И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю? Зачем?» Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину. «Господи, прости мне все!» – проговорила она, чувствуя невозможность борьбы. Мужичок, приговаривая что-то, работал над железом. И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла».

* * *

Мистер Бергер прочел фрагмент дважды, после чего откинулся в кресле и прикрыл глаза. Все это наличествовало там, вплоть даже до пресловутой красной сумочки, которую женщина на рельсах отбросила перед тем, как ее сшиб экспресс, – в точности так же, как Анна отбросила свой мешочек перед тем, как пасть под поезд. Жесты незнакомки перед кончиной и те совпадали с движениями Анны: и она втянула голову в плечи и раскинула руки, как будто смерть явилась к ней в образе распятия, а не железных колес.

Да и память мистера Бергера насчет того происшествия слагалась в аналогичные фразы.

– Боже мой, – пробормотал мистер Бергер, оглядевшись по сторонам. – Может, инспектор действительно прав, и я провожу слишком много времени в компании романов. Иначе как может человек видеть сцену из «Анны Карениной», которая точь-в-точь воспроизводится на железнодорожном участке Эксетер – Плимут!

Положив книгу на подлокотник кресла, он прошествовал на кухню. Мелькнул соблазн приложиться к бренди, однако недавний опыт показывал, что это не сулит ничего хорошего, и мистер Бергер остановил свой выбор на пузатом чайнике. Заняв место за кухонным столом, кружка за кружкой он опустошил чайник до дна. В кои-то веки мистер Бергер не утыкался в книгу и даже не отвлекся на свежий кроссворд в «Таймс» (неслыханное дело для этого времени суток!). Он лишь сидел и глазел на облака, слушал птичье щебетание и размышлял, а не тронулся ли он чуточку умом.

* * *

В тот день мистер Бергер ничего более не прочел, за исключением, разумеется, XXXI главы «Анны Карениной», которая стала его единственным за сегодняшний день причащением к миру литературы. Сложно было припомнить, когда он прочел так мало. А ведь он жил для книг. Они поглощали все его свободное время, начиная с детского откровения, когда ему явилось, что он способен совладать с книжкой один, без материнского присутствия. Вспоминались первые, с запинками, столкновения с джонсовскими историями о Бигглзе[4]. В те времена он, Бергер, совсем еще мальчонка, боролся с длинными словами и разламывал их на слоги, так что из одного трудного словечка получалось два попроще. С той самой поры книги сделались его неразлучными спутниками. И он с готовностью пожертвовал настоящей дружбой ради этих симулякров реальности. К примеру, он чурался приятелей, возвращаясь домой из школы окольным путем. Он никогда не приглашал их в гости, не открывал им дверь, если они маячили на крыльце, и держался подальше от окон. Он уже тогда не хотел, чтобы его заметили одноклассники: не дай бог, еще позовут играть или гулять, отрывая от очередного захватывающего повествования.

Книги были по-своему виновны и в его фатальном осторожном поведении с девушкой из счетного отдела. Похоже, она тоже почитывала (он заставал ее то с романом Джорджетт Хейер[5], то иногда и с детективом Агаты Кристи, взятым в библиотеке). Однако было подозрение, что чтение для нее – не всеохватывающая страсть. Что, если она начнет настаивать, чтобы они проводили вечера в театре или смотрели балет или разгуливали по магазинам исключительно ради того, чтобы «быть вместе»? Разве не на данное пустое времяпрепровождение обречены все супружеские пары?

Но чтение – пристрастие одиноких. Можно, конечно, читать, сидя в гостиной на диване, возле своего супруга, и вечерами в кровати, но это подразумевает достигнутый на сей счет консенсус, а пара состоит из двух единомышленников. С другой стороны, будет доподлинной трагедией связать себя с человеком, который пробежит глазами несколько страниц, а затем начнет мурлыкать мотивчик, барабанить пальцами по обложке или, чего доброго, примется крутить настройку транзистора. Не успеешь опомниться, как твоя спутница начнет вслух высказываться о твоей любимой повести – и тогда уже миру между вами точно не бывать.

Поэтому однажды, когда мистер Бергер сидел на кухне своей покойной матушки, его осенило. Он понял, что никогда не удосуживался поинтересоваться мнением той барышни насчет литературы или хотя бы балета – и вот к чему это привело. Правда, мистер Бергер сознательно не желал тревожить свой устоявшийся уклад – свой уютный мирок, в котором ему редко когда приходилось принимать решение более сложное, чем выбор очередной захватывающей книги…

Он жил своею жизнью, равноудаленной от всех аспектов действительности, и теперь расплачивался за это безумием.

V

Последующие дни мистер Бергер держался преимущественно на газетах и журналах целительного свойства. Он почти убедил себя, что увиденное им – банальная психическая аномалия, некая форма запоздалой реакции на боль утраты, вызванной смертью матери. Но когда он выбирался из своего убежища по делам, он ловил на себе плохо скрытые или, наоборот, бесстыдные взгляды прохожих – хотя такой реакции, в общем-то, стоило ожидать! Мистер Бергер надеялся, что память города о бесплодных поисках полиции в конце концов растворится, исчезнет и канет в небытие.

Он вовсе не желал превращаться в эдакого безумного эксцентрика местного масштаба.

Однако с течением времени началось что-то странное. Как правило, людям вроде мистера Бергера свойственно, по мере отдаления от той или иной ситуации, постепенно утрачивать о ней память. То есть по логике вещей, подчиняясь ежедневному распорядку, мистер Бергер должен был воспринимать ту незнакомку, похожую на Анну Каренину, как галлюцинацию и попросту забыть о ней. Однако с ним происходило обратное. Он все сильнее убеждался в истинности происшествия на рельсах. Он видел женщину, и она была реальна, предположительно допуская некий иной диапазон (частоту, если хотите) в умозрительном определении реальности.

Он опять погрузился в чтение – сперва с оглядкой, но уже скоро с прежним пылом. Возобновились и прогулки вдоль железнодорожных путей, и сидение возле турникета в ожидании поездов. Каждый вечер, с приближением экспресса «Эксетер – Плимут», он откладывал книгу и всматривался в заросшую тропу к югу. Дни становились короче, рано темнело, и тропинка едва просматривалась, но глаза у мистера Бергера не утратили своей остроты, кроме того, он навострился различать в окрестном пейзаже все переливы сумрачных красок промозглой зимы.

Однако до наступления февраля тропа оставалась безлюдной. А затем женщина возвратилась.

VI

Вечер выдался холодным, но бодрящим. В воздухе не было сырости, и мистер Бергер отрадно подметил, как в ходе моциона изо рта вылетают белые завитки пара. Нынче вечером в «Пятнистой Лягушке» будет музыка – что-то вроде ретро-фолка, к которому мистер Бергер испытывал робкую симпатию. После проводов поезда он думал посидеть там часок-другой. Вахта на перроне стала для мистера Бергера чем-то вроде ритуала, и хотя он внушал себе, что к женщине с красной сумочкой она отношения вовсе не имеет, втайне он сознавал, что дело обстоит как раз наоборот. Ее образ неизъяснимо тревожил, преследовал его.

Мистер Бергер уселся невдалеке от турникета и раскурил трубку. Откуда-то с востока донесся свисток, возвещающий приближение поезда. Ого, что-то рано, подумал он. И просто неслыханно! Имей он по-прежнему привычку слать письма в «Телеграф», он бы, наверное, настрочил анонс в духе энтузиастов натуралистики, которые возвещают народу появление первой весенней кукушки.

Он уже мысленно прибрасывал содержание такого письмеца, как вдруг его внимание отвлекла какая-то сумятица. Мистер Бергер повернул голову – по тропе кто-то двигался, причем явно торопясь. Мистер Бергер вскочил и направился к тропинке. Небо было ясным, и подлесок уже серебрила взошедшая луна, но даже без ее помощи взгляд улавливал очертания женщины, спешащей навстречу поезду. С руки у нее свисала красная сумочка.

Мистер Бергер уронил трубку, но сумел поднять, не сводя глаз с незнакомки (трубку было бы жаль потерять).

Хотя мистер Бергер был в некотором смысле одержим той женщиной, но увидеть ее воочию, если честно, не ожидал. Согласитесь, люди, как правило, не заводят себе привычки кидаться под поезда повторно. Если так и случается, то лишь единожды или не происходит и вовсе. Первое исключается мощностью мчащегося на стальных колесах болида, ну а в случае маловероятного выживания отвергается памятью о болезненности злосчастной попытки, которая фактически сводит мысль о ее повторе на ноль. Но, без тени всякого сомнения, это была та самая молодая особа с той же красной сумочкой – и она точно так же спешила навстречу своему самоуничтожению, которое уже довелось лицезреть мистеру Бергеру.

Наверное, привидение. Другого объяснения нет. Дух некой бедной женщины, давным-давно погибшей (ведь даже одежда на ней не из прошлого века), но обреченной повторять все снова и снова, пока…

Пока что? Попробуй ответь. Мистер Бергер вдоволь начитался Монтегю Джеймса, Уильяма Джейкобса, Оливера Онионса и Уильяма Хоупа Ходжсона[6], но в их рассказах он ни с чем подобным не сталкивался. В уме всплыл смутный отсыл к Джейкобсу, что иной раз что-то налаживается, если выкопать безвестный труп и перезахоронить его в ином, более подобающем месте. Джеймс, правда, ратовал за другое: облегчению способствует возврат древних мощей и реликвий на их прежние места, что ведет к успокоению связанных с этим духов. Но мистер Бергер понятия не имел, где могла быть погребена молодая женщина, к тому же в ходе своих прогулок – да и вообще всей жизни – он не то что мухи не обидел, а и цветка при дороге не сорвал, не говоря уж о выкапывании каких-то трупов или вскрытии гробниц. Ладно, с этим разберемся позже. А пока есть дела поважнее.

Раннее прибытие поезда, вероятно, застигло женщину (уж призрачную или нет, решайте сами) врасплох, а ветки кустарника словно сговорились удержать ее от встречи с погибелью. Они цеплялись ей за платье, а в какой-то момент она запнулась и, выставив перед собой руки, рухнула на колени. Но, несмотря на препятствия, было очевидно, что до путей она доберется и успеет испробовать на прочность стремглав летящий поезд.

Мистер Бергер бросился бежать. Он вопил во всю глотку и мчался так, как еще никогда прежде. И надо отдать ему должное – незнакомка замерла, явно изумленная тем, что здесь кто-то есть. Вероятно, она была столь сосредоточена на акте самоуничтожения, что пропустила его крики мимо ушей, и лишь теперь осознала, что видит мистера Бергера.

Она оказалась моложе его, тени ветвей скользили по ее лицу с точеными скулами. Бледность была поистине необычайная, схожая с рассеянным лунным светом.

Зато ее волосы были иссиня-черными, чернее воронова крыла.

Женщина решила обогнуть мистера Бергера и попыталась нырнуть вправо, затем влево, но кустарник был слишком густ, и она принялась беспомощно озираться по сторонам. Земля под ногами задрожала, и в сознание мистера Бергера ворвался оглушительный стук колес. Секунду спустя его слух резанул свисток – вероятно, людей, стоящих около путей, заметил машинист. Мистер Бергер помахал рукой – дескать, мы в порядке. Женщина прошмыгнуть мимо не могла, а у мистера Бергера не было намерения бросаться под поезд. При виде проносящегося мимо экспресса женщина в отчаянии сжала кулаки. Мистер Бергер вполоборота посматривал на вагоны, а кое-кто из пассажиров тоже с любопытством глазел на него и на женщину с сумочкой. Лишь когда грохот поезда пошел на убыль, мистер Бергер расслышал шорох кустов, а когда обернулся, то женщины рядом уже не оказалось. Судя по всему, она направлялась к холму. Мистер Бергер пустился за ней следом, но ветви, которые только что помешали женщине развить скорость, преградили ему дорогу. Он порвал пиджак, потерял трубку и даже подвихнул лодыжку, ударившись о корень. Но мистер Бергер не сдавался. К дороге он выбрался как раз в тот момент, когда беглянка скользнула в проулок, идущий параллельно центральной улице Глоссома. По одну сторону там были задние дворы коттеджей, а с другой тянулась глухая стена бывшей пивоварни (теперь это было заброшенное место, правда, до сих пор пропитанное хмелем). В конце проулок раздваивался, левой своей частью примыкая к главной улице, в то время как правая, петляя, уползала во тьму.

Слева мистер Бергер никого не заметил (главная улица оказалась хорошо освещена, и женщина там бы не спряталась). Поэтому он решил пойти направо и вскоре очутился на задворках глоссомского индустриального прошлого. Здесь главенствовали старые склады, лишь отчасти пребывающие в рабочем состоянии. Мистер Бергер увидел вывеску «Бочарные и скобяные изделия» (судя по износу постройки, отсюда давно уже не выносили ни бочек, ни железяк) и уставился на краснокирпичное двухэтажное здание с темными окнами и поросшим травой крыльцом. Дом упирался в тупик. На подходе к строению мистер Бергер готов был поспорить, что слышал, как стукнула, закрываясь, дверь. Он начал пристально изучать фасад. Света внутри не было, а окна заросли коркой грязи – поэтому разглядеть комнаты не представлялось никакой возможности.

Между тем на двери имелась какая-то надпись. Мистер Бергер напряг зрение в попытке ее прочесть, что оказалось непросто: лунный свет не очень-то ему помогал. Наконец мистер Бергер разобрал слова: «ЧАСТНАЯ БИБЛИОТЕКА КЭКСТОНА».

Мистер Бергер нахмурился. Он ведь спрашивал, есть ли в городе библиотека, но ему сказали, что такого учреждения нет. Ближайший храм литературы находился в Морхэме, как, собственно, и многое другое, чего недоставало Глоссому. Был здесь, правда, киоскер, который помимо газет приторговывал еще и второсортными детективами и дамскими романами, а к ним мистера Бергера, несмотря на страсть к литературе, не слишком тянуло. Разумеется, была вероятность, что библиотека Кэкстона давно прекратила свое существование, но если и так, то почему, спрашивается, трава возле крыльца примята? Получается, кто-то сюда до сих пор наведывался, включая, если верить происходящему, незнакомку с манерами Анны Карениной.

Мистер Бергер вынул из кармана коробок и чиркнул спичкой. Справа от двери за стеклышком обнаружился пожелтелый листок. «По всем вопросам просьба звонить в звонок», – вещал он.

Еще три спички мистер Бергер извел, тщетно выискивая звонок. Не было ничего – ни кнопки, ни колокольчика, ни ящика или хотя бы щели для писем. Мистер Бергер свернул за правый угол здания, потому как слева проход преграждался стеной. Здесь открывался проулок поуже, который утыкался в очередную кирпичную стену, а у здания с этой стороны не имелось ни окон, ни дверей. За стеной был, кажется, пустырь.

Мистер Бергер вернулся к двери и стукнул в нее разок кулаком, больше для очистки совести, чем в ожидании ответа, которого, конечно, не последовало. Тогда он оглядел единственную замочную скважину. Она была не заржавлена, а поднесенный к носу, осторожно обнюханный палец на поверку оказался смазан солидолом. Странно, даже как-то боязно. Впрочем, делать нечего! Было уже поздно, похолодало, а мистер Бергер еще и не ужинал. Глоссом – спокойный городишко, однако это не повод, чтобы всю ночь напролет топтаться на крыльце библиотеки в ожидании, что дверь распахнется и ему навстречу выйдет женщина-призрак. Он что – спросит ее, чего ради она как угорелая бросается под поезд? Вдобавок у него руки расцарапаны, надо будет обработать антисептиком.

И, оглянувшись напоследок на Кэкстонскую библиотеку, мистер Бергер – снова в растрепанных чувствах – воротился в свой коттедж, а «Пятнистая Лягушка» в тот вечер квакала без него.

VII

Повторно к Кэкстонской библиотеке мистер Бергер наведался утром в начале одиннадцатого, из соображений, что это вполне пристойное время для открытия заведений. Логично предположить, что если библиотека функционирует, то сейчас в ней кто-нибудь да есть. Однако здание встретило его такой же тишиной и неприступностью, что и вчера вечером.

Мистер Бергер взялся наводить о библиотеке справки, но тоже без особых подвижек. И киоскер, и местная бакалея, и ранние посетители «Пятнистой Лягушки» отделывались дежурными, слегка растерянными фразами. Да, конечно, о существовании Кэкстонской библиотеки народ знал, но не мог вспомнить, ни когда она работала, ни кто являлся владельцем здания. Местные даже не знали, остались ли там вообще книги. В итоге мистеру Бергеру посоветовали обратиться в мэрию Морхэма, где велись учетные записи об окрестных селениях.

Мистер Бергер сел в машину и отправился в Морхэм. В пути он недоуменно размышлял, отчего жители Глоссома не проявляли никакого интереса к Кэкстонской библиотеке. Дело даже не в том, что его собеседники, похоже, напрочь забыли о ее существовании, пока мистер Бергер не напоминал им о библиотеке (тогда в них недолго брезжила некая атавистическая память, которая, впрочем, вскоре снова затухала, но это, по крайней мере, можно понять, учитывая, что библиотека уже давно вроде бы не работала). Примечательным было то, что горожане игнорировали наличие библиотеки и не очень-то и хотели беседовать о ней, хотя они любили почесать языком. Кстати, в плане сплетен Глоссом ничем не отличался от других городков – это мистер Бергер уже выяснил на собственной шкуре (местные шептались у него за спиной и судачили про галлюцинации и вызов полиции на станцию). Глоссом жил двумя вещами: общими пересудами и частными пересудами (последние, разумеется, всегда становились достоянием общественности – и большую роль здесь играла неуемная болтливость горожан). Что касается старожилов, то каждый из них знал историю города вплоть до шестнадцатого века и мог, хлебом не корми, пересказать ее любопытному слушателю.

Любой дом, будь то старый или вновь отстроенный, имел свои корни.

В общем, исторические отпечатки имелись повсюду. Не было истории только у Кэкстонской библиотеки.

* * *

Морхэмская мэрия пролила на животрепещущий вопрос лишь скупую струйку света. Здание библиотеки принадлежало Кэкстонскому тресту с юридическим адресом в Лондоне. Трест оплачивал счета за объект собственности, включая коммуналку и электричество, этим сведения и исчерпывались. Аналогичные вопросы, заданные в библиотеке Морхэма, вызвали пустые недоуменные взгляды, а часы, проведенные за листанием подшивок «Вестника Морхэма и Глоссома» аж от начала века, не увенчались ни единым упоминанием о Кэкстонской библиотеке.

Домой мистер Бергер вернулся затемно. Приготовил омлет, попробовал читать, но мысли отвлекались странным одновременным существованием и небытием пресловутой библиотеки.

Она определенно была и занимала в Глоссоме конкретное место. Да и здание представительное. Почему тогда, спрашивается, ее присутствие на протяжении столь долгого времени оставалось незамеченным?

Следующий день удовлетворения тоже не принес. Звонки по книготорговцам и библиотекам, включая почтенную Лондонскую, а также Крэнстонскую библиотеку в Рейгейте (старейшее заведение, которое первым начало давать книги навынос), ни к чему не привели.

Но мистер Бергер не останавливался. Он дозвонился до британской представительницы Ассоциации специализированных библиотек – организации, о существовании которой он и не подозревал. Сотрудница пообещала свериться с записями в справочниках, хотя и оговорилась, что ни о какой Кэкстонской библиотеке никогда и ведать не ведала. Она была явно озадачена. Учитывая ее поистине энциклопедические познания (мистер Бергер выслушал часовую лекцию об истории библиотек в Англии), сомневаться в ее словах не приходилось.

Мистер Бергер задумался. Может, он просто заблуждается насчет места исчезновения таинственной особы с красной сумочкой? Ведь в той части города есть и другие строения, где можно укрыться от преследования. Впрочем, библиотека являлась самым вероятным прибежищем, кроме того, мистер Бергер был уверен, что слышал звук хлопнувшей двери. Где еще, как не в библиотеке, могла облюбовать себе укрытие женщина, фанатично воплощающая последние минуты жизни Анны Карениной?

Поэтому вечером, отходя ко сну, мистер Бергер решил на время стать детективом и выследить, какие секреты скрывает частная библиотека Кэкстона.

VIII

Как вскоре выяснилось, быть детективом-наблюдателем не так-то просто. Хорошо лишь парням в книжках: они посиживают себе в машинах или ресторанах и наблюдают за происходящим из зоны сравнительного комфорта, особенно если сюжет разворачивается в Лос-Анджелесе или в любом другом местечке со сравнительно теплым и солнечным климатом. Однако совсем иное дело – ошиваться среди запущенных построек мелкого английского городишки и ежиться от февральского холода, который пронизывает до костей. И не хватало еще попасться кому-то из знакомых на глаза! А ведь тебя может заприметить и любопытный доброхот, который способен позвонить в полицию и доложить, что там-то и там-то шляется подозрительный тип.

Мистеру Бергеру невольно представлялся инспектор Карсуэлл, закуривающий сигарету и делающий вывод, что мистер Бергер – точно законченный психопат.

К счастью, мистер Бергер нашел укрытие на бочарно-скобяном складе, откуда через осыпавшийся участок стены открывался отличный вид на проулок. Сюда мистер Бергер притащил одеяло, подушку, термос с чаем, сэндвичи, плитку шоколада и пару книг: роман Джона Диксона Карра под названием «Ведьмино логово», как раз для введения в атмосферу, и «Нашего общего друга» Чарльза Диккенса – единственного Диккенса, которого ему еще оставалось прочесть. «Ведьмино логово» оказалось вещицей что надо, хотя и с налетом вымысла. Впрочем, если вдуматься, то вряд ли историю о ведовстве и фантомах можно счесть более нелепой, чем попытку изловить призрачную даму, дважды пытавшуюся на твоих глазах совершить самоубийство – один раз успешно, а второй – несколько смазанно.

День прошел без происшествий. Помимо изредка шуршащих крыс, никого в проулке не наблюдалось. Мистер Бергер закончил Диксона Карра и взялся за «Нашего общего друга», который, будучи последним завершенным романом Диккенса, символизировал его творческую зрелость и был сложней для восприятия, чем, скажем, «Оливер Твист» или «Записки Пиквикского клуба», а значит, требовал терпения и внимания.

Когда дневной свет начал угасать, мистер Бергер роман отложил (он не хотел воспользоваться фонариком и выставить себя на посмешище) и прождал еще час в надежде, что темнота вызовет к жизни хоть какую-то деятельность в Кэкстонской библиотеке. Однако электричество в старом здании никто не включил, и мистер Бергер был вынужден оставить пост. С чувством выполненного долга он отправился в «Пятнистую Лягушку», где ему подали горячий ужин и живительный бокал вина.

Наутро он свое бдение возобновил, только теперь для разнообразия решил чередовать Диккенса с Вудхаусом. День снова прошел без эксцессов, если не считать появления невдалеке мелкого, но вредного терьера. Собачонка принялась звонко тявкать, а мистер Бергер – безуспешно шикать на нее из своего укрытия, пока хозяин резким посвистом из-за угла не унял псину, послушно засеменившую к нему. День, к счастью, выдался потеплее, чем вчера, а то нынче утром мистер Бергер проснулся с затекшими конечностями и решил, что без двойной поддевки он нынче никуда – а погода вот взяла и смилостивилась.

Параллельно с угасанием дня у мистера Бергера стали появляться сомнения в благоразумности его нынешнего занятия. Вечно так прогуливаться по проулку нельзя: негоже. Мистер Бергер припал спиной к углу и незаметно для себя задремал. Снились ему огни Кэкстонской библиотеки. А еще несущийся по проулку поезд, в котором сидели исключительно белолицые брюнетки с красными сумочками, все как одна решительно настроенные на самоуничтожение. В конце концов ему приснился таинственный шорох шагов по гравию, проснувшись, мистер Бергер продолжал этот звук слышать. Кто-то явно приближался. Мистер Бергер приподнялся и осторожно выглянул наружу. На крыльце библиотеки стоял человек. В руке он держал что-то вроде саквояжа и позвякивал ключами. Мистер Бергер был уже на ногах. Он пролез через брешь в стене и оказался в проулке. Перед дверью Кэкстонской библиотеки стоял пожилой мужчина и поворачивал в скважине ключ. Роста он был небольшого, в длинном сером пальто и фетровой шляпе с белым перышком. Над верхней губой у него щеголевато завивались седые усы. На мистера Бергера он поглядел с опаской и поспешно открыл дверь, думая юркнуть внутрь.

– Постойте! – подал голос мистер Бергер. – Мне нужно с вами поговорить.

Разговаривать пожилой господин был явно не в настроении. Он уже наполовину вошел в распахнутую дверь, когда вспомнил про свой саквояж, оставленный снаружи у входа. Он нагнулся в попытке его подхватить, однако то же самое успел сделать и мистер Бергер. Началась молчаливая перетяжка саквояжа за разные ручки.

– Отдайте мою вещь! – отдуваясь, требовал пожилой мужчина.

– Не отдам, – упрямился мистер Бергер. – У меня есть к вам кое-какие вопросы.

– Запишитесь на прием. И заранее телефонируйте о вашем визите.

– У меня нет вашего номера, а в реестрах библиотека не значится.

– Тогда пошлите письмо.

– У вас нет почтового ящика.

– Тогда приходите завтра и позвоните в звонок.

– Здесь и звонка нет! – выкрикнул мистер Бергер, выдавая свою отчаянность скачком голоса. Он еще раз дернул саквояж к себе и одержал верх; в руке у пожилого незнакомца осталась одна ручка.

– Господи! – обреченно воскликнул пожилой господин, видя, как непрошеный визитер прижимает отобранный саквояж к груди. – Ладно, ладно, входите, но только ненадолго. Я жутко занят.

Незнакомец посторонился, жестом приглашая мистера Бергера войти внутрь. Теперь, когда путь в библиотеку был открыт, в мистере Бергере шевельнулось беспокойство. В здании стояла непроглядная темень, и как знать, что там подкарауливает внутри? Ведь может статься, он вверяет себя на милость какому-нибудь маньяку, из оружия имея при себе лишь трофейный саквояж. Но расследование уже находится в зрелой фазе, и разуму для умиротворения требуется какой-никакой ответ на то, что здесь все же происходит. А потому, по-прежнему держа перед собою саквояж, как держат спеленатого младенца, мистер Бергер ступил в помещение.

IX

Зажегся свет – хилый, желтушный, – осветив разбег книжных полок, распространяющих легкий запах плесени, характерный для помещений, где, подобно элитным винам, стареют книги. Слева находился дубовый прилавок, а за ним – ячейки с бумагами, к которым, по всей видимости, долгие годы никто не притрагивался. Все бумаги были припорошены тонким слоем пыли. Позади прилавка была открытая дверь, через которую виднелось небольшое жилое помещение с телевизором, а также краешек кровати в смежной комнате.

Пожилой господин снял шляпу, пальто и шарф, поочередно вешая их на рогатую вешалку возле двери. Под пальто оказался темный, довольно архаичный костюм с белой рубашкой и широченным галстуком в серо-белую полоску. Вообще вид у господина был довольно франтоватый, но при этом несколько старомодный. Он терпеливо ждал, что скажет его непрошеный гость, и мистер Бергер не стал рассусоливать.

– Послушайте, – решительно начал он, – так дело не пойдет. Можно сказать, ни в какие ворота не лезет.

– Не лезет что?

– Как что? А женщины, которые бросаются под поезда, а затем возвращаются и пытаются снова это повторить? Так дело не пойдет! Я ясно выражаюсь?

Пожилой господин нахмурился. Пощипав себе ус, он скрипуче крякнул, а затем спросил:

– Вы вернете мой саквояж?

Мистер Бергер передал ему свой трофей. И незнакомец вместе с саквояжем прошел за прилавок, а оттуда в жилую комнату. Пока его не было, мистер Бергер поступил так, как везде и всюду поступают библиофилы. Он начал изучать содержимое ближнего стеллажа. Полки располагались в алфавитном порядке, и вышло так, что рука легла на букву «Д». Здесь стояло не совсем полное собрание Чарльза Диккенса, рассчитанное, по всей видимости, на широкого читателя. Подозрительно отсутствовал «Наш общий друг», но «Оливер Твист» был на месте, а с ним «Дэвид Копперфилд», «Повесть о двух городах», «Записки Пиквикского клуба» и ряд других. Все издания на вид очень старые. Мистер Бергер снял с полки «Оливера Твиста» и изучил выходные данные. Переплет – бурая ткань с золотым тиснением, логотип издательства внизу корешка. Автором на титульном листе значится «Боз», а не Чарльз Диккенс[7] – то есть речь идет об издании очень раннем, поистине реликтовом, что подтверждается именем издателя и годом выпуска: «Ричард Бентли, Лондон, 1838». В руках у мистера Бергера было уникальное издание, фактически первый тираж романа.

– Прошу вас, осторожней, – послышался голос пожилого господина, бдительно дежурящего рядом.

Но мистер Бергер уже вернул «Оливера Твиста» на полку, а сейчас рассматривал «Повесть о двух городах»; его, пожалуй, самый любимый роман. Ого! «Чепмени Холл», 1859, суконная красная обложка. Еще одно первое издание. Самым удивительным открытием стал том «Записок Пиквикского клуба» – нестандартно большой, он представлял собой не печатный экземпляр, а манускрипт. Мистеру Бергеру было известно, что рукописи Диккенса хранятся по большей части в музее Виктории и Альберта[8], входя в Форстерскую коллекцию (он успел их посмотреть как раз перед закрытием экспозиции). Остальное хранилось в Британской библиотеке, Висбечском музее и библиотеке Моргана в Нью-Йорке. Фрагменты «Записок Пиквикского клуба» составляли часть коллекции Нью-Йоркской публичной библиотеки, но, насколько известно, полной рукописи книги не значилось нигде. За исключением, получается, частной библиотеки Кэкстона в Глоссоме, Англия.

– Так ведь это… – сорвалось с губ у мистера Бергера. – Я думаю, что…

Он не успел договорить: пожилой господин нежным движением вынул том у гостя из рук и вернул на полку.

– А то вы не видите, – сказал он с легким укором.

На мистера Бергера он взирал более задумчиво, чем прежде, как будто очевидная любовь визитера к книгам вызывала в нем переоценку психологического портрета гостя.

– И компания у него, смею сказать, вполне достойная.

Господин широким жестом обвел ряды полок. Они тянулись, уходя в полутьму, поскольку чахлый желтоватый свет до конца помещения не дотягивался. Помимо полок, справа и слева в стенах библиотеки виднелись еще и двери. Похоже, они были во внешних стенах, хотя при осмотре здания снаружи мистер Бергер их не замечал. Возможно, проемы заложили кирпичами, хотя сделать это, не оставив следов, было бы сложно. А впрочем, кто его знает.

– Это все первоиздания? – спросил мистер Бергер.

– Да, верно… или беловые рукописи. Первоиздания для наших целей вполне годятся, а манускрипты – так сказать, призовые.

– Я, с вашего позволения, взгляну? – робко попросил мистер Бергер. – Трогать даже и не буду. Я просто полюбуюсь.

– Возможно, позже, – уклонился пожилой господин. – Вы мне еще не сказали, зачем вы здесь.

Мистер Бергер сглотнул. О происшествии на рельсах он после бесплодного разбирательства с инспектором Карсуэллом до сих пор помалкивал.

– Гм, – вымолвил он после паузы. – В общем, на моих глазах под поезд бросилась некая женщина. Совершила самоубийство – казалось бы. А через какое-то время я увидел, как она же пытается проделать это снова, но я остановил ее. И мне подумалось, что она могла прийти сюда. И я практически в этом уверен.

– Оригинально, – пустым голосом заметил господин.

– Я тоже так подумал, – признался мистер Бергер.

– У вас нет никаких соображений, кем могла быть женщина?

– Да как-то теряюсь, – пожал плечами мистер Бергер.

– А если поразмыслить? Пофантазировать, если хотите?

– Может показаться странным.

– Несомненно.

– Еще подумаете, что я сумасшедший.

– Любезный мой друг, мы с вами едва знакомы. Выносить подобное суждение, не состоя с человеком в более тесном знакомстве, я бы не осмелился.

Мистер Бергер приободрился. Путь проделан неблизкий; не мешало бы и закончить утомительное странствие.

– По-моему, это могла быть… Анна Каренина. – На всякий случай, чтобы не выглядеть нелепо, мистер Бергер поспешно добавил: – Или призрак, хотя для привидения она смотрелась слишком материально.

– Она не призрак, – пробормотал господин.

– Вы правы. И она выглядела так… реально. Хотя у вас наверняка готов ответ, что она конечно же не Анна Каренина.

Пожилой господин снова пощипал себе ус. Взгляд отдаленно-глубоких глаз выказывал внутреннюю борьбу.

– Положа руку на сердце, не стану отрицать, что это и есть Анна Каренина, – вымолвил он.

Мистер Бергер, подавшись к своему визави, значаще понизил голос:

– Речь идет о какой-то сумасбродке? О психически больной женщине, считающей себя Анной Карениной?

– Нет. Вы вот думаете, что она Анна Каренина. А она знает, что она Анна Каренина.

– Что? – ошеломленно переспросил мистер Бергер. – Вы имеете в виду, что она и есть Анна Каренина? Но позвольте: ведь Анна Каренина – персонаж из книги Льва Толстого. В действительности ее не существует.

– Неужели? Но вы только что заявили, что не усомнились в ее подлинности.

– Нет. Я лишь сказал, что та женщина казалась реальной.

– И что вы сочли, что она – Анна Каренина.

– Да. Я… Понимаете ли, одно дело – тешить себя иллюзией или представлять такую возможность. Но даже такие мысли подразумевают особый подтекст, и я смею надеяться, что рано или поздно всему этому отыщется рациональное объяснение.

– У вас имеется логичное объяснение?

– Но где-то же оно есть, – развел руками мистер Бергер. – Просто пока не приходит на ум.

У него уже шла кругом голова.

– Как насчет чашки чаю? – неожиданно спросил пожилой господин.

– Пожалуй, не откажусь, – рассудительно ответил мистер Бергер.

X

За разговором они сидели в комнате пожилого господина и пили чай из фарфоровых чашек – на оловянном блюде лежали ломтики фруктового пирога. Горел камин, а в углу уютно светила лампа. Стены были украшены изысканными и явно старинными полотнами. Стиль некоторых из них был мистеру Бергеру знаком. Биться об заклад он не рисковал, однако готов был поспорить, что как минимум одно из них принадлежит кисти Тернера, одно – Констеблю, и еще две – Ромни (портрет и пейзаж)[9]. Пожилой джентльмен представился как мистер Гедеон, библиотекарь Кэкстона вот уже более сорока лет. Должность эта, пояснил он, вменяет ему содержать, а по мере надобности и пополнять коллекцию, при необходимости осуществлять реставрационную работу и, разумеется, присматривать за персонажами.

Мистер Бергер поперхнулся.

– То есть как? – выдавил он.

– Так, – буднично кивнул мистер Гедеон. – Я присматриваю за персонажами.

– Какими?

– Литературными.

– Они у вас что, живые?

Теперь мистер Бергер начинал сомневаться не только в своей вменяемости, но и во вменяемости мистера Гедеона. Налицо был странный библиофильский кошмар. Оставалось надеяться, что, очнувшись, он окажется дома. Вероятно, он задремал над книжкой, которая и навеяла ему сюрреалистическую мишуру насчет библиотеки и пожилого господина.

– Одного из них вы сами видели, – напомнил мистер Гедеон. – Вернее, одну.

– Да, – согласился мистер Бергер. – И не только ее. К примеру, на вечеринках я иной раз вижу субъектов, ряженных под Наполеона. Однако я не считаю, что видел Наполеона Бонапарта.

– Наполеона у нас нет, – уточнил мистер Гедеон.

– Нет? Отчего же?

– У нас здесь персонажи – только вымышленные. С Шекспиром, надо признать, дело обстоит слегка запутанно, и поэтому у нас иной раз случаются проблемки. Но правила не являются четкими и жесткими. Будь оно иначе, все шло бы весьма гладко. Но литература не является набором устоявшихся канонов, верно? Представьте, как стало бы серо, уныло и скучно, не так ли?

Мистер Бергер уставился в свою чашку, как будто в расположении чаинок на донышке ему могла раскрыться суть вещей. Когда этого не произошло, он сцепил перед собой ладони и покорился грядущему.

– Ладно, – дрогнул он губами. – Расскажите мне о ваших персонажах…

По словам мистера Гедеона, огромное значение в этом отводилось широкой публике.

В какой-то момент персонажи становятся столь хорошо знакомы читателям – да и нечитающим людям тоже, – что обретают плотность существования без привязки к странице.

– Возьмем, например, Оливера Твиста, – развивал мысль мистер Гедеон. – Многие о нем наслышаны, знают его по имени, даже не потрудившись почитать текст, которому Твист обязан своим существованием. То же самое Ромео и Джульетта, Робинзон Крузо, Дон Кихот. Назовите имена героев любому мало-мальски грамотному человеку с улицы, и вне зависимости от того, знаком ли он с текстом, он без запинки охарактеризует вам Ромео с Джульеттой как несчастных влюбленных, Робинзона Крузо как сидельца на необитаемом острове, а Дон Кихота как сумасброда, воюющего с ветряными мельницами. По аналогии, насчет Гамлета скажут, что ему являлся призрак отца, что капитан Немо плавал в подводной лодке, а Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян – дружная четверка мушкетеров.

Предположительно, числу тех, кто достигает такой известности, имеется предел. Занятно, правда? И конечно же рано или поздно прославленные персонажи находят свое пристанище здесь. Но вы удивитесь, какое количество народа может вам поведать что-нибудь о Тристраме Шенди, Томе Джонсе или о Гэтсби[10]. Признаюсь вам, что я и не представляю, где конкретно находится точка этого перехода. Известно лишь, что в какой-то момент те или иные персонажи становятся настолько знамениты, что буквально впрыгивают в наш мир, после чего материализуются внутри или вблизи нашего заведения. Так было всегда, с той поры, как родоначальник библиотеки мистер Кэкстон, незадолго до своей смерти в тысяча четыреста девяносто втором году, основал здесь первое книжное хранилище. Согласно хронике, он сделал это после того, как в тысяча четыреста семьдесят седьмом году к нему на порог явились некоторые из чосеровских паломников[11].

– Некоторые? – переспросил мистер Бергер.

– Насчет всех сказано не было, – сдержанно ответил мистер Гедеон. – Но у себя на дворе Кэкстон обнаружил Мельника, Судью, Рыцаря, Аббатису и Ткачиху, которые оживленно меж собою спорили. Убедившись, что они не лицедеи и не умалишенные, Кэкстон понял, что им нужно найти место для постоя, причем подальше от любопытных глаз обывателей. Ему не хотелось быть обвиненным в колдовстве или еще и в ереси. У него были враги: там, где есть книги, всегда, наряду с любителями, будут и их ненавистники.

Кэкстон подыскал им сельское поместье, где заодно и обосновал хранилище для своего книжного собрания. Он позаботился и о притоке средств на нужды библиотеки, написав завещание. Как видите, система действует до сих пор. В основном мы оприходуем то, что нужно списывать, и списываем то, что полагается оприходовать, ну а разница помещается в трест.

– Я как-то не вполне понимаю, – признался мистер Бергер.

– Все элементарно, – махнул рукой мистер Гедеон. – Суммы с виду пустяшные: где полпенни, где четвертушка цента, лиры или другой валюты. Если автору причитался гонорар в девять фунтов десять шиллингов и шесть с половиной пенсов, то с него снимается полпенни, которые переходят к нам. Точно так же если компания должна издателю семнадцать фунтов восемь шиллингов и семь с половиной пенсов, с них взимается восемь пенсов. И так по всей отрасли, вплоть до каждой отдельной книги, проданной в розницу. Иногда мы оперируем буквально частицами пенсов, но когда крохи стекаются со всего мира и складываются, то на фондирование треста, содержание библиотеки и проживание персонажей набирается кругленькая сумма. Нынче это уже встроено в систему книгоиздания и идет, можно сказать, самотеком.

Мистер Бергер напрягся. Подобного финансового крючкотворства ему не снилось даже при работе с «Реестром закрытых счетов». Хотя зерно в этом определенно было.

– А о каком тресте вы говорите?

– Трест – всего лишь название, удобства ради. В организационном плане его давно уже нет, как и попечительского совета. Все сосредоточено в одних руках. Трест – это я. А когда я уйду, Трестом станет мой преемник на посту библиотекаря. Работа не бей лежачего. Мне даже редко когда приходится подписывать счета.

Рассказ о финансовой подоплеке оказался, безусловно, любопытен, однако воображение мистера Бергера захватили именно персонажи.

– Возвращаясь к литературным героям: они у вас и впрямь живут?

– А вы как думали? В нашем мире они материализуются только тогда, когда наступает нужное время. Некоторые из них оказываются явно не в своей тарелке, но по прошествии дней постепенно осваиваются. А как раз к их прибытию в библиотеке появляется первое издание соответствующей книги, в оберточной бумаге и перевязанное бечевкой. Томик мы ставим на стеллаж и держим ее в целости и сохранности. Ведь это биография персонажа, и ее необходимо блюсти и беречь. На страницах книги зафиксирована истинная история…

– А как дело обстоит с серийными героями? – осведомился мистер Бергер. – У вас есть Шерлок Холмс? Он здесь тоже проживает?

– А как же, – не без гордости ответил мистер Гедеон. – Ему отведен целый номер, 221 Б. Мистер Холмс чувствует себя вольготно. Доктор Ватсон находится на соседнем стеллаже. В случае с ними, насколько помнится, библиотека получила все собрание сочинений целиком. Каноническое первоиздание.

– Вы имеете в виду книги Конан Дойля?

– Да. Причем то, что было издано после смерти автора в тысяча девятьсот тридцатом году, сюда не входит. То же самое можно сказать и об остальных персонажах классики. Когда завершается жизненный пусть писателя, литературная биография персонажей подходит к финалу. Произведения других авторов, берущихся за этих персонажей, в счет уже не идут. Иначе б нам не управиться. В общем, герои не появляются здесь до определенного момента. Сами понимаете, раз жив их создатель, то и они еще подвержены переменам, а значит, их облик не завершен.

– Мне крайне сложно это осмыслить, – вздохнул мистер Бергер.

– Любезный мой друг, – вымолвил мистер Гедеон, подавшись вперед и ободрительно похлопав гостя по руке, – даже не берите в голову. Не вы первый, не вы последний. Когда сюда впервые пришел я, то тоже ощущал себя примерно так же.

– А как вы сюда попали?

– На остановке сорок восьмого автобуса я случайно столкнулся с Гамлетом, – сообщил мистер Гедеон. – Бедняга торчал там несколько часов. Мимо прошло как минимум восемь автобусов, а он все околачивался на остановке. Но это в его натуре!

– И как вы поступили?

– Я с ним заговорил, хотя у него есть склонность к монологам. Я запасся терпением. Откровенно говоря, я и не знаю, что мне мешало позвонить в полицию и сказать, что на автобусной остановке безвылазно торчит отчаявшийся человек, смахивающий на принца Гамлета. Но я всегда любил Шекспира, и Гамлет меня по-своему очаровал. К тому времени как он закончил свой монолог, я убедился в отсутствии подвоха, а потому привез его сюда и сдал под попечительство старика Хедли, тогдашнего библиотекаря и моего предшественника. Мы с ним почаевничали, как вот сейчас мы с вами, и это было началом. Когда Хедли ушел на покой, его место занял я. Все просто.

Мистер Бергер не мог согласиться с библиотекарем.

Перед ним разверзлась целая вселенная… или бездна.

– А можно я… – мистер Бергер осекся.

Собственная просьба показалась ему столь невероятной, что он не решился произнести ее вслух.

– Вы хотите их увидеть? – сообразил мистер Гедеон. – Милости прошу! Но захватите с собою пальто. Там прохладно.

Мистер Бергер поспешил внять совету и вслед за мистером Гедеоном двинулся мимо полок, жадно читая названия книг. Ему хотелось прикоснуться к корешкам, погладить их, как котят, но он сдерживал этот позыв. Ведь если верить мистеру Гедеону, впереди его ждала куда более необычная и волнующая встреча.

XI

В итоге зрелище оказалось несколько более невзрачным, чем того ожидал мистер Бергер. Каждому из персонажей были отведены небольшие, но опрятные апартаменты, состоящие из двух смежных комнаток с интерьером, сообразным времени и нраву литературного героя. Мистер Гедеон пояснил, что жилые зоны здесь не разделены по периодам истории, и тут не найдешь анфилад, посвященных Викторианской или шекспировской эпохе.

– Раньше мы пробовали, но у нас ничего не получилось, – поведал мистер Гедеон. – Хуже того, это оборачивалось проблемами, а иногда и безобразными драками. У персонажей на такие вещи очень тонкое чутье, и я всегда предоставлял им право выбора того или иного антуража.

Они миновали номер 221 Б, где на диване в полной прострации валялся Шерлок Холмс, а через номер от него Том Джонс выделывал нечто немыслимое с Фанни Хилл. Угрюмо вышагивал по своей комнате Хитклифф, а Фейгин неподвижно сидел с ожогами от веревки на шее[12].

Многие персонажи пребывали в дреме, как животные в зоосаде.

– Так они себя в основном и ведут, – вздохнул мистер Гедеон. – Некоторые спят годами, а то и десятилетиями. Голод им не свойствен: если они и едят, то только для того, чтобы внести в свое существование разнообразие. Но их можно понять. А от вина мы их удерживаем. Они от алкоголя впадают в буйство.

– А они сами сознают, что являются вымышленными персонажами? – спросил мистер Бергер.

– Безусловно. Кто-то, бывает, ерепенится, но в целом они свыкаются с мыслью, что их жизнь написана кем-то другим, а их память – продукт литературных изысков, хотя с историческими персонажами иногда бывает сложновато.

– Но вы же говорили, что здесь находят приют только вымышленные, а не реальные персонажи, – кольнул мистер Бергер.

– В основном. Но случается и такое, что отдельные исторические фигуры становятся для нас реальней именно в своей вымышленной форме. Взять, например, Ричарда Третьего: для людей он стал героем шекспировской пьесы и тюдоровских мифов, поэтому в каком-то смысле его можно назвать вымышленным персонажем. Наш Ричард вполне сознает, что он – не настоящий король Ричард, а как бы Ричард Третий. Зато в глазах публики он и есть король Ричард Третий. Восприятие – великая вещь, друг мой, и никакое историческое переосмысление здесь не поможет. Но он скорее исключение, чем правило: очень немногим историческим персонажам удается совершить переход в реальность. Что, собственно, и к лучшему, иначе бы нас завалило ими по самые стропила.

Вопрос о размещении такого обилия гостей мистера Бергера тоже занимал, и сейчас как раз подвернулся удобный момент об этом спросить.

– Я обратил внимание, что библиотека кажется значительно просторней, чем снаружи, – осторожно заметил он.

– Забавно, да? – улыбнулся мистер Гедеон. – Я тут подумал, что неважно, как выглядит здание снаружи. Ощущение такое, что персонажи, вселяясь, привносят с собой и свое личное пространство. Я нередко задавался мыслью, как такое возможно, и однажды получил ответ. И он меня порадовал. Судите сами: ведь любой книжный магазин вмещает в себе целые вселенные, втиснутые в переплеты, верно? Поэтому даже захудалая лавка букиниста на поверку оказывается безбрежным океаном. Ну и наша Кэкстонская библиотека является логическим воплощением этой гипотезы.

Они миновали пышно обставленный и нарочито мрачный будуар, в котором за книгой восседал человек с синюшно-бескровным лицом. Мужчина вкрадчиво прикасался к страницам старинного фолианта пальцами с необычайно длинными ногтями. При виде библиотекаря и его гостя он едва разлепил губы, и взгляду стали видны сточенные удлиненные клыки.

– Граф Дракула, – сказал мистер Гедеон и с ноткой беспокойства добавил: – Рекомендую ускорить шаг.

– Вы имеете в виду графа Дракулу из романа Брэма Стокера? – изумился мистер Бергер.

– Да, его.

Мистер Бергер непроизвольно уставился на вампира. Тяжелые веки Дракулы были воспалены, а в голодной томительности глаз чувствовался неодолимый магнетизм – такой, что ноги мистера Бергера, замедлившись, повернули в сторону будуара. Граф Дракула между тем отложил книгу и поглядел на гостя сбоку испытующе, уже с явным интересом.

Мистер Гедеон ухватил своего спутника за руку и властно дернул, веля идти без остановки.

– Я же сказал: ускорить шаг, – повторил он с нажимом. – Очень не советую задерживаться возле графа. Он весьма непредсказуем. На словах утверждает, что приверженность к вампиризму из себя изжил, но я бы не рискнул приближаться к нему на расстояние вытянутой руки.

– Но ведь выйти наружу он не может? – спросил мистер Бергер, втайне переосмысливая свою страсть к вечерним прогулкам.

– Нет. Он у нас – из числа особенных. Книги о нем и ему подобных мы держим за специальной решеткой, что замысловатым образом сказывается и на положении персонажей.

– Но ведь некоторые из них бродят на воле, – возразил мистер Бергер. – Вы встречали Гамлета, а я – Анну Каренину.

– Да, но они являются исключением из правил. В основном наши персонажи пребывают в состоянии своеобразной закупорки. Подозреваю, что многие из них просто закрывают глаза и постоянно проживают из начала в конец свои литературные жизни. Хотя бывают у нас и жаркие турниры в настольные игры, в бридж, и развеселые карнавалы под Рождество.

– А те, кто бродит на свободе, как они вырываются?

Мистер Гедеон пожал плечами:

– Увы, не знаю. У меня это место надежно заперто, а сам я редко когда отсюда отлучаюсь. Недавно я лишь на пару дней отъезжал в Бутл к своему брату… Думаю, что за все свои библиотекарские годы я отлучался максимум на месяц… Да и зачем, спрашивается? Но у меня есть и книги для чтения, и живые персонажи, чтобы общаться. Я открываю для себя целые миры, которые я могу исследовать вдоль и поперек.

Они приблизились к закрытой двери, в которую мистер Гедеон вежливо постучал.

– Oui? – послышался женский голос.

– Madame, vous avez un visiteur, – произнес мистер Гедеон.

– Bien. Entrez, s’il vous plaît[13].

Мистер Гедеон открыл дверь, и мистер Бергер с замиранием сердца увидел женщину, которая на его глазах бросилась под поезд и чью жизнь он впоследствии вроде как спас. На ней было простое черное платье, которое в романе столь очаровывало Кити, волнистые волосы растрепаны, на шее поблескивали жемчуга. Судя по мелькнувшему в глазах замешательству, лицо мистера Бергера запомнилось героине романа Льва Толстого.

Французский у мистера Бергера оставлял желать лучшего, но кое-что в памяти все же оставалось.

– Madame, – обратился он, – je m’appelle monsieur Berger, et je suis enchanté de vous rencontrer.

– Non, – после небольшой паузы ответила Анна. – Tout le plaisir est pour moi, monsieur Berger. Vous vous assiérez, s’il vous plaît[14].

Он присел, и завязалась учтивая беседа. Мистер Бергер со всей возможной деликатностью объяснил, что стал невольным свидетелем ее «столкновения» с поездом и сия сцена до сих пор бередит его воображение. Анна забеспокоилась и стала бурно извиняться за свою неловкость, на что мистер Бергер с радушной снисходительностью махнул рукой. Он заверил Анну, что все это пустяки, да и волновался он больше за нее, чем за себя. Разумеется, когда он застиг ее за второй попыткой (если «попытка» – уместный термин для такого рода деяния, вполне, кстати, удавшегося в первый раз), он почувствовал себя просто обязанным вмешаться, добавил мистер Бергер.

Вскоре беседа сделалась непринужденной и набрала обороты. В какой-то момент прибыл мистер Гедеон с чаем и ломтиками пирога, но увлеченные собеседники едва обратили на него внимание. В ходе разговора мистер Бергер основательно освежил свой французский, а Анна за свое долгое пребывание в библиотеке поднаторела в английском, поэтому проблем в общении не было.

Время летело незаметно. Случайно глянув на часы, мистер Бергер спохватился и стал извиняться перед Анной за то, что долго злоупотреблял ее вниманием. Анна ответила «отнюдь» и заверила, что его компания пришлась ей по душе, а спит она всегда лишь несколько часов. Галантно поцеловав ей руку, мистер Бергер испросил разрешения навестить ее завтра. Анна охотно согласилась.

И мистер Бергер покинул жилище Анны Каренины. На обратном пути все прошло совершенно благополучно, не считая попытки Фейгина, старого проходимца, подрезать у него портмоне – не по злобе, а в силу привычки.

Заглянув в апартаменты хозяина библиотеки, гость застал его дремлющим в кресле.

Мистер Бергер тактично окликнул мистера Гедеона. Тот проснулся и проводил его до двери.

– Если вы не возражаете, – стеснительно обратился к нему мистер Бергер напоследок, – я бы хотел возвратиться сюда завтра и возобновить разговор с вами и с Анной, если вы, конечно, не возражаете.

– Я буду счастлив увидеться с вами, – добродушно уверил его мистер Гедеон. – Просто постучите в окошко.

Дверь затворилась, и мистер Бергер побрел домой, ощущая в душе смятение и небывалый духовный подъем. Возвратившись домой, он провалился в омут сна без сновидений.

XII

На следующее утро, приняв душ и позавтракав, мистер Бергер снова отправился в Кэкстонскую библиотеку. По дороге в местной пекарне он купил бисквитов, чтобы как-то пополнить запасы мистера Гедеона. А еще он прихватил с собой переводной томик русской поэзии – особенно ему дорогой – с целью презентовать его Анне. Чтобы наверняка не быть замеченным, к библиотеке мистер Бергер приблизился очень осторожно, а затем тихонько постучал в окошко. Смутно мелькнула опасливая мысль, как бы мистер Гедеон за ночь (из опасения, что визитер, прознавший тайну библиотеки, может навлечь на заведение какие-нибудь беды) не развеял свои волшебные чары в виде персонажей и книг. Однако пожилой хранитель как ни в чем не бывало открыл на стук дверь и с очевидным радушием предложил мистеру Бергеру войти.

– Может, чайку с дороги? – спросил он, и мистер Бергер с радостью согласился, даром что за завтраком уже почаевничал. Ему не терпелось снова увидеться с Анной, но у него имелись вопросы и к мистеру Гедеону, причем насчет нее же.

– Зачем она это делает? – спросил он, когда они с мистером Гедеоном угощались свежими бисквитами.

– Делает что? – не понял Гедеон, но быстро сообразил: – А, в смысле, зачем она бросается под поезда? – Он поднял с жилета упавший кусочек бисквита и возвратил его к себе на тарелку. – Прежде всего хочу сказать, что такой привычки у нее не водится. За все те годы, что я здесь, она проделала это не больше десяти раз. Но именно в последнее время эти инциденты участились, и потому я поговорил с Анной, думая разобраться, не могу ли я здесь чем-нибудь помочь. Но она, похоже, сама не знает, что именно побуждает ее заново проживать те финальные сцены в книге. Есть у нас и другие герои, тяготеющие к возвращению к своей участи – например, почти все персонажи Томаса Харди[15], – но Анна единственная, кто всякий раз заново проживает ту фатальную для себя сцену. Могу высказать лишь предположение, но мне кажется, что ключ здесь в возвышенности ее особы и в том, что ее жизнь настолько трагична, а судьба столь ужасна, что она буквально врезается в сознание читателя. А также имеет место ее собственное представление о себе, впечатанное на редкость глубоко и резонансно. Все это заложено в фактуре самой книги. Ведь книги обладают недюжинной силой. Нередко они довлеют над рассудком – уж теперь вам это должно быть известно. Вот почему мы столь бережно храним у себя все первоиздания. В сих томах решаются судьбы героев. Существует связь между теми изданиями и персонажами, прибывшими сюда вместе с ними.

Пошевелившись в кресле, он поджал губы:

– Я поделюсь с вами, мистер Бергер, кое-чем из того, что я никому еще не разглашал, – доверительно сообщил мистер Гедеон. – Несколько лет назад у нас случилось протекание крыши – небольшое, но этого бывает вполне достаточно, верно? Вода, пусть и несильная, протачиваясь на протяжении многих часов, способна натворить бед – я же заметил происшедшее лишь тогда, когда возвратился из Морхэмского кинотеатра. Однажды перед уходом я отложил рукописные копии «Алисы в Стране Чудес» и «Моби Дика»[16].

– «Моби Дик»? – подивился мистер Бергер. – Я и не знал, что рукопись этого произведения дошла до наших дней.

– Случай, надо сказать, необычный, – сказал мистер Гедеон. – Каким-то образом он обусловлен нестыковкой между американским и британским первоизданиями. Американское, «Харпер и Коллинз», печаталось с рукописи, а британское, «Бентлиз», отталкивалось от американских гранок. Выяснилось, что в этих двух версиях позже насчитали около шестисот различий. Ну а в тысяча восемьсот пятьдесят первом году, когда Мелвилл работал над британским изданием, основанном на корректуре, которую он сам заказал и отпечатал перед тем, как американский издатель подписал контракт, он все еще дописывал заключительные главы книги. Вдобавок он улучил возможность наново переписать отрывки, уже посланные в Америку. И какое, по-вашему, издание полагалось взять на хранение нашей библиотеке – американское, основанное на исходной рукописи, или британское, основанное на последующей скорректированной версии? Решением Треста было приобрести британское издание, а на всякий случай еще и манускрипт. И когда к нам явился капитан Ахав, с ним прибыли и оба издания.

– А рукопись «Алисы в Стране Чудес»? Лично я считал, что она должна храниться в собрании Британского музея.

– Налицо некоторая ловкость рук, – лукаво улыбнулся мистер Гедеон. – Вы, должно быть, в курсе, что преподобный Доджсон[17] отдал изначальную девяностостраничную рукопись Элис Лидделл[18], но та была вынуждена ее продать для оплаты долгов, открывшихся в тысяча девятьсот двадцатом году со смертью ее мужа. Аукционщики «Сотбис», действующие от ее имени, выставили отправную цену в четыре тысячи фунтов. Разумеется, за нее было выложено вчетверо больше, и рукопись ушла к покупателю из Америки. Но в дело тотчас вмешался Трест, и в Штаты оказалась отослана подмененная, хотя тоже рукописная копия.

– Значит, в Британском музее хранится фальшивка?

– Не фальшивка, а более поздняя копия, к которой приложил руку Доджсон – по наущению агента Треста. В те дни Трест всегда мыслил с опережением, и я тоже стараюсь не прерывать нить преемственности: заранее вынюхиваю и высматриваю книги, персонажи которых норовят всплыть наяву.

В общем, Трест приложил максимум усилий к тому, дабы завладеть первоначальной «Алисой» Доджсона: все это множество канонических персонажей, да еще и иллюстрации. Манускрипт, что и говорить, мощный. Однако было и еще кое-что… Обе рукописи нуждались в подчистке – снятии пыли и непрошеных примесей полиэфирной пленкой. Вдобавок по возвращении в библиотеку я едва не расплакался. К сожалению, из-за сырости вода попала на манускрипты – немного, считаные капли, но достаточно для того, чтобы чернила с «Моби Дика» испачкали страницу рукописи «Алисы».

– И что случилось? – пролепетал мистер Бергер.

– Вы не поверите! Во всех существующих экземплярах «Алисы» на чаепитии у Безумного Шляпника среди гостей появился кит, – с мрачной торжественностью изрек мистер Гедеон. – Правда, продолжалось это не слишком долго – всего лишь сутки, но я по-настоящему запаниковал.

– Боже мой!

– А ведь так и было. Я тщательно вычистил соответствующий абзац и таким образом убрал следы чужих чернил. «Алиса» обрела свой первоначальный облик, но именно в тот злополучный день каждый экземпляр книги, включая и комментарии, трансформировался. На чаепитии Безумного Шляпника присутствовал огромный белый кит.

– Получается, что книги можно менять?

– Только те экземпляры, что содержатся в собрании нашей библиотеки, правда, они в свою очередь воздействуют на остальные. Можно сказать, что это – прабиблиотека, мистер Бергер. Она напрямую соотносится с редкими книжными изданиями, собранными в ее стенах, и косвенно – да и впрямую – она влияет на персонажей. Вот почему с коллекцией надо обращаться крайне бережно. Иначе и нельзя. Ни одна из книг сама по себе не является застывшим объектом. Каждый из читателей прочитывает ее на свой лад. Любой роман, рассказ или повесть воздействуют на читателя по-разному. Но книги у нас – нечто особенное. От них ведут свое «происхождение» и все последующие экземпляры. Повторяю, мистер Бергер: не проходит и дня, который не сулил бы мне новое удивительное открытие! Я черпаю вдохновение из самых разных источников, и это великое, ни с чем не сравнимое блаженство.

Мистер Бергер уже его не слушал. Он снова размышлял об Анне и о чудовищности последних моментов ее жизни, когда приближается поезд, а она обречена повторно проживать свой страх и боль. Мощь повествования, носящего ее имя, обернулась для Анны злым роком. Ну и что с того, что она – персонаж?..

Но содержимое книг, оказывается, не фиксировано намертво. Они открыты не только для разной трактовки, но и для фактической трансформации.

Судьбы героев можно менять.

XIII

Мистер Бергер действовал без спешки – и не рубил сплеча. Человеком коварным он себя никогда не считал. Себе же он внушал, что стремление войти к мистеру Гедеону в доверие обусловлено не чем иным, как упоением находиться в его компании, а вовсе не желанием оградить Анну Каренину от дальнейших фатальных стычек с поездами.

Во всем этом, кстати, была немалая доля правды. Мистер Бергер действительно получал удовольствие от общения с мистером Гедеоном и был очарован библиотекой. Пожилой хранитель являлся длинным кладезем информации насчет библиотеки, кроме того, он знал назубок истории каждого из своих предшественников. Да и любой библиофил придет в трепет, лишь увидев здешние книжные полки! Даже несколько часов, проведенных среди стеллажей, станут для библиофила откровением. Он будет извлекать на свет новые и новые сокровища, из которых некоторые драгоценны уже сами по себе, безо всякой привязки к сюжету.

Здесь имелись манускрипты с примечаниями, восходящими к рождению печатного слова: поэзия Донна, Марвелла и Спенсера[19], два фолианта первого тома произведений Шекспира, из которых один принадлежал лично Эдварду Найту – хроникеру «Слуг лорда-камергера»[20] и предполагаемому редактору оригинальной рукописи фолианта. Здесь были его сделанные от руки замечания насчет неточностей, вкравшихся конкретно в это издание (во время печатания книги манускрипт все еще вычитывался, и между отдельными экземплярами имелись заметные различия). В другой раз мистер Бергер наткнулся на рукописные пометки (есть подозрение, что лично Диккенса) в более поздних, неоконченных главах «Тайны Эдвина Друда» – последнего неоконченного романа великого классика.

Последним артефактом, выявленным мистером Бергером в архивной картотеке, стала брошенная автором версия заключительных глав «Великого Гэтсби». В ней Фицджеральд усадил за руль машины, насмерть сбившей Миртл, не Дэйзи, а Гэтсби. Мистер Бергер, кстати, мельком видел его, когда направлялся к Анне Карениной. Библиотека сослужила хорошую службу главному герою: жилище Гэтсби смахивало на особняк возле бассейна, однако сам бассейн сильно портило присутствие сдутого матраса в пятнах крови.

Вид Гэтсби – благообразного, но отягощенного раздумьями, а также обнаружение альтернативного конца романа, названного в честь главного персонажа, заставило мистера Бергера задуматься. Как бы все могло обернуться, если б Фицджеральд опубликовал не ту вышедшую книгу, где за рулем в роковую ночь сидит Дэйзи, а ее кэкстонскую версию? Изменил бы иной финал судьбу Гэтсби? Наверное, нет: окровавленный матрас у бассейна никуда бы не делся, так что смерти бы Гэтсби не избежал. Правда, вероятно, его кончина была бы не слишком трагичной и не столь возвышенной, как уже известно читателям…

Спонтанная мысль о возможности изменить судьбу Анны увенчалась тем, что мистер Бергер начал коротать время в разделе, посвященном творчеству Льва Толстого, тщательно изучая историю создания «Анны Карениной».

Исследования показали, что роман, вышедший в тысяча восемьсот семьдесят третьем году, который Достоевский и Набоков называли «безупречным», был воспринят неоднозначно. Он публиковался частями в «Русском вестнике», а его заключительные главы вызвали в литературных кругах ожесточенную полемику, из чего напрашивается вывод, что до первой публикации в виде книги в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году завершенного произведения никто не видел. В библиотеке хранились оба печатных оригинала, но поскольку познания мистера Бергера в русском языке были весьма скромными, он понял, что корпеть над романом со словарем – значит увязнуть по гроб жизни. Поэтому для своих целей он решил обойтись первым англоязычным изданием романа («Томас Кроуэлл и партнеры», Нью-Йорк, 1886).

Недели слагались в месяцы, но к активным действиям мистер Бергер пока что не приступал. И дело было не только в боязни поднять руку на одно из величайших произведений мировой литературы, но и в постоянном присутствии в библиотеке мистера Гедеона. Он все еще медлил в выдаче мистеру Бергеру отдельной связки ключей, к тому же порой поглядывал на гостя-завсегдатая пытливым взором. Между тем мистер Бергер начал замечать, что Анна становится очень взвинченной и тревожной. Внезапно она прерывала их дружескую беседу или же отвлекалась от партии в вист или покер – взгляд ее туманился, а губы безотчетно шептали имена детей или любовника. Одновременно у нее стал развиваться нездоровый интерес к расписаниям поездов.

А затем судьба предоставила мистеру Бергеру вожделенный шанс. В Бутле всерьез занедужил старший брат мистера Гедеона – настолько, что его уход в мир иной стал неминуем. Мистер Гедеон оказался перед необходимостью спешного отъезда, иначе брата в живых он уже мог и не застать. А потому хранитель книг, слегка поколебавшись, вверил заботу о Кэкстонской частной библиотеке мистеру Бергеру. Он отдал ему ключи, на всякий случай дал номер телефона своей свояченицы в Бутле и умчался на последний поезд, отбывающий в северном направлении.

И вот, впервые оставшись в библиотеке наедине с персонажами, мистер Бергер собрался с духом. Он открыл чемоданчик, собранный после вызова мистера Гедеона, и извлек из него – помимо всего прочего – бутылку бренди и свою любимую авторучку.

Наполнив объемистый бокал почти до краев (пожалуй, с количеством алкоголя он перестарался, как выяснилось позднее), мистер Бергер взял с полки «Анну Каренину». Положив книгу на стол мистера Гедеона, он открыл ее на соответствующей странице. Прихлебнул бренди раз, другой и третий. Как-никак речь шла о внесении корректив в один из литературных шедевров, так что мистеру Бергеру нужно было просто позарез глотнуть для храбрости чего-нибудь крепкого.

Мистер Бергер поглядел на почти пустой бокал и вдохнул. Наполнив его снова, он сделал добрый глоток бренди и снял с ручки колпачок. Вслед за молчаливой молитвой богу беллетристики мистер Бергер быстрым размашистым росчерком вымарал из книги один абзац. Тот самый.

Дело сделано!

Мистер Бергер опять наполнил бокал. Все оказалось легче, чем он предполагал. Когда чернила подсохли, он возвратил на полку «Анну Каренину». Чувствовалось, как в голове уже клубится хмель. На обратном пути к столу взгляд мистера Бергера упал на корешок еще одной книги: «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Харди («Осгуд, Макильвейн и компания», Лондон, 1891).

Отлично: где первая, там и вторая.

Мистер Бергер сунул «Тэсс» под мышку и углубился в работу. Вскоре он увлеченно правил главы LVIII и LIX.

Творил мистер Бергер целую ночь напролет, а когда его сморил сон, бутылка бренди была пуста, а вокруг беспорядочно громоздились книги.

Если честно, мистер Бергер слегка переусердствовал.

XIV

Тот короткий период, что последовал за «исправлением» мистером Бергером великих романов и пьес, в хронике Кэкстонской частной библиотеки значится как «Смятение». Нынче это – хрестоматийный урок того, почему подобных экспериментов следует по возможности избегать.

Первый сигнал о том, что случилось нечто ужасное, мистер Гедеон уловил, проходя мимо афиши ливерпульского «Плейхауса» на пути к вокзалу, где собирался сесть на полуденный экспресс. Брату чудесным образом полегчало настолько, что он взбеленился и стал грозиться подать на врачей в суд. Как известно, в таком состоянии не умирают, и потому мистер Гедеон с легкой душой отправился в обратный путь и вдруг обнаружил, что в театре поставлена «Комедия Макбет». Мистер Гедеон даже не сразу понял, о чем идет речь, а затем бросился в ближайший книжный магазин. Здесь он нашел экземпляр «Комедии Макбет» заодно с критическим комментарием, где пьеса характеризовалась как «одна из самых противоречивых произведений позднего Шекспира из-за странного смешения насилия и низкопробного юмора, граничащего с будуарным фарсом».

– Боже правый! – воскликнул мистер Гедеон. – Что он натворил? Похоже, он все перелопатил!

С минуту он напряженно размышлял, припоминая, какие романы и пьесы вызывали у мистера Бергера сомнения или оговорки. Кажется, мистер Бергер сетовал, что концовка ««Повести о двух городах» неизменно вызывала у него слезы. Беглый просмотр книги показал, что в конце Сидни Картона спасает от гильотины аэростат, пилотируемый Алым Первоцветом, а сноска внизу гласила, что впоследствии данное произведение вдохновило баронессу Орци на целый сиквел с одноименным персонажем[21].

– О нет! – вырвалось у мистера Гедеона.

Затем был Харди.

«Тэсс из рода д’Эрбервиллей» увенчивалась побегом главной героини из тюрьмы (его устроил Энджел Клэр с артелью подрывников). Майкл Хенчардиз из «Мэра Кэстербриджа» жил теперь в увитом плющом и розами коттедже рядом со своей вышедшей замуж падчерицей и разводил певчих птиц. «Джуд Незаметный» заканчивался тем, что Джуд Фоули избег хищных объятий Арабеллы и в своем последнем отчаянном визите к Сью лютой зимой все-таки выжил, после чего они вместе бежали и зажили спокойно и счастливо в Истборне.

– Ну и кошмар, – пробормотал мистер Гедеон, хотя в душе ему и самому милей были концовки мистера Бергера, чем угрюмого Томаса Харди.

Наконец он добрался до «Анны Карениной». Изменение он отыскал не сразу, так как оно было тоньше остальных: удаление вместо дилетантского переписывания. При всей неправомерности деяния мотивацию мистера Бергера можно было понять. Возможно, если бы мистер Гедеон испытывал к кому-нибудь из вверенных ему персонажей аналогичные чувства, он бы и сам дерзнул вмешаться подобным образом. Сложно и счесть, страдания скольких героев, вызванные жестокосердием их авторов, ему приходилось наблюдать (Харди среди них – лишь мелкий эпизод), но первейший свой долг мистер Гедеон и ныне, и присно усматривал в верности книгам.

В общем, какими бы праведными ни считал свои действия мистер Бергер, следовало вернуть все на свои места.

С этой мыслью мистер Гедеон выбежал из книжного магазина и кинулся на вокзал.

XV

Проснулся мистер Бергер в состоянии жесточайшего похмелья. Он не сразу припомнил, где находится, не говоря уж о том, чем он занимался. Во рту пересохло, в голове тяжко пульсировало, а шея и спина немилосердно затекли (сон накрыл его за столом мистера Гедеона). Кое-как заварив чаю, он позавтракал сэндвичем, сжевав от силы четвертушку. Затем в молчаливом ужасе уставился на груду первоизданий, которые истязал накануне. В душе шевельнулась надежда, что он бы не сумел исчиркать все тома, которые попадались ему на глаза: некоторые он вроде бы ставил обратно на полку, беспечно напевая. Но, поди разбери, какие именно он исковеркал, а какие нет.

Тошнотворная слабость не позволяла стоять на ногах, и мистер Бергер, подтянув колени к подбородку, улегся на кушетку и зажмурился. Он уповал, что когда он снова откроет глаза, мир литературы восстановится, а голова перестанет болеть. Не раскаивался он только в том исправлении, которое внес в «Анну Каренину». В данном случае то был истинно труд любви, а не бросовая писанина.

Мистер Бергер задремал. А когда он очнулся, то увидел мистера Гедеона.

Хранитель смотрел на него с гневом и разочарованием. Никакой жалости в его взгляде мистер Бергер, похоже, не заметил.

– Нам нужно объясниться, мистер Бергер, – сурово произнес мистер Гедеон. – Но прежде чем мы приступим к работе, я настоятельно рекомендую вам освежиться.

Мистер Бергер потащился в ванную и умылся холодной водой. Он почистил зубы, причесался и постарался выглядеть презентабельно. Ощущение было как у приговоренного, который старается произвести хорошее впечатление на палача. На обратном пути в гостиную он почуял запах крепкого кофе.

Разумеется, чай бы ему не помог, требовалось что-то покрепче. Мистер Бергер сел напротив мистера Гедеона, который изучал измаранные первоиздания – и надо сказать, что хранитель не разбавлял свою ярость другими эмоциями.

– Это вандализм чистой воды! – неистовствовал он. – Вы хоть понимаете, что вы натворили? Вы не только осквернили мир литературы, изменив истории вверенных вам персонажей, но и нанесли урон собранию библиотеки! Как мог человек, считающий себя библиофилом, поступить таким образом?

– Я хотел помочь Анне, – промямлил мистер Бергер, потупившись. – Видеть ее страдания было невыносимо.

– А остальные? – с желчностью в голосе спросил мистер Гедеон. – Джуд, Тэсс или тот же Сидни Картон? Бог ты мой, а Макбет?

– Мне их тоже очень жалко, – сокрушенно признался мистер Бергер. – Если бы авторы знали, что когда-нибудь в будущем их персонажи примут физическое обличие – причем со всей полнотой памяти и вызванных ею ощущений, то неужто они бы не задумались об их участи? Полагаю, задумались бы крепко и наверняка – они же не садисты, в конце концов!

– Но творчество зиждется на иных принципах, – возразил мистер Гедеон. – У литературы – свои законы. Книги пишутся. И ни вы, ни я не вольны изменять сюжет. Кроме того, персонажи имеют такую силу как раз из-за того, что их создатели провели их по всем тернистым путям. Изменив финалы произведений, вы поставили под вопрос их нахождение в литературном пантеоне – да что там, само их присутствие в нашем мире! Я не удивлюсь: если мы сейчас с вами проверим апартаменты персонажей, то обнаружим, что дюжина героев исчезла, как будто они и не появлялись в библиотеке!

Мистер Бергер совсем приуныл.

– Извините, – шепотом выдавил он. – Я безумно сожалею о своем поступке. А можно что-нибудь исправить?

Мистер Гедеон молча встал из-за стола и направился к большому комоду в углу комнаты. Из него он вынул ящик с инвентарем реставратора. Мистер Бергер увидел несколько видов клея, катушки с нитками, прозрачную пленку, различные гирьки, рулончики клеенки, иглы, кисточки и шильца. Мистер Гедеон принес ящик на стол, прибавил к набору несколько пузырьков с какими-то жидкостями, после чего закатал рукава, включил лампу и поманил мистера Бергера.

– Вот кислоты: соляная, лимонная, щавелевая и винная, – пояснил он, смешивая три последние в чашке.

Мистеру Бергеру он приказал промазать получившей смесью изменения в «Тэсс из рода д’Эрбервиллей».

– Раствор удалит чернильные пятна, а типографский шрифт оставит, – заявил мистер Гедеон. – Будьте аккуратны и не допускайте спешки. Прикладывайте, прижимайте прессом, затем подождите до полного высыхания раствора. А потом повторите все опять – пока наконец не сойдут следы чернил. У нас впереди, я подозреваю, долгие часы работы.

Ночью они не сомкнули глаз.

На рассвете их на пару сморила усталость. Наскоро перекусив, они снова впряглись в работу. К позднему вечеру урон был более-менее устранен. Мистер Бергер вспомнил даже про те книги, которые, будучи подшофе, он вернул на полку нетронутыми.

Но он кое-что упустил из вида. Мистер Бергер чуток укоротил «Гамлета», но не зашел дальше четвертой и пятой сцен, из которых он вырезал пару монологов принца Датского. В результате четвертая сцена начиналась теперь со слов Гамлета о том, что пробила полночь, и появления тени его отца. А ближе к середине пятой, после обмена репликами, уже наступало утро.

(Впоследствии, спустя несколько десятилетий, эти «усекновения» обнаружила последовательница мистера Бергера. Удивительно, но она решила их оставить. «Гамлет» и без того оказался самой длинной пьесой Шекспира.)

Ну а мистер Гедеон и мистер Бергер наведались в апартаменты персонажей.

Герои оказались на месте и вели себя подобающе, только Макбет слишком повеселел.

Невосстановленной осталась лишь одна книга – «Анна Каренина».

– Давайте рассудим, а надо ли это? – выразил свое сомнение мистер Бергер. – Если вы скажете «да», я не буду возражать, но, по-моему, Анна отличается от остальных героев. Ее участь меня ужасает. Ни один из персонажей не одержим своим отчаянием настолько, что вынужден искать избавления таким способом. Кстати, мои поправки не меняют ни хода, ни кульминации произведения, но лишь придают ему легкую двусмысленность, а может статься, это и есть то самое, в чем нуждается наша героиня.

Мистер Гедеон нахмурился. Да, он библиотекарь и хранитель Кэкстонской частной библиотеки, однако он является и опекуном персонажей. И долг у него не только перед книгами, но и перед ними. Как быть? Он вдумался в слова мистера Бергера: знай Толстой, что своим литературным даром он обрекает героиню на такую судьбу, разве не изыскал бы автор какой-нибудь способ хотя бы немного скорректировать драматичность своей прозы, чтобы дать героине шанс обрести покой?

Да и финал романа получился неудачным… Вместо того чтобы оставить читателя в пространных размышлениях о смерти Анны, Толстой сосредоточился на возврате Левина в религию, поддержке Кознышевым сербов и тем, что Вронский проникся идеями панславизма. Он даже дал возможность мегере-матери Вронского позлословить насчет смерти Анны: «Самая смерть ее – смерть гадкой женщины без религии».

Неужели Анна не заслуживала памяти более достойной, чем этот плевок?

В конце XXXI главы мистер Бергер вымарал всего один нехитрый абзац: «Мужичок прекратил свои причитания и упал на колени возле изломанного тела. Он нашептывал молитву по ее душе, но если падение случилось непредумышленно, то тогда в молитве не было никакой нужды, и она теперь пребывала с Богом. Если же иначе, то и в молитве не было никакого проку. Однако он молился все равно».

Мистер Гедеон перечел абзац предыдущий:

«И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветило ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла».

А ведь глава могла с успехом закончиться здесь и означать, что Анна и впрямь обрела покой.

Мистер Гедеон закрыл книгу, оставляя исправление мистера Бергера в его прежнем виде.

– Ладно, – миролюбиво произнес он. – Верните-ка книгу на место.

Мистер Бергер с благоговением принял старинный том и поставил «Анну Каренину» на стеллаж. У него мелькнула мысль еще раз проведать Анну напоследок, но мистеру Бергеру стало как-то неловко испрашивать разрешения у мистера Гедеона.

Он и так сделал все, что мог. Теперь он робко надеялся, что этого достаточно.

Мистер Бергер и хранитель возвратились в гостиную.

Мистер Бергер положил на стол ключи от Кэкстонской библиотеки.

– Всего доброго, – сказал он, – и спасибо вам. Прощайте.

Мистер Гедеон кивнул, и мистер Бергер, не оглядываясь, направился к выходу.

XVI

Следующие несколько месяцев мистер Бергер часто раздумывал о Кэкстонской библиотеке, о мистере Гедеоне, а еще больше – об Анне Карениной, но в тот узкий проулок он уже не возвращался. Он вообще сознательно избегал появляться в той части городка. Мистер Бергер читал книги и даже возобновил прогулки вдоль железнодорожных путей. Каждый вечер он ждал, когда мимо станции, слившись в одну золотистую полосу освещенных окон, промчится экспресс, но теперь все обходилось без происшествий. Вероятно, теперь Анну ничего не тревожило.

Как-то под вечер, на исходе лета, в дверь его коттеджа постучали. На пороге – вот так сюрприз – стоял мистер Гедеон, по бокам от него – два чемодана, а сзади у обочины пассажира поджидало такси. Изумленный, мистер Бергер пригласил его войти, но мистер Гедеон от приглашения отказался.

– Я уезжаю, – сообщил он. – Устал, и нет во мне былой энергии. Пора мне на покой, а заботу о Кэкстоне надо препоручить кому-то другому. Помните, как мы с вами познакомились? Тогда я тайком подумал: вот он, мой будущий преемник. Библиотека всегда сама отыскивает нового хранителя и подводит его к своей двери. Но когда вы намудрили с книжными поправками, я решил, что глубоко в вас ошибся. Однако постепенно я изменил свое мнение о вас. Единственной вашей провинностью, мистер Бергер, стала чрезмерная любовь к персонажам, что побуждало вас к неблаговидным поступкам, хотя намерения у вас были самые благородные. Я считаю, что то происшествие в библиотеке стало для нас хорошим уроком. Я уверен, что именно вы сумеете позаботиться о персонажах, которые нашли приют в стенах Кэкстона. Позвольте мне объявить вас опекуном литературных героев. И вы будете им вплоть до прихода нового хранителя. Я оставил для вас письмо. Вы найдете его в библиотечной гостиной, на столе, – там подробно расписано все, что вам необходимо знать. Конечно, я указал и номер телефона, по которому вы сможете связываться со мной по любым вопросам. Но я полагаю, что вы прекрасно справитесь и без меня.

И он протянул мистеру Бергеру увесистую связку ключей. После недолгого колебания мистер Бергер ее принял. По щеке мистера Гедеона покатилась одинокая слезинка: ему не хотелось расставаться с обитателями Кэкстонской библиотеки.

– Как я буду по ним скучать, – пробормотал мистер Гедеон.

– Вы всегда сможете нас навещать, – успокоил его мистер Бергер.

– Возможно, – произнес мистер Гедеон пылко, но без особой уверенности.

Они обменялись рукопожатием, и мистер Гедеон поплелся к такси.

Более они друг с другом не виделись.

XVII

Кэкстонской частной библиотеки в Глоссоме уже нет. В начале двадцать первого столетия городок открыли для себя застройщики, и земля возле библиотеки вскоре была размечена под дома и современный молл. Насчет укромного здания стали поступать всяческие нелицеприятные вопросы, а однажды вечером в проулок приехала плотоядно урчащая армада из однотипных грузовиков, пригнанных однотипными людьми. Все прошло очень быстро: буквально за одну ночь.

Книжное собрание, персонажей, мебель и остальной скарб отвезли в домик, расположенный на окраине приморской деревушки, вдали от городов и, кстати, железных дорог. Библиотекарь, теперь уже в изрядных летах и слегка согбенный, облюбовал себе для прогулок прибрежную полосу. Он с удовольствием прохаживается там вечерами в сопровождении собачонки-терьера и красивой, изысканно-бледной женщины с длинными, темными волосами.

Как-то раз в сумерках, когда лето уже остывало и близилась осень, в дверь частной библиотеки Кэкстона постучали.

Хранитель приоткрыл дверь и увидел на пороге молодую женщину. Под мышкой у нее была зажата «Ярмарка тщеславия» Уильяма Теккерея.

– Извините, – произнесла она. – Понимаю, звучит немного странно, но я абсолютно уверена, что видела на берегу человека, похожего на Робинзона Крузо. Он собирал раковины, но, заметив меня, убежал и, я готова поспорить, скрылся именно здесь…

Женщина вгляделась в медную табличку на фасаде.

– А это библиотека, да? – уточнила она.

Мистер Бергер широко распахнул дверь, жестом приглашая гостью войти.

– Милости прошу, – вымолвил он. – А я скажу вам нечто забавное: у меня ощущение, что я вас давно ждал…

Кровь агнца

Она покосилась на мужа, который только что поставил чайную кружку на обеденный стол. Она битый час доводила стол до глянцевитого блеска, а благоверный даже не удосужился подложить под посудину кружочек-подставку – и как тут не прийти в отчаяние? Иногда в голову невольно закрадывался вопрос: а может, он умом тронулся?

– Боже ты мой, что ты, вообще, делаешь? – простонала она.

– Я? Чай пью. Имеет право человек выпить в своем доме кружку чая, не спрашивая на это соизволения?

Она рывком схватила предмет своего негодования и сердито переставила его на каминную полку.

– И зачем я только стол драила? А ты его пачкаешь!

Присев на корточки, она зорко, с прищуром посмотрела на гладкую поверхность.

– Точно, – произнесла она, как вердикт. – Пятно отсюда видно. Можешь сам полюбоваться.

Она метнулась на кухню, достала из-под раковины губку и вновь принялась за работу.

Ее супруг обиженно сунул руки в карманы. Посередине комнаты, перед телевизором, до сих пор стояла гладильная доска. Сейчас она напоминала катафалк вроде того, на который похоронщики Клэнси водружают на панихиде гроб. Недавно жена заставила его купить новую рубашку, хотя и старые были вполне приличные. Затем она настояла на глажке, чтобы на ткани не было ни единой морщинки, несмотря на его заверения, что будет надевать поверх них пиджак или кардиган. Сам Господь не разберет, есть на них морщинки или нет!..

Пить чай почему-то расхотелось. А сейчас в комнате будет вонять полиролью.

Ему уже казалось, что их дом насквозь пропах мылом и отбеливателем. Сколько же это длится – возможно, несколько недель, а может, и несколько месяцев… или лет? Жена всегда была ревнительницей чистоты, но возвела все это в настоящий культ.

Он боялся лишний раз ступить на половицы, хотя и был в шлепанцах. Если честно, закрадывалось подозрение, что их жилище смотрится неопрятно просто потому, что в нем находится именно он.

– Все нормально, – примирительно сказал он.

– Вовсе нет, – огрызнулась она. – Я ничего нормального не вижу. Ни-че-го.

И она разрыдалась. Он вытащил руки из карманов и неуклюже, с грубоватой ласковостью принялся похлопывать ее по спине, будто она подавилась кусочком яблока. Получалось это неважно. Он преданно любил ее, правда, избегал и страстных объятий, и романтических поцелуев, а как быть, когда по щекам жены катятся слезы, он не знал.

Плакала она редко, хотя и чаще, чем, на его вкус, следовало бы.

– Ладно тебе, – неловко увещевал он. – Перестань. Незачем беспокоиться.

И она понимала, что он, в принципе, прав. Но расстроилась она не из-за стола. Причина заключалась в ином. Она не знала, как быть и что делать. Завтра они будут здесь, а более важных персон она у себя в доме никогда не принимала – она не думала, что такое может случиться. Отец Делани – еще куда ни шло, хотя и тоже неясно, но эти, остальные… Господи Иисусе, это все равно что принимать у себя с визитом Папу Римского!

Где-то в глубине фартука она нашла скомканную салфетку и вытерла ею глаза и нос.

– Ты погляди сюда, – выдавила она, прерывисто схлебывая воздух и горестно качая головой. – Мне вообще стыдно пускать сюда людей. Они увидят, какой здесь хаос.

Теперь нахохлился уже он. Он трудился как вол, чтобы приобрести этот дом, и будет вкалывать еще несколько лет. Они живут, конечно, не во дворце, но домишко принадлежит им, и ему не придется за него краснеть – в отличие от жены и дочери, стирающих ладони до кровавых мозолей.

Мысль о девочке наверху была подобна удару под дых.

– Не говори так, – выдохнул он. – Они увидят, что никогда еще не переступали порог более чистого и красивого жилища. Они сразу поймут, что люди здесь любят друг друга.

Она встала и погладила мужа по плечу, чувствуя его силу и жар. Видит Бог, она любила его, глупого, при всей его нескладности.

– Ты прав, – вымолвила она, – но я…

И она оборвала себя на полуслове.

– Да, – кивнул он, и этого было достаточно.

Однако своей руки она не убирала, впитывая силу своего мужа (надо сказать, он так же поступал и с ней, черпая силу из своей жены, хотя в том не сознавался, иначе бы она упала замертво).

– А если они подумают, что с ней что-то не так? – спросила она. – И ее увезут?

– Нет! – нахмурился он. – К тому же с ней нет ничего такого. Просто она не такая, как все. Особенная. У нее – дар Божий.

– Ох, лучше бы Он наделил даром кого-нибудь другого. Пусть бы оставил ее в покое, чтобы она была нормальной девочкой. Может, они как духовные лица смогут помочь от него избавиться. Возьмут и вознесут молитву, а он изыдет туда, откуда взялся.

– Мне кажется, ты говоришь об экзорцизме, а она в нем не нуждается.

– Ты уверен?

Сейчас он был вынужден взять ее за руку. Мелкая ладошка жены буквально утонула в его мясистой ладони – если сжать, то ей станет больно.

– Не говори так, – с нежной грозностью сказал он ей. – Ты меня слышишь?

Она покорно кивнула. Снова потекли слезы. Господи Боже, ну просто как из крана. И опять они вдвоем поминают имя Божье всуе – она вслух, он про себя, – в то время как к ним держат путь особы из Ватикана. Впрочем, не то чтобы кто-нибудь это почувствовал. Не радар же у священников в головах, чтобы ощутить каждое нарушение церковных заповедей. Хотя отец Делани вполне может представлять исключение: иной раз ест тебя взглядом прямо-таки до самого нутра и знает каждый голос, что доносится из темноты исповедальни. Потому, наверное, люди и пытаются свои грешки утаивать. Исключение составляет Рождество, когда тянет облегчить душу. Но и тогда те, кто поумней, самые скверные свои деяния прячут за расхожим «в этих и всех других моих грехах я искренне раскаиваюсь». Получается, что и на исповедь сходил, и пастыря оставил довольным, хотя кое-какие грешки вроде лжи, сквернословия или похотливых мыслей утаил, не выставил напоказ.

Он поглядел на часы над камином. Начало десятого. Дочь ушла спать пораньше, сказав, что ей надо отдохнуть и приготовиться к грядущему дню. Вид у нее был вполне спокойный, правда, за ужином сидела притихшая и ела без аппетита. Он спросил, все ли в порядке, а она кивнула, хотя глаза ее были сумрачными и тоскливыми. Впрочем, с ней нередко такое бывает, с той самой поры, как в ней стал проявляться тот самый дар. Не дай бог кому-либо в этом признаться, но втайне он считал, что жена, возможно, и права: может, было бы лучше, если бы Господь наделил тем благодеянием кого-нибудь другого, – иные дары бывают хуже проклятия.

По крыше частым дробным перестуком застучал дождь, звеня по крыше так, будто монеты звонко сыпались в жестяную кружку. Слава богу, что у них есть крыша над головой. В такую непогоду хозяин собаку на улицу не выгонит.

– У тебя чай стынет, – заметила жена.

– Не знаю, зачем его заварил.

– Я тоже об этом подумала. Ты обычно так поздно не чаевничаешь.

– Хотелось чем-то руки занять, – признался он.

Она обвила мужа за талию и, прильнув к нему, вдохнула его запах. Ее макушка касалась его груди, так что он был выше ее на целый фут. Несмотря на недавние события, она почувствовала, как внутри нее расходится трепетное тепло. Хорошо бы подняться в спальню, укрыться под его весом и забыть о треволнениях, пока он делает свое неистовое мужское дело.

– По-моему, я знаю, чем можно занять тебя в их отсутствие, – лукаво произнесла она, подмечая тревожность на его лице.

– Господи Иисусе, а ведь священники вот-вот нагрянут к нам на порог!

– Не поминай имя Божье всуе, – ластясь к нему, пробормотала она.

– Ты сама упоминала его пять минут назад.

– Я? Ничего подобного!

– А вот и да, – сказал он с улыбкой. – Ты ужас, а не женщина.

И вдруг раздался стук в дверь.

* * *

Трое мужчин на крыльце успели промокнуть еще на дорожке, ведущей к дому. Их волосы (во всяком случае, у тех, у кого они были, поскольку один оказался лыс, как колено, а у другого волосатость держалась, если так можно выразиться, на честном слове) лепились ко лбу и темени, а одежда вытянулась от влаги.

Двое стояли в наглухо застегнутых пиджаках. Третий, с окладистой рыжей бородой, был в старом джемпере, над которым выпрастывался воротник черной же рубашки с расстегнутой верхней пуговицей. Вообще, и лицом, и сложением он больше напоминал лесоруба.

«Обветренный» – такое словцо было как раз про него.

– Мистер Лэйси? – спросил бородач, и Лэйси кивнул.

На секунду он остолбенел.

И зачем только рубашку покупал, промелькнула у него шальная мысль.

– Да, – опомнившись, сказал он вслух. – А вы, стало быть…

Он не докончил фразу. В смысле, кто еще это мог быть?

– Я отец Манус, – представился бородач. – А вот мои коллеги, отец Фаралдо и отец Оскуро.

Два других священника поочередно склонили головы в такт представлению. Из всей троицы Фаралдо оказался самым старшим, а Оскуро – младшим. На затылке у него была то ли тонзура, то ли проплешина размером с блюдце. Его неулыбчивый вид вызывал недоумение. Вдобавок у него были глаза человека, мало чему доверяющего и еще меньше во что-либо верующего.

Путь наверх в иерархии священничества, похоже, дался ему нелегко.

– Мы ждали вас к утру, – растерянно сказал Лэйси. – Нас отец Делани предупредил.

Рядом с ним, возбужденно заламывая руки, топталась жена. Фартук она успела скинуть. Он почувствовал, что она находится на грани истерики… или чего похуже.

Как там, низкопоклонство? Раболепство? Вероятно. Лэйси захотелось отвести ее в сторонку и велеть успокоиться. Это же люди, а не небожители.

– Можно нам пройти в дом? – спросил отец Манус, на которого хлестала струя воды – та лилась прямо с щербатого карниза.

Надо будет попозже влезть по стремянке и глянуть, почему оттуда так хлещет.

Жена уже завладела ситуацией, оттерев мужа нажимом бедра и заставив его распахнуть дверь.

– Конечно, – угодливо заворковала она. – Милости просим, очень вам рады. Мало ли который час! Добро пожаловать в наш дом. Не желаете ли чаю или перекусить с дороги? Дорога наверняка вам утомила.

Они гуськом втянулись в холл и тщательно вытерли ноги о коврик. Лэйси выглянул в темноту, но доставившей их машины не заметил. Возможно, автомобиль припаркован где-нибудь на обочине. Хотя они что, приехали сами? Наверное, нет: учитывая важность сана, епархия позаботилась послать кого-то в аэропорт. А может, они сели в Дублине и оттуда отправились своим ходом? Хотя это долгий путь по старому шоссе и, не зная дороги, там можно легко заблудиться. Надо на всякий случай спросить, а то вдруг на улице остался кто-нибудь нуждающийся для согрева в кружке чая, а заодно и в сэндвиче.

– Вы добирались сами, святые отцы? – поинтересовался он.

– Нет, в аэропорту нас встретил шофер, – ответил отец Манус.

– И нас он отыскал без проблем?

– Разумеется.

Его акцент был трудноразличим. Вроде бы немножко ирландский – Корк или южный Керри, – но без шероховатости, с неизъяснимой гладкостью.

– Вот и отлично, – сказал Лэйси. – А вашему шоферу что-нибудь нужно?

– Вряд ли. Он привык заботиться о себе сам.

В расчете углядеть их машину Лэйси уставился в темень, но опять ничего не увидел и запер дверь. Его жена зазывала священников в подходящую комнату, но отец Манус настоял, что прекрасно чувствует себя на кухне.

– Мы смолоду обитали вокруг кухонного стола, – пояснил он. – Когда у нас в гостиной бывали посетители, я даже не знал, куда мне приcесть.

Лэйси проскользнул вперед, чтобы убрать гладильную доску из гостиной (вдруг гости остановят на ней свой выбор), а когда вернулся на кухню, жена уже кипятила чайник, расставляла на столе тарелки и резала сготовленный загодя фруктовый пирог. Гости сняли пиджаки, и Лэйси повесил их в сушилку. Они немного побеседовали об их пути из Рима. Говорил в основном Манус, двое его спутников молчали, если не считать благодарности Фаралдо хозяйке за чай с сахаром и молоком. Акцент у него был густой, ярко выраженный, а сам он улыбался. Ломтики пирога он уписывал, предварительно еще и намазывая их толстым слоем масла. Оскуро, напротив, изъяснялся жестами: пожатиями плеч, кивками и прочими движениями. Пирог он пожевывал вроде бы из вежливости – Лэйси сообразил, что к выпечке он, в общем-то, равнодушен. Лэйси уже вырисовался примерный портрет, как будет вести себя эта троица. Манус – эдакий свойский парень, обходительный, но сдержанный. Фаралдо умеренно-доброжелательный тихоня, кладезь знания; Оскуро холодный и бесстрастный скептик, более всего созвучный Фоме Неверующему, который не погнушается пытливо ощупать рану Христа, невзирая на боль, которую может вызвать у Спасителя такой поступок.

– Я, пожалуй, позвоню отцу Делани. Дам ему знать, что вы успешно добрались, – зашевелился Лэйси, но Манус упредительно выставил ладонь.

– Не надо себя утруждать, – заявил он.

– Он будет очень недоволен, – возразил Лэйси.

Приход был вотчиной отца Делани, который бы не потерпел, если б его оставили в неведении. Еще бы – ведь сюда приехали особы из Ватикана!

У отца Делани был суровый нрав. Прихожане это знали.

– В нужное время я объясню ему свои резоны. Не присядете ли вы с нами, мистер Лэйси?

Лэйси подчинился. Жена поставила перед ним дымящуюся кружку. Холодный чай остался остывать на каминной полке. При таком темпе весь их дом скоро будет заставлен кружками.

– Где ваша дочь? – осведомился Манус.

– Спит наверху, святой отец, – ответила миссис Лэйси. – Хотя я уверена, сейчас она наверняка проснулась. Если позволите, я приведу ее сюда.

Признаться, ее сильно обескуражило, что Анджела до сих пор не появилась. Суету, связанную с прибытием гостей, она должна была слышать. Вероятно, она схоронилась в своей комнате и слушала их разговоры. Звуки по дому гуляли свободно, и кто ведает, чего за годы успела понаслушаться в этих стенах их дочь, случайно или нарочно.

Именно поэтому ее родители научились заниматься любовью в тишине.

– Спасибо, не нужно, – произнес вдруг молчун Оскуро. – Думаю, мы захотим видеть ее позже, через минуту-другую.

Лэйси изумился тому, что у молодого священника развязался язык. Голос его был и не лишен приятности, но в нем чувствовался столь же яркий акцент, что и у Фаралдо. Что за национальность, непонятно. Оскуро – фамилия итальянская или испанская?

– Мы прибыли рано, руководствуясь опытом, – вымолвил Манус.

– Извините? – вырвалось у Лэйси.

Манус сделал глоток. Капельки чая бусинками застряли в его бороде, и он, не замечая, машинально смахнул их рукой.

Сказывается опыт, решил Лэйси, никогда не отращивавший бороды, – он всегда остерегался, не начнет ли в ней что-нибудь застревать.

– Конечно, ко всем подобным случаям мы должны подходить с большой осторожностью, – произнес Манус. – Мы должны быть открыты и чудесам, и деяниям десницы Божией, но остерегаться обмана. Я не хочу понапрасну сомневаться в вашей честности и искренности вашей дочери, но в прошлом у нас, к сожалению, бывали случаи.

– Случаи? – переспросила миссис Лэйси, опередив мужа.

– Несчастные, – ответил Оскуро. – Очень плохие.

Манус неуютно поерзал на стуле. Разумеется, он бы предпочел, чтобы Оскуро не брал быка за рога, но слово, как известно, не воробей. Стало быть, «несчастные, и очень плохие».

– Продолжайте, – попросил Лэйси. – Лучше, если вы будете с нами откровенны.

Манус развел руками.

– В прошлом году нас послали в Падую… – начал он.

– Падуя находится в Италии, – пояснил Оскуро.

– Я знаю, – резковато сказал Лэйси.

Вот черт (ой, прости Господи)! Все выходило каверзней, чем думалось изначально, но ему безумно не хотелось, чтобы троица святош сочла его за невежду. Не хватало еще, чтобы над тобой глумились в твоем же собственном доме.

– Прошу прощения, – сказал Оскуро, но по тону выходило скорей наоборот.

– Итак, – продолжил Магнус, глянув на своего спутника с выражением: «Ради любви Всевышнего, ты можешь проявить хоть толику благоразумия?», – мы отправились в Падую, поскольку у некоего ребенка, маленькой девочки, стали проявляться признаки стигматов.

– Крестные раны Господа нашего, – выпалила миссис Лэйси во избежание дальнейших конфузов, а также для того, чтобы показать: она – тоже не идиотка и прекрасно знает, где находится Падуя (надо отметить, что со святым Антонием Падуанским она была, образно говоря, на короткой ноге).

Насчет Антония она могла указать даже точное место в Житиях, потому что еще в школе написала полдюжины эссе, посвященных святому. Кроме того, имея привычку терять вещи, она всегда сулилась дать ему шиллинг, если он отыщет пропажу. Можно подумать, святой Антоний только тем и должен заниматься, что рыться под матрасами и в половиках.

– Именно, – подтвердил Манус. – Стигматы у нее открывались на руках и ногах. Они сочились кровью по воскресеньям, церковным праздникам и всякий раз, когда девочка получала причастие. Говорилось также, что они источают благоухание – Аромат Благочестия, как оно иногда именуется. Молва дошла до нас, и мы отправились ее проверить.

– Хотя у нас имелись подозрения, – вставил Оскуро. – Из-за характера тех ран.

– Но почему? – озадаченно спросил Лэйси.

– Раны, сквозные, появлялись у нее на ладонях и ступнях, – ответил Манус, – точно так же они изображаются на церковных распятиях. Однако в распятиях у римлян гвозди вгонялись не в ладони, а в запястья, поскольку ладони не выдерживали вес тела и их можно было высвободить. Ноги тоже свисали не так, как изображается в церкви. На римских распятиях они полусогнуты и располагаются наискось, – и он неловко изобразил на стуле позу, похожую на преклонение колен вполоборота, – а гвозди римляне вколачивали ближе к лодыжкам.

– А почему у нее кровь шла из ладоней? – пролепетала Лэйси.

– Потому что представление о распятии ее родители брали из того, что видели в церкви и на евангельских картинках, и именно эти места они своему ребенку и пронзили.

– Они что, ее пронзали? – воскликнула миссис Лэйси. – Родные отец и мать?

– Кухонным ножом, – ответил Оскуро, – а затем отверткой расширили порезы. Все сделала мать.

– Девочка была глухонемая, – пояснил Манус. – Рассказать она ни о чем не могла, в том числе из страха перед матерью. А отец оказался слабым человеком и закрывал глаза на то, что творилось дома.

– А благоухание ран? – напомнила миссис Лэйси.

– В них вливали дешевые духи, – ответил Манус. – Боль, вероятно, была адской.

– Но… зачем они истязали ребенка? – недоумевала миссис Лэйси.

– Люди они были бедные, а прихожане подносили им еду и деньги, желая заручиться заступничеством маленькой мученицы в делах, связанных со здоровьем, хозяйством и сватовством, – ответил Манус. – Помимо прочего, мать оказалась весьма честолюбива. Она хотела прославиться, а стигматы дочери как раз обеспечивали ей желанное положение среди горожан.

Супруги Лэйси переглянулись. Их Анджеле если когда и доставался шлепок или угол, то в исключительно редких случаях – и то, когда дочка в силу характера становилась несносна. Кстати, потом супруги неизменно каялись. А уж чтобы истязать свою кровиночку – об этом не могло быть и речи.

– В Падую мы прибыли за сутки до назначенной даты визита, – поведал Оскуро, – и помешали родителям подступиться к своей дочери. Мы хотели пообщаться с девочкой наедине. Отец Фаралдо осмотрел раны и понял, что они воспалились, а истинные стигматы никогда не гноятся. Он же обнаружил следы проникновения в плоть девочки посторонних предметов. Наконец, из Вигонцы нам привели женщину, владеющую языком жестов, и через нее мы смогли вызнать правду и установить факт подлога. Матери запретили мучить ребенка – иначе ее ожидал арест и тюрьма.

– Бедняжка, – пробормотала миссис Лэйси. – Надеюсь, вы не считаете, что мы можем истязать свою дочку?

– Полагаю, вам можно верить, – ласково произнес отец Манус.

Лэйси насупился. А не скрытничает ли отец Манус? Не говорил ли он точно так же родителям той малышки в Падуе, глядя на них и глумливо думая: «Знаю я, на что вы способны». Лэйси тайком прошелся взглядом по Оскуро. За столом сидел человек, однозначно высматривающий в простых смертных самое худшее. Проблема с такими типами заключается в том, что они прямо-таки жаждут, чтобы все дурное вылезло из людей наружу. Похоже, они не сомневаются в том, что ярая неприязнь к грехопадениям раздувает из искры скверны священное пламя.

– Но у Анджелы признаков стигматов нет, – уточнил Манус. – А вблизи нее кровоточат статуи. Верно?

Разговор постепенно подходил к сути. Миссис Лэйси повернулась к мужу, набожно потупив взор в согласии, и мысленно передала ему бразды правления. И Лэйси стал подробно излагать историю их дочери. Он сказал, что когда Анджеле исполнилось двенадцать, у статуи Пресвятой Девы в церкви Святой Бернадетты из очей вдруг потекли слезы как раз в тот момент, когда Анджела после причастия проходила мимо. Вначале прихожане стали сплетничать о том, что это была какая-то уловка, хотя потом выяснилось, что здесь не было даже намека на обман.

Люди недоумевали и боялись, и лишь когда отец Делани сел вблизи статуи, дав викарию осуществлять причастие в одиночку, а сам пристальным взглядом отслеживал всех прихожан, то нить вывела их к Анджеле.

А затем, на обряде ее конфирмации, у распятого над алтарем Христа закровоточили раны, а из шрама в боку брызнули кровь и вода, обдав соседнюю стену. Пятно там так и осталось, и свести его вообще не удалось. Впрочем, отец Делани и не усердствовал: человек он был хоть и сложный, но истово верующий, а если и испытывал по отношению к Анджеле какие-то сомнения, то теперь они окончательно рассеялись. Потому-то три духовных лица из Ватикана и сидели у них на кухне.

И тогда народ начал наведываться к Анджеле. Каждый просил ее благословения и упрашивал за них помолиться. Поначалу Лэйси с женой пытались отваживать гостей, но дочь наказала родителям: пускай просители приходят. Она говорила так веско и убежденно, что они не посмели запрета ослушаться.

Поначалу те чудеса (если они таковыми и являлись) выглядели незначительными: у кого-то прошла боль, у кого-то выздоровел ребенок. А затем к Анджеле прибежала Ирен Келли и привела свою младшую сестренку Кэтлин. У Кэтлин диагностировали рак, из-за чего у девочки повылезали волосы, запали глаза, а еще от нее исходил ужасный запах (как у мяса, пролежавшего на солнцепеке). Анджела притронулась к Кэтлин, поместив ей на язык указательный палец, после чего сразу заявила, что ей нехорошо и она хочет отдохнуть. Она ушла спать, а среди ночи родители услышали, как их дочь мучается от приступа рвоты. Поспешив наверх, они застали ее лежащей на кафельном полу ванной, забрызганном желчью, кровью и гнилыми почернелыми ошметками, смердящими тленом.

Отец отнес дочь в ее комнату. Когда обеспокоенные родители вызвали врача по фамилии Френч, тот застал девочку крепко спящей. Кожа ее на ощупь была суха и прохладна. Френч осмотрел Анджелу, но не обнаружил никаких тревожных симптомов. Родители предъявили ему ошметки, которые они собрали с пола ванной. Френч спрятал их в склянку и послал в Дублин на анализ, однако ко времени прихода результатов каждый в деревне знал, что это вещество не что иное, как раковая опухоль Кэтлин Келли, извлеченная из тела больной.

В ту же ночь Кэтлин Келли начала поправляться, и скоро доктора не могли найти даже следов гибельного недуга, который выедал ее внутренние органы. Ребенок был еще слаб, но у него уже начали отрастать волосы, а гнилостный запах бесследно исчез.

Были и другие исцеления, но не такие драматичные, как излечение Кэтлин. Люди продолжали прибывать к порогу их дома. Некоторые даже подкарауливали ее у ворот школы или собирались после воскресной мессы на паперти, и Анджела никогда не отказывала в прикосновении или молитве за страждущего. Но недавно отец Делани дал ясно им понять, что Анджелу необходимо оставить в покое, а по деревне пошла молва о скором прибытии духовных лиц из Ватикана, которые побеседуют с Анджелой и попытаются уяснить природу ее дара. О нем, конечно, выспрашивал и отец Делани, но Анджела ничего объяснить не сумела. У нее не было ни видений святых, ни мерцающих образов Богородицы ночной порой. Не вещали из тьмы голоса, и ангелы ее не беспокоили.

Во всяком случае, она это утверждала.

И теперь духовные представители Ватина пили чай, вкушали пирог и обдумывали рассказ. Фаралдо почесывал подбородок, на котором, точно мох на старом камне, росли седые волоски. Улыбка не покидала его лица, а глаза были безмятежны. Оскуро, напротив, выглядел немного взвинченным, и даже Манус частично утратил свою веселость.

– А вашей дочери никто не угрожал? – спросил он.

– Что? – спросил Лэйси. – С чего ей кто-то будет угрожать?

– Люди, сталкиваясь с чем-то странным, могут быть агрессивными, – пояснил Манус. – Фанатизм имеет множество проявлений.

– У нас в деревне такого нет и не будет, – произнес Лэйси. – Вреда нашей Анжделе никто не причинит. Наоборот: думаю, некоторые для ее защиты и жизни своей не пожалеют, особенно после того, как она исцелила Кэтлин.

– Если то, что вы рассказываете, правда, – подал голос Оскуро, – то слава ее уже растет, ширится. А это начнет привлекать других: отчаянных, потерянных. Найдется кто-нибудь, способный ей навредить… непреднамеренно. А еще будут и те, кто прибудет сюда единственно с этой целью на уме.

– Боже мой! – вскрикнула жена Лэйси и прижала ладонь ко рту.

Муж взял ее за другую руку и принялся нежно поглаживать ее пальцы.

– Сакатекас, – произнес Оскуро, скривился, будто от боли.

– Да, Сакатекас, – кивнул Манус.

– Что-что? – испугался Лэйси.

– Это город в Мексике, – объяснил Оскуро. – Однажды в деревеньке неподалеку объявился мальчик по имени Хосе Антонио.

– Хватит, – оборвал коллегу Манус.

– Нет, пускай говорит, – возразил Лэйси. – Мы имеем право знать такие вещи. Особенно если они могут как-то сказаться на Анджеле.

Оскуро поглядел на Мануса, испрашивая разрешения говорить, и получил в ответ устало-небрежный взмах руки. Тогда Оскуро продолжил рассказ:

– Хосе Антонио, по слухам, обладал даром вроде того, который сейчас приписывается вашей дочери. Излечивал больных, делал так, что из камней в бесплодной пустыне начинали бить ключи чистой воды. Имелись у него и стигматы, но только на запястьях. Местный епископ обратился в Ватикан за официальным подтверждением того, что мальчик творит чудеса, Мексика – весьма отдаленный регион, так что курия снарядила туда делегацию спустя почти год. Когда визитеры прибыли на место событий, мальчика они не обнаружили. Он был единственным ребенком у своего отца, и они жили вдвоем в маленьком домике, в котором на тот момент все оставалось нетронутым, включая даже кухонную утварь. Местная полиция терялась в догадках, а тамошний приходской священник признался, что исчезновение их обоих ввергает его в недоумение и растерянность.

Вечером, в самый канун отъезда, в дверь гостиницы, где остановились визитеры, постучали. На пороге стоял пожилой крестьянин – по виду бродяга, изгой. Был он весь в пыли, голодный и усталый. Он сказал, что прошагал сотни миль и заявил, что знает о судьбе мальчика и его отца. Наутро, едва рассвело, духовные лица отправились в пустыню. Проводник привел их к груде камней, под которыми, по его словам, покоились останки мальчика. Он стал копать, и вскоре все увидели кости, однако нельзя утверждать наверняка, сколько времени они там залегают и кому именно принадлежат.

Затем крестьянин провел их по каменистому откосу вверх, в какую-то пещеру с узким входом. Если бы проводник не посоветовал духовным лицам захватить с собой фонарики, они бы пробирались фактически вслепую, поскольку в пещере был кромешный мрак.

Тем не менее они нашли Хосе Антонио. Мальчик был мумифицирован и помещен в нишу, окруженную фетишами: статуэтками, резьбой, бижутерией, даже бутылками спиртного и сигаретами. Крестьянин указал на дыру в черепе, видимо, проделанную каким-то тяжелым предметом.

– Его убили? – прошептал Лэйси.

– Да.

– Но зачем? И кто?

– Виноваты жители той деревеньки, где он жил, – просто сказал Манус. – Во всяком случае, так полагаем мы. Возможно, его дар внушил им животный ужас, и они решили его убить – или же они испытывали такой трепет, что их психика надломилась. И они сочли лучшим вернуть мальчика в обитель Господа. В общем, он умер, и тут история заканчивается. Надеюсь, вы понимаете, отчего мы прибыли тайно, ночью и почему в отношении Анджелы следует принимать меры предосторожности. Наступили неспокойные времена, когда даже невинные ни от чего не застрахованы.

Воцарилась тишина. А затем Манус, подавшись через стол, обхватил тяжелыми ручищами приунывших супругов за плечи.

– Извините, – проникновенно вымолвил он. – Что-то наша беседа приняла мрачноватый оттенок. Все еще может сложиться хорошо, и вам нужно просто помолиться. Сейчас нам пора, да и вам не мешает выспаться. Утро, как известно, вечера мудренее. Но сперва мы с отцом Фаралдо должны пообщаться с Анджелой.

– Она у себя в комнате, – произнес миссис Лэйси. – Думаю, она не спит. Если честно, меня удивляет, что она до сих пор не появилась. Я ее позову.

– Предпочтительней, если мы сами поднимемся к ней, – сказал Манус. – Нужно увидеть вашу дочь в естественной обстановке. Ее комната подойдет лучше всего. Практика показывает, что надо уделять внимание подобным мелочам.

Миссис Лэйси встала из-за стола.

– Я посмотрю, чтобы она держалась прилично, и сообщу, что вы к ней подниметесь.

Манус поблагодарил, и она удалилась. Вчетвером они сидели за столом и молча дожидались, когда к ним спуститься миссис Лэйси.

– Анджела не спит, – возвратившись, заявила она. – Вы можете ее повидать.

* * *

Если Манус и его коллеги рассчитывали увидеть наверху что-нибудь необычайное, то их ждало разочарование. Для своих тринадцати Анджела Лэйси была довольно высокой и симпатичной, но ничего экстраординарного в ней, собственно, не было. Спальня ее оказалась самой обычной – лишь на подоконнике стояла лакированная статуэтка Девы Марии. Еще здесь имелись односпальная кровать с прикроватной тумбочкой, гарнитур из шифоньера и комода, а также письменный стол у окна. На стенах – яркие желто-голубые обои, а к ним пришпилены плакаты разнокалиберных поп-звезд, известных более-менее только Манусу (его коллеги к этой музыке были равнодушны). В основном тут были плакаты с группой «АББА» и еще фото какого-то теледетектива – как бишь его? – вроде бы Дэвид Соул.

Анджела сидела на постели в халате, накинутом поверх ночной рубашки. На двоих священников, позади которых маячили ее родители, она взирала с любопытством.

Отец Манус представил себя и своего напарника, после чего попросил у супругов позволения побеседовать с их дочерью наедине. Он заверил чету Лэйси, что аудиенция с девочкой займет всего несколько минут, кроме того, дверь в комнату будет открыта настежь.

И Лэйси, тогда еще не искушенные в подобных тонкостях, дали на то свое согласие. Они разрешили клирикам оставаться в спальне дочери – и спустились вниз, чтобы составить компанию зловещему Оскуро.

* * *

Отец Фаралдо пристроился на стульчике возле стола. Манус стоял возле кровати.

– Я знала, что вы придете, – наконец нарушила молчание Анджела.

– Это не было секретом, – заметил Манус.

– Но я поняла, что вы придете сегодня поздно вечером, – добавила Анджела. – Я почувствовала.

Манус покосился на Фаралдо, который кивнул и слегка усмехнулся с понимающим видом. Он перебирал четки, пропуская их через большой и указательный палец, словно лущил горох.

– Твои родители многое поведали о тебе, дитя, – обратился к девочке Манус. – Судя по всему, ты очень особенная. Ты ведь не считаешь, что можно обманывать людей, проделывать всякие фокусы?

– Фокусов не было, – ответила Анджела. – Я проглотила опухоль Кэтлин Келли. Вкус у нее был как у старой печенки. Вынула язву из желудка Томми Спэнсаи, превратила ее в косточки, которые выплюнула в унитаз.

– Дети вроде тебя – большая редкость, – промолвил Манус.

Анджела проницательно посмотрела на него. И это не был взгляд испуганного подростка.

– Разницы никакой все равно не будет, – проговорила она.

– Разницы в чем?

– В том, что вы собираетесь сделать. Вы думаете, что у вас получится остановить меня, но у вас ничего не получится.

– Послушай, дитя, ты не имеешь представления о наших возможностях. Ты не страшишься?

– Нет, – ответила она.

Фаралдо встал со стула, и его четки в свете лампы взблеснули, словно темные глаза.

– Я не боюсь.

* * *

Манус и Фаралдо спустились по лестнице и вернулись на кухню. Манус был крайне серьезен, истаяла улыбка и у Фаралдо. Они попросили еще чаю и следующие полчаса вели весьма пространные разговоры. Они заявили, что это только их первый визит и им понадобится провести всестороннее исследование. Они привлекут к делу медиков, которые тщательно осмотрят людей, которых якобы исцелила Анджела. Соберется комиссия из клириков и теологов. Не исключено, что Анджеле придется посетить Ватикан. Когда миссис Лэйси призналась, что поездка в Рим им не по средствам, к Манусу частично вернулась его прежняя веселость, и он приятно-насмешливо сказал, что все расходы Ватикан возьмет на себя, а жить они там будут как у Христа за пазухой.

– А мы и с Папой сможем встретиться? – прошептала миссис Лэйси.

Она совсем сомлела.

– Мы вас пристроим к общей аудитории, – ответил Манус, – а там посмотрим.

Миссис Лэйси просияла.

* * *

Священники покинули их дом в начале двенадцатого. Дождь пошел на убыль, и в конце подъездной дорожки стал виден черный «Мерседес», за рулем которого сидел шофер в строгом костюме. Лэйси предложил гостям пару зонтов, чтобы они добрались до автомобиля, но Манус вежливо отказался.

– Ничего, дистанция маленькая, в десяток метров, – успокоил он. – Мы не растаем. До скорой встречи. И благодарим за оказанное гостеприимство.

Супруги Лэйси стояли на крыльце и провожали «Мерседес» взглядом, пока тот не скрылся из виду.

Затем миссис Лэйси поднялась в спальню дочери, но Анджела уже спала, поэтому мать осенила ее крестным знамением и последовала за мужем на супружеское ложе.

* * *

Рассвет принес с собой чистую небесную синеву, хотя утро выдалось холодным и сырым. Лэйси поднялся первым, принял душ и побрился. Он надел ту самую новенькую рубашку, повязал галстук, а поверх нацепил кардиган: было прохладно.

Вскипятил чайник, слушая, как наверху ходит жена. Встали они поздновато, и накрывать на стол он начал уже в девятом часу. В наличии имелся свежий бекон, и он решил поджарить его с яйцами. Обычно они лакомились горячим завтраком только по субботам, но день предстоял хлопотный и длительный, да и дочери не мешало подкрепиться чем-то основательным.

Он как раз уложил ломтики бекона на сковороду, когда в дверь постучали. Какая досада. Сковородку пришлось убрать с конфорки, чтобы ничего не подгорело.

Он направился в холл, втайне надеясь, что увидит не троицу из Ватикана, которые решили нагрянуть к ним с утренним визитом (а может, еще и с отцом Делани в придачу).

Бекона на такую компанию явно не хватит, завтрак рассчитан только на семью.

Он открыл дверь и – вот так сюрприз! – обнаружил толстоватого отца Делани. За ним стояли двое мужчин среднего возраста, в темных костюмах и с белыми клерикальными воротничками. У каждого в руках был кожаный кейс.

– Фрэнсис, – степенно обратился отец Делани к хозяину дома, – надеюсь, мы вас не потревожили. Это отец Эванс и отец Гримальди. Наши гости – священники из Ватикана.

Сверху донесся истошный вопль жены.

Сон среди зимы

Мальчуганом я ходил в школу, которая находилась возле кладбища. Сидел я за последней партой, самой ближней к окну. Получается, все те годы я проводил около кладбищенской ограды. Мне вспоминается, что когда осень близилась к концу и зима накапливала силы, я ощущал, как ветер изо всей силы дует в оконный переплет. В щель тянуло стужей, и она была словно дыхание мертвецов, от которого у меня всегда мурашки бежали по позвоночнику.

И вот как-то раз, в середине блеклого января, когда к четырем часам дня свет начинает меркнуть, я как будто ощутил на щеке синюю литую тень. Обернувшись, я увидел, как за окном на меня таращится какой-то человек. Никто его не заметил, только я. Кожа у него оказалась сероватой, как пепел на давно прогоревших поленьях, а недобрые глаза навыкате были черными, как чернила в школьной чернильнице. Припухлые десны обнажали источенные зубы, придавая его облику нечто хищно голодное. Лицо его смахивало на маску, на которой запечатлелось жадное ненасытное вожделение.

Я не испугался. Странно, но это так. Я знал, что он мертв, а мертвецы над нами не властны, или же властны лишь настолько, насколько мы сами допускаем. Тощие распяленные пальцы касались стекла, но через секунду-другую он бесследно исчез.

Шли годы, но я не забывал о нем. Я вырос, женился по любви. Стал отцом. Схоронил родителей. Состарился, и лицо мужчины за окном отчего-то сделалось мне знакомым и даже близким.

Порой мне казалось, что я вижу его в каждой стеклянной поверхности.

Однажды я заснул, а когда проснулся, то понял, что в одно мгновение преобразился.

Возле кладбища до сих пор стоит школьное здание. Зимой, под прикрытием тускнеющего света, я крадучись подбираюсь к окнам, прикладываюсь пальцами к стеклу и приникаю к нему лицом.

Иногда на меня оттуда оглядывается мальчуган за задней партой.

Ламия[22]

Самым худшим стало то, что он продолжал ей мерещиться. Он виделся ей везде и всюду: когда она выглядывала на улицу, выходила за молоком или газетой, набиралась смелости выбраться из дома на более-менее продолжительное время – почитать в кафе, успеть на киносеанс, просто прогуляться в парке, пока еще светит солнце (с некоторых пор она побаивалась сумерек). Она уже начинала подумывать, что тронулась рассудком. Не может же он ходить за ней по пятам, если только он сознательно за ней не следит. Хотя в более спокойные минуты она понимала, что городок небольшой, компактный, и это – лишь неприятное совпадение.

Но почему же человек, которого она ненавидит всеми фибрами своей души, от которого ее трясет и которого она вообще не желает видеть, пересекается с ней на путях своего следования? Да и происходит это постоянно…

Судебный процесс Кэролин едва не доконал, оставив ее такой побитой и униженной, как первоначально само изнасилование. Слов нет, полиция была к ней добра и участлива, а адвокатесса здорово ее натаскала. И как же она горела желанием упечь его за решетку! Можно сказать, больше, чем сама Кэролин (что маловероятно, если только он не изнасиловал еще и адвокатшу). И адвокатесса заверяла подзащитную, что сделает все возможное, чтобы он загремел на полную катушку! Но была здесь некая загвоздка…

Ведь после того, как это произошло (он смотрел и видел ее смятое платье, колготки в затяжках, порванные трусики – поглядывал, покуривал и спрашивал, когда они увидятся снова… как же ей было тошно!), она допустила роковую ошибку: отправилась домой и залезла под душ. Ей отчаянно хотелось избавиться от всех его следов, отмыться, отскоблиться – и изнутри, и снаружи. Да, она все еще была слегка пьяна, но не настолько, чтобы не понимать, что с ней случилось. Она безостановочно твердила «нет» и отбивалась, однако он оказался крупнее и сильней, а ее царапанье воспринимал как игру: он самодовольно улыбался и сквозь пыхтение жарко нашептывал, что ему нравятся девчонки «с задиринкой внутри».

Все было так странно для нее. Он – это было ясно – никакой вины за собой не чувствовал или же просто убеждал себя в этом, чтобы как-то уживаться со своими гнусными поступками. Сама она, впрочем, ничему не верила. И в ходе судебного разбирательства читала в его глазах и слышала в показаниях: он считал себя оклеветанным, чуть ли не потерпевшим. Он часто вставлял фразочку «по взаимному согласию», стравливая присяжным свою версию, звучащую довольно убедительно, поскольку он насыщал ее собственной верой. В конце он взял слово и адресовал ей свою речь. Его голос звучал обвиняюще, присяжные окончательно взяли его сторону. По крайней мере, Кэролин видела ситуацию именно так, хотя адвокатесса и убеждала ее в приемной, где Кэролин плакала после оглашения вердикта, что это – результат «обоснованного сомнения», а для признания его виновным попросту не нашлось достаточных доказательств.

А теперь Кэролин была практически вышвырнута из жизни, беззащитная перед приливами гнева и депрессии. На работе она значилась в отпуске, то есть вернуться она могла тогда, когда сочтет нужным. Однако офисное начальство с некоторых пор стало давить на нее: или возвращайся, или дальше догуливай за свой счет.

Но она-то надеялась, что можно будет еще осмыслить свое прежнее существование. Сеансы терапии раз в неделю помогали восстановить зыбкую реальность, но только на день-два, а затем почва снова уходила из-под ног. Ее родители умерли, за поддержкой обратиться было совершенно не к кому, ее единственная сестра жила в далекой Австралии. По скайпу они общались регулярно, но ощущение изоляции нарастало.

А ему же, наоборот, все было нипочем. Обвинение с него сняли, хотя осадок от суда и приклеился, но работу он сохранил. По слухам, обзавелся он и новой пассией. Интересно, слышала ли та о суде? Наверное, нет, а если и прижала его к стенке, то он, конечно, изобразил жертву, ложно обвиненную в непорядочности некоей безбашенной девкой (извините за грубость). Иногда Кэролин посещал соблазн позвонить той барышне и поведать ей правду. Кэролин знала ее имя и место работы.

Боже, как она его ненавидела! Просто слов не хватало.

* * *

Послание она получила первого ноября. Бумага оказалась плотная, дорогая, хорошей фактуры, да и конверт был глянцевый с твердыми краями. В общем, полиграфия, стоящая не меньше книжки.

Кэролин прочла одну-единственную фразу – «Я могу тебе помочь».

Ниже, тем же четким почерком был выведен адрес. Южный район города. Ни контактного телефона, ни е-мейла.

С минуту Кэролин пристально рассматривала карточку, после чего порвала и выбросила в корзину. Чего ей только после суда не присылали – прямо свихнуться можно! По закону ее персональные данные были конфиденциальны, но у нее иногда складывалось ощущение, будто каждая шавка на улице знает ее имя. Получала она и печатные цитаты из Библии, в основном порицающие безнравственность добрачного секса, со смутными аллюзиями, что она получила по заслугам. Справедливости ради скажем, что они были кардинально лучше открытых заявлений, где намек, что она получила по заслугам, сопровождался еще и площадной бранью. Были и несколько писем поддержки, как правило, от женщин, побывавших в аналогичной ситуации, с предложением встретиться и поболтать, если есть желание. Подобные послания Кэролин тоже рвала и швыряла в корзину вместе с остальной корреспонденцией.

О той дорогой карточке она не вспоминала ни когда ела мюсли, ни за вечерним приемом снотворного, после которого впала в желанное забытье.

* * *

Спустя неделю по почте пришла вторая карточка, идентичная первой. Она тоже полетела в корзину, хотя просмотр теперь был более длительным, да и Кэтлин порвала ее менее охотно.

Когда на коврике под дверью появилась третья карточка, Кэролин не стала ее уничтожать.

* * *

Дом был частью нарядного таунхауса, построенного в конце девятнадцатого века. Он оказался опрятным и весьма ухоженным, а припаркованные машины были новые – или сравнительно новые. Палисадником он, правда, не мог похвастаться – там были лишь узкие каменные террасы, украшенные кадками и кашпо, а то и декоративными деревьями.

Но в секции под номером шестьдесят пять подобных изысков не имелось.

Кэролин посмотрела на чистые окна с задернутыми шторами и красную входную дверь, краска на которой начала местами облупляться.

Кэролин открыла воротца, подошла по короткой дорожке и позвонила в звонок. Самого звонка она не услышала (невольно напрашивалась мысль, а не сломан ли звонок), но через пару секунд дверь открыла высокая, болезненного вида женщина с грязноватой сединой и кожей, столь туго обтягивающей череп, что сквозь нее вроде бы просвечивали кости. Похоже, ее скулы могли за минуту пропороть кожу. Двигалась она неспешно, а на ее костлявых плечах дремлющей черной кошкой лежала ее близкая кончина.

Кэролин слегка растерялась. Она вынула из кармана карточку и сбивчиво начала представляться, но женщина молча отступила на шаг, жестом предлагая гостье войти. В прихожей царил полумрак: горела только лампа с плотным желтым абажуром, больше поглощающим, чем рассеивающим свет. Красно-белые в полоску обои нынче можно было встретить разве что в старых барах, а узорчатый ковер был так толст, что полностью поглощал любые звуки.

Где-то тикали часы – вот и все, что нарушало тишину.

Кэролин ступила внутрь, и дверь за ней закрылась.

И тогда она почувствовала запах.

* * *

Когда Кэролин возвратилась домой, она первым делом стянула с себя одежду и сунула ее в корзину с грязным бельем. Приняв душ и хорошенько вымыв голову, она задумалась о том, где ей мог встречаться такой тошнотворный запах. И ее осенило. Однажды она вместе с родителями посетила зоопарк, где имелся террариум с варанами, змеями и аллигаторами, которые сгрудились возле буроватого водоемчика. В том террариуме был точно такой же запах, который пропитал насквозь секцию под номером шестьдесят пять. Правда, подумать об этом у Кэролин не было времени: костлявая помощница провела ее в комнатку, где основное место занимала здоровенная кровать, регулируемая на манер больничных коек.

Рядом на инвалидной коляске сидела женщин помоложе, с укрытыми клетчатым пледом ногами. В комнате было жарко натоплено, и Кэролин сразу же вспотела.

Женщина на коляске красотой не блистала, но ее внешность казалась броской.

Длинные иссиня-черные волосы с серебристой проседью сбоку. Пронзительно-зеленые глаза, а кожа – почти такая же меловая, как у ее компаньонки, но с пятнышками румянца на щеках. Не красил ее разве что крупный рот – с парадоксально узкими губами.

– Привет, Кэролин, – поздоровалась она. – Меня звать Амелия. А у тебя за спиной – моя сиделка мисс Бронстон. Молодец, что пришла: мы на это надеялись. Снимай-ка пальто и устраивайся поудобней. Насчет духоты извини: холода я терпеть не могу. Хочешь чаю или еще чего-нибудь?

Кэролин согласилась на стакан воды со льдом в расчете, что это поможет сладить с испариной (температура в комнатке, наверное, зашкаливала). Мисс Бронстон налила из стеклянного кувшина воды. Прихлебнув, Кэролин почувствовала себя лучше. Стакан она обхватила так, что к нему прилегали запястья (где-то она читала, что это помогает снизить температуру тела).

– Если честно, я даже не представляю, почему я здесь, – призналась она.

– Да потому, дорогуша, что получила записку.

– Да, но я не поняла, что она означает.

– Она означает то, что в ней написано. Я могу тебе помочь.

– Чем?

– Я решу твою проблему, которую зовут Дэвид Риз. Да ты садись.

За спиной у Кэролин мисс Бронстон успела поставить жесткий стул, на который та опустилась. Мисс Бронстон вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Откуда вам про него известно? – насторожилась Кэролин.

– Из прессы. Я следила за процессом.

Она вяло махнула ладонью на стопку газет, лежащих на полу. А еще возле коляски был столик, на котором Кэролин заметила пластиковую папку с вырезками. Верхняя из них была ей знакома: заметка об оправдании ее насильника. Прошли недели, прежде чем она нашла в себе силы хотя бы бегло ее пробежать.

– Такие происшествия я всегда отслеживаю, – прошелестела Амелия, и Кэролин подалась вперед, чтобы ее услышать. Голос Амелии напоминал слабую струйку шипучего газа. – Выяснить его имя, да и твое, оказалось несложно. Думаю, я – не первая, кто на тебя вышел. Народ у нас вообще изобретательный, когда хочет над кем-то поизмываться.

От Амелии не укрылся удивленно-подозрительный взгляд гостьи.

– Не волнуйся, твою переписку я не читала, – успокоила она. – Но в таких вещах есть определенная схематика, и я не единственная, кто интересуется подобными разбирательствами. Есть мужчины – да и женщины, чего уж тут, – которые буквально упиваются тем, что доканывают насмешками жертв сексуальных преступлений. Будь моя воля, я бы стирала их с лица земли в порошок. Всех без исключения.

Теперь в ее голосе зазвучали гневные нотки. У Кэролин мелькнула мысль, что перед ней сидит одна из женщин, которой тоже пришлось изрядно пострадать.

Ну и что с того? Кэролин уже жалела, что пришла. Вероятно, Амелии скучно, и она нуждается в компании, чтобы всласть поплакаться, но ей, Кэролин, хватает и своей боли.

И она не собирается откровенничать.

– В записке указывалось, что ты мне можешь помочь. Чем, болтовней? – жестко произнесла она. – Кстати, терапевт у меня есть. Помощь – так себе, но другой мне не надо, ни за деньги, ни задаром.

Кэролин встала и поставила пустой стакан возле кувшина.

– За воду спасибо, – сказала она. – Мне пора.

– Сядь, – властно промолвила Амелия.

Прозрачно-зеленые глаза впились в Кэролин, а та покорно села на стул.

– Как ты сердита? – спросила Амелия.

– На Дэвида Риза?

– А на кого ж еще!

– Очень.

– Так не годится. Этого недостаточно. Нужно все прочувствовать. Скажи-ка, как ты ненавидишь Дэвида Риза?

– Более, чем когда-либо и кого-либо в своей жизни. Я просыпаюсь с ненавистью к нему и отхожу ко сну, ненавидя. Он отнял у меня все, а сам продолжает жить в свое удовольствие. Он счастлив. У него отличная работа. Новая подружка. А со мной он как будто никогда ничего и не делал. Он надо мной надругался, осквернил и пошел себе дальше, насвистывая.

– Ты хочешь видеть, как он будет наказан?

– Конечно!

– Мы сможем его покарать. Тебе надо лишь сказать свое слово.

– Наказать, его? Сейчас?

– Да какая разница? Ты его ненавидишь и хочешь увидеть его мучения? Мы способны это устроить.

– В смысле… избить, что ли? Или…

Она осеклась на полуслове. Время, проведенное в кабинетах полиции, адвокатов, в зале суда, научило ее осторожности.

– Милая моя, полумерами мы не ограничиваемся, – произнесла Амелия, и ее глаза заблестели. – А он впредь никогда не поступит с другой женщиной так, как поступил с тобой.

И она, пожалуй, не шутит.

Теперь, когда речь зашла о реальной возможности возмездия, Кэролин оробела.

– Я не знаю, – выдавила она.

– О нет, – усмехнулась Амелия. – Только учти: вечно это предложение открытым не будет. В мире полным-полно и таких, как Дэвид Риз, и женщин, страдающих от рук насильников. Если наше предложение не примешь ты, найдется кто-нибудь другой.

– Правда?

– Да. Все серьезно, как смерть.

Мысли Кэролин замельтешили. В комнате как будто сделалось жарче, а запах просто ее доканывал.

– Но мне пора, – умоляюще пробормотала она.

– Ступай, – хмыкнула Амелия. – Тебя никто не держит.

Вставая, Кэролин покачнулась, не чувствуя под собою ног. Стоило ей обернуться, как в комнату открылась дверь и вошла мисс Бронстон, чтобы проводить гостью до порога (наушничала у скважины, что ли?).

– В ближайшие дни ты будешь много размышлять, – добавила Амелия. – У тебя может появиться желание побеседовать с адвокатом, а то и с полицией, но я тебе этого настоятельно не советую. А если ты отвергнешь наше предложение, то мы лишь просим тебя об одной услуге: дай шанс кому-то другому, хорошо, милая? Раз уж ты не согласна прибегнуть к нашему заступничеству, то пусть кто-нибудь другой будет отомщен. Кстати, если ты проболтаешься полиции о том, то видела и слышала в этих стенах, тебе никто не поверит. Тебе ведь и на суде не поверили. Такая уж у тебя теперь репутация, дорогуша.

Амелия улыбнулась, отчего губы у нее сделались еще тоньше.

– Иди, Кэролин, и обдумай то, что мы обсуждали.

Амелия обратила лицо к свету, струящемуся в окно за ее спиной. Воздух в комнате плыл удушливыми волнами, и она в нем блаженствовала. Изо рта Амелии высунулся бледный язык и облизнул сухие, в трещинках губы.

* * *

Кэролин направилась домой, и с каждой минутой ее визит к Амелии казался ей все более абсурдным и непонятным.

А сейчас, выйдя из ванной и налив себе бокал вина, она совсем замешкалась. Аудиенция с Амелией и вовсе представилась эфемерным сновидением. Тупо посидев перед телевизором (никаких дельных идей у нее не возникло), Кэролин решила отдохнуть.

Когда Кэролин собралась проглотить снотворное, она посмотрела на запотевший стакан с холодной водой – и словно вернулась в ту душную комнатенку.

Кэролин посмотрела на белый кружочек у себя на ладони и впервые за несколько месяцев отказалась от своей душевной подпорки.

Ночью ей снова снилось, что ее насилует Дэвид Риз. Очнувшись, она обнаружила, что сжимает в кулаке таблетку – причем рука ее находится возле сомкнутых губ. Чтобы отвести руку, ей потребовалась вся сила воли. Кэролин положила кругляш на прикроватный столик, но заснуть теперь не могла. Слишком велик был страх очередного ночного кошмара.

Следующий день прошел в клубящемся мороке усталости и нервозности. Из дома она не выходила, не одевалась, не принимала даже душ, а ум мучился памятью о Дэвиде Ризе и причиненной им боли, возвратившейся вдруг с небывалой силой. Вечером, лежа в кровати с упаковкой таблеток, она понимала, что проглатывать их не надо, а уж если глотать, то все разом. Временами на нее наползала дрема, но ненадолго, урывками, а как только начинались сновидения, тело испуганно вздергивалось и Кэролин широко распахивала глаза.

Наутро Кэролин приняла душ, оделась, позавтракала тостом с кофе и направилась к секции таунхауса, где жила Амелия. Мисс Бронстон открыла дверь, когда Кэролин только обиралась позвонить. Амелия на своем кресле-каталке встретила ее в той же одежде и с тем же наброшенным на ноги клетчатым пледом – и уже со знакомой Кэролин, змеящейся улыбкой.

– Да, – выпалила Кэролин с порога. – Я согласна.

* * *

Разворачиваться события должны были таким образом. Кэролин свяжется с Ризом (ей следовало самой устроить первый контакт). Амелия сказала, что лучше всего позвонить из телефона-автомата, а е-мейла надо избегать, дабы не оставлять следов.

Нужно также признать, что вся ее затея с судом была совершенно неверной и бесплодной.

Амелия лишь начинала развивать свою мысль, как Кэролин уже вскинулась.

– Нет и еще раз нет. Ни за что! Доставлять ему такое удовольствие…

– Ты сделаешь, как я велю, милая, – заявила Амелия. – Ты не только извинишься, что потащила его в суд, но еще и скажешь, что тебе все понравилось и тебе стыдно за твои обвинения против него. Ты ему предложишь заглянуть в гости. Чтобы он снова, еще разок с тобой поразвлекся.

– Нет! – отчеканила Кэролин.

У нее скрутило желудок, а к горлу подкатил ком. С Ризом ей и поздороваться-то будет тошно! Что, вообще, себе эта Амелия позволяет? Неужто она, Кэролин, свихнется до такой степени, что пригласит Риза к себе? Ведь он одним своим присутствием осквернил то единственное место, где она ощущала себя в безопасности. Хотя, если подумать, разве она ощущала себя в безопасности? Только таблетки и помогали ей пресекать вторжение Риза в ее сны, где он снова и снова над ней измывался.

Она оцепенело сидела на стуле. Дура, тешила себя мыслями, что кара над Ризом свершится без ее прямого участия, и позже она просто прочтет о несчастном случае с Ризом в газетах. Но это же примитивный природный инстинкт трусости: дескать, пусть всю грязную работу сделает кто-то другой. А я не хочу ни видеть, ни слышать ничего, что может меня потревожить. Не хочу чувствовать запаха крови.

Кэролин поежилась и вдруг поняла, что запах в комнате был не столь удушающим, как раньше. Но, возможно, она просто к нему привыкала. Как быстро она адаптировалась.

Кэролин с любопытством подумала, чем больна Амелия. Рак, наверное. Нынче он буквально у всех.

– Откуда ты знаешь, что он вообще согласится встретиться? – спросила Кэролин. – Он и не захочет со мной разговаривать. Будет держаться в сторонке.

– Наоборот, он на тебя накинется из спеси и одержимости, – рассудила Амелия. – Он согласится, потому что ты лишь подтвердишь его мнение о тебе. Он верит, что ложно обвинен и в суде ты лгала. Он думает, что на самом деле ты мечтаешь, как бы снова еще отведать.

Казалось невероятным, что изнасилование может быть рассмотрено в подобном ключе, но внезапно Кэролин вспомнила, как сам Риз держался в суде и в каких выражениях он описывал их, по его версии, «встречу».

Если он и впрямь ощущает себя уязвленным, тогда он заслуживает своей будущей участи.

– У него есть подруга, – заметила Кэролин, но даже для ее собственных ушей это прозвучало пустым оправданием – абы что сказать.

– Ой! – отмахнулась Амелия. – Когда баба удерживала мужика от того, чтобы получить удовольствие на стороне?

И диспут закончился. Амелия наказала Кэролин сделать дубликат ключей от подъезда и своей квартиры и что с ней на связи будет мисс Бронстон.

– Главное, пригласи его в свое гнездышко, – напутствовала она Кэролин. – А остальное мы берем на себя.

* * *

Это оказалось легче, чем ожидалось, хотя и сложнее, чем полагала Амелия. Ризу на сотовый Кэролин позвонила, воспользовавшись телефонным автоматом, который находился около туалета местного молла. Все силы убеждения ушли у нее на то, чтобы он не оборвал связь в первые десять секунд, но у нее как-то получилось подыскать нужные слова, причем без запинок и заиканий.

Правда, она уже несколько дней репетировала разговор, и все получилось гладко и убедительно. Встретиться договорились завтра в одной из убогих кафешек, которые Риз всегда избегал. Кэролин выбрала заведение как раз потому, что там их не мог застать никто из знакомых (а Ризу это было на руку, да и Кэролин подобный расклад вполне устраивал).

В кафе она пришла загодя и заказала безвкусный кофе с молоком. Ну и ладно. Сделав глоток, Кэролин испугалась. Ее пальцы тряслись так, что изрядная часть напитка выплеснулась на блюдце.

Завидев Риза, она непроизвольно подскочила на стуле (даже в спине что-то хрупнуло). Он облачился в синий костюм – чуть тесноватый, и все из-за его вечной тяги молодиться. До сих пор хочет казаться молодым парнем, хотя сам уже давно зрелый мужик. Расхоже симпатичен, вроде модели из дешевого каталога.

Кэролин недоумевала, что в нем вообще могло ее привлечь. Боже мой, он ведь даже не в ее вкусе. Дело, вероятно, было в алкоголе, хотя сваливать вину на спиртное не стоит.

Нет уж, вина лежит только на нем.

Он заказал чай и уселся напротив.

– Рад тебя видеть, – ощерился он улыбкой. – В более, так сказать, радушной обстановке, чем в прошлый раз.

Хищный оскал был памятен Кэролин еще во время их первой встречи. Риз, похоже, считал, что он неотразим. Ей захотелось плеснуть ему в физиономию кофе, а затем разбить блюдце и всадить ему в глаза осколки! Она спрятала руку под стол и впилась ногтями себе в бедро.

– Да, – сделав глоток и чуть не поперхнувшись, ответила она (голос у нее стал совсем надтреснутый). – Я очень сожалею о том, что случилось. Обо всем сожалею.

И первый лед был сломан. Разговор стал клеиться – пару раз Кэролин сумела растянуть губы в улыбке, а он согласился встретиться с ней в пятницу, посидеть за бокальчиком. В голове он, кажется, прикидывал, куда вечерок может завести и чем все закончится.

На лице Риза мелькнула неприязнь – хотелось надеяться, что по отношению к самому себе (ну разумеется!).

Затем он спохватился, что хочет заплатить за ее кофе, а выходя из забегаловки, клюнул ее поцелуйчиком в щеку. Кэролин едва не сорвалась, но самоконтроля ей хватило, чтобы молча отвернуться, и Риз не заметил, как она его ненавидит. Едва он скрылся из виду, как она вытащила из сумки влажную салфетку и начала яростно тереть свою кожу на лице. За этим занятием она с кем-то столкнулась. Кэролин вскинула глаза – перед ней стояла сухощавая мисс Бронстон.

Она ничего не сказала, а лишь вопросительно подняла брови.

– Пятница, – произнесла Кэролин.

Мисс Бронстон протянула сухую руку, напоминающую птичью лапку. Кэролин положила на ее ладонь дубликат ключей и двинулась дальше.

* * *

Кэролин и Риз почти одновременно прибыли в бар азиатского стиля, расположенный вдалеке от их обычных мест, так сказать, «приземления».

Закуску они взяли сугубо символическую, чтобы можно было просто пощипать кусочек-другой. Риз начал усиленно подливать ей алкоголь, но она упорно держалась за единственный бокал вина. На вопрос, почему она не пьет, Кэролин ответила, что намерена сохранить ясную голову.

– Я хочу получить удовольствие, – промурлыкала она, поглаживая его ручищу. – Позже, после того как здесь посидим. Чтобы впитать все до капельки.

Риз взял ее ладонь в свою и кончиком указательного пальца лениво прочертил на ней круги. А потом, нагнувшись, приник к ее рту. Его язык елозил по ее губам, и Кэролин приоткрыла их, чтобы он проник внутрь, но не больше, чем на дюйм.

Она надеялась, что теперь у Риза точно не будет никаких подозрений на ее счет и он уже не соскочит с крючка.

К ней они поехали на такси. По дороге Риз пытался раздвинуть ее ноги. Кэролин шлепнула его по руке, возможно, сильнее, чем требовалась, и попыталась сгладить оплошность, лукаво и призывно улыбнувшись.

Когда они очутились в ее квартирке, Риз скинул пальто и начал проявлять настойчивость. Кэролин была вынуждена уступить и поддаться его поцелуям и блужданию рук, после чего нежно отстранила Риза от себя.

– Мне нужно в ванную, – произнесла она, поманив его за собой.

Здесь она развязала ему галстук, расстегнула рубашку и чмокнула в грудь.

– Иди, готовься, – произнесла она низким голосом. – Я сейчас.

Когда он выходил, Кэролин развернулась, чтобы он увидел, как она неспешно расстегивает молнию на юбке. После этого, как было указано, она заперла дверь изнутри, села на крышку унитаза и стала ждать.

* * *

Риз был в нижнем белье.

Остальное мы прибережем, пока она объявится из ванной, и вот тогда ее ждет великое разоблачение. Во всех смыслах. Он знал, что именно собирается с ней проделать. Сперва он хорошенько отымеет, а затем плюнет ей в рожу за то, что она ему устроила. Если позже она всплывет рядом хотя бы раз, он заявит на нее в полицию насчет преследования. Сидя на кровати, Риз поглядел на себя в зеркало ночного столика. Расправил плечи, втянул и расслабил мышцы живота. Как он выглядит, его не заботило. Впечатлять ее он не собирался. Задача ставится другая: чтобы она в процессе почувствовала себя униженной. Причем во всех смыслах. Первый раз в жизни он жалел, что не выглядит жирным, старым и уродливым. И где она? Чего она там возится? Хорошо, что хотя бы постель просторная, есть где развернуться. Между простыней и матрасом Риз обнаружил защитный слой пленки. Это еще зачем? У нее что, энурез?

Сзади послышался шорох. Риз встрепенулся. Наверное, открылась дверь ванной, а он, похоже, чересчур увлекся мыслями о том, как сейчас возьмет ее в оборот.

Он обернулся.

Нет, дверь ванной комнаты по-прежнему закрыта.

А звук раздался снова. Вроде бы откуда-то с пола. У нее, значит, есть кошка. А кошек он терпеть не мог. И что здесь за вонь?

Риз сменил позу: подполз на четвереньках к краю постели и перегнулся, чтобы разглядеть, что там скребется. И вдруг над противоположным краем кровати высунулось женское лицо. Темноволосая баба, кожа – молочно-белая, рот – узкий как прорезь. Ну и дела! Она что, схоронилась под кроватью?

И кто это, вообще, – соседка по квартире?

Намек на групповушку?

Оно, в принципе, и неплохо, но можно было хотя бы предупредить.

Баба руками ухватилась за матрас и вздернула себя на кровать. Она оказалась голой. Груди маленькие, а кожа какая-то шелудивая.

– Ты чего…

Мелькнули ягодицы, и остаток фразы застрял у Риза в горле. Ног у женщины не было вовсе. Риз уставился на ее копчик и увидел уже не блеклую кожу, а темно-красную чешую с бурым отливом. Бедра незнакомки (если их можно было назвать бедрами) спаивались в жесткую членистую конечность, сужающуюся до толщины человеческой руки. По форме она напоминала хвост скорпиона, вплоть до черного изогнутого жала.

Волочась по матрасу, женщина придвинулась ближе. Риз хотел отодвинуться, но тело ему не подчинялось. Зеленые, светящиеся глаза женщины прижали его к простыне, как булавка пришпиливает к доске трупик насекомого. Над ее спиной дугой изогнулся хвост, а на кончике жала выступила капля прозрачной жидкости.

– Пожалуйста, – пролепетал Риз, сам толком не понимая, о чем просит, кроме разве что пощады, – ну пожалуйста …

Жало ударило его как раз в то место наверху груди, куда несколько минут назад приложилась поцелуем Кэролин. Он моментально почувствовал, как по организму жидким огнем растекается яд. Тело Риза крупно вздрогнуло, а челюсти клацнули и широко распахнулись.

Его парализовало, но он продолжал пялиться на женщину. Теперь он видел, как жало раздваивается, выпуская из-под рогового щитка остренький розоватый шип, покрытый волосками.

Женщина жарко дохнула ему в лицо, отпрянула, а затем обхватила Риза за торс и с силой перевернула на спину. Ее хвост извернулся под немыслимым углом, так что жало нависло у него надо ртом. Издав стон не то боли, не то наслаждения, женщина, хрустнув позвонками, ввела ему в рот смертоносный шип, который начал медленное проникновение в его горло.

* * *

Кэролин слышала последние слова Риза и звук падения на кровать. Ей захотелось посмотреть. Ей запретили это делать, но она не могла удержаться.

Она должна поглядеть на мучения негодяя, который так с ней поступил!

Открыв дверь, она уставилась на гибридное существо, лежащее на кровати. Амелия извивалась над Ризом, поглотив практически всю нижнюю часть его туловища.

Рот Риза оказался окровавлен: сегменты хвоста уже порвали его по краям. Полыхнув зелеными глазищами, Амелия не прерывала своего вживления в плоть обездвиженного, распяленного на постели мужчины.

Не успела Кэролин хоть как-то отреагировать, как откуда ни возьмись к ней подлетела мисс Бронстон, которая поднесла к ее лицу тампон.

Кошмарная сцена стерлась у Кэролин из памяти – и в ту же секунду в глазах Риза угасла жизнь.

* * *

Очнулась Кэролин у себя в кровати. Риз пропал, вместе с ним исчезли Амелия и миссис Бронстон. Все случившееся можно было истолковать как сон, если бы не слабый запашок террариума и свежее постельное белье.

Кэролин укрылась с головой, пытаясь заснуть.

* * *

Прошли месяцы, прежде чем Кэролин вновь посетила жилище Амелии.

Если бы обнаружилось, что в секции шестьдесят пять никто не живет, она бы даже не удивилась. Тем не менее дверь ей открыла мисс Бронстон, а в душной комнатке сидела укрытая пледом Амелия.

– Я пришла вас поблагодарить, – произнесла Кэролин.

– Сожалений нет?

– Никаких.

– Вот и хорошо.

– Я подумала…

– Что именно?

– Не могу ли я что-нибудь для вас сделать? Так сказать, взаимообразно?

Амелия посмотрела на мисс Бронстон, стоящую в сторонке.

– Пока не надо, – ответила она. – Но, возможно, вскоре я кое о чем тебя попрошу.

* * *

Наступила зима.

Амелия отложила ножницы и подала газетную вырезку Кэролин.

Мисс Бронстон скончалась три месяца тому назад. Кэролин была с ней в ее смертный час. Мисс Бронстон успела ее посвятить в тонкости работы

– Давай-ка эту, – вымолвила Амелия.

Кэролин прочла статью и вытащила из кармана блокнотик. Нюансы дела были ей известны. Листая блокнотик, она постепенно нашла нужные имя и адрес.

Сев за старинный угловой секретер, Кэролин достала из ящика глянцевый конверт и карточку.

Четким, каллиграфическим почерком она написала:

«Я могу тебе помочь».

Полый король

(из мира «Книги потерянных вещей»)

Когда-то давным-давно, в стародавние времена, в далеком островном королевстве жили-были достославные король с королевой, почитаемые как за преданность друг другу, так и за мудрость и милосердие своего правления.

Король был статен и мужественен, королева несказанно красива, и лишь отсутствие детей омрачало совершенство их совместной жизни. Но потому король и королева посвятили себя любви друг к другу, и та владела ими и духовно, и телесно.

Но вот случилось так, что после многих лет мира до них докатилась молва об угрозе с севера. Великий туман надвигался на земли и вдаль, и вширь, поглощая фермы, деревни и целые города. Ничто из того, чего он касался, не выживало, ничто из того, что вступало в него, не появлялось обратно. Люди пытались уберечься от беды, и вереницам беженцев уже не было конца. Они искали спасения в стенах твердыни возле моря, но, достигнув ее, лишь убеждались, что бежать им более некуда, а значит, им остается лишь набраться храбрости и достойно встретить свою смерть.

Те, кто уцелел, рассказывали королю о странных чудищах, неявно различимых сквозь седую пелену, – существах с челюстями в животах, женщинах со змеиными хвостами и двухголовых людях, управляющих бескрылыми драконами.

Король слушал их, и страх пронзал его насквозь. К северным пределам королевства он послал разведчиков, дабы те разузнали, что это за напасть, но ни один из них не воротился обратно.

Однажды воины, которые несли дозор на башнях замка, заметили первые белесые щупальца, наводняющие отдаленные леса, а уже через несколько часов все королевство было подернуто пеленой.

Кто-то в стремлении доплыть до других земель усаживался в лодки, но туман накрыл и море – никто не избежал его, и все умерли, незримы.

Но на замок пелена не опустилась, и равнина между стенами и лесом оставалась чистой и открытой. Однако в том не было утешения, так как эта пелена полонилась незнакомым стуком, скрежетом и ревом, а также криками тех, кто не сумел вовремя бежать под прикрытие крепостных стен. Король слышал, как снаружи к нему взывают о помощи, и громкость тех голосов росла сообразно их страданию, покуда один за одним они не угасли по милости смерти.

Выжидать безучастно король более не мог. Он созвал своих конных рыцарей и пехоту, вооружил в своих стенах всех, кто мог носить оружие, и изготовился к битве. Королева остановить его не пыталась. Она и сама готова была отправиться вместе с ним, если бы он ей позволил, но он велел ей заботиться о тех, кто остался в стенах замка, и править в его отсутствие. Перед тем как открылись ворота, она с единственным поцелуем молвила:

– Пока ты не вернешься, я не буду знать покоя. Но до возвращения твоего не пророню ни слезинки: ведь это будут слезы скорби по тебе.

С самой высокой башни королева смотрела, как король ведет свое войско в туман, окутывающий тысячи конных и пеших.

Потянулись дни, наводненные призрачным шумом дальней битвы, с зовами труб и звончатым перестуком клинков, а когда туман начал рассеиваться, из леса выехал единственный всадник, и это был король. Обитатели замка взволнованно готовились к встрече. Ворота широко распахнулись, и люд приветствовал и восславлял своего правителя, хотя лик его был изможден, а кожа приобрела восковой оттенок.

В то мгновение королева узрела не своего супруга, а лишь тень некогда статного монарха. Изможденный король сидел на чахлом костлявом коне, чей косящий взгляд был преисполнен безумия и ужаса. Едва королю помогли спуститься с седла, как конь замертво пал наземь.

Королева повела своего супруга в их общие покои и помогла ему освободиться от окровавленных доспехов. Она омыла раны на его теле, и когда он стоял перед ней, уязвимый и беспомощный в своей наготе, из глаз ее скатилась одна-единственная слеза. Король, поцеловав ей щеку, своим лобзаньем впитал соленую влагу, и его взор вновь стал ясным и осмысленным.

С этого момента он начал набираться сил и обретать свой прежний облик, но перестал говорить, как будто воцарившаяся на поле боя тишина лишила его дара речи. Правил он по-прежнему справедливо, но теперь отдавал приказания с помощью жестов и посланий на свитках, а ночами возлежал с королевой на супружеском ложе. Между тем туман не исчез – он отступил в самые дальние края владений.

Королева ощущала его промозглым холодом в костях и мутноватой дымкой, которая застилала ее глаза.

А через год после своего возвращения король появился на дворе замка, вновь облаченный в доспехи и восседающий на статном скакуне. Когда королева спросила, куда он собирается, он указал мечом на север, и стало ясно, что он возвращается в туман. И тогда она изрекла во второй раз:

– Пока ты не вернешься, я не буду знать покоя. Но до возвращения твоего не пророню ни слезинки: ведь это будут слезы скорби по тебе.

На сей раз правитель возвратился всего лишь спустя одну ночь, но опять исхудалым и с заострившимися чертами лица. Славный его конь обезумел, как и прежний скакун.

Королева вновь уронила слезу, которую король подхватил своим лобзанием и исцелился.

Так продолжалось девять лет: что ни год – то поход, а за ним возвращение – одинокая слезинка. Однако королевство процветало, и купцы прибывали сюда из земель, расположенных за туманом, огибая в пути безмолвный лесной простор, где обосновался морок. Птицы боялись пролетать над чащобой, олень не появлялся из-под его сени, ну а кому хватало безрассудства заглянуть в заколдованный лес, пропадали на веки вечные.

На десятый год королева, более не в силах сдержать любопытства, послала одного из самых верных и отважных слуг вслед за королем, чтобы он, преодолев страх, проник под полог тумана. Дабы защитить слугу, она дала ему самый сильный оберег, какой только у нее был: пузырек с кровью единственного выношенного ею ребенка – девочки, что явилась из утробы уже мертвой.

И вот слуга пустился следом за королем, который в пути ни разу не обернулся. Так они добрались до леса. При виде всепоглощающего седого покрова сердце слуги захолонуло от ужаса, но он любил свою госпожу – он бы сгорел со стыда, если б вынужден был воротиться и сказать, что спасовал при первом препятствии.

Сумрачная же завеса тумана раздвинулась в стороны, пропуская в глушь короля, и сразу же сомкнулась у него за спиной.

Слуга открыл пузырек с кровью мертвого младенца и окропил ею свою голову, а также лоб своего коня, как научила его королева. Оба они тотчас стали невидимы и ступили в туман.

Деревья здесь были безжизненны, сучья их голы, а стволы посерели и высохли, отчего они казались столь же бесплотными, как и туман. Слуга мог видеть перед собой всего на несколько футов, однако следовал за королем по пятам.

Он ехал мимо человечьих костей, разбросанных по земле так густо, что они напоминали снежные сугробы. По пути он миновал останки двуглавого великана, пронзенного копьями, которые приткнули его к неохватному дубу. Видел он и сморщенный труп монстра с туловищем женщины и паучьими лапами, из спины которого торчал боевой топор.

Однако более всего его пугало то, что он различал на стволах черты человеческих лиц. Вначале он принял их за игру теней на древесной коре, но, приближаясь, узнавал в них увядшие черты тех, кого знал при жизни – рыцарей, сквайров, солдат, – оторванных от тел и пригвожденных к деревьям.

Так и продолжался их путь в лесу – под покровом звенящей тишины.

* * *

Наконец слуга добрался до опушки, где уже находился король.

Туман здесь был не слишком густым, но слуге показалось, что в клочковатых клубах появляются и исчезают смутные фигуры, а отовсюду доносится змеистый шепот:

– Все да восславят Полого Короля!

Сам же король спешился и подошел к трупу, который висел на толстом суку платана.

Тело было без всякой кожи, а обнаженная плоть пребывала в медленном гниении; сквозь червивые дыры в груди виднелись ребра. Только шлем на голове мертвеца – резной, со знаками королевской власти – выдавал его высокое происхождение.

Король скинул башмаки и сбросил доспехи, ну а кожа и плоть его сошли с него, как шкура с гремучей змеи. Теперь на лесной опушке стоял уже не король, а убогое, скрюченное существо с уродливым черепом и носом, более похожим на клюв падальщика, чем на человеческий орган.

Слуга хотя и видел то создание впервые, но знал его кличку, поскольку каждому в королевстве были известны сказки о Кривуне. Одни утверждали, что он произошел от соития древнего злобного божества и обычной женщины, а при рождении рванулся из утробы матери, тем самым ее погубив. Другие заявляли, что он зародился вместе с теневой стороной Вселенной.

«Он был всегда, – тревожно шептали они, – и всегда будет».

В итоге, говоря о Кривуне, люди сходились в одном: он всем желает зла, а людские мучения для него – извечная услада.

Конь в ужасе всхрапнул и шарахнулся вбок, повинуясь животному инстинкту, который словно предостерегал его от хищника Кривуна.

Но конь был привязан к дереву и сбежать не мог, отчего ужас в нем только нарастал. Однако Кривун не обращал на него внимания, а испуганное ржание помогало скрыть смятение лошади, которая нервно взбрыкивала под слугой.

В мерцающих глазах Кривуна застыла лютая ненависть.

Он низко поклонился висящему.

– Ваше величество, – глумливо проскрипел он, – я вижу, что вас уже можно скушать!

Отодрав лоскут гнилой плоти, он сунул ее себе в рот и зачавкал.

– О-о-о, – приговаривал он, причмокивая, – если б вы на вкус были таким же славным, как на вид! И если б только ваша королева плакала чуть побольше да погорше. А то ведь – только по слезинке в год!

Поедая, он напевал:

Слезинка в год всего одна. Кровь будет ров, а плоть – стена. Чтоб королевой овладеть, Я облик должен твой надеть.

Стоило Кривуну проглотить последний кус мяса, как поверх него начало образовываться новое тело – скелет и мышцы, кровь и жилы, – а затем каркас обтянул тонкий слой кожи. И вот перед слугой предстал более-менее прежний король.

Весьма утомленный, но преобразившийся, Кривун рухнул наземь и заснул.

Слуга уже не желал ничего ни видеть, ни слышать. Он развернул коня и, пришпорив его, понесся обратно.

* * *

Когда перед слугой открылись ворота, королева спала, но перед этим она велела с появлением нарочного тотчас ее разбудить.

Войдя в ее опочивальню, слуга поведал своей госпоже обо всем, что ему довелось узреть в заколдованном лесу.

По завершении рассказа королева велела ему дожидаться ее в соседнем покое и помалкивать. Сама же она подошла к окну и безмолвно застыла. Так стояла, не шелохнувшись, пока не заметила всадника на коне, который уже подъезжал к замку.

Тогда королева кликнула своего верного слугу. Он преклонил перед нею колено, а она вынула из рукава стилет и вонзила его слуге в правое ухо, мгновенно умертвив. Разорвав на себе одеяние, королева позвала на помощь стражу, пронзительно крича, что слуга набросился на нее.

Это услышал и сам Полый Король.

* * *

Я знаю, что это правда: есть люди, которые истинному горю предпочтут ложную надежду – кто охотней обнимется с фальшью мнимой любви, чем с реальностью одиночества. Быть может, таковой была и королева – хотя кто знает, до какого безумия способно довести нас великое отчаяние или сотни способов, коими сердце может разбиться на жгучие осколки?

Когда Полый Король вернулся, королева взяла его за руку и отвела к себе на ложе.

А когда он заключил ее в объятия, она плакала, и плакала, и плакала…

Дети доктора Лайалл

Даже среди рухляди и пыли можно и нужно было делать деньги. Немецкие бомбардировщики целые улицы превращали в горы битых кирпичей и воспоминания, и Фелдер в ближайшем времени не усматривал никого, кто бы собирался снова туда вселиться, если только не хотел заполучить себе в соседи полчища крыс. Некоторые районы были настолько опасны, что их прежних обитателей не пускали даже прочесывать развалины на предмет уцелевших пожитков. Им оставалось топтаться возле заградительных кордонов, плача по утраченному добру и молясь, что кому-то удастся вызволить хоть что-нибудь, когда строения объявят безопасными.

Однако они понимали, что если это и произойдет, то лишь после того, как разберут завалы, или же когда полы и стены, сжалившись над собой, окончательно рухнут.

«Клады» – так называл их Фелдер. Здесь имелись разнообразные ценности и конечно же одежда. И любую вещичку можно было продать или выменять – только следовало соблюдать осторожность. Лондонские полисмены «бобби» мародеров не жалуют. Чтобы лишний раз об этом вспомнить, ребятам из шайки достаточно заглянуть в «Вилль» – Пентонвильскую тюрьму, куда на пять лет прописался Малыш Тэм. Да уж, этот срок будет для него нелегким, ведь кто-то из «бобби» сломал Малышу правую ногу, и бедняге приходится волочить ее за собой, как гнутую хворостину.

Хотя в целом Старый Билл[23], ослабленный нуждами войны, ведет себя нынче нерасторопно, Фелдеру с его ребятами скинуть его с хвоста не очень-то и сложно. Малышу Тэму просто не повезло. И вообще он легко отделался: множился слушок, что Блэки Харпера на углу Шафтсбери, где он тырил костюмы из разбомбленной мужской галантереи, застрелил солдат (детали дела газеты замяли из соображений нравственности: и без того немцы с воздуха утюжат – счет потерь идет на тысячи, не хватало еще, чтобы и лондонцы их множили). Поговаривали о том, что Билли Хилл, претендующий на звание шишки лондонской преступности, интересуется, как звали солдатика, который всадил в Блэки Харпера роковую пулю (Харпер, оказывается, являлся компаньоном Билли, а в военную пору умные люди, как известно, ценятся вдвойне).

Впрочем, Билли Хилл и ему подобные действовали на другом уровне, чем братия вроде Фелдера, хотя Фелдер, конечно, мечтал о большем. Фелдер, Гривс и Найт – звучит, как трио юристов! Правда, в действительности они были мелкой рыбешкой, которая кормится илом и водорослями. И не мудрено – выше всплыть они не могли, чтобы не стать живцом для более крупной рыбы! Всех троих, включая бедолагу Тэма, на волю в каком-то смысле выпустили немцы: началась война, и тюрьмы освобождались от тех, кому досиживать оставалось меньше трех месяцев. Заодно подчищались и борсталы[24] от сидельцев со сроком не больше полугода. Под эту категорию как раз попадали Найт, Гривс и Малыш Тэм.

Фелдер был старше и на момент освобождения в тысяча девятьсот тридцать девятом году мотал уже третью ходку за хранение краденого. От призыва его тоже освободили: в восьмилетнем возрасте ему из рогатки вышибло глаз, и нехватку зрения он как мог обращал себе на пользу.

Малыш Тэм был умственно отсталым, ну а Найт прибыл из Северной Ирландии. Он хотел найти в Лондоне работу, но за несколько недель в столице успел попасть в борстал за изнасилование, поэтому технически для призыва был непригоден (впрочем, сам он того не знал, а в призывной участок его никогда не тянуло).

Гривс тоже отличился – у него было жуткое плоскостопие.

Итак, всей четверке, включая и Малыша Тэма, по условиям освобождения от воинской повинности вменялась повинность трудовая, однако парни предпочли воровское ремесло. В худшем случае им опять будут гарантированы казенные харчи, ну а в лучшем – доход значительно больший, чем от копки картошки или выноса горшков за умирающими в переполненных столичных госпиталях. Шайка была, стыдно признаться, совсем мелкая: одноглазый, придурок, плоскостопник и ирландец со столь густым акцентом, что он мог с таким же успехом трещать на суахили – кроме подельников, его все равно никто не понимал.

Билли Хиллу с высоты его трона наверняка было на них наплевать.

Тем не менее они ходили под ним. Нынче их осталось трое. Отсутствие Малыша Тэма оказалось благом. Если говорить начистоту, Малыш всегда делал то, что говорил ему Фелдер, а кулачищами орудовал любо-дорого, но амбиции Фелдера не позволяли тугодуму Тэму удержаться на плаву.

Но Билли Хилл тоже придурков не жаловал, потому что на них не обогатишься. Еще в начале войны банда Хилла, используя машину, ворвалась в «Каррингтонс» на Риджент-стрит и огребла драгоценностей на шесть тысяч фунтов – сумма, до сих пор вводящая Фелдера в ступор. Хилл торговал всем подряд, от шелка до колбасных шкурок, и народ говаривал, что война превратила его в миллионера. Фелдеру, в противоположность, самая крупная удача перепала в сорок первом году. Тогда им с Найтом крупно повезло: в тот момент они находились всего-то через улицу от «Кафе де Пари» – вроде как безопасный подвальный танцзал на Ковентри-стрит, который вдребезги разнесла немецкая авиабомба, угодившая в вентиляционную шахту. Погибло три с лишним десятка человек. Фелдер с Найтом под предлогом эвакуации пострадавших обчищали мертвых и раненых – стягивали часы, кольца, браслеты, вытаскивали бумажники. За одну ночь обогатились на сотни фунтов, но подобная удача им уже более не улыбалась.

Сейчас Фелдер с Найтом стояли на пустыре, где прежде теснились кирпичные здания, и смотрели на постройку, освещенную тусклым лунным светом. Домишко был всего один и торчал над землей древним окаменелым зубом. То, что он уцелел, не вязалось ни с какой логикой, хотя Фелдер давным-давно усвоил, что, как и промысел Божий, пути авиабомб совершенно неисповедимы. Некоторые из них падали и не взрывались. Другие сносили, к примеру, какой-нибудь магазинчик, не затрагивая ничего вокруг, – или же, как испытали на своей шкуре бедолаги в «Кафе де Пари», ложились с дьявольской точностью в единственно уязвимую точку надежного, казалось бы, строения, куда и по наводке вряд ли попадешь.

Были еще и бомбы, которые уничтожали целые кварталы, но оставляли, как в данном случае, единственный жилой дом, стоящий как монумент славному лондонскому прошлому.

Этот дом оказался покрупнее его разрушенных «собратьев», хотя в остальном был ничем не примечательным. Так, обычное жилье для среднего класса, притулившееся на рабочей улице, хотя, может, и слегка добротней. Фелдер облюбовал домишко после того, как засек качество штор на окнах и углядел в гостиной старинные картины в рамах, красивые ковры и главную приманку – заманчивый шкаф с надраенной серебряной утварью.

Осмотрительные расспросы помогли ему собрать нужные сведения. В домике коротала свой век вдова, некая миссис Лайалл. Ее муженек в конце прошлой войны перешел в мир иной.

Правда, вламываться в дома, где еще жили их владельцы, Фелдер избегал: слишком рискованно и чревато столкновением с хозяевами. Насилия он не чурался, но, как и любой сметливый человек, предпочитал его по возможности избегать. Но времена наступили тяжелые и с каждым днем становились все трудней. Несмотря на замашки, Фелдер смирился с нехитрым фактом, что для продвижения по «карьерной лестнице» ему необходима протекция, которая дается, увы, вассальной зависимостью (кстати, именно это и стало главным камнем преткновения в банде Билли Хилла). Однако, как ни крути, но только пресловутое подчинение и давало наилучший шанс для Фелдера.

А Хилл, разумеется, потребует подношения, показывающего и уровень Фелдера, и его уважение к покровителю. Поэтому Фелдер хорошенько подумал и решил вычеркнуть из дела Гривса на один вечерок (а если точнее, то не на вечерок, а навсегда). Гривс – слабак и слишком благородный для того, чтобы приглянуться Билли Хиллу. Были у этого размазни еще и принципы: однажды он отказался взять долю от добычи в «Кафе де Пари», которую ему предложил Фелдер в качестве жеста доброй воли (а ведь Гривс тогда даже не был в деле!).

Значит, обчищать дома мертвецов он соглашался, а обшаривать их тела не желал – ишь ты, какой чистоплюй. У Фелдера на подобные сантименты не было ни минутки (у Билли Хилла, надо полагать, тоже).

Фелдер спрятал во внутреннем кармане пальто дубинку со свинцовой сердцевиной, а Найт запасся ножом и деревянным кастетом с винтами и гайками (Найт был парень рукастый и изготовил себе вещицу самостоятельно, не чета обычным уличным воришкам).

Впрочем, эти штуковины были больше для показа. Никто из них не ожидал, что пожилая вдова будет фокусничать… но старики бывают упрямыми, так что иногда их не мешает припугнуть, чтобы будилась память и развязывался язык.

Фелдер повернулся к Найту:

– Готов?

– Угу.

И они направились к дому, шагая по разбитому тротуару.

* * *

Позднее, когда Фелдер умирал (вернее, умирал один из тех, кто был им), он недоуменно размышлял, а не поджидал ли его тот дом со своими обитателями намеренно. Что, если они дожидались его всегда, извечно, понимая некие законы вероятности, замысловатой поперечной штриховки причин и следствий. Может, они давным-давно предугадали, что их пути в конечном итоге должны неизбежно пересечься.

Участие в этом процессе Найта он не учитывал. Найт поступал, как ему сказали, а потому выбор Фелдера ограбить дом и оказался судьбоносным моментом.

Итак, жребий был брошен.

Конечно, Найт мог остановиться на любом из сотен, а то и тысяч вариантов, которые появлялись и исчезали у него в голове, когда они подходили к тому дому.

В конце концов, думал Фелдер, истекая кровью из незримых ран, разве не это подразумевала старуха?

Не одно, но многое. Не бесконечное, но созвучное с бесконечностью. Но Фелдеру было уже не до таких тонкостей – ведь тогда он пребывал в некоем решающем стыке, замерев между жизнью и умиранием, существованием и небытием, когда время словно навсегда замирает.

И какое-то крошечное утешение все же черпалось от понимания, что это – конец лишь для одного Фелдера… Он запоздало надеялся, что это – не конец для того единственного Фелдера, которого он знал – и которого будет когда-либо знать.

Но понимание пришло позднее. А пока Фелдер смотрел на домишко с окнами, укрытыми вездесущей светомаскировкой, как глаза у сокола. На крыльцо они подниматься не стали, а перелезли через ограду, окружающую дворик.

Они даже не удивились, обнаружив, что задняя дверь не заперта. Очутившись в доме, Фелдер огляделся по сторонам. Они находились в опрятной кухоньке с сосновым столом и двумя стульями. Под стеклянным колпаком горела свеча, такие же свечи освещали и прихожую. Под лестницей имелась запертая дверь, ведущая, наверное, в подвал.

Тишину нарушало лишь тиканье невидимых часов.

Узоры на стенах около лестницы первым заметил Найт. Первоначально он принял их за странные флористические обои, а когда приблизился, то решил (опять же ошибочно), что это сеть трещин на штукатурке, вроде паутинки лака на поверхности картин.

О себе Найт рассказывал немного. Напарники его тоже о себе не распространялись, если этого не требовало то или иное дельце. Оно и понятно – расспросы частенько вызывают неудовольствие! Однако Фелдер давно сообразил, что Найт кое-что смыслит в книгах и искусстве, а образован заметно лучше, чем можно, казалось бы, судить по его простецкому акценту. По сути, Найт вырос в доме, увешанном картинами, и в его семье легко и со знанием обсуждали патинирование и отбеливание, грунтовку холста и смазку яичным белком. Будь он, перед тем как умереть, лучше осведомлен о даре провидения Фелдера, он бы с бî`льшим вниманием отнесся к повествованию, изложенному узорами на стенах.

Они вдвоем подошли ближе. Фелдер протянул пальцы к путанице извилистых линий, которые на поверку оказались чернильными штрихами на, в общем-то, пустых стенах дома. Фелдер прищурился: изящная и затейливая роспись напоминала тонкие ветви ползучих растений с извилистыми отростками, как будто внутреннее пространство здесь поработили побеги гибельной поросли, зелень, на которую сдуло мертвенное дыхание зимы (если и листва могла быть здесь изначально). Эффект усиливался добавлением красных, вроде как наобум проставленных кружочков, смахивающих на мелкие плоды, жмущиеся к сухим кустам. Возле каждого кружка значились инициалы – E.J., R.P., L.C. – причем сочетания ни разу не повторялись.

И хотя найти логику в совокупности хитросплетения было невозможно, Фелдеру и Найту показалось, что на индивидуальном уровне его создатель начинал с единственной линии, которая примерно через дюйм от исходной точки членилась надвое. Затем один из каналов продолжал разделяться, в то время как другой прерывался горизонтальным штрихом над вертикальным, вроде тупика. Но даже тут наблюдались отклонения от нормы в виде пунктиров, которые в итоге находили путь обратно к основной нити. Аналогичным образом к определенным линиям крепились числа, которые Фелдер истолковывал как даты, а в особо запутанных случаях как часы, минуты и секунды. Причудливая вязь покрывала стены целиком, местами пробираясь даже на потолок: доступ к письменам обеспечивала стремянка возле двери. Узоры достигали стены коридора, где была лестница, ведущая на второй этаж.

Кухня же была свободна от орнамента, вероятно, потому, что в ней едва хватало места. Найт в порыве любопытства возвратился туда, окинул взглядом раковину и плиту на четыре конфорки, после чего открыл дверку шкафа и… обнаружил сеть рисунков, которая местами «врезалась» во внутреннюю обшивку.

И опять же, предвкушая приближение смерти (точнее, одной из смертей), Фелдер пережил очередной ключевой момент – точку в событиях, когда жизнь еще можно сберечь.

Ведь они еще могли убраться отсюда восвояси и избежать своей участи (хотя вслух они этого не произносили, у обоих на лицах читалось тревожное предвкушение).

Фелдеру подумалось о Билли Хилле и о своей доле в том неслыханном богатстве, которым война соблазняет тех, кто готов перегрызть за него глотку. Хилл вряд ли повелся бы на чернильные проявления безумия. Наоборот, их создателя он счел бы рохлей, которого можно запросто взять грубой, отточенной разбойными навыками силой.

Они прошли в пыльную столовую с двойными дверями, за которыми располагалась гостиная с той же чересполосицей линий.

И только сейчас Фелдер ощутил присутствие самой хозяйки дома.

Фелдер стоял в той самой комнате, где раньше углядел ковры, картины и застекленный шкаф с серебряной утварью. Присутствие вдовы угадывалось в игре теней и легком колебании воздуха. Где-то за – вроде бы за стеной – скрипнуло кресло, и Фелдер распознал звуки, какие обычно издает спящий, реагируя на шорох: в данном случае шум издавали парни, вломившиеся в чужой дом.

По ковру глухо зашелестели шаги. Дверь приоткрылась.

Найт отреагировал первым. Он проскочил вперед так быстро, что Фелдер не успел сориентироваться в обстановке. Подельник распахнул створку, саданув того, кто стоял за дверью. Послышался сдавленный возглас – а затем приглушенные удары и хруст ломких старческих костей, как если бы с закрытым ртом жевали птичку. Сунувшись в комнату, Фелдер увидел распростертую на полу старуху, над которой, приперев ее в грудь коленом, нависал с поднятым кулаком Найт. Глаза женщины подернулись тусклой пеленой.

Фелдер, мешая нанести удар, схватил Найта за запястье.

– Стой! – прошипел он. – Сдурел? Ты ж ее убьешь!

Найт попытался вырваться, но в следующую секунду обмяк. Он медленно поднялся на ноги и приложил ладонь ко лбу. Такие жаркие, гневные порывы были для Найта редкостью. По натуре он казался хладнокровным, и припадок собственной ярости его как будто испугал.

– Я… – пробормотал он и, глядя на ничком лежащую вдову, мотнул головой. – Я… – повторил он и умолк, сглотнув.

Фелдер нагнулся и, осторожно взяв женщину за подбородок, повернул ей голову, чтобы рассмотреть ее лицо. Нос у нее был явно сломан, а левый глаз уже заплывал. Похоже, Найт вдобавок сломал ей левую скулу и, пожалуй, повредил глазницу. Рот у нее был окровавлен, верхняя губа лопнула, но, как и Найт, после нападения она уже понемногу приходила в себя. Правый глаз уставился на Фелдера.

Вдова шевельнулась, пробуя встать. Фелдер с одной стороны, а Найт с другой помогли женщине, и хотя весила она немногим более своей одежды, они с трудом подтащили ее к креслу, в котором она мирно дремала еще несколько минут назад.

– Принеси ей воды, – скомандовал Фелдер, – и холодную тряпицу.

Найт повиновался. Фелдер бережно отвел от щеки женщины прядку седых волос и заправил ее за ухо.

– Прошу извинить, – сказал он неловко. – Этого не должно было случиться.

Вдова не отозвалась. Ее неповрежденный глаз оглядывал Фелдера с некоторым разочарованием.

Возвратился Найт с капающим полотенцем в одной руке и кружкой в другой. Из кармана у него торчала бутылка бренди. Фелдер потянулся за полотенцем, но Найт замер возле двери и уставился на стену с оконной рамой. Фелдер посмотрел в направлении его взгляда: снова линии, развилки, затейливый орнамент штрихов и красные ягодки-точки. С трех сторон вдоль стен стояли книжные шкафы и горка. Лишь здесь, вокруг окна, имелось пространство, изукрашенное витиеватыми узорами.

– Ты давай не отвлекайся! – рявкнул Фелдер. – Дай сюда полотенце.

Окрик подействовал, и Найт вручил ему мокрую ткань и кружку воды. Фелдер оттер лицо вдовы от крови. Он надеялся, что легкое нажатие может уменьшить отек на глазу, но стоило к нему прикоснуться, как женщина громко вскрикнула. Голос у нее оказался тоненький. Идиотину Найта можно поздравить: он и впрямь повредил ей глаз. Фелдер заставил пострадавшую выпить несколько глотков воды, остаток он выплеснул из кружки на ковер. Найту он жестом велел откупорить бутылку и налить в кружку бренди. Найт вынул пробку, как следует приложился к горлышку, после чего плеснул в кружку на два пальца. Фелдер снова заставил жертву сделать пару глотков и промокнул полотенцем пролившуюся по подбородку струйку.

– Должно полегчать, – произнес он, пожимая ее сухонькую ладонь вокруг кружки.

Дыхание женщины было мелким и частым, как будто делать глубокие вдохи ей было не по силам. На мелкой плоской груди вдовы Фелдер различил еще одну выемку. Видать, от колена Найта.

Неужто перелом? Фелдер указал на место пальцем.

– Здесь болит? – спросил он.

Женщина еле заметно кивнула. Флелдер зло покосился на своего подельника.

– Вам нужно уйти, – просипела вдова.

– Что? – не понял Фелдер.

– Вам нужно уходить. Им это не понравится.

– Кому?

– Ты мне сказал, она живет одна! – вскинулся Найт.

В руке у него лучом закаленного лунного света взблеснул выхваченный нож.

– Заткнись, – не отводя глаз от женщины, бросил Фелдер.

– А кому это не понравится? – уточнил он, но женщина не ответила.

Ее взгляд блуждал на книжных полках над камином.

Фелдер встал и повернулся к Найту.

– Если бы тут жил кто-то еще, твое шараханье он бы уже услышал, – буркнул он. – А дом все равно надо обшарить. Коли мы тут, хошь не хошь, нужно выжать из него по полной. Побрякушки, деньги… Ты в курсе.

– Чего б тебе ее не спросить, где она держит свое добро?

– Ты видел размер домишки? Не Букингемский дворец. Наверху от силы – пара комнат.

– Угу, но…

– Может, хочешь еще разок ее ударить, чтоб она наверняка упорхнула на тот свет?

У Найта хватило приличия устыдиться.

– И что делать будем? – пробормотал он.

Фелдер распахнул пальто, где к подкладке был приторочен мешок.

– Я займусь этим, – заявил он, кивая на вожделенный шкаф с серебряной утварью. – А ты давай топай наверх.

Найт, судя по секундной заминке, хотел возразить, хотя спорить с Фелдером было бесполезно. Он знал, что в следующий раз Фелдер может не взять его на дело, – и виной всему его дурацкий срыв, будь он неладен.

В итоге Найт покинул комнату, и вскоре на лестнице послышалась его тяжелая поступь.

Когда Фелдер оглянулся на вдову, та устало улыбнулась.

– Благодарю вас, – прошептала она.

– За что?

Она кашлянула, отчего с ее губ заструился кровавый ручеек.

– За то, что меня убили.

* * *

Под взглядом старухи Фелдер переложил посуду из горки в свой мешок. Добыча была что надо. Он немного сомневался, как бы все это на поверку не оказалось латунью, хотя опытный глаз еще при беглом взгляде через окно подсказывал, что все здесь без обмана. Вес был внушительный, а мешок своей плотностью и прочностью еще ни разу его не подводил. Беспокоило единственно то, как все добро дотащить в безопасное место, не будучи застуканным полицией или обходом активистов: попробуй-ка объясни им наличие мешка, полного серебра.

Недавние слова старухи, обращенные к нему, он решил игнорировать. Перепало ей пару раз по голове, ну и что с того? Мало ли как это могло поставить ей мозги набекрень. Обчистив горку, он начал осмотр полок и ящиков, но нашел лишь дюжину флоринов и крон, завернутых в носовой платок. Недурным приварком оказались мужские золотые часы – карманные, с гравировкой инициалов и годом: 1912. Их он тоже думал припрятать в мешок, но передумал и сунул себе в карман пиджака: как бы их не повредить среди серебряного барахла. Сверху доносилось шумное рытье Найта по шкафам и ящикам.

Покончив с этим, Фелдер закурил сигарету и огляделся. При обшаривании, обводя цепким взглядом комнату, он подметил в том числе и содержимое книжных полок. Из названий ему не было знакомо ни одно (заядлым читателем Фелдер, само собой, не был), но было ясно, что книги здесь в основном научные.

– Это вашего мужа, что ли? – полюбопытствовал он. – Или, может, сына?

Яркий глаз снова уставился на него.

– Нет. Они мои, – ответила вдова.

Фелдер озадаченно выгнул бровь. В его мире женщины научных книг не читали – да и вообще склонности к подобному времяпрепровождению не имели. Фелдер слыхал, что где-то на свете существуют женщины-ученые – примерно как в Африке обитают загадочные племена, а в Шотландии – озера с чудовищами, – но чтобы встретить одну из них вот так, воочию – нет, это было нечто невиданное!

Такое с трудом укладывалось у него в голове.

Фелдер скептически усмехнулся.

– Точнее, я была ученым, – добавила вдова.

– И чем вы… занимались?

– Физикой. Хотя у меня есть и степень по химии.

– То есть вы у нас, получается, профессор Лайалл?

Если она и удивилась, что ему известна ее фамилия, то виду она не подала.

– Доктор Лайалл, – уточнила она.

– Физик доктор Лайалл, – задумчиво обобщил Фелдер и указал на тенета настенных узоров: – А это тоже физика?

Женщина закашлялась, но выплеск крови теперь был слабым, и ее дыхание было не столь прерывистым. Хотя, конечно, вряд ли ей по-настоящему полегчало.

Вероятно, тело просто обмякало, приготовившись к неизбежному. И где Найт, чего он там застрял? Как только они выберутся из дома и отойдут на безопасную дистанцию, надо будет найти телефонную будку и вызвать сюда «Скорую». Может, будет еще не поздно старуху спасти.

– Это квантовая физика, – ответила на вопрос доктор Лайалл.

– Какая?

– Квантовая. Изучение вселенной на мельчайших уровнях.

– Хм. – Фелдер сделал затяжку и приблизился к стене. – И что же эти рисунки означают?

На губах женщины появилась тень улыбки.

– Вы желаете, чтобы я прочла вам лекцию по теоретической физике?

– Почему бы и нет? А может, я хочу, чтобы вы не умолкали. Вы в сознании и живы. Мы вызовем «Скорую», обещаю вам. А вы постарайтесь не падать в обморок, хорошо?

– По-моему, «Скорая» мне не поможет.

– Нет-нет. Вы, главное, разговаривайте. Значит, что там творится с вашей квантовой физикой?

– Есть теория, – доктор Лайалл пригубила бренди и, мучительно кашлянув, продолжила, – что существует бесчисленное множество вероятных существований, и всякий раз, когда мы принимаем то или иное решение, одно из тех вероятных существований овеществляется. Но по аналогии в соседстве с ним могут быть и другие потенциальные – или вероятные – существования. В принципе, данный вопрос весьма сложный, но стараюсь изложить его попроще.

– Вы считаете меня дураком? – поинтересовался Фелдер незлобиво.

– Нет. Я и сама не уверена, что до конца понимаю эту путаницу причинно-следственных связей.

Фелдер внимательно посмотрел на извивы линий.

– И каждая из развилок означает решение? – уточнил он.

– Верно.

– А это – ваша жизнь? – спросил он, и голос его невольно дрогнул от изумления. – Вот эти развилки, тупики… Это решения, которые вы сделали? И вы их здесь обозначили?

– Да.

– А зачем?

– Чтобы понять.

– Понять что?

– Где я ошибалась, – пояснила доктор Лайалл. Решившись на максимально глубокий для себя вдох, она произнесла: – Некоторые решения и действия имеют более вредоносные последствия, чем другие. И мне кажется, есть доля вероятности в том, что если они повторяются достаточно часто, то изменяется ткань реальности. Я называю это конфлюэнтностью, местом слияния. Проживи я подольше, я бы, возможно, даже написала об этом монографию.

– Конфлюэнтность, – повторил задумчиво Фелдер, смакуя загадочный термин. – И что такого скверного могли сделать вы, женщина, извините, преклонного возраста?

Вдова слегка нахмурилась.

– Я не сказала «скверного», – проговорила она каким-то сумрачным голосом. – Плохими я свои поступки не считаю. Кто-то, может, и да, а я – нет. Но у моих действий были отражения – назовем их «отдачей», – которые я не могла предвидеть. Конфлюэнтность происходит в крайних точках, и это явление можно назвать экстремальным, однако сама природа существования меняется благодаря действиям, предпринятым человеком. Я не делала ничего дурного. Помогала, чем могла. Но пути всегда разветвляются, причины наносят урон следствиям, и некоторые из них могут завести в серую или, скажем, теневую, зону. А там вас поджидают…

– А красные точки, они что означают? – перебил Фелдер.

Ответа не последовало. Обернувшись, он увидел, что доктор Лайалл закрыла глаза.

– Эй, – окликнул он осторожно. – Эй, док…

Он не двинулся с места, а лишь наблюдал, как ее дыхание становится все тише и наконец замирает. Кружка с бренди выпала из ее руки и забренчала по каминной плитке.

Внезапно Фелдер понял, что шагов Найта, который до сих пор находился на втором этаже, уже не слышно.

* * *

Наверху в доме было четыре помещения: туалет (по мнению Найта – запредельная роскошь), две спальни и еще одна тесная комнатушка.

Найт почесал затылок. Что за ерунда?

Кровать там не помещалась, и вообще каморка смахивала на телефонную будку, а не на нормальное обитаемое пространство. Вдобавок она оказалась набита всякой рухлядью – чемоданами, отслужившими свой век, истрепанными газетами, рамой от дамского велосипеда и вездесущими книгами. Кстати, книги занимали обе спальни и даже сортир, но, в отличие от гостиной, здесь они шаткими колоннами громоздились на полу, чтобы опять-таки высвободить стенное пространство под инфернальные кущи линий.

Найт тщетно пытался осмыслить, зачем он напал на вдову, – и не потому, что ударить леди было свыше его сил (да и не только леди, но и любую случайную девку, которая могла попасться ему под руку), но его озадачивала сама ярость нападения. Сперва его охватил не только гнев, саднящий, будто рана, но и неизъяснимый страх. Одного лишь орнамента на стенах для такого выпада было недостаточно. Линии, конечно, странные и вселяющие беспокойство, но не более того. Может, на него нашло помутнение, хотя на улице он чувствовал себя вполне сносно. Зато в доме ощущались некие миазмы, словно здешний воздух был загрязнен, несмотря на то, что жилище это было ничем не лучше и не хуже других домишек, где он бывал. Тут просто-напросто живет – или медленно умирает (смотря как на это посмотреть) – пожилая вдовушка, только и всего.

Между тем обшаривание верхних комнат принесло свои результаты. В главной спальне Найт обнаружил набор ювелирных украшений, в основном золотых, а среди них резной медальон, инкрустированный рубинами и алмазами. Попалась и жестяная коробочка. Найт вскрыл ее лезвием ножа и увидел банкноты на сотню с лишним фунтов, а еще колбаску золотых соверенов. Найт тотчас цапнул себе парочку монет и спрятал за подкладку. Он знал, что Фелдер собирался передать бо́льшую часть добычи Билли Хиллу, и не спорил с напарником, однако это вовсе не означало, что он уже лишился здравого смысла.

Быть может, Хилл, прикарманив подношение, вышвырнет их на улицу, а то еще и речью разразится в назидание, что подачками, мол, его расположение не купишь. Поэтому золотые соверены облегчат боль разрыва и обеспечат Найту подстраховку на тот случай, ежели он сам решит Фелдера кинуть.

А если Билли Хилл их примет, то оно и к добру: соверены станут заделом на пути к наживе покрупнее.

Найт уже распихивал добро по карманам, но внезапно застыл как вкопанный: он услышал чьи-то шаги. Вначале Найт решил, что это Фелдер, однако поступь была слишком уж легкой, да и Фелдер не стал бы бродить по чужому дому, не предупредив напарника. Найт повернулся и обомлел: он заметил худую детскую стопу, которая моментально скрылась из вида. Похоже, за ним наблюдал ребенок – и он боялся, что его поймают. Судя по всему, мальчик, хотя уловить движение удалось буквально краем глаза. Но где здесь могло укрываться дитя? В нижних комнатах спрятаться негде, а второй этаж Найт прочесал досконально. Или мальчишка затаился среди хлама в чуланчике? Теоретически это возможно, но маловероятно, если он только не постарался затаиться в укрытии из книг, чемоданов и ящиков.

И Найта осенило: подвал. Они проверили дверь – она оказалась заперта, хотя ключа они не обнаружили. Наверняка мальчишка засек их, когда они входили в дом, и в страхе соскользнул в подвал, заперев за собой дверь. Да, именно так. Иного объяснения и быть не может. Значит, мальчонка исхитрился пробраться незамеченным мимо Фелдера и подняться наверх, хотя странно, отчего он не выскочил из дома и не побежал за помощью.

Хотя кто разберет мыслительный процесс испуганного ребятенка?

Найт мысленно уже гнался за парнишкой. Распахнув дверь спальни, он ступил на площадку второго этажа и растерянно замер.

Дом был, мягко говоря, не совсем тот. На площадке было не слишком темно, и Найт понял, что диковинный настенный орнамент исчез. Найт уставился на блеклые лоскутья обоев, которые лепились к голой штукатурке, – какие-то они были похоронные, с траурными лилиями, тянущимися к Найту своими щупальцами-листьями. Нет ни чернильных линий, ни точек с инициалами. Правда, на полу по-прежнему стояли горящие свечи. Найт сглотнул. Кажется, дом изрядно увеличился в размерах. Найт насчитал по крайней мере восемь дверей в непомерно растянутом, широком коридоре, упертом в пролет лестницы. Одна из дверей, примерно на полпути справа, сейчас на глазах плавно закрывалась.

– Фелдер! – сорвавшимся голосом окликнул Найт. – Фелдер, ты меня слышишь?

Ответа не последовало.

Найт, нервно озираясь, сунул руку в карман и опять вынул нож – японский, его гордость и краса, одна из немногих вещиц, которые он прихватил из своей родной Ирландии, когда перебирался в Англию. Ножик свой Найт холил и лелеял, а потому ему вообще не хотелось лишний раз пускать в ход острое гладкое лезвие (разумеется, фокус со шкатулкой не оставил на самурайской стали ни царапинки, но уж очень Найт берег свое сокровище). А когда он держал его в руке, то сразу чувствовал себя увереннее – и это ему сейчас, конечно, бы не помешало.

Ум метался: почему он вошел в одну комнату, а вышел из совсем другой?

– Фелдер!

Теперь его вопль возымел некоторый отклик, хотя и странный – что-то вроде детского хихиканья, прерванного осторожным «ш-ш-ш». Получается, ребенок не один. Детишек как минимум двое.

Найт осторожно двинулся по площадке, трогая по дороге двери. Они оказались заперты, кроме той, что посредине справа – она была приотворена. По мере приближения к ней Найт услышал легкую поступь, как будто бежали в глубь помещения. Звуку шагов вторило легчайшее эхо, словно комната была нескончаемо длинной и с высоченным потолком.

Найт застыл перед дверью. Набравшись храбрости, толкнул створку. Дверь распахнулась. Напротив Найта оказалась стена с большими окнами, хотя разглядеть, куда они выходят, не давала светомаскировка. А внизу тянулся ряд детских кроваток, на которых никто не лежал. Найт переступил порог и заметил второй ряд коек, которые расположились вдоль стены. Единственным источником света был тусклый ночник, стоящий на тумбочке возле двери. Найл насчитал двенадцать коек, хотя, если честно, их было гораздо больше – он понял это, когда глаза привыкли к полумраку. Габариты комнаты оказалось трудно вообразить.

Потолок здесь был высоченным, ясно было лишь то, что он гораздо выше, чем на лестничной площадке.

Однако внимание Найта привлекли именно окна. Да, за ними ничего не просматривалось, но это означало, что светомаскировка висит снаружи. Найт приблизился к ним, стиснув в кулаке рукоятку ножа. Поглядел на свое призрачное, размытое отражение и притронулся к стеклу. Пальцы ощутили мертвенный холод, хотя в комнате было тепло. Найт оцепенел. Созерцая свое отражение и чувствуя ледяные иглы в подушечках пальцев, он понял, что тьма за окнами вызвана не драпировкой и даже не естественным мраком, но каким-то воплощенным небытием. Наверное, звезды с ночного неба стерлись, а дом плавал в пустоте. Смутно-гнетущее ощущение безбрежного одиночества овладело Найтом. То была протяжная тоска безнадежности столь глубокой, что конец ей могло положить только забвение. Словно под гипнозом открывшегося ему вакуума, Найт осознал, что он бессилен. Он безучастно смотрел на свое отражение, а пустота неторопливо и методично высасывала его нутро, но Найт не мог пошевелиться.

Вскоре от него останется оболочка, которая со временем истлеет – как сохлый трупик мухи, пойманной пауком.

Над головой послышался шорох. Найта пробрала дрожь. Он страшился, что, перехватив его мысль о пауке и мухе, громада комнаты начнет созидать этот образ, облекая его в реальность. Найт поднял взгляд к потолку. Ночник у двери зажегся ярче, посылая свет вширь и ввысь, покуда тот искорками не отразился во множестве темных глаз, которые, будто капельки обсидиана, проступили на голой штукатурке. Найт различил и движение – хлопотливое шевеление переплетающихся нагих форм, крепящихся к потолку толстыми усеченными конечностями. Сейчас, копошась как насекомые, они всем скопом спускались по стенам, не спуская обсидиановых глаз с Найта.

И это были младенцы – сотни их, каждый от роду не старше нескольких месяцев, живые и вместе с тем – нет. На их тельцах виднелись рябые пятнышки тлена. Найт молча наблюдал, как они стекаются со стен. Откуда-то сзади протянулась невидимая ручонка, и от ее прикосновения шею Найта ожгло, как от поцелуя рептилии. Нож выпал из его руки, а за ним, в попытке подобрать самурайскую сталь с пола, рухнул на колени и Найт.

В этот момент и начал действовать яд. Найт с выпученными глазами завалился на бок, неспособный ни двигаться, ни говорить, ни моргать. Детишки приближались, вкрадчиво трогая ему пальчиками рот, нос, глаза. Они исследовали его, пробовали на вкус, все больше и больше множась числом. Наконец, Найт затерялся под их телами.

Его смерть наступила под копошением существ, купающихся в непередаваемой новизне его тающей живой плоти.

Уход человека они сопровождали плачем.

* * *

Фелдер направился к двери гостиной и громко окликнул подельника. Не дождавшись ответа, он вышел в прихожую. Лестница к спальням была на месте, но теперь она уходила куда-то в темноту. А там, где недавно находилась входная дверь, теперь была сплошная стена, на которой висело длинное зеркало. Исчезла и кухня, а ее место тоже заняло зеркало, и Фелдер стоял, охваченный бесконечными отраженными версиями самого себя. Он оглянулся на бездыханную вдову, но и она тоже изменилась – или, с изумлением подумал он, стала как новенькая.

На ее лице не было не единой отметины побоев, а сама она, похоже, крепко спала. Иногда она шевелилась – поскрипывало кресло, легонько всхрапывал рот, – но при этом не просыпалась. Следы кулаков Найта не отпечатались на ней, как будто все это Фелдеру пригрезилось.

Лишь когда дверь впереди Фелдера начала закрываться, вдова приоткрыла глаза, но было неясно, увидела ли она Фелдера или он просто привиделся ей. А спустя мгновение вдова растворилась во мраке.

Фелдер услышал поворот ключа в скважине и одновременно с тем, как в зеркалах пропали все его отражения, стена перед ним заскрипела.

Он смотрел, как проявляется сеть трещин – с развилками, расхождениями, ростом, окончанием, – и вместе с высыханием чернил на штукатурке увидел хитросплетение прорисованных линий своей собственной жизни.

А когда закрылась одна дверь, то открылась другая. До Фелдера донесся скрежет подвальной двери и шаги. Кто-то спускался по лестнице. Фелдер не бранился, не дрался и не вопил. Он пошел вслед за звуком.

Найт был в подвале: сидел боком на стуле, голова откинута, пустые проломленные глазницы незряче уставлены в потолок. Стены подвала были опоясаны полками, а на них теснились колбы и склянки, ни единой пустой.

«Им это не понравится».

На верстаке покоился саквояж, а рядом поблескивал набор чистых хирургических инструментов. Бутылки и склянки содержали неизвестные растворы, порошки и готовые к использованию таблетки. Фелдер еще раз оглядел колбы и их содержимое, плавающее в спирту. О женщинах вроде доктора Лайелл он слышал. У них не было отбоя от просительниц. К ним приходили все. Незамужние девицы, пекущиеся о своей чести. Вдовы и солдатки, не могущие внятно объяснить вынашивание ребенка, когда муж лежит в могиле или воюет за тридевять земель. Матери, изношенные настолько, что разродиться для них младенцем значит погибнуть, – все они наведывались к доктору Лайелл или ей подобным, а те делали им то, за что не брались законопослушные медики. Фелдер никогда не задумывался над ценой, которую за это приходится платить, и тягостью, которую несчастные веригами таскают на душе.

Всех их доктор Лайелл помечала у себя на стене красными точками, обозначающими визиты к ней.

«Благодарю вас».

Конфлюэнтность. Бытие и небытие, разрывы ткани реальности в стенах меж вселенными.

«За то, что меня убили».

В подвале было зеркало. В нем Фелдер увидел свое отражение: этого Фелдера, этого момента, опутанного решениями и действиями, приведшими его в дом доктора Лайелл. Стены разошлись, оставив за собой лишь тени, а из них появились дети – одни не более чем новорожденные несмышленыши, другие же – старше и явно осмотрительней. Их гнев воспринимался как нечто хладное и колющее, потому как нет на свете гнева, сравнимого с детским. Фелдер ощущал его как множество хирургических крючков и скальпелей, кромсающих его плоть. Его отраженное воплощение начало кровоточить – должно быть, кровоточил и он сам, хотя ран на себе не заметил. Но чувствовал их где-то глубоко внутри.

Он медленно умирал – или же погибала та его версия, которая оказалась единственной из когда-либо ему известных. В логике своего умирания он понимал, что в иной вселенной – или во многих вселенных разом – продолжается нескончаемое истязание доктора Лайелл ее детьми, но здесь оно завершено, точно так же как неминуемо и милостиво оборвется и его мука. А пока жизнь покидала его, на запачканной стене неумолимо прорисовывалась его собственная чернильная линия, истаявшая затем в ничто.

Разорванный атлас – пять фрагментов

I. Страх и трепет королей

В стенах осточертевшего Tekenvande Eik[25] Кувре дожидался корабля, который наконец-то доставит его в Англию. В этой захудалой гостинице он сидел уже несколько недель кряду и, признаться, начинал нервничать. Молва о грядущей мести католиков докатилась до ушей гугенотов, и Кувре полагал, что в Амстердаме ему будет небезопасно. Более-менее успокоиться он сможет, лишь отгородившись от континента Северным морем.

Жена, с ребенком от него, стараниями злодейки чумы ушла на тот свет. Траурная весть настигла Кувре почти одновременно с тем, как Генрих Наваррский[26] снял свою осаду с Парижа и отступил под натиском превосходящих сил католиков-испанцев, возглавляемых герцогом Пармским.

Кувре бежал с остатками воинства Генриха и назад уже не оглядывался. Говорили, что осада Генриха унесла жизни чуть ли не четверти населения французской столицы. Католики, безусловно, готовились взять за это плату, но, разумеется, не с Генриха. Ходили слухи, что пройдоха-наваррец думает принять католичество и послал для этой цели в Рим переговорщиков. Хотя для Генриха ситуация осложнялась тем, что в тысяча пятьсот девяностом году – как раз незадолго до снятия осады – скончался папа Сикст V, а его преемник Урбан VII после своего избрания продержался на свете лишь двенадцать дней. Кончина Сикста, возможно, была Генриху на руку. Давайте рассудим: покойник Феличе Перетти был ярым противником Реформации и с легкой душой благословил заведомо обреченный план испанского короля Филиппа II о вторжении в Англию. Со смертью Урбана кардиналы избрали на папство Никколо Сфондратти, нареченного Григорием XIV, – человека немощного и внушаемого. Испанские кардиналы выдвинули его, дабы усилить свои позиции против Франции, одновременно сузив Генриху пространство для маневра. Что ж, если Наваррец нынче к Рождеству заделается католиком, то Кувре остается разве что податься в иудеи.

Боже мой, как же холодно в Амстердаме! Город почти такой же отсыревший, как и сами голландцы. К кальвинистам Кувре был вполне равнодушен, но, как известно, враг твоего врага – твой друг, а затяжное противостояние между испанцами и голландцами и было той веской причиной, по которой он забрался в такую даль. Но город этот опасен: кальвинистский нажим на католичество привел лишь к росту в Нидерландах злобных настроений, направленных против Реформации. В результате здесь вновь открывались семинарии, а в протестантских кварталах опять замелькали сутаны католиков-миссионеров.

Будучи одним из юридических советников Генриха, Кувре находился в розыске. Если его подлинный статус станет известен кому-нибудь из католических фанатиков, ошивающихся в хмурых закоулках Амстердама, за его жизнь не поручится никто. Капитан английского корабля поклялся своим протестантским единоверческим братством, что путешествие будет безопасным, но между строк читались и равновеликие соображения коммерческой выгоды: за место на матросском гамаке Кувре выложил кругленькую сумму. Ну и ладно. В Амстердаме ему делать больше нечего, а уж в Лондоне он Божьей милостью дело себе найдет.

Вдобавок у Кувре имелись рекомендательные письма двум юристам в «Судебных иннах»[27], и от обоих был гарантирован радушный прием. Но пока, до получения весточки о готовности корабля к отплытию, Кувре вынужден был прозябать в треклятом «Дубе». Время он коротал в своей комнатушке, а вне гостиницы старался открывать рот как можно реже из опасения, что иноземный акцент может привлечь к нему излишнее внимание. А потому трапезничал он в одиночестве, штудировал между делом Женевскую Библию[28] да пребывал в унылых раздумьях об утраченных жене и ребенке.

Но даже в обстоятельствах, подобных тем, которыми тяготился Кувре, нужда в компании (пусть хотя бы для того, чтобы окунуться в человеческое тепло) становилась подчас такой неодолимой, что наш изгнанник облюбовал себе укромный уголок в гостиничной таверне, подальше от очага и от скопления завсегдатаев. Уже четвертый вечер кряду Кувре взял себе на ужин hutspot[29], в силу его сытности и дешевизны. Рядом с тарелкой на столешнице стоял стаканчик местного джина женевера, а еще вазончик с колотым желтоватым сахаром.

За едой Кувре прислушивался к мерному рокоту людского говора. На голландском он изъяснялся неважнецки, но в «Дуб» сходились люди из самых разных городов и даже стран – в основном зажиточные купцы, связанные с поставками грузов. Обычные моряки ели, пили и кутили в других местах.

Человек гонимый, если желает выжить в суровых условиях преследования, развивает у себя способность предугадывать появление охотников. Но он же способен выработать у себя нюх и на такую же, как он, дичь. Так обстояло и с Кувре: он давно приметил человека, притулившегося за соседним столиком. Незнакомец держался в тени и за все время не произнес ни единого слова – он лишь довольствовался тем, что заказал себе ужин и теперь молча его вкушал.

Кувре насторожился и решил не вступать с мужчиной в разговор. Поэтому он не без удивления оказался оторван от мыслей появлением целой бутылки можжевелового джина, которую водрузил перед ним на стол незнакомец.

– Не соизволите ли пригубить?

Кувре поднял голову. Над ним возвышался мужчина невероятной бледности и худобы, с длинными, но тонкими прядями волос, через которые просвечивала макушка. Одет он был добротно, но как будто с чужого плеча. Камзол был ему велик или принадлежал кому-то другому, или же роль преследуемого, которую ему приписал Кувре, уже поглотила его целиком и полностью. В общем, Кувре почти не сомневался в том, что человек этом гоним страхом за свою жизнь. Глаза его напоминали глаза кролика, высматривающего тень ястреба, и сколько бы спиртного он ни употребил, он все равно не мог не унять дрожь в руках.

– Благодарю, но вынужден отказаться, – с холодной учтивостью ответил Кувре. – Я уже собирался ретироваться отсюда и отдохнуть у себя в комнате.

Возможно, он и желал посидеть в дружеской компании, но незнакомец явно не годился для данной цели. Как бы ненароком не навлечь на себя (да и на этого типа) свору ищеек, подумал Кувре.

А мужчина между тем и не думал уходить.

– Вы Кувре, – произнес он.

Кувре с трудом скрыл шок. Его имени не знал даже английский капитан.

– Вы ошиблись. Меня звать Порше.

Он сделал попытку встать, но незнакомец положил ладонь ему на плечо. При всей своей тщедушности он, однако, оказался довольно-таки крепким и сильным.

Можно было, конечно, воспротивиться, но возня, естественно, взбудоражила бы зевак таверны.

– Вы, смею заметить, не свинопас, и ваше высокое происхождение наверняка позволяло вам вращаться в других кругах, – продолжал незнакомец. – Меня же незачем страшиться. Вашего секрета я не выдам. Меня зовут ван Агтерен, и я прошу вас уделить мне лишь малую толику вашего бесценного времени. Взамен я обещаю вам половину содержимого бутылки джина, а также занятную историю.

– Вынужден повторить: вы ошибаетесь.

– Вероятно, вы правы. Если это так, то пусть вы будете Порше, а я, с вашего позволения, останусь ван Агтереном. Так что подумайте над моим предложением. Смею вас заверить, что и беседа, и товарищеские отношения нужны нам обоим. Ваша пустая комната, если так можно выразиться, поскучает без вас лишний часок. И еще, – добавил ван Агтерен, – я рассматриваю это как благое деяние христианина, и после того, как вы выслушаете мою историю, вы поймете ценность данной услуги. Итак, могу ли я присесть?

Кувре оценивающе оглядел голландца. Искушенность в делах юриспруденции выработала в нем свойство за считаные минуты определять характер того, с кем имеешь дело. Злонамеренности или враждебности в этом человеке не угадывалось. Присутствовал лишь глубокий страх, сдерживаемый усилием воли. Да, вокруг ван Агтерена определенно кружили хищники, но и Кувре ходил под такой же угрозой, был одинок и донельзя измучен.

– Присаживайтесь, – вымолвил он после паузы. – Выкладывайте вашу историю.

Ван Агтерен был уроженцем Тилбурга, города на юге страны. Семья его проживала, можно сказать, под сенью церкви Святого Иосифа, или «нагорной церковью», как ее называли горожане, что легло в основу его фамилии (ван Агтерен на местном наречии означало «позади» и относилось к тем, кто родился близ холма, на котором возвышалось то величественное здание). Ребенком он был смышленым и уже в отрочестве поступил в учение, а затем и в услужение Корнелию Схюлеру – знаменитому голландскому ученому, сведущему в арифметике, геометрии и астрологии.

И для Схюлера этот самый Тилбург оказался местечком, если честно, неподобающим. Городок был простецким, ремесленно-купеческим, люди возводили свои хибары возле «выпаса» – общего пастбища для овец, и жизнь в Тилбурге вертелась вокруг ткачества, ткацкого ремесла и суконной торговли, к наукам не имея никакого отношения. Жил Схюлер в захламленном домишке по соседству с церковью Святого Дионисия и лишь изредка выбирался за пределы своего жилища.

Ван Агтерену он твердил, что все нужное ему для работы содержится «вон там» – и указывал на ворохи и кипы бумаг и книг, занимающих все полки – и «вот тут», и пальцем постукивал себе по лбу. Разумеется, этим дело не ограничивалось: к Схюлеру нескончаемыми вереницами тянулись всевозможные визитеры с документами, картами и диковинными приборами, назначение которых не было ясно не только юному ван Агтерену, но и вообще кому бы то ни было, за исключением горстки самых просвещенных мужей, включая, безусловно, его наставника и господина.

Сам же Схюлер давно овдовел и растил единственную дочь по имени Эйлин.

Складом ума она напоминала отца и помогала ему иной раз сноровистей, чем ван Агтерен, хотя пол вменял ей свои дарования не выпячивать. Разумеется, в присутствии визитеров она была тише воды ниже травы и посиживала в своей комнатке, послушно рукодельничая. Отношения между Эйлин и учеником складывались романтические, меж собой они осмеливались поговаривать и о женитьбе. Схюлер к дочери относился властно, но и ван Агтерен пришелся ему по нраву, так что юным влюбленным казалось, что их союз устроит всех уже потому, что Эйлин не будет оторвана от отца (покидать своего наставника ван Агтерен не собирался).

Но однажды зимой в поздний час (тогда уже наступил тысяча пятьсот восемьдесят девятый год) в дверь дома постучали. Ван Агтерен открыл дверь – на пороге стоял знакомый мастеровой с наплечной сумкой. Он спросил, дома ли господин, и добавил, что хочет показать ему любопытную находку.

Час был поздний, но ван Агтерен гостя впустил и провел к ученому, который препарировал трупик обезьяны. Животное он купил у матроса, питомицей которого обезьянка была до своего издыхания. Пряча в карман монету Схюлера, старый матрос даже всплакнул.

Мастеровой пояснил, что работает сейчас в артели строителей. Там на холме, неподалеку от Нагорной церкви, нежданно-негаданно обрушился дом, и теперь они на его месте возводят новый, крупнее и крепче. Работяга копал землю, расширяя фундамент, и вдруг наткнулся на предмет, который сейчас и принес господину ученому.

Это была книга – и какая! Вид у нее был дорогой и необычный. Обложкой ей служила кожа, неизвестная ни Схюлеру, ни ван Агтерену. На ней отчетливо рельефно прорисовывались следы рубцов и жил. Цвет у нее был багрово-красный (напрашивалось неуютное сравнение с сырым мясом). Схюлер потянулся раскрыть фолиант и прочитать его содержание, но мастеровой усмехнулся:

– Так, mijnheer[30], я бы и сам мог. Мне думалось, что вам повезет больше, чем мне.

Книга не открывалась. Ее страницы были словно промазаны клеем, а затем и слиплись между собой. Схюлер вооружился скальпелем и попробовал рассоединить листы, но не тут-то было. Своих секретов фолиант ему не выдавал.

– Может, это книга-фальшивка? – высказал предположение ван Агтерен.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Схюлер.

– В Утрехте я как-то видел том «Тетрабиблоса»[31]. Однако при более тщательном осмотре становится ясно, что это просто-напросто имитация. Не книга, а скорее коробка. Ученый, которому она принадлежала, хранил в ней золото: воры-то не имеют склонности к чтению.

Схюлер, проведя пальцем по обрезу страниц, с сомнением покачал головой:

– А на ощупь воспринимается как бумага.

Он аккуратно обстучал фолиант костяшками, прислушиваясь, не издаст ли тот в каком-нибудь из мест полый звук, – но нет, все было цельно.

– Вероятно, она подлинная, – заключил Схюлер, – но отчего она так плотно сомкнута, сказать не берусь.

Рухнувший на склоне дом принадлежал некоему Деккеру, невежде из невежд – уж кому-кому, а ему фолиант не мог принадлежать. Это подтвердил и мастеровой, заявив, что обнаружил ее, когда продалбливался через слой камня гораздо ниже того уровня, где изначально закладывал свой фундамент Деккер.

– И мне кое-что показалось странным, mijnheer, – сообщил работяга. – Еще секунду назад, когда я копал, никакой книги и в помине не было, а потом вдруг раз – и появилась. Я ведь ее даже не раскапывал. Повернулся и увидел, что она там лежит. И она ничем не запачкана, и повреждений никаких нет.

И действительно – фолиант сохранился безукоризнено, что вообще-то было невероятным для вещи, бог весть сколько пролежавшей в земле. Схюлер поинтересовался, а не могло ли так получиться, что книгу, к примеру, случайно обронил кто-либо из горожан, проходящих мимо стройки.

Мастеровой заверил Схюлера, что дом стоял на отшибе и людей вокруг точно не было, да и, кроме того, на момент обнаружения он работал там совсем один.

Но и в то, что фолиант мог быть закопан кем-то из местных, верилось слабо, учитывая, что мастеровой был вынужден пробиться через слой старого камня.

А если работяга фолиант где-то умыкнул и теперь пытается выжать дюжину гульденов из единственного на весь Тилбург человека, для которого подобная вещица может составлять какую-то ценность? Но ван Агтерен знал мастерового и не имел оснований сомневаться в его честности. Об этом он и шепнул Схюлеру, догадавшись, что старик подозревает неладное.

В итоге Схюлер согласился дать мастеровому за хлопоты несколько стейверов и пообещал ему надбавку в случае, если книга, когда откроется, и впрямь окажется любопытной. К его удивлению, работяга нисколько не рядился, а мизерную, в общем-то, сумму принял не колеблясь. Ссыпав горстку стейверов и пфеннигов в карман, он с облегчением вздохнул и сказал, что его ждет работа.

Ван Агтерен проводил его до двери, а на выходе придержал за рукав.

– Ты мог бы выручить за нее горазло больше в Эйндховене или Утрехте, – вкрадчиво произнес он.

– Угу, – махнул рукой мастеровой. – Ежели честно, я думал податься в Эйндховен, но теперь я рад, что этого не сделал. Хорошо, что я сбыл ее с рук. Избавился. Будь у меня богатство, я бы за нее твоему хозяину еще и приплатил бы, лишь бы он избавил меня от ноши.

– Правда? – искренне удивился ван Агтерен. – Но почему?

– Ты к ней еще не притрагивался, – вымолвил мастеровой, – не держал в руках. А мне было страшно – казалось, что общаешься с кем-то живым. Ей-богу! Она пульсирует, попахивает кровью. Когда я это уяснил, то сразу зарекся, что она и ночи не проведет в моем доме. Возможно, и монетки твоего хозяина упокоятся в сундуках Нагорной церкви – ведь я боюсь, что купленные на них еда и питье отравят меня и мою семью! А еще…

– Что еще?

Мастеровой тревожно огляделся, словно ожидая, что из мрака зимней ночи может появиться призрак.

– Перед тем как я пошел к вам, – облизнув пересохшие губы, прошептал он, – в тумане я увидел силуэт человека. Огромный такой и сотканный из клубов дыма. Он таращился на мой дом и шел за мной по пятам. Мне почудилось, что кроме своих шагов я слышу еще и его шарканье. Пару раз я оборачивался, но никаких следов на дороге не было. Может, оно мне и померещилось…

И мастеровой спустился с крыльца. То была их последняя встреча.

Назавтра на него рухнула стена того самого дома, а когда артельщики вытащили беднягу из-под камней, он был уже мертв.

Вернувшись, ван Агтерен застал своего господина в гостиной. Ученый изучал книгу. Он взыскательно ее оглядывал, выискивая на корешке или обложке признаки потаенного механизма, с помощью которого можно было бы открыть фолиант.

– Просто уму непостижимо! – встретил Схюлер своего подручного восторженным возгласом. – Потрогай ее, Йохан! Обложка на ощупь теплая, как человеческая плоть!

После рассказа мастерового Ван Агтерен прикасаться к фолианту не пожелал. Он досконально пересказал своему господину все, что узнал о находке мастерового, чем лишь вызвал у Схюлера смех и шутливое признание, что туман способен одурачить любого профана.

Через несколько минут ван Агтерен покинул гостиную и вышел в коридор, где и повстречал Эйлин, которая несла свечу.

– Кого к нам занесло на ночь глядя? – спросила она.

– У нас был местный работяга. Он обнаружил старинную книгу и принес ее твоему батюшке, – объяснил ван Агтерен.

– И что за книга?

– Понятия не имею, – пожал плечами ван Агтерен.

– Но ты ее видел?

– Конечно, хотя в глубине души я уже об этом жалею. Лучше б она мне вообще на глаза не попадалась.

Эйлин покачала головой.

– Иногда ты мне кажешься очень странным, – промолвила девушка.

– Значит, ты тоже до удивления странная, – ответил он. – Иначе как бы ты меня любила.

– Ты прав.

Губы ее приоткрылись, и он припал к ним поцелуем.

– Мой отец… – начала Эйлин.

– Поглощен изучением фолианта.

– У меня вот-вот начнется время алых роз, – смущенно улыбнулась она, – разрешаю тебе навестить меня на ложе.

Отказа с его стороны не последовало.

* * *

Ван Агтерен остался у своей возлюбленной на целую ночь, хотя и был начеку. За домом приглядывала парочка въедливых пожилых слуг, давать которым повод для сплетен – откровенный риск. Может выйти боком. К тому же старика Схюлера он искренне уважал, хотя и не настолько, чтобы отказываться от утех с его дочерью. Неизвестно, до какой именно степени старик осведомлен об их связи: незачем провоцировать подозрения, даже если они и вполне обоснованны.

На рассвете ван Агтерен выскользнул из спальни Эйлин и направился к себе. Путь пролегал мимо кабинета Схюлера. Приблизившись, ван Агтерен заметил, что дверь в комнату приоткрыта. Прежде чем войти, он учтиво постучал о косяк, но ответа не получил. В помещении никого не оказалось, а смежная каморка, в которой ученый отдыхал, пустовала. Не оказалось Схюлера ни на кухне, ни в гостиной – впрочем, входная дверь была не заперта.

Вероятно, Схюлер решил прогуляться в ранний предутренний час, подумал ван Агтерен.

Однако слуги, которые готовили завтрак, твердили, что не видели хозяина.

Ван Агтерен забеспокоился.

Вскоре встала Эйлин, но о местонахождении отца могла сказать не больше, чем остальные. Впрочем, она не слишком волновалась. Характер у старика был взбалмошный, с резкими перепадами настроения; мало ли что ему могло втемяшиться, хотя шастать по улицам в неурочные часы у него в привычки не входило. Однако ван Агтерену было не по себе. Наспех позавтракав, он отправился на поиски своего наставника.

Тилбург был небольшим городком, но во всех его скромных пределах Схюлера не обнаружилось. Как в воду канул.

* * *

В таверне «Знак дуба» ван Агтерен налил Кувре очередной стаканчик женевера.

– А вы меня заинтриговали, – признался Кувре. – Но я до сих пор не пойму, зачем вы в качестве слушателя выбрали именно меня.

– Но моя история в самом разгаре! – воскликнул ван Агтерен. – Худшее еще впереди.

Он с извинением отлучился по нужде, оставив своего собеседника в одиночестве. В таверне скапливалось удушливое, сыроватое тепло, а в голове у Кувре начинало понемногу шуметь от хмеля. Надо бы заканчивать с джином: ишь как поднабрался. Может, подышать воздухом?

И он выбрался наружу. Мальчишка-работник отскребал снег, формируя для посетителей дорожку, но на нее сразу же сеялись рассыпчатые снежинки.

И тут Кувре заметил, что по дорожке шествует какая-то тучная фигура в черном (кстати, она была тучной в буквальном смысле слова – и более смахивала на пухлое облако, чем на человека).

А в следующее мгновение все исчезло.

Должно быть, игра тусклого света и сгущающегося снега, подумал Кувре.

– Ты знаешь этого прохожего? – указывая рукой, осведомился Кувре у парнишки.

– Какого? – делая передышку в работе и утирая нос, спросил тот.

– Он прошел здесь только что.

– Вы чего-то путаете, mijnheer, – ухмыльнулся сорванец. – Выпили, наверно? Я разгребаю снег уже несколько часов кряду, а мимо меня хоть бы одна душа протопала. Да и свежих следов на дорожке вообще нету.

Мальчишка не ошибся: снег припорошил старые следы, а новых на нем пока не появилось.

Несмотря на холод, Кувре побрел до ограды и принялся пристально высматривать тучного прохожего, но тщетно.

Даже цепочка следов от гостиницы принадлежала единственно Кувре.

Он возвратился в таверну, где его ждал ван Агтерен.

– Где вы были? – встрепенулся он.

– Подышать захотелось, – ответил Кувре.

– А вы храбрее, чем я. Я и наружу-то не высовывался – так, пустил струю с крыльца. Извините, но у вас обеспокоенный вид.

Кувре прихлебнул женевера.

– Мне показалось, что я кого-то видел, – промолвил он. – Но это был обман зрения.

Ван Агтерен насторожился.

– Говоря насчет «кого-то», вы можете хотя бы примерно его описать?

– Фигура в черном. Вроде мужчина, глыбистый такой. Он напоминал громадную такую тень на фоне теней. А когда я пустился вдогонку, то никого не обнаружил.

Ван Агтерен испуганно оглянулся на дверь, как будто тучный незнакомец, привлеченный аурой их разговора, мог нагрянуть сюда. Вся недавняя оживленность с голландца схлынула, он был близок к слезам.

– Похоже, времени у меня в обрез, – сообщил он. – Слушайте же…

* * *

Когда ван Агтерен возвратился обратно, Схюлер так и не появился. Теперь и Эйлин прониклась беспокойством, не стряслось ли чего с отцом, и один из слуг был послан в ратушу за распоряжением отрядить на поиски пропавшего милицию[32].

Ван Агтерен постоял на крыльце, после чего вошел в дом и направился в кабинет ученого, где и застал Эйлин. Девушка сидела за письменным столом, на котором лежал тот самый – уже открытый – увесистый фолиант.

– Как ты умудрилась отпереть книгу? – с изумлением спросил он.

– Что значит «отпереть»? – не поняла Эйлен. – Когда я сюда вошла, она в таком виде и лежала. А я лишь хотела проверить, не оставил ли отец какой-нибудь записки или хотя бы просто намека на то, куда он мог запропаститься. Кстати, в книге открывается только одна страница. Остальные запечатаны.

Ван Агтерен склонился над столом. Страницы фолианта были пергаментными, при этом использовалась лишь одна его сторона, а грубая, шершавая выделка другой демонстрировала животное происхождение материала.

– Гляди, – произнесла Эйлин, указывая на рисунок, изображенный в книге.

Ван Агтерен увидел нечто вроде атласа созвездий (все до единого оказались незнакомыми) и их обозначения, сделанные на непонятном языке.

Конечно, загадочную карту составлял некто искусный и весьма сведущий. Такого совершенства иллюстраций ван Агтерен прежде и не видывал.

– Ну и красотища! – невольно восхитился он.

– Да. Но звездное небо выглядит не так, – сказала Эйлин. – Это вымысел.

Тогда Агтерен предположил, что это, вероятно, математические вычисления: среди них было нечто схожее с фигурами из эвклидовой геометрии. Хотя, спрашивается, стоило ли так трудиться, потакая собственной фантазии?

– Постой! – воскликнула вдруг Эйлин. – Еще одна страница освободилась от субстанции, скрепляющей книгу!

Однако для того чтобы разлепить листы, девушке понадобились обе руки.

– Что это? – спросила она озадаченно. – Не может быть.

Перед их взором открылся изящный рисунок Схюлерова кабинета, в котором запечатлелось все, что находилось в комнате ученого мужа. Впрочем, слово «рисунок» здесь вряд ли уместно. Это была совершенная миниатюрная копия данной комнаты, как будто пергаментная страница представляла собою зеркало, причем без малейшей тусклости. Опытность, с коей изображение было выполнено, превзошло бы самых прославленных живописцев. Невозможно было даже вообразить, как такое можно было осуществить и сколько на это могло уйти сил и времени.

Ван Агтерен, лизнув палец, прижал его к странице, а когда отвел, то на нем не оказалось ни следа туши, ни пятнышка краски. Он молча уставился на идеальный рисунок. Угол изображения был своеобразен. Напрашивалась мысль, что это…

Ван Агтерен повернулся и угловато присел с другой стороны стола на корточки, лицом к Эйлин.

– Что ты делаешь? – удивилась она.

– Об заклад биться не буду, но скажу, что изобразить такое можно было только с помощью зеркала, отражающего кабинет под углом, под которым находилась книга. Только, спрашивается, зачем?

– А когда фолиант принесли моего отцу? – осведомилась в свою очередь Эйлин.

– Вчера вечером.

– И где его нашел мастеровой?

– Глубоко под фундаментом обрушившегося дома Деккера. Во всяком случае, так заявил.

– Надо поговорить с этим мастеровым! Ему наверняка есть что еще сказать.

– Вряд ли, Эйлин. Он – человек простой и честный. Он всего лишь хотел избавиться от книги.

– А ты в поисках моего отца проходил вблизи надела Деккера?

– Разумеется! Я спрашивал о нем нынче утром, но мне там сказали, что его не видели.

– Ты спросишь еще раз?

– Обязательно.

Эйлин взяла его руку в свои ладони и поочередно облобызала на ней все костяшки.

– Спасибо тебе.

– Мы обязательно его найдем, – пообещал ван Агтерен. – Я не успокоюсь, пока твой батюшка снова не будет с нами.

* * *

Ван Агтерен добрался до надела Деккера, когда день шел на убыль.

Наступили ранние зимние сумерки: всякая работа прекратилась, а работники разошлись. Деккеры, однако, все еще оставались на участке и проверяли фундамент. Схюлера никто из них не видел. Деккер-старший насчет книги ничего толком не знал, но живо заинтересовался, чего она могла бы стоить, и не замедлил заявить, что, по сути, находка должна принадлежать ему. Он даже начал поносить уже покойного работягу за то, что тот без спросу отнес фолиант к Схюлеру. Ван Агтерену не оставалось ничего иного, как напомнить, что все находящееся на земле принадлежит градоначальству Тилбурга – и Деккеру лучше помалкивать, пока насчет происхождения книги не возникнет полная ясность.

Деккер согласился, хотя и неохотно.

Когда ван Агтерен откланялся, Деккер его неожиданно спросил:

– А кто сюда шел за тобой следом?

– Я пришел один, – ответил ван Агтерен, – со мной никого не было.

– Я готов поклясться, что за тобой кто-то шел по пятам, – возразил Деккер, – здоровенный мужчина в черном. Я подумал было, что священник.

Ван Агтерен недоуменно попрощался и был таков. Пусть Деккер сам разбирается со своим мороком! Но внезапно в его голове зазвучала фраза бедолаги-мастерового, брошенная прошлой ночью, – и на обратном пути ван Агтерен то и дело цепко поглядывал по сторонам.

* * *

На крыльце его встретила Эйлин. Ее лицо, освещенное пламенем свечи, превратилось в фарфоровую маску.

– Твоего отца никто не видел, – сообщил ван Агтерен.

– Идем, – вымолвила она и повела ван Агтерена в кабинет ученого.

В книге открылась вторая страница. На ней присутствовал анатомический портрет ее отца, да такой, что вызвал бы зависть у самого Везалия[33]. С одной стороны безукоризненно изображалась правая половина лица Схюлера, но отчего-то с широко открытым ртом, как будто его изобразили в момент вопля. Другая половина, левая, была без кожи, а в явленной наружу плоти копошились странные насекомые с четырьмя когтями, различимыми вокруг пастей, и челюстями-хелицерами, торчащими из брюшка.

При этом какое-то насекомое вылезало прямо из пустой глазницы Схюлера.

– Кто-то играет в жестокую игру, – прошептала Эйлин, и ван Агтерен решил, что это намек на подозрение в его адрес.

– Кто угодно, только не я! – воскликнул он. – Меня даже не было в доме!

Эйлин моментально смягчилась.

– Прости, – взмолилась она, приникнув к своему возлюбленному. – И как такое мне вообще взбрело в голову! Но я в отчаянии. Вскоре после твоего ухода я захотела посмотреть на книгу и обнаружила, что она открыта как раз на этой странице. Слуги клянутся, что знать ничего не знают, и я им верю. В кабинет батюшки они никогда не осмеливаются заходить даже для уборки, чтобы не отвлекать его от работы.

Ван Агтерен захлопнул фолиант, спрятав нелицеприятное изображение Схюлера. Секундное прикосновение к обложке вызвало в его руке неприятно покалывающую пульсацию.

– Дело в книге, – подытожил он. – Ее нельзя было брать.

– И что ты предлагаешь с ней делать? Закопать ее в землю?

– Нет, – ответил ван Агтерен. – Я думаю ее сжечь.

Когда они с Эйлин прибыли на кухню, в печи уже ярко пылал огонь. Слугам они велели выйти, а затем ван Агтерен щедро подбросил в огонь поленьев, доведя жар до такого уровня, что приближение к зеву печи нестерпимо обдавало зноем лицо. Наконец, когда буйство пламени его устроило, он метнул фолиант в самую гущу гудящих, беснующихся языков, лижущих древесину. Однако печь тотчас дохнула таким смрадом, что оставаться на кухне оказалось свыше сил.

Но гнусная вонь уже просочилась в коридор. Можно было подумать, что в печи жарился гнилой труп какого-то зверя. Вскоре запах заполонил весь дом. Эйлин стало дурно, и ее стошнило. Послышался настойчивый стук в дверь: на крыльце маячил их сосед Янссен, сетуя на несносный запах. Оказывается, смрад разнесся на всю округу. Ван Агтерену не оставалось ничего иного, кроме как вынуть фолиант из огня. Книга, кстати, почти не повредилась: обгорел лишь краешек, причем обложка в этом месте покрылась волдырями, как чья-то кожа.

Книгу ван Агтерен сунул в мешок, добавил туда кирпичей.

Он направился к ближайшему каналу и выкинул мешок в воду. Лишь когда тот затонул вместе со своим содержимым, ван Агтерен вернулся в дом ученого.

* * *

Запах в доме по-прежнему чувствовался, и слуги в попытке от него избавиться жгли шалфей. Ван Агтерен сидел с Эйлин, а их единственным посетителем был нарочный из муниципалитета, пришедший сообщить, что Схюлера найти не удалось, так что с рассветом вновь начнутся поиски.

Со своей возлюбленной ван Агтерен в ту ночь не спал. Ей хотелось побыть одной. В комнате у нее стоял запах мускатного ореха – верный признак того, что у нее наступили дни алых роз.

Ван Агтерен отправился к себе в комнату и взялся за переписку разрозненных заметок своего господина. Записи он закончил лишь тогда, когда начало ныть в глазах. Он сунул для очистки гусиное перо во флакон с водой и смотрел, как чернила сгустками оплывают с пера и клубятся черными прожилками, обращая прозрачную жидкость в черную.

Затем он лег на свою узкую койку, все так же в неотступных мыслях о книге.

* * *

Когда он проснулся, было еще темно. Из сна его вывел какой-то звук. Он услышал скрип и обнаружил, что дверь в комнату затворяется. Вместе с тем она оставалась приоткрытой настолько, что в темени коридора взгляд смутно улавливал какую-то фигуру.

– Эйлин? – тихо спросил ван Агтерен.

Ответа не последовало.

Он поднялся и выбрался в коридор. Поглядев налево, успел заметить, как в кабинет отца с сонной плавностью входит Эйлин. Ван Агтерен крадучись тронулся за девушкой.

В комнате ученого горел свет: желтоватая дорожка от него стелилась из-под двери.

Ван Агтерен взялся за дверную ручку. Она была теплой.

Спустя мгновение он очутился в кабинете.

Эйлин, обнаженная, стояла к нему спиной. Ван Агтерен не сразу понял, что ее ступни не касаются пола. Девушка парила в воздухе.

Клубящиеся за нею тени пронизывала тьма, исходящая от некоей субстанции, что высилась подобно статуе из черного стекла, а внутри нее проглядывало бескрайнее множество всевозможных углов и искристо пересыпались сотни тысяч звезд.

Субстанция хотя и имела вид чего-то осязаемого, вместе с тем была полой, поскольку таила в своей утробе вихреобразную пустоту, из которой на ван Агтерена были уставлены блестящие россыпи глаз.

На бюро Схюлера как ни в чем не бывало лежала книга, как будто вовсе не она нынче вечером утонула в буроватых водах канала.

Тело Эйлин сделало оборот вокруг своей оси (непонятно, по своей или по чужой воле).

Ван Агтерен обомлел.

Глаза на лице его возлюбленной отсутствовали, причем само лицо девушки расходилось сетью трещин, которые начинались вокруг пустых глазниц. Эйлин смахивала на куклу, которую в припадке ярости ударили молотком. Внезапно ее плоть стало полосовать невидимое лезвие, отчего тело Эйлин обильно засочилось кровью – и живот, и груди, и бедра. Ван Агтерен увидел, как на ее коже формируются очертания, напоминающие береговые линии неизвестных континентов и карты неведомых созвездий.

И все это время позади нее недвижимо высилось то глыбистое создание, имеющее сходство со стеклянно-обсидиановым человеком.

– Йохан, – изрекла вдруг Эйлин, – та книга содержит миры.

Она расставила руки и ноги. Сзади нее мощно брызнуло осколками стекло, с сыпучим звоном посылая мириады осколков прямо сквозь Эйлин, и на секунду она превратилась в существо из плоти и минерала, дрогнув в тот момент, когда ее душа покинула свою живую оболочку.

Потом все вновь замелькало, и ван Агтерен зажмурился и инстинктивно заслонился руками, испугавшись, что осколки сейчас пронзят и его.

Но ничего подобного не случилось.

Когда он открыл глаза, вокруг была только кровь.

* * *

Женевер закончился. Близился к концу и рассказ ван Агтерена.

– Вы мне верите? – с легким вызовом спросил он.

– Да, – вырвалось у Кувре.

Слова слетели с его губ еще до того, как оформились у него в голове.

– Как же вы поступили? – добавил он.

– Бежал, – ответил ван Агтерен. – Эйлин осталась в кабинете отца, а я кинулся к себе и был таков. Думаю, меня наверняка обвинили в убийстве, а то и в колдовстве. На меня начали охоту. Но им меня не взять.

– Почему? Вы собираетесь покинуть страну?

– Нет, отсюда мне не уйти. Да и незачем. Грядет иное. Где бы ни пребывала Эйлин, там же до исхода этой ночи суждено оказаться и мне. Я чувствую, что моя участь неизбежна.

– Тот, кого я недавно видел снаружи…

– Продолжайте.

– Он связан с вами, верно? Но кто это? Лично вы как считаете?

– Вы служили Генриху Наваррскому?

– Да.

– Вы страшились его?

– Иногда.

– А ведь Генрих даже не великий король, – уныло усмехнулся ван Агтерен. – В будущем он им, вероятно, и станет, а пока… Он был вынужден бежать, опасаясь быть уничтоженным силою, его превосходящей. Каждый правитель видит везде своих врагов – какую-нибудь именитую персону или же кого-то, в ком течет королевская кровь… Короли бывают всемогущими, по крайней мере, на этом свете… их не страшится лишь Господь, во всяком случае, так я некогда считал.

А боится ли Господь Дьявола? Трепещет ли он пред Королем Преисподней? Вот над чем я нынче размышляю. Поскольку, если бы это было в Его силах, разве бы Он не стер с лица земли ту сущность, которая отняла жизнь у Эйлин? Неужто Он не уничтожил бы ту книгу или не воспрепятствовал тому, чтобы она оказалась найдена? Он что – излишне жесток и беспечен? Или же есть создания, угрожающие даже Его власти?

– Вы рассуждаете как еретик, – произнес Кувре.

– А в ереси вы, гугеноты, большие знатоки, – кольнул ван Агтерен.

– Вы правы. А что, кстати, стало с фолиантом?

– Он исчез.

– Интересно, куда?

– Но вам уже известно о том, какая мне уготована судьба, – покачал головой ван Агтерен. – Полагаю, что сейчас о книге не стоит говорить.

Кувре не ответил. В том не было необходимости.

Ван Агтерен встал из-за стола.

– Куда вы направитесь? – спросил его Кувре.

– Хочу прогуляться напоследок, благо еще есть такая возможность. Спасибо, что выслушали мою историю.

– Но я никак не пойму, зачем вы решили поделиться ею именно со мной, – признался Кувре.

– А мне кажется, что вы давно все поняли, – возразил ван Агтерен. – Вас я выбрал потому, что от вас, как и от меня, веет духом преследования, гонимости. Ну еще и потому, что вам не везет, – добавил он.

Кувре проводил его взглядом. Когда ван Агтерен прикрыл за собой дверь, в таверну ворвался снопик снежинок и растаял на полу.

Более Кувре никогда не слышал о ван Агтерене.

* * *

Поутру Кувре получил долгожданное известие, что его корабль в полдень отплывает в Англию. Сложив свои пожитки, он расплатился с хозяином гостиницы за то, чтобы его вещи на телеге доставили в порт.

Кувре плотно позавтракал и за час до отплытия прибыл на причал. Корабль оказался тихоходным одномачтовиком, предназначенным не для скорости, а для перевозки крупного груза. Походным ложем для Кувре была принайтовленная к обшивке широкая доска с жесткой подушкой, занавесью от остального трюма служила мешковина, свернутая в рулон под шпангоутом. Он был единственным пассажиром на борту.

Кувре стоял на палубе и смотрел на удаляющийся Амстердам. Возвращаться на континент он не собирался.

Вояж оказался долгим. Полностью загруженный бот мог идти на скорости не больше двух миль в час, при этом от Амстердама до Лондона было почти триста морских миль. В пути Кувре преимущественно дремал или читал. Еда была простецкая, но сытная. Помогало и то, что путешественником Кувре был опытным и неприхотливым.

В последний вечер, когда на море опустились сумерки, Кувре, очнувшись от дремоты, внимательно посмотрел на опавшую мешковину над пустым спальным местом, которое как раз находилось напротив него.

Кувре удивился: ему показалось, что за занавеской из мешковины он различает какое-то движение. Придерживаясь за край своего лежака, Кувре шатко встал и некоторое время осваивался с качкой. Затем он побрел к соседнему спальному месту и вдруг остолбенел – из-за занавески, клубясь, стал растекаться черный дым. Точнее, то был не дым, а нечто вроде дегтя или чернил. Расплываясь из-за мешковины, они липли к потолку, обшивке и переборкам. Сгустки тьмы жадно и неотступно поглощали все вокруг…

Кувре очнулся вторично, вынырнув из кошмара столь резко, что больно ударился головой о переборку. Когда из глаз перестали сыпаться искры, он сел на край доски и уставился на спальное место напротив. Мешковина свисала рваными лентами, словно ее разодрали выстрелом из мушкета, заряженного щепками.

* * *

Книгу Кувре нашел на дне своего сундука, завернутую в чью-то чужую рубаху. Как и сказал ван Агтерен, она была теплой на ощупь. Сквозь слой белого муслина она ощущалась как кусок свежего парного мяса.

Когда же голландец сумел подбросить ее Кувре? Еще до их знакомства, когда он, Кувре, трапезничал в таверне? Или когда ван Агтерен отлучался по нужде? Впрочем, неважно. Избавление от фолианта все равно его не спасло: раскрыв книгу на единственно доступной странице, Кувре увидел портрет ван Агтерена с разинутым ртом и хлещущими из горла огненными струями. Где бы ван Агтерен сейчас ни находился, он определенно горел. Попытка уничтожить фолиант ни к чему не приведет. Ван Агтерен пробовал его и сжечь, и утопить, но безуспешно. Однако в запасе у Кувре было нечто, чего ван Агтерен не имел.

У него была вера.

Он взял Библию и поместил ее поверх книги. Затем обмотал их муслиновой рубахой и взятой в трюме веревкой обвязал получившийся сверток. Далее Кувре принялся осматривать трюм, пока не подыскал голландский дубовый сундук с двойным плинтусом, образующим в дне зазор. Поднявшись на палубу, Кувре сумел незаметно вынуть из такелажного ящика кое-какие инструменты. В результате и книга, и Библия оказались надежно встроены в дно сундука – работа не безупречная, но беглый досмотр пройти можно.

Остаток плавания Кувре провел на главной палубе, общаясь с капитаном. Когда бот вошел в устье Темзы, Кувре продрог и вымок до нитки, но ему было все равно.

Зато когда он ступил на берег, зажав в кулаке рекомендательные письма, темная глыба, похоже, так и осталась на корабле.

И Кувре благополучно поглотил Лондон.

II. Джинн

Мэггз. Нет даже имени – во всяком случае, такого, которое бы кто-нибудь держал в памяти или использовал в быту. Мэггз – припахивающий несвежей одеждой и старой бумагой, неизменно с перевязанной пачкой книг в руке. Мэггз – готовый покупать, но еще более охотливый на всякого рода продажу.

Говорят, что книги он на самом деле не любил, но это не так. Просто он не испытывал к ним сентиментальных привязанностей. Они были, несомненно, полезны, поскольку могли снабдить читателя премудростью – а заодно и деньгами, которые за них можно было выручить. Некоторые даже оказались занимательны с чисто эстетической точки зрения. В его квартире имелась библиотека, собранная из весьма редких и привлекательных изданий, хотя, конечно, он не завышал их цену.

Кстати, свежие находки задерживались в его жилище лишь на кратчайший срок. То был обычный перевалочный пункт, после чего книги отбывали в чужие руки. Те из них, что не находили покупателя, пользы для Мэггза не составляли, а потому сгружались по весу или, в самом крайнем случае, оставлялись на ступенях казенных библиотек. При всех его прочих недостатках, уничтожать книги у Мэггза не поднималась рука.

Один глаз он неусыпно держал на колонках некрологов, и говорят, что только мухи могли опередить его в броске на труп очередного почившего библиофила. Мэггз маячил на всех распродажах имущества, кружил возле родственников коллекционеров, которым скорбь мешала сосредоточиться на продаже авуаров или же которые изначально имели поверхностное, а то и просто нулевое представление о ценности букинистических коллекций. Мэггз расчетливо торговался за тома малой значимости, отвлекая внимание от тех, что интересовали его в действительности…

Свой день он считал прожитым зря, если бывал вынужден выложить сумму бî`льшую, чем половина реальной стоимости того или иного экземпляра.

Моменты пробуждения у него затмевались обложками и страницами, и они же ночами бороздили его сны.

Специализировался Мэггз на том, что уклончиво именуется словечком «эзотерика» – термин, способный вмещать в себя все, от эротики до оккультизма. Существом он был, можно сказать, бесполым, поэтому первое его не интересовало, и при этом ярым атеистом, а значит, последнее его не страшило. Вообще покупателей он считал людьми в чем-то испорченными и старался особо с ними не якшаться. Если провести разделительную черту, то ценители порнографии, которые соглашались почти на любую цену той или иной книжонки, хотя и были для Мэггза душевно нечистоплотными, – не шли ни в какое сравнение с оккультистами. По мнению Мэггза, оккультисты с трудом укладывались в какие-либо рамки этого бренного мира и были напрочь лишены человеческих качеств (хотя и он не мог ими похвастать).

Разумеется, среди них попадались и выдающиеся персонажи, поскольку ряды оккультистов насчитывали и таких, для кого деньги ничего не значили: все, что нужно, у них уже было. Но, к сожалению, они имели обыкновение выискивать уникальные экземпляры, к примеру, частные издания, а то и выцветшие рукописи. Вдобавок некоторые из книг в перечне их пожеланий за истекшие века погибли в огне от рук клириков и теперь существовали лишь в виде продымленной молвы – и не более.

Но иногда Мэггзу везло, хотя удача давалось ему исключительно за счет цепкости и упорства. За последние годы он дважды выкапывал доподлинные бриллианты оккультизма из обычных, казалось бы, коллекций. Родственники покойных (а бывало, и сами покойные, учитывая одиночный характер тех находок) совершенно не сознавали уникальности своих пыльных, потрепанных книжек, о которых шла речь.

Порой Мэггз получал наводки через сеть мелких информаторов – мол, там-то и там-то в собраниях определенных коллекционеров (библиофилы почти поголовно были мужчины) хранится редкое по своей ценности издание. Владельцы подобных шедевров даже не попадали в поле зрения «мировой общественности», поскольку жизнь их была тихой и вроде бы ничем не примечательной.

Однако Мэггз держал и перечень своей частной клиентуры, чтобы с уходом этих лиц в мир иной можно было выкупить проданные им при жизни книги обратно, из расчета пенни за фунт.

Букинистическая коллекция одного такого заказчика – покойного Сэндтона из Хайбери, выражавшего интерес к иллюстрированным изданиям восемнадцатого-девятнадцатого века Среднего Востока, изобилующим флоральными орнаментами с уклоном в легкую эротику, – теперь стояла в коробках на полу скромной меблирашки Мэггза. Кое-какие из книг он в свое время продал Сэндтону лично и сейчас принимал все собрание у себя – как старых дебиторов с просроченными векселями в карманах. Другие книги были ему знакомы меньше, но он, основываясь на знании схожих фолиантов, мог вполне четко оценить их стоимость. Правда, сынок Сэндтона дураком не был, и Мэггзу пришлось выложить за изрядную часть коллекции больше, чем хотелось бы, хотя он понимал, что все равно не прогадает.

Сейчас Мэггз взыскательно оглядывал каждый экземпляр, изучая помятости и потертости, проверяя корешки и края. Над любым из сравнительно недавних пятен он укоризненно покачивал головой.

Сэндтон был одним из самых бережливых клиентов, но на нескольких томах были следы небрежного обращения. Наверняка это негодяй Сэндтон-младший!

Мэггз засиделся за полночь и лишь когда взялся перепаковывать книги, то вдруг обнаружил в одной из коробок небольшой фолиант, завернутый в тонкую ткань. Ничего себе! В момент переговоров со Сэндтоном-младшим он точно ничего от него не получал и уж безусловно не отдавал за это деньги. Привезенные в Хайбери коробки для транспортировки книг были пусты, а загружал их Мэггз лично, чтобы случайно ничего не испортить. Сложно представить, чтобы в партию затесался неучтенный «кирпичик», если только его не подложил Сэндтон-младший – но зачем и как он это проделал, спрашивается? Мэггз терялся в догадках. Молодой брюзга держал дистанцию, относясь ко всему процессу как к обузе, за которую он вдобавок выручает лишь мелкую сумму, и почти неприкрыто выражал свою неприязнь к назойливому книжному старьевщику.

Мэггз аккуратно развернул ткань. Он увидел переплет из коричневой кожи (в неплохой сохранности, хотя и явно старинный), а еще – необычную застежку, состоящую из пары концентрических колец темного серебра с выбитыми на них странными символами. Кроме того, каждое колечко можно было отдельно вращать. Мэггз вытащил лупу из ящика письменного стола и принялся рассматривать фолиант. Затем он взял с этажерки энциклопедию, нашел в ней искомую статью и возвратился к столу.

Итак, знаки были арабскими числительными, а буквы – из какого-то восточного алфавита, по всей вероятности, персидского или урду. Перед Мэггзом было не что иное, как древний кодовый замок. С такой находкой он прежде никогда не сталкивался! Несколько минут он экспериментировал с кольцами, но безуспешно, и в итоге сдался. Пусть подождет до утра. Однако он уже сгорал от любопытства. Мелькнула мысль, не возвратить ли реликвию Сэндтону-младшему, но, поразмыслив, он отказался от этой идеи. Нудные, желчные переговоры о покупке книг до сих пор вызывали у него раздражение. Будь Мэггз человеком верующим, он бы, возможно, счел фолиант даром Божьим – некоей компенсацией за недополученную прибыль. Книгу он прихватил в спальню и положил на прикроватный столик. Она была последним предметом, на который он посмотрел перед тем, как выключил свет.

В своих ночных грезах Мэггз трудился над замком. Во сне он постоянно шевелил пальцами – пробовал, поворачивал.

Когда на прикроватном столике раздался щелчок, то еле слышный звук не потревожил его сна.

* * *

Проснулся Мэггз поздновато, с ощущением безотчетной тревожности. На кожаный том он едва взглянул: надо было делать деньги. Мэггз исподлобья оглядел небо: дождя вроде бы не намечается. Торопливо одевшись и сжевав ломоть хлеба с маслом, Мэггз поставил на тележку две коробки с наиболее ценными экземплярами из коллекции Сэндтона и двинулся на выход.

Промысел Мэггза охватывал в основном книжные лавки вдоль Чаринг-Кросс-Роуд, где располагались бесчисленные букинистические лавки. Дела с владельцами магазинчиков шли по заведенному распорядку. Свои товарные запасы Мэггз загодя распределял, намечая, какие именно книги подойдут тому или иному торговцу, а затем раз в неделю наносил всем визиты: этому – в понедельник, тем двум – во вторник, а тому – в среду. А в конце недели он затихал: сундуки букинистов могли быть уже выпотрошены вездесущей книжной плотвой, и подбить сидельца на хорошую цену становилось затруднительно.

Однако Мэггз не чурался предложить по пятницам кому-нибудь выпить – эдак перед закрытием лавки и за дружеской беседой наживить на крючок как потенциального клиента.

Хотя сидельцы были не слишком-то общительны. Мэггза и ему подобных они воспринимали как обузу в своем ремесле и демонстрировали это всем своим видом. Кое-кто считающий себя «господином от книготорговли» и к себе-то подпускал его ровно настолько, чтобы он скинул на ознакомление пачку томиков и катил себе дальше подобру-поздорову. Конечно, с деньгами расставались с показной неохотой, как будто вовсе и не Мэггз привез им интересные экземпляры, от которых у них иной раз слюнки текли. А еще хорохорились, дескать, именно они делают ему, Мэггзу, одолжение, потому что его улов берут! А ведь платили они Мэггзу сущие гроши! Поэтому Мэззг предпочитал таких, как он сам. Гораздо приятнее общаться с настоящими ребятами! Вот они-то не боятся рыться в грязи, вынюхивая сокровища со всей грубоватой энергичностью свиней, выискивающих во французских лесах трюфели.

Как раз таким дельцом и был Аткинсон. На Чаринг-Кросс он держал букинистическую лавочку, и никто не мог попрекнуть его в отсутствии радения. Интерьер он спланировал сам, и каждый пятачок полезной площади здесь занимали полки. Можно было подумать, что Аткинсон располагает лишь одной рубашкой в красно-белую полоску, тканью и текстурой напоминающей пляжный шезлонг. (Мэггз давно догадался, что Аткинсон просто прикипел к этому фасону и расцветке.) Кстати сказать, раз в год – точнее, на неделю в августе – Аткинсон запирал свою лавочку, чтобы позагорать в Брайтоне. (Мэггз бы не очень удивился, узнав, что в это время где-то в городе пропал полосатый шезлонг, из нужды Аткинсона в обновлении гардероба превратившись в набор голых деревяшек.)

Курения в своих владениях Аткинсон не допускал, утверждая, что это вредит бумаге. Чай он пил в каморке позади прилавка, опять же из опасения, что, случайно плеснув не туда, можно погубить книгу. Даже когда Аткинсон чаевничал, то отхлебывал прямо из термоса, между глотками неизменно затыкая горлышко пробкой. Говорили, что где-то в наличии имеется и миссис Аткинсон, но на протяжении многих лет ее никто не видел – возможно, и сам мистер Аткинсон, поскольку лавку он открывал первым, а закрывал последним.

И его всегда можно было увидеть за прилавком, за изучением очередного сокровища или же у себя в каморке, за чтением и прихлебыванием чая.

Аткинсона, в частности, интересовали экземпляры вроде тех восточных томов, которые имелись в коллекции Сэндтона. Его знания в этой области были получше, чем у Мэггза, а круг покупателей соответственно шире. Мэггзу же хотелось провернуть сделку побыстрей (он уже положил глаз на распродажу имущества в Бате, которая должна была состояться на следующей неделе), а Аткинсону он доверял больше, чем любому другому торговцу в Лондоне.

Даже с учетом процентов, которые Аткинсон возьмет за посредничество, Маггз на продаже коллекции Сэндтона все равно надежно оставался в прибыли, причем деньги у него на руках должны были появиться скорее, чем если бы он занялся продажей самостоятельно.

Но на момент его прихода Аткинсона отвлек какой-то чудак. Он собирался купить у Аткинсона многотомник по мореплаванию и согласился выложить за него двойную цену (и, конечно, в десять раз больше, чем заплатил за него Аткинсон). Мешать коллеге было, разумеется, невежливо, особенно если ты вознамерился просить его об услуге. Ну а если Аткинсон хорошо разживется на многотомнике, то наверняка он согласится и на скромный процент за продажу сэндтоновской коллекции.

Мэггз недолго думая положил коробки с книгами на пол и сказал, что обсудит все детали завтра.

Он покинул лавку и покатил свою теперь уже почти невесомую тележку дальше – к угловому дому на Стрэнд, где в ожидании скорого притока средств угостил себя щедрым поздним завтраком.

* * *

Остаток дня Мэггз провел в выведывании, что там деется у конкурентов, и в магазине «Маркс & Ко» набрел на неплохое, да еще и с заниженной ценой первоиздание «Детей воды»[34], которое затем с хорошей надбавкой сбыл молодому книготорговцу в «Сотеране» (Маркс и Коэн – основатели магазина, которые, небось, стажировали юнца, наверняка излились бы желчью, узнав о подобном упущении). С карманами, ощутимо более увесистыми, чем утром, Мэггз возвратился в свою меблирашку.

Над городом уже сгустились сумерки, а настроение у Мэггза было отличное.

О фолианте он совершенно забыл и лишь случайно обнаружил его на прикроватном столике. Ему тотчас бросилось в глаза, что два сомкнутых серебряных кольца теперь расстегнуты. Неужто фолиант открылся по неведомой причине? В памяти смутно мелькнуло, что книга снилась ему ночью, но только и всего. Когда Мэггз укладывался спать, она была замкнута, а в апартаментах, естественно, никого и быть не было. Что же случилось? Возможно, его усилия привели к совмещению нужной комбинации символов – просто замок от возраста сделался столь жестким, что механизм сработал не сразу, или же замок попросту вышел из строя, и было необходимо с ним хорошенько повозиться.

Мэггз снова оглядел повреждения прошлых лет, выступающие части обтянутых кожей досок и стяжку корешка. Каптал[35], вероятно, сделали в то же самое время, когда книжица была впервые сшита, причем не суровой нитью, а еще кетгутом[36]. Это вполне может быть век эдак пятнадцатый, если не раньше. Драгоценность уже в силу возраста. На обложке – никаких украшений и никаких намеков на содержание. Прежде чем открыть книгу, Мэггз натянул на руки хлопчатобумажные перчатки: если вещь ценная, то риск запятнать бумагу грязью и жиром пальцев недопустим. Листы – это угадывалось сразу – были из смеси на основе льняной ткани, с грубоватым обрезом. Первые четыре страницы оказались совершенно пусты. Остальные полсотни – покрыты письменами, но на алфавите и языке, которых Мэггз не знал. Чернила были красновато-лиловые и за долгие столетия нисколько не выцвели, словно ими воспользовались накануне. Рукопись оказалась еще и палимпсестом[37]. При диагональном наклоне книги глазу открывались непонятные надписи, возможно, предназначенные тому, кто знает язык их происхождения. Рукопись обескуражила Мэггза. Автор будто писал ее в некоторой спешке: в каллиграфии не было красоты и элегантности, которые всегда присутствовали даже в скромных копиях европейских манускриптов (а в них-то он знал толк!).

У него в руках словно была тетрадь с путевыми заметками, испещряющими страницы тончайшей выделки. Мэггз нахмурился. Вот так загадка! Как-то не верилось, что подобное творение в кожаном переплете, причем прекрасно сохранившееся в течение нескольких веков, окажется фальшивкой.

У Мэггза битый час ушел на сверки с энциклопедией, сличение с древними и современными алфавитами, попытки подыскать сравнительные образцы странной писанины. Успеха это не принесло, и он отложил книжицу в сторонку, еще раз подивившись «живучести» ее чернил. Мэггз аккуратно притиснул к буквам свой защищенный перчаткой палец, ожидая, что на его кончике появится отпечаток, но материал оказался безупречно чист. Быть может, кого-нибудь из охотников, падких на подобную экзотику, знает Аткинс. Тогда он может рассчитывать на денежный приток, нежданный и весьма неплохой. Кстати, фолиант можно отнести в Британскую библиотеку и спросить там мнение эксперта. Консультация ему не помешает. Что ж, прекрасное решение! Вдруг к нему, Мэггзу, попал дневник какого-нибудь арабского гения, эдакого восточного Леонардо да Винчи? Хотя араб наверняка писал бы на арабском, а единственной прослеживаемой связью с Востоком у книжицы являлся разве что замок. А если его приделали позднее? Такое нельзя исключать. Хотя, если честно, в замках Мэггз разбирался не слишком хорошо.

Он побрел к окну и прислушался к отдаленному тенору какого-то певуна в конце улицы, где находился паб. В заведении бренчало пианино, певун заливался, а припев с охотой подхватывал нестройный хор бражников. Примыкать к публике Мэггз желания не имел: по натуре он был одиночкой.

Ночь выдалась теплая, и Мэггз для циркуляции воздуха оставил окна открытыми, хотя духоту не нарушало ни малейшее дуновение ветерка. Мэггз разделся, улегся в кровать и прочел пару страниц «Спрута». Он, признаться, питал слабость к железным дорогам – вероятно, еще с детства, когда глазел на поезда, курсирующие по узкоколейке возле дома. В свои младые годы Мэггз мечтал стать машинистом. Он думал, что нет на свете профессии благородней, однако в зрелом возрасте намерение свое он не осуществил. Максимум, чем он мог похвастаться, – так это редкими поездками в вагонах третьего класса.

И кем же он стал теперь, когда можно, в принципе, подводить итоги? Неприметным холостяком неопределенного возраста, которого по жизни сопровождает вонь нестираной одежды и лежалой бумаги. Никто не будет скорбеть по Мэггзу после его смерти (исключение составит горстка торгашей, которые на время похорон запрут свои лавчонки, а потом наведаются в меблирашку: не завалялось ли в апартаментах покойного чего-нибудь интересного).

Пение в пабе прекратилось: пробил час закрытия. Мэггз захлопнул книгу. Завтра предстоит встреча с Аткинсоном, надо будет обсудить приемлемые цены. Уже сквозь дрему Мэггз расслышал, как шелестят, переворачиваясь, страницы фолианта.

Ветер, наверное, разыгрался, сонно подумал он, в силу усталости не придав значения тому, что ночь стояла абсолютно безветренная.

* * *

Утром он снова проснулся поздней обычного, что было, в общем-то, оправдано: ночь выдалась душной, и Мэггз, похоже, все время проворочался в попытке выискать на своем узком ложе местечко попрохладней. Он побрился, пару раз больно порезавшись, и направился на Чаринг-Кросс для встречи с Аткинсоном. Лишь на полпути он спохватился, что не взял с собой фолиант, однако решил не возвращаться за книгой. Ну и ладно, Британская библиотека подождет, а сегодня интересней то, что ему скажет Аткинсон насчет иллюстрированных томов и их возможной продажи.

Аткинсон устроился на стульчике возле окна и бережно стирал ластиком карандашные ценовые пометки, проставленные на скромном издании Джейн Остин.

Коробки с книгами, принесенные давеча Мэггзом, притулились в углу. Возможно, у Аткинсона до сих пор не дошли до них руки, что необычно для дельца, чующего скорую и верную наживу. А вообще-то, они находились именно в том месте, куда Аткинсон всегда складировал «пустое» чтиво: дескать, пусть его забирают те, кому предстоит скорое разочарование. Но непонятно, отчего Аткинсон не проявил к этим томам интерес. От них так же верно веяло прибытком, как от подсвечника воском.

– Как дела? – бодро спросил с порога Мэггз. – На улице жутко парит!

– И пожарчей видали, – буркнул Аткинсон.

Со лба у него капало, под мышками рубахи выступили темные пятна.

Мэггз чувствовал, что тоже взопрел. И зачем он надел макинтош, спрашивается? Не мешало бы оставить его дома, но плащ был для него такой же неотъемлемой частью, как глаза и уши. В его карманы можно было запихать уйму книг.

– А ты уже взглянул на мой товар? – по-свойски осведомился Мэггз.

Аткинсон озадаченно насупился. Он молча уставился на Мэггза через толстые линзы очков. От влажности они малость запотели, и он их снял и вытер носовым платком, после чего снова нацепил. Выражение лица торговца при этом не сменилось. Скорее наоборот: недовольство проступило еще явственней.

– А ты их что, сам не видел, перед тем как тащить в такую даль сюда? – проворчал Аткинсон. – Если нет, то надо было. И не топал бы сюда зазря.

– Ты о чем? – слегка оторопел Мэггз. – Книги-то редкие! Я из них кое-что сторговал, помнится, самому старику Сэндтону, а ему палец в рот не клади. Знаток. И не внушай мне, что у тебя к ним нет интереса. Да мне бы на Чарринг-Кроссе стоило хоть один камень бросить, и я бы уже попал в полдюжины охотников, готовых сразу же выложить кучу денег за такой экземплярчик! Без вопросов. Я тебе еще услугу сделал, что первому их предложил.

– Ты лучше ступай себе и кидайся камнями сколько влезет, стяг тебе в руки. Если услугой ты считаешь транжирить почем зря чужое время, то услугу ты мне оказал отменную. Спору нет.

Мэггз оторопел, и Аткинсон, внимательно посмотрев на него, смягчился.

– Нет, серьезно, Мэгги, – с горечью произнес он, – ты сам-то их хотя бы пролистал перед тем, как нести ко мне?

– Конечно! – всплеснул руками Мэггз. – За кого ты меня принимаешь?

– Тогда, значит, видел.

– Видел что?

– Как над ними надругались, – с мрачной серьезностью пояснил Аткинсон. – Над каждой, причем самым варварским образом. У меня от вида первой сердце кровью облилось, а затем еще с десяток раз, на протяжении всего осмотра. Как такое мог сотворить человек, утверждающий, что любит книги, у меня просто в голове не укладывается. И как ты осмелился притащить их ко мне? Мы знакомы друг с другом бог весть сколько, Мэгги, и мне невыносимо сознавать, что ты думал меня облапошить. Скажи мне правду, Мэгги!.. Если – да, то наши пути с тобой резко разойдутся.

Мэггз не слушал Аткинсона. Он потянулся к самой ценной из книг, лежащих в коробке, – набору ранних цветных ксилографий[38] семнадцатого века, известному как «Десятая коллекция каллиграфии и картин Бамбуковой Студии», изданной в тысяча шестьсот тридцать третьем году Ху Чжэн-янем[39], и снял с нее обложку.

Книгу он положил на прилавок и, прежде чем начать листать страницы, бережно открыл ее, придержав за уголок лоскутком чистой ткани.

– Ишь, какие нежности, – сухим и горьким смешком кольнул его Аткинсон. – Поздно уж беречь, когда ты об нее, можно сказать, ноги вытер.

От потрясения Мэггз вскрикнул. Первая же страница книги оказалась испещрена знакомыми красновато-лиловыми каракулями. Он взялся перелистывать страницы и ужаснулся. Каждая диковинно изысканная орхидея и каждый изящный сливовый цветок – все было аналогичным образом попорчено каракулями, словно паршой. Даже каллиграфические иероглифы не избежали печальной участи. Мэггз закрыл книгу и взялся за следующую: увы, результат был одинаков. Но он не останавливался, пока не извлек из коробки последний – тоже безнадежно испорченный – экземпляр.

– Это… невозможно, – бесцветным голосом выдавил Мэггз. – Когда я их сюда приносил, они были в целости и сохранности. Я полночи их проверял и готовил.

Он повернулся к Аткинсону.

– Наверняка это твой недосмотр! – выпучив глаза, выкрикнул он. – Кто-нибудь зашел в твою лавчонку и тайком изуродовал мой товар чернилами! Еще вчера книги были чисты, как в день своего творения. Ты мне за них должен, Аткинсон. Иначе я подам на тебя в магистрат!

Остатки терпения покинули Аткинсона.

– Убирайся прочь, Мэггз! И не возвращайся как минимум до тех пор, пока не очухаешься и не начнешь изъясняться вежливо. Со мной у тебя такие фокусы не пройдут. В этих играх я поднаторел, и тебе об этом прекрасно известно! Давай-давай, проваливай! И книжонки свои паршивые захвати!

Мэггз распихал томики по картонным коробкам. Его лицо горело.

Разумеется, это вина Аткинсона. Разве может быть иное объяснение?

Тем не менее в глубине души Мэггз понимал, что Аткинсон обращается с любыми чужими книгами столь же бережно, как и со своими собственными, а в лавке у него и мышь не проскочит. К тому же, чтобы низвести книги до такого состояния, злоумышленнику понадобились бы часы. А если кто-то вломился сюда ночью, пока хозяин спал?

Мэггз решил поговорить с Аткинсоном, но его попытки успехом не увенчались. Межу тем ссора набирала обороты, и в конце концов Мэггз очутился на улице.

Он покосился на коробки, набитые изуродованными изданиями. И как их теперь доставить домой? Был еще и отнюдь не мелкий вопрос денег. Мэггз вложил собственные средства в товар из расчета извлечь выгоду. И как быть с распродажей в Бате?

Вопросы один безысходней другого.

Мэггз поймал мальчишку-тележечника и дал ему парочку медяков, чтобы тот доставил коробки по нужному адресу. Хотя зачем они Мэггзу? Цены в них никакой. Хуже того: делать с ними ровным счетом нечего, только место будут занимать. И вдобавок глаза намозолят. И сейчас – только в печь!

Мэггз брел за мальчишкой и продолжал размышлять. Ему стало ясно, что каракули в испоганенных томах такие же, как и в том «кирпиче» на прикроватном столике.

И он, Мэггз, единственный, кому удалось раскрыть фолиант и увидеть, что там внутри.

Ну-ка стоп! А Сэндтон-младший? Выжига Сэндтон не пришелся Мэггзу по нраву, можно сказать, нелюбовь с первого взгляда. Не он ли, часом, и устроил жестокий розыгрыш? Но с какой стати? Деньги он получил, а если ему хотелось еще поторговаться за бî`льший барыш, то ему ведь ничего не мешало, верно? Его никто не надул. Мэггз назвал цену, Сэндтон ее отклонил. Мэггз предложил другую сумму, и Сэндтон моментально согласился. Сетовать Сэндтону, в сущности, не на что, и даже если он впоследствии узнал, что книги можно было сбагрить подороже, то все равно эта – капля в море по сравнению с состоянием, которое светит прощелыге-сыночку! Наследства старикан ему оставил немалое – и надо всего лишь оформить необходимые бумаги в какой-нибудь юридической конторе! Зачем ему рядиться за гроши? Неужто Сэндтон-младший настолько одержим, что мог послать кого-то следом, выведать планы Мэггза, а затем влезть в лавку к Аткинсону и устроить такую пакость?

Маловероятная версия, но ничего другого Мэггзу в голову пока не приходило.

Когда парнишка добрался до жилья Мэггза, тот упросил его поднять одну из коробок вверх по лестнице, ладошку ему, впрочем, не позолотив.

Мальчишка укатил с недовольным видом. Повозившись с ключами, Мэггз отпер дверь и первую из коробок впихнул с пола внутрь носком ботинка. Перенося через порог вторую, он что-то бурчал себе под нос и не смотрел по сторонам.

Когда же он поднял взгляд, то вздрогнул и прислонился спиной к двери, едва не потеряв равновесия.

Пол был усеян донельзя истерзанными книгами. Полки в квартире пустовали: от расправы не ушел ни один из томов. Мэггз растерянно поднял «Очерки Боза» Диккенса. Текст практически исчез под несколькими слоями красно-лиловых чернил, а сам нажим был таким свирепым, что первые полсотни страниц оказались в буквальном смысле продраны, как будто издание чиркали гвоздем. Мэггз на ватных ногах поплелся в спальню, оглядывая по пути невиданный ущерб. Испорченные книги он иногда поднимал с пола, а потом отшвыривал в стороны. Добравшись до кровати, он рухнул на нее и заплакал.

Его судорожные всхлипы прекратились, едва начавшись. Крутнувшись на постели, Мэггз вперился в потолок. Внимание Мэггза было всецело сосредоточено на испорченном товаре, и потому он не сразу заметил: точно таким же образом испоганена и желтоватая штукатурка наверху. Мэггз уставился на письмена, медленно встал и раздернул шторы (они у него всегда были задернуты для защиты книг от яркого света, отчего в квартире царил мягкий серый полумрак, а вечерами зажигалась лампа).

Солнечные лучи озарили старые темные обои. То, что Мэггз первоначально принял за тени, оказалось вездесущими чернильными каракулями.

Он поднял какую-то книгу, и его взгляду открылся дешевый линолеум, не укрытый половиком.

Все та же паутина слов, набросанных загадочным инфернальным алфавитом.

Мэггз ринулся в гостиную, по дороге запнувшись и едва не упав на груду книг. Теперь он бесцеремонно выискивал из них всего одну, одну-единственную. Она обнаружилась в углу – совсем не там, где он ее накануне оставил. Водя пальцем, Мэггз стал сличать непонятные письмена с теми, что покрывали теперь его апартаменты. Ошибки быть не могло: и почерк, и чернила были совершенно одинаковы. Одно из словес на стене он потер пальцем – абсолютно сухо. Послюнил палец, попробовал опять – никакого результата! Чернила оказались просто-напросто несмываемыми. В припадке гнева Мэггз попытался разодрать фолиант в клочья, да не тут-то было. Тогда он рванул одну страницу, но та держалась как ни в чем не бывало, а бумага чуть-чуть помялась и тотчас расправилась. Тогда Мэггз схватил с камина спичечный коробок, разжег огонь и не раздумывая швырнул в него книгу. Вопреки ожиданию, она не загорелась. Мэггз кочергой подвинул ее в самый центр камина, но та даже не задымилась, и листы оставались целехоньки.

Мэггз кочергой выскреб книжицу из огня и сел с ней на полу. Он испепелял фолиант яростным взглядом и мысленно приказывал ему рассыпаться в прах. К его взыванию книга осталась равнодушна, и Мэггз, плюнув с досады, беспомощно ее обругал.

Нет, Британская библиотека тут не советчик. Надо ее показать одной женщине, которая, вероятно, даст ответ.

* * *

Книготорговая фирма «Дануидж и дочь» считалась одиозной даже по меркам оккультистов. Сам Дануидж был старым сквалыгой, зато его дочурка вызывала к себе прямо-таки активную неприязнь. Те, кто вращался в подобных кругах, поговаривали, что она ведьма, а может, и вовсе дьяволица. С ней и с ее папашей Мэггз старался пересекаться как можно реже, но иногда общения было не избежать сугубо по коммерческим поводам. Их редкие встречи сглаживались тем, что Элиза Дануидж никогда не скупилась и всегда вовремя платила за товар. Она относилась к Мэггзу с неким брюзгливым уважением, хотя чувствовалось, что делами фирмы она по жизни не ограничивается. Элиза была честолюбива и нацелена на масштабные изыскания. Она являлась в равной степени и библиофилом, и дельцом – первым, пожалуй, даже больше, чем вторым. В мире книготорговли такое, в принципе, не в диковинку, особенно среди людей ее пошиба, однако коллекционирование Элизы отличалось избирательностью и своеобразной одержимостью. Она тяготела к изданиям откровенно пакостным. Случалось, что их ей добывал Мэггз, и его старания, надо сказать, хорошо окупались. Однако, получив желаемое, Элиза сразу же просила найти ей что-нибудь еще. Похоже, ее не могли целиком и полностью удовлетворить те мрачные, мерзостные и греховные книги, которые ей исправно поставлял Мэггз.

Теперь она, к примеру, мечтала заполучить нечто под названием Atlas Regnorum Incognitorum[40], или «Разорванный атлас», хотя у Мэггза не было даже уверенности, что данный опус существует. Вероятно, это было мифическое издание, однако с ценой под стать запросу. Если же книга реальна и ее возможно отыскать, то Мэггз мог заделаться богатеем не хуже Сэндтона-младшего, которого ждало щедрое наследство, гарантирующее ему жизнь безбедную, беспечную и праздную.

Правда, в отличие от Элизы, Мэггз ни во что особо не верил, в то время как реалистичность самого существования «Разорванного атласа» требовала твердости веры, которая в Мэггзе попросту отсутствовала.

Это с одной стороны. А с другой – Мэггз знал, что в книгах зиждется сила вполне реальная, хотя подчас и неопределимая, которая меняет не только отдельных людей, но и сообщества, и даже народы.

А сейчас Мэггз понимал и кое-что еще. Фолиант, который он обнаружил, является мощным и грозным оружием, способным, наверное, уничтожить весь мир. Что ж, Элиза Дануидж сведуща в странных книгах всякого толка. Покамест невозможно объяснить, каким образом письмена из фолианта перенеслись в его апартаменты. Вероятно, у Элизы на этот счет имеются какие-то соображения. Может, ему удастся сбыть ей книгу, что было бы идеальным решением. Мэггз готов был подарить ей фолиант, так сильно ему хотелось избавиться от книги!

Мэггз завернул книгу в чистое кухонное полотенце и сунул в карман макинтоша. Она источала странный жар (быть может, потому, что недавно побывала в огне), хотя когда он вынимал ее из камина, она была холодна. Заперев дверь, Мэггз, сутулясь от спешки, зашагал по направлению к подземке.

Он доехал до Уолэм-Грин, а оттуда было уже рукой подать до дома, где располагалась «Дануидж и дочь», обозначенная лишь медной дверной дощечкой с двумя «D», сомкнутыми на манер звеньев цепи.

Мэггз позвонил, но дверь ему никто не открыл. Мэггз хотел позвонить повторно, но подумал, что будет лучше оставить фолиант на крыльце, сунув в него записку. Он похлопал себя по карманам в поисках карандаша и клочка бумаги, но вдруг в холле зажегся свет, а за матовым стеклом проступил силуэт Элизы Дануидж.

– Здравствуйте, мисс Дануидж, это я – Мэггз, – тихонько произнес он. – Я бы очень хотел с вами поговорить.

– Что ты принес, Мэггз? – послышался из-за двери ее приглушенный, но вполне отчетливый голос.

– Книгу, мисс, – сообщил он. – И даже не книгу, а книжицу – и весьма странную.

– Она опасна, Мэггз. Я нюхом чую. Она шепчет. Тебе не надо было ко мне с ней являться.

Мэггз заморгал. Это как еще понимать?

«Нюхом чую… шепчет».

– Я… не понимаю, что вы имеете в виду, мисс, – зачастил он.

– Хватит, Мэггз! Ты намереваешься всучить ее мне, но я ее не хочу.

Мэггза пробрала тошнотворная волна ужаса, и у него подкосились ноги.

Лишь сейчас он осознал, как ему хотелось избавиться от проклятого фолианта.

– Мне нужен ваш совет, мисс! – взмолился он. – Как мне с ней поступить, мисс?

– А что она с тобой вытворила? Только будь честен. Не ври мне.

– Не сочтите меня безумным, мисс Дануидж. Но она… исписана письменами на каком-то древнем языке, и эти самые каракули расползлись по моей квартире и по всем моим вещам. Моя библиотека испорчена. Это такая напасть, мисс! Прямо болезнь, которая разрастается…

– И ты принес ее сюда?! – донесся из-за двери панический возглас. – У нас в доме огромное книжное собрание, Мэггз!

– Но, мисс, ничего дурного у меня и в мыслях нет, я откровенно напуган. Скажите мне, пожалуйста, как мне быть! Как сделать так, чтобы она не причинила мне вреда?

Наступила пауза, после чего Элиза Дануидж велела Мэг-гзу поподробнее рассказать ей о книге. В ее голосе слышались нотки любопытства. Значит, она заинтригована – и не мудрено, особенно с учетом тех книг, которые она коллекционирует.

Конечно, она осторожничает, но тут можно догадаться почему.

Через закрытую дверь Мэггз поведал ей все: и то, как наткнулся на «кирпич» среди книг Сэндтона, и то, как пытался уничтожить фолиант.

– И она была завернута в ткань? – уточнила Элиза.

– Да, – подтвердил Мэггз. – В старую – но чистую – тряпицу.

– Думаю, Мэггз, ты скоро поймешь, что это больше, чем тряпка. На ней нет никакого орнамента, узоров, надписей или символов?

– Если честно, я ее не разглядывал. По-моему, это обычная ветошь, мисс.

– Тогда присмотрись к ней повнимательнее, Мэггз. Ты говоришь, фолиант лежал в той же коробке, что и книги Сэндтона, да? А тома при твоем первичном осмотре были не повреждены? И беды начались лишь после того, как ты развернул тряпку? Ох и беспечный ты человек, Мэггз. Уповай теперь на то, что ткань отыщется и ты ее не потерял, растяпа.

– Почему, мисс? Пожалуйста, не молчите!

– Полагаю, это твой своеобразный щит: может, заклятие или колдовской плат. В общем, называй его, как тебе угодно, Мэггз, но знай – он сдерживал силу книги! К сожалению, ты сам освободил то, что жило в фолианте, сейчас оно оказалось на воле.

– Но кто же там… на воле? – с мукой в голосе выкрикнул Мэггз.

Элиза рассмеялась скрипучим смехом, повергающим в трепет. То был хохот нежити, которой людские страдания упоительно забавны.

– Сдается мне, Мэггз, что тебя угораздило найти джинна, – вымолвила Элиза. – И на редкость скверного. Джинн – это книга, а книга – это джинн. Ну а беда состоит в том, что джиннами движут какие-то цели, и тебе остается лишь ждать, чем все обернется. Но тебе придется потерпеть, Мэггз! Когда все свершится, ты поймешь, что я права. А пока отыщи ткань, оберни ею книгу и принеси мне. Но учти, Мэггз: никаких фокусов. Ткань обязательно должна быть искомая. Ясно? Если вздумаешь смухлевать, сожру с потрохами. А теперь пошел вон, чумная ты крыса.

Мэггз подчинился. Вступать в пререкания с Элизой Дануидж он не осмелился, да и найти тот оберег или щит ему действительно хотелось. То была жизненная необходимость.

Мэггз припустил домой. Желание завернуть фолиант в ткань было посильнее, чем стремление Элизы Дануидж заполучить драгоценный «Атлас». Мэггз так рвался домой, что выкинул фортель: взял и разорился на такси (это при его-то скаредности). По пути он размышлял над словами Элизы. Ничего себе: джинн. Разве такое вообще возможно? Неслыханно. Прямо из сказки «Лампа Аладдина»! Что еще за «Тысяча и одна ночь» – в Лондоне?

И что она говорила насчет цели? Судя по выкрутасам книги, если такая цель у джинна и есть, то состоит она исключительно в порче книг и обоев.

Но тогда дело уже сделано и портить ему более нечего. Если Элиза права, то получается, что худшее позади?

У себя в меблирашке Мэггз принялся расшвыривать тома, пытаясь вспомнить, куда он мог кинуть тряпицу. Он вроде оставил ее на столе, но она как сквозь землю провалилась. Ну и ну! И где она, черт бы ее подрал?

Краем глаза Мэггз уловил какое-то движение и, обернувшись, увидел тряпицу. Она, словно влекомая сквозняком, невесомо скользила к камину с еще теплыми угольями. Мэггз в прыжке схватил ее прямо в воздухе. Та шевелилась, как живая, но он зажал ее крепко. Стискивая ткань в кулаке, Мэггз кинулся в спальню и захлопнул за собой дверь.

Как бы мерзавка не выпорхнула из ладони и не сиганула в камин! Окно спальни было закрыто: уж чего, а запирать окна и двери у Мэггза давно вошло в привычку. Расстелив тряпицу на кровати и припечатав ее для верности коленом, он вынул фолиант из кармана и плотно обернул его тканью. Теперь не мешало бы обмотать сверток бечевкой, но ее под рукой, как назло, не оказалось. Впрочем, в кухонном ящике лежит моток шпагата, сейчас мы его возьмем и…

От нахлынувшей волны дремотной вялости Мэггз покачнулся. Казалось, все тело наполнилось сонным безволием. Комната перед глазами поплыла. Какая духота!

Мэггз совсем осоловел. Он широко зевнул и взглянул на книгу. Переплет почти не просвечивал сквозь тряпицу. Вот и хорошо.

Но как же он устал! Какая вязкая истома…

Медленными и зыбкими, как у лунатика, движениями Мэггз разделся и растянулся на кровати. Надо бы проветрить спальню, впустить сюда свежего воздуха, подумал он безвольно. Однако силы покинули его – Мэггза закачало и плавно понесло в забытье.

Спустя считаные секунды он уже спал.

Среди всякой путаницы, донимающей его во сне, явственней всего были кусачие блохи. Они осаждали Мэггза – скакали скопом по его телу, цапали его ноги, руки и живот. Он их пытался отгонять, но пальцы не повиновались. Покусывание постепенно перерастало в боль, словно мелкие зубки превращались в клыки, которые вонзались в его плоть.

Нет, блохи так не кусают. Это…

Мэггз разлепил веки.

Возле кровати стояла приземистая фигура. На ней был темный пурпурный плащ, влажными складками стекающий с головы по телу и застывающий на полу покатыми волнами. Однако когда зрение прояснилось, Мэггз понял, что это – не плащ, а куча плоти при полном отсутствии кожи, как будто б на скотобойне кинули в угол лиловатые потроха освежеванной туши. Вместо глаз у существа были лишь черные буркала, а под ними находился округлый рот, зияющий подобно ране, которую выщербили в мясе тупым клинком. Из груди (именно из груди, а не из плеч) выступали руки, свисающие с костей тонкими плетями плоти. Одна заканчивалась скошенным когтем, возложенным на голый торс Мэггза. Вторая на конце сужалась, образуя костистый член, смахивающий скорее на лапку насекомого, чем на палец. И этот палец увенчивался раздвоенным острием пера, которое сейчас надрезало Мэггзу живот, царапая кожу и образуя вязь, неразличимую из-за крови, но однозначно напоминающую каракули из книжицы.

Движения существа на миг прекратились.

Существо отвело конечность от Мэггза и, подобно писцу, макающему перо в чернильницу, окунуло ее в фистулу на своей собственной плоти. Откуда брызнула красновато-лиловая жидкость. Наполнив ею перо, существо возвратилось к своему занятию: безостановочной писанине.

И лишь тогда Мэггз истошно завопил.

* * *

Очнулся он в темноте, на окровавленных простынях. Кое-как поднявшись с кровати, он огляделся, выискивая следы присутствия своего истязателя, но никого и ничего не заметил. Прошаркав по линолеуму, Мэггз замер перед зеркалом.

Чудовище, возможно, и скрылось, но следы его пребывания остались у Мэггза на животе. Лицо не повреждено, и на том спасибо. Собственное спокойствие удивляло Мэггза, хотя было ясно, что это единственная грань между ним и безумием.

Он потащился на кухню и отыскал бечевку. Книжица валялась на полу спальни, причем ткань на одном из уголков успела отойти, и оттуда проглядывала обложка. Должно быть, ненароком упала со столика.

Когда Мэггз приблизился к фолианту, его тело вновь предательски окутал кокон усталости. Но на сей раз Мэггз переборол морок. Он поднял томик с пола, защелкнул на нем кольца застежки и провернул их. Прежде он делать это забывал, полагая, что замок не столь важен, как плат. Похоже, он ошибся. Мэггз тщательно обернул книгу платом и обвязал бечевкой так, что без ножа теперь и не размотать.

Покончив с этим, Мэггз набрал таз воды и смыл присохшую к телу кровь. Буквы на нем так и остались. Этот джинн постарался на славу, вырезав на его плоти письмена! Интересно, удастся ли когда-либо постичь смысл запечатленных на его теле слов? Вряд ли – что, собственно, и к лучшему.

Приведя себя в порядок, Мэгг вышел из дома и побрел к подземке.

Через некоторое время он уже шагал по Уолэм-Грин.

На сей раз Элиза Дануидж открыла дверь еще до того, как он успел нажать кнопку звонка. На ней был красный халат, а ступни сокрыты желтыми тапками с опушкой.

– Значит, ткань ты отыскал? – усмехнулась она.

– Да, нашел.

Он протянул ей сверток, а она секунду-другую не шевелилась. Наверное, взвешивая, благоразумно ли будет принять фолиант. Но вот цепкая рука Элизы обхватила книгу, и обернутый платом томик скрылся в складках ее халата.

– Вот теперь я ее не слышу. Это хорошо.

– А что вы тогда слышали, если не секрет? – спросил Мэггз.

– Она произнесли твое имя, Мэгги. Ты был ей нужен. И что она с тобой сделала?

– Не суть важно, – отвел глаза Мэггз.

– И то верно, – осклабилась Элиза.

– А оно… вернется?

– Не думаю. Во всяком случае, пока оно запечатано здесь. А я его наружу не выпущу.

– Что же вы с ним сделаете?

– Поставлю на книжную полку. И буду послеживать, чтобы фолиант не попал в бестолковые руки.

– Вы уверены, что оно не возвратится? – опять спросил Мэггз.

– А зачем? – Элиза снисходительно улыбнулась. – А ты получил урок, растяпа, не так ли?

И ее алые наманикюренные ногти коснулись его рубашки. Мэггз поглядел вниз. Материал намок от пота, и сквозь него просвечивали буквы неведомого алфавита.

– Это печать, Мэгги, – произнесла она. – Можно сказать, он поступил тебе во благо. Ты же теперь уверовал, правда? И понимаешь, что книги книгам рознь. Есть книги, а есть не просто книги – а нечто большее. Я права?

Она подалась вперед и с алчным жаром прошептала ему на ухо:

– Так добудь же мне мою книгу, Мэггз. Сыщи мне «Атлас» …

III. Грязь

Грязь, скажу я вам, бывает разная. Для пешеходов (в основном горожан) она одинакова. Для них это просто жидкая слякоть, пачкающая иной раз обувь или одежду. А для фермера или садовника это прежде всего земля, почва, из которой много чего произрастает. Цветы, кустарники, травы.

Много всякой красоты.

И много чего ужасного. Порой пугающего.

* * *

А критика начинала Генералу досаждать. Это становилось заметно по его лицу и осанке. Она его пригибала, изнашивала. У всей травли, что против него развязалась, говорил он мне, существует название. И звучит оно как «ревизионизм» – попытка пересмотреть историю сообразно своим нуждам и целям, в угоду себе, обкорнав наследие и репутацию человека, распуская все на лоскутки сотнями жестоких ударов ножичками. Вот почему он решил изложить письменно то, что случилось на самом деле.

Вот что он сообщил, нависая надо мной, в то время как я занимался подрезкой глициний. За ними лучше ухаживать среди лета. Я знаю, есть люди, которые летом предпочитают не делать подрезки вовсе, но глицинии надо обихаживать именно в июле или начале августа. Вы задаете растениям горизонталь, укорачиваете боковые ростки – но не так сильно, как зимой, когда вам не нужно больше четырех бутонов с главного стебля. То же самое и со шпалерной яблоней, чтобы правильно сформировать плодовые почки. В конце лета подрезаются и орех, и виноградная лоза, потому что они текут соком, а видеть, как их срезы точатся слезами в феврале, лично мне невыносимо.

В общем, за садовой работой я и слушал Генерала. Жена у него тогда жила в Лондоне – и до осени ее возвращения не предвиделось. Пожалуй, женился он на ней зря. Не мне судить, но я всегда считал, что они не подходили друг другу с самого начала. Генерал, если говорить честно, особой мудростью не отличался. Он был посвящен в рыцари, но это-то еще ничего не значит. Люди в большинстве звали его сэр Уильям, но для меня он неизменно был и оставался Генералом, и думается мне, что в душе он предпочитал именоваться именно так, по званию. Возможно, именно в силу своей склонности он столь болезненно воспринимал пресловутый ревизионизм. В армию он попал через Оксфордское ополчение, получив звание второго лейтенанта[41]. Ни Сандхерста[42], ни тем более штабного колледжа[43] он не оканчивал, а потому всегда чувствовал, что однокашники посматривают на него с легкой надменностью. В тысяча девятьсот пятнадцатом году ему дали рыцарство и в том же году произвели в генерал-лейтенанты. И вроде бы на этом его военные успехи завершились, поскольку после девятьсот пятнадцатого он запятнал руки солдатской кровью, впрочем, я не боец и не военный историк, чтобы судить. Официальная оценка битвы при Камбре[44] оправдала всех командиров частей и соединений и постановила, что вина в неудачах и связанных с ними потерях лежала в основном на младшем командном составе и нижних чинах. Во всяком случае, так мне внушал Генерал, как и то, что за случившееся при Хайвуде ответственность несет генерал-майор Бартер. И вот теперь все эти «пролазы-щелкоперы» и «германские блюдолизы», по его словам, дружно пытаются подточить и без того хрупкий боевой дух послевоенной Англии тем, что своими подлыми вопросами пробуют поставить под сомнение компетентность военного руководства в минувшую войну. Перечеркнуть успехи на театре военных действий. С этим Генерал смириться не мог и не хотел.

В попытке внести ясность он приступил к написанию мемуаров. Сперва-то, конечно, придумал название – «Дьяволы в Лесах». Игра слов, пояснил Генерал – намек на битву при Делвилльском лесе[45], преддверии той адской заварухи с танками в Хайвуде. Но дьяволами в тех лесах проявили себя и гунны-германцы. Генерал утверждал, что они дрались воистину как черти и сдержало их тогда в Делвилле только подкрепление из южноафриканцев. Потери были такие, что из каждой пятерки солдат уцелел лишь один – остальных попросту вышибло. Четырнадцатого июня тысяча девятьсот шестнадцатого года они начали сражение, имея в своем составе более трех тысяч солдат и офицеров, а спустя четыре дня в живых осталось около шести изможденных, израненных сотен. Затем был Хайвуд, и еще четыре с половиной тысячи убитых и раненых, и в этом обвинили его, Генерала, по крайней мере пытались. В итоге Генерал убедил фельдмаршала Хейга снять Бартера с командования, но липкая молва быстро набирала обороты. Всплыло даже ее физическое обличие – некто по фамилии Сотер, бывший солдат, ветеран Хайвуда. Он явился прямо в дом, потребовав встречи с Генералом. К счастью, Генерала на тот момент не оказалось дома, а Сотера дальше ворот не пустили. Об этом я позаботился лично. Сотер не грубил и не брыкался, но ясно дал понять, что недоволен тем, что будет сказано в предполагаемых мемуарах Генерала. Мне он заявил, что под Хайвудом у него полегли друзья – славные люди, которым бы еще жить да жить, если бы Генерал поступил должным образом. Я ответил ему, что слышать на данный счет ничего не желаю.

Я отправил его восвояси, хотя вынужден признаться, что мне этого парня было жаль. Сложно представить себе того, кто бы вернулся с той бойни в добром здравии, без умственных и физических повреждений.

Да и сам Генерал, как позже выяснилось, не вышел из тех боев невредимым.

И так уж получилось, что история с визитом Сотера лишь укрепила Генерала в решимости написать свою трактовку войны, дабы заткнуть глотки твердолобым упрямцам. В конце концов, он говорил, что делает это не для себя, а для Англии. Врагом тому было лишь сомнение – ну и люди вроде Сотера.

Вот тогда и начала появляться грязь.

* * *

Впервые я о ней прознал, когда Генерал громогласно заорал. Я стоял на стремянке, подрезая шпалерные яблони, о которых упоминал, когда услышал, что он зовет меня по имени. Я поспешил в дом и уже на подходе учуял тот запах – отвратный и очень специфический.

Грязь ведь бывает разная – одна пожиже, другая погуще. Но эта воняла так, будто в ней жили и гибли звери, истекая кровью и перед издыханием испражняясь. Она смердела, как двор скотобойни. Сама грязь была сероватая, и ее большущие раскисшие комья валялись на паркете и на лестнице, ведущей в спальни, а на комьях явственно виднелись следы башмаков. Генерал с побагровевшим лицом натужно вопил, что леди Джесси за такое из кого-то душу вытрясет. А потом он резко обернулся и набросился с обвинениями, что я вваливаюсь в покои без разрешения, не разуваюсь при входе и порчу чужое имущество. Мол, меня надо упечь в тюрьму, уволить ко всем чертям и всякое такое прочее. Чтобы Генерала как-то остудить, пришлось вступиться домоправительнице. Она сказала, что я вообще-то работал в саду, она лично за мной смотрела, а возле дома меня никогда и не видать. Я показал свои подметки, на которых и пыли-то не было. Лето выдалось сухое, и земля закаменела. Я только и мечтал, что о дождике.

Когда Генерал более-менее поостыл и понял, что злодеяние учинил не я, возник вопрос, кто в таком случае тому виной и, главное, далеко ли он успел уйти. Генерал был охотником, а когда служил в Угандийском протекторате, то хаживал с ружьем на баньоро (местных дикарей из Уганды) и на буйволов. Он вынул из шкафа старый дробовик, а я вооружился толстым посохом. Вместе мы прочесали каждую комнату, но следов нарушителя не обнаружили. Между тем грязь исчезала где-то невдалеке от генеральской спальни, на середине верхнего этажа особняка. Генерал отметил, что ничего из вещей не пропало, и удивился. Следы башмаков вели только наверх, как будто вниз никто и не спускался. Возможно, грязь успевала отвалиться от подошв, но ведь что-то же должно было остаться и при спуске: ведь столько комьев было навалено там, внизу!

Генерал вызвал полицию, и прибывший констебль составил протокол. Сделать он толком ничего не мог, но пообещал, что будет послеживать, не шляется ли в округе кто-нибудь подозрительный. Генералу он посоветовал держать окна и двери в доме на запоре, хотя бы на время. Я помог домоправительнице счистить грязь. Ох и вонища от нее была – я бы и в рот не взял ничего, что из нее произрастало, пускай оно кипятится хоть в семи водах!

Вечером я вызвался ночевать внизу на кресле – вдруг вновь объявится тот неизвестный субъект, – но Генерал сказал, чтобы я не дурил. Он любил довольствоваться своей компанией. Пожалуй, втайне он радовался, что леди Джесси задержалась в столице.

Я продолжал работать в саду дотемна, после чего проводил до флигеля домоправительницу – так, на всякий случай.

* * *

Ночью Генерал проснулся от отчаянного, яростного царапанья в дверь своей спальни. Еще в полудреме он открыл дверь, и мимо его ног пулей мелькнул крупный коричневатый штрих – Тигр, старый обленившийся котяра, некогда гроза птиц, мелких животин и других котов в округе. Теперь он в основном дремал у себя в корзине да отмахивался хвостом от мух. Такой прыти за ним Генерал не наблюдал уже несколько лет – судя по всему, что-то всполошило Тигра настолько, что он с перепугу оставил свое место под лестницей и, несмотря на грузность, помчался наверх – прямиком в хозяйскую спальню. Котяра с разбегу вскочил на спинку генеральской кровати и превратился во вздыбленную дугу, шипящую на открытую дверь.

На ночь Генерал прихватил с собой в постель дробовик – штуковину, присутствия которой в спальне леди Джесси ни за что бы не допустила, даже если бы целая германская армия норовила вторгнуться через розарий и аннексировать огород. Сейчас он схватил дробовик и остерегающе крикнул, но ответа не последовало. И снова вернулся тошнотворный запах – гнилое зловоние грязи, а в темноте холла послышался тихий шорох, где-то у дальней стены. Рискуя выдать себя еще больше, Генерал включил свет.

По ковру возле комода бежала крыса, причем весьма необычная. Величиной она оказалась крупнее кошки, шкура на ней спеклась от засохшей грязи, а брюхо разбухало от падали и мерзости. Внезапно крысюга поднялась на задние лапы и начала обнюхивать воздух. И она не обращала внимание на Генерала, который между тем навел на нее дробовик. Перед тем как нажать на курок, Генерал почувствовал, что тварь вот-вот на него кинется. Грохнул выстрел – и крыса превратилась в труп.

Позже, оглядев ее останки (Генерал саданул из обоих стволов, оставив от крысы дырявую шерстяную тряпку), я понял, что это был за монстр. Один только хвост был мне длиной до локтя.

В тот день смрад грязи стал невыносим. Он заполонил весь особняк. Даже делая вдох через рот, я ощущал какой-то мерзкий привкус. В общем, дому не повезло, и хотя мы и скоблили пол как одержимые, следы башмаков никуда не делись и буквально впечатались в ковер и паркет. Пожалуй, даже профессиональному чистильщику придется теперь попотеть, чтобы как-то выправить нанесенный ущерб. Ковры теперь придется заменить, а плашки паркета стесать и заново покрыть лаком. Вероятно, после этого запах исчезнет, но вот что странно: если наклонить голову и принюхаться к следам, вонь сильней не становилась. Она просто-напросто висела в воздухе, и ни распахнутые окна, ни раскрытые настежь двери не могли выветрить ее из генеральского особняка.

* * *

Генерал вернулся к работе над мемуарами. Наверняка события истекших суток его немного подстегнули. Через окно было видно, как он усердно пишет. Порой он смазывал себе под носом гвоздичным маслом, чтобы перекрыть зловоние.

Мне поручили избавиться от дохлого грызуна. Оставалось только гадать, откуда на серой шерсти взялась грязь, да и откуда, если на то пошло, прибежала сама крысюга: раньше я столь жуткой твари не встречал. И лишь закапывая ее останки среди деревьев (никто так эффективно не избавляется от трупов, как жуки и червяки – мне с ними не сравниться), я вдруг обратил внимание, как мало с уничтожением эдакой великанши осталось крови. Да и вообще, никакой крови я не припоминал, а помнил только кости, клочья шерсти и непонятную сероватую массу. Я изучил останки, и мне казалось, что даже мех на них был как бы не целым, не единообразным, несмотря на спекшуюся корку грязи. Через некоторое время я убедился, что эти клочки шерсти даже не от одного животного! Разным на поверку оказался и возраст костей, о чем свидетельствовал их цвет. Когда я разложил их на земле, то разглядел и остов птичьего крыла, и фрагмент челюсти какого-то мелкого млекопитающего – белки, а может, летучей мыши (в центре имелись два клыка покороче, а с боков – два подлинней, чего у крыс не бывает).

Я сел на корточки и призадумался. Похоже, крыса была составлена из частей мертвых животных, найденных в подлеске, а в единое целое ее скрепили при помощи костей и шерсти, из-за чего она на расстоянии смотрелась крупным грызуном, хотя в действительности была фальшивкой.

Но как такую штуковину удалось оживить? Может, Генерал и считал ее настоящей, но, конечно, пребывал в заблуждении, так как это была мертвечина, составленная, в свою очередь, из мертвечины. Кто-то проделал с ним гнусный розыгрыш, наверное, тот самый тип, который наследил смрадной грязью в доме.

И внезапно меня осенило. Встав, я направился к пруду, расположенному посреди рощицы. Водоем этот небольшой, даже когда вода в нем поднимается из-за дождей, а сейчас ее уровень был минимальный – если зайти, то и на глубине вряд ли будет выше пояса. Водица была мутной, а берег тверд и сух. Чужих ног я не обнаружил. В воздухе с тихим треском летали стрекозы, сонно зудели мухи – чертовы бестии, норовящие попасть в глаза и уши.

Я учуял запах – слабее, чем в особняке, но все равно уловимый. Хотя опять же: смрад в доме Генерала пропитал мою одежду, буквально прилепился к волосам и коже, а потому нельзя было утверждать, что на пруду я ухватывал именно его источник.

Может, я принес его с собой – только и всего.

Но вместе с тем я чувствовал неизъяснимую тревогу. Некое тягучее безмолвие. Ощущение, будто что-то где-то затаило дыхание.

* * *

На обратном пути я неожиданно встретил Генерала. Он нес дробовик, и мне невзначай подумалось, не мыслим ли мы с ним в одном направлении. Повторять мой путь к пруду ему не было смысла: денек оказался знойным, а мушиный рой – раздражающе настырным. Я рассказал Генералу о своей отлучке к водоему и что берега от солнца стали жесткими, как обожженные кирпичи. Мое объяснение его устроило, и мы вместе двинулись к особняку. Меня радовала его компания, пока мы не вышли из рощицы. Опять же не знаю почему, но чем дальше мы отдалялись от пруда, тем слабее становилась вонь, но стоило нам приблизиться к саду, как мерзкий запах опять ударил нам в ноздри.

Генерал возвратился к себе в кабинет и взялся за писание, а я запер в сарае садовые инструменты и потащился в свою хибару.

* * *

То, что случилось позже, мне известно лишь со слов Генерала. Я-то ничего не видел и свидетелем быть не могу. Скажу единственно, что эту историю он мне поведал, когда я нашел его возле пруда перед тем, как полил дождь.

Генерал засиделся у себя в кабинете до наступления сумерек. Надежда написать полноценные мемуары, как он понял, была у него чересчур оптимистичной, и потому он ограничился очерком, скажем, для «Таймс» или «Телеграф», изложив события при Хайвуде во всей их правдивости – как он это видел. Генерал погрузился в работу и увлеченно скрипел пером, смачивая кожу под носом гвоздичным маслом, пока им не пропитались усы. Но через несколько часов проверенное средство перестало ему помогать, и Генерал был вынужден заключить, что мерзкая вонь стала окончательно невыносимой.

Окно в кабинете оставалось приоткрыто, однако все прочие окна и двери в доме были заперты.

Отложив перо, Генерал плеснул в стаканчик виски и опять вспомнил о гвоздичном масле, будь оно неладно. Ему не хотелось портить вкус крепкого алкоголя, поэтому он решил сперва вытереть с усов масло, а уж затем взяться за виски.

Генерал так и поступил, после чего покинул свой кабинет и поскользнулся, угодив ногой в жирный ком грязи.

Что еще такое?

Входная дверь, естественно, была закрыта, но слякотные следы оттуда вели прямиком к кабинету, словно кто-то потоптался снаружи, слушая, как поскрипывает генеральское перо, а затем направился в столовую и на кухню, а затем пошел через холл в гостиную и поднялся наверх. Цепочки следов петляли и пересекались, но в скудном свете лампы было видно, что они были не от одних ног, а как минимум от нескольких.

Следы были разных размеров, и характер поступи тоже различался.

А запах! Боже мой, что за отвратительный запах!

Генерал в полузабытьи пошел по следам, уже и не думая о том, кого он может найти, а лишь ища ответ на загадку. В гостиной фотография жены оказалась заляпана черными отпечатками пальцев. Краны в ванной были засорены, а к раковине присохла грязь с буроватыми разводами, напоминающими пятна крови. Обои в коридоре заплесневели и частично отслоились, а с дверных ручек капала слякоть, похожая на слизь. Белье на генеральской постели теперь было не снежно-белое, а мятое и измазанное, как будто кто-то в коросте хорошенько повалялся на простынях.

Каждая комната, за исключением кабинета, в котором он находился, носила следы вторжения, но самих нарушителей не обнаруживалось.

Когда Генерал спустился на первый этаж, входная дверь оказалась приотворена, и бледная высокая луна заливала ярким светом лужайку, по которой тянулись слякотные тропы, уходя в рощицу. Генерал направился к пруду, и вскоре его таинственно обступили деревья, уводя все дальше в свою глубь, пока он в итоге не оказался на берегу водоема.

Вода мутным зеркалом мерцала у его ног. Ее илистость поглощала лунный свет, а стоило Генералу заглянуть в пруд, как уровень водоема начал убывать, пока не обнажилось гнусное сероватое дно.

И в грязи что-то шевелилось.

Генерал различил какой-то силуэт, состоящий из вездесущей грязи, но держащийся особняком. Фигура с усилием выпрастывалась из трясины, согнув спину и упершись руками и коленями в скользкое дно пруда. Коряги и спутанные корни гниющей растительности скрывали ему голову подобно клобуку, но на мгновение среди них проглянули странные черты, унылые, как лик луны.

Пустые незрячие глазницы уставились на Генерала.

Внезапно все вокруг пришло в движение. Грязь немолчно закишела, являя взору людей, упорно вытеснявшихся откуда-то снизу – сотни их, тысячи, десятки тысяч, все с невышептанными именами и неизреченными историями, – целое поколение умолкших и сгинувших, немых свидетелей лживости каждого слова его самовосхваления, пустой шелухи генеральских оправданий.

Ибо он знал. Знал всегда.

Ноги Генерала подломились в коленях. Он пал и приготовился слиться с их скорбным сонмищем.

* * *

Наутро я его и нашел – покрытого коркой серой грязи, судорожно трясущегося от чего-то иного, нежели холод. Стоило мне поднять его на ноги, как хлынул ливень и отмыл его дочиста, а пруд начал вновь заполняться водой. Когда я его вел (порой я тащил его волоком, а порой – нес на руках), он без устали лопотал. Генерал нес околесицу, и я решил, что он малость не в себе. Но и тогда он не мог толком разобрать, что было грязью, а что нет. Припав ко мне, он сквозь озноб горячечно твердил, что то были вовсе и не люди, а лишь воспоминания о них, которым форму придала некая субстанция.

Больше он эту историю не рассказал ни одной живой душе. Сейчас его, разумеется, на свете уже нет: умер Генерал в сорок первом, как раз когда на жерла пушек двинулось другое поколение. Что до той своей попытки дать отпор в прессе, то он о ней тоже никогда не заговаривал, а написанное, думаю, сжег. Я не ученый, но читать-писать, слава богу, умею и любознательности к миру не утратил. С некоторых пор мне открылось, что мы в своих телах содержим биллионы атомов, и они в свое время частично составляли плоть других людей, поэтому каждый из нас, получается, несет в себе частицу всех мужчин и женщин из когда-либо обретавшихся на нашей Земле. Здесь, похоже, задействован закон больших чисел. Если это правда в отношении нас, то почему, спрашивается, оно не может быть истиной и в отношении иных существ или даже веществ? Взять, к примеру, ту же грязь. Десять миллионов солдат погибло на той войне, именуемой Великой или Первой мировой, и большинство из них нашло покой в грязи и земле, то есть в почве. Вдумайтесь: десять миллионов, из которых каждый отдельно взятый содержал биллионы персональных атомов. Но ежели человек способен содержать в себе частицу другого, то не могут ли и мертвые быть некой памятью о них, которая никогда не развеется?

В общем, грязь, скажу я вам, бывает разная.

И даже очень.

IV. Странник в неведомых царствах

1

Через помещение суда, приостановившись, чтобы отереть с подошв уличную грязь.

Через канцелярию, в приемную адвоката Куэйла.

Есть люди, облеченные богатством и знатностью, которые жаждут, чтобы другие видели их высокое положение в обществе. Они питаются в лучших ресторанах, останавливаются в помпезных отелях и получают удовольствие от подобной показухи. Даже те, кто обслуживает интересы персон более важных, чем они сами, не чужды пышным жестам, и вот уже медики Харли-стрит, опекающие недомогания великих и богатых, приобретают апартаменты с антикварной мебелью, словно возглашая: «Вот видите! Я так же хорош, как и вы. Я могу жить на широкую ногу и роскошествовать не хуже вас». Надо, конечно, оговориться, что богатства, приобретенные на собственные, заработанные деньги, – это всегда менее благородно, чем состояния, просто унаследованные. А потому на рвущихся к деньгам честолюбцев извечно свысока будут поглядывать те, чье состояние накоплено столь давно, что усилия, потраченные на его стяжание, включая и налет грязи и греха на нем, давно уже стерты из памяти.

Есть, впрочем, и такие, кто понимает: богатство и власть – это оружие, и его надлежит использовать осмотрительно, а значит, не наобум, а желательно с расчетом. Показное они презирают и в себе, и в других. Они иногда даже стесняются своего привилегированного положения. Ведомо им и кое-что еще – к примеру, если те, кто состоит у них в услужении – медики, юристы, банкиры, – работают в излишней роскоши, то кто-то это излишество, разумеется, оплачивает, покрывая его шиллингами из своего кармана.

И естественно, что человек, присматривающий за чужими деньгами, должен знать им цену и быть к ним бережлив.

Контора адвоката Куэйла, о котором идет речь, располагалась во внутреннем дворе судейской канцелярии, которая мало изменилась с той поры, как рядом обосновалось почтенное ателье «Эд и Рэйвенскрофт». В этом тесном соседстве они и обретались с конца восемнадцатого столетия. Узкая арка заводила в пространство не просторней жилой комнаты, где булыжник даже в самую сухую погоду лоснился от сырости. Смежные здания, сгрудившись, будто хмуровато косились на входящих – мол, чего вас сюда занесло? – а старинное выпуклое стекло окон слегка искажало вид на мир как изнутри, так и снаружи.

В то ноябрьское утро здесь чувствовался кухонный запах, хотя здесь никто не проживал и не готовил, не считая чая, который заваривал секретарь Куэйла мистер Фонсли (а делал он это в маленьком закутке вне хозяйского логова). Однажды в минуту нерешительности я согласился отведать адвокатского чая, но с тех пор подобной оплошности не допускал. Вар, который применяют при дорожных работах, будет повкусней и к тому же не настолько вязок.

Слева от внутреннего двора, на черной дубовой двери, висела медная дощечка – чуток потускневшая, как и человек, услуги которого она рекламировала. На остальных дверях я таких усилий по идентификации не наблюдал: более того, я вообще не видел, чтобы хотя бы одна из них отворялась. Они были наглухо задраены, словно усыпальницы древних королей, – не удивлюсь, если бы открывший их застал внутри мумии адвокатов далекого прошлого, уложенные сероватой поленницей (думаю, на их головы, словно снег, при этом должны сыпаться бумаги забытых дел).

В момент открывания двери игриво тенькнул колокольчик (в общей сумрачности интерьера звук показался мне не совсем уместным). Я вдохнул запах заплесневелых папок и плавленого воска. На стене горела лампа, отбрасывая желтоватый свет и мятущиеся тени на лестницу, шатко и неровно восходящую на верхний этаж, где работал Куэйл. Я давно приучил себя не пугаться перил, которые, казалось, вот-вот обломятся под рукой, и скрипа ступеней, норовящих провалиться под ногами. Куэйлу хватало предусмотрительности на то, чтобы не подвергать свою клиентуру страданиям. Самые именитые граждане Лондона исправно карабкались по этой лестнице уже не один век, с той самой поры, как дальний предок нынешнего Куэйла создал партнерство со своим коллегой-адвокатом, неким беглым гугенотом и вдовцом по фамилии Кувре. Надо сказать, что этому Кувре перипетии во Франции несколько ослабили ум, отчего он сделался рабом зеленого змия. Впоследствии Кувре нашли ограбленным и с выпущенными кишками на рынке Спитфилдз, как раз неподалеку от дома хорошенькой шелковницы по имени Валетт, с которой Кувре, по слухам, имел тайную амурную связь.

Однажды за ланчем из тушеного барашка (награда за расследование, проведенное мной в его пользу) нынешний Куэйл поведал мне, что, по их семейному преданию, Кувре начал его предка тяготить. Что ж тут поделаешь! Значит, ограбление и убийство бедняги были подстроены специально, дабы окончательно устранить француза из юридического союза. Что, по сути, удалось безукоризненно.

Когда я взобрался по ступеням наверх, мистер Фонсли истуканом сидел за столом. Не застать его там означало бы сюрприз размером со Второе пришествие, потому как, где бы ни находился Куэйл, там же (во всяком случае, в рабочие часы) бледной болезненной тенью своего хозяина маячил и Фонсли. Чем Фонсли мог заниматься в часы досуга, лично я представить не мог. Мне нередко приходило подозрение, что ровно в пять Куэйл поворачивает у Фонсли на шее некий диск, вводя клерка в ступор, а затем аккуратно укладывает трудягу в эркер, где тот и лежит до восьми утра, пока его не требуется оживить для служебных надобностей. Фонсли казался человеком, не подверженным старению, что по логике и неплохо, если б только он с годами сохранял моложавость, а не вид недужного плешивого чучела, которое, казалось, вот-вот рассыплется в пыльный прах.

Фонсли отвлекся от писанины и поднял на меня смиренно-тоскливые глаза педанта. Для него было неважно, что меня вызвал к себе его хозяин. Для Фонсли весь свет был неудобством, а люди являлись фиглярами и шутами, посланные ему для испытания.

– Мистер Сотер, – вымолвил он, накренив голову так, что облачко перхоти спорхнуло с макушки и смешалось с чернилами.

– Мистер Фонсли, – отозвался я, кладя шляпу на голый, без обивки стул. – Я полагаю, он меня ожидает.

Взгляд клерка давал понять, что со стороны мистера Куэйла такой поступок – серьезное упущение, а потому, помедлив, он отложил в сторону свою авторучку.

– Я дам ему знать, что вы здесь.

Он поднялся со стула, будто его поддернуло кверху, а не подтолкнуло снизу. При такой худобе и легкости поступь Фонсли была почти беззвучной. Постучавшись в дверь кабинета, он затаился в ожидании, пока изнутри не донеслось приглушенное разрешение войти. Фонсли тактично просунул голову в зазор двери – с легкой робостью, как бедолага, проверяющий размер гильотины. Последовал негромкий обмен репликами, и тогда Фонсли отступил на шаг и с некоторой неохотой пригласил меня вступить в святая святых.

Кабинет у Куэйла оказался меньше, чем можно было ожидать, и темнее, чем могло бы вменять благоразумие человеку, желающему сберечь остаток зрения. Окна в обрамлении плотных бордовых портьер, перехваченных бронзовыми петлями, пропускали треугольные клинья света, ложащиеся сквозь мутноватые стекла на письменный стол Куэйла. С трех сторон комнату обступали полки с книгами, а звук моих шагов поглощал персидский ковер. Нигде не было заметно ни пылинки, хотя за все свои посещения данной конторы я ни разу не сталкивался с уборщицей. Оставался только Фонсли, но я не мог его представить на стремянке и с тряпкой.

Вот ведь загадка.

Стол Куэйла был огромным сооружением из почерневшего от старости дерева. Целые поколения Куэйлов восседали за ним, обдумывая способы, как бы повернуть тот или иной закон во благо их клиентов, а значит, и их самих (конечно, правосудие не было для них проблемой). Вероятно, здесь решалась и участь несчастного месье Кувре… Думаю, в самый судьбоносный момент в арке замаячила древняя копия сегодняшнего Фонсли, при этом клерк прятал в складках плаща мешочек монет, необходимый для свершения приговора.

Куэйл для своих шестидесяти с чем-то зим был на удивление элегантен (если сказать «шестьдесят весен» или «шестьдесят лет», то это будет неточно: Куэйл был человеком именно голых деревьев и заледенелой воды).

Куэйл достигал примерно шести футов в высоту и оказался одним из немногих, кто мог смотреть на меня в упор, однако эта оценка скорее умозрительна: стоял он передо мной редко, а глаза скрывал за темными очками. Волосы у него отливали антрацитово-черным цветом и чуть припахивали гуталином, которым он скрадывал седину. Зубы, наоборот, снежно-белые и ровные, а кожа бледная до прозрачности – я порой думал, что при более ярком освещении могу разглядеть кровеносную систему Куэйла во всей ее нежной красе. Но в сумрачности кабинетных владений его сосуды и артерии проглядывали лишь едва, призрачным намеком, подобно теням ветвей на снегу.

И, повторяю, отраженные зайчики света на линзах его очков в черной же оправе прятали от меня его глаза.

Слева от Куэйла в красном кожаном кресле сидел еще один человек, разменявший третий десяток лет. Одет аристократично, но туфли, хотя и начищенные, – с истрепанными подметками, а костюм уже с годок как вышел из моды. Тем не менее юноша вдел в петлицу гвоздику. Получается, парень не без гроша, но денег все равно в обрез: хватает на чистку обуви, но свободно купить новую пару средства не позволяют. Если честно, симпатией я к нему не проникся: глаза с какой-то тягучей сонной поволокой – не поймешь, что на уме, а подбородок уперт практически в шею. Никогда не доверяй человеку, который, находясь в одной комнате с двумя, доводит число подбородков до трех.

– Милости прошу, мистер Сотер, – с вальяжной радушностью приветствовал меня Куэйл. – Позвольте вам представить: Себастьян Форбс. Его дядя, Лайонел Молдинг, – один из моих клиентов.

Форбс поднялся и протянул мне руку. Пожатие оказалось крепче, чем я ожидал, хотя он, вероятно, просто вложил в него чуть большее усилие.

– Очень рад познакомиться, мистер Сотер, – вымолвил он в свойственной подобным субъектам манере, которым приветствие всегда кажется чересчур длинным и потому лучше бы через него перескочить.

– Аналогично, сэр, – коротко ответил я.

– Мистер Куйэл рассказывал, что вы поспособствовали разрешению недавнего конфликта.

– Это был мой долг. Зачем преувеличивать.

– В каком полку изволили служить?

– В сорок седьмой дивизии.

– Вот они – истинные лондонцы! Стойкие парни. Артуа, Фестюбер, Лис, Сомма[46].

– Вы тоже воевали, сэр?

– К сожалению, нет. Моя осведомленность основывается исключительно на чтении. Для призыва, увы, оказался слишком молод.

Одного взгляда на этого ферта мне хватило, чтобы определить: из ребят, которые вместе со мной воевали, многие и сейчас, будь они живы, были б моложе его. Но я промолчал. Если он изыскал способ избежать той кровавой бойни, то впору ему позавидовать. Я сквозь нее прошел, а если б знал, что мне предстоит пережить, то драпал бы без оглядки. Дезертировал бы к чертовой матери: пусть сами рвутся в клочья, кому охота.

– Значит, вы, ребята, рубились при Хайвуде? – продолжал любопытствовать Форбс.

– Да, – ответил я.

– Ну и мясорубка была.

– Ага, – снова кивнул я.

– После этого Бартера[47] сняли с командования?

– Да, сэр. За немотивированные потери личного состава.

– Болван был, каких поискать. Конченый.

– Не такой конченый, как Палтни[48].

– Бросьте! Сэр Уильям – прекрасный солдат.

– Сэр Уильям – упертый тупица, обрекший на смерть тысячи людей, которым бы жить да жить.

– Смею заметить, что леди Джесси Арнотт была подругой моей покойной матери.

Арнотты. Мне смутно вспомнилось, что Палтни вроде бы сыграл свадьбу с одной из женщин данного семейства. Где же я об этом читал? Наверное, в светской хронике. Точно. И поэтому испортил себе аппетит перед завтраком.

Пока разлад не успел усугубиться, Куэйл сухо кашлянул.

– Прошу вас, присаживайтесь, мистер Сотер. И вы, мистер Форбс.

– Я требую извинений, – уперся ферт.

– На каком, простите, основании? – учтиво поинтересовался Куэйл.

– Мистер Сотер оскорбил героя Британской короны и друга моей матушки.

– Мистер Сотер всего лишь выразил свое мнение. Мы же джентльмены и поймем друг друга, не так ли? Я уверен, мистер Сотер вовсе не хотел задеть вашу мать. Верно, мистер Сотер?

Куэйл явно намекал, что с моей стороны было бы благоразумно сделать жест примирения. Понятно, я мог им и манкировать, но я отчаянно нуждался в работе. Правда, я не суетился. А ведь мне пришлось туго, да и на каждой улице маячил свой ветеран – и не один – на каталке или с пришпиленной к бедру пустой штаниной, чтобы повидней было отсутствие конечности. Или же он стоял на углу с кружкой для подаяний в левой руке, причем опять-таки пустой рукав правой вольно болтался на ветру.

Чего я никак не мог понять, так это ненависти к бывшим солдатам со стороны штатских. Похоже, они хотели, чтобы мы в одночасье исчезли. Парады канули в Лету, как и поцелуи в щечку с букетиками незабудок. Бывшие вояки, спасители отчизны, превратились в нищих попрошаек – а кто их любит?.. Быть может, своим присутствием мы заставляем тех, кто не попал на фронт, чувствовать свою вину. Они бы предпочли, чтобы нас засосала трясина и мы остались лежать вдали от Англии в местах, которые мы до своей гибели и выговаривать толком не научились.

– Прошу извинить, если у меня невольно что-нибудь вырвалось, – произнес я. – Я не хотел никого обидеть.

– Ладно вам! – великодушно отмахнулся Форбс. – Эмоции есть эмоции, куда без них.

Он плюхнулся в кресло, я тоже сел. Куэйл, довольный своим судейством в нашей схватке, повел разговор по существу.

– Мистер Форбс обеспокоен насчет своего дяди, – сказал Куэйл. – Он пропал несколько дней тому назад. Кроме того, он не оставил сведений о своем возможном месте пребывания.

– А если он уехал в отпуск? – предположил я.

– Мой дядя не имеет склонности к путешествиям, – возразил его племянник. – Ему нравится привычная среда обитания, и он редко покидает пределы собственных владений. – Форбс умолк и о чем-то задумался. – Как-то раз он, помнится, съездил в Богнор – знаете, в этот курортный городок в Западном Суссексе, но ему не понравилось.

– Да уж! – с высокомерным пренебрежением поморщился Куэйл.

– Если вы переживаете о его безопасности, то почему бы вам не связаться с полицией? – осведомился я.

Куэйл дугой изогнул бровь, чего я, собственно, и ожидал. Как и многие адвокаты, к полиции он относился как к некоей обузе, которая стопорит его деятельность. Пользу в ней он усматривал лишь в том случае, когда был заведомо уверен, что «бобби» могут быть ему чем-то полезны. А когда полиция выказывала признаки самостоятельности, он сразу же приходил в беспокойство, поскольку не имел стопроцентной уверенности в том, на чью мельницу она станет лить воду.

В общем, с полисменами Куэйл контактировал только в момент самой крайней необходимости.

– Мистер Молдинг любит приватность, – пояснил Куэйл. – Он может не одобрить, если мы позволим полиции совать нос в его дела.

– А вдруг он попал в беду, когда можно уповать исключительно на «бобби»?

– Чушь! – скептически ухмыльнулся Форбс. – Он за ворота-то почти не высовывается.

– Тогда зачем я вам понадобился? – удивился я.

Куэйл вздохнул с видом человека, для которого мир является сплошным разочарованием, впечатляющим лишь перепадами своей глубины.

– Видите ли, мистер Сотер, – неторопливо произнес он, – мистер Форбс – единственный из ныне живущих родственников мистера Молдинга. Поэтому он, как вы понимаете, главный наследник состояния своего дядюшки. Естественно, мистер Форбс всей душой надеется, что о столь траурных событиях речь не идет, и своему дяде он желает счастья и здоровья на долгие годы.

Судя по физиономии Форбса, в данном нюансе их мнения не сходились, но здравый смысл возобладал, и он в знак солидарности не то крякнул, не то хрюкнул.

– Памятуя о вышесказанном, – продолжал Куэйл, – мистера Форбса бы весьма успокоили любые сведения о благополучном местонахождении его дядюшки, так что нам бы хотелось найти мистера Молдинга в самые кратчайшие сроки, не прибегая к вмешательству полиции, которой, само собой разумеется, честь и хвала. Вот потому-то вы и здесь, мистер Сотер. Я заверил мистера Форбса в вашей прозорливости решительно по всем вопросам. Наслышан он и о положительном исходе дел, которые вы расследовали для моих клиентов в прошлом. Нам бы хотелось, чтобы вы отыскали мистера Молдинга и благополучно вернули его в любящее лоно семьи. Не так ли, мистер Форбс?

Форбс с подчеркнутой энергичностью кивнул.

– В теплые и любящие объятия родственников, – перенял он эстафету. – А если он мертв, то я хотел бы получить на этот счет уведомление.

– Именно, – промолвил Куэйл после красноречивейшей паузы.

Я посмотрел на Куэйла.

– А сейчас, мистер Форбс, я бы хотел посвятить мистера Сотера в необходимые детали, – заявил Куэйл. – И, пожалуйста, не сомневайтесь в том, что мы вас своевременно известим.

Форбс встал. Кабинетная дверь молниеносно распахнулась, и на пороге возник Фонсли с пальто, шляпой и перчатками гостя. С такой прытью он мог появиться, разве если подслушивал у замочной скважины (вероятно, так оно и было). Фонсли помог Форбсу одеться, подал ему головной убор и застыл в плохо скрываемом нетерпении поскорей выпроводить гостя (возможно, подобным образом ведет себя гробовщик при виде перспективного трупа, который отчего-то не торопится умирать).

– Что касается оплаты, – начал Форбс тоном человека, которому претят любые разговоры о деньгах, особенно при их всегдашней нехватке.

– Я уверен, что средства мистера Молдинга с лихвой покроют любые затраты, – поспешил заверить Куэйл. – Вряд ли он станет рядиться из-за расходов, понесенных ради его же блага.

– Замечательно! – с заметным облегчением выдохнул Форбс.

Он переступил порог и вдруг остановился, отчего Фонсли неуклюже ткнулся ему в спину лицом.

– Мистер Сотер? – спросил Форбс.

– Да, мистер Форб?

– В ваши слова насчет Палтни я вдумаюсь, и, возможно, мы снова к ним вернемся.

– Как только пожелаете, мистер Форбс, – откликнулся я.

Болтай что хочешь! Я видел, как в воронке от снаряда под Хайвудом погиб целый взвод.

Я там был, а Форбс – нет.

Как и кровавый сэр Уильям Палтни, чтоб ему сгинуть поскорее!..

* * *

Куэйл спросил, не желаю ли я чая. За столом у него находился миниатюрный бар, но мне он ни разу не предлагал ничего крепче чая Фонсли (полагаю, на том основании, что Фонсли всегда заваривал крепчайшее варево).

– Спасибо, воздержусь.

– Вообще-то, давненько мы с вами не виделись, мистер Сотер. Как поживаете?

– Помаленьку. Спасибо, что поинтересовались, – ответил я.

Куэйл тем временем возвратился к перекладыванию бумаг на столе. Похоже, состояние моего здоровья уже перестало его интересовать.

Он лизнул свой указательный палец, перелистнул какую-то страницу в документах и приостановился в задумчивости, как будто ему в голову пришла любопытная идея.

Но я хорошо знал, что Куэйл не из таких типов, которые любят импровизировать. Наоборот, он обожал планировать все до мелочей.

– Как вам мистер Форбс? – спросил он.

– Молод.

– Да. И это на многом сказывается.

– Неужели?

– Война оставляет свой отпечаток, – вымолвил Куэйл. – А вам, кстати, стоит научиться придерживать язык.

– В смысле, перед теми, кто выше и лучше?

– Перед всеми. Вы ведь человек, который славится своей сдержанностью, верно? Так почему же вы часто бросаетесь в атаку на собеседника, словно до сих пор находитесь на поле боя?

– Разве? Спасибо, буду иметь это в виду. Благодарю, что указали мне на мой недостаток.

– Что-то не припомню: вы всегда были столь саркастичны?

– Только в определенных компаниях. Как вы изволили заметить, не встречались мы уже давненько.

Мое замечание вызвало у Куэйла улыбку, но поскольку его мимические мышцы давно закостенели, то получилось нечто среднее между усмешкой и хищным оскалом.

– Мистер Форбс живет не по средствам, – добавил Куэйл. – Дядино наследство представляет наилучшую возможность выправить ситуацию без проволочек.

– Он мог бы попробовать зарабатывать себе на жизнь.

– Почему вы считаете, что он этого не делал?

– По моему мнению, он может разве что рекламировать гвоздики.

Куэйл в очередной раз издал один из своих удрученных вздохов.

– Мать оставила ему небольшую ренту, и кое-какие средства, конечно, капают с вложений. Будь он мудрее и побережливее, он бы, возможно, жил вполне сносно на то, что у него есть, – во всяком случае, не бедствовал бы. Но у него страсть к закладам, к азартным играм. Его гардеробная забита костюмами, которых хватит на целую деревню. Даже если бы ему удалось наложить лапы на дядюшкины деньги, они бы у него просочились как песок сквозь пальцы – а в итоге он бы оказался в таком же положении, что и сейчас, только, наверное, с дюжиной новеньких фрачных пар.

– У вас нет подозрения, что он хочет элементарно разделаться со стариком и замести следы, обратившись к вам?

– Вы очень прямолинейны, мистер Сотер.

– Я говорю то, что думают другие, особенно в пределах вашей канцелярии.

Куэйл, который даже новенькую гинею вертит в пальцах исключительно на предмет обнаружения на ней тусклого пятнышка, а на юных красавиц взирает не иначе как с мыслью, какими каргами они сделаются в старости, правдивость моих слов оценил.

– Отвечая на ваш вопрос, скажу: нет, я не думаю, что Форбс нанес своему дяде увечья. Он не из таких, а если бы он и нанял кого-нибудь для осуществления подобных целей, мне стало бы известно о его намерениях. Но вот в чем загадка: Лайонел Молдинг – человек настолько скрытный, что на любой выезд из дома решается скрепя сердце. Раз в году он наведывается в Лондон, но и это для него – суровое испытание, граничащее с подвигом. На счетах у него – суммы, позволяющие жить себе припеваючи, и я приглядываю за его инвестициями, чтобы средства вращались исправно.

Конечно. За солидную плату и с почтенной маржой. Вот мы и приблизились к сути. Если Молдинг мертв, то его сбережения переходят к племяннику, едва лишь будет опознан труп. Или же тают, перевоплощаясь в фиглярское тряпье и пустые побрякушки, а доход Куэйла соответственно проседает в той же пропорции.

Куэйл не был транжирой, хотя любил деньги.

Сейчас он явно не пребывал в восторге от мысли, что кто-то способен потенциально уменьшить приток денег в его кошелек.

– Чего вы от меня хотите? – рубанул я.

Куэйл молча придвинул ко мне папку из плотной желтовато-коричневой бумаги.

– Найдите его. Вся необходимая информация хранится здесь вместе с фотографией Молдинга. Ваш гонорар я выплачиваю по обычной ставке – плюс покрытие накладных расходов, а если вы справитесь с задачей быстро, то еще я предоставляю вам бонус. Фонсли выдаст вам недельный аванс и энную сумму на карманные расходы. Разумеется, в подотчет.

– Понял.

– В Мэйденсмире – так называется деревушка, расположенная неподалеку от поместья Молдинга – есть неплохая гостиница. Между прочим, имейте в виду, что в особняке Молдинга можно разместить батальон, и если вы решите разместиться там, экономка подготовит вам спальню. Сама она в доме не живет, но прибывает туда с утра и остается до вечера, по крайней мере, она так делала, пока не пропал хозяин. Именно она и подняла тревогу. Вы не будете ни в чем нуждаться, да и мы, глядишь, сэкономим шиллинг-другой, если вы остановитесь не в гостинице. Проверьте бумаги Молдинга. Выясните, не отыщется ли в документах каких-нибудь необычных расходных схем. Изучите его переписку. Я вам доверяю. А рот вам следует держать на замке – это вам не диспуты о провальных генерал-лейтенантах.

Я встал.

– А если окажется, что он угодил в передрягу? – спросил я. – А вдруг его уже нет в живых?

– Тогда найдите того, кто его воскресит, – не меняясь в лице, ответил Куэйл. – Мне нужно, чтобы Лайонел Молдинг возвратился живым.

2

Деревня Мэйденсмир лежала невдалеке от восточной оконечности Норфолкских Озер[49] – округи примерно в сто двадцать квадратных миль, которую повсюду прореза́ли судоходные каналы (на местном диалекте – «броды»). Деревенька находилась примерно посредине между Западным Сомертоном и Кайстером, вблизи канала Ормсби, в поздний час моего прибытия различимого лишь ртутно-серебристыми проблесками под лунным светом. На станции меня никто не встретил, и часть куэйловских денег я потратил на ночлег в относительной роскоши здешней гостиницы. Как указывал Куэйл, в Бромдан-Холл – особняке Молдинга – для меня была приготовлена комната, но я решил до утра повременить. Мне подали добротный ужин: жареного ягненка я запивал отменным пивом, причем влил себе в глотку целых две пинты (и дело было не только в исключительном качестве хмельного напитка, а в том, что я быстро успел обзавестись компанией шапочных приятелей). Человек моей профессии должен производить впечатление общительного парня – ведь во время неспешной беседы можно всегда выяснить много чего любопытного. А потом все идет как по маслу – и мне надо только внимательно слушать собутыльника (словоохотливость – типичная черта захолустных уголков вроде Мэйденсмира, где к приезжим проникаются мимолетным интересом).

На неизбежный вопрос о том, что привело меня в Мэйденсмир, я ответил более-менее правдиво: надо сделать кое-что для Лайонела Молдинга, а потому вплоть до окончания работы я буду квартировать в Бромдан-Холл. Весть об исчезновении Молдинга пока не разнеслась по округе, что лишний раз свидетельствовало о верности его экономки миссис Гиссинг и о затворническом образе жизни Молдинга. Похоже, Молдинга в деревне и впрямь видели редко, а относились к нему как к безобидному эксцентрику. Опять же не стоит забывать, что это была добрая старая Восточная Англия, исконно считающая себя несколько отличной от остальных частей страны. Отмежеванность, инаковость здесь воспринимались терпимо. При упоминании имени Молдинга я не заметил многозначительного переглядывания. Никто не прятался в сумрак, не спешил уйти с лицом, омраченным тревожной виной.

Такие разоблачения больше под стать детективным комиксам с детективом Секстоном Блэйком[50] (потому они, наверное, и продаются по цене двухпенсовика). В отличие от них, реальное мироустройство уже давным-давно успело поседеть. За весь вечер в адрес Молдинга прозвучала лишь одна загадочная реплика, которая позабавила компанию завсегдатаев.

– А вы, значит, учетчик? – осведомился хозяин гостиницы, краснолицый весельчак с бакенбардами котлеткой, когда я сказал ему о цели своего пребывания.

Я кивнул.

– Все слышали, ребята? – подмигнул он нашему собранию. – Учетчик!

Все дружно рассмеялись, а завидев мое непонимание, развеселились еще сильнее.

– Не волнуйтесь, мистер, – вытирая слезы, успокоил меня хозяин гостиницы. – Никакого подвоха тут нет, потом сами поймете.

После этого я откланялся и отправился в свою комнату. Спал я недолго, как, в принципе, и всегда. Беспробудного сна от заката до рассвета я за собой, признаться, и не помню. Себя я тешу мыслью, что научился выживать на более экономной тяге, чем остальные, однако выживание и жизнь, как известно, разные вещи.

Уже светало, когда я наконец провалился в беспамятство.

Время завтрака я прозевал, но жена хозяина гостиницы оставила для меня яичницу с ветчиной, подогревая ее на кастрюльке с кипятком, который затем пошел на заваривание чая. Пока я уплетал это незатейливое, но сытное блюдо, она вела разговор, который я умиротворенно слушал. Эта женщина оказалась значительно младше своего мужа, а брат у нее погиб при Сомме.

Она надеялась посетить его могилу. Меня она спросила, какая там вообще природа.

– Знаете, тогда там и смотреть-то было не на что, – признался я, – все разворочено. Но сейчас, думаю, везде выросла трава, а в долинах появились цветы. Хотя те места уже никогда не будут прежними.

– А вы? – кротко вымолвила она. – Вы, наверное, тоже кого-нибудь потеряли?

Вероятно, она почувствовала во мне родную душу, иначе бы не рискнула задать подобный вопрос. Женщины чутко улавливают чужие эмоции.

– Все мы кого-то да потеряли, – вздохнул я, вставая из-за стола и вытирая руки салфеткой.

Ей хотелось продолжить расспросы, но она не решалась.

– Какой же странной бывает боль от потери, – внезапно произнесла она. – Вы не находите?

– Простите? – озадачился я.

– Я о том, что мы пострадали в одной и той же войне, и теперь в жизни каждого из нас зияет пространство, которое раньше занимали любимые нами люди… но скорбит каждый из нас по-разному, – с грустной ласковостью пояснила женщина, глядя куда-то в даль. – Когда мы об этом говорим – точнее, если говорим, то никто толком не понимает другого, даже если наш собеседник живет с такой же болью и потерей. Мы как будто общаемся на разных наречиях, поэтому самые важные слова имеют для нас чуточку разное значение. Ведь все изменилось, да? А вы верно сказали: мир уже никогда не будет прежним.

– А как же иначе? – подал голос я. – Семена войны проросли еще в старом мире. Быть может, единственно разумный способ отрешиться от кошмара прошлого кроется в простом осознании, что ростки тех семян уже погибли – причем раз и навсегда.

– Вы действительно в это верите? – спросила она с сомнением.

– Нет.

– Вот и я тоже. Но надеяться надо, правда?

– Наверное, да, – рассудил я. – А как же иначе.

* * *

Вскоре появилась и миссис Гиссинг – миниатюрная суровая женщина неопределенного возраста (думаю, посредине пятого десятка), одетая в черное. Жена хозяина гостиницы поведала мне, что миссис Гиссинг потеряла на войне обоих сыновей – один погиб под Верденом, второй под Ипром – и осталась на свете одна-одинешенька, овдовев еще тогда, когда ее мальчики пешком под стол ходили.

От гостиницы до Бромдан-Холла было примерно с милю, и это расстояние миссис Гиссинг обычно одолевала своим ходом, так что я отправился вместе с ней.

По пути мы, как водится, были вынуждены раскланиваться со всеми встречными, хотя никто здесь не знал, ни как меня звать, ни чем я занимаюсь. Я решил, что местным, в общем-то, нет до меня особого дела, ну а если и есть, то пытливые обитатели деревеньки уже получили от завсегдатаев гостиничного паба ценные сведения о моей персоне.

В центре деревни, на зеленом пятачке, возвышался монумент со свежими цветами у подножия. Миссис Гиссинг шла, не поднимая взгляда от дороги, как будто смотреть на памятник войны ей было невыносимо. Мне бы, наверное, следовало помалкивать, но, как верно подмечал Куэйл, во мне сидела эдакая извращенная привычка выплескивать наружу свои мысли, в русло которых меня нынче, можно сказать, толкнула жена хозяина гостиницы.

– Я искренне соболезную вашей утрате, – выпалил я.

Лицо миссис Гиссинг на мгновение дернулось, как от физической боли, но затем приняло обычное выражение.

– Двенадцать ребят ушли отсюда, и девять из них не вернулись, – с горечью проронила она. – А трое уцелевших мальчиков утратили какую-то часть себя. Их словно засосала та грязь, из которой они сумели выбраться. Я до сих пор не пойму, зачем все это было.

– Я тоже был там, но и мне ничего не понятно, – сказал я.

Она несколько смягчилась – не сильно, но ощутимо.

– Вы воевали в Вердене или Ипре?

В ее голосе сквозила надежда – а вдруг я скажу, что знал ее сыновей? И что они часто упоминали свою матушку, а смерть их была мгновенна и легка?

Но я не мог ей солгать.

– Ни в Вердене, ни в Ипре мне не довелось сражаться. Для меня война окончилась под Хайвудом.

– Под Хайвудом? – повторила она.

– Сомма. Французы то местечко называют Буа де Форко – что-то там связанное с вилами. Вблизи находится Делвилльский лес, но ребята, с которыми я служил, всегда называли его Дьявольским лесом. Его до сих пор не расчистили… он превратился в общую могилу для тысяч солдат.

– У вас там погибли друзья?

– Из всех, кого я знал, выжил только я. Впрочем, какая разница. Мертвым-то ничем не поможешь.

– Вы так считаете? – задумчиво возразила она. – Я со своими сыновьями постоянно общаюсь и чувствую, что они слушают. Они вообще слушают, мертвые. Всегда. Что им еще остается?

Больше мы не разговаривали.

* * *

Бромдан-Холл представлял собой хаотичное нагромождение пристроек к главному зданию и занимал территорию в пять акров. Надо сказать, что особняк приходил в негодность. Обветшалость виднелась и чувствовалась еще издали. Сложно было и представить, что такую громадину обихаживает всего одна миниатюрная женщина, но миссис Гиссинг сказала, что большинство помещений здесь использовалось не более чем под хранение. Основные ее обязанности заключались в трехразовой готовке, стирке и поддержании нескольких комнат в порядке. Иных требований мистер Молдинг к своей экономке, похоже, не выдвигал. Между тем она проявляла к нему вполне искреннюю привязанность и неподдельно пеклась о его благоденствии. На вопрос, приходило ли ей хоть раз в голову обратиться в полицию, она ответила, что мистер Куэйл из Лондона однозначно велел ей ничего подобного не делать.

Кстати, именно она и обратилась к Куэйлу с тревожной вестью о пропаже хозяина. Что же до мистера Форбса, племянника мистера Молдинга, то тот узнал об исчезновении дядюшки гораздо позже, когда наведался в особняк с визитом, что он имел обыкновение делать, когда нуждался в деньгах.

Вот тогда миссис Гиссинг волей-неволей и просветила племянничка насчет его дяди.

Для меня оказалось неожиданностью, что за пару-тройку месяцев до своего рокового отъезда мистер Молдинг несколько раз отлучался в Лондон. Он задерживался в столице, и насчет его поездок Куэйл был совершенно не в курсе, поскольку он об этом даже не упоминал. У миссис Гиссинг столь резкая перемена в привычках хозяина вызывала изрядное удивление, которое она, впрочем, держала при себе.

Миссис Гиссинг поведала мне и кое-какие подробности. Мистер Молдинг загодя вызывал кеб, который спозаранку отвозил его на станцию, ну а с прибытием из Лондона последнего поезда этот самый кеб и доставлял Молдинга домой.

Поездок у Молдинга было три, и во всех случаях он неизменно информировал свою экономку накануне.

– А есть вероятность, что он мог отправиться в Лондон без вашего ведома? – осведомился я.

– Нет, – непререкаемым тоном произнесла миссис Гиссинг. – На станцию и домой его всегда привозил один и тот же кебмен, а о своих планах он всегда извещал заранее. Мистер Молдинг – деликатный человек. В детстве он переболел полиомиелитом и с той поры хромает на правую ногу. Совершать длительные прогулки ему невмоготу из-за сильного недомогания и дискомфорта. Поэтому он и был домоседом.

– У вас имеются соображения насчет его возможных маршрутов в Лондоне или того, с кем он мог общаться? – спросил я.

– Такими вещами он со мной не делился.

– Есть ли у него недоброжелатели? Враги?

– Господь с вами! – отмахнулась миссис Гиссинг. – Друзей у него нет… и не потому, что с ним что-то не так, – поспешила добавить она, – у него есть все, в чем он нуждается.

Она широким жестом указала на обветшалый особняк, который вздымался над нами.

– Это был… ой!.. это и есть дом мистера Молдинга. Путешествовать он никогда и не стремился. Мой хозяин изыскивал другие способы приблизить мир к себе.

Последняя фраза показалась мне странной, и я ее не вполне понял, зато сполна осознал лишь тогда, когда ступил под мрачноватую сень дома мистера Молдинга. Здесь повсюду были книги, причем стеллажи (специально сделанные для этой или же иной цели) находились не только в комнатах, но и в коридоре и даже под лестницей.

Они были в главном холле и в нижних комнатах, а также в помещениях верхних этажей. Полки с книгами протянулись вдоль стен ванной и даже кухни.

Томов было так много, что, будь возможность вынуть из дома его каркас – включая потолочные балки, кирпичный фундамент, деревянные перекрытия, да и саму крышу, – то форма здания наверняка бы сохранилась, правда, состояла бы она целиком и полностью из книг.

От них у меня буквально в глазах зарябило. Британская библиотека, и та тускнела в сравнении с коллекцией мистера Молдинга. Застыв посреди бумажного скопища сокровищ, можно было уверовать, что нет на свете иного места, столь забитого воплощениями печатного мира, как обиталище Лайонела Молдинга.

Блуждая по особняку в чутком сопровождении миссис Гиссинг, я изучал корешки с названиями. Здесь присутствовали книги решительно на все темы и на каждом более-менее распространенном языке. Некоторые фолианты были столь велики, что покоились на отдельных столах, а листать и переносить их можно было разве что вдвоем. Другие, наоборот, были мелкими и обитали в особых стеклянных ящиках с висящими на цепочках линзами, через которые можно было разглядеть микроскопический шрифт.

– Поразительно! – воскликнул я, покачав головой. – Просто оторопь берет.

– А с каждым днем прибывают новые, – промолвила миссис Гиссинг. – Я их оставила в библиотеке, до возвращения мистера Молдинга.

Впервые за все время она выказала смятение. Голос ей перехватило, а глаза увлажнились.

– Но ведь вы его найдете? Возвратите моего хозяина к его бесценным книгам?

Я сказал ей, что попытаюсь. Спросил, была ли обыскана территория, и получил утвердительный ответ. В деревеньке жил и смотритель, Тед Уиллокс, знающий пять акров владений Молдинга как свои пять пальцев. Лишь ему и его сыновьям экономка поведала об исчезновении Лайонела Молдинга. Уиллокс призвал своих ребят помочь ему в поиске, и втроем они прочесали на участке каждый дюйм. Следов хозяина дома они не обнаружили.

Сегодня Уиллокс отсутствовал – навещал больную сестру, но завтра должен был вернуться в Мэйденсмир. Я попросил миссис Гиссинг, чтобы его по прибытии незамедлительно направили ко мне. Если честно, меня удивила такая преданность экономки и смотрителя. Кроме того, они, похоже, всегда истово хотели оградить мистера Молдинга от треволнений цивилизации. Но почему? И с какой стати миссис Гиссинг опекала мистера Молдинга?

Может, она боялась, что ее хозяин пропал в столице – или где-то еще – навсегда?

Миссис Гиссинг прочитала мои мысли и, показывая мне мою комнату, повела разговор снова:

– Мистер Молдинг – очень хороший и добрый человек. Вы уж мне поверьте. Со мною он всегда был щедр. Мои бедные мальчики – они похоронены здесь на кладбище, и я имею возможность каждый день с ними разговаривать. У них всегда свежие цветы, независимо от времени года, а травка подстрижена. Все это, сэр, устроил мистер Молдинг. Он поговорил с генералами в Лондоне, и моих сыновей вернули сюда, одного за другим. Я ничего такого не просила, как и мистер Уиллокс. Ну а мистеру Молдингу требуется совсем немного – горячая пища, чистая одежда и заправленная постель. Он любит изучать свои книги в одиночестве. Он никому не причиняет вреда, сэр, и потому мир тоже не должен его обижать.

Я едва не возразил ей, что все на белом свете устроено совершенно по-другому, но вовремя прикусил язык. Миссис Гиссинг давно овдовела и схоронила двоих сыновей, так что она разбирается в истинном устройстве этого мира получше, чем любой из нас.

Когда я переступил порог комнаты, предназначенной для меня, экономка откланялась и удалилась. Я быстро распаковал свой чемодан и решил осмотреться и освоиться в своем новом жилище. Рядом с моей спальней находилась ванная комната с замечательной ванной на четырех когтистых лапах. Я уже не мог и вспомнить, когда последний раз блаженствовал, лежа в воде: мне приходилось плескаться в жестяной лохани, которую я наполнял подогретой водой из тазика или из кастрюль. Сейчас я дал себе обет непременно насладиться неслыханной роскошью – по крайней мере вечером.

В коридоре имелось еще несколько незапертых дверей. (Как доверительно сообщила мне миссис Гиссинг еще несколько минут назад, почти все помещения использовались под хранение драгоценной коллекции ее хозяина.)

Я задумался и решил вторгнуться в незапертые комнаты, благо мне представилась такая возможность. Итак, как я уже говорил, дом являлся, по сути, громадной библиотекой.

Я зашел в одну из комнат: здесь хранились тома по географии и по истории. В трех смежных помещениях содержались труды по биологии, химии и соответственно физике. В крайней комнате хранились научно-популярные издания, касающиеся всех вышеперечисленных наук.

Была у мистера Молдинга и беллетристика, и поэзия, и драматургия. Я обнаружил весьма внушительный кабинет, где содержались красивейшие старинные фолианты с изысканными репродукциями. В соседней комнате имелось собрание эротических произведений, но книги оказались отнюдь не замусолены, а значит, обращались с ними почтительно и аккуратно – и перелистывали их, похоже, изредка.

Постепенно я добрался и до спальни Молдинга. Книжные стеллажи тут доходили до потолка – исключение составляла лишь стена, возле которой находилось изголовье кровати. Вот здесь-то я и увидел одну-единственную полку, где стояли те труды, что занимали ум Молдинга неотступно. Я заметил снабженный закладками том Тацита, а еще – книжицу по бухгалтерии, руководство для огородника… и кое-что примечательное: «Лексикон Алхимии» Мартина Руланда-старшего[51] (год напечатания – 1612), а также однотомник Генриха Корнелиуса Агриппы[52] «Три книги по оккультной философии». Из Руланда торчала кожаная закладка, маркирующая «Приложение к Лексикону», где два абзаца были подчеркнуты. Рядом лежал карандаш, вероятно, пометки делал сам Молдинг.

Вот те две статьи, в порядке следования:

«АНГЕЛЫ (ANGELS) – философы алхимические нередко давали имя сие Летучему Веществу своего Камня. И говорили тогда, что тело их насыщается духом, и что не преуспеть никогда в осуществлении Великого Деяния, покуда не облечь телесностью дух и не вдохнуть дух в тела. Таково действие есть философическая сублимация, и ведомо наперед то, что никогда твердому веществу не претерпеть возгонки без содействия летучего».

«УГОЛ (ANGLE) – та вещь, что имеет три угла, термин Гермесовой науки[53]. Философы говорят, что их Материя, или Философская Ртуть[54], есть субстанция, три угла имеющая по отношению к веществу, из коего она состоит, четыре по отношению к своему качеству, и два по отношению к своей материи, в то время как в корне своем она есть едина. Сии три угла суть соль, сульфур и ртуть; четыре – суть стихии[55]; две – суть твердое и летучее; а одна есть удаленная материя или хаос, из коего все произведено».

Последнее – «хаос, из коего все произведено» — подчеркнуто заметно жирней и энергичней, хотя смысла из фразы я почерпнул не больше, чем из остального текста, тяжеловесного и архаичного. Осмотр комнаты Молдинга не дал ничего, что могло бы как-то намекнуть на его нынешнее местопребывание. Я продолжил изучение дома и постепенно добрался до кухни, где миссис Гиссинг наготовила столько еды, что хватило бы на неделю целому семейству. Я сказал ей, что приходить в особняк ежедневно, пока тут нахожусь я, нет необходимости. Запросы у меня, пожалуй, еще скромней и немногочисленней, чем у хозяина.

– А где мистер Молдинг коротал время? – задал я вопрос.

– Пожалуй, у себя в кабинете.

Разумеется. Можно было догадаться и самому. В кабинет я сунул голову на пути к кухне: единственно, чем он мог отличаться от остальных помещений, так это еще большей скученностью книг (хотя, казалось бы, дальше некуда).

– Где у мистера Молдинга хранятся бумаги и хозяйственные счета?

– Надо полагать, в его письменном столе.

– Он его запирает?

– А зачем? – искренне изумилась экономка.

– Есть вообще-то люди, довольно скрытные в том, что касается их финансов.

– И кто же, по-вашему, будет шарить в чужих вещах?

– Человек вроде меня, – ответил я.

Миссис Гиссинг промолчала, оставив свое мнение при себе, и продолжила возиться с плошками-поварешками. Я же опять направился к кабинету ее хозяина.

3

Разобраться в картотеке Молдинга у меня получилось не сразу, кроме того, ее как таковой в принципе не существовало – были просто кипы бумаг, с виду разных по возрасту и примерно поделенных на счета и квитанции в привязке к годам. Я постарался не обрушить на пол три башни из словарей и энциклопедий и спустя некоторое время сам возвел на столе горку скоросшивателей с деталями доходов и расходов за прежние годы. Покупки у Молдинга осуществлялись по персональным чекам, но иногда и за наличные, а учет им велся в небольшом гроссбухе.

В общем, до полудня я, подкрепляемый чаем и сэндвичами миссис Гиссинг, составил представление, каким образом Молдинг регулировал свои финансы. Личной переписки обнаружилось немного – не считая, конечно, письменные мольбы племянника о деньгах, письма касались исключительно приобретения книг и весьма редко – их продажи. Выяснилось, что Молдинг поддерживал отношения с книготорговцами Британии, континентальной Европы и Северной Америки.

Впрочем, интересными для меня оказались сравнительно недавние покупки Молдинга – как раз они-то и пролили свет на причины его поездок в столицу.

Оказалось, в месяцы, предшествовавшие его исчезновению, Молдинг завел отношения с двумя новыми поставщиками книг: конторой «Стифордс» в Блумсбери, специалистами по научной литературе, и прежде неизвестной мне антикварной фирмой «Дануидж и дочь». От «Дануиджа» я насчитал три десятка квитанций, подтверждающих оплату наличностью, в них указывались и наименования книг.

Наряду с прочими там значились следующие: «Герметический музей», косвенно связанный с «Философским Камнем» – первым английским переводом труда (изначально он был публикован на латыни еще в тысяча шестьсот семьдесят восьмом году), «Искусство привлечения духов в кристаллы» Иоганна Тритемия[56] (дата не указана), а также книга заклинаний Grimorium Imperium. Последняя, предположительно, являлась копией фолианта, изданного в тысяча шестьсот восьмидесятом году в Риме и принадлежавшего знаменитому алхимику и математику Джону Ди.

Но это было еще не все: Молдинг приобрел у фирмы «Театр земной астрономии», английского медиума и алхимика Эдварда Келли (Гамбург, 1676) и полдюжины других трудов того же магического толка. Специалистом по данным темам я себя не считаю, но мне показалось, что Лайонел Молдинг одержим оккультизмом, а «Дануидж и дочь» стали основными бенефициарами его неуемного энтузиазма. В отличие от популярного «Стифордса», «Дануидж и дочь» своего адреса в квитанциях не указывали – только название фирмы.

Я устал разбирать бумаги и захотел отдохнуть. Что-то подтачивало меня с того момента, как я начал читать перечень эзотерических произведений. Медленно встав, я направил свои стопы в коридор, внимательно оглядывая полки и помечая деления книг по тематике и разделам. На это ушел не один час, и когда я совсем выбился из сил, свет дня уже пошел на убыль. Спина побаливала, перед глазами мельтешили мушки, однако я не сомневался, что нашел некую парадоксальную зацепку. Я не обнаружил в коллекции раздела оккультной литературы – да что там раздела! – ни единой книжицы (кроме тех двух, что стояли на его прикроватной полке).

Не нашлось ни следа и тех книг, которые он определенно приобрел у «Дануиджа». Естественно, нельзя исключать, что я их попросту проглядел или фолианты поставили не на то место, хотя последнее маловероятно, поскольку Молдинг распределял экземпляры по рубрикам очень дотошно.

На всякий случай я решил сделать повторный обход на свежую голову. Телефона у Молдинга в доме не было, и я попросил миссис Гиссинг послать в Лондон телеграмму от моего имени, с просьбой к ассистенту Куэйла мистеру Фонсли выяснить адрес фирмы под названием «Дануидж и дочь» и откликнуться с утра опять-таки телеграммой, которая экономка могла забрать по пути в особняк.

Было уже около половины седьмого. Миссис Гиссинг приготовила пирог с угрем, под который я угощался отличным бордо из хозяйского погреба. Пока я трапезничал, миссис Гиссинг приготовила мне ванну и засобиралась домой. Напоследок я поблагодарил ее за доброту и остался в Бромдан-Холле совсем один.

Я попробовал воду, но она оказалась еще слишком горяча. Не имея желания вариться в ней, как лобстер, я возвратился в свою комнату и в ожидании выпил остаток вина. Досуга ради я снял с полок несколько книжек, среди которых затесалась и новинка – недавно вышедший «Бульдог Драммонд» Сапера-Макнейла[57].

Макнейл сражался под Ипром и вызывал у меня восторг своими военными рассказами в «Дейли Мейл» и «Новостях войны», пусть он их даже слегка подслащал. Ведь надо понимать: Макнейл сочинил свои истории еще во время войны, и если бы описывал тогда ее доподлинные ужасы, то ни один из его рассказов не вышел бы в свет.

Я прочел примерно пару страниц, когда до моего слуха донесся плеск воды в ванне.

– Миссис Гиссинг? – окликнул я экономку.

Вероятно, она по какой-то причине вернулась в дом и решила заодно проверить, не остыла ли вода, – хотя скрипа открываемой двери я не слышал, а ступени лестницы неизбежно бы застонали, как души грешников. Да и донесшиеся из ванной звуки не напоминали легкого прикосновения ладони к поверхности воды – то была приглушенная плескотня человека, погрузившегося в ванну.

Перед уходом миссис Гиссинг разожгла в моей спальне огонь в камине. Я прихватил кочергу и, крепко сжав ее в руке, приблизился к двери ванной комнаты.

Она оказалась приоткрыта, причем пошире, чем когда я оттуда выходил, хотя возможно, у меня просто пошаливали нервы. Разница если и была, то ничтожная.

Загадочные всплески возросли до крещендо, а затем оборвались, как если бы тот, кто там находится, сейчас затаился и напряженно вслушивался.

Воспользовавшись кочергой, я распахнул дверь настежь. Ванна пустовала, хотя я заметил и слабую рябь, и то, что цвет воды изменился. Когда я уходил, она была сравнительно чистой, разве что с легким коричневатым оттенком. Теперь же она прибрела густой желтушный цвет, как скисшее молоко, а на ее поверхности плавала грязноватая пена. Был у нее и запах – отвратительный, затхло-рыбный.

Я стоял над ванной и с глуповатым видом тыкал кочергой в воду, словно ожидая, что она вонзится во что-то податливое и вверх поднимется цепочка пузырьков, выдавленная из того, кто прячется внизу. Но никаких пузырей не появлялось, а единственным препятствием для кочерги был фаянс самой ванны. Больше же в этом укромном помещении спрятаться было решительно негде.

– Миссис Гиссинг! – снова позвал я, но звук отразился от кафельных стен.

Вонь заставила меня поморщиться. Быть может, виной тому ржавчина из кранов или труб? Желание нежиться в ванне отпало, но умыться-то все равно надо. Миссис Гиссинг заверяла, что воды она нагреет вдоволь, поэтому я, не раздумывая, потянулся к затычке, думая спустить воду.

Моей руки что-то коснулось – жесткое и членистое, напоминающее панцирь лобстера. Я с криком отдернул руку. Цепочка осталась зажатой в моем кулаке, и вода начала сливаться. Она сходила вниз, оставляя по бокам ванны осадок, подобно прибрежной пене с отходом прибоя. Когда воды оставалось примерно на шесть дюймов, я заметил вблизи сливного отверстия хлопотливое шевеление, а на поверхности проглянуло нечто розовато-черное, с ракушечным туловищем и множеством тонких лапок.

Взгляд ухватил подобие раздвоенного, как у уховертки, хвоста, только покрупнее и хищно заостренного. Спустя долю секунды жутковатое создание втиснулось в дырку и со звучным чмоканьем всосалось с сток, хотя его корпус оказался значительно шире этого узкого пути отхода.

В трубе пошумело, а затем все стихло.

Конечно, я сразу же отказался от любых водных процедур. Незамедлительно заткнув отверстие затычкой, я проделал то же самое с каждой ванной и раковиной, какие только нашлись в доме, в основном ради ложной успокоенности (я почти не сомневался, что металлическая пробка не сумеет воспрепятствовать проникновению той твари в особняк Молдинга).

Я сидел на кровати, опутанный недоуменными мыслями. Кто это был? Ракообразное с Бродов, незнакомое мне, но вполне обычное для тех, кто живет в этих краях? И если упомянуть про него в гостинице, не перемигнется ли опять ее хозяин с завсегдатаями? Дескать, эх, мистер, да это же просто-напросто местный рачок, который весьма не плох, если поджарен в сливочном соусе или сварен в горшочке с добавлением белого вина. Но что-то подсказывало мне, что я успокаиваю себя.

Пальцы в местах соприкосновения с мерзкой тварью покалывало, как от крапивы, а в свете лампы я увидел, что кожа моя покраснела и покрылась сыпью.

Однако в конце концов меня сморил сон.

Мне снились танки Палтни, угрюмо ползущие на Хайвуд. Рокочущие громады двигались сквозь тьму, пока не оказались встречены слепящими вспышками и разрывами орудийного огня. Тогда их форма начала меняться, и теперь они были не конструкциями из металла, но живыми существами. Вместо тяжелых гусениц они передвигались на коротких суставчатых лапах. Башни превратились в головы, а пушечные стволы – в длинные конечности, исплевывающие из отороченных гнутыми зубами отверстий липкий яд. Вспышки полыхали зигзагами молний. Небо грохотало, сверкало, раскалывалось сполохами, а прерывисто освещаемый ими пейзаж, смахивающий на адскую пустыню меж ломаных линий окопов, казался мне знакомым. На расстоянии различались покореженные остатки деревни, и я понял, что смотрю на норфолкские Броды и на то, что осталось от Мэйденсмира, где среди развалин проглядывал уцелевший шпиль часовни шестнадцатого века. Впрочем, это был явно другой городок – захолустье неподалеку от Хайвуда, где среди руин валялись изломанные тела убитых артиллерийским огнем стариков, женщин и детей.

Мне сказали, что оттуда все ушли, но это на поверку оказалось неправдой.

Я дернулся и пробудился. Царила темнота, и лишь тиканье часов нарушало глухую тишину.

Хотя никаких часов здесь прежде не было.

Я резко сел на постели. Звук доносился из-за двери спальни, которую я, признаться, запер на замок. Прислушавшись, я разобрал, что это не тиканье, а пощелкивание. Я зажег лампу и взял кочергу, которую держал рядом. От кровати я как можно тише прокрался к двери.

Щелканье участилось, а когда я подошел, оно оборвалось, и его сменил мелкий цокот, удаляющийся по коридору. Я отпер дверь и плавно ее открыл. Взгляду предстало пустое пространство, освещенное светом моей лампы. Дальше была кромешная тьма.

Я перестал таращиться в темноту и посмотрел на дверь. Дерево вокруг замка было выщерблено, как будто кто-то неряшливо долбил его долотом. Я пальцем провел по этому месту и подцепил коварную занозу, которую вытянул зубами и сплюнул. На ранке проступила рубиновая капелька крови.

Из отдаленного затенения донесся звук, напоминающий приглушенное шмыганье.

– Кто там? – строго окрикнул я. – Ты кто? Покажись!

Ответа не последовало. Я выбрался в коридор. Каждый шаг давался мне с трудом, и мне почему-то вспомнилась вода, медленно уходящая из ванны и обнажившая ту странную тварь. Два шага… четыре… шесть… восемь… Тени за спиной разрастались, а когда я достиг лестницы, мрак сгустился вокруг меня непроницаемым оплотом. Мне показалось, что самая его гуща выглядит даже черней, чем ночная темнота, – так она была тяжела и недвижна. Она напоминала человеческий силуэт. Чуть сгорбленная, размерами она, правда, была значительно массивней человека. Мне казалось, что я различаю форму головы, хотя подмигивание лампы это затрудняло, а очертания рябили и расплывались по краям, так что фигура и сливалась с тенями, и выделялась на их фоне. Приглядевшись, я понял, что внутри нее мерцали отражения сотен звезд. Внезапно она повернулась ко мне «лицом», и я увидел множество острых углов, как будто лопнуло некое блюдо из черного стекла и застыло в момент своего распада. Чувствовалось, как кровь из моего пальца капает на пол, а от лестницы снова донеслось частое посапывание.

Я осторожно попятился, и в такт моим шагам на меня стали надвигаться тени, а с ними в мою сторону следовала и та темная глыба.

Вскоре тени стали двигаться проворней, а мой очажок света совсем зачах, его все настойчивей окутывала тьма, вторгаясь и обволакивая извне. Еще минута, и это будет уже блеклый кружок света за стеклом, а затем угаснет и он.

И я погружусь во тьму.

Я метнул кочергу – повинуясь безотчетному инстинкту, машинально целясь в черную массу углов и осколков. Кочерга крутнулась в воздухе и саданула по центру силуэта. Там словно брызнул в унисон мириад звончатых осколков, и под сотрясающей силой шарахнулись в разные стороны лохматые тени. Меня отбросило назад, я ударился головой об пол, меркнущим сознанием различая, как гуща сумрака провалилась в себя, а в ткани пространства и времени образовалась прореха. Через нее проглянул сонм неведомых созвездий и черное солнце над остатками мертвого мира.

А еще – физиономия Лайонела Молдинга, бесприютно воющего в пустоте.

4

Миссис Гиссинг прибыла в восьмом часу утра, а с нею – пожилой мужчина, которого я принял (как оказалось, правильно) за мистера Уиллокса.

Меня они застали бодрствующим, в библиотеке, за кружкой горячего чая из исходящего паром чайника. Последнее миссис Гиссинг сильно обескуражило – возможно, ухаживая за собой, я узурпировал ее естественное место во вселенной и даже покусился на ее жизненный уклад, поскольку если мужчины начнут заваривать себе чай, то так они и дойдут до попыток самостоятельно готовить, штопать и стирать!..

Такой расклад неминуемо приведет к тому, что бедная миссис Гиссинг и ей подобные окажутся вытесненными на улицу и превратятся в нищенок.

Однако демонстрируя, что без борьбы она не сдастся, экономка проворно приготовилась броситься на кухню, дабы поджарить бекон, яйца и тосты, хотя я уже заверил ее, что не голоден.

– Как вам спалось? – спросила она.

– Признаться, не очень, – ответил я и решился на вопрос: – Миссис Гиссинг, а вы никогда не ночевали в доме мистера Молдинга?

Пожалуй, мне следовало быть поделикатней с фразировкой: экономка, похоже, сочла, что нахал гость ставит под сомнение добропорядочность безутешной вдовы. После неуклюжих извинений с моей стороны она решила воспринять заданный вопрос буквально и призналась, что под крышей дома мистера Молдинга никогда не спала.

– А мистер Молдинг никогда не жаловался на шум или на какие-нибудь необъяснимые явления? – поинтересовался я.

– Я не вполне понимаю, о чем вы, сэр.

Если честно, я и сам этого толком не понимал. Человеческий разум подчас выкидывает фокусы. Для того чтобы защитить себя, он нередко придает успокоительную незначительность недавним событиям, размыто подавая то, что мы действительно видели, и то, что нам лишь пригрезилось.

– Вечером я кое-что обнаружил в ванне, – добавил я. – Некое существо.

И вдруг голос подал Уиллокс.

– Крысу? – простецки-откровенно ляпнул он. – Они здесь, увы, попадаются! Они частенько проникают в старые дома. Ничего, я им яду подложу.

– Нет, не крыса. Я затрудняюсь даже сказать, что это было. Оно просочилось в сливное отверстие вместе с водой. Мне показалось, что я видел какое-то ракообразное.

– Ракообразное?

– Да. Краба или лобстера.

Миссис Гиссинг с опаской покосилась на меня – так смотрят на сумасшедших, и, похоже, у экономки имелись на то свои основания. Уиллокс растерялся. Вероятно, он прикидывал, насколько извилистое чувство юмора лондонцев отличается от остроумия местных.

– Кому бы взбрело класть вам в ванну лобстера? – нашлась наконец миссис Гиссинг. – Уж явно не мне.

Несомненно, ей в голову опять закралась мысль о том, что ее подсиживают. Мне пришлось заверить экономку, что я вовсе не обвиняю ее в склонности подсовывать лобстеров в ванны незнакомцам.

– А еще, – продолжил я, – меня разбудило чье-то присутствие в доме.

– Э-э-э… присутствие? – повторил Уиллокс.

– Да. Как-либо иначе я описать не могу.

– Вы имеете в виду… привидение, сэр?

– В привидения я не верю, – отмахнулся я. – А мистер Молдинг, кстати, в них верил?

– Не припомню, чтобы он обсуждал это со мной.

Уиллокс повернулся к миссис Гиссинг, которая молча пожала плечами.

– Я знаю, что с некоторых пор мистер Молдинг начал собирать оккультные книги, что предполагает наличие у него интереса к данному вопросу. Он никогда не упоминал вам о загадочных явлениях в особняке?

– Нет.

– А не бывал ли он последнее время, месяц-другой, подавлен? Утомлен или, наоборот, возбужден?

– Нет.

– Миссис Гиссинг, я не произвожу на вас впечатления умалишенного?

Впервые за все время она улыбнулась.

– Сразу, сэр, и не скажешь. Вы учтите, что дом – большой и построен давно, а в таких домах всегда полным-полно всяких скрипов и стонов, кажущихся странными тем, кто к ним непривычен. Пойду-ка я сготовлю вам горячий завтрак, сэр, думаю, после еды вы почувствуете себя гораздо лучше.

– А вы, мистер Уиллокс? – упорствовал я. – Моя вменяемость не вызывает у вас сомнений?

– Простите, сэр, я слишком мало вас знаю. Но в целом вы кажетесь мне вполне разумным. Ну а миссис Гиссинг права: чтобы попривыкнуть к старому дому, нужно хорошенько освоиться в его стенах. Я и сам иной раз, когда здесь хожу, порой вздрагиваю и поглядываю через плечо. Ничего уж тут не поделаешь, особняк-то древний! Здесь много своих историй, которые прямо гнетут своим весом.

Я начал расспрашивать Уиллокса насчет Молдинга, однако ничего нового или любопытного не услышал. В свою очередь, Уиллокс задал мне вопрос насчет жалованья, и я сказал, что денежные вопросы взял на себя мистер Куэйл. Уиллокса это, похоже, устроило, хотя, знай он Куэйла персонально, его реакция вряд ли была бы столь благодушной. Куэйл редко бывал расторопным с оплатой, а финансовые обязательства Молдинга перед прислугой наверняка значились в самом хвосте списка куэйловских приоритетов. То, что он расщедрился на мой аванс, лишь выказывало, насколько его заботило благополучное возвращение Молдинга в родные пенаты.

Уиллокс пошел проверять владения мистера Молдинга. Из кухни доносились стуки-бряки, а вскоре в библиотеку просочился дразнящий запах жареного бекона.

Все это успокоило меня, и я окончательно вернулся в реальность. Ночные события, развернувшиеся в ванной, показались мне вымыслом. Наверняка мне пригрезился кошмар. Что ж, вполне логично.

Незамутненному уму всегда свойственно изыскивать самое рациональное объяснение: поступать иначе – значит попросту сеять семена безумия. Мой ум, уже надломленный происшедшим, еще не готов полностью пропитаться ядом мании преследования.

Внезапно раздался стук в дверь. Миссис Гиссинг хлопотала на кухне, поэтому дверь открыл я. На пороге стоял мальчик, работающий на почте, он принес телеграмму. За труды я дал ему шиллинг (денег мельче при мне не оказалось) и услал восвояси. А потом задумался: можно ли будет включить шиллинг в накладные расходы? Наверное, надо было взять с мальчишки что-нибудь вроде расписки. Ладно, какая разница?

Телеграмма была от Фонсли. Краткость давала понять, что оплата делалась пословно – и педант скрупулезно считал каждое. Приветствия не имелось, а было лишь фальшивое сожаление насчет того, что точный адрес «Дануидж и дочь» неизвестен. Вроде бы фирма находилась в Челси возле Кингс-Роуд. В конце следовало скупое добавление:

«ПРОШЛОМ МЕСЯЦЕ СЧЕТА МОЛДИНГА СНЯТА КРУПНАЯ СУММА ЗПТ 10 000 ФУНТОВ ТЧК КУЭЙЛ НЕ ЗАВЕРЯЛ ТЧК РАССЛЕДУЙТЕ ТЧК».

Десять тысяч – это вам не жук чихнул. Можно сказать, состояние. В кабинете у Молдинга стоял сейф, но доступа к его содержимому у меня не было. Вероятно, деньги до сих пор лежали в сейфе. Ну а тот факт, что Молдинг снял со счета кругленькую сумму без согласования с Куэйлом (в принципе, имея на это полное право, пускай и вопреки своему обыкновению), наталкивал на некую мысль. Наверное, десять тысяч потребовались Молдингу срочно, причем для определенной цели, ради которой он предпочел не ставить в известность своего юриста. Из личного опыта я знал, что нестандартные схемы трат частенько дают почву для размышлений. Например, постепенная утечка денег с растущей частотой и в растущем количестве подразумевает тайное пристрастие человека к азартным играм. Более крупные, но регулярные траты предполагают наличие дамы полусвета, а возможно, и нескольких красавиц. Значительный разовый платеж – особенно такой, когда клиент не советуется с юристом – подразумевает вложение в сомнительную, с точки зрения закона, махинацию или же попытку устранить конкретную проблему.

Но та скудная, но правдивая информация о Молдинге, которой я располагал, не имела отношения к подобным коллизиям и превратностям судьбы. Он не питал интереса к азартным играм и женщинам, а значит, маловероятно и возникновение сложностей, обусловленных этими бренными страстями. Нет, десять тысяч предполагали какое-то ценное приобретение. Но какое? Дом у Молдинга уже был, причем огромный, еще в одном он просто не нуждался. Не прибавилось в окрестностях Бромдан-Холла и новомодных авто или яхт. Итак, вопрос: на что мог потратить деньги Лайонел Молдинг? На какую прихоть?

Лайонел Молдинг тратил деньги исключительно на книги.

И что же, спрашивается, за книга – одна или несколько – могла стоить десять тысяч полновесных фунтов?

Видимо, весьма редкий экземпляр.

Я хорошенько позавтракал, узнал с помощью миссис Гиссинг расписание поездов и приготовился к возвращению в Лондон.

5

Если честно, я никогда не бывал в «Стифордсе» – в основном из-за того, что считал себя неподготовленным профаном. Кроме того, я побаивался, что все раскроется как раз в ту самую минуту, как я пересеку порог «Стифордса», где меня (конечно же за конторкой, заваленной томами по физике и природе атома) встретит чопорный клерк.

Молодой человек, разумеется, вежливо проводит меня к уличному киоску с комиксами и бульварными романами: дескать, глядите, мистер, сие чтиво прекрасно соответствует вашему умственному развитию. Однако встретил меня учтивейший юноша со сложением нападающего регби. Он предложил мне присесть (я даже успел изучить тесноватое помещение, заваленное бумагами и книгами), а затем выслушал то, с чем я к нему пришел. С собой я принес квитанции недавних покупок Молдинга, заполненные столь корявым почерком, что их содержание оказалось для меня сущей абракадаброй.

Клерк, представившийся как Ричардс, в случае неудачи с книготорговлей или наукой мог бы зарабатывать толкованием древних санскритских рукописей – вывод, сделанный мной из той легкости, с какой он разбирался в паучьем почерке.

– Это рука старого мистера Блэра, – определил он. – За годы я хорошо с ним освоился.

– А мистер Блэр тут? – поинтересовался я.

На лице моего собеседника мелькнула неловкость.

– Боюсь, мистера Блэра здесь больше нет: с месяц назад он отошел в мир иной.

– Жаль.

– Ему было девяносто два.

– Тем не менее весьма прискорбно слышать.

– На работу мистера Блэра принял мистер Стифорд, наш отец-основатель, – объяснил Ричардс. – Он являлся последним звеном от основания магазина, если можно так выразиться. А почерк у него всегда был ужасным.

И клерк возвратился к списку.

– В покупках присутствует определенная схематика.

– Да? И какая же?

– В вашей квитанции указан экземпляр переписки Лейбница с Кларком[58], на английском впервые опубликованный в тысяча семьсот семнадцатом году, хотя очевидно, что издание более позднее. Для большинства читателей представляет интерес их дискутирование насчет природы пространства и, скажем так, времени. А вот «Анализ ощущений» Маха от тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Мах полагал, что реальны только ощущения и ничего более, если я верно его трактую. Хотя это не совсем моя область.

Ричардс зачитал еще какие-то имена, для меня мало что значащие.

– Вот Планк[59]. А это – Эйнштейн, нынешняя восходящая звезда. – Ричардс неожиданно нахмурил лоб. – Мистер Молдинг, оказывается, заказывал и ряд трудов Уильяма Джеймса![60] Из них некоторые выходят за наши обычные представления о реальности. «Записки Американского общества психических исследований», том третий. «Многообразие религиозного опыта». «Воля верить и другие эссе по популярной философии». Любопытный опус. Небезынтересный, однако со странностями.

Я ждал. Иногда собственное терпение меня попросту изумляет.

– Прошу прощения, – виновато улыбнулся Ричардс. – Материал и впрямь восхитительный. Джеймс ссылается на нечто именуемое им «мультивселенной». Некое гипотетическое множество возможных вселенных, включая и ту, в которой мы находимся. Но она – лишь крошечная часть.

– А что, по его мнению, находится в других вселенных?

– К сожалению, по Джеймсу я не специалист. Зато мистер Молдинг, похоже, сильно увлекся природой реальности. Занятие сложное – особенно для рядового читателя.

Я кивком поблагодарил. Было сомнительно, что я узна́ю нечто большее, а уж тем более пойму.

– Кстати, – спросил я невзначай, – вы не слышали о книготорговце Дануидже? Или о фирме «Дануидж и дочь», где-то в Челси?

– Что-то не припоминаю, – сказал Ричардс. – Хотя можно спросить у молодого мистера Блэра. Он знает всех книготорговцев Лондона.

И Ричардс поманил меня за собой. Преодолев несколько лестниц, мы очутились в отдельчике, посвященном психологии. За кассой благодушно поклевывал носом сухонький, в темном жакете старичок, которого, пожалуй, можно было бы поздравить с восьмидесятилетием.

– Это брат старого мистера Блэра? – поинтересовался я вполголоса.

– Как ни странно, нет, – тихо откликнулся Ричардс. – Они не только не родственники, а еще и антагонисты. Молодой мистер Блэр отказался даже внести деньги ему на венок.

Мистер Ричардс бережно разбудил мистера Блэра, который побудку воспринял благосклонно. Он искренне обрадовался, что кто-то желает с ним пообщаться. А возможно, он был рад и тому, что вообще пробудился. Он приближался к той черте, когда краткую дрему и вечный покой разделяет лишь зыбкая грань.

– Мистер Блэр, – почтительно обратился к нему Ричардс. – С вами хочет побеседовать мистер Сотер. У него вопрос насчет одного книготорговца.

Мистер Блэр заулыбался и закивал, сыпучим говорком выдав вереницу слов, из которых мне удалось уловить только два: «восхищен» и «поспособствовать». Они вполне меж собой уживались.

– Вы, часом, ничего не слышали о книготорговце по фамилии Дануидж – из Челси? – спросил я.

Лик мистера Блэра помрачнел. Голова мелко затряслась. Сухим сучком вздыбился указательный палец. Снова ручеек слов, но уже не говорком, а шипучим клекотом. Наконец, приметив, что я ничего не понимаю, он заговорил отчетливо и отрывисто, дробя речь на кирпичики:

– Ужасный человек, – проскрипел он. – А дочь и того хуже. Оккультисты адовы! Да, да. Старые книги. Скверные книги. Не наука. Совсем не наука.

Жестко пристукивая ногтем по прилавку, он подался вперед.

– Фетиши, адские, – прошипел он со всей возможной внятностью.

– Мне бы их адрес, – произнес я просительно. – Мне сказали, они в Челси, где-то у Кингс-Роуд.

Мистер Блэр снова принялся бормотать, после чего подтянул-таки клочок бумаги и элегантной вязью написал адрес. Я поблагодарил его за помощь и собрался уходить, но старик вдруг встал и с неожиданной силой сжал мне предплечье.

– Стерегитесь их! – надтреснутым дискантом воскликнул он. – Ох и скверное они племя!.. Держитесь подальше от дочки!

Я опять поблагодарил мистера Блэра, и он возвратился на свое место. Через минуту он мирно посапывал и клевал носом.

Ричардс был впечатлен.

– Таким возбужденным я его не видел со дня смерти старого мистера Блэра, – подытожил он.

6

Следующим пунктом в моем списке значилась контора Куэйла. Я должен был доложить ему о прогрессе или сообщить об отсутствии оного. Однако Куэйла на месте не оказалось, а сидел только Фонсли, строча авторучкой сочащуюся юридической казуистикой писанину (примерно таким же образом шальная курица корябает землицу в поисках завалявшегося зернышка).

– Долго вы сюда добирались, – ядовито поддел он, вероятно, в порядке приветствия.

– Как понять «долго»? – зароптал я. – Я отсутствовал два дня! Я вам что, чудотворец?

Фонсли постучал по настольному календарю. Тот был сделан из плашечек слоновой кости, перекидываемых согласно дню, месяцу и году. На календаре значилось пятнадцатое октября.

– Что-то у вас с календарем неладно, – заметил я.

– Мой календарь никогда не ошибается, – заявил Фонсли.

Я тяжело опустился на стул возле стены. Значит, уже неделя пролетела? Невероятно. Быть такого не может. На поезд я сел восьмого числа. У меня и билет остался в кармане. Я специально сберег его для Куэйла как расходный документ. Я растерянно обыскал карманы, бумажник, но билета не нашел – надо же, запропастился.

– Вид у вас нездоровый, – заметил Фонсли.

– Недосып, – буркнул я, уставившись на календарь.

Что же со мной стряслось?

Губами Фонсли молчаливо жевал вопрос, а затем пытливо посмотрел на меня.

– Вы, часом, не…?

Он умолк. Тень Крэйглокхарта[61] нависла над нами столь явственно, будто психическая лечебница раскинула свои крылья непосредственно за кабинетом Куэйла и над ней уже садилось солнце.

– Нет, – встрепенулся я. – Я в порядке.

Однако он мне не поверил. Я попытался усмехнуться и пожал плечами.

– Вы получили мою телеграмму? – осведомился он.

– Да. Десять тысяч фунтов – неплохие деньжищи! На них можно купить все что угодно.

– И вы выяснили, что именно купил на них означенный человек?

– Учитывая, что вы меня проинформировали только нынче утром, мне понадобится некоторое время, – парировал я.

Фонсли вылупил на меня глаза. Ничего себе! Не хватало еще, чтобы крючкотвор довел до Куйэла, что я ненадежен или, хуже того, не вполне вменяем. Деньги-то всегда нужны.

– Извините, – сказал я после паузы. – Я хотел сказать, что я сегодня утром кое-что разузнал, основываясь на вашей телеграмме.

– И что это был за экивок?

– Мне думается, Молдинг мог потратить деньги на книги.

– Книги? – насупился Фонсли. – За десять тысяч можно купить целую, чтоб ее, библиотеку!

– Библиотека у него уже есть, – возразил я. – А когда у человека скапливается столько книг, сколько у Молдинга, он перестает интересоваться простым чтивом и переключается на нечто… запредельное. Библиофил вроде Молдинга начинает искать редкие тома. Фолианты. А чем они редкостней, тем дороже стоят.

– О каких, интересно, томах у нас идет речь?

Но прежде чем я собрался с ответом, Фонсли провозгласил:

– Надеюсь, он скупал не литературу извращенного характера? Он мне никогда таким не казался.

– Смотря что иметь в виду под словом «извращенный».

– Не корчите из себя философа. Вы прекрасно понимаете, о чем я.

– Если вы о книгах эротического свойства, то нет. За Молдингом данной слабости не замечено. Есть у него в библиотеке и такие, но их немного. Но с некоторых пор у него развился интерес к оккультному. Что-то вроде очарованности, однако всех приобретенных книг из списка я у него дома не нашел. Большинство каким-то образом исчезло, хотя, возможно, я их просто проглядел на полках, а нашел всего-то парочку экземпляров. Все разом охватить нельзя, приходится идти пошагово.

– Оккультизм? Эротика? И вы в этом поднаторели. А ведь только неделя прошла! Наши денежки, надо сказать, расходуются с толком. Найти Молдинга у нас не получается, зато свою эрудицию вы повышаете семимильными шагами. Скачками во времени.

Опять он за свое!

– Элементарный здравый смысл. Передайте Куэйлу, что когда я отыщу что-нибудь достойное его внимания, сразу же выйду на связь.

– А подотчетные документы? – бдительно спросил Фонсли.

– Будут и они.

– Рассчитываю на вас. А то, знаете ли… У нас деньги… из того, что пониже спины, не растут.

– Вижу, мистер Фонсли, – ухмыльнулся я. – А иначе бы вы вложили их в новый костюм. Да и приличные манеры не мешало бы обновить.

Фонсли хотел что-то сказать в ответ, но прикусил язык. Что именно он обо мне думает, я давно знал. Однажды я случайно подслушал, как он иезуитски отговаривает Куэйла отказаться от моих услуг (разговорчик произошел после моей выписки из Крэйглокхарта). До войны я тоже работал на Куэйла – выполнял примерно такие же задания, что и сейчас, правда, Фонсли был тогда мелкой штафиркой. А в секретарях у Куэйла ходил Хэйли – парень старой закваски (он воевал и получил ранение в Крыму, а за обедом глушил портвейн).

– Он и не был настоящим офицером, – увещевал начальника Фонсли, имея в виду мое досрочное списание в отставку. – Хуже того, он ведь сломанный человек!

А Куйэл ему отвечал:

– Офицером он был не чета нам с тобой. А сломанного человека можно и починить, особенно если он сам этого захочет.

Поэтому я оставался лояльным по отношению к Куэйлу. Он в меня верил. Способствовало и то, что за услуги он мне платил – немного и, случалось, с задержкой, но все-таки…

– До свидания, мистер Фонсли, – сказал я, уходя, но он в ответ промолчал.

* * *

Уже стемнело, когда я добрался до Челси и нашел улицу, где располагалась «Дануидж и дочь, книготорговая фирма». Это был район, известный как Конец Света – по названию паба на западной оконечности Кингс-Роуд. В прошлом веке здесь бытовала своеобразная колония артистов. Здесь жили и работали Тернер, Уистлер, Розетти; богемная атмосфера чувствовалась тут до сих пор.

Однако «Дануидж и дочь» афишировать себя, похоже, не стремились, а единственным знаком, указывающим, что некий дом с террасой представляет собой контору, являлась медная дощечка с двумя сцепленными «D». Я позвонил в звонок. Спустя минуту дверь отпер лысый мужчина в пижамных штанах и жилете на голое тело. В одной руке он держал сигарету, в другой – подсвечник.

– Чем могу помочь? – пробурчал он.

– Мистер Дануидж?

– Он самый. Мы знакомы?

– Нет. Я здесь от имени мистера Лайонела Молдинга – вашего клиента. – Это была не ложь, а скорее аппроксимация правды. – Моя фамилия Сотер.

– Час поздний, но вы уж лучше заходите, раз вы по делу от Молдинга.

Он открыл дверь пошире, и я переступил через порог.

Дом освещен был слабо, но своим обилием книг уже в прихожей напоминал жилище Молдинга. Широкая лестница вела наверх, но Дануидж ее проигнорировал.

Он пересек холл и распахнул тяжелую деревянную дверь, а потом жестом пригласил меня войти внутрь. Я очутился в одной из смежных комнат. Помещение напоминало книжный салон – столько здесь было томов и фолиантов (некоторые хранились под стеклянными или решетчатыми покрытиями).

– Он, наверное, послал вас с покупным списком? – спросил Дануидж. Вынув сигарету изо рта, он протянул мне руку. – Давайте поглядим, что ему нужно…

Я не ответил. У окна красовался стол с пепельницей, полной окурков. Было понятно, где священнодействует Дануидж в отсутствие назойливых заказчиков.

Стол был завален разномастными листами бумаги, покрытыми символами, которые смахивали на шифр.

Я дотронулся до маленького клочка бумаги, но завеса тайны мне, разумеется, не приоткрылась.

– Что это? – поинтересовался я.

– А вы расскажите о них Молдингу, – посоветовал мне Дануидж. – Ему ведь они были очень интересны, хотя у меня в тот момент не было в наличии тех шестидесяти томов, которых он домогался. А вообще это Манускрипт Войнича[62]. Он считается доподлинным компедиумом магии.

– На каком он же написан языке?

– Думаю, на смеси английского и иврита. Это подстановочная криптограмма. Перевести ее не сложно, надо лишь подобрать схему. Эта исходит от Cтаршего Адепта Герметического ордена Золотой Зари. Похоже, у него произошла размолвка с Берриджем из-за Ирис-Урании, а еще и с мистером Кроули[63]. Впрочем, если речь вести о Кроули, то я его винить не могу. В мой дом путь ему заказан. Он не тот, за кого себя выдает, а уж меня не проведешь: я их в деле порядком повидал. А когда мы соберем всю партию, я вашему Молдингу дам знать. Цену запрошу нормальную, пусть не переживает.

Дануидж прикурил другую сигарету (мне он ничего не предложил) и с подозрением замерцал на меня глазами сквозь дым.

– Обычно мистер Молдинг сам навещает меня, – произнес он. – Всегда такой скрытный, себе на уме. Вообще необычно, что он подсылает кого-то вместо себя.

Я посмотрел на него в упор.

– Но мистер Молдинг недавно исчез. И меня попросили его разыскать.

– Ясно, – поблекшим голосом выговорил Дануидж. – Но здесь его нет.

– Когда вы его видели последний раз?

Дануидж полминуты чесал ухо и раздувал брылья.

– Месяца два, а то и три тому назад. Вероятно…

– В самом деле?

– Угу.

Я вытащил из кармана ворох квитанций от фирмы «Дануидж и дочь».

– Кстати, эти бумажки посвежее будут.

– Мы многое отправляем по почте. Заочно, так сказать.

– Сомнения нет. Но мистер Молдинг еще в прошлом месяце совершил несколько поездок в Лондон. А ведь его без надобности и с места не сдвинешь, да еще в такую даль. Человек он скрупулезный. Он всегда сохранял билеты на поезд, помечал расходы на закусочные и такси. Я все проштудировал, и на поверку оказалось, что ездил-то он в основном к вам.

Я ожидал жесткого сопротивления, вплоть до обвинения во лжи, но Дануидж неожиданно пошел на попятную.

– Я мог и ошибиться, – заявил он. – У нас толчется уйма народа, в любое время суток. Я мог спутать мистера Молдинга с кем-нибудь или же обознаться. Клиентов в основном обслуживает моя дочь. Ну а я – сбоку припека. Больше по закулисной части. Так у нас повелось.

– А ваша дочь здесь?

– Где ей еще быть? Скоро наступит урочный час.

Он суетливо завозился с книгами, выравнивая корешки, чтобы те приходились строго в обрез полок. Конечно, он уже жалел, что имел неосторожность впустить меня к себе в дом.

– А вы не вспомните, что именно мистер Молдинг у вас покупал?

– С кондачка и не скажешь. Вы удивитесь, какую уйму книг мы продаем. Страждущих у нас столько бывает – вы не поверите!

И он опять принялся возиться с корешками. Я заметил, что плечи его сильно напряглись.

– Но ведь вы ведете учет, верно?

– Этим занимается дочка. А я отвечаю за цифирь. Суммирую вечером выручку и отслеживаю, чтобы деньги с утра благополучно поступили в банк.

– Гляньте-ка: и закулисье, и цифирь! – воскликнул я. – Единственное, я вижу, ограничение вашим талантам – это ваша память.

Мой сарказм его не задел. Дануидж обернулся ко мне и расплылся в улыбке.

– Что поделать, – вздохнул он, и улыбка неприятно скособочилась с намеком на искушенность. – Увы, я уже не молод! Да и память у меня плохая, соглашусь. Можно назвать это проклятьем, но иногда, знаете ли, и благословением тоже.

Дануидж вновь бросил взгляд через плечо, и в его глазах я различил облегчение, а еще вроде бы – мимолетный страх.

– Вот и она! – оживился он и с нарочитым радушием произнес: – Наконец-то и ты сюда пожаловала, дорогуша! А у нас гость. Джентльмен имеет кое-какие вопросы насчет мистера Молдинга.

И он обратился ко мне со знакомой лукавой усмешкой:

– Прошу прощения, сэр, но ваше имя вылетело у меня из головы.

– Сотер, – ответил я и посмотрел на его дочь.

* * *

Что бросалось в глаза, так это ее солидность. Она оказалась не худа, но и к толстушкам ее нельзя было причислить. В ней угадывалась прочность человека, занимающегося тяжелым физическим трудом. Чувствовалось, что если ткнуть ее для пробы пальцем, то под тонким слоем мякоти можно ощутить жесткость мышц. Она была высокой для женщины и достигала метра семьдесят три – семьдесят пять, а возраст ей можно было дать любой – от тридцати до пятидесяти. Темно-каштановые волосы утянуты в жгут и сколоты шпильками. Лицо почти без косметики, не считая штриха помады, на фоне кожи дающего томную бледность, а вместе с тем – некий аристократизм, льстящий ее дородной фигуре.

На ней было черное платье с перламутровыми пуговицами. Несмотря на то, что материя прилегала к ее телу, формы оно очерчивало смутно. Однако она была не беспола. Передо мной, безусловно, стояла женщина, хотя соблазнить такую манило не более, чем, скажем, статую королевы Виктории в парке. В ней сквозила непривлекательность, исходящая изнутри. В жизни я встречал достаточно простушек, а иной раз – и уродин, чьи физические недостатки компенсировались живостью, приязненностью и добротой, которые их преображали, смягчая некрасивость черт. Но эта женщина была совершенно иной. Ее душевная вредоносность не облегчалась ни модной прической, ни косметикой, ни стильностью гардероба – рядом с ней сквозило тревожное напряжение.

– Элиза Дануидж, – представилась она с порога. – Приятно познакомиться, мистер Сотер.

Что-то в ее голосе, когда она произносила мое имя, внушило мне мысль, что она меня уже знает (хотя ни она, ни ее отец никогда ранее со мной нигде не сталкивались). Между прочим, сам Дануидж – приниженный в своей значимости человек – явно черпал храбрость в присутствии дочурки. На его губах заиграла кривая усмешка, и он сразу же приободрился. Похоже, он хотел сказать мне что-то вроде: «Теперь держись, приятель: она тебя быстро на место поставит. Такая, как моя дочка, кошкой кидается в стаю голубей и возвращается с перышками во рту».

И словно в ответ на эти неизреченные мысли Элиза Данудж слегка скрючила пальцы, как будто уже приготовилась свернуть шею мелкой пташке.

Руки ее были тонки и деликатны, без малейшего различимого изъяна – ни морщинки, ни веснушки. Впрочем, они напоминали верхние конечности манекена, ловко прикрепленные к ее собственному туловищу.

Ногти у нее тоже оказались идеальны и поблескивали под тусклым светом лампы.

– Мистер Молдинг – хороший клиент, – вымолвила она. – И мы всегда рады, когда он бывает у нас дома.

– Позвольте спросить, а как часто он вас посещал?

– Позвольте спросить встречно: а почему вас это интересует? В отношении своих клиентов мы соблюдаем глубокую конфиденциальность. Как вы, вероятно, догадываетесь, услуги мы оказываем весьма специфические. У нас есть и конкуренты, поэтому мы не выставляем свои товары в витринах на Чаринг-Кросс-Роуд.

– Буду с вами откровенен: мистер Молинг исчез неделю тому назад, – выпалил я. Потом мне вспомнился настольный календарь Фонсли, и я добавил: – А то и больше. Его адвокат нанял меня, чтобы я добился ясности в данном вопросе и во всем разобрался.

Элизу Дануидж это известие не сказать чтобы сразило. Полагаю, люди, которые ее окружали, порой пропадали регулярно. Вон даже надпись имеется над одним разделом с книгами: «Люди. Отрешение от плоти». Однако ей хватило благоразумия произнести приличествующие фразы, и неважно, искренне они прозвучали или нет:

– Как печально! Надеюсь, мистер Молдинг не пострадал.

– По вашим словам, мистер Молдинг – хороший клиент. Вам бы не хотелось подобным образом лишиться сразу многих?

Она наклонила голову, изучая меня в новом свете. Уж и не знаю, каково было ее мнение обо мне.

– Лично мне нет, мистер Сотер.

– Понятно. А вам обоим?

Забавно. Легко угадывалось, кто реально верховодит в фирме. Пожалуй, не мешало бы озаглавить ее «Дочь и Дануидж» – так, во всяком случае, верней.

Я направился к одной из запертых стеклянных емкостей.

– А здесь хранится что-то ценное?

Элиза подошла ко мне. Она не пользовалась парфюмом, и от нее чуть-чуть припахивало мускусом – запах, не лишенный приятности.

– Потенциально каждая книга имеет ценность. Это зависит не только от самого издания, но и от человека, желающего приобрести тот или иной экземпляр. Стоимость обуславливается возрастом, редкостью, состоянием, притягательностью фолианта. Или же просто желанием его заполучить. В конечном итоге покупке предшествует согласование цены. Вышесказанное, конечно, относится и к этим томам.

– У вас же есть тома, оглашенная стоимость которых заставит непосвященных вскинуть брови. Вы много таких книг продаете?

– Случается, что много.

– А какая вообще самая высокая цена на книгу в вашем товарном запасе?

– Сразу и не скажешь, но есть, например, оккультные фолианты шестнадцатого века, которые мы оцениваем в несколько сотен фунтов. Но и спрос на них, естественно, невелик.

– А есть ли у вас книги с ценой свыше тысячи фунтов?

– Здесь, разумеется, нет, – ответила Элиза. – Чтобы продать настолько дорогой товар, надо найти клиента. Мы не в состоянии вложиться в спекулятивную покупку только потому, чтобы когда-нибудь в необозримом будущем сбыть ее с рук. Так и разориться недолго.

– Но в принципе такие экземпляры существуют?

– Да.

– И оккультные в том числе?

Последовала пауза.

– И оккультные – тоже.

– А Лайонел Молдинг не искал нечто подобное?

Элиза пристально посмотрела на меня. На ее лице не отразилось никаких эмоций.

Элиза ничего не выдавала, но я не сомневался, что сейчас она прикидывает, насколько я могу быть осведомлен и в каких пределах – и выгодно ли ей откровенничать, прежде чем придется прибегнуть ко лжи или замолчать. Понимал я и то, что женщина она – сильная, но одновременно тщеславная. Ее неприязнь к своей персоне я почувствовал моментально. Попасться на лжи для нее – значит унизиться и уязвить свою гордость. Но и держать рот на замке для нее тоже не выход. Такое поведение будет явным намеком на то, что я нахожусь на верном пути и дальнейшие мои вопросы будут безжалостно заваливать ее на лопатки – а ей-то, конечно, не хотелось проигрывать первый раунд словесного поединка.

И она решила сказать правду, по крайней мере сейчас.

– Да, он разыскивал весьма редкое издание, – вымолвила Элизабет.

– Какое же именно?

– Труд настолько необычный, что у него нет четкого названия, или, точнее, он известен под несколькими заголовками, но ни один из них толком не передает его суть. Впрочем, это вполне объяснимо. Поначалу мистер Молдинг не был уверен, что данная книга вообще существует, а взятая им стезя поиска привела к тому, что он принялся покупать труды все более абстрактные и таким образом совершенно запутался. Можно сказать, что безуспешно пытался разглядеть ветви дерева, переплетенные меж собой. В итоге это неизбежно привело его к ссылкам на работы, которые сохранили лишь шепот легенд, то были фолианты, содержавшие в себе мифы о книгах.

Я ждал. Элиза упивалась собой. Знатоки обожают аудиторию зачарованных слушателей.

– Название, под которым это произведение фигурировало в прошлом, звучало как Atlas Regnorum Incognitorum, переводимое обычно как «Атлас Неведомых Царств», хотя называли его и «Атласом географических невероятностей», и «Разорванным атласом». Создатель его неизвестен, происхождение неясно. «Атлас» упоминается в некоторых текстах, хотя без четких ссылок насчет содержания. О нем имеет представление лишь горстка людей, а видеть его воочию вообще никто не видел.

– И каково же его содержание?

– Кажется, он включает карты различных миров. Иных, нежели наш.

– В смысле, планет? Типа Марс, Сатурн?

– Нет. Имеются в виду ареалы существования, вселенные за пределами нашей.

– Мультивселенная, – пробормотал я, вспомнив термин, упомянутый клерком в «Стифордсе».

Я снова поймал на себе ее оценивающий взгляд, хотя и отдавал себе отчет, что заведомо мошенничаю: ответить на вопрос, кто именно придумал данное словечко, а уж тем более объяснить его суть я бы не смог даже под дулом револьвера.

– Да. Пожалуй, вы правы.

– И сколько фунтов можно выложить за такую диковинку, если б на рынок попала ее копия?

– То-то и оно, – вздохнула Элиза. – Копий не существует. Есть только оригинал, да и тот если когда-то существовал, то давным-давно утерян.

– Нет копий? Почему?

Я буквально видел извивы мыслей, отраженные в скованности ее движений. Мы приблизились к границе, которую Элиза вроде бы пока не собиралась переступать.

Я догадался, что она лихорадочно обдумывала свою первую ложь.

Изменился даже запах ее тела – сейчас мускус отдавал горчинкой.

– Нельзя снять копию с того, чего никто не видел, – заявила она. – Необходим оригинал. А мы, несмотря на продолжительные поиски, не смогли удовлетворить потребности мистера Молдинга.

Я вдохнул запах неправды и коснулся языком губ, пробуя его на вкус. Он попахивал полынью и имел привкус меди.

– А если бы кто-нибудь отыскал и «Атлас», и клиента, то десять тысяч фунтов покрыли бы его стоимость?

– Сумма не маленькая, – рассеянно ответила Элиза Дануидж и произнесла довольно подозрительную ремарку, которая, однако, прекрасно сочеталась с темой нашей изначально экзотичной беседы. – За десять тысяч фунтов и душу, пожалуй, можно заложить, – вымолвила она.

Затем Элиза извинилась, сказав, что ее отец меня проводит, и неспешно удалилась наверх.

Дверь над нашими головами хлопнула, после чего воцарилась тишина.

Но я не сомневался, что Элиза навострила уши.

– Надеюсь, мы вам хоть в чем-то помогли, – с вкрадчивым заискиванием пролепетал мистер Дануидж.

– Да-да, – кивнул я. – А есть ли в Лондоне еще книготорговцы, которые собирают оккультные издания?

– Мы – лучшие среди лучших, – с гордостью ответил Дануидж, – но несколько имен я вам могу назвать. Почему мы должны быть единственными, кто получает удовольствие от вашей компании?

На листке линованной бумаги он нацарапал несколько адресов, но прежде чем отдать список мне, настоял на том, что проводит меня к выходу.

– А теперь до свидания, – произнес он, выпроваживая меня в ночную темь. – Как говорится, смотрите себе под ноги.

– Я, пожалуй, еще разок к вам зайду, – высказал я предположение.

– Непременно доложу об этом дочери, – обещал Дануидж. – Она ужас как обрадуется.

И закрыл дверь у меня перед носом.

7

Весь следующий день я прочесывал места, указанные в листке Дануиджа, но проку от моих поисков оказалось немного. С некоторыми из контор я был уже знаком по молдинговским квитанциям, и в каждом случае выяснялось, что Молдинг покупал у них не слишком много книг, да и ценные экземпляры исчислялись единицами. Вопросы об «Атласе Неведомых Царств» вызывали либо непонимающие взгляды, либо отрицание, что он вообще когда-либо существовал. Зато упоминание о «Дануидже и дочери» вызывало активную неприязнь, подкрепленную, как мне казалось, и боязливой настороженностью.

Посетил я и «Стифордс». Он закрывался позднее большинства своих собратьев, потому как заботился о студентах, чьи учебные радения поглощают световой день. На вопрос, могу ли я видеть «молодого мистера Блэра», мне сказали, что он сейчас разыскивает свое кепи и пальто, а выйдет через передний вход. Я решил его подождать. Лондон уже заворачивался в сумеречное одеяло тумана. Я высморкался, чтобы прочистить нос от угольного привкуса, и не впервые подумал, а что же у меня творится в легких. Их-то от столичного смога просто не очистишь!

Мистер Блэр вытеснился из недр магазина подобно младенцу из утробы – из теплого обжитого мирка в холодную, неприветливую внешнюю среду. С крыльца он бросил внутрь приязненный прощальный взгляд, после чего сгорбился и надвинул кепи, стремясь натянуть его на уши. Возле его ног притулился бурый кожаный саквояж – старый, но незаношенный, – а к поясу прислонялся зонт. Старик признал меня не сразу, но после некоторого борения с памятью лицо его озарилось пониманием. В мистере Блэре чувствовалась симпатичная мне доброта, некая блаженная отрешенность от тщеты и непролазной суетности житейской рутины. Это качество подчас встречается в людях, посвятивших себя тому, к чему они испытывают безраздельную любовь и благодарение, ставшие им по жизни опорой. Я поздоровался и спросил, нельзя ли с ним прогуляться, на что он откликнулся кивком и словесным журчанием, в котором я разобрал, кажется, «всенепременно», «обязательно», а также «с превеликим удовольствием, дорогой вы мой друг» (фразы были настолько густо пересыпаны покашливанием, причмокиванием и эканьем, что вникнуть было не так-то просто).

Вместе мы направились в сторону Тоттенхэм-Корт-Роуд, а оттуда – на Оксфорд-стрит. Возле чайной-кондитерской Лайонса мой спутник Блэр блаженно принюхался, и на мое предложение зайти внутрь уговоров не потребовалось.

Заказ на чай с сэндвичами у нас приняла некая Глэдис. Пока мы ждали, мистер Блэр сидел, сцепив перед собой ладони, и умильно улыбался, впитывая в себя жизнь и сутолоку людного зала. Вероятно, по сравнению с почти монашеской тишиной «Стифордса» кондитерская представлялась ему поистине буйством, но он им сейчас наслаждался. Я обратил внимание, что на его пальце отсутствует обручальное кольцо, вместе с тем сомнительно, чтобы более юный персонал «Стифордса» уделял Молодому мистеру Блэру хоть сколько-нибудь времени и внимания, едва лишь двери заведения запирались на выходные или на праздники. А с уходом своего антагониста, Старого мистера Блэра, он теперь наверняка оказался самым старым из книготорговцев. Наверняка почти никто из его глуховатых сверстников не мог составить ему компанию, даже если бы и понимал, что́ он там бубнит себе под нос.

Я вспомнил задумчиво-грустноватый взгляд, которым Молодой мистер Блэр простился с магазином, прежде чем уйти. «Стифордс» был его настоящим домом. Любое другое место котировалось как второстепенное. Есть подозрение, что в разлуке со своим магазином Молодой мистер Блэр чувствовал себя весьма одиноко.

Мы съели сэндвичи и выпили чай, а когда Молодой мистер Блэр пальцем счистил со своей тарелки крошки (все до последней, не уцелела ни единая), я предложил ему яблочного пирога с кремом из взбитых сливок. Молодой мистер Блэр, для порядка чуток пожеманясь, согласился, что пирога сейчас и вправду бы не помешало. Мы продолжили кутеж и заказали по второму чаю. Лишь когда мы оба блаженно откинулись, давая еде благополучно осесть в наших желудках, я снова поднял тему насчет «Дануиджа и дочери».

Молодой мистер Блэр надул щеки, поскреб подбородок и забарабанил пальцами по столешнице, как человек, размышляющий над покупкой изделия, чье происхождение и качество ему глубоко сомнительны.

– Ужасная женщина, – пробурчал он наконец, как будто ранее его оценка была не ясна. – Скверная. Очень скверная. Сквернее некуда.

Я дал понять, что оспаривать его оценку не берусь, но пояснил суть своего затруднения. Когда я сказал, что один наш общий знакомый запрашивал у «Дануиджа и дочери» некую книгу, Молодой мистер Блэр нахохлился и, сердито на меня уставившись, надул щеки и остро сдвинул брови.

– Прескверная женщина, – прокряхтел он.

Я помолчал и добавил, что манускрипт оказался и впрямь запредельно мифическим – и даже «Дануидж и дочь» найти его не сумели. При столь нелегкой задаче к кому бы мог наш общий знакомый обратиться с аналогичной просьбой?

Молодой мистер Блэр взвесил мой вопрос.

– Книга оккультная? – осведомился он ворчливо.

– Да.

– Скверно. Надо было держаться от нее подальше.

– Может быть.

– Редкая?

– Очень.

– Дорогая?

– Очень-очень.

– Тогда Мэггз, – пригвоздил Молодой мистер Блэр. – Мэггз, больше некому.

– А имя у него есть?

– Наверно. Только оно ни у кого не в ходу. Малый с гнильцой.

Молодой мистер Блэр подался через стол и с жаром прошелестел:

– Червь он, этот Мэггз.

– Он книготорговец?

– Ой! Мозгляк! Деляга.

Мой вопрос Молодому мистеру Блэру, похоже, таким образом очернил непорочность его ремесла.

– Книжный нюхач, – поправился он презрительно.

– В каком смысле?

– Выискивает редкие тома. Скупает их по дешевке – у вдов и наследников – и втюхивает в книжные лавки. Я его к себе и на порог не пускаю. Плут, могильный воришка! Хотя нюх у него что надо. Может разыскать что угодно, паскудник. Свои книжки Мэггз знает, но не любит. Вот в чем суть. А их надо любить. И к чему все это?

Характерным жестом Молодой мистер Блэр потер своим большим пальцем средний и указательный.

– А для него суть, понимаете ли, вот в чем. Деньги-денежки-деньжата. Ничего более. Он вроде той бабы-демоницы. Ему б на ней жениться!

Молодой мистер Блэр рассмеялся дряблым старческим смехом и поглядел на свои часы.

– О-о, мне пора, – засуетился он и стал вынимать из жилетного кармана портмоне.

– Нет-нет, оплата на мне! – спохватился я. – Это в знак благодарности. За вашу помощь.

– Неужто? – просиял он, и его выцветшие от старости глаза увлажнились. – Ах, дорогой друг, как любезно с вашей стороны.

– И еще одно, напоследок, – сказал я, когда он уже собирался вставать из-за стола. – Где проживает Мэггз?

– На Принслет-стрит, – заявил Молодой мистер Блэр, – возле синагоги. Номер квартирки мне, правда, неизвестен. Придется вам поспрашивать. Благодарю за чудесное угощение.

Он похлопал меня по руке.

– Берегитесь этого червя Мэггза, – предостерег он с мрачноватой торжественностью. – К книгам у него нелюбовь. Прежде, может, он в них души не чаял – пока что-то не случилось. Оккультизм! Скверные книжки, вредный промысел. Вы понимаете?

Я ничего не понял, но кивнул и тепло с ним распрощался. Мы пожали друг другу руки, и Молодой мистер Блэр направился восвояси.

Принслет-стрит находится в границах Уйатчепела неподалеку от Спиталфилдса.

Когда-то я исходил эту часть города вдоль и поперек, а потому был в курсе, что здесь находятся целых две синагоги – одна распложена на Принслет-стрит, а другая носит название Сефер-Тора.

Я посмотрел на часы: начало девятого. Можно вернуться в мое съемное жилье, а можно попробовать отыскать нюхача Мэггза. Как и Молодой мистер Блэр (или его внутренний образ, который удерживался в памяти), к дому я привязанности не испытывал. Или же одиночество древнего книготорговца спроецировалось и на мою собственную бесприютность.

В общем, я решил отправиться на поиски Мэггза.

8

Если в Уайтчепеле никто не мог сказать о Мэггзе ни единого худого слова, так это лишь потому, что все встречные просто не желали с ним связываться даже косвенно.

Спрашивать я начал вблизи Сефер-Торы, но меня сердитым взмахом руки направили дальше, в сторону синагоги на Принслет-стрит. Там расспросы о Мэггзе вызвали откровенно сумрачные взгляды – и хлесткий плевок мне под ноги. Наконец, какой-то старый хасид в ермолке указал мне на проулок, воняющий кошками и затхлой водой.

Отсюда взгляду открывалась подворотня с людскими сотами меблирашек.

На крыльце ближайшего дома покуривала молодая женщина, вероятно, из гулящих.

– Вы здесь живете? – спросил я вежливо.

– Живу и работаю, – сипло ответила она и зазывно кивнула, что окончательно убедило меня в сути ее профессии.

Видя, что я не клюю, она глубоко затянулась сигареткой и розовым языком мягко провела по своим губам.

– А ты кто будешь? «Бобби»?

– Нет.

– А похож.

– Это хорошо или нет?

– Здесь никак.

– Слушай, мне нужно найти одного мистера. Звать Мэггз. Мне говорили, он где-то живет в этих краях.

– То есть ему проблемы светят?

– С чего ты взяла?

– Народ вроде тебя, если дельце не особо выгодное, о таких, как Мэггз, попусту расспрашивать не будет.

– А что вообще за человек этот Мэггз?

– Человек, говоришь? Да я б с таким, как он, никогда не связывалась, даже если бы член у него был из золота и он бы отдал его мне дверь подпирать.

Образ у нее получился захватывающим.

– Пожалуй, в Лондоне сложно отыскать хоть кого-то, кто сказал бы о Мэггзе что-нибудь хорошее, – заметил я вслух. – Когда он умрет, у его могилы будет безлюдно.

– Ха! Тьма народу придет – убедиться, что он действительно помер.

– Думаю, по такому поводу людям, посетившим кладбище, будут вручать маленькие сувениры.

Она улыбнулась.

– А ты забавный парень!

– А Мэггс сейчас дома?

– Наверняка. Я слышала, как он скрипит на лестнице. Кашель его последнее время мучит. Кашляет-кашляет, а все никак не скопытится.

– А за что вы его не любите?

– На женщин он смотрит так, будто думает накромсать их ломтями и распродать по фунту штука. А воняет от него – потому что само нутро гнилое. Воровать готов даже смрад у трупа, а чтобы спасти чью-то жизнь, грошом ломаным не поделится.

Докурив сигарету, она стрельнула окурком в потемки.

– Девятый номер, наверху лестницы, – сообщила она.

– У тебя или у него?

– У него. Я в пятом, если вдруг надумаешь.

– Не надумаю, но все равно спасибо.

– За то, что ты слишком хорош для шлюхи?

– Нет. За то, что шлюха слишком хороша для меня.

В кармане я нашарил деньги и сунул ей примерно как за визит. Как и с мальчишки-почтаря, расписки я спрашивать не стал. Фонсли и Куэйлу придется поверить мне на слово.

– Не надо, – смягчившимся голосом сказала она.

Похоже, она немного растерялась.

– Бери, – сказал я. – Ты сэкономила мне кучу времени.

Деньги исчезли в ее ладони.

– Берегись Мэггза, – предупредила она. – Он с ножом не расстается.

– Зачем он его носит с собой?

– Для защиты. Только от чего, не могу сказать.

Вот тебе и Мэггз! А мы-то по наивности считаем, что мир книг – это удел сплошь миролюбивых и незлобивых ребятишек.

– Спасибо, – поблагодарил я и вдруг замер как вкопанный.

Выудив из кармана фото Лайонела Молдинга, я протянул снимок женщине.

– А человека на фотографии ты когда-нибудь встречала?

Она взяла фотокарточку и с минуту его разглядывала.

– Кажется, он попадался мне на глаза. Только он был старее, чем на картинке.

– А когда ты его видела?

– Сложно сказать. Месяца, наверно, не прошло. Но на неделе – точно нет.

– Он приходил к Мэггзу?

– Не ко мне же.

Она вернула мне снимок, подоткнула юбки, чтобы те не волочились по затхлой воде проулка, и побрела искать удачу в другом месте. Я проводил ее взглядом, пока она не скрылась из виду. С некоторой натяжкой ее можно было назвать хорошенькой, но если она будет заниматься своим нынешним ремеслом, то миловидность ее исчезнет, а наружу будет проступать нечто совсем иное – и это постепенно прокалит ее до дна, как лед прокаливает своей стужей озерцо. В другой своей жизни я, может, и составил бы ей компанию, деньгами рассчитываясь не только за ублажение плоти, но и просто за ее человеческое тепло. Когда-нибудь, до войны. До Хайвуда.

Поднимаясь по лестнице к меблирашке Мэггза, в уме я слагал пазл. Итак, в рамках поиска фолианта Молдинг обращается к «Дануиджу и дочери». Не получив от них помощи, он обшаривает другие книжные лавки и в итоге наведывается к Мэггзу. За книгу он сулит уйму денег – целое состояние для Мэггза. Только надо учитывать, что Молдинг вел жизнь затворника, а Мэггз – вовсе нет. Мэггз видит для себя возможность неслыханного обогащения. В результате хитрюга заманивает к себе Молдинга – и лишает его жизни.

Нюхач Мэггз, вооруженный острым ножом…

Книжный червь-убийца.

На лестничной площадке оказалось чисто и опрятно. А если в действительности все не так? Но если права девица, то Молдинг хотя бы раз да наведался сюда, что делает Мэггза звеном в цепи событий, приведших к исчезновению Молдинга.

Передо мной была дверь девятого номера. Я постучал.

Ответа не последовало. Я окликнул Мэггза по фамилии и постучал снова.

Дверь на ощупь была заперта, но меня преграда, конечно, не остановила. Я извлек набор отмычек и спустя пару минуту заглянул в апартаменты нюхача.

В меблирашке царил полумрак. Одна-единственная лампа светила слишком уж тускло, а шторы были задернуты. Я не услышал ни шороха, ни хотя бы храпа. Прежде чем войти, я окликнул Мэггза еще разок, памятуя о его паршивой репутации.

Никто мне не ответил.

Я переступил порог и направился в комнату с продавленной оттоманкой, тремя разномастными стульями и множеством книг. Они громоздились на всем свободном пространстве, впрочем, после особняка Молдинга, а также посещения «Стифордса» и дома Дануиджей я уже был приучен к их изобилию. Пахло нестираной одеждой и немытым телом, но, что еще неприятней, этому вторил запашок горелого мяса – свинины, что ли. Стены были свежевыкрашенными, а из-под слоя краски проглядывала какая-то писанина, словно кто-то безуспешно пытался скрыть акт вандализма.

Открытая дверь возле пустой спальни вела на кухоньку. Там за столом, спиной ко мне, сидел босоногий мужчина в жилете, надетом поверх когда-то белой, а теперь серой рубахи. К лысой макушке прилепились жидкие прядки волос.

– Мистер Мэггз? – произнес я.

Мэггз (если это был он) не шелохнулся. Я крепко обхватил дубинку со свинцовым сердечником, спрятанную в кармане пальто, и сделал шаг в кухню. Когда я приблизился к сидящему, то различил, что его руки мертво и плоско покоятся на столешнице, а никакого оружия и не видно. Я застыл в нескольких футах от стола, но мужчина даже не шелохнулся.

Он или затаил дыхание, или был мертв. Я проник в кухню окончательно, и наконец причина безмолвия стала ясна.

Мертвец за столом был безглазым, причем сами глазницы углублялись настолько, что будь у меня фонарик, его луч наверняка проник бы глубоко в череп. Я подался ближе: горелым несло, похоже, из двух зияющих отверстий (будто кто-то поочередно воткнул в них раскаленную кочергу, которая с жарким шипеньем вонзилась в мозг). Я потрогал плоть. Она закоченела, но разлагаться еще не начала.

Вероятно, смерть наступила совсем недавно.

На столе перед мертвецом лежал конверт. Я его взял и заглянул внутрь. В нем оказалось пятьсот фунтов – для Мэггза сумма, конечно, баснословная. Я изучил конверт: кремового цвета, хорошей выделки, под определенный, нестандартный формат бумаги. Мне вспомнился письменный стол в фирме «Дануидж и дочь», с его перьевыми ручками и ворохом бумаженций. У меня в портмоне имелся список имен, данный мне Дануиджем. Я развернул его и положил рядом с конвертом. Лист подходил идеально, в том числе и по цвету.

Внезапно позади меня раздался тихий шелест и слабое цоканье коготков. Я рывком обернулся, ожидая увидеть крысу, но вместо нее успел разглядеть, как за печку извилисто шмыгнуло членистое ракообразное. Оправившись от потрясения, я схватил щетку, стоящую в углу, и опустился на колени. Не мытый годами пол был липким от жира и грязи. Я заглянул в зазор под печкой и смутно различил какое-то движение. Ухватившись за щетину щетки, я сунул ее черенком под печь и стал вслепую шуровать, выискивая тварь. Вскоре почувствовалось, как черенок припирает к стене что-то яростно извивающееся. Я нажал сильнее, но тварюга выскользнула и метнулась вправо, где и оказалась затиснута в угол. Теперь деться ей некуда, попалась! Я тыкал ее снова и снова, пока сопротивление не прекратилось, и тогда я выгреб ее останки на свет.

В длину гадина достигала шести или семи дюймов. Туловище ее было заковано в защитный панцирь, как у лобстера – он был красноватого цвета, будто гадине что-то помешало вскипеть в горшке. Я насчитал две дюжины суставчатых лапок, каждая со зловеще загнутым шипом на переднем суставе. Раздвоенный хвост с заострениями напомнил мне о мрази, с которой я столкнулся в доме Молдинга.

Кстати, у этой твари была целая россыпь глазок, которая придавала ей сходство с пауком: две крупных антрацитовых бусины расположены над жвалами, а остальные, помельче, разбросаны как бы наобум. Сами жвала были унизаны загнутыми внутрь зубчиками, а вокруг них имелись челюсти-хелицеры, пригодные для резки и раздирания плоти жертвы.

Притрагиваться к гадине я избегал: покрывающие панцирь полупрозрачные волоски даже сейчас испускали ядовитую белую жидкость. Вдобавок членистоногое оказалось горячим, как печная труба (к счастью, жар постепенно шел на убыль). Я подвинул тварь так, чтобы лучше различались жвала, и за изогнутыми зубчиками что-то проглянуло. В раковине я обнаружил грязную тарелку… и столовые приборы, с помощью которых я развел жвала, чтобы внимательней изучить, что в них все-таки зажато. Синевато-белое, вроде птичьего яйца, с намеком на красноватые прожилки. Почти…

Выронив нож и вилку, я отпрянул. К горлу подкатил рвотный ком. Ужасов в жизни я повидал изрядно – столько, что оставалось лишь удивляться своей способности испытывать отвращение. Но сейчас я ощутил его в полной мере.

В жвалах находилось глазное яблоко, которое, несложно догадаться, принадлежало злосчастному Мэггзу. Я обвел взглядом мертвеца за столом и посмотрел на членистоногую тварь. Жар еще исходил от ее панциря, а из опустелых глазниц трупа воняло горелым. В мозгу у Мэггза прожгли каналы. Значит, ему дважды вонзили в череп раскаленную кочергу? А если я ошибся? Не могло ли нечто выпрастываться из его головы наружу, попутно прожигая себе дорогу?

Но почему он не реагировал? Не бился в конвульсиях, не препятствовал? Почему он сидел здесь, положив перед собой руки и пребывая в пассивном ожидании, словно сейчас ему принесут ужин?

Я покосился на двухвостую тварь, которая показалась мне слишком крупной, чтобы вмещаться куда-либо, включая и череп Мэггза. Могла ли она разрастись, взбухая в новой для себя среде? И каким образом она могла это сделать? Вероятно, скинув с себя старый панцирь. Где-нибудь здесь на полу. Если присмотреться как следует…

Я собирался опуститься на колени, готовясь найти подтверждение своей гипотезе, но приостановился. В голове у Мэггза имелось две дыры. Два прожженных мозговых канала. Если тварь вылезла из нюхача, предварительно вживившись в его плоть, то проход она могла сделать только один.

Наверное, где-то в жилище Мэггза ползает и другая гадина! Я замер, пытаясь определить любой намек на предательский шорох. Щеткой я обтыкал углы кухни, пошуровал и под сервантом. Прошел в комнаты и все переворошил – даже сдернул сальные простыни и матрас. Однако вторую тварь я так и не обнаружил. Не нашлось ее ни в стопах книг, ни на самом верху пыльных полок. Если я был прав насчет источника второго прободения, то напарница ускользнула.

Я вернулся на кухню. Мэггз не двинулся с места, да теперь уж и не двинется.

Я посмотрел на конверт, набитый деньгами. Очередной пазл в привязке к первому: Молдинг обращается в «Дануидж и дочь», а те знакомят его с Мэггзом, хотя Мэггз теперь состоит с ними в сговоре и действует с ними сообща. Он или находит нужную Молдингу книгу и получает от Дануиджей свою маржу нюхача, или – что более вероятно – убеждает Молдинга, что наконец-то ее добыл. Молдинг привозит деньги – и когда они оказываются в руках у Мэггза, нюхач по указке Дануиджей избавляется от Молдинга и получает за свои старания пятьсот фунтов. Но откуда, спрашивается, взялась тварь и ее ныне исчезнувший близнец? И каким образом похожая зверюга объявилась в ванне дома Молдинга?

Я оглянулся на Мэггза, как будто он мог дать мне ответ. И он действительно попытался это сделать, поскольку рот его раскрылся. Дернулся подбородок, разлепились губы, но вместо слов наружу выпростались щупики и хелицеры, раздирая зев с такой силой, что внятно хрустнула челюсть. Из дыры полезла голова второй твари, дрожащими кровяными жвалами нажевывая какой-то обрывок внутренностей Мэггза.

Я атаковал гадину черенком щетки, саданув Мэггзу по зубам так, что их ударом вышибло, а черенок сломался пополам. Тело Мэггза запрокинулось, и нюхач упал на спину. Удар заставил тварь ретироваться обратно в рот жертвы и схорониться в пищеводе. К сожалению, тварь не собиралась сдаваться: из глотки Мэггза поблескивали черные бусинки ее глаз. Сжав в кулаке заостренный обломок черенка, я принялся неистово и методично лупить мертвецу между губ, пока его нёбо и язык не превратились в такое мясное крошево, что панцирь твари смешался с ним неразличимо.

И тогда я зарыдал.

9

Не знаю, как долго я пребывал в шоковом состоянии – скорчившийся в углу маленькой кухни, с трупом Мэггза, распростертым на полу. На протяжении всего времени я как будто впадал и выпадал из своей прежней жизни – хотя нет, не жизни, а жизней, поскольку в каждой из них я был разным человеком: сыном, мужем, отцом, солдатом, пациентом, а теперь вот блуждающей душой. Я снова чувствовал и слышал, как обломок щетки впивается в плоть Мэггза, но это была вовсе не щетка, а винтовка со штыком, так глубоко вонзенным в грудину человека, что мне негде было упереться в него ступней, чтобы выдернуть штык. Я горбился у облупленной статуи Страждущего Христа – Хайвуд в отдалении, Долина Смерти – передо мной – и созерцал бескрайнее поле орудийных разрывов. Я снова стоял сентябрьским утром над воронкой, где в серой грязи обрели себе могилу первые сорок семь солдат из лондонских батальонов, и смотрел на коконы серых шинелей, вылупившиеся из вязкой грязи в преддверии новых смертей.

А затем я был сломлен, и мир сделался для меня местом, разнесенным в клочья.

Крэйглокхарт. Сиделка, вкатывающая меня в уединенную комнатушку, где меня ждали капеллан с равным мне по званию офицером, которые и сообщили о налете немецких бомбардировщиков «готов», в ходе которого под развалинами погибли женщины и дети. Среди них моя жена и оба ребенка. Потом я стоял над еще одной могилой, в которую опускали тела. Мне не позволяли видеть останки до того, как будут прибиты крышки гробов, словно я прежде ни разу не наблюдал, как человеческая плоть превращается в кровавые лохмотья и кости, разбитые бомбами в щепу.

Но разве то, что я мог себе вообразить, могло быть хуже реальности смерти?

Если я не муж, не отец, не солдат, то тогда кто я?

Что я?

* * *

Я захотел вызвать полицию, но здравый смысл возобладал. Лицо Мэггза оказалось обезображено, и в этом был виновен я. Мертвая тварь остыла и превратилась в сухую шелуху, которая, едва я притронулся к ней ботинком, рассыпалась в прах. Точно так же распалось и то, что находилось в горле у Мэггза, забив мертвецу рот и гортань хлопьями темной материи. Если нагрянет полиция, меня бесспорно обвинят в убийстве с особой жестокостью. Мне вспомнилась девица, направившая меня в меблирашку.

Моего имени она не знала, но вполне могла меня описать, а я сомневался в том, что купил ее молчание. Мэггз был сухощав, и, находись мы в трущобах, я мог бы вынести его труп из дома и избавиться от него, но у меня вряд ли получилось бы пройти через улицы Спиталфилдса и Уайтчепела с телом Мэггза.

В дверь постучали. Я решил не открывать, но стук раздался снова. Голос был женский и знакомый.

– Сэр? – послышалось из-за двери. – Сэр, вы в порядке?

А девица из проулка, похоже, соскучилась!

Если ее проигнорировать, то она наверняка вызовет «бобби».

Я поплелся в прихожую и приоткрыл дверь – ровно настолько, чтобы показать девице, что я жив-здоров. Не хотелось, чтобы она сунула сюда свой нос.

Она с облегчением вздохнула и озадаченно посмотрела на меня.

– Я беспокоилась, – сказала она. – Мистер Мэггз…

– Человек с репутацией, – перебил я. – Я бы добавил, что теперь навыки нюхача ему уже не понадобятся.

– А с ним что-то случилось? – спросила она. – Вы ему ничего плохого не сделали?

– Нет. Просто он сейчас, если так можно выразиться, под воздействием…

Я постучал пальцем по горлу, изображая питье. У Мэггза в углу возле кровати пылились бутылки из-под дешевого джина.

Девица понимающе кивнула.

– Ясненько, – протянула она. – Хотя и не знаю, лучше он после этого становится или хуже. Может, никакой разницы и нет.

– Ладно. Сейчас я положу его на кровать и поверну на бок, чтобы ночью часом не задохнулся. А вообще-то, мне пора.

– Вид у вас нездоровый, – заметила она. – Вы не заболели?

– Понятия не имею.

С меня градом катился пот. Я облизнул губы.

– Вы б зашли в «Десять колоколов» – они рядом, – предложила она. – Стаканчик виски вам не повредит. Оплату я беру на себя, за вашу доброту.

Был соблазн отказаться и убраться отсюда как можно быстрее, но пропустить стаканчик действительно бы не помешало, и чего-нибудь поприличней, чем та дешевка, которую хлебал Мэггз. Да и вызывать к себе подозрение поспешным бегством не хотелось.

– От такого предложения отказываться грех, – заявил я. – Сейчас я уложу Мэггза и присоединюсь к вам.

– Вам помочь?

– Не надо, я справлюсь.

– Хорошо. Встретимся внизу.

Я улыбнулся и закрыл дверь. Вернувшись на кухню, посмотрел на Мэггза. А ведь отсюда недалеко до Темзы, подумал я. Можно дождаться темноты и оттащить его к берегу под видом, что его развезло от выпитого, прикрыв ему чем-нибудь лицо, а затем сбросить труп в Темзу. Найдут его, конечно, через несколько дней и изуродованность объяснят пребыванием в воде или следами лодочного пропеллера. Конверт с деньгами я спрятал в карман. Прошу не считать меня за вора: деньги я присваивать не собирался, а решил сдать на хранение Куэйлу. Я не сомневался, что они принадлежали Лайонелу Молдингу. Если их оставить здесь, то они рано или поздно перекочуют в чужие руки. Пускай они будут у Куэйла – он знает, что делать.

Я замешкался. А не обратиться ли к нему за советом и помощью – и поведать ему о том, что стряслось у Мэггза на кухне? Однако я предположил, что он мне не поверит, а то и вовсе сдаст полиции, – и отказался от опрометчивой идеи.

Куэйл был хитер и осторожен, но не сказать, чтобы откровенно бесчестен, во всяком случае, когда речь шла об убийстве. Я верил, что он готов за меня вступиться (он же говорил что-то вроде: «бедный парень, после войны он стал совсем другим»). Может, он согласится ратовать за меня в суде, если до этого дойдет дело, однако он не будет меня выгораживать, если сочтет виновным в убийстве.

Я спустился по лестнице и присоединился к девице, которую, оказывается, звали Сэлли. Мы направились в «Десять колоколов» на Коммершл-стрит. Паб пользовался популярностью из-за того, что его, по слухам, посещали Энни Чэпмен и Мэри Келли – жертвы Джека-потрошителя (пожалуй, и другие окрестные забегаловки могли похвастаться подобными ассоциациями). Обсуждать тему убийств с Сэлли было неуместным. Мы поговорили о ее жизни, деликатно обходя ее нынешний род занятий. Я рассказал ей и о себе, но немного, а своего настоящего имени не назвал. Примерно через час к ней подсели ее приятельницы, и я решил откланяться.

Сэлли была уже под хмельком. Перед моим уходом она меня поцеловала и предложила вернуться к ней в номер. Я отказался, но обещал, что однажды обязательно ее навещу. Впрочем, она сразу почувствовала фальшь и обиженно насупилась. Я даже расстроился. Она оказалась хорошей девушкой, а у меня самого женщины не было давно, еще с прежней моей жизни.

Я положил на стойку деньги и заказал выпивку на всю компанию.

Сэлли смотрела на меня темными, страдающими глазами. Что с ней стало, я даже не представляю, да и поздно об этом думать.

Слишком поздно для каждого из нас.

10

А когда я начал подозревать, что схожу с ума? Вероятно, когда в ванной появилось первая тварь – или когда взорвалась та глыба из звезд, рассеяв вокруг осколки стылой тьмы? Да, именно тогда я по-настоящему усомнился в здравости своего рассудка, хотя для меня те создания смотрелись вполне реалистично. В этом я был убежден.

А может, я сломался, когда пришел к Фонсли и он сказал мне, что со времени отсылки его телеграммы минул не день, а целая неделя? Возможно, и так. Конечно, как раз в ту минуту все и пошло-поехало. Присутствие еще двух членистых ракообразных в меблирашке Мэггза стало прямым доказательством того, что если меня истязает мое воображение, то делает оно это бесповоротно. В общем, так или иначе, но моя связь с реальностью начала слабеть – а по приезде в Лондон все стало только хуже.

Надо сказать, что у меня мелькнула мысль оборвать свое жалкое существование пулей, пока безумие окончательно не погрузило меня в хаос, но я все же одумался.

Кстати, по-настоящему в своей вменяемости я усомнился, когда, взбодренный алкоголем, вернулся в меблирашку Мэггза, думая сбросить труп в Темзу.

Я увидел, что нюхач-книжник исчез. Его тело пропало. Но это еще не все: изменилось само жилье: расстановка мебели, книг и даже планировка. Кухня находилась не слева, а справа. Кровать тоже переместилась.

Часть полок попросту испарилась, а книги теперь стояли ровными, строгими рядами, как костяшки на счетах.

– Нет, – проронил я, – такое невозможно.

Увы, это произошло. Я видел это своими собственными глазами.

Я полез в карман пальто и нащупал конверт.

У себя на ладонях я увидел вдавленные отпечатки от щетки. Перед глазами поплыло, а виски в животе забурлил. У окна находился стул, и я мешковато присел на краешек. Надо собраться. Спустя минуту в тенях проулка я уловил некое движение. Меня скрывала засиженная мухами штора – я сохранял неподвижность и смотрел, как Дануидж, спущенный с поводка своей дочерью, скользнул в ночь.

11

Вот как, вероятно, все произошло.

Элиза Дануидж проснулась от шума. На первом этаже, где хранились ее чудесные книги, царила суета. Самые ценные экземпляры были спрятаны в коробки и надежно складированы для транспортировки, остальное они с отцом упакуют за сутки, оставшиеся до переезда. Во всяком случае, доделают, когда вернется отец. Он уже должен вернуться, хотя он был «поздней пташкой». Впрочем, на данном этапе своей жизни Элизабет не слишком за него беспокоилась.

Звук донесся снова: слабый шелест, поскрипывание дерева. Похоже, отец пришел домой незаметно для нее – правда, он всегда извещает о своем возвращении.

Элиза вытащила дубинку из-под кровати. Раньше та принадлежала полисмену из Ливерпуля, уволенному из ведомства в тысяча девятьсот девятнадцатом году за участие в забастовке, – вскоре после этого он умер. Своим мундиром он поступился, а вот дубинкой – нет. Элиза приобрела ее у офицерской вдовы вместе с коллекцией оккультных книг, завещанных полицейскому дедом. О ценности собрания ни он, ни его семья не догадывались. За все экземпляры Элизабет предложила вдове кругленькую сумму, учитывая, что она могла купить их за меньшие деньги. Но у Элизы не было привычки обманывать людей. Она-то досконально изучила природу книг. У каждой из них были свои истории, а ведь история, как известно, – разновидность припоминания.

Оккультные издания в плане припоминания «работали» лучше других.

Элиза тихо спустилась вниз по лестнице. Она слышала, как потрескивают в камине поленья, и видела, как на стенах пляшут красноватые блики.

Неожиданно Элизу ужалил страх. Вдруг в доме пожар и могут пострадать книги? Она ворвалась в комнату, думая только о спасении коллекции.

– Здравствуйте, мисс Дануидж, – сказал я. – Я сидел и размышлял, когда вы ко мне присоединитесь. Огонек развел: ночи-то холодные.

Я вырвал пригоршню страниц из увесистого тома и швырнул их в камин.

Фолиант именовался «Книга церемониальной магии» Артура Эдварда Уэйта (год первоиздания 1913), однако в руках у меня было, судя по предисловию, переиздание.

Труд сей я выбрал из-за крупного формата и отличного качества бумаги. Горела книга превосходно. Элиза Дануидж завопила и замахнулась на меня дубинкой. Правда, она быстро остудила свой пыл, когда я продемонстрировал ей девятимиллиметровый «Люгер», позаимствованный у трупа немецкого солдата под Хайвудом.

Пускать его в ход мне пока не доводилось, зато теперь он мог мне пригодиться.

(Надо сказать, что после беседы со стариком Дануиджем я вернулся в свое скромное жилище и как следует ко всему подготовился.)

Ну а отца Элизы я нагнал на Коммерщл-роуд. Я убедил его посетить меблирашку Мэггза. Тем не менее сперва он общался со мной без энтузиазма, но я нашел способ добиться от него сговорчивости и отвечать на мои вопросы.

– Ничего не знаю, – бубнил он. – Не расспрашивайте меня.

Я ему, конечно, не поверил.

– Это «Атлас», – пробурчал он наконец, после того как я был вынужден слегка помять ему бока. – «Атлас». И наш мир уже изменился.

Вот поэтому я и направился в «Дануидж и дочь».

Полицейскую дубинку я положил сбоку на кресло: так безопасней и для Элизы, и для меня.

– Присаживайтесь, прошу вас, – произнес я.

Элиза повиновалась, плотнее запахнувшись в халат, чтобы невзначай не поселить во мне похотливые мысли. Я расспросил ее насчет дубинки. Меня бы совершенно не устроило, если бы у них с отцом имелись какие-либо связи с «бобби».

Рассказанная о дубинке история меня чуть-чуть успокоила.

Нацелив на Элизу «Люгер», я ногой пододвинул к себе ящик с книгами. Под цепким взглядом Элизы оглядел пару из них. Они казались значительно старше труда Уэйта и были заботливо обернуты.

– Похоже, вы очень заняты, – заметил я. – Переселяетесь в особняк покрупнее, благодаря, вероятно, деньгам Лайонела Молдинга.

– Мы переезжаем в сельскую местность.

– А зачем?

– В городе теперь небезопасно.

– Мистер Мэггз испытал все на собственной шкуре. Довели вы его до ручки.

На ее лице не дрогнул ни единый мускул, однако присутствие ее отца на Принслет-стрит мне не слишком понравилось.

Кстати, старик мне сразу же заявил, что не имеет никакого отношения к гибели нюхача. Порог меблирашки он якобы не переступал и даже не догадывался, что Мэггз сыграл в ящик.

По его словам, он вообще ничегошеньки не знал – и лишь я его и просветил.

Как ни парадоксально, я ему поверил.

Дело было в Элизе.

– Вы заплатили Мэггзу пятьсот фунтов. Сумма для такого, как он, попросту неслыханная, – сказал я. – А зачем?

Она молчала.

Я вытащил из ящика книгу и бросил в огонь.

– Нет!

Она подскочила как ужаленная, но дуло «Люгера» заставило Элизу отказаться от попытки спасти бесценный фолиант.

– Я в вас выстрелю, мисс Дануидж, – произнес я. – Прострелю ступню или колено, потому что убивать вас не желаю. Но вам будет больно. Сообщаю и то, что ваш батюшка находится под моим неусыпным оком. А его доброму здравию нанесен небольшой урон, так что все в ваших руках.

В действительности я отвесил ему пару оплеух, чтобы он стал податливей, а когда он заплакал, мне пришлось устыдиться своей грубости.

Его дочери вовсе не нужно быть в курсе подробностей.

Между прочим, тогда Дануидж раскололся, и я узнал, что он выполняет указания дочурки. И многое было связано именно с Мэггзом. Элиза отрядила его известить Мэггза о моей персоне. Он должен был предупредить нюхача, что я разыскиваю Лайонела Молдинга, и убедить Мэггза временно покинуть Лондон, пока я не постучал в дверь его меблирашки.

– Он уже стар, – пролепетала она, запахивая халат там, где начинался исток грудей.

– А если вы начнете со мной сотрудничать, то он сможет и дальше мирно стареть.

Элиза нервно сглотнула.

– Пожалуйста, не жгите книги, – попросила она.

– Не буду, если вы пойдете мне навстречу. Поведайте мне о пятистах фунтах. А еще об «Атласе».

Элиза Дануидж посмотрела на пламя, где потрескивал книжный переплет, и повела рассказ.

12

Она говорила со мной как с ребенком.

– «Атлас» переписывает мир, – вымолвила она.

При иных обстоятельствах я бы рассмеялся ей в лицо, но ее тон к этому не располагал. Кроме того, я, если честно, был склонен ей верить. В конце концов, я своими глазами видел трансформации в жилище Мэггза и слушал мучительную исповедь ее отца.

– Но каким образом?

– Оглянитесь вокруг, мистер Сотер. Книги изменяют мир постоянно. Если вы христианин, вас меняет Библия… Слово Божие или что там от Него осталось, после того как Оно прошло через людские руки. Если вы мусульманин, посмотрите на Коран, если коммунист, гляньте на «Манифест» Маркса с Энгельсом. Неужели вы настолько слепы? Впервые «Коммунистический манифест» был опубликован в тысяча восемьсот сорок восьмом году, меньше века назад, а «Капитал» и того поздней – и тем не менее Россия уже под них подпала, а скоро подпадут и другие народы.

– Но то идеи, – попытался я возразить. – Книги передают их, идеи укореняются в людских умах. Сами экземпляры за это не ответственны, с тем же успехом можно винить ружье за пущенные пули или клинок за наносимые им раны. Однако именно люди выстреливают пули и орудуют клинками. Мы меняем мир. Книги могут нас вдохновлять, но сами они пассивны.

Сидя прямо и твердо, она покачала головой.

– Вы глупец, если так считаете. Книга – некий носитель, а идея, заключенная в ней, является заразой, ждущей своего распространения. Она заводится и множится в людях, переиначивая своего хозяина. Итак, книги меняют людей, а те, в свою очередь, преобразуют землю.

– Нет…

Элиза подалась вперед и положила ладонь мне на руку. Несмотря на огонь в камине, ее прикосновение пробирало холодом до костей. Я ощутил острую боль и вздрогнул.

Эта женщина таила в себе нечто сверхъестественное.

– Я вижу, что убедила вас, – произнесла она. – После последней встречи вы тоже сильно переменились. Расскажите мне о Мэггзе. Что вы видели?

Получается, она знала о Мэггзе. Ничего себе!

– У него вместо глазниц были выжженные дыры, – ответил я. – И в его жилище я обнаружил двух членистоногих или ракообразных тварей. Но я никогда не слышал о таких тварях. Вероятно, это были материализовавшиеся кошмары, которые пробуравили ему мозг и вылезли через глаза. Я их уничтожил.

– Мэггз, – невесело усмехнулась она. – Книги он ненавидел. Рассматривал их только как источник обогащения. Ему нравился процесс охоты, но не цель. Но так было не всегда. С некоторых пор он начал всего бояться. Такое в нашем ремесле иногда случается – не все книги, которыми мы владеем, красивы и снаружи, и внутри. Мы вдыхаем пыль худших экземпляров, впитываем частицы их яда и травимся. Вот что произошло с Мэггзом. Он выслеживал добычу, стремясь найти что-нибудь поэкзотичней, но ничего не читал. Но я полагаю, любопытство насчет «Атласа» пересилило в нем страх: он заглянул в него, и что-то там пустило корни в его мозгу.

– Но как он его нашел?

– Он всегда его искал. Вынюхивал, пускался по следу молвы. Мэггз был отменным нюхачом, и ему хотелось осуществить то, чего другим не удавалось. А однажды ко мне пожаловал Молдинг. Я пыталась отговорить его от поисков «Атласа», но он, как и Мэггз, проникся к «Атласу» вожделением. Если Мэггз был несравненной ищейкой, то Молдинг был уникальным коллекционером. Эта парочка пробудила к жизни странные силы, и в результате возникла невероятная синергетическая сцепка. Вот как звезды сошлись. Поэтому книга и пробудилась – и решила явить себя миру.

– Вы говорите о ней так, будто она живая, – пробормотал я.

– Вы до сих пор не поняли, – вздохнула она. – Книги – не статичные предметы. Они передают слова и идеи. Они влияют на читателя. В наши умы они вкладывают картины, которые пускают корни. Вы ведь видели Мэггза. Вот что может случиться с человеком, недооценивающим книги, особенно такие, как «Атлас».

Я покосился на камин, пожирающий бумагу. Чувствовалась пригарь от обугленных кожаных переплетов. Казненные, скукоженные страницы уже свернули свои опаленные крылышки.

– Вы говорили об «Атласе», – напомнил я.

– Да. Мэггз сыскал его, причем в самом, казалось бы, несуразном месте: в коллекции одной старой девы в Глазго. Богобоязненной женщины, которая и не знала о его существовании. Она даже не могла сказать, как и откуда он у нее взялся. Он укрылся в стопке никчемных переизданий. Для прочтения он не давался до наступления срока. Ну а нюхач, конечно, сразу связался со мной. Он спросил, не могу ли я подыскать покупателя. Мэггз и не догадывался, что клиент уже объявился сам. Зато «Атлас» уже начал действовать.

– И вы выплатили Мэггзу его долю и передали книгу Молдингу?

– Да.

– Вы его… не обсчитали?

– Нет. Тут у меня все строго.

– Профессиональная этика?

– Скорее боязнь.

Логично.

– Вы заглядывали в него? – осведомился я.

– Нет.

– Почему?

– Опять же из страха.

– Даже не видели?

– Мельком. Когда за книгой пришел Молдинг.

– Как она выглядела?

– Примерно два фута на полтора. Переплет – багряно-красный, корешок перехвачен золотыми обручами. На обложке – два слова: Terrae Incognitae. Неизведанные земли.

– Обложка из пергамента?

– Нет. Напоминает шкуру. Точнее, невыделанную кожу.

– Какого животного?

Она пожала плечами.

– Тогда что… из человеческой кожи?

– Нет. Полагаю, что переплет вообще откуда-то не из мира сего. Кстати, книга под моей ладонью пульсировала. Я ощущала тепло, даже жар, впечатление такое, будто там по венам струилась кровь. А в руки мне «Атлас» не давался, он охотно пошел только к Молдингу. Он предназначен именно для него. В каком-то смысле «Атлас» принадлежал ему всегда.

Я погрузился в раздумья. Значит, она сбыла «Атлас» Молдингу. Но остальное принять оказывалось еще сложней: «Атлас» был живой книгой, причем с интенцией – с четким намерением! И он скрывался до определенного момента, пока не явился его истинный хозяин.

– Если то, что вы говорите, правда, то почему все произошло сейчас?

– Мир тоже изменился – и импульс книги ему в принципе не понадобился. Зло взывает к злу, и обстоятельства тому вторят. Вы как никто другой должны сознавать, что это так.

Я кивнул

– Война.

– Война, – эхом повторила Элизабет. – «Война ради окончания войны», – по-моему, так написано у Уэллса? Однако он заблуждался: эта война покончит с нашим миром. Разорвалась сама ткань существования, после чего у мира вызрела готовность к «Атласу». Нам была уготована эта участь.

Я закрыл глаза. Мне слышался тяжелый, влажный звук тел, скидываемых в воронку, и мои собственные крики, когда мне принесли известие о гибели моей жены и детей. Я видел исковерканные останки, вынесенные из-под развалин сельского дома – целую семью, убитую одним снарядом. И детей – рожденных и тех, кому еще только предстояло родиться. Все было пресечено их гибелью в полыхающих развалинах. Пожалуй, она не ошибалась: пускай книга завладеет миром, потому как, что бы ни появилось впоследствии, оно будет заведомо хуже той реальности, где я оказался.

И жена хозяина гостиницы, пожалуй, была права.

Я не верил, что война очистит землю от ядовитых семян. Скорее, они произрастут в пролитой крови.

– Кто написал «Атлас»? – задал я вопрос. – Кто его создал?

– Не-Бог, – глядя в пол, произнесла Элиза.

– В смысле, дьявол?

Она рассмеялась – скрипуче, зловеще.

– Дьявола нет, – сказала она. – Это, – она махнула рукой на оккультные книги с беспечным видом, будто заранее предала их огню, – просто дым и зеркала… развлечение для невежд. На мир они влияют не больше, чем пляшущий по сцене статист в театральном плаще, с рогами и вилами. Автор «Атласа» по-настоящему велик и ужасен! У него миллион голов, а у каждой из них их тоже по миллиону. Всякая сущность, ярящаяся на свет, является его частью и порождением. Это вселенная сама в себе. Великое Неведомое Царствие.

– Что вы имеете в виду? Что через «Атлас» некая сущность стремится преобразовать наш мир в разновидность себя самой?

– Нет же, – возразила она, и суровость сошла с ее лица. Теперь оно светилось истовостью фанатички, которая пугала. – Неужто вы не улавливаете? Мир перестал существовать уже тогда, когда книга раскрылась. Он медленно умирал, а «Атлас» избавился от останков и заменил свои земли нашими. Мы находимся в Неведомом Царствии. Все равно что кривое зеркало, которое стало не отражением вещей или явлений, а фактически сделалось реальностью.

– А почему мы пока не видим трансформаций?

– Но вы их уже постигли. А вскоре они откроются и другим. Где-то в недрах своей психики, в нечистой глубине собственного сознания они уже всё ощущают, но отказываются признать то, что произошло. Они страшатся поддаться истине «Атласа» — боятся, что правда «Атласа» сожрет их заживо.

– Нет! – упрямо воскликнул я. – Что-то еще можно исправить! Я найду книгу. И я ее уничтожу.

– Как можно уничтожить то, что существовало всегда?

– Я хотя бы попытаюсь!

– Поздно. Урон уже нанесен. Наш мир перестал существовать.

Я вскочил на ноги.

Поднялась и Элиза.

– Еще один вопрос, и я отстану, – заявил я. – И уйду.

– Думаю, мне известно, что вы спросите, – заметила Элиза.

– Неужели?

– Это вопрос первый и последний – единственный, который имеет значимость. Всего одно слово: зачем? Зачем я так поступила и заключила сделку с книгой? Зачем, зачем, зачем?

Мне оставалось лишь кивнуть в знак согласия.

– Мне стало любопытно, – призналась она. – Захотелось посмотреть на последствия. Но, как и Мэггз, и Молдинг, я лишь служила воле «Атласа».

Если слово «зачем» являлось первым и последним вопросом, то «любопытно» оказалось первым и последним ответом.

Так, наверное, сказали Адам и Ева, когда Господь в Эдемском саду задал им Свой вопрос.

Порядок вещей в мироздании был разрушен людьми.

А как же иначе?..

– Я найду способ этому воспрепятствовать, – заявил я.

– Вам лучше наложить на себя руки прежде, чем наступит самое худшее.

И Элиза шагнула назад, прислонившись к камину. Ее халат воспламенился, опахивая ее ноги взлетающим оранжево-золотистым коконом.

Элиза повернулась ко мне спиной, явив обнаженное тело, охваченное жаром. Материал льнул к коже, и не успел я двинуться, как она бросилась в сияние пламени. Когда я сумел оттащить ее от камина, лицо ее превратилось в обугленную маску.

Элиза умирала. Ее плоть мучительно содрогалась, а вокруг уже сочувственно занимались огнем книги.

И тогда я убрался восвояси, предоставив им всем право гореть.

13

На улице до меня донеслись громкие вопли и звон лопающихся оконных стекол.

Когда я отошел примерно на полмили, моего слуха достиг шум пожарных машин.

Возвращаться в съемное жилище мне не хотелось. Да и незачем. Пистолет при мне, а кое-какая запасная одежда оставалась в доме Молдинга. Мои дела в городе фактически завершены. Правда, оставалось кое-что еще.

Подумав, я пешком направился в контору адвоката Куэйла.

Когда до пункта назначения было около мили, я начал ощущать, что меня кто-то преследует.

Обернувшись, я увидел девочку в сине-белом платьице, шагах в тридцати позади меня. Она шагала по другой стороне улице спиной вперед, так что ее лица я не видел.

Спустя полминуты из затенения между уличными фонарями, примерно на таком же расстоянии, выступил мальчик. Он двигался по моей стороне дороги, причем так же, как и девочка. На нем были короткие штанишки и белая рубашка. Движения мальчика были угловатые и неестественные, мне они напомнили обратную перемотку кинофильма.

Мальчик, как и девочка, похоже, догадался, что замечен, и прекратил движение, застыв с приподнятой ногой. Лишь теперь я понял, что он, оказывается, еще и бос, а ступни у него деформированы. Примерно как у виденных мной в окопах солдат, они были раздуты, словно от гангрены, или искривлены из-за неправильно сросшихся костей. Ноги девочки тоже оказались босы, вдобавок она еще и косолапила, что придавало ей сходство с крупным бледным пингвином.

– Уходите! – заорал я им и добавил: – Живо! В такой час дети вдали от дома не разгуливают.

Но, еще не договорив, я почувствовал, что где бы ни был их дом, он находился далеко отсюда. И может статься (если права Элиза Дануидж), что это испокон и есть их родной дом, а я в нем – лишь приблудный, незваный гость.

Поворачиваться к ним спиной я не рискнул, поэтому начал пятиться. Думаю, кто-нибудь из случайных прохожих при виде нас наверняка бы остолбенел, однако на улице, кроме меня и детей, никого не было. Одновременно со мной возобновили движение и мальчик с девочкой – их суставы хрустко потрескивали, будто за столь короткий период их конечности успели обрасти ледком. Паренек постепенно приближался своей шарнирной походкой, а девочка торопливо ковыляла вразвалку и смахивала не на пингвина, а на жабу, освоившую тяжкий труд вертикальной ходьбы, – впечатление, усиленное ее раздутостью.

И тогда я сорвался на бег. Да, вот так показал тыл и дал деру. Они припустили следом, размеренно шлепая ступнями по мостовой. Мысленно я молился, чтобы появился хоть кто-нибудь встречный – пусть хоть ночной гуляка, который вынудит их оставить меня в покое или, по крайней мере, подтвердит, что я не окончательно рехнулся. Но Лондон вымер – ни людей, ни кебов, ни хотя бы телеги с клячей. Город впал в сонное оцепенение, а может, известный мне когда-то Лондон растворился и исчез, сменившись тенью себя самого, в которой обитали только изуродованные дети и незрячие люди.

Я бежал до тех пор, пока не выбился из сил. Преследователи, кажется, отстали. Я остановился, упершись руками в колени, и навзрыд, прерывисто дышал. Легкие у меня стали слабоваты. Во Францию я прибыл молодым парнем, но за считаные годы превратился в старика. Впереди открывался Уэст-Энд: уж здесь-то люди должны быть в любое время суток, кроме того, скоро рассвет. Я на всякий случай обернулся – не идет ли кто сзади – и поплелся вперед.

Народ там, конечно, был, и во множестве. Но мне не следовало расслабляться: до людных мест было все-таки далековато.

Я перечел немало страшных историй, всяких ужастиков по цене в пенни. Те ребятишки – если они были таковыми – обошли меня, как лазутчики на войне, ища выгоду подступиться к врагу с неожиданного ракурса. От меня они находились в десятке футов, стоя ко мне спиной, но уже начали медленное вращение (да-да, вращение, как гирьки, подвешенные на веревочке) – и тогда я смог разглядеть их физиономии.

Чудовищные отпрыски, гнусные звероподобные уродцы. Мелкие бусины глаз, произвольно раскиданные по верхней части головы – по дюжине или больше, торчат как изюминки в тесте. Носов нет, а на их месте – двойные щелки, разделенные перемычкой. Рты – безгубые гримасы, растянутые над изогнутыми, как у грызунов, зубами с острыми клыками по бокам – напоминали ядовитые паучьи жвала.

Время поджимало. Меня пронизал первобытный страх. Я направил ствол в личину девчонки и нажал на курок. Пуля угодила ей в лоб и вылетела со струйкой жидкости не красной, но желтой, как внутренности насекомых. Девочка беззвучно опрокинулась навзничь, а мальчишка с нутряным воплем ринулся на меня. Я выстрелил и в него, но выродок метнулся столь прытко, что пуля попала ему в плечо. Однако он шмякнулся наземь, и мне пришлось его добивать (он яростно извивался, щелкая зубами, наверное, даже при смерти силился меня истерзать).

Управившись с ними, я оттащил трупы в проулок и спрятал за мусорным ящиком, воняющим гнилью. Звать полицию я не решился. К тому же мне не хотелось пускаться с ней в разъяснения.

Я знал, что надо разыскать «Атлас» – найти его и уничтожить.

14

Фонсли, по всегдашнему своему распорядку, прибыл первым. Пробило девять.

Я несколько часов провел в ожидании, свернувшись в углу мрачного двора – его закрытых дверей и темных, задраенных ставнями окошек, напоминающих лики спящих каменных истуканов. Попытка влезть в контору Куэйла успехом не увенчалась: замок надежно пресек мои поползновения.

Куэйл скаредничает на всем, кроме своей безопасности.

К Фонсли я приблизился со спины в тот момент, когда он нашаривал в кармане ключи. Мое присутствие выдала тень на двери. Он рывком ко мне обернулся, а его и без того бледное лицо посерело.

– Вы? – выдохнул он.

Голос заметно дрожал, а ключи позвякивали в руке. Не сводя с меня глаз, он тщетно пытался попасть ими в замочную скважину.

– Я пришел к Куэйлу. Мне от него кое-что надо.

– Вам здесь нечего делать.

– Ошибаетесь. Дело у меня крайне важное – куда важнее, чем вы можете себе вообразить. Я понял, что случилось с Молдингом. У меня есть информация. Я близок к цели. И могу остановить хаос. Мир меняется, но я могу все исправить.

– Что вы несете, – затараторил Фонсли. – Прошел почти месяц. Месяц! Мы вам доверились, дали вам деньги, а вы исчезли. Ни единой весточки не прислали! А ведь я вас предупреждал! Вы, надеюсь, не забыли? Я объяснил, чего от вас ждут.

Нахрапистость в его голосе звучала фальшиво.

Похоже на отвлекающий маневр. Впрочем, я и не ожидал, что он будет искренним.

– Месяц? С моего визита минул день, максимум – два!

– Вздор! Сегодня – двенадцатое ноября. Вы бредите. Посмотрите на себя! На кого вы стали похожи!

Я постарался пересилить в себе страх. Цеплялся за остатки своего рассудка.

– Это не я, а мир, – напористо возразил я ему. – Он изменился, поэтому я тоже стал другим.

На моих глазах Фонсли понемногу успокоился. Вероятно, самообладание всегда помогало ему справиться с ситуацией. Дрожь в нем унялась, а подозрительность уравновесилась природной хитростью. Однако он до сих пор не хотел принимать очевидное и отказывался верить моим словам.

– Ладно, заходите, – смилостивился он. – Хотя бы согреетесь. Где чайник, вам известно. Сделайте себе чаю и отдохните. А я отыщу мистера Куэйла. Он сегодня в зале заседаний, но я ему доложу о вас и вашей… ажитации, и он, конечно, пожелает с вами встретиться. – Он сглотнул. – Он сохранил к вам доброе отношение, несмотря на ваше… поведение.

Зал заседаний – так обычно называется внутренний коронерский суд Лондона, расположенный в Саутуорке. От конторы Куэйла до него не близко, и Фонсли для того, чтобы туда добраться и вернуться с Куэйлом, потребуется немало времени.

Тот Фонсли, которого я знал, на подобную услугу для меня бы не расщедрился. Упади я на улице, он бы просто прошел мимо.

Я вынул пистолет, и у Фонсли на штанах предательски выступило темное пятно.

– Прошу вас, не надо, – выдавил он.

– Тогда говорите, – потребовал я от него, – правду и только правду.

Я жестко ткнул ему стволом в ребра, чтобы насчет своей уязвимости он не держал сомнений.

– Полиция, – выдал Фонсли. – Она вас разыскивает. Вы вроде бы в Чипсайде убили человека. Тело нашли в подвале доходного дома, а одна женщина, гулящая, сказала, что вас запомнила. Они хотят вас допросить, и не только об этом, а еще и о пожаре, и…

Остаток фразы застрял у него в глотке, и он поперхнулся.

– Продолжайте!

У Фонсли потекли слезы из глаз.

– Дети, – выдохнул он. – Там еще мертвые дети.

– Это не дети, – сказал я. – Я, по-вашему, похож на человека, который способен убить ребенка?

– Нет, сэр! – отчаянно затряс он головой. – Конечно нет!

– В контору, – скомандовал я.

Он сумел вставить ключ в замок и открыл дверь.

– Не убивайте меня, – молил он по дороге. – Пожалуйста!

– Делайте, как я вам говорю, – и останетесь живы! – рявкнул я.

– Спасибо! Выполню все, что пожелаете. Добуду все, что хотите: деньги, пищу. Только прикажите.

Подгоняя стволом, я завел его наверх. Помнится, когда я был здесь последний раз, мир давал брешь, но еще не разорвался окончательно.

– Не надо ни того ни другого, – произнес я. – Достаньте-ка мне ваше досье на Молдинга.

15

Я нашел то, что искал, а потому почувствовал себя лучше.

Дела семейства Молдингов находились в ведении Куэйла и его предшественников уже целые поколения – даже покупкой Бромдан-Холла в начале прошлого века заведовал дед Куэйла. К счастью, архивы дотошно зафиксировали и детальную планировку особняка Молдинга – получается, удача в кои-то веки мне подмигнула.

В Холборне я купил «Таймс» от двенадцатого ноября. Фонсли мне не солгал. Собственно, я и не сомневался.

Межу тем город казался мне каменным колодцем. Похоже, лишь Божья милость не давала зданиям рухнуть, схоронив людские толпы под обломками. Возможно, для кого-то это было бы благословением: слишком уж беспокойными и угрюмыми выглядели сегодня лондонцы под низко нависшим небом и гнетом духоты, непривычной в это время года и уж тем более – в столь ранний час.

Где-то на Чансери-Лейн не вписавшийся в траекторию омнибус буквально влетел в упряжку зеленщика, серьезно повредив лошадь. Бедное животное с жалобным ржанием завалилось на брусчатку, взбрыкивая ногами, из которых одна задняя была изувечена: из продранной шкуры наружу торчала бедренная кость. Омнибус был типа «Б» – раньше их сотнями реквизировали на фронт, где они служили для переброски войск и еще были своеобразными передвижными орудийными установками, а иногда и голубятнями (почтовые птахи обеспечивали связь в театре военных действий).

Эти самые «бэшки» омнибусная компания давно заменила типами «К» и «С», так что было поистине чудом наблюдать подобную реликвию в работе. Я, наверное, год таких не видел.

Стопроцентный анахронизм, да еще и побитый.

На тротуаре с чемоданом в ногах, наблюдая за происшествием, стоял какой-то старикан и курил.

– Ишь ты! – крякнул он прокуренным голосом. – Сколько лет этим маршрутом езжу, а такого еще не видывал. Шофер будто вчера за руль сел, а ведь он автобусы водит еще с той поры, как «Тиллинг» пустил первый свой омнибус из Пэкхема. А ведь давненько было!

– В девятьсот четвертом году, – сказал я.

– Верно. Откуда знаешь?

– Я там вырос. Помню.

Водитель и впрямь вид имел бывалый, но я заметил, что и он потрясен происходящим. Сейчас он тихо переговаривался с зеленщиком, а неподалеку писал протокол полисмен. Я глубже надвинул шляпу, а взгляд направил вниз на тротуар.

Старикан сделал глубокую затяжку и презрительно скривился.

– Молодец сейчас божился, что дорога-де сузилась у него на глазах. Нажрался небось накануне, пропойное-то рыло.

К месту происшествия трусцой сбегались «бобби». С ними был один тип в штатском – в мятом твидовом костюме. В левой руке он нес саквояж, а в правой – револьвер «бульдог».

– Вот и полицейская ветеринария нагрянула! – провозгласил старикан. – Оно и вовремя. Будь у меня пистоль, я бы конягу из жалости пристрелил.

Я инстинктивно ощупал «люгер», спрятанный в кармане.

Старик остро на меня глянул:

– Ты чего? Прихватило?

– Я в порядке, – поспешил я с ответом. – Просто… лошадь же. Не могу смотреть, как животина страдает.

– Ничего, скоро отмучается, – пробормотал старик, и тотчас жахнул выстрел, неестественный в безмолвном лондонском воздухе.

Я зажмурился. Мне казалось, что я чувствую запах лошадиной крови.

– Ты б присел, а то свалишься, – посоветовал старикан.

– Ничего, – вымученно улыбнулся я. – Пойду лучше.

– Ладно.

Я затерялся в толпе, однако голову мне кружило, а тело пробирала бледная немочь. К тому же я вдруг стал бояться улиц. Кое-как добравшись подземкой до Ливерпуль-стрит, я сел на поезд. К исходу дня я был в Норфолке.

Бромдан-Холл внешне был тем же, что и прежде. У меня имелся ключ от дома, но дверь не отпиралась. Тогда я выбил одно из стекол в окне кабинета, открыл раму и таким образом проник внутрь. Наверх я подниматься не стал – мало ли что я там обнаружу? На кухне отыскался черствый хлеб, и я поел, запив чаем.

Желание приступить к делу размывалось опустошением предыдущих часов. Липкая сонливость усталости склеивала глаза. Я прилег на кабинетную кушетку, набросив на себя пальто. Не представляю, как долго я спал, но с моим пробуждением изменилась, казалось, сама текстура света. Ночь была черна, как патока, а темнота имела осязаемую плотность. Я почувствовал это, едва лишь поднял руку, – вязкая тьма словно вознамерилась меня удушить.

И где-то невдалеке я расслышал неприятные скребущие звуки, как от скрипа ногтей по грифельной доске (они-то меня и разбудили). Я стал искать их источник и заметил тень, мимолетно скользнувшую за окном. И снова – противное царапанье. С трудом продираясь сквозь тягучий воздух, я приблизился к окну. В руке у меня был пистолет, а в нем – три патрона. На двух окнах я различил параллельные царапины – стекло было забрызгано чем-то напоминающим чернила моллюсков. Попытка выглянуть наружу не дала ничего: луна на небе не светила, не обнаружилось и звезд. Темень стала такой густой, как будто я находился на дне океана. Я бы не удивился, если бы на меня начал изливаться жидкий мрак, медленно затопляя особняк Молдинга.

Итак, стекло пробито. Если в дом, отодвинув через дыру шпингалет, пролез я, то это же самое мог проделать любой. Например тот, кто скребется и царапается.

Но кто же он?

И я получил ответ на свой вопрос – сперва в виде звука. Я услышал глубокий вдох, быстро сменившийся мелким принюхиваньем. Похоже, кто-то уловил мой запах.

Секунду спустя к оконному полотну, в невыносимо тоскливом вожделении распялив тонкие конечности, припал серый, морщинистый силуэт. Обвислая дряблая кожа сочилась гнойными трещинами, а пальцы смахивали на суставчатые иглы. Размером существо было с человека – только безволосого и безглазого. Плоский нос беспрерывно подергивался. Вот неторопливо раскрылся узкий рот, беззубый и красный, и из него выстрельнул отросток, похожий на мясистую трубку с десятками крохотных шипов. Язык ударил по стеклу, оставив на нем похожий на чернила осадок.

Снова принюхиванье, и создание сменило позу, придвинувшись к пробитому стеклу.

Серая рука незряче ощупывала полотно и добралась до пробоины, полностью ее загородив.

Я решил открыть огонь, но раздумал. Вдруг тварь не одна?

Какие еще ужасы я могу привлечь грохотом выстрела? Да и патронов было в обрез, а сейчас разжиться ими негде.

Я попробовал найти другое оружие. На столе Лайела Молдинга я заметил шпажку для накалывания бумаг – разумеется, тупую с боков, но остротой все-таки не уступит шилу. Ее-то я и вонзил в серую руку, и хотя из раны не выступила кровь, рот твари распялился в немом страдании. Я ткнул шпажку еще несколько раз, пока существо не отдернуло свою длань, распоров ее об уцелевшие в раме куски стекла.

Наконец, оно отступило в темноту и исчезло.

В доме имелись внутренние ставни. Судя по пыли и трупикам насекомых, ими редко пользовались, но я закрыл их и запер – все до единого. Стоит ли говорить, что в ту ночь я не спал, а мучительно дожидался рассвета. Когда в щели начал просачиваться мутноватый свет, я едва не расплакался от облегчения (я безумно боялся, что после беспросветной ночи уже никогда не увижу дневного света).

Я распахнул ставни. По траве стелился ровный белесый туман, и утреннее солнце подсвечивало серо-красные тучи.

Более красивого вида я не лицезрел, пожалуй, никогда.

16

И я сразу же приступил к работе. Сперва я изучил архитектурный план особняка и измерил комнаты. Я замерил их шагами, сверяя габариты каждого помещения. Видимо, в силу везения я начал с кабинета (или же это было последнее хватание за рациональность и логику в мире, который трещал по швам). Изначальные замеры показали, что кабинет теперь не столь длинный, каким был прежде, да и книжные стеллажи отстоят от стены примерно на семь футов. Еще час ушел на то, чтобы установить, каким образом подступиться к закутку, что скрыт за полками.

Я начал возиться с полками и вдруг обнаружил механизм: простой рычаг, спрятанный за пышно оформленным первым томом гиббонской «Истории заката и падения Римской империи» (формат – кварто[64], 1776 – книжные премудрости, похоже, начали передаваться и мне).

Я тронул рычаг, и часть стеллажа с отчетливым щелчком сместилась в сторону. Прежде чем расширить зазор, я сделал паузу. Неизвестно, что там могло скрываться: смрад разложения? одна из тех мерзких, пышущих жаром тварей? а может, и некий Мальстрем – водоворот, бурлящий между вселенными?

Любопытство возобладало, я заглянул туда и увидел тайную комнату с квадратным столом и единственным стулом с прямой спинкой. На столе в подсвечнике красовалась незажженная свеча. Кое-как втиснувшись в зазор (в комнатке царил полумрак, поскольку вход то ли из-за устройства, то ли из-за дефекта механизма был узким и не пропускал внутрь свет), я нашарил в кармане спички и зажег фитилек.

В помаргивающем пламени свечи моему взору предстала оккультная библиотека Лайонела Молдинга. Фолианты были столь древними, что несли на себе печать чего-то запретного и нечистого.

Но на них я внимания почти не обратил, потому что на столе лежал «Атлас». Выглядел он точно так, как описала Элиза Дануидж: книга в жестком переплете, напоминающем шкуру – в морщинках, со шрамами и, боже правый, – чуть ли не с рисунком вен. Мне показалось, что я даже различил некую пульсацию, хотя, вероятно, дело было просто в скудном освещении, а также в природе переплета вкупе с мифом, рассказанным мне Элизой. Однако прикасаться к «Атласу» мне не хотелось.

Багровые корки переплета и желтоватый обрез страниц смахивали на оскаленную пасть. Тревожила и память о книжном нюхаче Мэггзе (ведь каналы, прожженные в его черепе, были пробуравлены теми кошмарными созданиями, которые родились в его мозгу благодаря книге).

Однако «Атлас» ко мне взывал. Я проделал к нему столь долгий путь! Мне хотелось знать. Где-то на ее страницах скрывалась правда о том, что случилось с Лайонелом Молдингом. И, что куда важней, в «Атласе» я мог найти ответ на вопрос, что происходит – или уже произошло – с нашим миром.

И я раскрыл книгу. Страницы оказались пусты. Впрочем, стоило ли ожидать иного? В конце концов, она перенесла свое содержимое в наше земное царствие, переписав некогда сущее подобно тому, как палимпсест медленно, но верно вымещает собой оригинал.

И откуда-то вблизи, но вместе с тем из некой запредельной дали я, клянусь, заслышал хохот, но то был хохот проклятых.

17

«Атлас» я сжег. Развел огонь в камине библиотеки Молдинга, а когда пламя набралось гудящей ярости, плашмя кинул в него фолиант. Книга шипела, трещала и щелкала, скорее жарясь, как мясо, чем сгорая, как бумага. В какой-то момент она издала пронзительный свист вроде сдавленного вопля, но переплет почернел, и звук оборвался. Одновременно она чадила синим смрадным дымом, смердящим, как гнилая плоть, запоздало преданная кремации, но я на своем веку нюхал и кое-что похуже.

Не знаю, сколько я просидел у камина, шуруя уголья и пошевеливая «Атлас» кочергой, но в конце концов книга спеклась в обугленную массу, которая дальше не сгорала. Думаю, я погрузился в дрему, и в том полусне я узрел «Атлас» в его первозданном виде – с замысловатыми картами миров вроде нашего; землями, над коими колдовски простерты образы зверей и демонов, а утонченная картография которых создана самим Не-Богом.

Но затем страницы стали пустыми, поскольку все некогда изображенное на них перешло в нашу реальность, подобно песку, который струйкой высыпается из песочных часов.

А затем в «Атласе» ничего не осталось, и начался процесс преображения. Ответа на вопрос, где находится Лайонел Молдинг, я не получил. Возможно, как и Мэггз, он начал умирать еще с того момента, как открыл «Атлас», а идеи книги, вызрев у него в голове, единой вспышкой поглотили одержимого коллекционера.

Но имелся, конечно, и другой нарратив – иной сюжет, пускай я даже отрекался от него с тем же пылом, с каким отвергал саму вероятность растления и замещения одним миром другого. Согласно ему, можно было утверждать, что «Атлас» вообще никогда не существовал.

Значит, это был злодейский обман, совершенный Дануиджами вкупе с Мэггзом. Ну а смерть злосчастного нюхача оказалась плутовской подстановкой с тем, чтобы подлог казался достоверным. Заодно он служил подстраховкой, что Мэггз ничего не выдаст.

Получается, что в обмане соучаствовал и я. Сыграл свою роль. Допустил, чтобы мной манипулировали. Но как же те омерзительные ракообразные и темная глыба, разлетевшаяся на мириады осколков? Что за уродливые дети, гнавшиеся за мной по улицам, что за серый могильный призрак за кабинетным окном? Как быть с бесследно канувшими днями – по словам Фонсли, их набирался едва ли не месяц? Как быть со… всем?

Ведь должен присутствовать еще и третий нарратив, верно?

* * *

Миссис Гиссинг с утра не подошла, не объявился и Уиллокс. Дом Молдинга я покинул с чемоданчиком в руке и направился на станцию. Как раз успевал на лондонский поезд. Вернусь в столицу. Поговорю с Куэйлом. Что он мне ни скажет, я все приму. Если меня ждет тюрьма и виселица, то пусть – хуже не будет.

Вокзальная касса пустовала, а с перрона доносился возбужденный рокот голосов. Я потащился туда и увидел начальника станции, который о чем-то возбужденно дискутировал с отъезжающими пассажирами. Рядом с ним беспомощно топтались его взвинченные помощники.

– Что стряслось? – спросил я, ни к кому особо не обращаясь.

– До сих пор не прибыл лондонский поезд, – ответила мне дородная женщина. – В Лондон-то он уехал, а обратно не возвращался.

Она негодующе кивнула на начальника станции.

– Старый Рон ничего толком не знает, а мне позарез нужно в Лондон. У меня в столице ждет первенца дочь, и я поклялась ей, что непременно буду помогать при родах.

Я был выше и крупнее собравшихся, что позволило мне подобраться к начальнику поближе. Думаю, до конца службы ему оставалось уже немного: седина, тучность, усы щеткой придавали ему сходство со старым моржом.

– Соблаговолите объяснить, в чем дело, – обратился я к нему.

Что-то в моем тоне заставило публику умолкнуть, не вызвав нареканий и у начальника станции.

– Сэр, я им битый час толкую: поездов с утра не приходило, а ни телеграф, ни телефон на линии не работают. Хоть убей, ни с кем не могу связаться и выяснить, что делается. Послал одного из парней в Норвич на велосипеде – может, он чего разузнает, – а он пропал. Больше мне вам и сказать-то нечего.

Я подошел к краю платформы и поглядел на юго-запад. Возможно, то была игра света, но мне показалось, что небо там стало гораздо темнее и приобрело красноватый оттенок, хотя восход давно миновал. Зрелище впечатляло и напоминало гигантский пожар на расстоянии. Я посмотрел на станционные часы и некоторое время следил за движением минутной стрелки.

– Часы, – произнес я.

– Что «часы»? – переспросил станционный начальник.

Я продолжал неотрывно смотреть на циферблат. Как раз минул полдень, и минутная стрелка сместилась. Но не в сторону единицы, а чуть влево от цифры «12». Часы шли в обратном направлении.

* * *

Я ушел со станции и поплелся в Бромдан-Холл. Замкнул ставни, забаррикадировал двери. Здесь есть пища и вода. Небо гаснет, и света более не будет. Сверху доносятся какие-то странные звуки, а из подвала – тоже.

Вход в тайный кабинет Лайонела Молдинга я закрыл. Отсюда, из этого укромного местечка, я могу слышать, как распадается реальность – будто лед, потрескивающий на застывшем озере.

Это пришествие Не-Бога.

В пистолете у меня три пули.

Я буду ждать.

V. И обретаться нам во тьме

Ниспадающие складки портьер скрывали покои юриста Куэйла от ночи, а также от любых пытливых глаз, которым бы вздумалось устремиться к освещенному окну. Пытливому наблюдателю потребовалось бы проникнуть в укромный внутренний дворик близ Чансери-Лейн, куда не входил никто, кроме тех, кто решал с Куэйлом дела. Вдобавок, чтобы увидеть комнаты Куэйла, надо было хитроумно получить доступ в одно из зданий, что мрачновато нависали над внутренним двором, а их верхние уровни всегда чуточку перевешивали нижние – (на голландский манер, где низ, как правило, у́же, а любую мебель наверх приходится втягивать через окна посредством крюков, выступающих из торцовых стен).

Никто не мог толком припомнить, почему здания эти оказались возведены столь причудливым образом. Что примечательно, никто не помнил и того, чтобы крюки использовались для втаскивания внутрь столов и шкафов. Да и целенаправленный поиск не выявил ни свежих квитанций, ни описей, имеющих отношение к доставке – мебели или чего-либо еще – в любое из тех зданий, за исключением единственно конторы Куэйла. Вопрос их принадлежности был туманен, а человек, который бы с должным тщанием и рвением занялся поиском, пришел бы в итоге к выводу, что тот, кому они принадлежали – он или она, – значились лишь как клиентура Куэйла, юриста и адвоката.

В данный момент почтенный господин по имени Куэйл восседал за массивным столом из черного дуба, отодвинув в сторону бумаги, а возле его правой руки поблескивал стаканчик хереса. Напротив него в кресле сидел детектив Скотленд-Ярда по фамилии Хассард. В отличие от Куэйла он довольствовался чаем. Фонсли, секретарь Куэйла, отсутствовал. Вскоре после прибытия детектива он ускользнул, предположительно в свое жилище, хотя находились такие, кто удивился бы, узнав, что Фонсли обитает где-то в другом месте, нежели под крышей Куэйла – настолько он был вездесущ и неотлучен от своего хозяина.

– Хассард, – произнес Куэйл. – Фамилия гугенотская, не правда ли?

– Нидерландская, – поправил детектив.

Был он молод, однако в волосах уже намечалась проседь. Возможно, поэтому на шевелюру Куэйла, весьма густую и темную для его лет, он поглядывал с вопросительным подозрением.

– Если я не ошибаюсь, то был некий Петер Хасарет, бежавший в шестнадцатом веке от гонений на родине, – сказал Куэйл.

– Мы, кажется, ведем от него свой род, – пояснил Хассард. – Потомки.

– Его, между прочим, сожгли заживо.

– А вы сведущи в истории гугенотов, мистер Куэйл.

– Истоки фирмы зиждутся на партнерстве между первым Куэйлом и неким Кувре, единоверцем вашего предка, – поведал юрист. – Дело кончилось скверно. Кувре умер.

– Его вроде бы убили?

Куэйл позволил себе поднять бровь и оглядел детектива так, словно воспринимал его в новом, не столь радужном, свете.

– И не просто убили, а выпотрошили, – добавил Хассард.

Секунду-другую вторая бровь Куэйла грозила взметнуться и составить пару первой, но он сумел ее удержать.

– Значит, я – не единственный, кто осведомлен в истории, – едко заметил он. – Что ж, я избавлю вас от нужды упорно, хотя и необоснованно, намекать, что мой предок Куэйл, основатель фирмы, издавна подозревается в причастности к убийству Кувре, хотя нет ни единого доказательства того, что он мог бы считаться виновным.

– Это не лучшим образом отразилось бы на делах фирмы, – встрял Хассард.

– Самым неблагоприятным, – согласился Куэйл.

Он пригубил хереса. Хассард сделал очередную попытку отхлебнуть чая, но тот был излишне крепок, к тому же оказался черным и густым как деготь (не хотелось даже подносить кружку ко рту).

Хассард ее отставил и открыл свой блокнот.

– Итак, насчет мистера Сотера, – объявил он.

– Да?

– Могу ли я предположить, что вы ничего от него не слышали?

– Ни слова.

– Случай из ряда вон выходящий.

– Конечно.

– Его рукопись изучена целым рядом специалистов, в том числе военным психиатром. Если это записка, приуроченная к самоубийству, то она отличается от всех, виденных ими прежде.

– Мне позволили ознакомиться с копией, – вымолвил Куэйл. – И хотя в ней содержалось ясное намерение Сотера свести счеты с жизнью, следует предположить, что сей акт должен был приумножиться мертвым телом.

– Потому мы и продолжаем его поиск, – сказал Хассард. – Сотер разыскивается для дознания по пяти смертям: Элизы Дануидж с отцом, книготорговца Мэггза и двоих уличных ребятишек.

– По моему разумению, Мэггз до сих пор считается пропавшим, – напомнил Куэйл, – а единственное разъяснение того, что могло с ним приключиться, содержится в описании Сотера.

– Прошлой ночью из Темзы выловлен труп. Состояние его неважное, но есть уверенность, что это именно Мэггз. Итого жертв получается пять.

– А как же субъект, который, по заявлению Сотера, пытался пролезть в окно дома Молдинга?

– Возможно, плод воспаленного воображения, – ответил Хассард. – Хотя окно и было выбито, никаких признаков человека или зверя на территории Бромдан-Холл не выявлено. В общем, жертв, к которым Сотер имел то или иное касательство, – пять, и этого достаточно, чтобы надеть ему петлю на шею.

– Вы прямо-таки убеждены в его виновности.

– Рукопись производит впечатление, что автор себя выгораживает. Весь этот абсурд насчет насекомых в комнате Мэггза, с последующим исчезновением трупа. Сотер, похоже, имел в виду, что от Мэггза мог избавиться Дануидж-старший, но его мы допросить теперь не можем. Сотер расквитался и с ним. Он избил Дануиджа до смерти, а тело бросил в подвал дома, где квартировал Мэггз.

– Так утверждаете вы.

– И он остается основным подозреваемым, если только вы не можете указать нам иного.

– Сотер был человеком излишне восприимчивым, но в свое время он оказался героем. Его сломила война.

– Которая сломила многих, но не все они стали убийцами.

– Вы правы. Но необходимо понимать обстоятельства, которые могли их породить.

– Неужели?

Куэйл тягостно вздохнул. Возможно, детектив был не столь достоин его внимания и интереса.

– Теперь насчет детей, – произнес Куэйл.

Хассард пошевелился в кресле.

– Что именно?

– Я слышал, они были… с особенностями.

– У них был рахит.

– Не рахит, а кое-что похуже. Она были едва ли не мутантами.

– Что за вздор!

– А вздор ли то, что вы их до сих пор не идентифицировали? Или что они были без родителей и опекунов и никто не вызвался востребовать их тела?

– Но ведь это их уже не вернет к жизни, не так ли? – насупился Хассард. – Извините за дерзость, мистер Куэйл, но впечатление такое, будто вы чуть ли не сомневаетесь, что руки Сотера вообще замараны.

– Я адвокат, – напомнил с нажимом Куэйл. – Задавать вопросы – мой долг.

– А мой – найти убийцу… и его сообщника.

– Сообщника? Интересно.

– Прежде чем экономка вызвала полицию, кто-то проник в дом. Сотер в своей рукописи утверждает, что забаррикадировал двери, а затем заперся в тайной комнате Молдинга. Однако на момент прихода экономки парадная дверь оказалась открыта, равно как и вход в ту комнатушку. В обоих случаях они были вышиблены снаружи. Мы нашли отметины.

– И какие же?

– Вначале мы решили, что они сделаны ломом. Но теперь более вероятной считается версия насчет грабель или другого инструмента с зубьями, способными царапать дерево. Мы допросили землекопа, но выяснили, что в те часы он не покидал дома, что подтверждает его семья.

– Зубья, – задумчиво пробормотал Куэйл.

Он вытянул правую руку и согнул пальцы, оглядывая свои безукоризненно отполированные ногти. Хассард заметил его жест, но ничего не сказал.

– А книга, про которую писал Сотер? – спросил Хассард. – Которую он сжег?

– Да, – рассеянно кивнул Куэйл. – «Разорванный Атлас».

– Ее следов мы в камине не нашли.

– Но это же книга, – пожал плечами Куэйл. – Им свойственно сгорать.

– Действительно.

Хассард постучал карандашом по блокноту.

– Скажите откровенно: вы считаете Сотера безумным? – осведомился он.

– Повторяю, по моему мнению, он был чрезвычайно восприимчивым.

– Если верить его рукописи, он считал, что часы идут назад, а измерения нашего мира меняются. Приписывал какие-то чудовищные последствия аварии поезда, из-за которой порушились телеграфные столбы.

– Я помню другого Сотера – с добрым нравом.

– А вы в курсе, что месяц назад он наведывался к генералу сэру Уильяму Палтни и устроил там форменный скандал? Хорошо, что генерала не оказалось дома, а то кто знает, чем бы все кончилось? Может, и еще одной жертвой.

– Впервые слышу!.. Хотя поверьте, Сотеру до Палтни дела особо не было. Во всяком случае, он не питал насчет него ни иллюзий, ни бурных чувств.

– Племянник Молдинга в беседе со мной придерживался иного мнения.

– Мистер Себастьян Форбс, – неприязненно сказал Куэйл, – ждет не дождется, когда сможет заполучить огромное наследство. Вскоре решатся дела по состоянию Молдинга, и он озолотится.

– Мистер Форбс сетует, что как душеприказчик его дяди вы не очень-то расторопны в улаживании деталей, позволяющих ему вступить в наследные права, – парировал Хассард.

– Правда? – выгнул брови Куэйл. – Как странно. Ограничимся тем, что мистер Форбс непременно получит все, что ему причитается. Как только наступит срок.

Хассард хотел что-то сказать, но прикусил язык и спрятал блокнот во внутренний карман.

– У нас все? – вежливо спросил Куэйл.

– Пока да.

– Простите, что не смог быть для вас более полезным.

Хассард выдавил улыбку.

– А вы и впрямь так считаете?

– Вы очень циничны, даже для детектива.

– Наверное. Уменя есть еще один вопрос, последний. Который меня, признаться, волнует.

– Задавайте.

– Вы верите в то, что Сотер мертв?

Куэйл задумчиво помолчал и наконец произнес:

– Я верю в то, что здесь, на этой земле, мы не найдем Сотера целым и невредимым.

– Оригинальный ответ.

– Вы так считаете? – усмехнулся Куэйл. – Давайте-ка я вас провожу. Лестница у нас здесь шаткая.

* * *

Омут ночи становилcя все глубже.

Когда призрачный нимб света, различимый сквозь портьеры Куэйла, погас, сам юрист очутился во дворе. Он прошел по булыжникам, отпер какую-то дверь (та находилась как раз напротив его конторы) и аккуратно прикрыл ее за собой. Проверять, нет ли за ним наблюдения, он не стал, поскольку обладал прямо-таки сверхчувствительностью.

Ведь он варился в этой среде уже долгое время, а впереди него расстилалась бесконечность.

Он поднялся по крутым ступеням в свое уютное жилище: столовую, совмещенную с библиотекой гостиную, кухоньку и спальню (главное место в опочивальне занимала массивная дубовая кровать того же оттенка и винтажности, что и письменный стол в кабинете). Опять же, получи мифический наблюдатель, располагающий и временем, и особым интересом к укладу жизни адвоката Куэйла, разрешение на вход и обладай он достаточной проницательностью, он бы, возможно, обнаружил кое-что любопытное. Парадоксально, совокупная площадь квартиры Куэйла изрядно превышала пространство, ограниченное стенами. Пожалуй, потенциальный соглядатай был бы весьма изумлен данным фактом.

Большинство трудов на полках было посвящено юриспруденции, а между ними вкраплениями виднелись фолианты по оккультизму. Книги эти были уникальны: среди них имелись даже трактаты, проклятые церковью из-за своего непотребства и черной греховности.

Правда, один том находился не на полке. Он стоял на пюпитре – обложка обуглена, страницы почернели. Когда Куэйл переступил порог, часть обложки вытянулась – и кусочек за кусочком, дюйм за дюймом начала прорастать в разные стороны.

«Атлас» восстанавливал себя совершенно самостоятельно. Куэйл отложил принесенные бумаги и освободился от шарфа, а затем и от пиджака. Он направился к вделанной в стеллаж двери, открыв которую (представим, что сие в принципе возможно) незваный гость просто бы вперился взглядом в голую стену. Но Куэйл лучше других знал устройство вселенной: то, что ты видишь, не всегда соотносится с тем, что действительно существует. Вытащив из брючного кармана ключ, он вставил его в скважину и повернул. И хотя Куэйл сделал лишь один-единственный оборот, до него донесся звук срабатывания множества замков – прерывистое, шелестящее эхо почти бесконечного числа медленно размыкаемых дверей.

Куэйл повернул дверную ручку. Дверь распахнулась, являя взору нагого человека, который висел без видимой опоры, плавая в кромешной темноте.

Лайонел Молдинг беспрестанно вопил, однако Куэйл не слышал его возгласов.

Куэйл понаблюдал, как с макушки Молдинга отделяется лоскут кожи. Медленно и ровно скручиваясь в ремешок, содранный эпидермис оставлял за собой кровавый след, который шел через лоб, нос, потом достигал губ, спускался к горлу, груди и животу…

Куэйл отвел взгляд. Данную сцену он уже созерцал – и не раз. Даже засекал по времени. На протяжении примерно суток Лайонел Молдинг раздевался до мышц и костей, артерий и вен, после чего начинался процесс восстановления. Для Молдинга он был, похоже, не менее мучительным, чем предшествующий сброс плоти, но жалости к нему Куэйл не испытывал. Молдингу следовало знать. В оккультных томах, которыми он был одержим, не говорилось ни словечка о том, что конец его изысканий будет приятным.

Рядом с Молдингом висел Сотер. Глаза его были зашиты толстой хирургической ниткой – как и его уши, рот и ноздри. Руки и ноги Сотера тоже прихвачены к туловищу широкими стежками. В этом узилище обреталось сознание Сотера, запертое в аду, напоминающем Хайвуд, ибо для того, кто прошел через такое страдание, более жестокого истязания сложно и измыслить. Если честно, Куэйл испытывал к Сотеру нечто вроде жалости. Даже по невысоким меркам своей профессии человечностью Куэйл не отличался. Однако за все это нескончаемое время вирус гуманизма, верооятно, заразил и его.

Ну а позади Молдинга и Сотера виднелись сотни висящих страдальцев – мужчины и женщины, колышущиеся, как сохлые оболочки насекомых в гигантских тенетах. Некоторые болтались в пространстве столь долго, что Куэйл запамятовал их имена, а заодно – и причины, приведшие их к подобной участи. В сущности, какая разница. Это же мера перспективного соответствия. Говоря проще, воздаяния.

Глубоко в чернильной тьме за телами мутновато различались багровые вены, напоминающие трещины в вулканической породе. Вселенная распадалась, а ее тонкая оболочка потрескалась. В некоторых местах она была прозрачна, и Куэйл принялся созерцать исполинское существо, прильнувшее к барьеру. Пожалуй, для него целые галактики являлись обычной накипью пены на поверхности горного озера.

Куэйл продолжал смотреть на существо. Вон суставчатые конечности и челюсти, скрывающиеся в челюстях. Неровные, изогнутые зубы и масса искристо-черных глаз, раскиданных, как лягушачья икра в глубине пруда.

В присутствии Не-Бога Куэйл всегда испытывал трепет.

А за ним столпилось великое множество других – не столь огромных, как первый, хотя каждый из них алчно жаждал, когда разверзнется разлом и впустит их в иную реальность.

Разумеется, на это потребуется время, но мир уже переписан. Книга выполнила свою миссию. Когда «Атлас» восстановится, начнется новое повествование, и первая его глава возвестит о появлении другого рода вселенной.

Куэйл повернулся и вышел, заперев за собою дверь. На кухне он заварил себе крепкого чая.

Усевшись на стул, он стал смотреть, как обрастает новой кожей «Разорванный Атлас».

Остропяты

Звали моего деда Тенделл Такер, и был он человек жесткий. Заведовал поставками спиртного типу по прозвищу Царь Соломон еще во времена «сухого закона». Отслеживал маршруты из Канады через Мэн и дальше в Бостон. Отчитывался дед в основном перед Дэном Кэрроллом, который был у Соломона партнером, поскольку ирландцев в деле предпочитал евреям. Почему, он никогда не рассказывал. Такой, видно, был человек.

Мало кто знает, но Дэн Кэрролл был мужиком осмотрительным, потому и прожил так долго. При «сухом законе» большинство поставок на побережье шло с лодок ночью – потом их встречали грузовики, которые доставляли выпивку по складам. Ну а Кэрролл – он все ставки старался просчитывать заранее. Игроком он не был – в отличие от Эйба Ротштейна или того же Соломона. В общем, Кэрролл просчитывал свои издержки, а заодно и потенциальную выгоду с каждой поставки – и делал соответствующие выводы. Короче говоря, если он вкладывал тридцать тысяч в канадскую выпивку, а рассчитывал на выручку в триста, то тогда он кумекал, сколько ящиков потребуется для отбивки изначальных вложений, и гнал их в Бостон отдельно, обычно в специально переделанных «Кадиллаках». Ежели груз вдруг натыкался на береговую охрану или федералов и конфисковывался, то он все равно не оставался в прогаре.

А если выгрузка проходила гладко, то к делу подключался мой дед. Родился он в Форт-Кенте, на границе между Мэном и Канадой, поэтому отлично знал и страну, и людей. Он руководил дорожными артелями для Кэрролла – занимался наймом шоферов и машин, проверял и ребят, и «Кадиллаки», а еще – «подмазывал» кого надо, чтобы местные копы не вставляли палки в колеса. «В контрабанде копов было завязано больше, чем бандитов», – говаривал он и был прав.

Кстати, его всегда забавляло, что политиканы, которые ратовали за поправку Волстеда[65], сами строились в очередь за выпивкой, объявленной ими вне закона. Дэн Кэрролл моему деду доверял. За все время между ними слова худого не прозвучало.

А вот Царь Соломон – он был не из доверчивых. Хотя его сметливость вовсе не отстрочила беды.

* * *

Насчет Мэна надо кое-что пояснить. Еще в девятнадцатом веке его обитатели считались самыми пьющими из всех жителей Соединенных Штатов. Мэр Портленда Нил Доу был квакером[66] и заодно отцом-основателем Общества трезвости штата Мэн.

Как следствие, установившаяся репутация штата его не трогала. Черт возьми, да ему достаточно было лишь пройти из нижнего конца Конгресс-стрит до Манджой-Хилл, чтобы увидеть, во что превратился его город! Этот отрезок примерно в милю мог похвастаться тремя сотнями заведений, где любой желающий – и мужчина, и женщина – мог «принять на грудь». Не надо было даже отходить от тротуара: бакалейщики готовили ромовый пунш прямо в чанах возле своих лавок и черпали его прохожим жестяными кружками. В конце концов Доу не захотел с этим мириться и единолично продавил в тысяча восемьсот пятьдесят первом году принятие «сухого закона». Однако в пятьдесят пятом разразился Ромовый бунт, который привел не только к стрельбе и смертоубийству, но и прихлопнул разом и запрет на спиртное, и репутацию самого Доу.

Как видите, отношения Мэна с алкоголем всегда были, мягко говоря, натянуты, и это еще до принятия поправки Волстеда. А мой дед при запрете жил, да еще и наживался, как многие, кто в ущербном законе нашел для себя лазейку и обладал силой воли и организованностью, дабы обратить ситуацию в свою пользу.

«Организованность» – словечко весьма важное, чтобы не сказать «ключевое», поскольку именно «сухой закон» и создал организованную преступность: чтобы делать деньги, порядок и дисциплина должны быть жесточайшими. Мой дед это понимал, как, впрочем, и Дэн Кэрролл. Моему деду за работу он щедро платил – и давал сверху куш за каждую поставку, успешно прибывшую в Бостон, представляете?

А в январе тысяча девятьсот тридцать третьего Царь Соломон отрядил в Мэн своего человека по имени Мордухай Блюм.

Блюм прибыл в портлендский дом моего деда за день до поездки в Вэнсборо, принять партию элитного виски, идущую через границу из Макадама. О Блюме дед знал заранее: его звонком предупредил Дэн Кэрролл. Между Кэрроллом и Соломоном с некоторых пор пробежала черная кошка – из-за заблудившейся поставки. (Однажды лодка с грузом причалила в Макиас-Бэй, а позже часть груза объявилась в гараже, хозяином которого был Билл Селлерс, человек Кэрролла. Кэрролл сказал, что об обмане слыхом не слыхивал, а Селлерс вскоре упокоился в земле.)

И на деловые отношения Соломона и Кэрролла пала тень. А для моего деда тенью стал Мордухай Блюм – приземистый угрюмец, с неживыми, стылыми глазками-оловяшками, уставленными из-под тяжелых век.

Голова у него была удлиненная и излишне крупная, причем к шее нисколько не сужалась. Выглядел Блюм, по словам деда, как высунутый из воротника здоровенный большой палец. А еще он был чудовищно волосат: дед вспоминал, как застал Блюма в трусах за бритьем и божился, что безволосыми у него оказались только веки и ладони. Остальное его тело покрывала густая черная поросль, почти полностью скрывающая кожу.

Блюм источал сырую, примитивную силу и ходил у Соломона в инфорсерах[67]. «Морда-Блюм» и «Блюм-гробовщик» – так за глаза называл его Дэн Кэрролл (моему деду он советовал быть с ним настороже и не поворачиваться к Блюму спиной). Впрочем, прямой угрозы от Блюма по отношению к моему деду мистер Кэрролл не видел, хоть и говорил, что с Блюмом надо держаться открыто, без утайки (качество деда, в котором Кэрролл тоже не сомневался). А Тенделл Такер хотя и являлся в определенном смысле вором, но вором слыл честным, если рассуждать по понятиям. Во всяком случае, ему хватало ума не красть у Дэна Кэрролла, и он мог отчитаться за каждый ящик спиртного, который прошел через его руки.

Но дед не разделял веры Кэрролла в способность Блюма разбираться в подобных моральных аспектах и всяких высоких материях. Он знал, что смерти Селлерса для сатисфакции Царя Соломона оказалось недостаточно, и не имел желания становиться жертвой в назидание остальным. Ну а в Вэнсборо Блюм с дедом выехали вместе – и всю дорогу они хранили молчание. Блюм был не из разговорчивых, а дед предпочитал язык не распускать. Для себя он уяснил, что к алкоголю Блюм не расположен. Очевидно, его нутро вообще не принимало никакое спиртное, включая даже пиво. Это их в целом сближало. Папаша Тенделла был из худшей породы забулдыг – дурной, мгновенно пьянеющий, нарывающийся на драку. Он и помер-то смертью негодяя: схлестнулся по пьяни с рыбаками на пристани возле Коммершл-стрит. В итоге ребята его пригвоздили острогой к причальному столбу, да там и оставили. Личный опыт в итоге выработал в Тенделле недоверие к тем, кто быстро спивается, а еще внутреннюю осмотрительность к собственному потреблению. Я никогда не видел, чтобы он выпивал больше одного стаканчика рома или виски, пиво и то пил так, что оно успевало выдохнуться, когда пинта убывала к донышку.

Наконец они добрались до Вэнсборо, где их ждали машины с водителями. В одиннадцатом часу вечера через границу подошло два грузовика, и мужики взялись перегружать виски в «Кадиллаки». Блюм в работе не участвовал. Он за ней следил, а затем устроил допрос шоферам-канадцам, которые гоняли контрабандные грузы по пять-шесть лет (конечно, расспросы Блюма, ставящие под сомнение их честность, они встретили с неодобрением). Может, они слегка и плутовали, но были честны, а деньжата лишь иногда брали только потому, что, по их мнению, те причитались им по справедливости.

Блюм не расставался с тетрадкой, в которой значилась каждая ходка за весь текущий год. Он дотошно перетирал с водителями каждую деталь, сверяя и перепроверяя все, что им помнилось о поставках, которые мой дед и Дэн Кэрролл поставляли в Бостон. Когда ответы Блюма не устраивали, возле соответствующей пометки в тетради он ставил вопросительный знак. Дед просто наблюдал за Блюмом, а тот красноречиво намекал шоферам, что этот делец нечист на руку, и настраивал канадцев против своего же напарника.

Между тем сверху кисеей начинала колыхаться белая завеса бурана. Дед хотел поторопить Блюма, но тот никак не прореагировал. Они тронулись лишь тогда, когда ветер усилился, – разумеется, через десяток миль дорогу напрочь занесло, и небольшая колонна машин затормозила.

– Надо поискать, где приткнуться, переждать, – пробурчал Тинделл. – Не хватало еще застрять в снегу с грузом бухла.

– Я думал, ты всех, кого надо, купил, чтобы копы к нам не совались, – сварливо заметил Блюм.

Он опять выудил из кармана тетрадку и взялся зачитывать различные суммы и количества бутылок, которые Тенделл указывал как расходы на подкуп в истекшие месяцы. Тенделлу хотелось сказать, что если бы Блюм своим докапыванием не замедлил отъезд, они бы успели уехать до бурана и были б сейчас возле города, но настраивать против себя человека Соломона было рискованно.

– От копов-то я откупиться могу, – заявил Тенделл, – а с федералами договориться сложней. Особенно с новыми, которые здесь недавно. Со старыми у нас схвачено, но сейчас на нас стали насылать въедливых задротов, которые на деньги крысятся. И они не дураки. Знают, что мы катаемся по этим трассам.

– И ты предлагаешь?

– Недалеко отсюда живет старик по имени Уоллес. У него есть амбар, который он иногда позволяет использовать. Встанет нам это в ящик виски, но оно того стоит. Мы сможем переждать метель. И у Уоллеса есть еще и трактор с отвалом. Он нам поможет завтра выбраться обратно на дорогу.

Мысль о ночевке в северном лесу, похоже, вызвала у Блюма недовольство. Хотя сложно представить, где, когда и при каких обстоятельствах Блюм имел довольный вид. Испытывать положительные эмоции ему не позволяла даже мимика.

– Ящик, говоришь? – спросил он с подозрением. – Что-то многовато.

– Во-первых, он рискует. Во-вторых, он тоже на стороне приторговывает, где контрабандой, где самогоном. Я думаю, что из вискаря, который мы ему дадим, он забодяжит варево объемом в пять раз больше.

– Значит, есть смысл поторговаться.

– Он не из тех, кто торгуется.

– Чушь! Торгуются все. Надо только найти рычаг для нажима.

Тенделл невольно покосился на ручищи Блюма. Волосатые кулаки сжимались и разжимались, будто Блюм уже примеривался, как ему применить собственные навыки переговорщика с бедолагой Уоллесом.

– Послушай, – с нарочитой проникновенностью вымолвил Тенделл. – Это мои края и мои земляки. Вести разговор предоставь мне. Через пару дней ты будешь в Бостоне, а Уоллес и иже с ним останутся тут. Они мне нужны для опоры. Ты же понимаешь?

Блюм лениво повернулся и посмотрел на Тенделла из-под надбровных дуг. Он напоминал крупную дикую кошку из зоопарка во Франклин-Парке – вроде бы расслабленную до сонливости, но только пока перед ней не поставят миску с сырым мясом.

– Ты знаешь Царя Соломона? – спросил он.

– Угу.

– Так вот – он тебе не верит.

– Неужто? А я думал, ты сюда прибыл только для того, чтобы выдать мне приз.

– Я тебе тоже не верю.

– Прискорбно слышать.

– Это ты Соломону скажи.

И Блюм уставился в окно. Тенделл стиснул руль. Прежде человека он никогда не убивал, но сейчас вполне чувствовал в себе силы, если припечет, покуситься на Морду-Блюма. И пошел Царь Соломон куда подальше…

Тенделл выпрыгнул из машины, занесенной снегом, и поспешил предупредить шоферов о смене маршрута.

– Паршивец Уоллес, – прогудел Райбер, здоровенный датчанин. – Мы ж яйца скоро отморозим.

Его коллеги Конлон и Маркс кивнули в знак согласия. Аскетичность Уоллеса даже по меркам северо-востока казалась чрезмерной.

– Ехать дальше нельзя, – объявил Тенделл, – в такую-то погоду!

– А че Блюм говорит? – поинтересовался Конлон.

С Блюмом они хотя и не общались, но слышали вопросы, которыми он пытал канадцев, и были в курсе делишек, которые он хочел замутить. Их самих он пока не допрашивал, но это, безусловно, маячило впереди.

– Он недоволен, – признался Тенделл. – И пускай пешком в Бостон шагает, мне-то что.

– Не дай бог с ним что-то случится, – забеспокоился Маркс.

– Если случится, Царь Соломон нас поубивает, – заверил его Тенделл.

– Ну и дерьмо, – пробормотал Конлон.

– Ладно. Мы чисты – и Дэнни это знает. И плевать на дешевые понты.

Они еще побурчали, но холод и снег быстро положили конец их дискуссии. Когда Тенделл вернулся в свою машину, Блюма он застал с выложенным на колени «Кольтом».

– На охоту собрался? – осведомился Тенделл.

– Ты что-то долго ходил.

– Решил прогуляться и подышать свежим воздухом. Говорят, хорошо для цвета лица. Ты убери пушку-то. Здесь никто на тебя зуб не держит.

– Да? А у меня хороший слух. И, по-моему, я твоим друзьям не нравлюсь.

Однако «Кольт» исчез в складках пальто.

Тенделл завел мотор.

– Вы не любите евреев, – пустым голосом сказал Блюм через милю-другую.

Судя то тону, это было утверждение, а не вопрос.

Тенделл не ответил: он целиком сосредоточился на вьюжной завесе.

Наконец он нарушил тишину.

– Лично я в евреях души не чаю, – с напускной беспечностью заявил он. – Бизнес с ними делаю, пью с ними, даже в разное время нескольких еврейских женщин трахал. И дело, кстати, в другом.

– А в чем?

– Ты человек Соломона. И ищешь повод влепить мне в башку пулю, потому как Царь хочет, чтобы другим было неповадно повторять выходки Селлерса.

– А тут сомнений нет. Селлерс обдурил Царя.

– И Дэна Кэрролла тоже.

– В этом Царь, надо сказать, не уверен.

– Значит, Царь ошибается.

Парок от дыхания Блюма стрельнул, но затерялся на фоне ветрового стекла, словно его попытка испариться из враждебного кокона кабины оказалась безуспешной.

– Царь подумал, что они с Кэрроллом мутили заодно, – сказал Блюм. – Но он кой-чего не учитывал. Ирландцы заправляют полицией, пожарной службой, муниципалкой. Под ними власть. У евреев в этом смысле власти нет. Мы – другие.

– Ты считаешь, положение улучшится с твоим приездом, когда ты начнешь докапываться до каждого парня?

– Ты в шахматы играешь?

– Нет. Играми отродясь не увлекался.

– А зря, – сказал Блюм. – Игры – отражение реальности, а шахматы – война на доске. Царь и Дэн Кэрролл бьются за влияние. А люди, которых они посылают на разные задания, – их пешки. Вот их-то в любых конфликтах и сметают первыми. Что до парней вроде нас, то мы – кони, слоны, ладьи. Если мы проявляем беспечность, нас срубают пешки, но в основном мы уязвимы перед такими же, как и мы сами.

– А Селлерс? Он кем был?

– Пешкой, которая полагала, что метит в короли.

Больше они не обменялись ни словом. Между тем они уже приближались к жилищу Уоллеса. Не было ни указателя, ни ворот, а просто прореха в линии деревьев. Узкая грунтовка, различимая лишь по отсутствию растительности, вилась через лес, а из-за кисеи бурана уже виднелся сельский домик. Смотреть особо не на что, но все равно человечье жилье: в окнах – уютный оранжевый свет, дым с искорками из трубы. Рядом стоял амбар и еще постройки поменьше. А в лесу пряталась и Уоллесова винокурня.

Вереницу машин встретил старик-хозяин. Он вышел на крыльцо с дробовиком в руке. Правду, пушку он на незваных гостей не наставил.

Тенделл затормозил и высунулся из окна.

– Давайте-давайте-ка сюда, – дал соизволение Уоллес, и Тенделл въехал во двор.

Блюму он велел не выходить из машины.

– При виде чужих старина нервничает, – пояснил он и направился к крыльцу. Хозяину домовладения было за семьдесят, о чем свидетельствовали длинные седые волосы и такая же борода. Просторное пальто с меховой опушкой он накинул на шкиперского вида свитер, из зимних сапог торчали внапуск штаны из чертовой кожи. От Тенделла не укрылось, что курки дробовика взведены, и опускать их Уоллес не спешил.

– Нам бы приткнуться на ночь, Эрл.

– С чем прибыли?

– Угадай.

Уоллес прищурился на Блюма, пока что сидящего в ма- шине.

– А с тобой кто еще пожаловал?

Тенделл ухмыльнулся.

– Один из людей Соломона. Конлон, Маркс и Райбер тоже здесь.

– Ты сказал Соломонову человеку сидеть на месте?

– А как же.

– Он тебя не послушался.

За спиной послышался хруст гравия и снега. Тенделл обернулся и увидел Блюма.

А Блюм, в свою очередь, уставился на Уоллеса. И тем досконально себя представил.

– Как дела? – поинтересовался Блюм.

– Живем помаленьку, – ответил Уоллес.

Он оценивающе посмотрел на Блюма, который притопывал на снегу, спрятав руки в карманы пальто. Можно было поспорить, что в одной он сейчас сжимает «кольт».

– Че с ногами-то? – спросил Уоллес.

– Ничего. Замерз.

– Тогда надо было в машине оставаться.

– Че, проблема какая-то? – произнес Блюм, переводя взгляд с Уоллеса на Тенделла.

– Господи! – вздохнул Тенделл. – Да у нас – полный порядок. Да, Эрл?

Уоллес, похоже, думал заерепениться, но здравый смысл возобладал. Опустив оба курка, он нянчил дробовик в руках.

– Такса как обычно, – вымолвил он. – Ящик.

Блюм втянул ноздрями воздух, собираясь заговорить, но это был явный перебор. Тенделл поднял палец. Блюму это не понравилось, но он смолчал.

– Добро, – кивнул Тенделл.

– Трактор надо бы выкатить, – заявил Уоллес, – а амбар пустой. На печи тушенка, хлеб доспевает. Кофе тоже заварено.

– Ну ты даешь, Эрл! Королевское гостеприимство!

– Ага. Самаритянин хренов, – буркнул старик и удалился в дом.

Приглядывать за «Кадиллаками» Тенделл поручил Райберу, заодно приказав, чтобы он принес Уоллесу в уплату ящик. Оставлять Блюма наедине с Уоллесом Тенделл не рисковал. Мало ли что возьмет и брякнет этот чертов Блюм. А Уоллес – мужик гордый, запальчивый, если что-то придется ему не по нраву, то и ящик виски не спасет – турнет со двора, – и дело с концом.

Дом Уоллеса разделялся на две части: кухню и жилую зону, где с одной стороны горел очаг, а на другой находилась небольшая спаленка. Однако в комнате был форменный ледник. Спать им придется вповалку на полу. А если Уоллес расщедрится на несколько подушек, а может, одеяло или половик, Райбер все равно прав: холодная ночь им обеспечена.

Блюм пытливо изучил скудное убранство: грубо тесанный, дубовый стол с четверкой стульев, из которых тремя явно никто не пользовался, да парочка пузатых кресел у огня. Каменный пол устилали звериные шкуры. На стенах – никаких картин или фотографий, а из книг на единственной книжной полке – Библия и несколько каталогов «Сирс Робак»[68]. Блюм лишь вежливо спросил, можно ли присесть. Уоллес дал соизволение. Блюм подтянул к очагу один из стульев и сел, в молчании отогревая руки.

Надежно укрыв автомобили, в дом вошли трое остальных – впереди Райбер с ящиком виски для хозяина. Уоллес раскрыл его на столе и проверил, запечатаны ли пробки, после чего унес ящик и припрятал в одной из своих надворных построек.

Из кармана пальто Конлон вытащил бутылку и вопросительно поднял перед Тенделлом.

– Можешь вычесть из моей доли, – предложил он.

– Ничего, эта на мне, – сказал Тенделл.

Отыскали кружки. Тенделл дал себе плеснуть буквально на глоток. Блюм и вовсе отказался, вяло отмахнувшись. Возвратился со двора Уоллес, но к распитию не примкнул. Тендел вообще с трудом припоминал, чтобы старик когда-либо даже нюхал алкоголь. Остальные четверо подняли друг за друга кружки и, не чокаясь, выпили. Тенделл помог Уоллесу расставить миски для тушенки и положил на стол ложки.

– У Соломонова человека имя-то есть? – тихо произнес Уоллес.

– Блюм, – ответил Тенделл.

– Морда-Блюм, что ли?

– Угу. А ты ж в курсе, да?

– О нем много кто слышал. Только хорошего мало.

Тенделл спорить не стал. Уоллес пошел на улицу отпузыриться, как будто знакомство с личностью Морды-Блюма вызвало в нем неодолимое желание справить нужду.

* * *

Уоллес водрузил на стол бокастый котелок с тушенкой – в основном картошка и овощи, с вкраплением сероватых кусочков мяса. Зато хлеб был свежеиспеченный, теплый и ноздреватый.

– Что за мясо? – проявил подозрительность Блюм.

– Бельчатина, – ответил Уоллес. – Хотя есть и говядина, но ее поискать надо. За кошерность не отвечаю.

Говорил он с серьезной степенностью. Оплата была сделана, и грубить он не хотел, что бы о Соломоновом посланнике ни думал.

Блюм пожал плечами. Тушенка дымилась от жара, а он продрог. Ели, сидя на стульях у огня – Уоллес с Тенделлом разместились в креслах. Болтали на разные темы, перемалывали местные сплетни: о блудливых мужьях, сварливых женах; о рождениях и смертях – о том, кто преуспел, а у кого, наоборот, невезуха. О собственных темных делишках Уоллеса никто не заговаривал, а он поведал им, что всего-то неделю назад округ прочесали ищейки, но ничего не нашли.

– У них наводка была? – полюбопытствовал Тенделл.

– Наугад ловили, как на рыбалке, – фыркнул Уоллес. – У них в городишке Хоулотон, который в штате Мэн, есть контора. Там здоровая карта на стене висит, и они на ней, стало быть, выбирают квадраты, шерстят их и потом помечают.

– Карта, значит? – переспросил Тенделл.

– Ага. Всем на обозрение, если ума хватает смотреть.

– Кто-то, наверно, и посматривает.

– Еще бы!

– И умник какой-нибудь мотает на ус. Ушки на макушке, любой скрип слышит.

– Дураку понятно.

Тенделл подмигнул:

– При таких ушках да усах ищейки, небось, много чего при обысках находят.

– Ага, – улыбнулся Уоллес.

Бутылка опустела наполовину. Райбер свесил подбородок на грудь и мирно похрапывал. Клевали носами и Конлон с Марксом. Блюм прихлебывал из жестяной кружки кофе, в глазах у него плясали красноватые блики огня.

За окном продолжали падать косматые клочья снега.

– Ты как думаешь, Эрл, надолго эта дуроверть? – спросил Тенделл.

Уоллес поднял глаза к потолку, как будто сквозь него мог видеть небо.

– На ночку, не дольше, – ответил он. – А утречком можно будет ехать. Я дорогу расчищу, если надо, то к трассе подтяну. А дальше сами выбирайтесь.

– Спасибо тебе.

Уоллес встал и потянулся.

– Ну я на боковую. Завтра для желающих бекон, остальным – каша. Дровишек в огонь подкиньте, чтобы печка не остыла.

Он посмотрел на Блюма.

– И еще, – добавил хозяин. – С вас – бутылка дополнительно.

Блюм прищурился.

– Тебе заплачено, как договаривались, – пробормотал он.

– Мне она не нужна. Оставите ее снаружи, у забора.

Блюм нахмурился.

– Ты вообще о чем?

– Нынче полнолуние, хотя из-за снега вам не видно, – сказал Уоллес. – А в лесу всякое погуливает. И жить, и нежить. Бутылка ее благополучно мимо и пронесет.

– Ладно, – пообещал старику Тенделл.

– Че за ересь? – вскинулся Блюм.

– Поверье, – пояснил Тенделл. – Старое. Я сам разберусь. Ты даже в голову не бери.

– Щас, не бери. – Блюм указал на стену, за которой находился амбар. – Мы тебе дали товар Царя Соломона! Дэн Кэрролл доставку, может, и обеспечил, но деньги-то вложены Царя. Я уж молчал, когда ты отдавал ему ящик, потому как это из твоей доли, как и бутылка, которую вы откупорили. Но чтобы из-за дурацкой сказки еще одну в лес выкидывать!.. Нет, такого беспредела я не допущу.

– Но расходы-то ведь на мне, – терпеливо проговорил Тенделл. – Я сам все сделаю.

– Нет! – строптиво, уже с воинственностью в голосе воскликнул Уоллес. Он кивнул в сторону Блюма: – Пусть подношение сделает он. Если виски принадлежит Соломону, а он – его человек, то это должно быть из Соломоновой доли, понятно?

– Хватит, Эрл, – просительно поглядел на него Тенделл.

– Нет уж! Если он не заплатит, тогда уматывайте все к чертовой матери из моего дома и с моей земли. Машины без оплаты оставаться здесь не могут.

– Что за глупые шутки! – развел руками Блюм.

– Никакие не шутки, – произнес Уоллес непререкаемым тоном. – Выбор за тобой. Заплати лесу, или скатертью дорога.

Блюм, изумленно покачивая головой, встал со стула и начал застегивать пальто. Внезапно его правая рука тяжело саданула старика в живот. Никто и вскинуться не успел, как Блюм вторым ударом в голову сшиб его на пол и стал пинать лежачего. Тендел опомнился и отпихнул Блюма. Тот запнулся об стул, но устоял. Он собирался накинуться на Тенделла, но проснувшийся от шума Райбер преградил ему дорогу.

Тенделл встревожено оглядывал Уоллеса.

– Эрл, ты в порядке?

У того ртом шла кровь, но он был в сознании.

– Эрл, как ты?

Уоллес промычал что-то невнятное. Тенделл собрался было укорить Блюма и вдруг увидел в его руке «кольт». Стылые глаза-оловяшки горели яростью. Райбер оказался безоружен и вскинул руки, поглядывая на Тенделла: мол, что будем делать?

– Вы знаете, кто я? – возгласил Блюм. – Я – Мордухай Блюм, человек Царя Соломона. Когда говорю я, говорит он. Когда вы поднимаете на меня руку, вы поднимаете ее на Царя. Усекли?

– Какого… – начал Конлон.

И он успел продвинуться к своему пальто, под которым лежал обрез. Тенделл качнул головой, и Конлон замер.

– Заткнись, – буркнул, не оборачиваясь, Блюм. – А то и тебя припечатаю.

– Вы че, драку затеяли из-за пузыря? – моргая захмелевшими глазами, подал голос Маркс.

– Нет, – отрезал Блюм. – Дело в принципе. Выпивка целиком принадлежит Царю Соломону. И она остается в амбаре – ни одной бутылки не будет тронуто до самой разгрузки в Бостоне.

Уоллес опять что-то промычал. Веки его затрепетали.

– Надо усадить его на стул, – сказал Тенделл Марксу. – Надо за ним присмотреть, чтобы он был в тепле. У него, возможно, сотрясение или еще что-нибудь. А ты, – покосился он на Блюма, – убери пушку. Не балуйся. Бог ты мой, это ж всего-навсего старик!

Маркс помог Тенделлу поднять Уоллеса. Вдвоем они усадили хозяина дома на стул и укутали его по плечи в одеяло. Конлон нашел чистое полотенце, смочил его и вытер Уоллесу кровь. У Уоллеса оказалась разбита верхняя губа, и один зуб рассек десну. Зуб нашелся на полу, Тенделл бросил его в огонь. Конлон, Райбер и Маркс сгрудились в углу, мрачно уставившись на Блюма. При благоприятной возможности они бы костей ему наломали.

Блюм опустил свой «кольт».

– Что сделано, то сделано, – с грустью констатировал Тенделл. – Вы трое, отправляйтесь спать. Блюм, последний раз говорю: убери пушку. Ты видел, чтобы кто-нибудь из моих парней ею размахивал?

Блюм уже остыл, гнев из него выветрился. «Кольт» он сунул в кобуру под мышкой и сел на стул возле Уоллеса.

– Я не хотел его сильно бить, – признался он. – Но выпивка принадлежит Царю.

– В следующий раз, как взъерепенишься, сделай глубокий вдох и уходи.

Блюм правой рукой отер рот, оставив у себя на лице мазок крови Уоллеса.

– А что он нес насчет леса? – спросил он.

– Ничего.

– Нет, расскажи.

– Есть одно поверье у контрабандистов, – промолвил Тенделл. – В полнолуние нужно оставлять бутылку остропятам.

– Каким еще астро-пятам?

– А какая тебе разница?

– Любопытно же.

– Ничего себе! Вали отсюда. Ложись лучше спать.

Тенделл зашел в спальню Уоллеса: разжился несколькими разномастными подушками и запасными одеялами. Их он роздал своим, небольшую подушку оставив себе. Устроился на медвежьей шкуре и накрылся пальто. Блюм подливал себе кофе. Тенделл задремал.

Суеверным он не был, да и набожностью не отличался, но понимал значение терпимости к убеждениям других, особенно когда эти люди оказывают тебе услугу, пускай даже ценой ящика спиртного. Он знал, что у тех, кто живет и трудится в здешних лесах, есть своя мифология. Например, они не трогают серых соек, поскольку считают, что в них переселяются души почивших лесорубов, а белые совы здесь считаются предвестниками злого рока, причем убеждение сильно настолько, что некоторые лесники избегают мест, где эти хищные птицы обитают. Пересекался Тенделл и с людьми, которые клялись, что мельком видели индейского злого духа Вендиго, хотя такие истории вызывали темную рефлексию насчет каннибализма, а потому в них не столько верилось, сколько терпелось. Остропяты были для Тенделла тоже не новы.

Люди из числа его знакомых порой откровенничали, что их отцы и деды издавна их почитали, раз в месяц оставляя за порогом кувшинчики самогона, дабы остропяты не беспокоили их винокурни. За истекший век в здешних лесах иногда находили мертвецов без скальпов, а то и вовсе расчлененных – вину сваливали на лихих людей, но позднее тайком приписывали ее как раз остропятам. Воочию их никто не видел, а потому сложно было и описать, но Тенделл знал в Мэне нескольких самогонщиков, которым можно было верить. И они-то божились, что оставляли свои кувшинчики, а назавтра находили их пустыми или не находили вовсе, а рядом петляли странные следы – узкие, чуть ли не скелетные, шестипалые (кто-то еще добавлял, что в области пятки там имелся выступ вроде шипа).

Внезапно Тенделл широко распахнул глаза. Блюм по-прежнему грелся у огня, прихлебывая из кружки кофе. Рядом с ним постанывал во сне Уоллес. Старик будет жить, но теперь им путь сюда заказан, сколько спиртного ни предложи.

Морда-Блюм обгадил им делянку.

Тенделл закрыл глаза и попытался заснуть.

* * *

Проснулся он от сдавленного стона. Возле очага стоял Блюм, хватаясь за брюхо. Тенделл едва сдержал злорадную улыбку. Человек, непривычный есть лесную живность, определенно рискует. С Блюмом, похоже, был тот самый случай. Слышно было, как посланец Царя звучно пукнул и вполголоса выругался.

Остальные храпели без задних ног.

Тенделл приподнялся на локте.

– Эй! – тихо окликнул он Блюма. – Иди-ка ты лучше на двор, а то нас сейчас загазуешь.

– Вот ведь паршивая тушенка, – прошипел Блюм. – У меня все нутро от нее дыбом. Прямо разрывает.

– Не привык ты к простой здоровой пище, – пробормотла Тенделл сквозь зевок. Взгляд его упал на окно. – Точно сказать не берусь, но, по-моему, снег перестал. Чудно.

Блюм успел снять ботинки. Теперь он, нагнувшись, кое-как их натянул, запахнулся в пальто и посеменил к двери. На пороге он замешкался.

– Малахая моего не видел? – спросил он, озираясь.

– Нет, – сказал Тенделл. – Понятия не имею, где твой малахай, Мордухай.

– Холодно, зараза.

– Торопись давай, пока в штаны не наделал.

Блюм вновь огляделся, ища глазами малахай, после чего досадливым взмахом смирился с потерей.

– Может, ты передумаешь, насчет бутылки-то, – произнес Тенделл, но Блюм не ответил: поджимало.

Он шагнул наружу в стужу и плотно приткнул за собой дверь. Один из шоферов что-то сонно промычал, но никто не пробудился.

– Тенделл.

Голос принадлежал Уоллесу.

– Эрл? – встрепенулся Тенделл. – Ты в порядке?

Он встал и подошел к очагу, чтобы проверить старика. Огонь угасал. Тенделл подкинул в очаг полено, поместив его поверх угольев, чтобы оно горело, но не давало дыма.

– Запри дверь, – велел старик.

Тенделл решил, что ослышался.

– Чего-чего?

– Дверь, говорю, запри. Времени в обрез.

– Там же Блюм.

– Верно. И он уже не один. Слышишь?

Тенделл пожал плечами.

– Все тихо, – усомнился он.

– Нет, я тебе говорю.

И вдруг Тенделл различил этот звук: легчайшее давление на снег, таинственный шорох снежинок, а еще – слабое костяное пощелкивание.

Тенделл подкрался к окну.

Небо расчистилось, и под зеленоватым лунным светом колдовски светился заснеженный лес. Отчетливо виднелся амбар, где стояли «Кадиллаки», а справа от него темнела будка нужника, в котором сейчас справлял нужду Блюм. К нужнику вела единственная цепочка его следов.

– Я не… – начал Тенделл и осекся.

Он наконец-то увидел. Причудливый силуэт можно было приписать игре теней в ветвях деревьев, но теперь, когда буран стих, Тенделл не сомневался – он действительно видит это. Сперва Тенделл пытался уяснить, на что именно он смотрит, поскольку создание, хотя и продвигалось к нужнику, держалось кромки леса. Существо смахивало на огромного жука-палочника или богомола и достигало семи футов в длину. Кожный покров остропята напоминал цвет топленого молока. Плоти в нем почти не было, и под обтягивающей тело кожей виднелась каждая кость. Коленные суставы оказались вывернуты назад, поэтому остропят подбирался к своей цели, хищно подавшись вперед. Верхние суставчатые лапы были приподняты, и «пальцы» с длинными крючковатыми когтями, пощелкивая друг о друга, щупали воздух. Позади голеней шипами торчали костяшки, они же выпирали из локтей и запястий. Вдоль спины тянулась зубчатая полоса пластин, как у доисторического ящера, которого Тенделл видел однажды в краеведческом музее. Голова остропята имела форму топора – сходство, подтвердившееся, когда он повернулся к окну своей личиной не шире человеческой ладони. Во рту сверкали мелкие, но острые, какие-то рыбьи зубья. Глаза у остропята отсутствовали, во всяком случае, их сложно было различить – зато крупные влажные ноздри чутко внюхивались в завороженную ночь.

– Запирай! – окрикнул Уоллес.

– А как же Блюм?

Неожиданно Мордухай Блюм показался из нужника, застегивая на штанах пуговицы.

– Блюм! – постучал в окошко Тенделл. – Блюм!

В комнате зашевелились, пробуждаясь, люди.

– Тише! – шикнул Уоллес. – Надо сидеть прижавшись.

Блюм обернулся, прищурившись на окно. На него пала косая тень, и руки Блюма опустились по швам. Сразу же упали штаны. Блюм уставился на остропята и попытался бежать, но раздалось шипенье, напоминающее взмах косы. В следующую секунду Блюм как подкошенный упал на снег. Правая нога ниже колена просто-напросто исчезла – ее обгрыз остропят.

Блюм издал звериный вопль.

Тенделл бросился к двери, но на его пути встал Райбер, точно так же как еще несколько часов назад он встал между Блюмом и Уоллесом.

Между тем Конлон быстро запер дверь на засов.

– Надо его выручать, – сказал Тенделл.

– И как ты думаешь это сделать? – с вызовом спросил Райбер.

– Если выйдешь наружу, то умрешь, – заявил Уоллес. – Может, мы еще и здесь погибнем.

Тенделл хотел прошмыгнуть мимо Райбера, но сладить со здоровяком датчанином оказалось не под силу, и тот оттолкнул Тенделла.

– Отойди, – рыкнул Райбер.

Тенделл в отчаянии посмотрел в окно. Блюм пытался ползти по снегу, оставляя за собой кровавый след. Остропят навис над своей жертвой и, примерившись, начал кромсать плоть Блюма, попутно разрывая плотную ткань его пальто. На теле Блюма зияли кровавые пробоины, он надрывно кричал, пока остропят не впился ему в голову, одним взмахом сорвав с черепа скальп.

Тенделл отвернулся, а когда посмотрел снова, остропят уже держал Блюма вверх тормашками. Размахнувшись, монстр швырнул его квелое тело в темень леса – и замер, внимательно глядя на дом.

Райбер, Конлон и Маркс вытащили пистолеты.

– Пушки не помогут, – заметил Уоллес. – Отойдите от окон и будьте поближе к огню.

Они подчинились, но оружия из рук не выпустили. По крайнему окну скользнула тень, и входную дверь попробовали на прочность. Раздалось постукивание по дереву стен, царапанье по стеклу. Затем воцарилась тишина, но ненадолго, а потом где-то в отдалении послышался грохот.

– До амбара добралось, – определил Тенделл.

Билось стекло. Скрежетал металл, трещало дерево. Затем все стихло. Спустя пятнадцать минут Тенделл подкрался к окну.

– Кажется, убралось восвояси, – прошептал он.

– Нет, – возразил Уоллес. – Он затаился и ждет.

– Чего? – спросил Райбер.

– Пока выйдет кто-нибудь из нас, – пояснил Уоллес. – Он не забывает, насколько ему лакома кровь.

Они сгрудились возле очага, пока не наступил рассвет. Ночь минула, и вместе с ней ушел остропят.

* * *

Кое-что из останков Блюма нашлось в лесу, хотя опознать их, учитывая манеру расправы, было проблематично. В итоге ошметки Блюма закопали там, где нашли.

– Что мы скажем Царю Соломону? – растерянно спросил Конлон.

– Ничего, – ответил Тенделл. – Мне приказали высадить Блюма в Портленде. Что я, собственно, и сделал.

– Царь точно не поверит.

– А это уже проблема Дэна.

Один из «Кадиллаков» оказался разбит без возможности восстановления, но большинство ящиков в нем уцелело. Их перераспределили по оставшимся машинам, а Тенделл с помощью плуга Уоллеса расчистил дорогу к шоссе – старик для такой работы был слишком слаб. Ему за урон оставили еще два ящика, но он за них не поблагодарил (Тенделл не ошибся – после ночного приключения они с Уоллесом уже никогда более не встречались).

Перед уходом Тенделл заметил малахай Блюма. Он лежал у заборного столбика, рядом с пустой бутылкой. А вокруг виднелись узкие шестипалые следы.

Тенделл об этом никому не сказал.

* * *

Исчезновение Мордухая Блюма вызвало трения между Дэном Кэрроллом и Царем Соломоном. Они грозили перерасти в насилие, но позднее в том же году двое копов ухлопали Царя в туалете бостонского «Коттон-клуба», в то время как Дэнну Кэрроллу по обыкновению свезло. Он в возрасте шестидесяти трех лет мирно почил в тысяча девятьсот сорок шестом году.

Незадолго до смерти Дэна мой дед поведал ему, как на самом деле ушел на тот свет Морда-Блюм. Кэрролл к той поре был уже бледной копией себя самого, но рассудок не потерял.

– Тебе следовало сразу же рассказать мне правду, – проговорил он.

– И ты бы мне поверил? – удивился мой дед.

– Я верил тебе всегда, – произнес Кэрролл. – Я сомневался в твоих словах как раз тогда, когда ты сообщил мне, что оставил Блюма в Портленде. Но позже я предпочел принять твою выдумку на веру и решил не выискивать в ней дыры. Не хотелось накликать на вас Царя Соломона. Хотя, думаю, если б ты меня просветил, то и Царь бы тебе поверил.

– Почему?

– А потому, что за день до смерти Царя кто-то оставил у него под дверью человеческий скальп, заспиртованный в канадском виски. Представляешь? Его, часом, не Уоллес подослал?

– Возможно.

– А тебе известно, что Блюм порешил своего двоюродного брата?

– Нет.

– Братишка жил в Нью-Гэмпшире. Завел себе винокурню и начал задаваться. Вот Блюма к нему и послали, разобраться и поучить уму-разуму. Убивать он его не хотел, но, наверное, увлекся.

Кэрролл пошевелился на своем смертном одре – ни дать ни взять старый пес, ищущий для согрева пятнышко солнечного света.

– А Уоллес знал, что Блюм отправился на север?

– Вероятно.

– А о буране?

– Стечение обстоятельств… или нечто большее, – рассудил Кэрролл. – И метель нагрянула как-то слишком неожиданно. Она, насколько я помню, застала нас врасплох.

– Уоллес шаманом не был.

– Точно? А может, ему и не надо было им быть. И что он вообще делал с товаром, который вы ему давали? Он виски не пил, это факт. Уоллес ни капли спиртного в рот не брал.

– Но у него была винокурня.

– Может быть, но прибыль он с нее не качал. – Кэрролл пытливо посмотрел на деда. – Ты вроде разбирался отлично в тех людях. Или нет?

– Проклятье! – вырвалось у деда.

– Верно, – вздохнул Кэрролл. – Все на свете требует оплаты. Даже Царь Соломон это понимал.

Веки Дэна Кэрролла начали смыкаться. Он приближался к своему вечному покою. Тот разговор был у них с дедом последним.

– И ты уже никогда не ездил в те края? – не глядя на деда, прошептал Кэрролл.

– После того случая – ни разу.

– Весьма мудро с твоей стороны. Ты считаешь, оно еще водится в тамошних лесах?

– Думаю, да.

– И что оно, по-твоему, делает?

Тут мой дед вспомнил слова, сказанные Уоллесом после смерти Морды-Блюма.

– Ждет, – вымолвил он. – Просто ждет.

К «Анатомированию неизвестного человека» Франса Миера (1637)

I

Картина под названием «Анатомирование неизвестного человека» является одной из малоизвестных работ голландского живописца средней руки Франса Миера. Произведение это весьма своеобычно, хотя вышеуказанный предмет можно назвать типичным для нашего времени: вскрытие тела предположительно хирургом или анатомом. Свет от подвесной лампы падает на нагое тело анонимного индивидуума, скальп только что снят, являя взору череп. Естественно, под нависающим ножом анатома выставлены на обозрение внутренности, в то время как мастер готовится продолжить свое дальнейшее изыскание тайн, сокрытых в изобилующем физическими компонентами универсуме.

Не так давно я был в Англии, где лицезрел повешение Элизабет Эванс («Клюковки Бесс», как ее называли) – пресловутой убийцы и воровки, пойманной вместе с ее подельником, неким Томасом Ширвудом. «Сельский Том» был повешен, а затем выставлен на обозрение в поле близ Грэйз-Инн, однако Элизабет Эванс после смерти ждало расчленение в зале Барбер Сардженс, ибо тело женщины представляет больший интерес для хирургов уже в силу того, что реже попадается. На эшафоте Элизабет стенала и вопила, что хочет быть по-христиански погребенной в земле, а ужас перед анатомическим театром был у нее, пожалуй, сильнее страха перед петлей. Палачу в итоге пришлось даже заткнуть ей рот тряпкой и поторопиться, поскольку Элизабет приводила в смятение публику, собравшуюся на площади. Но что-то от ее страха передалось зрителям, и у эшафота началась свалка. Надо отметить, что хирурги тоже присутствовали на месте казни, хотя и были одеты как простые миряне. Конечно, толпа знала, для чего они здесь собрались, и сразу же подняли крик: дескать, бедняжка и так настрадалась от закона, и нечего применять к ней еще и дальнейшие варварские издевательства. (Правда, мне думается, призыв даровать ей вечный покой подогревался опасением, что толпа будет лишена потешного зрелища – выставления ее трупа в цепях на Сент-Панкрасе, а затем его медленного разложения на Кингс-Кросс.) Впрочем, хирурги своего добились: труп благополучно срезали вместе с петлей, после чего с покойницы сорвали одежду и швырнули ее в сундук, который водрузили на телегу. Отсюда Элизабет повезли в анатомический театр, расположенный в Крипплгейте. За сунутый пенни меня вместе с другими зеваками пустили наблюдать за действом хирургов, и там мне явилось откровение.

Впрочем, я отклоняюсь от темы. В действительности я говорю обо всем столь подробно лишь для того, чтобы подчеркнуть: живопись Миера не подлежит осмыслению в изоляции. Это срез нашего времени, и рассматривать его надлежит в контексте работ Вальверде и Эстьена, Спигелиуса, Берреттини и Беренгрия – иных великих иллюстраторов внутренних мистерий нашей телесной формы.

Тем не менее приглядитесь внимательней, и вам станет ясно, что предмет живописания Миера не таков, каким видится вначале. Лицо неизвестного человека искажено агонией, но налицо нет явственных признаков удушения, а на шее нет борозды от петли. Если преступника не сняли с виселицы, тогда каким образом оборвалась его жизнь? Хотя свет тускл, нам видно, что его руки привязаны к анатомическому столу толстой веревкой. Предположительно видна только правая рука, однако напрашивается вывод, что нечто подобное происходит и с другой. На запястье виднеются порезы и следы борьбы, а кровь обильно льется со стола на пол. Мертвые так обильно не истекают.

И если перед нами – настоящий хирург, то почему он не носит подобающий ученому человеку антураж? Почему он работает в одиночестве в каком-то темном неухоженном месте, а не в зале или театре? Где его коллеги? Почему здесь нет научных мужей, ассистентов, просто любопытных, пришедших за пенни поглазеть на зрелище?

Эта работа, похоже, протекает втайне.

Но в углу за спиной анатома есть кто-то еще! Похоже, кто-то наблюдает за вскрытием. Несомненно, что это особа женского пола. Ее левая рука поднесена ко рту, а глаза расширены от горя и ужаса, но там еще и виднеется веревка. Женщина связана, хотя и не так крепко, как жертва анатома. И, вероятно, слово «жертва» является годным термином, ибо единственное заключение, которое напрашивается от увиденного, – что человек на столе жив и страдает под ножом.

И нет никакого трупа, снятого с висельицы. Это явно не вскрытие, а что-то гораздо хуже.

II

В данных обстоятельствах всегда важен вопрос атрибуции. Можно предположить, что он напоминает расследование совершения преступления. Убийца оставляет за собой недосказанность, и работа проницательного и кропотливого наблюдателя состоит в том, чтобы увязать сие свидетельство и потенциального преступника. Использование единственного источника света, направленного справа налево, типично для Миера. Налицо также характерная удлиненность лиц, напоминающих скорее замогильные призраки, чем людей, словно бы уже началось их странствие по загробной жизни. Контрастом смотрятся неловко переданные живописными средствами руки, исключение из которых составляют лишь пальцы анатома. Может статься, что их прописывали другие, поскольку и у Миера, естественно, было много учеников, которые завершали его полотна. Опять же, это может означать и намерение Миера привлечь дополнительное внимание к рукам анатома. Им присуща вкрадчивая грациозность ученого, и, вероятно, Миер намекает, что ножом владеет опытный мастер.

На полотне Миера это подлинный художник за работой.

III

Признаю, что непосредственно этого произведения я никогда не видел. У меня есть лишь умозрительный образ, основанный на знании подобных материй. Но почему сие должно нас заботить? Разве образ не есть первый шаг к овеществлению чего-либо? Его до́лжно предcтавить, визуализировать, и тогда, быть может, начнется и его истинное воплощение в нашу реальность. Великое искусство начинается с визуализации, и есть вероятность, что данное ви́денье расположено ближе к Богу, чем всё, когда-либо созданное кистью живописца. В человеческом исполнении всегда неизбежно будет присутствовать изъян. Художник способен достичь совершенства лишь в своем воображении.

IV

Есть подозрение, что полотна под названием «Анатомирование неизвестного человека» никогда не существовало.

V

Что за женщина изображена на картине? Отчего кто-то вынуждает ее смотреть, как человека раздирают на части, и слушать его вопли, когда нож неспешно полосует его плоть? Эскулапы и ученые подобных истязаний не производят.

VI

Итак, если мы не смотрим на хирурга за работой, то тогда, мы, вероятно, смотрим на убийцу в деле. На картине он выглядит старше остальных, хотя не настолько старым, чтобы его борода серебрилась сединой. Между тем женщина безусловно красива – пусть никто не держит сомнений на данный счет. Сентименталистом Миер не был и не изобразил бы ее иначе, чем она выглядела в действительности. Что касается жертвы, то она тоже ближе по возрасту к женщине, чем к хирургу. Это видно по лицу мужчины и по некогда юношеской гибкости его ныне изгубленного тела.

Кстати, внешне в нем есть что-то от испанца.

VII

Я допускаю, что Франса Миера могло и не существовать вовсе.

VIII

С этим знанием, кропотливо собранным из пристального изучения картины, попробуем построить канву повествования. Мужчина с ножом не является хирургом (хотя он, пожалуй, и желал бы им стать), однако он, конечно, преисполнен любопытства к строению человеческого организма, что привело его к близким наблюдениям за действиями анатомов. Ну а женщина? Скажем так: она его жена – прекрасная, но неверная и изменчивая в своих привязанностях. Она устала от стареющего мужа, разделяющего с ней супружеское ложе, и изголодалась по сочной и упругой плоти.

А мужчина на столе, получается, есть – или был – ее любовник. Что, если ревнивый муж догадался об измене? Возможно, страдалец – его подмастерье, которому он доверял. Вероятно, он любил юношу как сына, коим судьба – увы! – не одарила эту несчастливую пару. И вот, узнав всю подноготную, хозяин заманивает подмастерья в подвал, где тому уготован анатомический стол. Нет, погодите: сперва он опаивает его вином с сонным зельем, поскольку подмастерье моложе и сильнее его (ведь хозяин не уверен в своей способности совладать с соперником).

Когда подмастерье пробуждается от криков женщины, запертой вместе с ним в узилище, он уже не в силах пошевелиться. Их голоса сливаются в унисон, но стены здесь толсты, а подвал глубок. Никто их не слышит.

Между тем на них надвигается палач: свет лампы выхватывает острый блеск ножа, и начинается мрачная работа.

IX

Итак, такова наша версия этой истории, наш ответ на вопрос об атрибуции. Я, Николаус Дейман, сознаюсь в убийстве своего подмастерья Мантеньи. Я анатомировал его в подвале, медленно разделывая на части, подобно врачевателям старины, ищущим внутри подопытного некий неизвестный науке пятый гумор[69] – черную зловредную субстанцию, подвигшую его на измену. Мою жену, мою любимую Юдифь, я заставил взирать на то, как я удаляю кожу с плоти, а плоть с костей. Когда ее любовник умер, я удушил ее веревкой, омывая мою неверную Юдифь слезами.

Я принимаю мудрость и справедливость вердикта суда. Моему имени надлежит быть вымаранным из всех титулов и хроник и никогда более не произноситься, а меня самого надо повесить в тайном месте, после чего, пока я еще дышу, передать анатомам и доставить в великий храм науки, где разделить на органы, покуда мое сердце бьется. Анатомировать меня следует медленно, дабы натура моего умирания сделала бы вклад в процесс человеческого познания и таким образом отчасти искупила бы мои преступления.

Прошу же я только об одном: пускай при этом разрешено будет присутствовать умеренно талантливому художнику. Пусть он изобразит весь процесс препарирования, чтобы наконец-то обрело жизнь полотно под названием «Анатомирование неизвестного человека». Ведь эту работу начал я. Я ее вообразил – и описал.

Я дал ему сюжет и эскиз – и волею своей воплотил его в реальность.

Ибо и я по-своему – тоже художник.

Непокой

Мир странным образом переменился. Даже отель выглядел по-другому, словно мебель в его отсутствие чуть-чуть сместилась. Стойка ресепшена придвинулась на фут или два, отчего вестибюль сделался визуально теснее. Переменился огонь в светильниках и лампах – теперь они светили или ярче обычного, или, наоборот, тускней. Было в этом что-то тревожное. Не такое, как прежде.

В общем, все изменилось.

Хотя могло ли быть иначе, если с ним уже не было ее? Раньше он никогда не останавливался здесь в одиночестве. Рядом с ним всегда была она – стояла по левую руку, когда он заполнял регистрационную форму, легонько стискивая ему предплечье, когда он вписывал слова «мистер и миссис» (как тогда, в первый вечер, когда они приехали сюда на медовый месяц). И этот невероятно интимный жест она повторяла всякий раз, когда они потом из года в год наведывались сюда. Таким образом она ненавязчиво и тихо внушала ему, что не считает их связь чем-то заурядным и будничным – союз двух разных, в чем-то непохожих людей, живущих под единым именем. Она принадлежала ему, точно так же как и он – ей. Она никогда не бывала огорчена данным фактом, и никогда это не было ей в тягость.

Но сейчас в отель прибыл только «мистер». Он поглядел на девушку за стойкой ресепшена. Должно быть, новенькая. Здесь всегда сновали новые сотрудники, хотя работали и старожилы, которые создавали в отеле атмосферу уюта и надежности.

Но, получив электронный ключ вслед за прикладыванием кредитки к кассовому гаджету, он дал себе время оглядеть лица персонала и понял, что никого из них не узнает. И консьерж выглядел как-то иначе! С ее уходом из жизни изменилось, похоже, все. Ее смерть накренила земной шар на своей оси, подменила мебель, осветительные приборы, не говоря уже о людях. Прежние сотрудники отеля будто умерли вместе с ней – и новая реальность целиком и полностью преобразилась, причем без малейшего сопротивления со стороны остальных.

Но он не заменил ее другой. Он никогда этого не сделает.

Он нагнулся за чемоданом, и его опять простегнула боль – уколом столь жестким и острым, что перехватило дыхание, и он был вынужден опереться на стойку ресепшена. Девушка спросила, в порядке ли он, и он соврал, что да.

Коридорный предложил отнести багаж в номер. Мысль о том, что такое легкое задание, как донести кожаный чемоданчик до лифта, ему не по силам, оказалась унизительна. Понятно, что никто не смотрит на него и никому нет до него дела, и вообще это обязанность коридорного, но то, что его лишили права выбора, обескураживало. Впрочем, он не смог бы донести свой чемодан. Мышцы ныли, к горлу подкатывала тошнота, и каждый шаг давался ему с трудом. Собственное нутро иногда представлялось ему эдакими сотами, изрытыми кавернами-пустотами, где клетки скукожились и погнили – зыбкая конструкция, приходящая в безнадежный упадок. Конец жизни близится, и плоть совершает свой гибельный распад.

Поднимаясь в лифте, он вертел в руке ключ-карту с указанием номера на конвертике. В номере – всегда том же самом – он останавливался множество раз, но неизменно с ней, что в очередной раз напомнило, как ему без нее одиноко. Однако ему не хотелось проводить годовщину их свадьбы – первую со дня ее смерти – в доме, который когда-то был их общим. Он решил сохранить прошлое и почтить память о ней и потому позвонил и забронировал двухкомнатный номер, к которому за все те годы так привык.

После возни с электронным ключом (и что такого неправильного было в обычных металлических ключах, что их понадобилось заменять безликими кусочками пластика?) он переступил порог номера. Здесь было чисто и опрятно – не свое, но и не чужое. Гостиничные номера ему всегда нравились: их можно обживать на свой лад простым укладыванием книжки на торшерный столик (даже тапочки, оставленные возле кровати, этому весьма поспособствуют).

В углу у окна красовалось креслице, в которое он опустился с блаженно-усталым выдохом и смежил веки. Соблазняла своим видом просторная постель, но он опасался, что если ляжет, то вообще не поднимется. Путешествие его измотало. После ее смерти он впервые решился полететь авиалайнером и не учел, каким хлопотным это окажется делом. А ведь ему еще помнились времена, когда любые перелеты не были будничными, а облекались флёром легкой, волнующей гламурности! В те дни пассажиров кормили комплексным обедом из одноразовой посуды, нынче и еда, и питье имели картонно-пластмассовый привкус.

Он жил в мире, состоящем из одноразовых вещей – чашек, вилок, людей, браков.

Наверное, он заснул, потому как, открыв глаза, обнаружил, что в номере потемнело. Во рту стоял кисловатый привкус. Он посмотрел на часы и с удивлением обнаружил, что минул час. На полу лежал чемодан, вероятно, внесенный коридорным, пока он дремал. Кстати, чемодан этот был чужим.

Он мысленно выругал олуха-коридорного. Неужто трудно принести правильную единицу багажа? Ведь и лобби было полупустым.

Он с кряхтением поднялся и приблизился к предмету, послужившему источником раздражения.

То был закрытый красный чемодан, лежащий на подставке возле шифоньера. Возможно, он валялся здесь и раньше. Значит, он его попросту не заметил.

При более пристальном осмотре выяснилось, что чемодан заперт на замочек, а ручка его обмотана зеленым платком – конечно, чтобы его не спутали с другими «близнецами» на багажной карусели. Имени владельца нигде не значилось, хотя ручка на ощупь была липковатой, как бывает, когда пассажир после полета сдирает стикер авиакомпании. Впрочем, мусорная корзина пустовала, потому исчезала и сама призрачная надежда установить имя хозяина. Правда, чемодан казался до странности знакомым…

Телефон в ванной поближе, чем тот, что на другой стороне кровати. Он решил воспользоваться им и оглянулся на чемодан. Его кольнул страх. Он снял номер в большом отеле в американском мегаполисе – вдруг кто-нибудь намеренно бросил здесь чемодан?

Что, если замышляется теракт и он окажется в эпицентре взрыва? Он представил, как его тело не распадается, не испаряется, а разбивается на несметное количество осколков, вроде грянувшейся о каменный пол фарфоровой статуи, и они оседают среди руин номера: кусок щеки – на полу, все еще моргающий глаз – на подоконнике…

Горе заполонило его так, что, казалось, и в самом его существе наметились трещины.

Интересно, а нынешние часовые бомбы тикают? Сложно сказать. Наверное, те, что еще из старых запасов, да. Он, например, для того, чтобы не опоздать на сегодняшний рейс, завел механический будильник (не дай бог электричество возьмет и откажет – вот и летай потом на самолетах, назначай ответственные встречи)…

А ведь совсем недавно простенький тикающий хронометр со скважинкой в корпусе был мерилом надежности.

Он осторожно вернулся к чемодану, приник к нему ухом и вслушался, задержав дыхание с тем, чтобы собственные горловые всхлипы-хрипы не застили потаенных звуков. Но ничего он не услышал и почти сразу устыдился. Это банальный перепутанный чемодан – вот и все. Надо позвонить на ресепшен, чтобы устранили ошибку.

Он зашел в ванную, щелкнул выключателем и замер, не донеся руку до телефона. Рядом со впадиной раковины стоял аккуратный рядок косметики и туалетных принадлежностей – вместе с массажной щеткой и компактной косметичкой. Здесь имелись лосьоны, разные сорта помады и флакон кондиционера с маслом жожоба. В массажной щетке виднелись завитки светлых волос. Это что получается – его определили в занятый номер, ставший временным жилищем какой-то женщины? Его охватило гневливое смущение – за себя и за нее. Вот она возвращается к себе в двухкомнатный, между прочим, номер и обнаруживает господина преклонных лет, дремлющего в кресле. Как быть? Она наверняка завопит? Пожалуй, да. А уж шок от вида истошно орущей незнакомки, конечно, спровадил бы его на тот свет (на секунду его охватило облегчение, что подобной трагикомедии пока удалось избежать).

Он сочинял в уме тираду, когда дверь неожиданно открылась и в номер вошла женщина. На ней были красная шляпка и кремовое пальто свободного покроя. Верхнюю одежду и шляпу она непринужденно скинула на кровать, предварительно поставив на нее два магазинных пакета с эмблемами модных магазинов. К нему она стояла спиной, и он увидел лишь ее светлые волосы, стянутые заколкой-клипсой.

Она была одета в лимонный свитер с белой юбкой до колен, обута в мягкие сандалии.

Спустя секунду она обернулась и уставилась на непрошеного гостя. Он оцепенел. Губы сложились в слово, и он произнес ее имя, но она его не услышала.

Нет, изумленно подумал он, такого не может быть.

Это была она и вместе с тем – нет.

Он видел лицо женщины – но не той, что умерла год назад и черты которой были отягощены старостью и разрушены недугом (от болезни волосы ее истончились и побелели как снег, а тело усохло и стало похожим на птичье, особенно в самые последние месяцы). Нет, он смотрел на лицо той, другой, что жила под этим именем в прошлом. Это была его жена, пребывающая в цветущей поре молодости – еще до того, как родились их дети. Она, его любимая и единственная, но только от силы лет тридцати – и не более.

Он был поистине ошеломлен ее красотой. Он любил ее всегда, всегда считал красивой, даже в страшные предсмертные часы, но фотографии и воспоминания не шли ни в какое сравнение с девушкой, которая впервые очаровала его и которой он отдал свое сердце и душу. Ни к кому из женщин он никогда не испытывал такой страсти – ни до, ни после.

Она сделала шаг в его сторону.

Он вновь произнес ее имя, но опять без ответа. Когда она подошла к ванной, он посторонился и, сделав пируэт, разминулся с ней, пропустив ее внутрь, а сам оставшись снаружи. В следующую секунду дверь перед его носом захлопнулась, и он услышал шорох снимаемой одежды. Несмотря на замешательство, он принялся что-то невнятно напевать – так он обычно поступал в минуты смятения или отвлеченности. Пока он спал, мир, похоже, опять трансформировался, и теперь он едва ли сознавал в нем свое место.

Раздался глухой шум унитаза, а затем дверь распахнулась и на пороге появилась она, мурлыча тот же самый мотивчик. Ну и ну.

Она меня не видит, но может ли она меня слышать? – подумал он. Она не откликнулась на звук своего имени, однако стала петь одновременно с ним. Но, вероятно, это совпадение. В конце концов, они оба любили эту песенку, поэтому нет ничего удивительного в том, что, находясь в уютном уединении, она может тихонько ее напевать.

Но он никогда не видел ее в одиночестве. Иногда, разумеется, она ненадолго забывала о его присутствии, и тогда он мог наблюдать, как она раскрепощенно движется, преодолевая будничные ритмы своего дня, но такие моменты быстро заканчивались, а волшебство развеивалось, стоило ей заметить его персону. Да и он сам порой отвлекался и сосредотачивался на всяких псевдоважных делах. Сейчас трудно вспомнить, чем он тогда вообще занимался. Ради нее он бы с легкостью пожертвовал десятком подобных дел – нет, сотней, тысячей! – ради астрономической минуты, проведенной с ней. Так уж, видно, устроен человеческий ум. Он делает нас мудрее, но, увы, лишь задним числом. С настоящим это никак не соотносится.

Однако теперь он созерцал свою жену и видел ее такой, какой она была в прошлом. И, несмотря на то, что ее уже не существовало, она неким непостижимым образом возникла в номере отеля. Он просчитывал различные варианты: скажем, сон при пробуждении или же галлюцинация, навеянная утомленностью от путешествия.

Когда она проходила мимо, он уловил ее запах. Он слышал звук ее голоса.

Ее ноги оставляли на ковре следы, которые исчезали спустя долю секунды – после того, как распрямлялись ворсинки.

Я хочу к тебе прикоснуться, подумал он, хочу ощутить твою кожу на моей.

Она открыла чемодан и начала раскладывать одежду, блузки и платья вешая на плечики, а белье определяя в ящик слева, как всегда делала дома. Он замер как вкопанный. Казалось, он слышал ее сердцебиение. Он затаил дыхание и глухо произнес ее имя, и на мгновение ему почудилось, что она сбилась с мотивчика песни, спутав слова. Он прошептал имя жены еще раз, и она, умолкнув, обернулась и растерянно посмотрела сквозь него.

Он протянул руку и нежно коснулся ее теплого плеча. В комнате действительно находилась она – целая и невредимая. И живая. Она чутко вздрогнула и приложила к месту прикосновения свои пальцы, будто ее побеспокоило щекотание паутинки.

Его пронзило несколько чувств. Говорить я больше не буду, решил он, не буду и прикасаться к ней. Не могу видеть ее рассеянный взгляд. Но я хочу ею любоваться – ведь я так редко смотрел на нее при жизни. Мне хочется войти в ее реальность и одновременно держаться в сторонке. Что бы это ни было, пусть оно не заканчивается.

Вторая мысль заключалась в следующем. Если она так реальна, то кто же в таком случае я?

Я превратился в невидимку. Сначала я счел ее за призрака, но, по-моему, по сравнению с ней я еще бесплотнее. Но я чувствую стук своего сердца, ощущаю влажный призвук слюны у себя во рту и воспринимаю свою боль.

Третья мысль прочертила его сознание как молния. Почему она одна?

Праздновать свои годовщины и юбилеи они всегда приезжали вместе. Это было их место, и они спрашивали именно этот номер, потому что здесь они и провели свою первую ночь. Неважно, что декор сменился или что таких номеров в отеле, похожих как две капли воды, насчитывается с дюжину.

Номер стал для них неповторимым – даже сами цифры на двери, казалось, возвращали их к тем давним воспоминаниям. В общем, номер вызывал у них обоих душевный трепет при возвращении на «место преступления», как она однажды выразилась и засмеялась низким чувственным смехом, от которого ему хотелось стиснуть ее в охапку и бросить на постель. А когда номер бывал занят, они испытывали нечто вроде разочарования, чуть-чуть омрачающего их взаимную усладу.

Но почему же она коротает время без него? Он ведь тоже должен там быть? Лицезреть вместе с ней себя тогдашнего, наблюдать, как он отдыхает, пока она принимает душ – или смотреть, как она читает, а он одевается, или как один из них (кстати, это всегда был он) нетерпеливо качает ногой, а другой заканчивает прихорашиваться. Куда он-то запропастился? У него закружилась голова, а его восприятие себя самого вдруг потрескалось, как старая кирпичная кладка под молотком каменщика. Внезапно у него перехватило дыхание от догадки: что, если его собственное существование не иначе как привиделось ему в звонком полусне – и жизнь его возникла безо всякой связи с реальностью?

Скоро он очнется и окажется в родительском доме: спит себе на узкой койке, а завтра ему снова в школу, после нее гонять мяч и с угасанием дня опять садиться за уроки.

Нет. Она реальна, как и я. И хотя я старик и мне недолго осталось, но я не расстанусь со своими воспоминаниями о ней без борьбы.

Но она прибыла сюда одна. Или пока одна. А что, если в номер ввалится кто-нибудь другой? Любовник, известный или неизвестный ему? Вдруг прежде она изменяла ему в этой комнате, в их номере? Сама возможность прелюбодеяния была для него опустошительней, чем ее смерть. Он отступил на шаг, а боль внутри росла и жгла, становясь невыносимой. Ему хотелось схватить ее за руки, потребовать объяснений.

Позже, подумал он сквозь муку, и не в самом конце, когда единственное, чего я жажду, – это воссоединиться с ней, или же, если вне нового мира нет ничего, то затеряться в темноте, где нет боли. Тогда ее потеря не будет мною ощущаться, и меня поглотит равнодушная ко всему беспредельность.

Он тяжело опустился в кресло. Зазвонил телефон, но было непонятно, где раздается звонок – в его реальности или в ее. Они наслаивались друг на друга, как кадры кинопленки с разными актерами. Его жена скинула домашние туфли, бросилась на кровать и схватила трубку.

– Алло? Ой, привет. Просто замечательно! Добралась нормально, и номер нам дали наш. – Она помолчала. – Неужели? Вот беда!.. И когда разрешат вылет? Значит, не вся поездка будет насмарку.

Снова пауза. Он различил жестяной дребезг собственного голоса в трубке.

– Тогда имеет смысл остановиться в отеле аэропорта. Хотя так хорошо, как здесь, там, конечно, не будет. Я тебе гарантирую. – И она рассмеялась своим непередаваемо чувственным, грудным смехом, эдаким заговорщицким контральто.

Он знал, что именно она услышала, поскольку все это он говорил ей сам – он помнил свои реплики почти дословно, как и каждую минуту того уикенда. А сейчас прошлое возвращалось к нему и вызывало бурю противоречивых чувств, главным из которых стало осознание. Нахлынуло неимоверное облегчение, смешанное со стыдом. Как он только посмел в ней усомниться! Под самый занавес, после долгих, совместно прожитых лет он подумал, что она могла ему изменить!

Позор какой! Хотелось повиниться перед ней, но не получалось.

– Прости меня, – прошептал он, и у него отлегло от сердца.

Он погрузился в воспоминания. Аэропорт засыпала пурга, и авиакомпании отменяли рейсы. Он работал до упора: было много встреч с нужными людьми. Успевал он только на последний рейс, а когда прибыл в аэропорт, надпись на табло гласила «ЗАДЕРЖКА»… а затем появилась и вовсе «ОТМЕНА». Он был вынужден провести вечер в отеле аэропорта, чтобы, пользуясь близостью, сигануть первым же утренним рейсом, если только позволит погода.

Ему повезло, и следующую ночь они встретили вместе (это был единственный раз, когда канун их юбилея они встретили раздельно: она – в их номере, а он – в комнатке совсем другого отеля, поглощая из коробки пиццу и уставившись в телевизор, где транслировали хоккейный матч).

Но, если честно, тот вечер выдался не слишком плохим – своеобразной передышкой от семейной жизни. За все сорок восемь лет их супружества набиралось лишь несколько ночей, которые он провел вдалеке от жены.

Однако у него ускользала какая-то деталь. Пробел этот странно зудел, как пятачок кожи, который тянет почесать. Он клял свою ущербную память, а его между тем одолевала буря эмоций.

К себе молодому он ощущал подобие ревности. Он был дерзким, возвеличенным своей собственной значимостью. Иногда он посматривал и на других женщин (только смотрел, не более), а иной раз подумывал о своей бывшей подружке Карен, которая, кстати, могла бы стать его супругой. Она поступила в элитный колледж на северо-востоке, ожидая, что он последует за ней, а он решил учиться поближе к дому. Они пробовали поддерживать отношения на расстоянии, но не сложилось. В самые первые годы он думал о том, что его жизнь могла сложиться совершенно по-другому. Что бы случилось, если бы он женился на Карен? Как бы выглядели их дети? Как бы он себя чувствовал, если бы делил с ней супружеское ложе? Наверное, он бы будил ее в темноте поцелуем, чувствовал ее отклик, ощущал у себя на спине ее руки и неторопливо совокуплялся.

Потом мысли о Карен потускнели, выветрились, и он довольствовался своим выбором в настоящем, благодарный за все то, что он получает от жизни – и от нее. И надо же такое представить: молодой ферт, самонадеянный, беспечный лоботряс спит с красавицей-женой, не понимая до конца собственного везения! Уму непостижимо.

Она повесила трубку и принялась задумчиво водить пальцем по камешку и золотому ободку обручального кольца. Затем она встала (он продолжал сидеть в кресле, не шелохнувшись), посмотрела на снежинки, которые кружились за окном, и задернула портьеры, после включила прикроватные торшеры. Свет озарил спальню теплым перекрестным сиянием, и она начала раздеваться.

Той ночью ему было дано быть с ней, отдаленно и вместе с тем – донельзя интимно. Он направился в ванную и сидел на кафельном полу санузла, припав щекой к стене, а она мирно слушала саксофон Стэна Гетца по радио. Когда он осмелился покинуть ванную, она в махровом халате уже сидела на кровати, накрутив на голову гостиничное полотенце, красила на ногах ногти и смеялась на какое-то глупое комедийное шоу, которое в его присутствии никогда не включала (и он блаженно смеялся вместе с ней). Она заказала в номер салат «Кобб» с беконом, авокадо и оливками и полбутылки шабли, и он смотрел на следы ее пальцев, оставленные на запотевшем стекле бокала. Потом она листала страницы книги, которую он дал ей тогда, думая, что роман ей понравится. Теперь он читал вместе с ней – содержание книги он давно позабыл, и теперь они оба погрузились в перипетии сюжета.

Спустя некоторое время она размотала полотенце, тряхнула волосами, высвободилась из халата и переоблачилась в комбинацию. Соскользнула под одеяло, выключила свет и устроилась под одеялом. Он оставался с ней наедине. Лицо ее в темноте почти светилось, хотя казалось бледным и расплывчатым. Он почувствовал приближение сна, но боялся закрыть глаза, втайне зная, что, когда проснется, ее здесь он уже не застанет. Он хотел, чтобы ночь длилась нескончаемо. Мысль о том, что он опять с ней разлучится, продолжала приносить ему мучительную боль.

Однако в его голове зудело ощущение важного, значимого момента, который ускользал из памяти, – нечто связанное с каким-то разговором, имевшим место именно здесь, в их номере отеля. Но, похоже, это медленно возвращалось к нему – неторопливо, по крупицам, но он восстанавливал в захламленном чулане своей памяти картину далекого уикенда.

Они занялись любовью – и она как-то странно затихла. Он посмотрел на нее и обнаружил, что она молча плачет.

«Что с тобой?»

«Ничего».

«Ничего себе «ничего!» Ты плачешь».

«Ты подумаешь, что я глупая».

«Вот еще. Ну-ка говори».

«Я видела про тебя сон»…

Вот оно мелькнуло и снова ушло. Он напряг память. Как говорится, сон в руку. Вещий. Впрочем, все в ту ночь было вещим. Дыхание молодой жены изменилось, став ровнее и глубже: она задремала. Он в глухом отчаянии закусил губу.

Что он силится вспомнить, а оно ускользает?

Левая рука занемела, наверное, из-за неудобной позы. Он попробовал переменить положение, но стало еще хуже. Боль быстро распространялась по телу, словно яд, впрыснутый в кровеносную систему. Он открыл рот, и приток воздуха смешался со слюной. Грудь сдавило, как будто его оседлала какая-то незримая сущность, стискивая сердце так, что оно представлялось зажатой в кулаке красной массой, из которой выжималась кровь.

«Мне снилось, что ты находишься рядом со мной. Ты очень страдал, а я не могла до тебя дотянуться. Я пыталась, пыталась, но у меня ничего не получалось».

Ее голос доносился из прошлого, возвращаясь к нему словно эхо.

Тогда он обнял ее и поглаживал по спине, тронутый силой ее чувств, но в душе считая ее глупышкой: надо же, разнюнилась из-за дурацкого сна. Разве можно реагировать на пустяки!

Сейчас она, не просыпаясь, шевельнулась, и теперь уже плакал он, а боль выдавливала слезинки в уголках его глаз.

«Мне снилось, что ты умираешь, а я ничего не могла сделать, чтобы спасти тебя».

Я умираю, подумал он, свершилось.

– Тихо, – пролепетала жена.

Он посмотрел на нее. Глаза ее были по-прежнему закрыты, но губы шевелились, и она отчетливо прошептала:

– Тихо. Я здесь, и ты – тоже рядом со мной.

Она повернулась на бок – ее руки протянулись и заключили его в объятие.

Лицо его окунулось ей в волосы, он вдохнул ее запах и коснулся ее в своем приступе агонии. Сердце его разрывалось – и все неслось к концу в фатальной неспособности мышц и крови. Она крепко прижала его к себе, сдерживая поток последних слов, слетающих с губ бессвязной скороговоркой.

Прежде чем его облек мрак.

Прежде чем навеки воцарилось безмолвие.

– Тихо, – шепнула она в секунды его угасания. – Я здесь.

Боже мой, как я тебя люблю.

– Тихо.

«Чш-ш-ш».

И он открыл глаза.

Лазарь

I

Он пробуждается в темноте, затянутый путами. Под ним – камень, а воздух, который он вдыхает, затхл и недвижен. Кажется, он смутно слышал чей-то голос, выкликающий его имя, но сейчас вокруг мертвая тишина. Он пытается встать, но путы сковывают его движения. Ног он не чувствует, они как будто вовсе и не его. Он не может видеть, а дышать мешает ткань на лице. Им начинает овладевать слепой страх.

До его слуха доносится сыпучий звук, стук камня о камень. Прорываются лучи света, и он зажмуривается, когда они пронзают ткань. Теперь на нем чьи-то руки, и его поднимают с каменного ложа. Пальцы нежно снимают с него покровы. На щеках он чувствует слезы – это плачут его сестры. Они целуют его и называют по имени.

– Лазарь! Лазарь!

Да, это его имя.

Нет, это имя не его.

Так когда-то звали его, но Лазаря уже нет, или не должно, чтобы он был.

Однако Лазарь здесь.

Перед ним стоит Человек, и одеяния Его – в пыли дальних странствий. Лазарь узнает Его. Он любим сестрами, любим им самим, однако имени Его Лазарь произнести не может.

Голосовые связки в гробнице у него омертвели.

Гробница: он вперяется в нее, когда последний из покровов сдернут с его тела, а для сокрытия наготы на него наброшена простыня. Он оглядывается на камень, вывернутый из зева пещеры.

Хворь: он болел. Сестры отирали ему лоб, а врачеватели покачивали головами. Через какое-то время его сочли мертвым, поэтому завернули в саван и положили в пещеру. Произошла ошибка, и теперь она исправлена. Но это ложь. Он знает, что ложь, даже не успев еще завершить свою мысль. Что-то очень неправое свершилось во имя любви и жалости. Тот, которого Он узнал – обожаемый, – касается его и окликает его.

– Лазарь.

Спекшиеся губы Лазаря шевелятся, но с них не сходит ни звука.

Что Ты сделал? – пытается вымолвить он. Что ты отнял у меня и у чего был отнят я?

II

Лазарь сидит у окна в доме своих сестер, перед ним – блюдо с нетронутыми смоквами. Охоты к еде у него нет, кроме того, у него нет сил употреблять любую пищу из той, которой его пичкают после его воскрешения. Он пытается ходить, пусть и с двумя палками, но куда ему направить стопы? Мир лишился своей красоты, во всяком случае, после его смерти.

Лазарь не помнит, что произошло после того, как глаза его в последний раз сомкнулись. Он знает лишь, что забыл нечто важное, прекрасное и ужасное. Словно кладовую воспоминаний запечатали в нем, и то, что он прежде знал, теперь ему недоступно. Он отлучен. А может, это лишь пустая видимость и мираж. Что, если истинная реальность его существования затянута пеленой – следствие четырех дней, проведенных на каменном могильном ложе, после чего глаза у него подернулись молочной белизной, и теперь они – не синие, а блекло-серые.

Подходит его сестра Марфа и забирает блюдо. Она отводит брату волосы со лба, но уже не целует. Дыхание у него гнилостное. Сам Лазарь смрада у себя во рту не чувствует, но догадывается об этом, судя по лицу сестры. Марфа улыбается, старается в ответ улыбнуться и он. Во дворе собрались женщины и дети, они таращатся в окно на человека, который был некогда мертвым, а теперь снова ожил. Они изумлены, им любопытно, и… Да. Они боятся. Боятся его.

Лазарь встает и ковыляет к своей постели.

III

Спать Лазарь не может. Темнота вызывает у него ужас. Едва он смеживает веки, он чувствует зловоние склепа, ощущает стягивающие грудь покровы и ткань, наброшеную на его лицо.

Но Лазарь никогда не устает. Теперь у него не бывает ни голода, ни жажды. Он не бывает счастлив или печален, зол или ревнив. Есть только дремотная вялость и желание погрузиться в сон без надобности оного. Нет, не сон – забвение. Забвение и то, что лежит за ним.

IV

На третью ночь он слышит поступь легких и быстрых, близящихся к дому шагов. Бесшумно отворяется дверь, и появляется женщина. Рахиль, его суженая. Весть о воскрешении Лазаря застала ее в Иерусалиме, и вот она здесь. Ее руки нежно скользят по его лбу, носу, подбородку. Она ложится подле него и шепчет его имя, опасаясь разбудить сестер Лазаря. Она подается к нему, чтобы поцеловать в губы, и отдергивается, как от удара. Однако пальцы ее продолжают поглаживать ему грудь, живот, опускаются ниже и пробуют завлечь вкрадчивой лаской. Постепенно на ее лице проступает смятение и разочарованность.

Она уходит и уже не возвращается.

V

Лазаря вызывают жрецы. Он предстает перед советом и ставится напротив возвышения, где восседает верховный жрец Каиафа. Голос к Лазарю возвратился, хотя и с изъяном – он скрипучий, как будто горло его запорошило сухим колючим песком.

– Что тебе памятно о гробнице? – спрашивают они.

Лазарь отвечает:

– Ничего, кроме пыли и темноты.

– За те четыре дня, что ты лежал мертвым, что ты видел?

– Не помню, – говорит он.

Каиафа отсылает всех, и они с Лазарем остаются наедине. Верховный жрец наливает храмовое вино, но Лазарь не пьет.

– Ответствуй мне правду, – произносит Каиафа. – Ты же видишь, что мы одни. Что ты там видел? Лицезрел ли ты лик Божий? Существует ли Он? Говори!

Но Лазарь молчит. Каиафа поворачивается к нему спиной и велит возвращаться обратно к сестрам.

Лазарю уже задавали такие вопросы. Сестры хотели узнать, что скрывается за порогом могилы, но Лазарь лишь покачивал головой и говорил им то же, что сказал жрецам.

«Там нет ничего, или же я просто ничего не помню».

Но ему никто не верит. Никто не хочет ему верить.

VI

Каиафа созывает очередной совет, но Лазарь в сей раз на нем не присутствует.

– Дает ли о Себе знать Тот, кто призвал его из гробницы? – спрашивает Каиафа, и фарисеи отвечают, что Назорей сокрылся.

Каиафа недоволен. С каждым днем Лазарь вызывает у него все больше негодования. Народ ропщет. Уже пошла молва, что Лазарь не помнит ничего, и кое-кто начал шептать, что раз ничего, то, значит, нечего и вспомнить, и, наверное, жрецы всем лгут. Однако подтачивать свою власть Каиафа явно не собирается.

Он велит устроить побиение камнями тех троих, кого застали за подобными речами о Лазаре. Пускай наказание послужит назиданием остальным.

VII

Лазарь обжигает руку о железный прут. Он ничего не замечает, пока не отводит от него руку. Лазарь смотрит на лоскут кожи, оставленный на железе. Боли нет. Лазарь счел бы это любопытным, если б не перестал испытывать любопытство как таковое. Мир перестал его интересовать. Лазарь не чувствует ни вкуса, ни запаха. Он не нуждается в отдыхе, а каждый новый день воспринимает как сон перед пробуждением. Он глядит на свою сырую кровоточащую ладонь и начинает ощупывать ее пальцами, вначале осторожно, а затем – с нарастающим остервенением, разрывая плоть до самых костей в отчаянной попытке хоть что-то ощутить. Ну хоть что-нибудь.

VIII

Некая женщина спрашивает у Лазаря, может ли он связаться с ее сыном, умершим два дня назад во сне после того, как они на ночь глядя повздорили. Мужчина просит его передать своей умершей жене, как он сожалеет о том, что был ей неверен. Брат человека, потерявшегося во время мореплавания, молит Лазаря разузнать, где тот закопал золото.

Лазарь помочь им не может.

И все это время его неотступно преследуют расспросами, что же таится там – за пределами человеческого бытия. У Лазаря нет ответа. Он видит в их глазах разочарование и подозрительность: они думают, что он лжет.

IX

Каиафа сильно обеспокоен. Он сидит в сумраке храма и молится, чтобы Бог направил его на путь истинный, но знака свыше пока нет. В случае с Лазарем и Назореем осмыслению подлежит лишь следующая цепь доводов.

*) Назорей, как нашептывают некоторые, есть Сын Божий. Но Каиафе Назорей не нравится. С другой стороны, Каиафа любит Господа. Но если Назорей – действительно Сын Божий, то он должен быть люб и ему, Каиафе. Возможно, то, что Назорей ему не по нраву, означает, что Он, Назорей – не Сын Божий. Ведь если бы Он Им был, то Его бы любил и Каиафа. Такое суждение Каиафу как верховного жреца вполне устраивает.

**) Если Назорей – не Сын Божий, то Он не способен воскрешать из мертвых.

***) Если Назорей не может воскрешать из мертвых, то как быть с Лазарем? Единственный вывод, который напрашивается, состоит в том, что Лазарь был жив, когда его поместили в гробницу. Однако если бы он был там оставлен, то сейчас он наверняка был мертв. Поэтому Лазарю надлежит быть мертвым, а его продолжительный отказ принять это есть возражение против природы вещей, а значит, и против Господа.

После таких размышлений Каиафа успокаивается и отправляется почивать.

X

Рахиль освобождается от своего обета перед Лазарем и выходит замуж за другого. Из оливковой рощицы Лазарь смотрит, как невеста с женихом прибывают на свадебный пир. Он смотрит на Рахиль и вспоминает ту ночь, когда она к нему пришла. Он пытается понять, как ему следует себя сейчас чувствовать, – и притворно изображает ревность, горе, похоть и утрату – пантомиму чувств, свидетелями которой становятся лишь птицы да букашки. Наконец Лазарь усаживается на пыльную землю и утыкается лицом себе в ладони.

Затем он начинает медленно раскачиваться.

XI

Назорей победно возвращается в Вифанию – в селение близ Елеонской горы. Люди надеются, что Он даст им ответы, поведает, каким образом совершил чудо с Лазарем и готов ли сотворить нечто подобное снова. И пусть Он скажет, Кто Он такой (ведь Он заявил, что горе Марфы и Марии оказалось более велико, чем чье-либо еще!). Женщина, у которой умер младенец, несет на руках трупик, запеленутый в белую ткань со следами крови, слез и грязи. Она протягивает тельце ребенка Назорею и молит Его воскресить младенчика, но вокруг слишком много надрывно кричащих ртов, и ее голос тонет в общей колготне. Она отворачивается и начинает приготовление к тому, чтобы предать своего ребенка земле.

Назорей отправляется в дом Марфы с Марией и вечеряет с ними. Мария умащает Его стопы миром, отирая их своими волосами, а Лазарь бессловесно взирает. Прежде чем Назорей уходит, Лазарь испрашивает минуту, чтобы поговорить с Ним наедине.

– Зачем ты возвратил меня? – вопрошает он.

– Ибо ты был возлюблен сестрами своими и Мною.

– Я не хочу здесь быть, – признается Лазарь, но уже шумят у дверей Назореевы ученики, они оттаскивают Лазаря от Назорея, опасаясь, что в толпе могут находиться враги.

И вот Назорея уже нет, а Лазарь остается один.

ХII

Лазарь стоит у окна, слыша, как Рахиль со своим мужем предаются любовной утехе. Лазаря обнюхивает приблудная собачонка, которая начинает лизать его изуродованную ладонь. Она покусывает изорванную плоть, а он лишь смотрит отсутствующим взглядом.

Взор Лазаря устремлен в ночное небо. В темно-зеленом сумраке небосвода ему видится дверь, а за ней – все то, что им потеряно. Здешний мир – лишь неказистая копия того, что было когда-то и пребудет вовеки.

Он возвращается в дом. Сестры с ним не разговаривают. Молча сверлят его холодным взором. Они ждали возвращения любимого брата, но то, что они в нем любили, умерло в гробнице. Они хотели отборного вина, а получили пустой сосуд.

XIII

Жрецы являются за Лазарем под покровом ночи. Шум стоит такой, что и мертвый проснется (не будь он уже и без того бодрствующим). Сестры не реагируют на вторжение.

На сей раз его ведут не на совет, а со связанными за спиной руками увозят в пустыню, еще и заткнув рот тряпкой. Наконец, они добираются до той самой гробницы, куда некогда было уложено его тело. Лазаря помещают на каменное ложе. Кляп вынимают изо рта Лазаря, после чего к нему размеренным степенным шагом приближается Каиафа.

– Только скажи мне – и все будет хорошо, – взмахом отогнав всех, шепчет ему на ухо верховный жрец.

Но Лазарь молчит, и Каиафа разочарованно отходит.

– Это исчадие, – указывая на поверженного, изрекает Каиафа. – Неупокоенный мертвец. Ему не место среди нас.

На Лазаря набрасывают покровы и стягивают путами, оставляя открытым лицо. Вперед выступает жрец. В его руке – серый камень. Он возносит его над головой.

Лазарь закрывает глаза. Камень падает.

И Лазарь вспоминает.

Поимка Холмса

(казус в истории Кэкстонской библиотеки)

В исторической ретроспективе жизнь «Частной библиотеки и книгохранилища Кэкстона» не всегда протекала гладко, как, в принципе, и подобает заведению с поистине безграничным пространством, населенным персонажами в основном вымышленными, которые, однако, сумели проникнуть в нашу физическую реальность.

Например, смерть Чарльза Диккенса в июне тысяча восемьсот семидесятого года вызвала единый вброс персонажей, доселе не виданный в тихой гавани Кэкстона. Хотя оговоримся, что мистер Торранс (библиотекарем тогда служил он) имел представление о грядущем наплыве, поскольку за пару дней до этого события получил изрядное количество первоизданий Диккенса, причем каждое – в аккуратной, перевязанной бечевкой вощеной обертке и традиционно без обратного адреса.

Никто из библиотекарей, как ни старался, так и не мог разгадать, каким образом снаряжаются для присылки книги. Старик Джордж Скотт – предшественник мистера Торранса – пришел к умозаключению, что экземпляры сами заворачиваются в вощеную бумагу, препоясываются и отсылаются почтой. (Надо иметь в виду, что Скотт к тому времени был не вполне дружен с головой: он попивал и безнадежно погряз в круговых беседах с дядюшкой Тоби из «Тристрама Шенди»[70], что уже само по себе чревато последствиями.

Для тех, кто незнаком с вышеуказанным заведением, откроем: Кэкстонская библиотека обязана возникновением своему основателю Уильяму Кэкстону, который однажды утром тысяча четыреста семьдесят седьмого года обнаружил у себя в саду самозабвенно спорящих персонажей из «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера.

Уильям Кэкстон быстро смекнул, что персонажи – Мельник, Судья, Рыцарь, Аббатиса, Ткачиха – настолько закрепились в людском сознании, что сумели выйти за рамки, очерченные литературным вымыслом, и в конечном итоге вживились в объективную реальность. Конечно, сразу же возникла серьезная проблема, требующая незамедлительного решения. Начать с того, что герои нуждались в месте для постоя. В общем, так и возникла библиотека Кэкстона, совмещенная с книгохранилищем, на самом деле представляющая собой эдакий дом призрения для великих, почитаемых, добрых, а иногда и не очень почитаемых и не слишком добрых литературных персонажей, на содержание которых отчисляется мелкая надбавка в полпенни с цены каждого существующего в мире экземпляра соответствующего произведения.

Разумеется, мистер Торранс ожидал появления диккенсовских персонажей еще задолго до кончины автора и соответственно прибытия первоизданий. Кое-кто из них уже с момента появления в печати буквально напрашивался на жительство в Кэкстоне! Мистер Торранс, забредая порой в сумрачные, еще не довершенные закоулки бескрайнего хранилища, долго размышлял о том, кто именно поселится в библиотечных апартаментах.

В случае с Диккенсом наличие путеводителя по старым постоялым дворам Британии давало явный намек на облик будущего обиталища Сэмюэла Пиквика[71]. Кстати, щербатая миска и вилка для поджарки хлеба указывали на ранние жизненные невзгоды, которые пришлось пережить Оливеру Твисту[72] (напоминание, по мнению мистера Торранса, никчемно язвительное, но пути Кэкстона по-своему извилисты и отчасти неисповедимы). Единственно, что тревожило мистера Торранса, – это прибытие персонажей не столь предпочтительных в качестве постояльцев. Он толком не знал, как ему вести себя с такими типами, как Куилп или Урия Гип[73], а потому с облегчением вздохнул, обнаружив, что наплыв ограничился более-менее положительными типажами, за исключением разве что старика Фейгина[74] (но и тот после после петли несколько помягчал). Вероятно, повешение иногда сказывается на людях положительно.

Впрочем, историю диккенсовских персонажей давайте обсудим в другой раз. А пока мы сосредоточимся на одной из причудливых историй из анналов Кэкстона – происшествии, которое пошатнуло многие из давних, фундаментальных устоев библиотеки и едва не подорвало все хитроумное устройство этого почтенного заведения.

* * *

В декабре тысяча восемьсот девяносто третьего года коллективное сознание британской читающей публики испытало шок, не сопоставимый ни с чем в новейшей истории. Речь идет о публикации в ежемесячном журнале «Стрэнд» произведения Конан Дойла, получившего название «Последнее дела Холмса». Автор убивает своего любимца Шерлока, сбрасывая сыщика с утеса над Рейхенбахским водопадом в ходе поединка с его заклятым врагом, профессором Мориарти. Иллюстратор Сидни Пэджет ухватывает последние мгновения жизни героя, застывшего в схватке с Мориарти: двое мужчин опасно накренились вправо и вот-вот сорвутся в пропасть. Шляпа Мориарти уже улетела в бездну, предвещая скорое и неизбежное падение одного или обоих героев.

Публикация стала для «Стрэнда» настоящим бедствием. Двадцать тысяч подписчиков от негодования тотчас прервали подписку, что вызвало чуть ли не коллапс журнала. Поклонники Холмса на протяжении долгих лет именовали гибель любимого героя не иначе как «ужасным событием» (отдавая предпочтение вежливому эвфемизму). Говорят, что кое-кто в знак траура носил на плече или лацкане черную повязку.

Конан Дойла столь бурная реакция со стороны публики потрясла, но он оставался непреклонен.

Объективности ради отметим, что мистер Хедли, сменивший на посту мистера Торранса ввиду отставки последнего, был шокирован не меньше остальных. Он являлся исправным подписчиком «Стрэнда» и за приключениями Холмса и Ватсона следил с личным и с профессиональным интересом. Естественно, мистер Хедли – завзятый и увлеченный книголюб – был прекрасно осведомлен насчет того, что после кончины прославленного автора и Шерлок Холмс, и доктор Ватсон неизбежно должны перекочевать в Кэкстонскую библиотеку. Однако мистер Хедли не сомневался в том, что их приключения продлятся еще долгое время – поэтому злосчастный выпуск «Стрэнда» он отложил с немалым огорчением и недоумением.

Оставалось только гадать, что же нашло на автора, обязанного своему персонажу и славой, и немалым доходом?

Впрочем, писателем мистер Хедли не был, а потому не резонерствовал по поводу мотивов поведения автора.

* * *

А теперь давайте отвлечемся от Кэкстона и поразмыслим над затруднительным положением Артура Конан Дойла в год выхода «Последнего дела». В письме от тысяча восемьсот девяносто первого года к своей матери Мэри Фойл Дойл он признается: «Убью-ка я, наверное, своего Холмса… Пускай на этом все и закончится. Он отвлекает мой ум от лучших вещей». Применительно к Конан Дойлю «лучшими» считались, вероятно, исторические романы, которые, как полагал писатель, были более достойны его времени и таланта, чем «элементарные», с его точки зрения, рассказы о Холмсе.

(Ах это словечко, отдающее неприятной двусмысленностью в устах его главного персонажа: «Элементарно, Ватсон!»)

Вот, казалось бы, очевидная причина уничтожить своего героя, не правда ли? Однако после кончины Конан Дойла в Кэкстонскую библиотеку прибыл весьма специфический манускрипт, засунутый в первоиздание «Мемуаров Шерлока Холмса» от тысяча восемьсот девяносто четвертого года – том завершался как раз «Последним делом». На первый взгляд, рукопись была написана рукой Конан Дойла, но при близком рассмотрении становилась различима разница в написании заглавных букв. Кроме того, здесь присутствовало протяженное подстрочное примечание об этимологии термина «профессор», нетипичное для автора.

К рукописи прилагалось письмо от Конан Дойла, где живописалось, как он, проснувшись апрельским утром девяносто третьего года, наткнулся на данный фрагмент на своем рабочем столе. Похоже, автор терялся в догадках, не разновидность ли это некоего спиритического написания (Конан Дойл был одержим мыслями о подсознательном, а то и вовсе о влиянии сверхъестественного при создании произведений). Быть может, размышлял он далее, он сам встал ночью и в лунатическом состоянии начал писать, потому как общий стиль рукописи и впрямь напоминал его собственный. После изучения манускрипта Конан Дойл оглядел свою правую руку и не заметил на ней ни единого следа чернил, но затем с изумлением обнаружил, что три пальца левой замазаны черным. Сие откровение и вынудило его лихорадочно искать ближайший стул, чтобы сесть и успокоиться.

Боже мой, что же все-таки случилось? – размышлял он тревожно. И что еще важней: как это может сказаться на его подаче? Не превращается ли он в амбидекстера – то есть в человека, прекрасно владеющего обеими руками, или, не дай господь, в приверженца леворукости? Левши-боулеры[75] на крикетной площадке – это одно, от них вреда нет… зато левши-бэтсмены[76] для команды подлинная обуза: из-за них на поле приходится делать перегруппировку со всей вытекающей суетой, маетой и занудством. Ум плыл от ужасных последствий, которые способно навлечь собственное тело, вышедшее из-под контроля. Шутка ли: он ведь может перестать быть отбивающим за команду Марилебона!

Постепенно Конан Дойл успокоился, а страх в нем сменился подобием очарованности. Однако после прочтения манускрипта он вновь занервничал.

На плотно исписанных листах излагался подробный разговор Шерлока Холмса с профессором Мориарти, которые, судя по контексту, условились встретиться в питейном заведении «Бенекиз», известном приватностью своих номеров и качеством вин. Согласно манускрипту, встречу инициировал Мориарти, направив в дом на Бейкер-стрит записку, а заинтригованный Холмс согласился за бокалом пообщаться с главой преступного мира.

В своем письме Конан Дойл объяснял, что́ именно встревожило при первом прочтении: хронологически о персонаже Мориарти он начал упоминать лишь считаные дни назад, а сам рассказ пока еще даже не имел названия. Тем не менее в отрывке Мориарти присутствовал, так сказать, в зрелом своем виде и сидел в «Бенекиз», готовясь к крайне своеобычному разговору с Шерлоком Холмсом.

Выдержка из рукописи (Кэкстонская библиотека / каталожный номер MSH 94: MS)

«Холмс пристально оглядывал Мориарти, и его нервы были напряжены до предела. Перед ним находился самый опасный человек в Англии – расчетливый, хладнокровный мозг преступного мира. Впервые за многие годы Холмс испытал неподдельный страх, даже несмотря на взведенный револьвер, скрытый под салфеткой.

– Надеюсь, вино вам по вкусу, – сказал Мориарти.

– Оно вами не отравлено? – спросил Холмс. – Я не решаюсь прикоснуться к бокалу! Вдруг вы подбросили в него очередную адскую смесь вашего собственного изготовления?

– Но зачем мне так поступать? – удивился Мориарти. Он, казалось, был искренне озадачен такими словами.

– Вы – мой заклятый враг, – ответил Холмс. – У вас наследственные склонности самого дьявольского характера. Криминальный след буквально пронизывает вашу кровь. Если бы я мог освободить от вас общество, я бы считал это венцом своей карьеры.

– Кстати, насчет заклятости, – произнес Мориарти.

– Что именно? – осведомился Холмс.

– Вам не кажется странным, что прежде вы о ней не упоминали? В смысле, о том, что я – ваш заклятый враг. Некий криминальный Наполеон, паук в сердце инфернальной паутины с тысячей нитей, ответственный за половину зла, творимого в Лондоне, и всякое такое. Вы ищете меня уже столько лет, Холмс!.. Почему же вы до сих пор обо мне ни разу не упомянули? Я вас просто не понимаю! Ведь я для вас – гений преступного мира, находящийся в сердце некоего вселенского заговора! Будь я на вашем месте, я бы говорил о Мориарте без устали.

– Я… – Холмс сделал паузу. – Знаете, в подобном ключе я никогда не рассуждал. Кстати, вынужден признать, что с некоторых пор в моем разуме действительно закрепился ваш образ. Но, быть может, все дело в том, что недавно я стукнулся головой… хотя убежден, доктор Ватсон такое происшествие непременно бы зафиксировал.

– Он записывает все подряд, – усмехнулся Мориарти. – Вряд ли бы он упустил нечто подобное.

– В самом деле. Мне с ним везет.

– А меня такое поведение, признаться, раздражает, – заявил Мориарти. – Это все равно что быть Сэмюэлом Джонсоном[77] и обнаруживать, что каждый раз, когда ты берешь чашку кофе, Босуэлл[78] педантично протоколирует положение твоих пальцев и вдобавок просит тебя сказать что-нибудь остроумное.

– А вот здесь мы с вами расходимся. Именно поэтому я не негодяй.

– Сложно быть негодяем, когда кто-то записывает все твои дела до мелочей, – ухмыльнулся Мориарти. – С этим можно податься в Скотленд-Ярд, где сделать полное признание и заодно сберечь силы блюстителям правопорядка, дабы они не суетились. Но нам, я полагаю, следует возвратиться к предмету обсуждения, а именно к моему внезапному появлению на сцене.

– Оно вызывает некоторую озабоченность, – сознался Холмс.

– Вам нужно взглянуть на проблему с моего ракурса, – посоветовал Мориарти. – Уверяю, тогда вам станет легче. Итак, начнем с того, что мне приписывается математическая одаренность.

– Не берусь оспаривать данный факт, – кивнул Холмс. – В возрасте двадцати одного года вы написали трактат о биноме Ньютона, признанный в Европе.

– Я и сам толком не знаю, что такое бином, не говоря уж о европейском признании. Ремарка, если вдуматься, совершенно пустая. Есть бином или нет, мне плевать, будь у него хоть французский акцент.

– Да, но благодаря трактату вы пробили себе место на кафедре университета, – возразил Холмс и добавил: – Пусть и средней руки.

– А как называется сей славный университет? – требовательно спросил Мориарти.

Холмс нахмурился, выдавая усиленную работу мысли.

– Сразу и не вспомнишь, – пробормотал он.

– И уж, конечно, я никогда не читал лекции на кафедре, – назидательно изрек Мориарти. – У меня не ладится даже с азами арифметики. Я кое-как рассчитываюсь с молочником.

– Позвольте вам не поверить, – вымолвил Холмс.

– Думайте как вам угодно. Неужели я был профессором? Звучит неубедительно, особенно если учитывать, что я не помню, когда и каким образом им заделался. И, повторяю, я ничегошеньки не смыслю в точных науках! Что наводит меня на следующий вопрос: а как вы удосужились стать специалистом во всем, что связано с ядами и прочими веществами? Вы посещали какие-то курсы?

Холмс прищурился.

– Не берусь делать вид, что я специалист во всех областях, – произнес он. – У меня есть умеренный интерес к литературе, философии и астрономии. Политика меня не интересует. Уверенно я себя чувствую в области химии и анатомии. И как вы, наверное, заметили, кое-что смыслю в геологии и ботанике. Особенно в том их аспекте, который имеет непосредственное отношение к ядам.

– Вот и отлично, – осклабился Мориарти. – Но как вы овладели всеми этими науками?

– У меня много книг, – сдержанно ответил Холмс и отчего-то поморщился.

– То есть вы прочли каждую от корки до корки?

– Видимо, да.

– А вы сами не помните?

– Я об этом никогда не задумывался.

– Такой объем знаний с улицы не приходит. Есть люди, которые изучали яды и всяческую грязь десятилетиями, но и они, похоже, не смыслят в этом предмете столько, сколько вы.

– К чему вы клоните?

– К тому, что вы о грязи и ядах не знаете ровно ничего.

– Но я должен, если раскрытие преступлений у меня основывается всецело на моем личном опыте и моем методе.

– Кто-то, может, и смыслит в этих материях – или искусно притворяется, – но не вы. А теперь я сделаю маленькое отступление. Меня якобы считают мозгом криминального мира. Судите сами – прошлой ночью я решил осуществить предельно простую схему преступления: кирпич – окно – ювелирный салон. Подхожу к салону, высаживаю окно кирпичом и убегаю с драгоценностями без оглядки.

– Ну и как – получилось? – холодно спросил Холмс.

– Увы! Я стоял с кирпичом в руке, но так и не сумел его бросить. Тогда я возвратился домой и придумал затейливый план рытья к лавке подкопа, с шестью карликами, лысым горбуном и аэростатом.

– Какое отношение имеет аэростат к рытью подкопа?

– Именно! – оживился Мориарти. – И что еще важней: зачем мне понадобилась компания из карликов и лысого горбуна? Не могу себе представить ни единой ситуации, где мне требовалось бы задействовать хотя бы шестерых троглодитов, тем более на людях!

– При близком изучении смотрится как чрезмерная усложненность примитивного в общем-то акта кражи.

– Неужто? Но для меня было совершенно невозможно просто разбить окно и выкрасть драгоценности, – вздохнул Мориарти. – Просто никак.

– Почему?

– А потому что я прописан не так.

– То есть?

– Я не так прописан. Я – Наполеон криминального мира, и мне предписано создавать вычурные, дьявольски ухищренные схемы. Даже мирно прогуливаться по улице я не могу. Поверьте. Мне надо фланировать, подныривать, петлять так, что голова кругом.

Холмс ошеломленно отодвинулся, чуть не выронив из руки револьвер во внезапном осознании своей собственной природы. Вдруг все встало на место: и отсутствие намеков на прошлое, и недостаток родственной близости с его братом Майкрофтом, а также скачки дедукции, подчас не объяснимые ему самому.

– Я… литературное изобретение, – вымолвил он.

– Точно, – кивнул Мориарти и сочувственно добавил: – Поймите меня правильно. Вы хороший – гораздо лучше, чем я, но тоже персонаж.

– Значит, я… ненастоящий?

– Я бы так не сказал. У вас есть своего рода реальность, правда, сперва она была немного куцей…

– А как же моя участь? – растерялся Холмс. – Свободная воля? Если вы не лжете, то, похоже, моей судьбой распоряжается кто-то другой, а не я. И мои действия изначально предопределены некими внешними силами.

– Нет, – отчеканил Мориарти. – Если бы было так, мы бы сейчас нашу беседу не вели. Мне думается, вы становитесь реальней с каждым новым словом, которое пишет автор, а немного от этой благодати перепадает и мне.

– Но что нам теперь делать? – задал вопрос Холмс.

– Кто его знает?.. Нельзя сказать, что все находится в наших руках, – подытожил Мориарти».

* * *

На этом Конан Дойл поднял глаза от страницы.

* * *

Вот чем заканчивался тот манускрипт. Виртуальной схваткой вымышленного персонажа со своим создателем: кто кого одолеет взглядом. В своем письме Конан Дойл описывает, что листы слетели со стола и веером рассыпались на полу, и в этот момент судьба Шерлока Холмса оказалась решена.

Холмс стал мертвецом.

* * *

Так началась цепь экстраординарных событий, повергших Кэкстонскую библиотеку в откровенно рискованное положение. Конан Дойл завершил «Последнее дело», отдав Холмса на волю Рейхенбахского водопада и в знак существования гениального сыщика оставив лишь тяжелый альпеншток. Публика кипела и скорбела, в то время как автор гордо погрузился в написание исторических романов, полагая, что именно они усилят его реноме.

Тем временем мистер Хедли продолжал трудиться в Кэкстоне. Его работа в целом сводилась к рутинным обходам, завариванию чая, вытиранию пыли, поливке цветов и чтению, а еще к тому, чтобы гуляющие персонажи (у некоторых имелась данная склонность) до наступления темноты исправно возвращались в свои апартаменты. Как-то раз мистер Хедли оказался вынужден объяснять весьма несговорчивому полисмену, зачем и для чего пожилой господин в доспехах домашней выделки набросился на декоративную ветряную мельницу в Глоссом-Грин и что больше он так делать не будет. Было сложно понять, каким образом в Кэкстоне обосновался Дон Кихот, ведь его автор был испанцем. Все дело, вероятно, было в близости английских первоизданий Сервантеса в тысяча шестьсот двенадцатом и тысяча шестьсот двадцатом годах и их первой публикации на испанском в тысяча шестьсот пятом и тысяча шестьсот пятнадцатом. Опять же, Кэкстон тоже иногда что-то путал. Такое бывало.

И вот однажды утром в среду, получив почтой плоский пакет, неуклюже обернутый и неплотно перевязанный, мистер Хедли несколько удивился. В пакете оказался экземпляр «Стрэнда» с «Последним делом».

– Это что еще за шутки! – пробурчал мистер Хедли.

Свой подписной журнал он уже получил, и второй был ему не нужен. Однако вид знакомой вощеной бумаги и бечевки наводил на мысли. Он оглядел содержимое и пришел к выводу, что да, это обычное первоиздание (если таковые вообще можно считать «обычными»), которые поступают в Кэкстон с незапамятных времен. Хотя раньше журналы или альманахи сюда вообще-то не посылали.

– Боже мой! – вскинулся мистер Хедли.

Его начало снедать беспокойство. Взяв фонарь, он пошел в хранилище, поднимаясь (или, наоборот, спускаясь – архитектура Кэкстона была индивидуальна и не сравнима ни с чем – глубины здесь могли переходить в высоты и наоборот, а где-то на периферии с поступлением очередного первоиздания образовывались новые анфилады комнат). Никаких новообразований сейчас не наблюдалось, и мистер Хедли успокоился. Со «Стрэндом», наверное, вышла путаница, а вощеная бумага и бечевка лишь случайно совпадали с теми, к которым за годы привыкли библиотекари.

Он возвратился в свой кабинет, налил кружку чаю, а вновь прибывший номер «Стрэнда» смял и кинул в корзину для растопки. Затем почитал «Клариссу» Сэмюэла Ричардсона[79], извечно располагающую библиотекаря ко сну, и уютно задремал в кресле. Проспал он дольше обычного: когда очнулся, за окном вечерело. Готовя к растопке камин, мистер Хедли внезапно обнаружил, что номер «Стрэнда» отчего-то лежит не в корзине, а на столе, причем не измятый, а идеально гладкий.

– Э-э, – только и вымолвил мистер Хедли.

Из раздумий его вывело медное теньканье колокольчика. Надо сказать, что дверного звонка у Кэкстонской библиотеки не имелось, и мистер Хедли никак не мог свыкнуться с тем, чтобы колокольчик звонил сам по себе. Это могло означать только одно: в библиотеку прибыл новый постоялец.

Мистер Хедли потащился к входной двери. На крыльце стоял высокий, сухощавый мужчина с высоким лбом и орлиным носом, выпирающим из-под козырька шерстяной шапочки. Длинный плащ с балахоном подчеркивал чопорную строгость гостя. За его спиной маячил широкоплечий усатый джентльмен в пальто и котелке – в отличие от компаньона, вид у него был несколько стеснительный.

– Прямо зарисовка из сборника про Холмса, – вместо приветствия выдал мистер Хедли.

– Простите? – смущенно пролепетал джентльмен в котелке.

– Пэджет, – пояснил мистер Хедли. – Иллюстрация к «Серебряному»[80]. Восемьсот девяносто второй год.

Двое гостей как будто действительно шагнули с той самой иллюстрации.

– Все равно непонятно.

– Вас здесь быть не должно, – вымолвил мистер Хедли.

– Однако мы здесь, – возразил худощавый.

– Вероятно, произошла ошибка, – предположил мистер Хедли.

– Но вы же ее исправите, если оставите нас мерзнуть на улице, – прозвучало в ответ.

Мистер Хедли пожал плечами.

– Вы правы. Что ж, милости прошу! Мистер Холмс, доктор Ватсон, добро пожаловать в Кэкстонскую частную библиотеку!

* * *

Мистер Хедли разжег огонь и попробовал коротко рассказать Холмсу и Ватсону про библиотеку. Нередко новички впадали в легкий ступор (согласитесь, не так-то просто в одночасье осмыслить баланс между восприятием своей физической реальности и вымыслом своего существования, что и впрямь является занятным парадоксом), однако позже персонажи свыкались со своем положением.

Холмс и Ватсон, кстати, даже не всполошились. Благодаря усилиям бывшего профессора Мориарти мистер Холмс, уже осознавший вымышленность своего происхождения, постарался, пока с ним не успел расправиться его создатель, довести это понимание и до Ватсона.

– А мой заклятый враг тоже квартирует в библиотеке? – поинтересовался Холмс.

– Лично я его не жду, – ответил мистер Хедли. – Он-то никогда не казался мне реальным.

– Вы это заметили? – оживился Холмс.

Хедли уклонился от ответа.

– Если честно, джентльмены, вы уже наверняка догадались, я не ожидал вас увидеть, – сказал он. – Обычно персонажи сюда прибывают лишь после того, как умирают их авторы. Думаю, дело в том, что тогда они обретают некую статичность. Вы первые, кто появился в Кэкстоне при жизни вашего создателя. Удивительно, не так ли?

Мистер Хедли безумно жалел, что ему не к кому обратиться. Старика Торранса давно не было в живых, библиотека же функционировала без всякой помощи со стороны юристов, банкиров или правительственных учреждений, во всяком случае, без активного их вмешательства. Счета и аренда исправно оплачивались, отчеты исправно поступали в надлежащие инстанции, но мистер Хедли не имел никакого касательства к подобной волоките. Кэкстон работал исправно, как часы, и настолько глубоко укоренился в британском обществе, что народ почти никогда не проявлял к библиотеке чрезмерного любопытства.

Мистер Хедли предложил гостям чаю с пирогом, а сам возвратился в недра (или может статься, на чердак) библиотеки и обнаружил, что там начали создаваться подобающие Холмсу и Ватсону жилые помещения, основанные на иллюстрациях Пэджета и описаниях Ватсона. Речь шла о квартире дома номер 221 B на Бейкер-стрит. Мистер Хедли испытал неимоверное облегчение: шутка ли, ведь иначе он был бы вынужден постелить им у себя в кабинете, и неизвестно, как бы Холмс отнесся к такому расположению на ночлег.

В первом часу ночи библиотека завершила создание апартаментов, включая даже оживленную панораму викторианской улицы за окнами. Кэкстон занимал некое срединное пространство между реальностью и вымыслом, а библиотека не закрывала своим постояльцам доступа к антуражу их эпох, поэтому персонажи, которые хотели прогуляться, оказывались в уютных капсулах своих вымышленных вселенных. Правда, многие частенько впадали в сонное оцепенение (у некоторых оно длилось десятилетиями) или же совершали моционы по Глоссому и его окрестностям, что дарило им новизну впечатлений. Жители городка персонажей не замечали, если только те не набрасывались на ветряные мельницы, не заговаривали с шотландским акцентом о ведьмах и не выведывали возможности составить брачный союз с достойным холостяком, а то и женатым джентльменом.

Как только Холмс и Ватсон скрылись в своих апартаментах, мистер Хедли возвратился в кабинет, налил в стакан бренди и в деталях изложил события сегодняшнего дня в хронике Кэкстона, чтобы будущие библиотекари были навсегда в курсе всех событий. Потом он лег спать, и ему снилось, что он вцепился пальцами в край пропасти, а внизу с грохотом беснуются седые от пены воды Рейхенбахского водопада.

* * *

После той небольшой загвоздки жизнь в библиотеке наладилась и потекла гладко. Так продолжалось годы, хотя деятельность Холмса и Ватсона порой досаждала мистеру Хедли. Эта парочка взяла за правило устраивать рейды на Глоссом, предлагая помощь недотепистым стражам порядка, расследующим пропажи щенят, повреждения молочных бидонов, а еще – вероятную кражу кулька печенья, которую кто-то стянул из вагона полуденного поезда в Пенбери. Холмс и Ватсон настолько вживились в литературные нравы публики, что их почитали за гениальных эксцентриков. Идея наряжаться в великого сыщика и его секретаря свойственна изрядному числу англичан различной степени вменяемости, но лишь эти двое были действительно Холмсом и Ватсоном, хотя данному факту мало кто придавал значение.

Был еще некий нюанс с ядовитым веществом, попадавшим в библиотеку на регулярной основе. Источника проникновения этого вещества мистер Хедли, как ни старался, установить не мог – оставалось предполагать, что о его пополнении преступным образом заботится сам Кэкстон. И посему мистер Хедли бывал на взводе: боже упаси, если кому-то из въедливых полицейских ищеек удастся установить пагубное пристрастие мистера Холмса – и тогда круглосуточное наблюдение за Кэкстоном гарантировано (не говоря об аресте литературного персонажа)! Мистер Хедли и знать не хотел, какие статья и срок предусмотрены за это правонарушение, а потому слезно умолял Холмса не афишировать пристрастие к зелью, а уж если употреблять, то исключительно в тиши и покое своих личных апартаментов.

В остальном же мистер Хедли в новичках души не чаял. Он гордился ими, засиживался вечерами в их компании и непринужденно обсуждал прославленные дела, про которые он прежде запоем читал – или же испытывал познания Холмса, спрашивая его о тех или иных редких ядах и сортах табака. Он по-прежнему оставался подписчиком «Стрэнда», считая его содержание в целом прекрасным и не испытывая к редакции враждебности за публикацию последнего приключения Холмса. Еще бы, ведь именно благодаря этой «злосчастной» публикации он удостоился чести держать под своей крышей двух знаменитых героев! Однако в чтении «Стрэнда» он на месяц-другой запаздывал, поскольку журналам по-прежнему предпочитал чтение книг.

И вот в августе тысяча девятьсот первого года безмятежный уклад вдруг взбаламутило неожиданное происшествие. Мистер Хедли ненадолго отлучился в Клэкхитон к сестре Долли, а по возвращении застал Холмса и Ватсона в неописуемом состоянии.

Холмс, потрясая зажатым в сухощавом кулаке последним номером «Стрэнда», нервно восклицал:

– И что это, я вас спрашиваю?

Мистер Хедли взмолился о благоразумии и попросил Холмса перестать теребить журнал. Наконец, заполучив изрядно взлохмаченный номер «Стрэнда», он сел на стул и, отдышавшись, ознакомился с первой частью «Собаки Баскервилей».

– И вам это нравится? Тут нет упоминания о моей предшествовавшей гибели! – негодовал Холмс. – Вообще ни единого словечка! Получается, я грянулся в водопад и даже не намок!

– Погодите, – воззвал к нему мистер Хедли. – Давайте подождем. У меня напрашивается вывод, что события произошли раньше, чем на Рейхенбахском водопаде, иначе бы Конан Дойл был бы элементарно вынужден объяснить ваше повторное появление. Напрягите память, мистер Холмс, может, вы что-то помните о том расследовании? Или у вас, доктор Ватсон, есть что-нибудь в записях?

И Холмс и Ватсон тотчас заявили, что единственные детали «Баскервилей», которые они помнят, – это те, о которых они только что прочли (хотя в принципе непонятно, является ли это все результатом ознакомления с первой частью или они сами бессознательно подстроились под новый рассказ).

Мистер Хедли порекомендовал героям не нервничать и остудить свой пыл. Вероятно, вскоре что-нибудь да прояснится.

Он осмотрительно попытался навести в «Стрэнде» справки, но владельцы журнала будто воды в рот набрали, тихо радуясь всплеску продаж, вызванному возвращением Холмса. Короче говоря, никаких плодов старания мистера Хедли не принесли.

Поэтому мистер Хедли вместе с Холмсом, Ватсоном и британской публикой был вынужден дожидаться нового выпуска журнала, дабы как-то вызнать намерения Конан Дойла в отношении своих креатур. В конце концов выяснялось, что «Собака Баскервилей» и впрямь нарушила хронологии, поскольку история эта предшествовала событиям «Последнего дела». В качестве эксперимента мистер Хедли намеренно удержал заключительную часть «Баскервилей» от Холмса, после чего спросил насчет ее содержания. Холмс сумел детально описать денежные проблемы Роджера Баскервиля в Южной Америке, то, как он принял фамилию Ванделер и открыл в Йоркшире школу – событие, завершившее сползание рода в бесславие, – чему еще лишь предстояло всплыть в заключительной части (а ее Холмс пока не читал). Из этого напрашивался вывод, что Конан Дойл, возвращая культовых персонажей, эффективно конструировал для Холмса и Ватсона новую память, которая их, возможно, слегка и напрягала, но катастрофой не была.

Однако мистер Хедли не мог отделаться от ощущения злого рока, неминуемой трагической развязки. Он стал пристальней приглядываться к «Стрэнду» и другим аналогичным журналам, а также не оставлял без внимания литературные сплетни, касающиеся творческих изысканий Конан Дойла.

* * *

Слухи поползли осенью тысяча девятьсот третьего года. Мистер Хедли держал их в секрете, но в октябре в Кэкстон принесли свежий номер «Стрэнда», подтвердив наихудшие из опасений библиотекаря. В журнале, искусно иллюстрированном Пэджетом, был напечатан «Пустой дом», возвещающий полноправное возвращение Шерлока Холмса, хоть и замаскированного под пожилого коллекционера книг.

Рассказ мистер Хедли прочел у себя в кабинете за запертой дверью, к которой он для надежности придвинул письменный стол, хотя запоры и заграждения никогда не были преградой для обитателей Кэкстона, включая, разумеется, и мистера Холмса. (К слову сказать, мистер Хедли уже провел ряд нравоучительных бесед с Ловким Плутом[81], подворовывавшим, по стойкому убеждению библиотекаря, печенюшки из кухонных припасов.)

Если честно, разъяснения того, как Холмс выжил в инциденте на Рейхенбахском водопаде, вызывали у мистера Хедли обоснованное сомнение. Взять, например, британское боевое искусство бартитсу и малую вероятность того, чтобы, сорвавшись с утеса, Холмс удачно приземлился на тропинку шириною в ладонь (а может, он вовсе не сорвался, а просто приземлился, а может, якобы сорвался и…).

Ну и ладно. А далее был какой-то сумбур насчет Тибета, Лхасы и Хартума, переодевание в норвежца, отчего у мистера Хедли голова шла кругом. Впрочем, следует принять во внимание то, что это было отчасти связано не только с «журнальным» Холмсом, но и «всамделишным» Холмсом, нашедшим убежище в Кэкстоне.

Конечно, Холмса нужно всесторонне просветить, если он еще сам пока не почувствовал этого в виде внезапных проблесков в памяти и неожиданно прорезавшейся способности изъясняться на норвежском.

Мистер Хедли понял, что ему не остается ничего иного, кроме как наведаться в апартаменты Холмса с Ватсоном и выяснить правду.

Он отодвинул стол, открыл дверь и направился в хранилище, остановившись по пути в отделе словарей. Здесь на кушетке прикорнул Ватсон, а Холмс священнодействовал с ретортами, фиалами и бунзеновской горелкой (не связано ли это с производством ядовитых веществ?).

Мистер Хедли оглядел дремлющего Ватсона. Еще одним неприятным нюансом в «Пустом доме» стало то, что жена Ватсона – Мэри – за истекшее время вроде бы умерла. Это шло вразрез с довольно нелепым фактом: обитающий в библиотеке Ватстон вообще не припоминал, что был женат. Возможно, его супруга в рассказах фигурировала не слишком часто, а значит, не особо воздействовала и на героев повествования, однако о кончине Мэри мистеру Ватсону надо будет сообщить. Такое под ковер не заметешь, верно?

Впрочем, сейчас следовало сосредоточиться на Холмсе.

– Как дела, мистер Холмс? – с наигранной непринужденностью спросил мистер Хедли. – Вы в порядке?

– А что, есть причины, подразумевающие обратное? – отозвался гений сыска.

Он даже не обернулся. В помещении витал сладковатый, чуть-чуть терпкий запах. У мистера Хедли все поплыло перед глазами, и он заморгал.

– Никаких причин нет и в помине, – поспешно отозвался он. – А что у вас там за варево?

– Я экспериментирую, – кольнул Холмс взглядом – и возгласом.

– Да-да, конечно. Просто… надо бы… поосторожнее.

На стене находился вентиляционный люк. Куда он вел, неизвестно, но в мистере Хедли уже зародился стойкий страх, что мифическая полицейская ищейка может принюхаться и нагрянуть в Кэкстон с обыском.

Мистер Хедли прочистил горло и как можно отчетливей произнес:

– Goddag, hvor er du?[82]

– Что? – озадаченно покосился Холмс.

– Lenge siden sist[83], — продолжал гнуть свое мистер Хедли.

– А вы-то в порядке?

Мистер Хедли глянул в миниатюрный норвежский разговорник, который держал в руке.

– Jo takk, bare bra. Og du?[84]

– Вы говорите на… норвежском?

На кушетке зашевелился Ватсон.

– Что это значит? – сипловатым спросонья голосом спросил он.

– Хедли, похоже, ушибся головой, – пояснил Холмс, – и теперь ходит под впечатлением, что он норвежец.

– Бог ты мой! – сочувственно протянул Ватсон. – Ему надо отдохнуть. Присаживайтесь!

Мистер Хедли захлопнул разговорник.

– Головой я не ушибся, и садиться мне незачем, – заявил он. – Мне было интересно узнать, мистер Холмс, говорите ли вы по-норвежски.

– Постигать этот язык у меня никогда не было веских причин, – хмыкнул Холмс. – Хотя в юности я корпел над эпосом «Беовульф» и уяснил, что между староанглийским и норвежским действительно есть определенное сходство.

– Вы никогда не слышали о норвежском исследователе по фамилии Сигерсон? – полюбопытствовал мистер Хедли.

– Затрудняюсь ответить, – вымолвил Холмс и с подозрением уставился на мистера Хедли. – А почему он вас интересует?

Мистер Хедли все же решил присесть. Кэкстонский Холмс пока не обладал новой памятью, обусловленной возвращением своего литературного «Я», – и неизвестно, хорошая это новость или плохая. Однако свежий рассказ о Шерлоке сокрыть нельзя. Рано или поздно Холмс его прочитает, и тогда хлопот не оберешься.

Мистер Хедли выудил из внутреннего кармана пиджака свежий номер «Стрэнда».

– Держите, – сказал он, вручая его Холмсу. – Думаю, вам не мешает его пролистать.

Затем мистер Хедли повернулся к Ватсону.

– Прошу принять мои искренние соболезнования, – произнес он и вздохнул. – Ваша супруга скончалась.

Ватсон секунду-другую сидел молча, усваивая новость.

– Что за супруга? – наконец выдавил он.

* * *

Втроем они сидели в кабинете мистера Хедли, с распластанным посредине стола экземпляром «Стрэнда». Положение взывало к чему-то более крепкому, чем кофе, а потому мистер Хедли откупорил бутылку бренди и разлил спиртное по трем стаканчикам.

– Если он – это я, – заявил Холмс, – а я – это он, то я должен иметь его память.

– Логично, – степенно кивнул мистер Хедли.

– Но у меня-то ее нет, а значит, я – не он.

– Вы правы.

– Из чего следует, что теперь существует два Холмса.

– Ага.

– А что случится, когда Конан Дойл умрет? Другой Холмс тоже окажется в Кэкстоне?

– А с ним придет и второй Ватсон, – встрял Ватсон, до сих пор ошарашенный тем фактом, что он, оказывается, был женат (обстоятельство, понемногу и смутно начинающее воскресать в его памяти, восходя, вероятно, к временам «Знака Четырех»)[85]. – Но ведь так не бывает, чтобы вместо одних персонажей здесь топтались целых четверо! Это ж будет сплошная неразбериха.

– И кто из нас будет настоящим Холмсом и Ватсоном? – в тон ему спросил Холмс. – Очевидно, оригиналы – это мы, поэтому именно мы и должны жить в Кэкстоне. Но ведь может начаться жуткое сутяжничество со стороны наших двойников-претендентов, у которых, понятно, будут и свои интересы. Хуже того: что, если новые Холмс и Ватсон узурпируют публичное воображение? Мы что, перестанем в таком случае существовать?

Вероятность подобного печального расклада, безусловно, потрясла и Холмса, и Ватсона, и библиотекаря. Мистер Хедли был обескуражен. Он не мог представить, чтобы они истаяли в воздухе, а их заменили альтернативные версии их самих. Но не меньше его беспокоило то, как прибытие «самозванцев» скажется на Кэкстонской библиотеке. Шутка ли: ведь это потенциально может открыть дорогу всяческой пагубе в виде логических умножений. Что, если неканонические версии персонажей начнут появляться на пороге, претендуя на свою достоверность и сея вокруг раздор? Результатом может стать хаос.

Ну а библиотека? Мистер Хедли сознавал, что столь сложное и таинственное заведение, как Кэкстон, на каком-то своем глубинном уровне устроено совершенно немыслимым образом. Столетиями реальность и вымысел здесь, в Кэкстоне, оставались филигранно сбалансированы. А теперь есть угроза, что хрупкое равновесие может оказаться нарушено решением Конан Дойла воскресить Холмса.

– Ничего иного не остается, – сумрачно подытожил Холмс. – Нам надо отправиться к Артуру Конан Дойлю и сказать, чтобы он перестал писать детективные рассказы.

Лицо мистера Хедли вспыхнуло румянцем.

– Нет-нет! – мотнул он головой. – Так поступать нельзя!

– Но почему?

– Кэкстон – заведение секретное! – с жаром заговорил он. – О его существовании не знает ни один из писателей! Если бы они хотя бы о чем-то догадались, то могут начать бороться за бессмертие своих персонажей – да и для себя тоже! Между прочим, литературное бессмертие нужно заслужить, а наступить оно может только после кончины автора. Писатели в данных вопросах – судьи недопустимо пристрастные, а если бы они еще и разузнали, что в Глоссоме есть пантеон персонажей, от них бы отбою не было! – воскликнул мистер Хедли и перевел дух. – Хуже того: представьте, что бы могло произойти, если бы Кэкстон сделался достоянием широкой общественности! – продолжал он. – Наша библиотека превратилась бы поистине в Лондонский зоосад! Народ бы стучался в двери и денно и нощно – «ах, а можно одним глазком взглянуть на Хитклифа из «Грозового перевала»?» «А как он выглядит?»… или, боже упаси, кто-нибудь домогался бы разговора с Дэвидом Копперфилдом!

Послышался общий тягостный вздох. Задать Копперфилду даже простейший вопрос означало провести полдня в выслушивании ответа.

– Но для нас я не усматриваю иного варианта, – непреклонно произнес Холмс. – На кону наши жизни – и судьба самой Кэкстонской библиотеки.

Мистер Хедли осушил свой стакан залпом и вновь щедро его наполнил.

«Боже мой, – подумал он с тоскливым отчаянием. – Боже мой».

* * *

Сборы в дорогу были недолги. Мистер Хедли запер библиотеку, предуведомив нескольких наиболее уравновешенных обитателей о целях своей поездки, хотя было ясно, что его отсутствие вряд ли кто и заметит. Персонажи могли недели, месяцы, а то и годы проводить во сне, пробуждаясь лишь в моменты переиздания их родной книги – или же когда критический обзор в прессе вызывал к ним обновленный интерес.

– Настоятельно прошу вас не привлекать к себе внимания, – заклинал мистер Хедли своих спутников, когда покупал три купейных билета до Лондона. И едва сказав, понял, насколько бессмысленны его слова. Усаживаться в первый класс с двумя джентльменами, один из которых щеголяет в плаще с капюшоном, облегающей шапочке с козырьком, до блеска начищенных ботинках с белыми гетрами и как две капли воды похож на Шерлока Холмса – это все равно что растрезвонить обо всем вслух.

– Игра началась, Ватсон! – бойко выкрикнул по соседству хрипловатый голос. – Игра началась!

«Господи, дай мне сил», – мысленно взмолился мистер Хедли.

– А ваш друг, – осторожно заметил билетный кассир, – он, часом, не…

– Да, есть маленько, – быстро согласился мистер Хедли.

– Но он безобидный?

– Конечно!

– А он того… не начнет донимать пассажиров?

– Ни в коем разе. Если только они не совершили преступления, – сделал оговорку мистер Хедли.

Похоже, кассир уже подумывал, не подозвать ли для решения проблемы двух дюжих молодцов в форменных куртках. Мистер Хедли торопливо выхватил из окошечка оплаченные билеты и поторопил подопечных в сторону вагона. Холмс и Ватсон вальяжно устроились на диванчиках, мистер же Хедли позволил себе расслабиться лишь в тот момент, когда вагон медленно поплыл вдоль перрона. С поезда эксцентричных путешественников, к счастью, никто не снял.

Спустя годы, уже будучи в отставке (Кэкстоном заведовал другой библиотекарь – мистер Гедеон), мистер Хедли вспоминал то путешествие как одно из самых чудесных в своей жизни, несмотря на нервозность предвкушения встречи с Конан Дойлем. Поглядывая на Холмса и Ватсона (Холмс – справа, энергично подавшийся вперед и постукивающий указательным пальцем правой руки по левой, а Ватсон – сидящий напротив него с сигарой на отлете), мистер Хедли ощущал себя так, будто он тоже сошел с иллюстраций Пэджета в «Стрэнде»… или ступил на страницы приключенческих повестей Конан Дойла.

Читателям свойственно с головой погружаться в великие книги – а что может быть лучше, чем очутиться в компании издавна любимых персонажей, сомкнув с ними свою жизнь, которая неузнаваемо меняется после такой встречи? Сердце мистера Хедли стучало, вторя стуку колес, и утреннее солнце благословляло его своими яркими лучами.

* * *

Сэр Артур Конан Дойл, держа под мышкой биту, отошел с линии отбива Марилебонского крикет-клуба.

Дневной межсезонной практикой он остался доволен. Спортивная форма его была превосходной. За Англию ему, разумеется, не играть – уровень не тот, но удар у него отменный, а его некоторая неспешность в подаче шаров сбивает с толку самых опытных бэтсменов.

Былое потрясение, когда он в явно сомнамбулическом состоянии настрочил отрывок на тему Холмса (причем левой рукой), почти стерлось из памяти. Правда, потом он еще долгие месяцы приближался к крикетному полю с потаенным трепетом, боясь, что в ответственный момент левая рука, словно заколдованная, попытается завладеть битой, как в каком-нибудь страшном рассказе Гауфа. Но подобного конфуза с ним ни разу не произошло, хотя изредка, закосив подачу, Конан Дойл поглядывал на свою левую с подозрением.

Он переоделся, откланялся и приготовился к возвращению в отель: ждала работа. К возобновлению рассказов о Шерлоке Холмсе он первоначально отнесся с неохотой, даже с ворчанием, однако «Пустой дом» быстро снискал любовь читателей. Конан Дойл уже считал его едва ли не лучшим произведением о Холмсе, а восторг и похвалы критиков вкупе с посвящением в рыцари в прошлом году вызвали у Конан Дойла очередной порыв вдохновения. Единственное, что вызывало тревогу, – это состояние здоровья его любимой Тули. Она оставалась в Уандершоу, в их суррейском поместье, куда он собирался отправиться завтра, чтобы провести уикенд с ней и с детьми. Для Тули он нашел нового доктора, хотя, если честно, особых надежд на ее выздоровление Конан Дойл не питал. Чахотка постепенно доканывала жену, и спасти ее ничем было нельзя.

Конан Дойл уже поворачивал на Веллингтон-Плэйс, когда к нему приблизился худощавый мужчина. С виду похож на клерка, но одет добротно, а начищенные туфли блестят на солнце. Приятно, когда человек заботится о своей обуви.

– Сэр Артур? – спросил незнакомец учтиво.

Конан Дойл кивнул, но шага не сбавил. Со славой, которую на него обрушил Шерлок Холмс, он до сих пор не свыкся, и с ранней стадии своей литературной карьеры уяснил: никогда не сбавлять шага. Иначе, если остановишься, ты готов.

– Чем могу быть полезен?

– Меня звать Хедли, – представился мужчина. – Я – библиотекарь.

– Благородная профессия, – похвалил Конан Дойл, вновь прибавив шаг. Не хватало еще библиотекаря. Если дать парню повод, он может оттяпать весь день.

– Мои… э-э-э… коллеги желают с вами познакомиться, – произнес мистер Хедли.

– Мне, к сожалению, некогда, – убил надежду Конан Дойл. – Загружен сверх всякой меры. Вы лучше черкните в «Стрэнд» – уверен, там прочтут.

Он резко свернул налево, ошеломив мистера Хедли, и пересек дорогу на Кочрейн-стрит: все это с видом человека, заваленного делами и заботами по горло. Он был уже на углу, когда перед ним появилось двое странных типов (один – в шапочке с козырьком, другой – в котелке).

– Господи, – вырвалось у Конан Дойла.

Дело было хуже, чем он предполагал. Библиотекарь привел с собой пару кретинов, рядящихся в Холмса и Ватсона. Такие люди были сущим проклятием его жизни. Но у них, по крайней мере, хватало приличия не приставать к нему на улице.

– Ха-ха, – издал Конан Дойл желчный смешок. – Весьма оригинально, джентльмены.

Он попробовал их обогнуть, но мужчина, одетый в стиле Холмса, с неожиданным проворством преградил ему путь.

– Вы что себе, черт возьми, позволяете? – возмутился Конан Дойл. – Я вызову полицию.

– Нам нужно срочно побеседовать, сэр Артур, – произнес Холмс (или «Холмс», как его мысленно окрестил Конан Дойл. Такие вещи надо принижать до плинтуса прямо с момента их возникновения. На это и существуют кавычки).

– Разговаривать нам не о чем, – строго отчеканил Конан Дойл. – Прочь с дороги.

И он взмахнул тростью.

– Мое имя Шерлок Холмс, – представился «Холмс».

– Не морочьте мне голову, – усмехнулся Конан Дойл.

– А это доктор Ватсон.

– Очень смешно. Послушайте, мистер, я предупреждаю: еще немного, и вы отведаете мою трость.

– Кстати, сэр Артур, как ваша левая рука?

Конан Дойл застыл как вкопанный.

– Что-что?

– Я спросил насчет вашей левой руки. Я не вижу на ней следов чернил. То есть вы ею пока писать не пробуете?

– Откуда вам все известно? – оторопел Конан Дойл (о загадочном случае, произошедшем в апреле тысяча восемьсот девяносто третьего года, он никому не рассказывал).

– Я был на той встрече в «Бенекиз» – и общался с Мориарти. Меня туда отправили вы.

И «Холмс» – хотя теперь, пожалуй, именно Холмс – протянул писателю руку.

– Рад наконец-то лично познакомиться с вами, мистер Артур. Вам я обязан своим существованием.

* * *

В двухколесном кебе они прибыли в паб «Старый чеширский сыр» на Флит-стрит и вчетвером разместились за уединенным столиком. По дороге мистер Хедли взял на себя труд максимально разъяснить Конан Дойлю ситуацию, однако мастер пера не мог умственно осилить реальность Кэкстона и его обитателей. И винить его в этом было нельзя: мистер Хедли тоже залег в дрейф осмысления после того, как старик Торранс раскрыл ему тайну уклада Кэкстонской библиотеки. В общем, блистательному автору сперва пришлось несладко, и он лишь молча наблюдал за тем, как двое персонажей из его же произведений сидят напротив него и уплетают гороховый суп. Конан Дойл удовольствовался солодовым виски, но, похоже, стаканчика для осмысления было маловато: предвиделся повтор.

По просьбе автора Холмс снял головной убор и повесил его на крючок рядом с длинным плащом. Без шапочки он смотрелся обыкновенным посетителем заведения, только подчеркнуто целеустремленным, с непримиримо сдвинутыми бровями.

– Должен сказать, джентльмены, что ваши откровения меня потрясли до глубины души, – признался Конан Дойл.

Он перевел взгляд с Холмса на Ватсона, затем снова на Холмса. Правая рука у него непроизвольно пошевелилась, как будто он для проверки материальности хотел ткнуть в персонажей пальцем, вероятно, даже чавканье Ватсона пока не убедило его в реальности героев.

– Ничего удивительного! – отозвался мистер Хедли. – Вот оно – истинное свидетельство мощи вашего воображения и правдивости ваших образов! Прежде в Кэкстонской истории еще ни один писатель не доживал до того, чтобы при жизни лицезреть своих персонажей.

Конан Дойл опять отхлебнул виски.

– Для многих писателей, – сдавленно прореагировал он, – это было бы чревато смертным часом.

Холмс отодвинул в сторону тарелку.

– Сэр Артур, – сухо произнес он, – мистер Хедли охарактеризовал ситуацию максимально детально. Мы находимся в донельзя трудном положении, однако выход у нас есть. Я крайне вам сочувствую, но настоятельно прошу вас удовлетворить наше пожелание. Итак, вам следует перестать писать о Шерлоке Холмсе.

Конан Дойл покачал головой.

– Я не могу, – промолвил он. – У меня заключено соглашение с «Кольеровским еженедельником»[86]. И не только это. Публика меня просто распнет! Я пошел у читателей на поводу и создал продолжение, и вдруг через месяц поставлю на нем крест! Это же крушение всех надежд. Кроме того, джентльмены, есть и финансовая сторона вопроса. У меня – больная жена, двое малолетних детей, содержание двух особняков. Если бы успехи мне приносили мои другие литературные старания… Но мой исторический роман о Родни Стоун не сравнится с Холмсом и Ватсоном, а отзывы критиков на «Дуэт»[87] я и вовсе не могу выслушивать без желания спрятаться в подвале.

– Поймите же вы: чем больше историй о Холмсе вы создадите, тем сильнее вероятность того, что вы воплотите в жизнь второго Холмса… да и Ватсона – тоже, – заявил Холмс.

(– Благодарю вас, Холмс, – успел вставить Ватсон.)

– А вам бы хотелось, чтобы по лондонским улицам разгуливал второй сэр Артур? – продолжал Холмс. – А если бы он поселился в вашем доме? Вспомните Вильяма Вильсона[88]. Может кончиться тем, что вы от безысходности вонзите в себя меч!

Мистер Хедли встрепенулся.

– Сэр Артур, – заискивающе-ласковым голосом произнес он, – теперь вы знаете, что ткань реальности столь тонка и деликатна, что может измениться в любую секунду. Может статься и так, что две версии физического наличия Холмса и Ватсона – это не смертельно, хотя и чревато для персонажей определенными физическими и персональными затруднениями. Но, возможно, это пагубным образом отзовется на Кэкстонской библиотеке во всей ее совокупности, и тогда подорвутся устои. А если читающая публика проникнется верой в новую инкарнацию Шерлока Холмса, нам всем грозят крупные неприятности, сопряженные с риском для жизни!

Конан Дойл мрачно кивнул. Внезапно на его лице проступила усталость, и он стал выглядеть старше своих лет.

– Что ж, полагаю, у меня нет выбора, – тихо проговорил он. – Холмс должен будет пропасть, и на сей раз – безвозвратно.

Внезапно доктор Ватсон многозначительно кашлянул. Остальные с изумлением уставились на него. Бравый доктор на всем протяжении беседы невозмутимо хлебал гороховый суп (надо сказать, что здесь он был отменным – поистине кулинарный шедевр), но разговор слушал с неослабным вниманием. Между прочим, доктор Ватсон был намного мудрей, чем ему подчас предписывалось, – его просто затмевало неистовое сияние Холмса.

– По-моему, это в значительной мере вопрос веры, – рассудил он. – Как вы, мистер Хедли, сами изволили заметить: читатели не меньше самих авторов причастны к оживлению персонажей. Поэтому решение…

Окончание его фразы повисло в воздухе.

– Решение в том, чтобы сделать нового Холмса не таким достоверным, как старый, – завершил Холмс и так хлопнул компаньона по спине, что тот поперхнулся (хорошо хоть, Ватсон в данный момент не жевал). – Ватсон, а вы гениальны!

– Весьма признателен, – скромно ответил тот. – А теперь как насчет пудинга?

* * *

В Кэкстонскую частную библиотеку Конан Дойл никогда не наведывался, хотя мистер Хедли выдал ему именное бессрочное приглашение. По словам писателя, он считал благоразумным дистанцироваться от Кэкстона, а с великими литературными героями он предпочитал общаться с помощью книг. Ну а с Холмсом и Ватсоном он тоже никогда более не встречался – знаменитые персонажи и так жили в его воображении. Зато он четко сориентировался на то, чтобы подточить веру во вторую инкарнацию своих креатур. Конан Дойл намеренно пересыпал поздние рассказы о Шерлоке событиями столь невероятными и сюжетами такими мыльными, что читатели могли или усомниться в их подлинности (взять, к примеру, «Вампира в Суссексе»), или разочароваться («Пропавший регбист», «Пенсне в золотой оправе», «Человек с побелевшим лицом»)[89]. А Ватсону он вообще уготовил несколько жен, которых даже не называл по именам! Публикация подобных историй не слишком интересовала Конан Дойла, и, уставая изощряться в каждом последующем опусе, он с тихой отрадой ощущал, что способствует выживанию Кэкстонской библиотеки и безмятежному счастью ее коренных обитателей. Ну а странное знакомство Конан Дойла с Холмсом и Ватсоном придало ему мужества (через некоторое время после той встречи писатель потерял свою жену, а буквально за месяц до окончания Первой мировой войны лишился и сына Кингсли).

Много лет Конан Дойл провел в поисках доказательств загробной жизни, но так ничего и не нашел, зато знание о существовании Кэкстонской библиотеки стало для него откровением. Сила веры, переносящая вымышленных персонажей в наш мир, подарила Конан Дойлю отзвук иной реальности и вселила в писателя надежду, что то же самое возможно и по отношению к тем, кого он продолжал любить до сих пор. Кэкстон оказался вселенной, превосходящей по размерам нашу суетную земную обитель, – и это была вселенная полноценная, гармоничная и созидательная. А если в таком мироздании способен обитать один, то почему не могут и другие?

Вскоре после кончины Конан Дойла в июле тысяча девятьсот тридцатого года в библиотеку поступили первоиздания книг о Холмсе, включая и «Воспоминания Шерлока Холмса» вкупе с манускриптом, проливающим свет на всю историю.

Тогда библиотекарем был уже мистер Гедеон, который вместе с Холмсом и Ватсоном пережил пару довольно нервозных дней (а вдруг план, выношенный Ватсоном и приведенный в действие Конан Дойлем, не сработает?). Однако новоявленные Холмс и Ватсон на пороге не появились, а в недрах книгохранилища пронесся таинственный порыв ветра, как будто непостижимо огромное, старое здание издало вздох облегчения.

Нынче на стене внутри Кэкстонской библиотеки можно видеть скромную синюю табличку, как раз над полкой с собранием произведений Конан Дойла. Надпись на ней гласит: «В память о сэре Артуре Конан Дойле (1859–1930), за заслуги перед Кэкстонской частной библиотекой и книгохранилищем».

Я живу здесь

Эта история правдива. Может, я и подретушировал пару деталей, но не более того. Мне показалось уместным вставить в слегка потустороннее чтиво нечто, вымыслом совсем не являющееся.

Писатели, в общем-то, являются затворниками. О да, мы общаемся с друзьями, с семьей и друг с другом. Кому-то из нас порой удается сформировать связи столь длительные, что впору произвести потомство. Однако в глубине каждого из нас неотъемлемо присутствует часть, предпочитающая одиночество. Мы будто воздвигает вокруг себя защитную стену – и данный скрытый аспект как раз и позволяет нам быть писателями.

В прошлом издателей все вполне устраивало, и они даже предоставляли авторам право быть самими собой! Можно сказать, что они позволяли нам творить и не отнимали у нас драгоценное время (помимо, пожалуй, редких интервью с каким-либо серьезным литературным журналом или газетой, или дописки пары-тройки страниц для издания ограниченным тиражом, расходящимся через подписку, или ланча с редактором под вино, или же – увы! – выслушивание претензий и сглаживание трений с соперниками по перу).

Но теперь нам полагается быть торговцами, зазывалами и спекулянтами. Нам приходится рекламировать товар. Нам вменяются встречи с аудиторией. Кому-то из писателей это дается легко и непринужденно, и их буквально хлебом не корми, лишь дай покрасоваться перед публикой. Меня рекламный аспект, в принципе, не тяготит, однако я не желаю тратить попусту свое время – поскольку чем больше часов я провожу не за письменным столом, тем меньше я пишу[90].

Кстати, мне кажется, что сомнительному удовольствию общения со мной читатели предпочли бы чтение моих романов и повестей. А еще я замечаю, что цейтнот со временем у меня возрастает соразмерно числу моих произведений. Сегодня, будь на то настроение, я бы мог согласиться весь год провести в разъездах по разным странам и стойко заниматься раскруткой своих книг.

Для кого-то из нас такие турне – своеобразный способ извлечь дополнительный доход за презентации, семинары и неизрасходованные суточные. Для других такие поездки означают возможность развеяться. Согласитесь, что у немногих есть шанс бесплатно попутешествовать или встретиться с друзьями и коллегами в каком-нибудь экзотическом уголке нашей планеты! Но все это, естественно, предполагает, что писатель, о котором идет речь, любит подобные мероприятия и умеет устраивать для публики развлекательные шоу – а так бывает далеко не всегда. Некоторых писателей лучше вообще никогда не выпускать из дома, не говоря уже о том, чтобы приглашать их на встречи с жаждущей аудиторией (от «спектаклей», которые они устраивают, определенно не выиграет ни одна из сторон).

Я видел писателей, которые со своими читателями держатся хуже некуда – вероятно, им неизвестны самые примитивные правила соблюдения хорошего тона. Как-то на фестивале во Франции я сидел меж двумя детективщиками со Среднего Запада, которым не хватало ни воспитанности, ни такта снять ковбойские шляпы в очаровательной переоборудованной церковке, где проходило мероприятие. Видел я и то, как будущий лауреат престижнейшего Букера повернулся к остальным членам жюри и, спесиво указав на немногочисленную аудиторию, которая на ночь глядя притащилась послушать их словоблудие, спросил: «Вас не тошнит от всех… этих?» В книжном павильоне я однажды сидел рядом с двумя детскими писателями, в тандеме создавшими серию циничных, но сорвавших куш книжек для юношества, и невольно слушал, как они ехидно перешептываются друг с дружкой насчет своих фанатов.

Впрочем, неважно. Я не собираюсь клеймить собратьев по перу, да и писатели могут поведать массу занятных историй. Там будут присутствовать и пьяные критики, перебивающие чтение своими наглыми выкриками, и публика, ругающая авторов на чем свет стоит, и дилетанты, бесстыже рвущиеся засветить на форуме свою писанину. Иногда за мной по темным улицам Бирмингема неотступно кралась некая неуемная читательница, позднее признавшаяся мне в письме, что она еще никогда никого не преследовала (она буквально млела от ощущения, что я у нее – первый). Меня путали с писателями Иэном Рэнкином, Майклом Коннелли, Джо Коннелли и Джеймсом Паттерсоном[91], хотя все они, смею заметить, годами постарше меня, не имеют со мной никакого портретного сходства и даже не являются ирландцами. Мне проливали воду на голову и вино на брюки, а в Глазго меня припечатала по лицу каблуком продавщица в книжном магазине – думаю, просто чтобы у меня в памяти запечатлелись ее лаковые туфли.

В конце концов, нынешние авторы вынуждены прибегать к множеству уловок для публикации собственных произведений (полагаю, что их предшественникам из более деликатного века такое и в голову не приходило). Вдобавок нынешним авторам никогда не помешает ни изрядное чувство юмора, ни наличие доброй воли – и при этом нельзя забывать и о том, что на свете есть куча ужасающих способов заработать себе на жизнь.

Помнится, несколько лет тому назад в рамках рекламного турне я попал в один город на севере Англии. Часто во время таких путешествий я добираюсь до очередного пункта назначения на своей машине, благо промежутки между автограф-сессиями дают в дороге отрадное уединение.

В тот раз меня повез торговый агент издательства, что меня устраивало: мы с ним очень дружны, и в долгой поездке он составлял мне желанную компанию. Мероприятие, которое устроили в центральной библиотеке, должно было начаться умеренно поздним вечером, и мы, конечно, не опоздали – дороги оказались полупустыми.

Встреча прошла без эксцессов, как и положено. Драк не было, летальных исходов тоже. Я немного почитал, затем побеседовал, и присутствующие вроде бы остались довольны (или, во всяком случае, вежливо притворились, что им приятно созерцать мою физиономию). Кое-кто купил выставленные на продажу книги. Посещая рекламные турне, я отдаю себе отчет, что читатели могли найти себе другое, действительно достойное занятие, а потому стараюсь, чтобы на мероприятиях обязательно присутствовал элемент развлекательности. Пусть люди покидают зал с чувством приятного удивления и предвкушают новую встречу с «прекрасным» и не зарекаются отсечь себе загодя ноги, дабы не являться на эту тягомотину снова. Итак, ближе к финалу, когда я уже думал, что публика разбрелась, к столу, за которым я сидел, приблизилась пожилая леди, прежде тихо сидевшая в углу. За ней растерянно маячила директор библиотеки, отвечающая за порядок.

– Мистер Коннолли, – обратилась ко мне леди. – У меня к вам один вопрос.

Час был и впрямь поздний. Я подписывал книги для местного магазина, но общению мои росчерки ручкой не мешали. Я сказал, что с удовольствием отвечу на любые ее вопросы, если найду что сказать.

Женщина заметно нервничала и выглядела испуганной. Но я не склонен вызывать у читателей чувство ужаса, по крайней мере, я на это надеюсь (авторские выкрутасы могут плохо сказаться на продажах).

– Я прочла некоторые ваши книги, – вымолвила она дрожащим голосом, – они мне очень понравились. У меня есть проблема, и я надеялась с вашей помощью ее разрешить.

Она стала совсем серьезной. Ни тени улыбки. Я отложил книгу, которую подписывал.

– Прошу вас, продолжайте.

– У нас в городе есть один дом, – произнесла она. – И в нем обитает что-то плохое. Опасное. Оно ко всему питает ненависть, но в особенности к детям. Я живу рядом. Я издавна наблюдаю за домом и всегда предупреждаю детей, чтобы они не подходили к зданию. Но я уже старая, жить мне осталось недолго. Кому-то надо будет смотреть за домом, когда я уйду на тот свет. И мне подумалось: а нет ли каких-то соображений у вас? Кого-нибудь, кто мог бы взять это на себя?

Она умолкла. Я покосился на торгового агента, а он посмотрел на меня. Потом мы перевели взгляд на пожилую леди.

Существует нюанс: в подобные мгновения начинает закрадываться подозрение, что стоящий перед вами человек слегка не в себе. Я понимаю, звучит ужасно, но, к сожалению, ничего с такой характеристикой не поделаешь. Но, вероятно, «не в себе» – фраза не слишком подходящая. Уместней прозвучал бы термин «эксцентричность» или словечко «специфика».

Однако леди сумасшедшей не казалась. Впрочем, я не специалист и судить не берусь. Откровенно говоря, если бы безумие можно было определять по взгляду, то великого множества трагедий удалось бы избежать.

Итак, та женщина производила впечатление абсолютно вменяемого человека. Но, повторяю, она была по-настоящему напугана – это бросалось в глаза.

– Вы имеете в виду экзорцистов? – уточнил я.

– Нет, – ответила она. – Мы даже тайно освятили дом, но ничего не помогло. А та сущность покидать его не собирается. Вот я подумала, а не знаете ли вы кого-нибудь из наблюдателей… в смысле, людей, сторожащих брошенные, опасные места с темным прошлым?

Разумеется, я не сумел ей помочь, поскольку сам не принадлежу к таким людям.

Я человек, но не тот. Я – этот.

* * *

Меня часто спрашивают, верю ли я в сверхъестественные явления. Признаюсь, мой прямой опыт погружения в миры иные сводится к минимуму на грани нулевой отметки. Себя я считаю здоровым скептиком: привидения и призраки, может, и существуют, но лично я их никогда в жизни не лицезрел. В тот вечер, когда тело моего отца увезли в церковь накануне заупокойной мессы и похорон, обитатели нашего дома – мои мама и брат, а также приехавшие на церемонию прощания дядя и тетя – пробудились среди ночи от громчайшего храпа. Покойный отец был жутким храпуном, а издавал поистине богатырские звуки. Мои мать, брат, дядя с тетей собрались на верхнем этаже, слушая храп и дивясь. Я же тогда мирно спал. Позднее я высказал предположение, не мои ли ночные рулады они слушали, но мама заверила, что нет. Я воспринял ее слова с облегчением, поскольку не хотел прослыть бедолагой, способным перебудить родных, – уж лучше пусть сопение и рычание объясняется вторжением потусторонних сил.

Надо сказать, что если дом моего детства и претерпел (или, наоборот, нет) мистическую визитацию, то я абсолютно ничего не почувствовал. Видно, не зря мои бывшие дружно твердили, что я отличаюсь редкостной бесчувственностью.

Думаю, мой интерес к паранормальной тематике имеет литературные корни. Рассказы о сверхъестественном завораживали меня с детства. Первоначально я охотился за антологиями, нацеленными на молодую читательскую аудиторию. Их материал к беллетристике вроде бы не относился, но уже тогда своим флером вымысла вызывал в моей подростковой душе сомнения. Из наивных подборок я быстро вырос до более взрослой пищи для ума.

Для написания данного скромного эссе я возвратился в спальню моего детства (мы тогда жили в Риальто), чтобы найти в родных пенатах свидетельства моей отроческой тяги ко всему мистическому[92]. И на полке возле кровати я обнаружил следующее:

«КНИГА УЖАСОВ ПАНА» (1959) под редакцией Герберта ван Таля[93]

Редакторам хоррора следует поголовно иметь фамилии вроде «ван Таль», не иначе. На самом деле его звали Берти Морис, но согласитесь: Берти (а Морис – и подавно) не имеет в себе такой звучности, как ван Таль, а от Герберта (именно Герберта, а не Берти) однозначно веет чем-то потусторонним. Собрание «Пана» насчитывало тридцать томов, из них ван Таль составил первые двадцать пять, довершить остальные ему помешала смерть. Самыми лучшими можно с уверенностью назвать первые, куда, помимо прочих, вошли рассказы Брэма Стокера («Скво») и Мюриэл Спарк («Портобелло-Роуд»). По мере того как обложки становились все более зловещими (отдельное достоинство, несмотря на его первоначальную недооцененность), качество историй неуклонно шло на убыль. Убогость им, если мне не изменяет память, придавал флёр эдакого китча, хотя, может, я излишне придирчив.

Эта книга, безусловно, погрузила меня в мир литературы о сверхъестественном, а значит, ван Талю я должен отвесить почтительный поклон. Мой друг, профессор Дэррил Джонс – превосходный составитель антологий мистической литературы, – заверяет, что ван Таль был известен и как самый отъявленный негодяй в Лондоне, что, сказать по правде, является весьма логичным.

И вдруг я вспомнил кое-что любопытное – уже из кинематографических шедевров.

Омнибус-фильм[94] британской студии «Хаммер» (1973) и второй омнибус-фильм (1974) той же студии – все снял Джон Берк.

В пору моего детства и отрочества фильмы ужасов были «коронкой» ночных субботних телепоказов Би-би-си‑2. Причем сеансы были обязательно сдвоенными: сначала показывали типичный хаммеровский хоррор раннего периода (то есть или совсем, или почти без «обнаженки»), а за ним – фильм ближе к категории «для взрослых». Судьба была ко мне суровой. Мои родители не отлучались из дома по выходным, а их интерес к ужасам был прискорбно ниже нуля. В общем, откровения в виде хаммеровских «детищ» являлись мне через друга детства – у его предков имелся домик в пригороде Дублина.

Мне всегда было невдомек, зачем семьи обзаводятся жилищем в получасе езды от своего всегдашнего местообитания. Мне казалось, это опровергает само понятие того, что отпуск прежде всего означает смену уклада. Мой батюшка, кстати, не любил отдыхать ни в одном из мест, куда он (а) не может доехать на машине, и где ему (b) приходится платить деньги, а потому (с) я проводил летние каникулы возле ирландской деревеньки Баллилонгфорд, где у моего деда был коттедж.

(Мой отец мог там отдыхать совершенно бесплатно, заодно приглядывая за своей ненаглядной машиной.)

Зато родители Дэна (назовем его Дэн, поскольку именно так его и нарекли) по сравнению с моими предками были куда более либеральны, особенно если дело касалось зрительских пристрастий их троих отпрысков. Они разрешали нам глазеть по ночам в экранчик их черно-белого переносного телевизора, где крутили «Дракулу: Князя Тьмы» (1966) и много чего другого.

«Дракула», как вы наверяка догадались, потряс меня до глубины души. Прежде я ничего подобного не видел. Кадры фильма и сегодня, по прошествии почти сорока лет, держатся в моей памяти со всей отчетливостью. Дракулу, которого сыграл Кристофер Ли, я считаю лучшим из всех когда-либо экранизированных вампиров. Вероятно, вдохновению актера поспособствовало то, что его еще не начала тяготить слава этой роли, жаль лишь, что фильм не украсил своим присутствием Питер Кушинг, воплотивший охотника за вампирами Ван Хельсинга в другом «Дракуле» (1958).

Фильм произвел впечатление и на Дэна, хотя и не слишком благоприятное: после ночного просмотра ему приснился чудовищный кошмар, от которого бедняга напрудил в постель. Хорошо, что я спал наверху нашей двухъярусной кровати, а то бы это печальным образом отразилось и на мне (я, к счастью, вышел сухим из воды).

А ведь о видеомагнитофонах можно было только мечтать, да и цветные телевизоры являлись редкостью (во всяком случае, у тех, кого я знал). Между прочим, мои родители так и не обзавелись видеомагнитофоном, и смотреть кино на кассетах я смог лишь тогда, когда отправился в свободное плавание. В общем, единственным доступным способом воссоздать ощущение от просмотра любимого фильма было простым – следовало раздобыть его новеллизацию (иными словами, книжную адаптацию) и прочесть ее от корки до корки.

А хаммеровские омнибус-фильмы были мне ниспосланы судьбой. И сюда можно отнести не только «Дракулу», но и три других ранее мне неизвестных хаммеровских фильма (их-то я увижу спустя много лет).

К ним, в частности, относится «Рептилия» – хоррор, который, как и «Дракула», вышел в 1966 году (для студии «Хаммер» год был продуктивным: тогда на свет появились «Распутин: Сумасшедший монах» с Кристофером Ли в главной роли и исторически не вполне достоверный «Миллион лет до нашей эры» с Рэкел Уэлч в меховом бикини). Позже я напишу рассказ «Мисс Фрум, вампирша», радиоверсию которого на Би-би-си спродюсирует мой друг Лоренс Джексон[95].

Озвучила мое произведение Жаклин Пирс, сыгравшая в «Рептилии» роль злосчастной Анны. Тогда Жаклин Пирс была более известна как исполнительница роли злобной Сервалан в фантастическом сериале «Семерка Блейка», вышедшем на Би-би-си, а еще представшая в живописной наготе в фильме «Белое зло» Майкла Рэдфорда (1987).

Мне посчастливилось присутствовать на записи в Лондоне, где я смог наконец признаться Жаклин в своей страстной любви, которой я пылаю к ней уже добрую четверть века. Даже на седьмом десятке и после курса химиотерапии эта женщина буквально сияет чарующей обаятельностью, а ее компания поистине несравненна. Раньше мне ни разу не доводилось знакомиться с актрисой старой школы (что за чарующие «голубчики», «дорогуши», театральные анекдоты… я просто ошеломлен). После записи я пригласил Жаклин отужинать в «Хакассан» на Тоттнем-Корт-Роуд, и тот вечер для меня остается в числе самых отрадных воспоминаний. Сейчас она проживает в Южной Африке на территории приюта для животных. Буквально минуту назад, перед тем как начать писать это предложение, я сбросил ей имейл. Для меня Жаклин Пирс – путеводная ниточка к моему юношескому увлечению мистикой. И пускай из моего странного эссе не выйдет ничего путного, зато у меня появился очередной повод выйти с ней на связь. (Ого! от нее уже пришел ответ. Знаете, с каких слов он начинается? «Голубчик мой, дорогуша!» Ну не звезда ли? Воистину звезда!)

Раз разговор зашел о «Дракуле», то будет неучтиво продолжать его без всякой ссылки на его создателя, Брэма Стокера. Совсем недавно я обнаружил, что на доме № 30 по Килдар-стрит (через дорогу от остановки, где я иногда ловлю автобус[96]), висит мемориальная доска, указывающая, что здесь когда-то жил Стокер, – а я-то этого ничего и не знал, поскольку вся информация по Стокеру крутится вокруг его места рождения в Клонтарфе[97].

Впоследствии я выяснил, что мемориальная доска вывешена «Обществом Брэма Стокера», образованном в 1980 году в дублинском Тринити-колледже – альма-матер Стокера (он с отличием закончил его в 1870 году), а ведь я тоже там учился.

Теперь пара слов об «Обществе Брэма Стокера». Когда я учился в Тринити – с 1982-го по 1992-й, – оно уже было широко известно своей пылкой преданностью великому автору. Думаю, что если бы вы, прогуливаясь по окрестностям, ненароком сознались в своем неравнодушии к творчеству Стокера, члены сего общества, неровен час, прянули бы на вас с высоты, будто хищные птицы, и унесли в темное узилище. Там бы вас заставили пересматривать и пересматривать бесчисленные экранизации «Графа Дракулы», пока бы вы от отчаяния не выдрали себе глаза. А беглое упоминание о том, что ваш дед, скажем, был кочегаром[98] на корабельном судне, обернулось бы стихийным симпозиумом на газоне, растущем возле здания Тринити-колледжа.

В защиту «Общества Брэма Стокера» надо сказать нижеследующее – оно как-никак выполняло достаточно неблагодарное задание. В те дни Тринити-колледж – а может, и весь Дублин – радостно трубил о связях с бывшими выпускниками, среди которых был и Оскар Уайльд, и Сэмюэл Беккет, чьи произведения уже можно без опаски считать литературой. (Дело в том, что английская кафедра не очень-то горела желанием давать студентам изучать творчество писателей, которые еще не умерли и не канонизированы, поскольку был риск бросить на себя тень чьими-то поздними произведениями, воспевающими педерастию или превосходство белой расы.) Когда страсти откипят, тогда дело другое. Произведения Стокера, если так можно выразиться, были густой рыбной похлебкой, правда, дурно пахнущей для некоторых снобов. Если бы в Тринити имелся чердак, наследие Стокера наверняка бы хранилось в самом пыльном его углу. И здесь нужно отдать должное «Обществу Брэма Стокера» – его члены перед лицом общей инертности упрямо добивались популяризации произведений своего героя, пускай даже кто-то при этом ерзал и нервничал.

Писательскую карьеру Стокера ровной назвать нельзя. Используя бейсбольную терминологию, своим пятым романом «Дракула» (1897) он ударил так блестяще, что вышиб мяч за пределы площадки. К сожалению, продолжая ту же метафору, мяч у него оказался единственным, и найти его снова он не сумел. Позднее он пробовал сделать ставку на повальное увлечение египтологией («Сокровище семи звезд»,1902) и не обошел стороной и интерес к женщинам, втайне имеющим обличие гигантских змей («Логово белого червя», 1911). Читать данные произведения взахлеб не получалось, впрочем, «Червь» отличался сумасбродностью, однако «Сокровище» вышло откровенно занудным. Что до «Дамы в саване» (1909), где главная героиня симулирует вампиризм по причинам, мне не вполне понятным (сомневаюсь, что они были ясны и Стокеру), то здесь, как говорится, не будем тратить слов попусту. Я не к тому, что карьера Стокера после «Дракулы» совсем уж безынтересна. 1914 год ознаменовался посмертной публикацией – «Гость Дракулы и другие страшные истории» – куда вошел ряд лучших произведений Стокера в жанре короткого рассказа: «Дом судьи» (1891), «Скво» (1893) и, конечно, «Гость Дракулы», вымаранный из раннего черновика (возможно, первоначально это была вступительная глава романа).

Но Стокеру многое можно простить уже за одно создание «Дракулы» – книги, которая, как старое вино, с возрастом становится лишь лучше и драгоценней. Она стилизована под эпистолярный роман – форма, каким-то образом пережившая томную скуку ричардсонской «Памелы» (1740) и «Клариссы» (1748)[99] – повествования настолько длинного, что сесть за его чтение значило бросить вызов собственной бренности.

Стокер искусно придает своему роману современное звучание: в нем фигурируют газетные вырезки, а также записи на фонографе доктора Сьюарда, что даже по нынешним временам заставляет текст звучать релевантно и предлагает фрагментарный подход, схожий с некоторыми литературными изысками грядущего века.

Фрэнсис Форд Коппола в своей несправедливо раскритикованной экранизации романа (1992) ухватывает это ощущение технологического прогресса, привязывая его к началу эпохи кинематографа.

К сожалению, никакие находки и режиссерское новаторство не спасают «Дракулу» Копполы от неудачной актерской игры как минимум двоих исполнителей. Крупно не повезло Киану Ривзу, который и впрямь почти оправдал свое, в общем-то, несправедливое прозвище «Каноэ Ривз». В самом деле – образу героя он не вторит, а буквально выстругивает его против волокон. Но это еще цветочки по сравнению с Энтони Хопкинсом в роли Ван Хельсинга – он-то на протяжении двух часов, можно сказать, производит больше ветчины, чем колбасная фабрика (может, таким образом он готовился к своей сумбурной роли в «Легендах осени» (1994), где сыграл полковника Вильяма Ладлоу и дал Американской киноакадемии веский повод обратиться к нему с требованием вернуть «Оскар», врученный до этого за роль в «Молчании ягнят»[100]).

Если указывать на недостатки романа Стокера, то они, пожалуй, состоят в том, что первые главы книги настолько чудесны, что середина книги и ее окончание даже несколько тускнеют. Очень увлекательно описание прибытия Джонатана Харкера в Трансильванию и его впечатления о замке Дракулы, включая знакомство с графом, а также сцена, когда тот стремительно спускается с глухой стены, дабы отправиться на охоту. Затем следует соблазнение Харкера тремя женами-вампиршами, прерванное возвращением Дракулы, который бросает им на съедение младенца в мешке. Наконец, в седьмой главе наблюдается кульминация романа в виде крушения «Деметры» – русского корабля, на котором Дракула отправляется в Англию.

«Упавший на судно луч прожектора заставил всех вздрогнуть: к штурвалу на рулевом мостике был привязан труп, обвисшая голова которого моталась в такт содроганиям палубы»[101].

Затем на протяжении книги Стокер предпочитает упихнуть Дракулу куда-то в закулисье, оставив нам безумного энтомофага[102] Ренфилда, страдалицу-невесту Харкера Мину Мюррей, квазиевропеизм Ван Хельсинга и еще более изможденную, чем вначале, Люси Вестенру. Но «Дракула» без Дракулы куда менее интересен, а потому повествование становится несколько скучным, пока к гранд-финалу не начинается обратная гонка в Трансильванию. Первоначально Стокер замышлял уронить Дракулу в жерло вулкана, но разум в итоге возобладал.

Любопытно, но аналогичная проблема присутствует и во «Франкенштейне» Мэри Шелли, хотя, поскольку она начала писать его в совсем юном возрасте – ей было девятнадцать, – небольшой стилистический дрейф здесь, разумеется, допустим. (В 2014 году мне повезло увидеть оригинальную рукопись «Франкенштейна» на выставке Британской библиотеки с громким названием «Готическое воображение: ужас и чудо». Меня несказанно удивило то, что гениальное произведение было написано чуть ли не в школьной тетради и выглядело как домашнее задание по литературе.)

Даже сейчас роман Шелли не перестает изумлять читателей. Юная Мэри Шелли достигла невиданных высот!.. Правда, в ту пору критики едва ли сталкивались с чем-либо подобным и потому так и не смогли определить, с каким стилем соотнести «Франкенштейна». Рецензент «Британской критики» признавал, что произведение наделено определенной силой, «но сила эта столь злобна и порочна, что лучше ей предпочесть слабоумие… Нам должно восстать против галлюцинаций ужаса, возбужденного противоестественными симуляторами новоявленной школы… Прочтение сих трех изнуряющих дух томов вселяет ощущение тревожности, словно бы ум отуманен опиумным зельем или мучим кошмарами». «Эдинбургский журнал Блэквуда» отнесся к автору благосклонно, оценив его «врожденный талант и блаженную силу слога», однако рецензент пребывал в заблуждении, что автор произведения – мужчина (первоиздание вышло без указания имени).

Раскрывается «Франкенштейн» чудесной панорамой действия: экспедиция Уолтона углубляется все дальше и дальше на север, пока путь ей не преграждают льды, и вдруг на плавучей льдине обнаруживается Виктор Франкенштейн. Он делится с Робертом Уолтоном своей историей, а Уолтон пересказывает ее уже в Англии – своей сестре. «Франкенштейн», как и «Дракула», написан преимущественно в эпистолярном жанре. Для английской готической литературы характерно использование писем, документов и вымышленных исторических хроник, побуждающих читателя проникнуться духом повествования. Парадоксально, но сама книга почти незнакома читателям! Подавляющая часть образности, связанной с Франкенштейном и его детищем, поступает к нам не от писательницы Мэри Шелли, а из кино.

Шелли даже не сообщает нам, как Виктор Франкенштейн оживляет чудище. Мы косвенно догадываемся, что к этому причастно электричество, но лишь потому, что Франкенштейн повествует, как видел в детстве расщепленный молнией дуб, и об ощущении некой могучей силы, но не более того. Нет ни величавой картины создания, ни молнии, бьющей в стержень, проходящий через глыбищу неживого тела, ни криков: «Оно ожило!» Все спецэффекты привносятся из одноименного фильма классика жанра Джеймса Уэйла (1931). А у Мэри Шелли в пятой главе мы читаем следующее:

«Однажды ненастной ноябрьской ночью я узрел завершение моих трудов. С мучительным волнением я собрал все необходимое, чтобы зажечь жизнь в бесчувственном создании, лежавшем у моих ног. Был час пополуночи; дождь уныло стучал в оконное стекло; свеча почти догорела; и вот при ее неверном свете я увидел, как открылись тусклые желтые глаза; существо начало дышать и судорожно подергиваться».

Тоже по-своему драматично, но гораздо скромней, чем изображено в кинематографе – а ведь сцен рождения монстра в экранизациях представлено немало. Нам неизвестно даже, как Франкенштейн обзавелся необходимыми частями тела для своего монстра, а уж внешность чудовища разительно отличается от канонического образа, введенного в обиход английским актером Борисом Карлоффом, – приплюснутая голова и торчащие из шеи болты. Между тем рост монстра у Шелли составлял восемь футов (два с половиной метра), однако при этом «члены его были соразмерны, и я подобрал для него красивые черты. Красивые – боже великий! Желтая кожа слишком туго обтягивала его мускулы и жилы; волосы были черные, блестящие и длинные, а зубы белые как жемчуг; но тем страшнее был их контраст с водянистыми глазами, почти неотличимыми по цвету от глазниц, с сухой кожей и узкой прорезью черного рта»[103].

Вскоре становится ясно, что это фактически сверхчеловек, наделенный не только невероятной мощью, но и прытью и ловкостью. Вот что позволяет монстру бежать после того, как создатель его отвергает! К тому же он обладает и разумом (как раз в эту сторону делает крен сюжет во втором томе). Во время путешествия к швейцарским Альпам он встречается со своим созданием вновь. Здесь мы узнаем, что чудовище долгие месяцы пряталось в пристройке к сельскому домику и сумело не только подслушивать его обитателей, но и читать сворованные книги!

Не вдаваясь в подробности, как все-таки восьмифутовому чудищу удавалось скрываться незамеченным, мы убеждаемся, что лингвистические способности у него оказались поистине уникальны. Жаль, что вскоре монстр становится обыкновенной балаболкой, и когда он пускается в многочасовые россказни о беспечном житье-бытье за стенкой, творцу его уже не унять. Далее роман делает поворот на более хоженые тропы, и монстр ублажает создателя историей о несчастных влюбленных и коварных турках, после чего переходит к ключевому для себя вопросу: ему угодно, чтобы Франкенштейн сотворил ему пару. И вот здесь роман вновь загорается теперь уже сексуальными красками, напоминая нам, что его автор – одаренная, не по годам развитая молодая девица – девица, которая на семнадцатом году жизни понесла от английского поэта Перси Биши Шелли, бросившего ради Мэри свою беременную жену Хэрриет и бежавшего с юной избранницей во Францию.

Первенец Мэри умер вскоре после рождения, но она быстро зачала другого, несмотря на попытки Шелли сбыть возлюбленную своему другу Томасу Джефферсону Хоггу. Тогда-то еще незамужняя, но именующая себя миссис Шелли (а не Мэри Годуин), молодая особа оказалась в Швейцарии на вилле Диодати в романтической компании Перси Шелли, лорда Байрона (который сам, бросив жену и как минимум одного ребенка, бежал из Англии от череды финансовых и любовных скандалов, среди которых была и амурная связь со сводной сестрой Августой Ли), а также личного врача поэта – Джона Полидори. Кстати, Полидори позднее напишет «Вампира» – первую новеллу о представителе племени кровососов. Каждому из гостей Байрон полушутя предложил сочинить рассказ о привидениях. Мэри, мучаясь от бессонницы и желания ответить на вызов знаменитого поэта, пребывая «в плену иллюзий», замыслила историю про Франкенштейна. (Сам манускрипт явно свидетельствует о редакторских подсказках и правках, вносимых ее возлюбленным по мере того, как рукопись близилась к завершению.)

В июле 1822 года Перси Шелли утонул в Средиземном море. Отметим, что его страсть к Мэри охладела, и поэт увлекся Джейн Уильямс (в своих любовных привязанностях они с Байроном были, мягко говоря, переменчивы). Тело поэта-романтика сожгли на берегу Виареджо в присутствии лорда Байрона. А через год после смерти Мэри Шелли (1851) в ее бюро среди прочих предметов обнаружился шелковый мешочек с пеплом и остатками сердца Шелли.

«Франкенштейн» опосредованно, через науку и сновидения, связан с поздним образцом английской готики, романом Роберта Льюиса Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886). Как и роман Мэри Шелли, «сенсация за шиллинг/ползучий ужас» Стивенсона являлся отчасти порождением кошмара.

Однажды в 1885 году жена Стивенсона Фэнни[104] всполошилась от сдавленных криков мужа и разбудила его, как и подобает благоверной супруге. Стивенсон побудке не обрадовался: Фэнни, оказывается, вырвала его из иной реальности (то была первая сцена превращения, фигурирующая в романе). Будучи человеком крепкого склада, Стивенсон сел за писание и, говорят, свой первый черновик повествования завершил через три дня.

В научном плане «Франкенштейн» обязан расцвету медицинских исследований, особенно интереса к процессам, происходящим в человеческом организме. Это в крайнем своем проявлении привело к «беркингу» – заказным убийствам с целью поставки трупов для анатомирования. В основе данного термина лежит имя Уильяма Берка. Мистер Берк вместе со своим сообщником Уильямом Хэйаром за один лишь 1882 год умертвили в окрестностях Эдинбурга шестнадцать человек, а трупы продали доктору Роберту Ноксу. Берка за его злодеяния повесили, а изобличившего его Хэйара помиловали (что с ним было дальше, история умалчивает). После казни Берка публично расчленили, а скелет выставили в анатомическом музее Эдинбургского университета медицины, где его можно видеть и поныне.

Роман же Стивенсона отталкивается от неодарвинистской теории дегенерации, суть которой состоит в том, что цивилизация содержит в себе семена собственного вырождения. Изучая двойственность человека, данная теория предполагает, что он, развившись из первобытного существа, удерживает в своем естестве буйные атавистические позывы и наклонности, ждущие некоего катализатора, дабы показаться на поверхность.

Таков был и принцип ранних работ по криминальной антропологии, в том числе воззрения итальянского психиатра Чезарио Амброзо. Сей ученый муж считал, что зачатки криминальности и безумия (с нравственной точки зрения) были свойственны человечеству еще на ранней стадии его развития.

Стивенсон делает реверанс в сторону эпистолярной традиции, используя для наживки читателю письма героев, однако в этом случае послания персонажей романа являются частью общего объемного нарратива. Наиболее убедительным при перечитывании «Доктора Джекила и мистера Хайда» мне показалось то, как плавно и постепенно в повествовании выходит на передний план природа отношений между Джекилом и Хайдом. Посыл произведения нам известен: ученый экспериментирует со снадобьем, чтобы высвободить темное, первобытное начало и отделить его от своей же возвышенной сущности:

«Если бы только, говорил я себе, их можно было расселить в отдельные тела, жизнь освободилась бы от всего, что делает ее невыносимой; дурной близнец пошел бы своим путем, свободный от высоких стремлений и угрызений совести добродетельного двойника, а тот мог бы спокойно и неуклонно идти своей благой стезей, творя добро согласно своим наклонностям и не опасаясь более позора и кары, которые прежде мог бы навлечь на него соседствовавший с ним носитель зла»[105].

Однако современный читатель при первом знакомстве с книгой будет иметь скорее поверхностное представление о том, что могло связывать Джекила с Хайдом, поскольку правда раскрывается лишь в «Исчерпывающем объяснении Генри Джекила», то есть в заключительной главе. Остальное дается нам какими-то сполохами, из разных мест и из уст различных свидетелей, каждый из которых способен предоставить лишь усеченную версию событий. Классическая медленная развязка.

В 1888 году Джекил и Хайд проникли на лондонскую сцену, а спектакли театра «Лицеум» совпали по времени с убийствами проституток в Уайтчепеле, совершенными между августом и ноябрем того года (пять приписывались пресловутому Джеку-потрошителю). Внезапно произведение Стивенсона обрело значимость, леденящую душу, а редакционная статья в «Пэлл-Мэлл газетт» трубила, что «в Уайтчепеле с ужасающей реалистичностью предстало живое воплощение мистера Хайда».

И хотя изначально предполагалось, что человек, способный на преступления столь варварской жестокости, должен быть по природе груб и ущербен[106], «не стоит удивляться, если убийца в данном случае окажется не выходцем из трущоб», цинично иронизировала газета, через несколько дней выдав осторожный аргумент о том, что «Маркиз де Сад, умерший в доме умалишенных в возрасте семидесяти четырех лет… был вполне благопристойного вида господин, а потому вполне вероятно, что таковым может оказаться и уайтчепелский убийца».

В общем, внешне респектабельный Генри Джекил, вмещавший в себе изувера Эдварда Хайда, сыграл с реальностью злую шутку – ведь в обществе уже укоренилась версия, что Джек-потрошитель мог быть благообразным джентльменом с изящными манерами. Это запустило целую индустрию спекуляций и подозрений насчет личности загадочного убийцы. Спектр персонажей удивительно варьировался – от хирурга королевы Виктории сэра Джона Ульямса (его обвинил аж в 2013 году некто претендующий на родство с последней жертвой Потрошителя, девицей Мэри Келли) до, пожалуй, наиболее эпатажно обвиненного – посмертно! – художника-эксцентрика Уолтера Сикерта (на него в 2001 году кивнула писательница Патрисия Корнуэлл, заявив, что от его полотен, дескать, веет порочностью). В подтверждение выдвинутой гипотезы она разорвала холст Сикерта, за что моментально было обвинена в «несусветной глупости». (Добавлю, что я тоже не особый почитатель Сикерта и не захотел бы иметь в своем распоряжении его живописные произведения. Да я бы их точно у себя в доме не повесил! Получается, единственный плюс из усилий Патрисии Корнуэлл – это то, что на свете одной картиной Сикерта стало меньше.)

И вот отсюда – из «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда», а также образа Потрошителя (дикаря, скрывающегося за личиной джентльмена) – мы можем вывести волнистую линию, которая объединяет данных героев с каннибалом-психиатром Ганнибалом Лектером, которого сотворил Томас Харрис. Позволю сделать замечание о том, что экранный персонаж из «Молчания ягнят» почти полностью затмил «оригинал». Энтони Хопкинс стал первым актером, удостоенным «Оскара» за лучшую мужскую роль в фильме ужасов со времен американца Фредрика Марча, получившего приз в 1932 году за главную роль в… Да, совершенно верно – в «Докторе Джекиле и мистере Хайде».

А сейчас нам стоит перейти к другим произведениям.

«ТАИНСТВЕННЫЕ РАССКАЗЫ» Эдгара По (1908)

Прошу прощения за многословное отступление, но теперь мы снова возвращаемся к моим детским и подростковым впечатлениям.

Сборник рассказов Эдгара По был первой из двух книг, которые я сумел спасти из дома моей бабушки в Керри перед тем, как тот был продан, а после ее смерти – снесен.

Второй уцелевшей книгой стала «Загадка Глухого» (1972) Эда Макбейна. Это был, видимо, и мой первый в жизни детектив[107].

Во мне живет стойкое подозрение, что именно мистер По ввел меня в мир взрослой мистической литературы: помню, как в детстве я не без труда прорубался через его витиеватую прозу. Библиотека моей бабушки задала генезис моей литературной карьере, что отразилось и в моем дебютном романе «Все мертвые обретут покой» – поскольку я был очарован возможностью сочетать рационалистские традиции детектива, построенного на фундаменте иррационального повествования о сверхъестественном.

Конечно, это пришлось не вполне по нраву закоснелому ядру детективщиков. Дело в том, что их круг – читателей, писателей, критиков – это особый контингент ревнителей чистоты жанра, обладающих, по их убеждению, правом выдавать лицензию на работы по их лекалам, основное достоинство которых – ничего не менять, даже если эти изменения потенциально и к лучшему. Однако они отнюдь не всегда могут дать хоть какое-то определение данного жанра, если честно, они просто не знают, что это такое.

Вдобавок они питают давнюю неприязнь к смешению жанров. Например, детективный роман, действие которого разворачивается на Диком Западе, автоматически зачислится ими в вестерны, а если все происходит в будущем, то произведение «загоняется» в рамки научной фантастики. Но они признают исторический фон Англии, видимо, потому, что былая слава Британской империи импонирует их природному консерватизму.

У этих самопровозглашенных стражей прошлого, настоящего и будущего детективного жанра подкоплен недюжинный запас яда к любому намеку на мистику. По-моему, их враждебность отлита в десять Правил детективных постулатов, сформулированных в 1929 году преподобным Рональдом Ноксом, теологом и по совместительству – писателем. Один из них (кажется, второй) гласит: «Всякие сверхъестественные или неестественные действующие лица исключаются по умолчанию»[108].

В свою очередь, я не писал книг, где «орудуют призраки», а лишь пытался исследовать взаимосвязь, присущую тезису писателя Уильяма Гэддиса: «Справедливость для того света, а на этом правит закон» («Озорство для себя», 1994). Меня волновала диспропорция между законом и справедливостью, несоответствие ущербности людской судебной системы возможности высшего суда – справедливости свыше, а еще намек, что своим существованием она изначально обязана силам зла, а не добра. Интересовали меня и новые формы (если угодно, гибридов давних традиций), поскольку я считал, что экспериментирование – залог прогресса.

А еще мне помнилось, что сборник Эдгара По таил в себе и тайное, и сверхъестественное, потому как «Таинственные рассказы», помимо чарующих страшилок, включали и три детективных истории об Огюсте Дюпене – французском детективе-любителе, расследующем ряд загадочных преступлений. Самым знаменитым из них было и остается «Убийство на улице Морг», где жестокое двойное убийство совершает (прошу прощения, если я приоткрываю завесу тайны) орангутанг, – развязка, дающая понять, что мистер По понимал абсурдность чисто рационалистского подхода[109].

Когда я составлял «Ночные легенды» – первый сборник мистической прозы, – я попробовал написать историю в духе По и назвал ее «Ложе невесты», но затем изъял ее из основной книги. Я понял: писать как По намного сложнее, чем кажется! Как и у Раймонда Чэндлера, его настроение и стиль настолько индивидуальны, что подстраиваться под По – значит подвергать себя риску опуститься до имитации. Позднее я смягчился и включил рассказ в издание, вышедшее в мягкой обложке (и у меня, кажется, хватило приличия за это извиниться).

На полке моей бабушки Эдгар По соседствовал с томом Лавкрафта. Как туда попал Лавкрафт, я, если честно, не представляю. Присутствие По в целом объяснимо: старинный фолиант в жестком переплете вполне вписывался в бабушкину библиотеку, зато Лавкрафт был сравнительно новой «пантеровской»[110] книжкой в мягкой обложке. Назывался сборник вроде бы «Затаившийся страх и другие рассказы», хотя точно сказать не берусь. Думаю, что Лавкрафта там оставил кто-то из моих старших кузенов, их у меня – всего двое, и на фанатов Лавкрафта они тогда явно не тянули. Согласитесь, выглядит история весьма по-лавкрафтовски, хотя нет, скорее, по-джеймсовски[111] (об этом несколько позже).

Впрочем, откуда взялась книга – не принципиально, – просто с Лавкрафтом я возился еще больше, чем с По, и до сих пор остаюсь его антагонистом. По-моему, воображение у Лавкрафта развито сильнее, чем его литературное умение, с помощью которого замысел автора облекается в слова. Даже его знаменитая новелла «Хребты безумия» скукоживается, когда дело доходит до вербального описания его странного ви́дения Вселенной, осажденной невнятными ужасами извне. Слишком много у него, на мой взгляд, всяческих «не могу и передать той жуткой картины, что разверзлась перед моим взором», а затем «ладно, попытаюсь». Или, как у него в одном месте повествует рассказчик: «Попробую быть откровенным, хотя прямота здесь для меня невыносима». Простите, но надо определиться с выбором: откровенность без прямоты подобна стреле без наконечника. Я допускаю, что лучшие его произведения в сумме перекрывают слабость отдельных своих частей. Но к попытке переоценки и реабилитации творчества Лавкрафта – я имею в виду книгу Мишеля Уэльбека «Лавкрафт: против человечества, против прогресса» (2005) – я отношусь с прохладцей. Возможно, это моя естественная (и абсолютно понятная) реакция на все, что пишет Уэльбек. Не нужно забывать, что правота не бывает предвзятой.

* * *

А я в принципе доволен, что взялся за написание этого текста: ведь у меня появился повод возвратиться в дом моего детства. (Довольна и бабушка: от нее я вывез пару ящиков книг, моего старого мишку и несколько игрушечных машинок. Теперь у нее не только укрепились шансы, что на ее голову не обвалится потолок, но и появилась вера, что я оставил в покое тесемки ее фартука и теперь, благословясь, на полном серьезе окунусь во взрослую жизнь.)

Я был ребенком, любившим книги, а теперь я – взрослый, которого вскормили эти самые книги. В моей старой спальне хранятся в пыльном заточении книжные светочи моего детства. Надо бы подбить маму, чтобы она прикрепила к двери мемориальную дощечку и начала брать с людей деньги за вход.

Но вот что странно. На полках почему-то отсутствовал М. Р. Джеймс – но именно он является моим любимым писателем мистической литературы. Пожалуй, перед тем как двинуться дальше, мне не мешало бы конкретизировать данное утверждение.

Мое первое знакомство с объемными произведениями о паранормальном состоялось через книги Стивена Кинга. Начинал я с уже упомянутой «Участи Салема» (1975), которую мне дал почитать Имон Суини – одноклассник времен начальной школы, поэтому речь здесь может идти максимум о 1979 годе. Имон считал, что самая страшная книга – кинговское «Сияние», но он, конечно ошибался: эта честь принадлежала определенно «Участи Салема», хотя и «Сияние» тоже интересно, пусть и слегка затянуто[112]. Когда я на страницах «Айриш таймс» писал обзорную статью на роман «Доктор Сон», то подсчитал и впечатлился: оказывается, я прочел свыше пятидесяти книг Кинга, а это немало, если речь идет о произведениях одного и того же автора[113].

Сознаюсь, что с выходом книги «Оно» (1986) наши пути с Кингом несколько разошлись. Дело не в каком-то недочете с его стороны, да и разрыв не окончательный. Но мне захотелось познакомиться еще с кем-нибудь из писателей. Я читал книги сразу по их выходе, но фокус у меня сместился. Некая точка связи оказалась утрачена, я даже не мог понять почему.

Возможно, сейчас у меня есть ответ. В 1986 году мне исполнилось восемнадцать, и мое отношение к ужасу как к жанру изменилось. Хоррор, читаемый в отрочестве, предлагает средства для исследования тьмы и сложности взрослого мира. Вампиры, оборотни, призраки являются лишь внешними атрибутами. В действительности хоррор дает молодым людям возможность обозначить тем или иным именем (зомби, упырь, монстр) неименованное и придать форму бесформенным ужасам – а через это с ними ужиться и наладить некие связи[114].

Творчество Стивена Кинга прекрасно подходит для различных исследований: ведь он так мастерски пишет о детстве и отрочестве (из чего вовсе не следует, что книги эти – детские или юношеские, отнюдь!). Однако со вступлением в пору ранней взрослости необходимость в таком инструментарии уже не столь актуальна. Мы начинаем иметь дело с реальностью сексуальных отношений, компромиссов, работы и постепенно растущим вдалеке осознанием своей бренности. А как следствие, хоррор в какой-то мере теряет свою насущность.

Однако на своем пятом десятке я сталкиваюсь с новыми ужасами: старением, тревогой за моих детей и реальностью смерти. Когда я впервые открывал мир Кинга, я был бессмертен, теперь же я ощущаю себя абсурдно уязвимым. Так что поздние работы Кинга я начинаю воспринимать по-иному. Это произведения человека, который перенес тяжкие мучения. В 1999 году, когда Кинг прогуливался по городку Ловелл (штат Мэн), его сбил мини-вэн. Кинг получил тяжелые травмы, от которых у него выработалась тяга к обезболивающим препаратам, но он ее преодолел (упомяну, что после того происшествия он подумывал уйти из профессии).

Что касается водителя мини-вэна, Брайана Эдвина Смита, то он спустя два года после инцидента умер. Случилось это 21 сентября 2001 года – в день, когда Стивену Кингу исполнилось пятьдесят четыре – совпадение, которое можно встретить разве что на страницах романов «короля ужасов».

Раньше термин «хоррор» я использовал с осторожностью, дабы отличать его от обычной мистической литературы. Есть некая ленивая традиция подразумевать, что ужасы, призраки и рассказы о паранормальном – это, по сути, одно и то же (однако истории о привидениях или сверхъестественных явлениях – совсем не обязательно могут быть связаны с ужасом). Хоррор[115] – единственный жанр, вызывающий четкие ассоциации с весьма интенсивной эмоцией негативного толка. Хоррор – нечто вызывающее отвращение, не сказать отторжение. Именно поэтому книжные магазины долгие годы избегали открыто выставлять на стеллажах и витринах эти романы, предпочитая прятать их в укромных уголках, где их под встревоженными взглядами родителей конечно же отыскивали их благонравные отпрыски.

Жанр хоррора носил на себе печать запретности и стыда, но в том-то и была потаенная суть. Как выразился однажды Вуди Аллен насчет секса: он грязен лишь тогда, когда им правильно заниматься. Чистые, сиятельные вампиры из «Сумерек» – романтичный плод жанра фэнтези, зато стокеровский Дракула – детоубийца, осквернитель из смрадного мира грязи и крыс – вот он и есть истинное детище хоррора. Между тем эффективность хоррора зависит от раскрытия того, что видит и чувствует читатель, зритель или слушатель. Как откровенничает в «Пляске смерти» Стивен Кинг: «Ужас я почитаю за самую тонкую эмоцию… а потому я буду стараться терроризировать своего читателя. Если же окажется, что в отношении него или нее мне это не удается, то я буду пытаться пронзить их ужасом, ну а если не сработает и это, прибегну к чему-нибудь, чтобы вызвать в них содрогание. Я не гордый».

Однажды меня попросили дать определение идеального рассказа в жанре хоррор. Единственный ответ, который мне с ходу подвернулся, – что рассказ должен быть таким, чтобы его вообще не хотелось читать. А такому понятию, как вкус, в нем даже не место. Скорее речь должна идти о чем-то вроде физической боли – и вопрос в том, как и насколько человек ее вынесет. Не случайно литература ужасов частенько прибегает к цитированию Джона Донна[116]: «…изгибами своими сосуд моего тела подобен адову вместилищу» (сию фразу я вставил в начало книги «Все мертвые обретут покой»). Острие хоррора нацелено на уязвимость человека, ассоциируясь с травмированием, болью, а в крайнем своем проявлении – и со смертью. Всякий великий ужас – это ужас телесный, вот почему «Молчание ягнят» Томаса Харриса с его сценами расчленений и каннибализма – не триллер, а типичный хоррор. «Тело, – словно предупреждает нас сам хоррор, – построение хрупкое и в итоге всех нас подводит».

Поскольку в отслеживании книг Стивена Кинга я допустил непозволительные пробелы, то сознаюсь кое в чем и еще. Кроме самого мастера и горстки ему подобных новеллистов-мистиков, из современных авторов я мало кого и читал.

Вероятно, поэтому на меня повлиял именно Кинг. Я тоже пишу о штате Мэн, хотя в основном из-за того, что здесь я работал, а позже – обзавелся собственным домом.

Однако себя я отношу к авторам преимущественно мистической литературы, в то время как Кинг в душе тяготеет к хоррору (вопрос о жанре, по-моему, его давно уже не тяготит). Добавлю, что лично я не являюсь безумным преследователем Стивена Кинга, который и в Мэн-то перебрался лишь для того, чтобы находиться рядом со своим кумиром. Но я прочел кучу его книг и внес лепту в его выплаты по ипотеке (видели водосточный желоб справа на его крыше? Так вот – его сделали на мои деньги).

Но почему я не сторонник более объемных произведений мистической литературы? Мне кажется, потому, что идеальный формат изысканий в области сверхъестественного – это рассказ. Небольшой рассказик в духе хоррора способен на миг приоткрыть взору то, что скрыто за занавесом, дать намек на то, что затаилось в тени. Вместе с тем у автора нет конкретных обязательств насчет объяснения, что добавляет эмоций по мере приближения к интригующей развязке. И, наоборот, если ты пишешь роман, цель наблюдения в котором смутно угадывается под спудом тысячи страниц, то вразумительное разъяснение или вывод в конце просто обязательны. Проблема в том, что объяснение, как правило, оказывается не столь интересным, как изначальная загадка. Вопрос интригует больше, чем ответ.

Объемный роман Стивена Кинга «Под куполом» (1074 страницы, между прочим) – история о городке в штате Мэн, который оказывается отрезан от мира массивным силовым барьером неизвестного происхождения, – представляет собой захватывающую картину того, как замкнутое людское сообщество погружается в насилие и анархию.

Кинг стойко держит все в секрете, пока наконец не решается раскрыть тайну происхождения купола, чего в принципе требует само название книги. Но, как ни странно, в данном случае это несущественно. Купол – всего-навсего катализатор для исследования общества и многообразия «ответов» его жителей, спровоцированных такой экстремальной изоляцией. На самом деле и впрямь неважно, как возник купол, – любопытно как раз копошение людей – их свары, беготня, убийства. Объяснение наличия купола имеет привкус эпизода из «Сумеречной зоны». Оно как-то непрочно для удержания столь массивного сооружения, вследствие чуть не обрушивается и сам роман[117].

Но вина в промахах лежит не столько на Кинге, сколько на жанре как таковом. Будь я малость потщеславней, я бы сформулировал правило, обозвав его Законом Коннолли: эффективность произведения мистической литературы обратно пропорциональна его длине.

Не скажу, что великих романов в жанре хоррора нет (Стивен Кинг это опровергает), однако их гораздо меньше, чем можно было ожидать, и некоторые из них смахивают на новеллы: «Призрак дома на холме» Ширли Джексона (в издании, которое имеется у меня, объем достигает двухсот страниц), «Франкенштейн» Мэри Шелли (двести двадцать одна страница), «Я – Легенда» Ричарда Мэтисона (170 страниц), «Поворот винта» Генри Джеймса (128 страниц) и, разумеется, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Л. Стивенсона (65 страниц).

С другой стороны, не будь ограничений в виде авторских прав (о, сколько из-за них выстрадал Герберт ван Таль!), то можно было бы напечатать море разливанное прекрасных сборников, от умеренных (я имею в виду объем) до толстых[118].

Соглашусь, что данный вопрос спорный. Писатель Роберт Эйкман заметил: «В то время как число хороших рассказов о призраках очень невелико – число плохих рассказов, а также пьес нуждается в скрупулезной экспертной оценке». Эйкман придерживался мнения, что хороший рассказ о призраках за всю карьеру писателя появляется только раз или два, хотя качество его собственной продукции этот тезис во многом опровергает. То же самое можно сказать и о рассказах М. Р. Джеймса, Артура Мейчена, Элджернона Блэквуда, Стивена Кинга и некоторых других.

Забавно, как моя любовь к мистическим рассказам сочеталась с раздробленными на досадно короткие фрагменты телесериалам, которые я в молодости фанатично отсматривал – не хуже старых хорроров по Би-би-си. Я, например, вырос на «Непридуманных историях» и «Доме ужасов Хаммера» (серии соответственно по полчаса и по часу). Даже экранизации продолжительных романов часто подавались маленькими дозами: помню, как мое сердце тревожно сжималось от «Триллера на диване»! (Это экранизация «Тихой монахини» Антонии Фрэйзер (1978). «Тихую монахиню» следует отнести к триллерам, а не к мистическим романам, но от вещицы веяло такой славной готической традицией! Антонии Фрэйзер, пожалуй, одобрительно подмигнул бы Мэттью Льюис. В 1796 году он написал «Монаха» – еще одно произведение, проникнутое глубоким осознанием жутковатой сущности затворников.)

А еще был сериал «Сапфир и Сталь» на Ай-ти-ви (1979–1982) – гибрид с налетом фэнтези, и настолько странный, что даже непонятно, как ему вообще дали «зеленый свет» на коммерческом телеканале. Откровенно говоря, сюжет был настолько невнятный, что связь серий прослеживалась сугубо символически. Там играла фотомодель Джоанна Ламли, позднее снявшаяся в «Новых мстителях», а также звезда «Агентов А. Н.К.Л.» Дэвид Маккаллум в качестве… гм, вот сейчас придется напрячься, поскольку не вполне ясно, что это за А.Н.К.Л. Выглядели герои как эдакие трансгрессивные агенты, похоже, состоящие на службе у самого Времени и, кроме того, они (прошу, не отвлекайтесь!) являлись элементами – да-да, как в таблице Менделеева. А перед началом каждой серии мужской закадровый голос информировал нас о том, что «Трансурановые элементы нельзя использовать там, где существует жизнь. У нас в распоряжении – удельный атомный вес Золота, Свинца, Меди, Агата, Алмаза, Радия, Сапфира, Серебра и Стали. Сапфиру и Стали предписано…»… (Что это означало – неизвестно, я и по сию пору остаюсь в недоумении, ну и ладно.) Дела, которые расследуют Сапфир и Сталь, содержат толику мистики – поиски разворачиваются в обветшалых зданиях, а иногда персонажи пробираются по заброшенному вокзалу, в котором, по слухам, затаился призрак погибшего солдата Первой мировой войны. Естественно, финальные кадры тоже ничего не объясняли. Я никогда не был склонен к употреблению веществ, но подозреваю, что ощущение от просмотра «Сапфира и Стали» сродни особого рода похмелью, после которого курильщик берется листать учебник по естествознанию.

А позднее я столкнулся с подборками типа «Глубокой ночи» (сериал Би-би-си 1972 года, теперь уже подзабытый). Уцелело лишь три серии, из которых лучшей стала» Изгнание дьявола». В одной струе с ним – и сериал «Сверхъестественное» (1977), в котором амбициозные члены «Клуба проклятых» выслушивают приглашенных кандидатов, а они в качестве экзамена рассказывают какую-нибудь страшилку). Тех, кто не сумел в достаточной мере напугать аудиторию, убивают (по мне, это вполне резонно). Такой же принцип я бы применял и к остальным киножанрам, начиная с комедий: если зал не хихикает – тебе крышка. Думаю, Адаму Сэндлэру и Робу Шнайдеру нужно срочно обзавестись петельками, и с табуретки – прыг.

Детское телевидение – и то, похоже, решило действовать по принципу: желаешь сладить с неуемной ребятней – повергни ее в оцепенение. Поэтому сериал «Перемены» (1975) Би-би-си является адаптированной трилогией Питера Дикинсона[119], в которой Британия вслед за импульсом, якобы пущенным одновременно всеми машинами и техникой, возвращается к доиндустриальному укладу, а заодно и к мракобесию судилищ над ведьмами и прочей нечистью – причем серии транслируются как раз в прайм-тайме, когда семьи садятся чаевничать. Сюда Ай-ти-ви добавляет еще и «Тени» (1975–1978) – сериал, в который внесли лепту такие литературные тяжеловесы, как романист и драматург Джон Пристли и писательница Фэй Уэлдон. Правда, «Тени», честно говоря, прошли мимо меня, хоть я и запомнил серию про гангстера и заговоренные башмаки. (Они-то, как я теперь знаю – спасибо интернету! – принадлежали чикагскому ганстеру времен «сухого закона» по прозвищу Голландец Шульц)[120].

Лучше же всего в этой рубрике удались «Дети камней», впоследствии описанные как «самая жуткая из детских программ», где задействованы и каменные круги, и друиды, и черные дыры, а люди, похоже, превращаются в валуны. Ну а музыка Сидни Сейджера почти стопроцентно гарантирует всем, кто посмотрел этот сериал в детском возрасте, непременный возврат в травмированное детство при первых же ее звуках.

Правда, теперь я понимаю, что одна из самых ранних моих встреч с короткометражными телеужасами явилась в обличии научно-фантастического сериала «Доктор Кто». Мне исполнилось семь лет, когда на экраны вышел его тринадцатый сезон (с Томом Бэйкером в роли Доктора), и я сделался его завзятым поклонником. Тринадцатый и четырнадцатый сезоны получили название «Готический Кто», в основном стараниями продюсера Филиппа Хинчклиффа и сценариста Роберта Холмса. Последний считал себя, по словам Хинчклиффа, поклонником «старых голливудских ужастиков» – с той разницей, что в «Пирамидах Марса» действовали замаскированные под мумий роботы, а египтолог был одержим богом Сетом. «Мозг Морбиуса» оказался фактически перелицованным «Франкенштейном», где конечности мертвецов были заменены частями тел инопланетян. «Рука страха» использовала поджанр хоррора, где фигурируют зомбированные ноги и руки (заимствование из рассказа В. Харви «Зверь с пятью пальцами»), а «Маскарад мандрагоры» перекликается с произведениями Эдгара По. Кульминацией воскресшей готики являются «Когти Венг-Чанга» (последняя из серий четырнадцатого сезона, и она же предваряющая неуклонный закат сериала), где Шерлок Холмс смешивается с «Призраком Оперы», угрозой со стороны азиатских негодяев, а также с гигантской крысой-мутантом, которой пересажен мозг свиньи. «Доктор Кто» плескался ужасом еще перед Хинчклиффом, но это было до меня. Мое же первое знакомство с сериалом состоялось при просмотре «Морских дьяволов» (тогда я – четырехлетний мальчишка – гостил у своей тетки в Данблейне, дело было в 1972-м, и знаменитая сцена выхода из моря гигантских амфибий неизгладимо ранила мою душу).

А спустя год появляется приключенческий сериал «Демоны», в котором археолог в деревушке с названием Чертов Конец находит при раскопках скелет рогатого зверя, известного как Азал. Несмотря на дерзкое название, Би-би-си убоялась задеть чувства верующих и не стала напрямую подавать Азала как демона, а то и самого дьявола, хотя жути в нем было не меньше, чем если бы он предстал с трезубцем и в шляпе с пентаграммой.

Азал описывается как пришелец, и только в 2006 году (в сериале Доктора уже играл Дэвид Теннант) в серии «Яма сатаны» делается недвусмысленная попытка вновь углубиться в данную тематику. Тем не менее, несмотря на всяческие экивоки, сериал «Демоны» стал почти пророческим – через считаные месяцы после него в свет выходит знаменитый британский фолк-хоррор «Кровь на когтях сатаны», а через пару лет и вовсе кульминация жанра, «Плетеный человек» Робина Харди[121].

Все это снова возвращает нас к М. Р. Джеймсу, величайшему мастеру жанра мистического рассказа, какого только видел свет. Джеймс (1862–1936) был ректором кембриджского Кингс-колледжа, а позднее колледжа Итона. (Надо сказать, что мир восхитительно кругообразен: в Итон-колледже Джеймс знавал молодого Кристофера Ли – того самого, который позднее будет играть Джеймса в телеспектаклях на Би-би-си и читать его прозу.) Итак, Джеймс сочинил свыше тридцати рассказов о привидениях, из которых многие предназначались для чтения в кругу коллег и друзей на рождественских вечерах. По сути, Джеймс был средневековым ученым, а потому главными действующими лицами в его произведениях были академики, антиквары или благородные интеллектуалы редкостно старомодного и замкнутого толка. (Первый сборник Джеймса, изданный в 1904 году, имел название «Истории с призраками, рассказанные антикваром»).

В типичном джеймсовском рассказе такой персонаж роется в старой церкви или библиотеке – разглядывает старинную гравюру («Алтарь Барчестерского собора»), изучает древний фолиант («Альбом каноника Альберика») или же идет по следам молвы о тайном кладе («Сокровище аббата Томаса») – и вдруг сталкивается с гнусной сущностью, привязанной к искомому объекту. Что у Джеймса чудеснее всего, так это физическое обличие потревоженных духов. Размышляя о призраках, мы обычно представляем себе нечто бесплотное – завитки эфира, проникающие сквозь щели в кладке, или, в случае с полтергейстами, некие бесформенные сущности, чье присутствие различимо лишь через их соприкосновение с материальными предметами. Джеймс с подобной ерундой не связывается: его ужасы можно видеть и трогать.

Тревожит же то, что они способны видеть и трогать нас. Несчастный рассказчик в «Аббате Томасе» вспоминает, как он явственно ощущает «запах тлена, а еще хладность лика, припавшего ко мне, а также несколько – даже не знаю сколько – ног, или рук, или щупалец, или чего-то еще, льнущих к моему телу». Насчет гибели Джона Элдреда в «Трактате Миддота» нам сообщают, что «из тени за древесным стволом словно бы выплыл небольшой темный силуэт, и из его рук, сжимающих сгусток чернильной тьмы, в сторону лица Элдреда выпросталось нечто и облекло ему голову и шею».

Подозреваю, что Джеймс мог запросто впасть в панику при виде волос. (Кстати, по жизни он был отъявленным арахнофобом.)

Так, демон, стерегущий альбом каноника Альберика, представлял собой «грубую массу свалявшихся черных волос», а Барчестерский собор скрывал создание с «жестким, грубым на ощупь мехом». Неприятнейшее из ощущений мистера Даннинга в «Заклятии рунами» – это когда он сует руку под подушку и вдруг натыкается на «зубастый рот, обросший волосами». Данная фобия могла на годы вперед обеспечить стабильным доходом врача-психотерапевта, если бы Джеймс решил подвергнуть себя лечению, однако не нужно быть убежденным фрейдистом, чтобы углядеть в подтексте творчества писателя психополовую подноготную. Вероятно, он был приверженцем уранизма (иными словами – не испытывал никакого интереса к противоположному полу). Что ж, не будем забывать, что в те годы терпимость общества к таким формам полового влечения была до крайности ограничена. Выход его угнетенной сексуальности мог проявляться в форме продолжительных борцовских поединков с джентльменами схожего склада на площадках колледжа, а также в хлюпающих, тактильных, косматых ужасах, сочащихся из его рассказов.

Но природа джеймсовской сексуальности не идет ни в какое сравнение с мощью его рассказов. Подавленных гомосексуалистов мир повидал достаточно, но немногие из них оставили такое творческое наследие! Пожалуй, не менее интересно и то, что его рассказы являются своеобразным предостережением против интеллектуальной любознательности, точнее, той надменно-строптивой позы, которую иногда принимают академики. (К примеру, в своем документальном фильме о Джеймсе режиссер Марк Гэтисс высказывает предположение, что профессор Паркин из рассказа «Ты свистни – тебя не заставлю я ждать» карается не за любопытство, а за свою интеллектуальную гордыню. Отмечу, что более позднее произведение писателя «В назидание любопытным» подразумевает иронию или простую констатацию того, насколько у писателя изменилось мировоззрение. Режиссерский же дебют Гэтисса на Би-би-си (2013) – «Трактат Миддот» (2013) – достоин включения в категорию лучших по своей оригинальности телеверсий, отдающих дань Джеймсу.)

В джеймсовском мире рекомендуется не совать свой нос в темные, потаенные уголки – иначе не избежишь того, что оттуда высунется нечто весьма и весьма непредсказуемое.

Но почему Джеймса нет на книжной полке моего детства? Можно возразить, что он там есть: «Заклятие рунами» и «Ты свистни – тебя не заставлю я ждать» фигурирует в сборниках, купленных мною, хотя заочное знакомство с Джеймсом состоялось у меня через телевидение.

С 1971 по 1978 год Би-би-си транслировала «Рождественскую историю с привидением» — цикл экранизаций мистических рассказов. Я тогда прислуживал алтарником в местной церкви, а значит, под Рождество был неизменно занят на Всенощной. (Учитывая, что речь идет об Ирландии конца семидесятых – начала восьмидесятых, Всенощная обычно начиналась в девять вечера, дабы с закрытием в одиннадцать часов местных пабов в храме не наблюдался приток пьяниц). В силу загруженности смотреть экранизации «с пылу с жару» у меня не получалось, но зато по возрасту я вполне мог довольствоваться повторами. Обычно к моему возвращению домой родители спали и заранее предоставляли мне практически полную свободу действий, при условии, что я не буду заглядывать в гостиную, где лежат рождественские подарки.

Я усаживался на кухне с кружкой чая, какими-нибудь конфетками, включал портативный телевизор и отводил душу под «Ясень», «Потерянные сердца» и другие перлы, которые только выдавала Би-би-си. (А Джеймсом экранизации конечно же не ограничивались, так что я не подам руки ни одному из тех, кто не дрейфил при просмотре диккенсовского «Сигнальщика» Эндрю Дэвиса (1976) и не сглатывал слюну под «Странное событие из жизни художника Схалкена» по Шеридану Ле Фаню. «Странное событие» – это красивейшая постановка Лесли Мегахи (1979), овеянная любовным чувством семнадцатилетнего голландца и реальным флёром сексуального преступления.)

Иногда, если везло, все сдабривалось и интермедиями комиков Лорела и Харди, что значительно облегчало мне потом путь наверх по темной лестнице в спальню.

В 2012 году упомянутый мною профессор Даррил Джонс подготовил к выходу в «Оксфорд юниверсити пресс» полное собрание сочинений Джеймса. Дабы отпраздновать это событие, мы показали публике Дублина и Белфаста постановку джеймсовской «Ты свистни» (которая потеряла местоимение «ты» и по непонятным причинам превратилась в «Свистни»). Удивительно, насколько она осталась свежей и актуальной в гениальном исполнении Майкла Хордерна (профессор Паркин) – то, как он запинается о старый костяной свисток с надписью на латыни Quis est iste qui venit[122] – роковой вопрос, на который ему, к сожалению, суждено узнать ответ. Да, появившееся в итоге привидение смахивает на простыню на проволочке, но зрителей преследует именно реакция Хордерна – ощущение, что мир навсегда переменился и он уже никогда не будет прежним.

Сейчас, полагаю, я завершил обзор моего круга чтения и фильмов, которые я в разное время смотрел. Но зачем же я это написал? Что ж, вот и подсказка!

Вы ведь помните о той пожилой леди, которая поведала мне о доме, в котором засела некая жуткая сущность, подстерегающая детей? Леди я особо не помог, хотя и дал ей координаты одного писателя в издательстве «Ходдер», специализирующегося на произведениях об ангелах (данный вопрос находится вне моей компетенции, поэтому вряд ли моя ссылка пригодилась).

Впоследствии я снова посетил тот городок, чтобы обсудить с читателями свой сборник эссе на детективную тематику (я редактировал его в соавторстве). Моя знакомая присутствовала на мероприятии. На сей раз я приехал в одиночестве, без представителя издательства. Как и прежде, пожилая леди дождалась, когда все разойдутся, после чего вручила мне подробную карту города. Какое-то место на ней помечено крестиком с надписью «Я живу здесь». Разумеется, я подумал, что крестиком помечен ее собственный дом, но я ошибался.

– Там-то оно и живет, – вымолвила пожилая леди.

И улыбнулась, чувствуя, что я у нее на крючке.

– У меня есть машина, – заявил я.

– Но вы можете добраться до него пешком.

Так я и поступил.

Сумерки выдались неуютными и промозглыми, но здание и впрямь находилось неподалеку от библиотеки. Найти его оказалось несложно, поскольку дом стоял особняком. Другая сторона улицы была отдана под промышленную застройку с проплешинами пустырей, которые немного разнообразили монотонность пейзажа.

По-видимому, раньше этот дом являлся частью таких же краснокирпичных строений, которые уже благополучно снесли. Сейчас он выглядел мрачным пришельцем, рухнувшим сюда из космоса. На верхнем этаже имелось два окна, а внизу – окно и дверь. Рамы были выломаны. Двери и окна прикрывали проволочные решетки – стекла не уцелели, а решетки служили помехой тем, кто захотел бы попасть внутрь. А еще я заметил фанерные щиты, наглухо закрывающие все оконные зазоры.

Было ли мне не по себе? Если и да, то чуть-чуть – просто из-за растерянности, зачем я, собственно, тут очутился. Улица показалась мне нежилой. Если бы здесь кто-нибудь и обитал, то вид из окон действовал бы на него гнетуще – прорехи городского планирования, которые иной раз встречаются в некоторых старых городках Британии. В общем, дом был покинутым и слегка зловещим. Около крыльца не было даже палисадника. Ни стена, ни забор не отделяли здание от тротуара.

Дом просто-напросто был здесь. Хотя согласитесь, любому рассказу, и, уж конечно, мистическому, необходима некая деталь, вселяющая в сердце читателя нервозную тревогу…

И вдруг я заметил кое-что действительно странное. Уголок фанерного щита, прикрывающего окно нижнего этажа, то ли подломился, то ли подгнил, и из-под него выглядывало пыльное стекло.

И на стекле кто-то вывел пальцем:

«Я ЖИВУ ЗДЕСЬ».

Что примечательно, три слова были написаны на внутренней стороне стекла.

Восклицательного знака в конце фразы не имелось, но в голове у меня при прочтении оседала сила этих слов. То было одновременно и утверждение, и явная угроза – вой гнева и отчаяния на окружающий упадок и лютая досада на то, чем этот дом стал.

Увидел ли я призрака?

Нет.

Ощутил ли чье-то присутствие?

Нет.

Быть может, внутри скорчилось и затаилось нечто злобное, источающее яд ненависти в вожделении излить его на детишек, заигравшихся на пустыре и случайно забредших сюда? Не знаю. Но пославшая меня сюда женщина с пылкой убежденностью говорила, что дом нельзя считать необитаемым, причем изъяснялась искренне, доходчиво и осознанно.

В конце концов кто-нибудь снесет здание, вероятно, оно и к лучшему. Если там обитает некая сущность, то она увязана с определенным человеком или местом. Никаких людей я пока не замечал, тут был только злосчастный дом, одинокое дерево, разбросанные кирпичи да битое стекло вперемешку с кафельной плиткой.

Когда здание исчезнет с лица земли, тот, кто в нем поселился, тоже развеется по ветру.

Но, возможно, я ошибаюсь. Ни на какие озарения, связанные с этим объектом, я не претендую. И я не желаю вдаваться в эту тему. Во мне еще жив созданный Майклом Хордерном образ профессора Паркина, который сидит бессонными ночами на своей постели с уверенностью, что ось мира сдвинулась и теперь тайные страхи вскоре просочатся наружу и обретут плоть.

Кто знает, может, оно и лучше, если знать что-то не до конца. Только надо иногда остерегать чрезмерно любопытных.

От автора

Первый том – «Ночные легенды» – вышел в 2004 году, так что между первой книгой и второй минуло уже более десятилетия. Второй том включает разнокалиберную краткую прозу, которую я с той поры успел написать (кое-что – на заказ), – и, к счастью, мои произведения были приняты различными редакторами.

Надо сказать, что отношения с краткой прозой у меня не вполне обычные, а то и противоречивые. Порой у меня появляется замысел рассказа – к примеру, нечто вроде сказки о заколдованных башмачках, – но я ее не напишу, пока проходящий мимо редактор не воскликнет: «Слушай, а мы сейчас ищем разные истории, связанные с башмаками!», – и уж тогда я вскакиваю и в голос кричу, что у меня есть именно то, что нужно. С другой стороны, приступив к сочинительству, я внезапно понимаю, что творческий процесс мне очень даже нравится… В общем, все ранее не публиковавшиеся произведения из данного сборника появились на свет в продолжительном кипучем порыве (он длился начиная с осени 2013-го и завершился в конце января 2015 года).

Рассказ «К «Анатомированию неизвестного человека» Франса Миера (1637)» был опубликован в «Айриш таймс» – как часть антологии, на создание которой повлияла «Всеобщая декларация прав человека». «Анатомирование» во многом обязано Родди Дойлу, который попросил меня написать такую историю (возможно, из списка претендентов просто кто-то выбыл, но все равно – это очень мило с его стороны). Упоминая «Анатомирование», я бы также хотел выразить признательность всем тем сотрудникам «Айриш таймс» и «Эмнести интерншнл», которые были задействованы в проекте. В свою очередь, Финтан О’Тул, литературный редактор «Айриш таймс», заказал и опубликовал рассказ «Грязь», отмечая таким образом столетие начала Первой мировой войны.

«Кэкстон: библиотека с двойным дном» вышла благодаря тому, что Отто Пензлер из нью-йоркского «Магазина книжных мистерий» попросил меня внести лепту в его коллекцию библиомистерий, а затем не оставлял меня в покое, пока я не закончил «Кэкстон». Дел Хауинсон и Джефф Гелб в сборнике «Преследуемые: темные деликатесы III» издали «Непокой», а редактор «Новых мертвых» Кристофер Голден любезно выделил в сборнике место под «Лазаря», поставив мой рассказ первым.

Отмечая свой трехсотый выпуск, журнал «Шортлист» пригласил писателей, попросив каждого из них сочинить рассказ объемом в триста слов. Так вышел «Сон среди зимы». «Дети доктора Лайалл» был впервые опубликован в «Окскраймз» – художественной антологии в добавление к «Оксфам». Мой друг и соавтор Марк Биллингем однажды спросил меня, не желаю ли я поучаствовать в трехчастной радиопостановке для Би-би-си. Постановка называлась «Кровь, пот и слезы». Поскольку за пот и кровь уже отвечал Марк Биллингем на пару с Денизой Мина, мне оставались слезы, и так появился «Полый король».

Благодарю Селию де Уолфф, Пенни Дауни и всех тех, кто участвовал в записи, фактически оживившей эти опусы. Спасибо и Лесли Клингеру, редактору «Нового аннотированного Шерлока Холмса» (благодаря Лесли мне не пришлось запоздало краснеть, когда в свет вышла моя «Поимка Холмса»).

Я бы хотел поблагодарить моего редактора из издательства «Ходдер и Стоутон» Сью Флетчера, а также всех, кто принимал участие в издании моих книг, в особенности Кэролин Мэйс, Свати Гэмбл, Керри Худа, Люси Хэйл и Ориол Бишоп; Бреда Пердью, Джима Бинчи, Рут Шерн, Сиобхан Тирни и других сотрудников в дублинском «Хэчетт». Выражаю глубокую признательность моему многострадальному американскому редактору Эмили Бестлер и всем в «Атриа / Эмили Бестлер букс», включая Джудит Керр, Меган Райд и Дэвида Брауна. Огромное спасибо моему любимому агенту Дарли Андерсону и его команде исключительно добрых и одаренных людей. Спасибо Эллен Клэр Лэмб, которая никогда не упускает ни единой мелочи (а ведь я в них точно погряз!). Благодарю Мадейру Джеймс и ребят на Xuni.com, обеспечивающих мое наличие в интернете.

Ну и, наконец, благодарю своего лучшего друга и соратника Дженни Ридьярд, а с нею – Кэмерона и Алистейра, они продолжают с нами жить до тех пор, пока мы обеспечиваем им стиль жизни, к которому они привыкли.

А теперь, читатель, я благодарю за поддержку и тебя.

Примечания

1

Ле Корбюзье – французский архитектор, пионер архитектурного модернизма и функционализма. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Фабианское общество – английская реформистская организация, основанная в 1884 г.

3

Roman-fleuve (франц.) – длинное повествование, «роман-река».

4

Уильям Джонс (1893–1968) – английский пилот и писатель, автор приключенческих рассказов о Бигглзе – воздушном асе времен Первой мировой войны.

5

Джорджетт Хейер (1902–1974) – английская писательница, автор детективных и исторических романов любовной тематики.

6

Английские писатели конца XIX – начала ХХ века, представители ранней фантастики и хоррора.

7

Псевдоним Чарльза Диккенса в период написания «Записок Пиквикского клуба» и очерков в «Морнинг Кроникл».

8

Крупнейший музей декоративно-прикладного искусства (Лондон), названный в честь королевы Виктории и принца Альберта.

9

Уильям Тернер, Джон Констебль, Джордж Ромни – английские живописцы XVIII в.

10

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена»– незаконченный юмористический роман Л. Стерна, опубликован в девяти томах (1759–1767). Том Джонс – герой романа Г. Филдинга «История Тома Джонса, найденыша» (1749). Джей Гэтсби – герой романа Ф. Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби» (1925).

11

В «Кентерберийских рассказах» поэта Джеффри Чосера (середина XIV в.) персонажами являются паломники (рыцарь, купец, монах, ткачиха и др.), ведущие повествование каждый от своего лица.

12

Фанни Хилл – персонаж романа Дж. Клеланда (1709–1789) «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех». Хитклифф – один главных героев романа Эмили Бронте «Грозовой перевал». Фейгин – отрицательный персонаж из романа Диккенса «Оливер Твист».

13

– Да?

– Мадам, к вам посетитель.

– Хорошо. Прошу вас, входите (франц.).

14

– Мадам, меня зовут господин Бергер, и я рад знакомству с вами.

– Нет. Прежде всего, это радость для меня, месье Бергер. Прошу вас, садитесь (франц.).

15

Томас Харди (1840–1928) – английский писатель и поэт поздней Викторианской эпохи. Основные темы его романов – всевластие враждебной человеку судьбы, господство нелепой случайности.

16

«Моби Дик, или Белый Кит» – роман Г. Мелвилла (1851) об огромном белом ките, которого преследует команда капитана Ахава. Моби Дик – не просто кит, а символ злобной стихийной силы, олицетворение «мирового духа».

17

Чарльз Доджсон – настоящее имя Льюиса Кэрролла, автора «Алисы в Стране Чудес».

18

Элис Лидделл – прототип Алисы.

19

Английские поэты XVI–XVII вв.

20

«Слуги лорда-камергера» (1594–1603) – одна из наиболее известных театральных трупп английского ренессанса, в которой состоял Уильям Шекспир.

21

Мешанина из романа Чарльза Диккенса и цикла романов баронессы Эммы Орци об Алом Первоцвете (1905–1930-е гг).

22

Ламия – в греческой мифологии – чудовище в образе женщины, пьющее кровь у своих жертв.

23

Старый Билл – ироничное прозвище английской полиции.

24

Борстал— исправительное учреждение преступников от 16 до 21 года.

25

«Знак дуба» (нидерл.).

26

Генрих IV Наваррский (1553–1610) – лидер гугенотов, король Наварры с 1572 г., король Франции с 1589 г., основатель королевской династии Бурбонов.

27

«Судебные инны» – школы-гильдии, где ученики обучались у опытных юристов в качестве подмастерьев; ныне четыре английские школы подготовки барристеров.

28

Женевская Библия – перевод Библии на английский язык, сделанный в 1560 г. группой протестантов, укрывшихся в Женеве от преследований католиков.

29

Рагу из тушеного мяса с картофелем, морковью и луком (нидерл).

30

Мой господин (нидерл.).

31

«Тетрабиблос» («Четверокнижие») – трактат Клавдия Птолемея об астрологии.

32

Городское ополчение, или городская милиция, появилось в Нидерландах в XVI веке. В его функции входило ночное дежурство и слежение за порядком.

33

Андреас Везалий (1514–1564) – голландский врач и анатом, основоположник научной анатомии.

34

«Дети воды» (1862–1863) – сказочное произведение английского писателя Чарльза Кингсли.

35

Каптал – утолщенная лента, которую наклеивают на верхний и нижний край корешка книжного блока.

36

Кетгут – нить из высушенных и скрученных кишок мелкого рогатого скота.

37

Палимпсест – рукопись, написанная на пергаменте или папирусе, уже бывших в подобном употреблении.

38

Ксилография – гравюра на дереве.

39

Ху Чжэн-янь (1584–1674) – китайский гравер и печатник, один из создателей техники многоцветной ксилографии.

40

«Атлас Неведомых Царств» (лат.).

41

Второй лейтенант – низшее офицерское звание в сухопутных войсках.

42

Сандхерст – военное училище сухопутных войск в графстве Беркшир.

43

Армейский штабной колледж находится в городе Камберли.

44

Битва при Камбре (1918 г.) – сражение между британскими и германскими войсками во время Первой мировой войны, у французского города Камбре.

45

Делвилльский лес – одно из сражений 1916 г. в рамках битвы при Сомме (Франция); сражение ознаменовалось первым применением танков.

46

Места сражений британской армии в Первой мировой войне.

47

Чарльз Бартер (1857–1931) – генерал-майор, в годы Первой мировой войны командовал 47-й дивизией британской пехоты, участвовавшей в битве при Сомме (1916).

48

Уильям Палтни (1861–1941) – британский генерал в годы Первой мировой войны.

49

Норфолкские Озера – район в Восточной Англии, в графствах Норфолк и Суффолк.

50

Секстон Блэйк – детектив, вымышленный персонаж британских комиксов, популярных в конце XIX в.

51

Мартин Руланд-старший (1532–1602) – немецкий физик и алхимик, последователь Парацельса.

52

Агриппа Неттесгеймский (1486–1535) – немецкий гуманист, врач-алхимик, натурфилософ, оккультист, астролог и адвокат.

53

Гермес Трисмегист (Триждывеличайший) – великий древнеегипетский маг и философ, основатель магической «науки» Древнего Египта.

54

Философская ртуть – алхимический термин – тайный огонь; реагент, воздействующий на Первовещество.

55

«Стихии», или «элементы», – в античной и средневековой натурфилософии – четыре первоначальных вещества (огонь, воздух, земля, вода).

56

Иоганн Тритемий (1462–1516) – аббат бенедиктинского монастыря, известен сочинениями из области мистической теологии, демонологии и магии.

57

«Бульдог Драммонд» (1920) – персонаж британского детектива-любителя, созданный «Сапером» (псевдоним Г. К. Макнейла), герой произведения считается прототипом Джеймса Бонда.

58

Серия из десяти писем между немецким философом Г. Лейбницем (1646–1716) и английским богословом С. Кларком (1675–1729).

59

Макс Планк (1858–1947) – немецкий физик-теоретик, основоположник квантовой физики.

60

Уильям Джеймс (1842–1910) – американский философ и психолог.

61

Крэйглохартский военный госпиталь – основанная в 1916 г. лечебница для офицеров британской армии, получивших на войне психические травмы.

62

Манускрипт Войнича – кодекс, написанный предположительно в первой половине XV в. неизвестным автором, с использованием неизвестного же алфавита.

63

Алистер Кроули (1875–1947) – английский поэт, оккультист, каббалист и таролог.

64

Кварто – книга, размер страницы которой составляет четверть газетного листа.

65

Закон Волстеда был принят в 1919 г. с целью принудительного проведения в жизнь поправки о «сухом законе».

66

Квакерство – протестантское движение, проповедующее благотворительность (возникло в Англии в конце XVII в.).

67

Инфорсер – член гангстерской банды, принуждающий жертву к выполнению воли своего главаря или приводящий в исполнение приговоры.

68

«Сирс Робак» – в середине XX в. крупнейшая розничная компания США, поставляющая товары по почте.

69

Гумор – в средневековых трактатах – жидкость живого тела, а также соответствующий ей темперамент человека.

70

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» – незаконченный юмористический роман английского писателя Лоренса Стерна (1713–1768). Дядюшка Тоби – Тоби Шенди, дядя Тристрама, неутомимый вояка с ранением в пах.

71

Сэмюэл Пиквик – литературный персонаж Диккенса, богатый старый джентльмен, основатель Пиквикского клуба.

72

«Приключения Оливера Твиста» – второй роман Диккенса; главным героем произведения является ребенок, мальчик из сиротского приюта.

73

Куилп – персонаж романа «Лавка древностей»; злобный карлик, который преследует главную героиню. Урия Гип – отрицательный персонаж романа «Дэвид Копперфилд».

74

Фейгин – гротескный персонаж в романе «Приключения Оливера Твиста»; хранитель краденого.

75

Боулер – игрок в крикете, бросающий мяч по калитке противника.

76

Бэтсмен – игрок в крикете, отбивающий брошенный по калитке мяч.

77

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский мыслитель и поэт эпохи Просвещения.

78

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист.

79

«Кларисса, или История молодой леди» – роман Сэмюэла Ричардсона (1689–1761) в четырех томах.

80

«Серебряный» – рассказ из серии «Записки о Шерлоке Холмсе».

81

Ловкий Плут – прозвище карманника Джека Доукинса, персонажа из романа «Оливер Твист».

82

Привет, как ты? (норвеж.)

83

Давно не виделись (норвеж.).

84

Спасибо, все хорошо. А как вы? (норвеж.)

85

«Знак Четырех» (1890) – повесть Конан Дойла, в конце которой доктор Ватсон женится на Мэри Морстен.

86

«Кольеровский еженедельник» – литературный журнал, основанный в 1888 г. американцем Питером Кольером.

87

Имеется в виду роман Конан Дойля «Дуэт со случайным хором».

88

«Вильям Вильсон» (1839) – мистический рассказ Эдгара По.

89

Рассказы из сборника «Возвращение Шерлока Холмса».

90

Имейте в виду: за годы я поднаторел писать в дороге, пусть и в силу необходимости. Правда, на начальной поре к своему ремеслу я относился довольно-таки щепетильно. Я чувствовал, что не могу приступить к работе, если не сяду за свой письменный стол, – но и тогда я редко выдавал более тысячи слов в день, после чего ощущал потребность прилечь, пока кто-нибудь из прислуги не разбудит меня тонизирующим стаканчиком бренди и свежим номером вечерней газеты. Зато сейчас я способен писать фактически где угодно – на среднем кресле в самолете, в людных кафе и – вообразите себе! – под глазом телекамеры, как было однажды, когда документалисты снимали документальный фильм обо мне. Единственное, что может меня отвлечь, – это разговоры по мобильному – вот почему в «Плохих людях» (моем пятом романе) моего героя зверски избивают, а затем пристреливают за безрассудность болтовни по телефону (причем двое киллеров парадоксальным образом погружены в чтение газет). Сцену это я сочинил в тот самый день, когда меня в кафе отвлек от чтения и писания какой-то крикун, ором дискутирующий с кем-то в Йемене. Такая вот пассивная агрессивность, которую я пока не могу избыть. (Прим. авт.)

91

Авторы романов и рассказов преимущественно детективного жанра.

92

Моя спальня не изменилась с тех пор, как я несколько десятилетий назад покинул Риальто. Мне импонирует мысль, что мама сохранила ее обстановку в неприкосновенности, как некий алтарь моего дарования – дескать, а вдруг когда-нибудь исследователи моего творчества решат погрузиться в атмосферу отроческих лет писателя? Впрочем, подозреваю, ей было бы по душе, если бы я просто разгрузил ту комнатку от хлама, чтобы ее можно было использовать на что-нибудь более пригодное. (Прим. авт.)

93

«Пан букс» – лондонское издательство художественной литературы; логотип издательства изображает греческого бога Пана.

94

Омнибус-фильм состоит из двух или более короткометражных фильмов, связанных общей темой или местом действия.

95

Изначально рассказ должен был транслироваться поздно ночью, но кому-то на Би-би-си пришла в голову яркая мысль поставить его в дневной слот, как раз когда родители приводят из школы детишек. Наверное, не обошлось без жалоб. (Прим. авт.)

96

Мои приятели порой выражают удивление, что я часто езжу на автобусе. По их мнению, я просто обязан бросить эту дурь и нанять шофера. Один из моих бывших соседей однажды был донельзя шокирован этим фактом и выразил свое мнение: пользование общественным транспортом – это нечто среднее между склонением к проституции своего потомства и ловлей голубей для пропитания. Как-то раз я влез в автобус, который шел в центр Дублина, и ввиду нехватки места примостился возле одной леди в летах, которая в дороге то и дело косо на меня поглядывала. Наконец, она похлопала меня по плечу и спросила: «Что, с книжками не ладится?» На секунду-другую я потерял дар речи. А когда опомнился и промямлил, что на городском транспорте я еду не потому, что издержался, а мне просто это нравится, она с неподражаемым по сердитости неверием изрекла: «Ну-ну, рассказывай». (Прим. авт.)

97

Клонтарф – район Дублина.

98

Кочегар – stoker (англ.).

99

Сэмюэл Ричардсон – английский писатель XVIII в., прославившийся романами «Памела, или Награжденная добродетель» и «Кларисса, или История молодой леди».

100

У меня есть соблазн поспорить, что «Оскар» за роль Ганннибала Лектера – самое худшее, что могло случиться с актерским ремеслом Хопкинса, поскольку – за парой почетных исключений вроде «Исхода дня» и «Страны теней» – это вселило в него уверенность, что переигрываний в профессии актера не существует, а шарж и фактурность, по голливудским меркам, по сути, одно и то же. Однако «Молчание ягнят» – один из немногих фильмов, при просмотре которых я лил слезы, что было вызвано, впрочем, не столько содержанием, сколько обстоятельствами. Я тогда только что возвратился из Соединенных Штатов повидаться с отцом, который в больнице умирал от рака, и у меня была потребность укрыться в каком-нибудь укромном, темном месте. Моя тогдашняя подруга предложила мне посмотреть кино, а как раз в ту пору на экраны вышел фильм «Молчание ягнят». И вот мы отправились в кинотеатр «Экран», где я посреди сеанса разревелся и, полагаю, стал единственным зрителем, который плакал во время просмотра душераздирающего триллера. Ну а к Лектеру мы еще вернемся – и довольно скоро. (Прим. авт.)

101

Здесь Стокер почти напрямую цитирует стихотворение Генри Лонгфелло «Крушение «Гесперус» («Вцепившись в штурвал, стоял он, суров // Был он замерзший труп…»). Все это я усвоил благодаря мистеру Бакли, моему первому учителю английского в средней школе, который вколачивал в нас поэтические строфы Лонгфелло толстым концом указки (попробуй не вспомни без запинки, что та «Шхуна звалась «Гесперус» // Она вышла в море зимой // И шкипер-старик свою младшую дочь // В плаванье взял с собой» (ну а как же иначе?). Благодаря воскресной школе я и сегодня могу продекламировать монолог Шейлока из «Венецианского купца» Шекспира в полном объеме, и это мой коронный номер. А остальное, что я зубрил – в том числе и физику, и историю (исключение – план «Барбаросса»), – я забыл начисто. (Прим. авт.)

102

Энтомофагия – поедание насекомых.

103

Перевод З. Александровой.

104

А ведь мою двоюродную бабушку тоже звали Фэнни! Теперь ее давно уже нет в живых, а когда-то она обитала на верхнем этаже одной из последних дублинских многоэтажек на Кэмден-Роу. Фэнни была крохотулькой и жила со своим братом в квартирке без телевизора в окружении птичьих чучел. Она смолила сигареты «Жимолость», от которых подушечки ее пальцев приобрели ярко-оранжевый оттенок (а еще бабушка Фэнни оказалась причастна к тому, что на страницах моих книг о Чарли Паркере появился негодяй, известный как Коллектор). С годами Фэнни становилась все мельче и мельче, подозреваю, что она вовсе и не умерла, а просто съежилась до микроскопических размеров – и лишь случайный завиток дымка от «Жимолости» над ковром может выдать ее присутствие.

Иногда двоюродная бабушка Фэнни ходила к нам в гости – примерно с интервалом в три недели. Как-то раз, когда мы все вместе ужинали, по Би-би-си впервые показали «Участь Салема» – телеверсию кинговсковского романа с Дэвидом Соулом в главной роли. Режиссером был знаменитый Тоуб Хупер – профи в жанре хоррор.

(В США фильм вышел в прокат в ноябре 1979 г., а на Би-би-си его показывали в начале 1980 г., хотя на своей правоте я здесь не настаиваю.) «Участь Салема» я очень любил. Я уже прочел книгу Кинга и заранее предвкушал острые ощущения – появление носфератовского вампира Барлоу и то, как он появляется в тюремной камере, готовясь вонзить клыки в Неда Тиббетса. Это был один из величайших кинопоказов, а играющий Барлоу австрийский актер Реджи Нальдер, специально обезображенный для роли, оказался поистине ужасен. Итак, в тот вечер я напряг свои подростковые чресла, а вот пожилые чресла моей двоюродной бабушки Фэнни, сидевшей рядом в кресле, напряжены явно не были. Я до сих пор слышу звон осколков чайной чашки, разбившейся о кафель нашего камина в тот момент, когда бабуля потрясенно качнулась назад. (Прим. авт.)

105

Перевод И. Гуровой.

106

Или актер, что, по сути, весьма близко: Ричарда Мэнсфилда, в 1888 г. сыгравшего в «Лицеуме» Джекила и Хайда, за достоверность сценической игры ненадолго заподозрили в том, что он и есть Джек-потрошитель. (Прим. авт.)

107

Это также единственный роман, про который я могу с уверенностью сказать, что его прочел мой отец. Он был большой любитель чтения и каждое лето брал с полки дома, где жила моя бабушка, какой-нибудь томик – в качестве отпускного чтива. Однажды он по неосмотрительности взялся за увесистый исторический роман «Я, Клавдий» английского автора Роберта Грэйвса. Его-то мой отец одолел лишь за два лета, и я подозреваю, что «Загадка Глухого» оказалась его запоздалой психологической реакцией на прежнюю ошибку. А за обладанием детективом мы с ним боролись: уж очень меня привлекало название – да и сама обложка. После этого мой отец уже не притрагивался к детективам Макбейна, зато я проглотил весь его цикл «87-й полицейский участок», а в свою первую книжку даже включил персонажа с прозвищем Толстяк Олли (так я снял шляпу перед писателем, приохотившим меня к этому замечательному жанру). К сожалению, Макбейн неверно истолковал мой пыл и пригрозил мне судом, но до его смерти мы успели помириться. (Прим. авт.)

108

Преподобный Нокс также хмурится на близнецов, двойников и сыщиков, совершающих преступления. Не одобряет он чрезмерное использование в повествовании тайных ходов и персонажей-китайцев. Но при чем здесь китайцы? Видимо, таким образом Нокс мысленно шлепает по пальцам писателей школы Сакса Ромера – они-то привыкли неустанно эксплуатировать в своих произведениях «желтую угрозу» (напомню, что Ромер вывел в своих романах злого гения Фу Манчу). Вероятно, Ноксу в свое время настоятельно рекомендовали давать этот, по-моему, пятый, постулат в форме чуть более завуалированной, чем категоричное «Китайцам в книгах не место», что дает хоть какую-то возможность люфта. Но весьма огорчительно то, что в эссе 1928 года «Исследование литературы о Шерлоке Холмсе» Нокс рождает эдакую школу пародии на критику, выдвигая гипотезу о том, что Холмс, Ватсон, Пуаро и иже с ними якобы существовали в реальности. Все это немедленно отозвалось неизъяснимым энтузиазмом у публики, именующей Агату Кристи «мисс Кристи» и считающей, что с закрытием мюзик-холлов веселье из жизни ушло. (Прим. авт.)

109

Можно с уверенностью сказать: По – по жизни человек не самый рациональный – был одержим своими внутренними демонами. Питер Акройд в биографии великого писателя («Эдгар По: сгоревшая жизнь», 2009) вспоминает случай, когда, немытый и всклокоченный, По, бросив смертельно больную жену, мчится выяснять отношения с некоей молодой особой, с которой он, вероятно, был прежде неофициально помолвлен, а она потом вышла замуж за другого. «В какой-то момент По, – информирует нас Акройд, – бьет по лежащей на столе редьке с такой яростью, что от нее по комнате разлетаются мелкие кусочки. Затем он выпивает чашку чая и уходит». Почему-то напряженней всего здесь звучит деталь насчет редьки. (Прим. авт.)

110

Panther Books – британское издательство, созданное в 1952 г.

111

Монтегю Родс Джеймс (1862–1936) – английский писатель и историк, автор рассказов о привидениях.

112

«Сияние» превосходит по длине «Участь Салема» всего на восемь страниц, но я готов поспорить, что оно ощущается протяженней. Одна из граней таланта Кинга – его способность вводить в сюжет множество персонажей и легко между ними лавировать, не жертвуя саспенсом, что ему, кстати, прекрасно удается в «Участи Салема». Возможно, клаустрофобичность «Сияния» в детстве мне просто не приглянулась. Надо бы опять его перечесть, хотя книг, требующих прочтения, скопилось необозримое количество. (Прим. авт.)

113

Я упустил электронные книги. Так и не разобрался с его обширной фэнтези-серией «Темная башня». А еще неоткрытой лежит его документальное произведение «Болельщик», написанное в соавторстве со Стюартом O’Нэном, – о бейсболе и любимой команде Кинга «Ред Сокс». (Прим. авт.)

114

Несколько лет назад, когда я издал «Врата Ада» – первый из моих романов о Сэмюэле Джонсоне, ориентированном на молодых читателей, меня пригласили обсуждать книгу на радио Би-би-си, и не с кем-нибудь, а с ведущим программы «Сегодня» Джоном Хамфризом. Для тех, кто проживает за пределами Британии и, быть может, о нем не наслышан, я скажу, что Джон Хамфриз – это парень, который поедает на завтрак заблудших политиканов и в течение дня смакует их косточки, высасывая из них костный мозг. «Врата» попались Хамфризу на глаза из-за того, что их читал его сын, а Хамфриз-старший решил, что кульминация, где описывается дьявол, для ребят вроде Хамфриза-младшего – все же перебор. При встрече Джон Хамфриз держался вполне приветливо, но я сразу понял: чтение таких романов до добра не доведет, пусть даже книги о Сэмюэле не только страшат, но и смешат. Я попытался провести аналогию с народными сказками и пояснил, что если убрать из подобных историй элемент страха и угрозы, то это лишит их силы и смысла, но Хамфриз-старший был непреклонен. В итоге я отделался парочкой незначительных синяков и еще получил поистине незабываемые впечатления от эфира (не столь часто писателю доводится дискутировать на такие темы в суперрейтинговой передаче, да еще с радиоведущим мирового уровня). Это вам на заметку, Джоан Роулинг. (Прим. авт.)

115

Ужас – horror (англ.).

116

Джон Донн (1572–1631) – поэт-священник, был настоятелем собора Святого Павла в Лондоне.

117

Тут бы, пожалуй, со мной согласился и Гомер. Но я лишь хочу сказать, что люблю и произведения Стивена, и его самого. Отдельные промахи мастера тоже могут многому научить – в отличие от растиражированных успехов деятелей калибром помельче. (Прим. авт.)

118

Благодаря «Диванной нации», великолепной книге Джо Моргана об истории британского телевидения, я недавно узнал, что Блэквуд, оказывается, был фактически пионером в жанре монологов перед софитами. В возрасте уже под восемьдесят он сделался непременным аксессуаром субботних вечерних программ, в ходе которых мистер Морган сидел в кресле и вещал, обращаясь к своим телезрителям. Свои истории он выдумывал, пока преодолевал полторы мили от метро до телестудии в лондонском районе Вуд-Грин. Репетировать или писать сценарии он отказывался, а заканчивал повествование всегда вовремя, руководствуясь настенными часами в павильоне. (Прим. авт.)

119

Питер Дикинсон (1929–2015) – английский прозаик и поэт, отдающий предпочтение фантастическому детективу и детской научной фантастике.

120

Краткое изложение серии: «Гнусный мистер Стэбз обеспокон тем, что его грубая сила почти бездействует». Кто хочет, оставляйте свои скабрезные комментарии здесь. (Прим. авт.)

121

В «Демонах» также произносится каноническая реплика из «Доктора Кто», которую бригадир межпланетных сил Земли ЛетбриджСтюарт произносит при виде живой химеры по кличке Бок: «Нука вон того, с крылышками… пятью выстрелами, живо». (Прим. авт.)

122

«Вот тот, кто приходит» (лат.).

Content

Джон Коннолли
Музыка ночи

Кэкстон: библиотека с двойным дном

Кровь агнца

Сон среди зимы

Ламия

Полый король (из мира «Книги потерянных вещей»)

Дети доктора Лайалл

Разорванный атлас – пять фрагментов

I. Страх и трепет королей

II. Джинн

III. Грязь

IV. Странник в неведомых царствах

V. И обретаться нам во тьме

Остропяты

К «Анатомированию неизвестного человека» Франса Миера (1637)

Непокой

Лазарь

Поимка Холмса (казус в истории Кэкстонской библиотеки)

Я живу здесь

От автора

Примечания