Маша Трауб

Миллиграммы счастья

* * *

Каждый день в жизни обычной семьи происходят разнообразные события. Возможно, они кажутся совсем незначимыми, но для семьи имеют огромное значение. Я записывала то, что происходит вокруг, с нами, с нашими друзьями и знакомыми. Милые, незамысловатые сюжеты и происшествия, которые случаются в любой семье, где есть дети, бабушки, дедушки, тети, дяди, друзья и знакомые. Я называла свои наброски «почеркушки». Что в них правда, а что нет? Все правда. Если вы спросите об этом моего мужа, то он будет утверждать, что я все выдумала. Если вы спросите моего сына, то он подтвердит, что ничего описанного и в помине не было. Моя мама в ответ на тот же самый вопрос расскажет еще десять историй, а дочка пороется в дневнике – она скрупулезно его ведет – и назовет дату и даже время произошедшего. Эти заметки – мой, материнский, взгляд на нашу жизнь. То, что запомнилось мне, и то, что я хочу бережно хранить в своей памяти. Впрочем, как и любая мама.

Имена, естественно, подлинные. Меня зовут Маша, моего мужа – Андрей, мою маму, нашу единственную и обожаемую бабушку, – Ольга Ивановна. Дочке Серафиме, Симе, девять лет. Сыну Василию – семнадцать.

Ну вот хотя бы то, что произошло сегодня. Мы готовимся к празднику – Симе исполняется девять. Подготовку начали, как водится, сильно заранее. Планируем развлекательную программу, выбираем торт и цвет шариков. Я бы все успела дней за пять до праздника, но дочь пошла в отца – она составила подробный список дел, которые предстоит сделать в рамках подготовки. Я уехала в командировку буквально на сутки. Вернувшись, включила телефон, где уже было несколько пропущенных звонков от родителей Симиных одноклассников. Оказалось, что в мое отсутствие дочь нарисовала пригласительные и раздала тем подружкам, которых хотела видеть на своем дне рождения. Я уставилась на календарь – до даты оставался месяц. Но каково было мое удивление, когда мама Насти сказала, что не сможет принять приглашение, поскольку они уже приняли другое – на этот же день. Мама другой подружки, Кати, тоже из класса, сообщила, что просто разрывается – у них тоже два приглашения на эту дату. Первое они получили на неделю раньше второго, то есть нашего. Но Катя хочет пойти к Симе, поэтому они постараются попасть на два праздника и, возможно, опоздают. Только пока непонятно, к нам опоздают или к другому имениннику. Я еще раз сверилась с календарем – проверила дату и даже год, в котором мы живем, и опять ничего не поняла. Ну да, действительно, до дня рождения еще целый месяц.

– Не понимаю, я сошла с ума? Это же обычный детский день рождения. Не Международный экономический форум и не чемпионат мира по футболу!

– Не вижу разницы, – ответил муж.

А я вижу. Я устроила столько детских дней рождений, что могу работать ивент-менеджером, и прекрасно знаю, что все запланированное рушится в один момент. Дети вдруг заболевают или уезжают к бабушке на дачу, делают прививку или просто просыпаются в плохом настроении и никуда не хотят идти. А те, кто сказывался больным и занятым, вдруг сообщают, что будут непременно. Хотя и это не гарантия. Вдруг в этот же день оказывается день рождения у тети или двоюродного дяди, которые праздновать не собирались, но вдруг решили. А тетя важнее. Кто бы спорил.

Но потом, когда я ехала в такси из аэропорта, позвонила мама мальчика, который тоже имел счастье родиться в один день с моей дочерью, и спросила: «Как мы будем делить детей?» У меня после самолета одно ухо было заложено, я мечтала о горячем душе и чае и меньше всего была готова делить детей. Оказывается, ей уже две мамы сказали, что было бы неплохо, если бы мы с ней объединили наши праздники, и тогда ни к кому не надо было бы успевать. Но мама не хотела объединяться, поскольку они с братом родились в разные годы, но в один день и это осталось детской травмой на всю жизнь. Она ненавидела свой день рождения, который отмечала вместе с братом. Как в детстве, так и сейчас. Она всегда хотела иметь свой собственный день рождения. Так что своего сына она ни с кем объединять не хочет.

– Конечно, – сказала я, поскольку последний час из-за глухоты на всякий случай со всем соглашалась. Согласиться проще, чем переспрашивать.

– Давайте вы возьмете девочек, которых не пригласил Степа, а мы заберем мальчиков, – предложила мама.

Меня не было в Москве сутки. Казалось, что я отсутствовала как минимум год. Лихорадочно пыталась понять, кто такой Степа и как зовут его маму. А еще – как она выглядит, чтобы вспомнить, как я к ней отношусь. В том смысле, видела я ее или нет в принципе и какое она оставила впечатление.

К тому моменту, когда я добралась до дома, дележ детей не закончился. Две девочки точно хотели прийти на день рождения к моей дочери, а не к Степе, поскольку успели выяснить детали развлекательной программы. У Симы будет сладкая вата, у Степы – прыжки на батутах. У Симы пройдет мастер-класс по изготовлению липких червяков из полимерной слизи, у Степы – эстафета с лазаньем по канатам и прохождением лабиринтов. У дочки – торт с бабочками, у мальчика – с футболистами. У Симы в качестве «отдарков» – бусы и браслеты, у Степы – конфеты и печенье.

Я уже гадала, что такого придумает мама Степы, чтобы переманить детей на праздник. Сима спрашивала, можно ли заказать на дом, помимо физико-химического шоу, где все шипит, взрывается, сверкает и клубится, еще зайчиков, ежиков или обезьянок. Живых. Ну или хотя бы крокодильчика. Я ответила, что могу заказать ей все, включая Карлсона, но в этом случае она не получит ни одного подарка и лишится шаров, сладкой ваты, гироскутера, о котором она мечтала, и полимерных червяков. Причем на ближайшие два дня рождения. Потому что живые крокодилы с вызовом на дом стоят очень дорого.

Разговоры про дележ детей вдруг утихли. Видимо, Степа попросил у мамы слона, чтобы перебить Симиного крокодила.

Эти «почеркушки» – о крокодилах, которых просят дети. О школьных буднях и о нежданных визитах бабушки. Они о том, что каждая мать живет сегодняшним днем, потому что завтра непременно случится событие, по сравнению с которым вчерашнее покажется ерундой. Эти истории для мам, которые так устают, что не могут вспомнить и половины из случившегося. Я их записала. Вспомните домашние задания, нерешаемые задачки, испеченные булочки, поделки на школьный конкурс, над которыми вы сидели ночами, вместе со мной. Наверняка у нас общие воспоминания.

Про бабушку – трижды вдову, которая мечтает выйти замуж по любви

Школьный спектакль. Моя дочь Серафима танцует в кордебалете. Пригласили бабушку, мою маму. Она, естественно, заявилась за две минуты до начала, хотя я умоляла ее приехать пораньше. Но бабушка любит эффектные появления. Я, как ее увидела, решила сделать вид, что с ней не знакома. Утром она зачем-то решила покрасить волосы, чтобы сиять свежей аристократической сединой. У мамы от природы темные волосы. Она очень рано поседела и всю жизнь красилась. Потом ей это надоело, и она решила быть… натуральной. И лысой. Для сюрприза она тоже выбрала школьный спектакль внучки, только прошлогодний, и заявилась с коротким белым ежиком на голове. Даже я ее не сразу узнала. Но мы быстро привыкли. И уже не шарахались от лысой бабушки. И тут мама заявляется с прической цвета «синька». Да, с синими волосами сейчас модно ходить. И с розовыми тоже. Если речь не идет о вашей маме. Ей приспичило сменить имидж в шесть утра, и она удивилась, что ни один салон в это время не работает. Так что решила обойтись собственными силами. Новый цвет волос она подчеркнула кофточкой фиолетового цвета, хотя обычно предпочитает черный. Ну не могла же я сказать собственной матери: «Женщина, вы кто?»

Я запретила ей кричать, свистеть и отпускать замечания. Но разве маму это остановит? Она кричала «браво» и свистела, засунув в рот два пальца.

Потом она познакомилась с физруком и, кажется, даже с ним выпила. Повод нашелся: наша бабушка увидела фотографию внука Василия, который позировал после победы на соревнованиях по футболу. Фотография, причем старая, висела на стене в школьном коридоре. Мама всем сообщала, что это ее внук, и требовала, чтобы проходящие мимо восхищались. Физрук Сан Саныч проходил мимо, узнал любимого ученика и подвел бабушку к фотографии Васи после победы в шахматном турнире. Это он, конечно, зря сделал, поскольку мама предложила сыграть «партейку», и все закончилось плохо для Сан Саныча. Мало того что он проиграл, так еще и нарушил спортивный режим, поскольку бегал за коньяком. Он-то думал, что играет с бабулей с синими волосами в фиолетовой кофточке, а играл с мастером.

А еще через некоторое время мама пропала. Ни в школе, ни на школьном дворе ее не обнаружилось. Телефон отключен, естественно. Сан Саныч сидел над шахматной доской и силился понять, что это вообще было. На вопросы не реагировал. Нашлась синеволосая бабушка рядом со школьной помойкой, куда деликатно удалилась покурить. Увидела меня, перепугалась, бросила незатушенный бычок в мусорный контейнер. Туда же она механически бросила петарду, которую прихватила с собой, чтобы отметить успешное выступление внучки. Из контейнера пошел дым. «Уходим!» – сказала мама и припустила бодрой трусцой.

* * *

Спустя пару недель мама приехала в гости. Мы собирались в ресторан. Она зашла, разделась, но отказалась снимать «шляпку». Вместо «шляпки», кстати, у нее была шапка с бабочками-стразами по всей голове.

– Мама, обещаю, я все равно отвезу тебя в ресторан. Показывай!

Под шапкой мамин аристократический седой ежик, впоследствии «синька», оказался задорного оранжевого цвета с вкраплениями зеленого и пятнами черного. Как будто в стиральную машинку засунули панду с жирафом и крокодилом. И туда же – мамину голову. Она же утверждала, что смешивала оттенки «пепельный блонд» и «платиновый шик».

Одна моя знакомая работала парикмахером и рассказывала, как к ним в салон пришла милейшая бабуля в розовом берете и, смущенно стягивая головной убор, попросила «как-нибудь это исправить». Цвет ее волос оказался в тон берету.

– Меня попугай не узнает, – чуть не плакала бабуля.

И вот я решила, что подарю маме попугая. Может, хоть это ее остановит от дальнейших экспериментов. «Пожалей птицу, – сказала знакомая, – заведи что-нибудь конкурентоспособное. Например, хамелеона».

– Мне надо в аптеку, – объявила мама по дороге в ресторан.

Я затормозила.

– Сходите с бабушкой, – попросила я мужа и сына.

Оба отказались наотрез. Пришлось выползать мне. В аптеке была очередь.

– Пропустите! – воскликнула мама.

– На каком основании? – поинтересовался пожилой мужчина.

– Я – трижды вдова, – объявила мама и сняла шапку.

Мужчину сдуло.

– Мам, ты дважды вдова, – напомнила я.

– Это только официально, – ответила она.

В ресторане мама вышла покурить. Долго не возвращалась. Я пошла проверить, куда она запропастилась. Запропастилась она недалеко, но в чужой шубе, которую перепутала со своей. Номерок она, естественно, забыла. Шубу вернули хозяйке, маму вернули на место. Через пять минут прибежал гардеробщик с пачкой сигарет и зажигалкой.

– Олечка, я все купил, – доложил мужчина, которого, я готова поклясться, мама увидела впервые в жизни на входе в ресторан.

– Спасибо, Славик, – ласково сказала мама.

– Мам, ты же трижды вдова, – буркнула я.

– Дважды, пока только дважды.

Расплатились. Наконец выходим.

Я сто раз говорила себе, что маму надо водить в рестораны кавказской кухни, где она чувствует себя как рыба в воде. Впрочем, в последний раз мы уехали домой, а мама попросила оставить ее в ресторане. Уже на выходе она не выдержала. Держалась из последних сил, но не справилась с эмоциями и отправилась на кухню, чтобы рассказать шеф-повару, как правильно лепить хинкали. Ей качество защипов, видите ли, не понравилось. Естественно, я пыталась ее остановить, но сделать это – все равно что пытаться удержать несущийся на полной скорости бронепоезд. Проще лечь на рельсы. Через пятнадцать минут мама сидела с Мананой – женой шеф-повара – и пила домашнее вино. Еще через полчаса она пела с Арменом на два голоса. А еще через час она получила приглашение работать в ресторане. Кем угодно. Просто приходить и следить за качеством защипов хинкали. И подпевать Армену. А то он сказал, что вообще петь отказывается. Без моей мамы.

– Ты же говорил, что без меня петь не можешь! – возмутилась Манана.

– Теперь понял, что без тебя могу, – серьезно ответил Армен, – у Ольги такой голос, слушай, она так пела «Снегопад, снегопад», что я чуть не поверил, что она Нани Брегвадзе!

– Армен, дорогой, только ты не Кикабидзе! – возразила Манана.

– Слушай, вот сейчас ты меня обидела! – закричал Армен. – Так обидела, что я вообще голос потерял! И завтра потерял!

– Не сердись, дорогой. Ты же знаешь, что ее больше здесь не будет.

Мудрая женщина Манана оказалась права. Ресторан вскоре закрыли, и я не знала, куда они переехали, если вообще переехали…

В этот раз мы поехали в наш любимый китайский ресторан, где отмечаем все семейные праздники. Заведение славится отличной кухней, публикой из числа дипломатических работников, вышколенными официантами, которые нас знают уже лет пятнадцать. Из этого ресторана меня чуть ли не в роддом увозили, когда я была беременна дочкой. Я уже не помещалась за столом, но потребовала целую утку по-пекински, которую спокойно съела не моргнув глазом. На меня даже повар пришел посмотреть. На десерте у меня начались схватки, впрочем, оказавшиеся ложными, но сотрудники готовы были оборудовать мне родильную палату прямо там. Официантка, простая русская женщина, оказалась в прошлом акушеркой, а бармен-китаец знал секреты иглоукалывания. Пока они зажигали ароматические палочки, окуривали меня благовониями, делали массаж, втыкая в поясницу иголки, и учили правильно дышать, я расхотела рожать, поскольку мне было очень интересно, что будет дальше. Машина «Скорой помощи» застряла в пробке, и к тому моменту, когда приехала официальная медицина, я пыталась доесть свой десерт, а повар заворачивал утку мне в роддом.

Потом мы пришли в этот ресторан с дочкой, на тот момент трехлетней. Во дворе стояла елка с традиционными китайскими украшениями. Моя дочь остановилась и потребовала себе игрушки, поскольку такую красоту видела впервые. Естественно, нам никто не смог отказать. Еще бы. Дочь плакала, будто случился не китайский Новый год, а вселенская трагедия. Я стояла рядом с безумным взглядом, прекрасно понимая, что дочь не сдвинется с места, пока не получит желаемое. К тому же я была голодна и потому зла. Сын молча прошел в ресторан, сел за столик и попросил утку и все, что мы обычно заказываем. Муж метался между нами. Шеф-повар переживал, что утка будет готова раньше, чем мы с дочкой усядемся за стол. Положение спасла официантка, на глазах которой я три года назад чуть не родила. Она рассказала, что знает эту девочку «еще с живота», а случай, как беременная женщина съела целую утку, а до этого суп, креветки, а после – десерт, вошел в историю ресторана. И именно поэтому надо немедленно отдать девочке все, что она хочет, чтобы накормить уже ее мать.

На входе в ресторан стоит гонг – настоящий, но исключительно для красоты. Я ни разу не видела, чтобы в него кто-то бил. Я ушла в дамскую комнату и оттуда услышала громкий бом. Или бэмц. Или дзынь. Не знаю, как описать этот звук. Согласно «Википедии», он обладает «мрачным, грозным, зловещим тембром». Но этот гонг звучал вполне задорно и весело. Я подавила порыв срочно бежать на звук и заставила себя спокойно вымыть руки и накрасить губы. Все эти действия я производила под звуки гонга, и в какой-то момент мне показалось, что кто-то отбивает ритм системы «Спартак – чемпион». «Нет, это не мы, это точно не мы», – уговаривала я саму себя.

Конечно, это были мы. Точнее, моя мама. Она стояла и лупила по гонгу. Вокруг нее собрались дети из числа посетителей ресторана и по очереди делали «бом». Мама отвечала за выдачу колотушки, которой дети лупили по гонгу. Сама она задавала ритм, перепутав гонг с бубном или, скорее, с грузинским барабаном доли. Рядом стояли родительницы и улыбались.

– Мама, пожалуйста, нет, – прошептала я, – хватит.

– Да мы только начали! – ответила наша бабушка и выдала колотушку очередному ребенку. – И за эти деньги мы имеем право один разочек ударить в эту штуку.

– Мам, пойдем, пожалуйста. Иначе нас больше сюда не пустят.

Мамы счастливо улыбались, слушая наш диалог. Дети уже без подсказки передавали друг другу колотушку. Хостес застыла с приклеенной улыбкой и кивала, как китайский болванчик, хотя была не китаянкой, а обычной русской девушкой.

Мама наконец наигралась и подошла к статуэтке бога Хотея, отвечающего за благополучие, удачу, процветание и веселье. Она разглядела подношения в виде монеток и купюр и забрала сто рублей.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Забираю свое. В прошлый раз я положила сюда сто рублей, и ничего не случилось!

– Может, он просто не успел сделать тебя богатой и счастливой.

– Не вопрос. Как только отработает, я ему верну.

* * *

Всю неделю я провалялась с гриппом. Просыпалась и снова проваливалась в температурное забытьё. В девять утра в дверь позвонили. Звонок я слышала, а что было дальше, узнала со слов мужа.

Он спросил: «Кто там?» Ответа не последовало. Муж посмотрел в глазок, никого не увидел и решил, что это к соседям. Но кто-то упорно стучался. Муж опять посмотрел в глазок и опять никого не увидел. «Кто там?» – громче спросил он. Никто не ответил.

Только он отошел от двери, как опять раздался звонок – короткий, но требовательный. «Кто там балуется?» – спросил муж. В ответ тот, кто был с другой стороны, долбанул со злостью ногой по двери. Муж от неожиданности и неслыханной наглости испугался и отскочил. В глазок он по-прежнему видел только соседскую дверь. «Да кто там такой?» – спросил он уже возмущенно. И вдруг среди шорохов, толчков и ударов услышал свое имя и требование немедленно открыть дверь. Он послушался и чуть не упал в обморок. На пороге стояла теща, только укороченная в два раза. В каком-то жутком балахоне, из-под которого торчали две маленькие ножки.

«Ольга Ивановна, – выдохнул с ужасом зять, – вы к нам?» Теща съязвила: «Нет, не к вам, конечно же, дверью ошиблась», – и засеменила через порог. Муж прислонился к двери и схватился за сердце: теща, вдруг ставшая лилипутом, – это ведь никакое сердце не выдержит.

Мама рассказала мне свою версию произошедшего, пока искала нашатырь для зятя. Она купила всяких вкусностей для внуков и приехала, потому что соскучилась. Сумки оказались тяжелые, поэтому она позвонила в звонок и наклонилась к пакетам, чтобы два раза не наклоняться и занести все в квартиру. Но зять не открыл. Мама опять позвонила и снова наклонилась к пакетам, а он опять не открыл. Она слышала, как зять спрашивает: «Кто там?», но не отвечала, потому что считала вопрос глупым. Кто там еще может быть? Только она.

Потом мама разозлилась, поскольку ей надоело делать наклоны вперед, и ударила в дверь ногой. Звонить и стоять ровно, чтобы зять ее опознал, мама не могла из-за этих пакетов – у нее там сметана и ряженка с рынка могли разлиться, разве не понятно?

Поскольку зять не открывал, теща разозлилась и решила его напугать. Или у нее просто было хорошее настроение и она себя хотела повеселить. В общем, мама исполнила классический пионерлагерный фокус «карлик». Сняла куртку и надела задом наперед. Присела и натянула ее на колени. А что такого? Весело же. Зять и так все время чересчур серьезный, вот мама и решила его немного взбодрить.

– Ольга Ивановна, вы меня так до инфаркта доведете. Что я вам плохого сделал? – спросил тещу надышавшийся нашатыря зять.

– А чего ты мне не открывал? Надоело мне там с пакетами стоять, – возмутилась мама. – Закрываются и закрываются. Кому вы нужны? Вот я никогда не запираюсь.

– Потому что у вас дверь уже лет пять как сломана! И все знают, что в квартире с вечно открытой дверью живет Ольга Ивановна, которая так шутит, что до инфаркта может довести!

* * *

Наша бабушка, когда видит картину, нарисованную внучкой, или ее дневник с пятерками, объявляет: «Я сейчас упаду в обморок!» – после чего громко вскрикивает. Как правило, на этот крик прибегаю я, решив, что маме плохо. Оказывается, что маме очень даже хорошо. Она просто так восторг изображает.

– А что такое оморук? – спросила как-то Сима.

– Может быть, морок? – уточнила я.

– Нет, оморук, – дочка делала ударение на последний слог.

– Не знаю. Может быть, амок? Но ты вроде бы не должна знать это слово. Многие взрослые его не знают.

– Нет! Ну бабушка все время говорит «оморук», громко вскрикивает и делает вот так. – Дочь показала, как бабушка прижимает ладонь ко лбу и закатывает глаза.

– Обморок! Это когда человек вдруг теряет сознание от волнения или боли и падает, – догадалась я.

– Куда падает? – уточнила дочь с интересом.

– Ну, куда придется, туда и падает.

– А что нужно делать в таких случаях?

– Водой побрызгать на лицо. Еще по щекам похлопать. Или помахать, как веером. Раньше дамы часто падали в обмороки из-за жестких корсетов и всегда ходили с веерами. Но сейчас никто в корсетах не ходит, поэтому сознание люди теряют, когда им действительно очень плохо. И нужно срочно звать врача.

Про этот разговор я забыла, и зря. Оказалось, что Сима и у бабушки спросила, что такое обморок. Она у нас обычно разные мнения собирает, не доверяя одному. Бабушка сообщила, что в обморок падают исключительно от счастья и исключительно понарошку.

– Девушки в корсетах? – продолжала выяснять дочь.

– Да. Но они специально так делали, чтобы кавалеры им в любви быстро признавались, носили на руках и звали замуж, – радостно подтвердила бабушка.

В следующий раз наша бабушка, налюбовавшись пятерками в дневнике и медалью внучки за второе место на соревнованиях, традиционно объявила, что она «сейчас упадет в обморок», громко вскрикнула, взмахнула руками и упала на пол. Я уже привыкла к ее вскрикам и продолжала спокойно варить суп. Когда на кухню пришла Сима и вежливо попросила налить ей воды в стакан, я налила и выдала.

– Еще один, – попросила Сима.

Я налила, думая, что бабушка тоже хочет пить. Еще через некоторое время на пороге кухни появилась мама, мокрая как мышь.

– Ты что, душ в одежде решила принять? – спросила я, гадая, что еще пришло в голову нашей бабушке.

Дальше рассказывала мама. Она, чтобы быть последовательной, упала в театральный обморок, надеясь, что внучка рассмеется. То есть, по ее задумке, Сима должна была наклониться над бабушкой, а та бы ее напугала, схватив и крикнув «бу!», и они бы вместе посмеялись. Но не тут-то было. Сима не подошла рассматривать тело бабушки, а отправилась на кухню. Мама приоткрыла один глаз и поняла, что лежит в коридоре одна. Решила полежать еще чуть-чуть, полагая, что это лучший способ довести шутку до конца.

Бабушка услышала шаги внучки и притворилась бездыханной.

– Ну ты представляешь! Я лежу, думаю, что сейчас ухвачу Симу и начну ее щекотать, а вместо этого она начинает лить на меня воду. А потом еще как ударит по щеке! У нее, кстати, рука тяжелая. Как у тебя. – Мама терла скулу.

– Я сделала все, как ты говорила в подобных случаях, – спокойно ответила Сима, – все подействовало. Но я вызвала «Скорую» на всякий случай. Только не знаю, где брать кавалера, который будет носить бабушку на руках, и кто это вообще такой.

С тех пор бабушка в обморок ни разу не падала и даже вскрикивать стала реже и тише.

* * *

– Мамочка, ты как? Все хорошо? Ты здорова? – звоню я маме из Москвы за город. Конечно, мы обмениваемся эсэмэсками, но я им не доверяю. Она ни за что не напишет правду. Поэтому всегда звоню, чтобы услышать ее голос. Ей за семьдесят, она почти круглый год живет на подмосковной даче, где до ближайших признаков цивилизации ехать полчаса на машине. Конечно, я волнуюсь.

– Да, все хорошо, я же тебе писала. Купила поливалку для сада, шланги, посадила бегонии. Давление в норме, – отчитывается мама, поскольку хочет считать себя самостоятельной и независимой женщиной.

– Ну хорошо, тогда пока, целую.

– А больше тебя ничего не интересует? – спрашивает мама заговорщическим тоном. С намеком, мол, у меня тут такие новости!

– Нет! – кричу я и бросаю трубку.

Потом весь вечер, конечно, думаю, что мама имела в виду под «больше». И хочу ли я это знать. Нет, не хочу.

Что она мне рассказывала, если я отвечала: «Да, что там у тебя случилось?» Два раза сообщила о собственном скоропалительном замужестве. То есть о двух скоропалительных замужествах и двух не менее скоропалительных разводах.

Один раз о том, что, кажется, собирается все продать и уехать жить за границу. Правда, еще не решила, за какую именно. Но ведь это, в сущности, неважно. И возможно, я ее не застану, когда вернусь из командировки (я тогда уехала на три, всего на три дня!).

Еще один раз она призналась, что сидит в местном отделении милиции за скандал в магазине. Нет, уже все хорошо. Пьет коньяк в кабинете начальника.

А еще один раз я застала ее на крыше собственного дачного дома. Еще удивилась, что связь такая хорошая. Мама залезла на крышу, используя стремянку: после дождей и ветра крыша начала протекать, и она решила оценить ущерб. Стремянка, естественно, упала. Телефон чудом оказался в кармане. В этот момент я и позвонила. И мама светским тоном спросила: «А больше тебя ничего не интересует?» – после чего в подробностях сообщила, что ждет пожарных. Но что-то они долго едут, так что она попробует спуститься сама…

– Позвони своей теще, – прошу я мужа, – я боюсь.

– Уже полгода она ведет себя… прилично, – отвечает муж.

– Вот это меня и беспокоит. Уже целых полгода!

* * *

За руль мама села в шестьдесят пять лет и стала самой «староводящей» женщиной на местных курсах вождения. Машину она попросила красную. Ей была неважна марка автомобиля, лишь бы была красная. Она записалась в школу вождения, про нее даже сняли репортаж для местного телеканала как про самую возрастную студентку курсов. После этого она честно отходила на все занятия, выпила приблизительно ящик коньяка с директором курсов, счастливо женила молодого инструктора по вождению и обыграла в шахматы и в преферанс начальника местной ГИБДД. Права ей вручали на дому. Начальник преподнес букет цветов, инструктор приехал с молоденькой женой, а директор курсов сокрушался, что больше они не увидятся. Мама получила в подарок красную машину и на глазах восторженной публики выехала из ворот, снеся сразу два боковых зеркала и покорежив забор. Потом развернулась, едва не улетев в кювет, и въехала в ворота, затормозив в елку.

После чего заявила, что хочет продолжить обучение – пойти на курсы экстремального вождения, которые открылись в ближайшем подмосковном городке. Потому что ей очень нужно уметь тормозить на льду, разворачиваться на месте и входить в повороты, не снижая скорости.

– Нет! – закричали дружно начальник ГИБДД, инструктор и директор курсов.

– Нет! – кричала я.

Но мама, как всегда, поступила по-своему. Начальника она опять обыграла в шахматы, директора по случаю Масленицы накормила блинами и напоила водкой, а молодого инструктора помирила с тещей.

– Так весна же уже! Давай на следующий год! – уговаривал директор курсов, раздвигая шторы в кабинете и демонстрируя яркое весеннее солнышко.

– Нет, сейчас. И снег будет, и лед, – ответила мама.

На следующий день и мамину деревню, и ближайший город завалило снегом, залило дождем, покрыло слоем льда – в общем, погода создала идеальные условия для уроков по экстремальному вождению.

– Я же говорила, – радовалась мама, приехав на первое занятие, – со мной, как с погодой, спорить бесполезно!

Местные службы ГИБДД ее, естественно, прекрасно знают и не связываются. Один раз молоденький полицейский, только заступивший на пост, посмел маму остановить.

– Ты на кого палку поднял? На пожилую больную женщину! – кричала мама. – Да мне два понедельника осталось жить, а ты меня останавливаешь! Да у меня прямо сейчас инфаркт будет!

Юноша краснел и бледнел. Мама не производила впечатление больной и пожилой женщины. В свои почтенные лета она носит обтягивающие джинсы, блузки с глубоким декольте и каблуки. Но мама уже вошла в образ: она схватилась одной рукой за сердце, другой – за юношу и просила его передать ее внукам последние наставления. Полицейский перепугался и маму отпустил. Даже с мигалкой проводил до дома.

* * *

С Юрием Петровичем, сотрудником ДПС, мама дружит. Он ее останавливает, чтобы рассказать свежий анекдот, перекинуться новостями, обсудить погоду и политику. Юрий Петрович мамой искренне восхищается. Но даже у него однажды сдали нервы. Его подруга проехала на красный, выскочила на встречную полосу, по которой двигалась достаточно долго, и попутно нарушила еще что-то.

– Ольванна, вы чего? – остановил ее Юрий Петрович. – Я ж за вас беспокоюсь. Тут молодняк гоняет, а вы у нас дама.

– Юрка, больше не буду. Клянусь, – откозыряла мама.

Но, на беду, к Юрию Петровичу подошел сменщик, из новеньких, который маму не знал и видел впервые.

– Что тут у вас? – спросил он.

– Все нормально, – сказал Юрий Петрович.

– Нет, – заявил сменщик, – надо проверить. Выйдите из машины, пожалуйста.

– Ох… – искренне испугался Юрий Петрович, и не зря.

Мама послушно прошла тест на алкоголь, который ничего не показал. Документы оказались в порядке. Но сменщик не успокоился и попросил открыть багажник – проверить наличие огнетушителя и аптечки. Мама открыла.

Аптечка и огнетушитель имелись, но давно просроченные.

– А это что? – Сменщик показал на охотничье ружье.

– Ружье, – ответила мама, – но не мое. Соседа. Разрешение есть, пожалуйста.

– А почему оно у вас?

– Ну как почему? Жена соседа живет в городе. Я тоже поехала в город, в аптеку, заодно заехала к ней, банки отвезла с помидорами. Закатала и повезла. А сосед позвонил и попросил забрать ружье, раз уж я там. Они завтра с моим внуком на охоту пойдут. Да какая там охота? Так, по бутылкам постреляют. Ну что мне – сложно? Наоборот. Он-то выпил вчера и сегодня за руль не сел. Да вот, Юрка его знает. Его все знают. Скажи, Юрка.

– Да, – кивнул Юрий Петрович.

– А это что? – не унимался сменщик.

– А это бейсбольная бита. Ну разве непонятно? У внука был день рождения. Ему сосед этот, который охотник, биту подарил. Да забыл из дома забрать. Вот я сегодня у его жены была, помидоры отвозила, сама закатывала, вот она и передала подарок. А что еще парню дарить? Нормальный подарок.

– А это что? – с ужасом показывал на внутренности багажника сменщик.

– А это шашки дымовые. От кротов. Говорят, от кротов лучше всего помогают шашки. Да тут всего две. Я еще месяц назад купила, но так руки и не дошли. Думаю, внуки уедут, тогда я кротами займусь. Что я, не понимаю? Зачем мне кротов травить, когда у меня внуки? – объясняла мама.

– Это у вас салют, что ли? – Сменщик разглядывал очередную коробку.

– Да, точно! – обрадовалась мама. – А я все думала, куда я салют-то дела? У внучки же день рождения, вот я и купила. Потом замоталась и потеряла. А коробка здесь, оказывается. Вот спасибо, что нашли. Сегодня и устроим. Вот внучка обрадуется.

– Ну, а это у вас газовый баллончик и электрошокер… – Сменщик был уже в настоящем шоке.

Юрий Петрович нервно курил в сторонке.

– Это мое, не отрицаю. Я же женщина пожилая, беззащитная, мне же надо от хулиганов защищаться. Мало ли что, – подтвердила мама, – я понимаю, ерунда все это. Но мне спокойнее.

– Хорошо, а это у вас что? – Сменщик с осторожностью поглядывал на очередной ящик.

– А, это! Это моему зятю, у меня такой зять, просто золотой, так вот, ему кий на юбилей подарили, – с радостью бросилась рассказывать мама, – но он не играет, вообще не знает, как этот кий держать. Вот, привез нам. А нам зачем? Я думала, продам, вещь дорогая, хорошая, коллекционная. Возила в город, показывала одному знакомому, он над этим кием аж затрясся, когда увидел. Но по цене не сошлись. Может, еще надумает. А что, кий нельзя в багажнике возить? Запрещено?

Пока сменщик вытирал лоб и думал, что делать с женщиной, которая нарушила все Правила дорожного движения и возила в багажнике не пойми что, раздался взрыв. Вполне громкий взрыв. Сменщик охнул и упал на землю, прикрыв голову. Юрий Петрович выругался. Мама ахнула.

– Так я и знала! – закричала она. – Вот теперь машину придется мыть! Пока я тут с вами стояла…

– Что это? – Сменщик был явно напуган.

Юрий Петрович нервно прикурил сигарету от предыдущей.

– Как что? Помидоры! Я же говорила! Помидоры я закатала! Банку одну оставила. Вот, Юрке хотела отдать. Малосольные помидорчики, один к одному. Банка взорвалась, зараза. Я чувствовала, что не довезу. И чего она взорвалась? Вроде все как всегда делала. Так, я поехала. А то вся машина пропахнет, не отмоешь. Некогда мне тут с вами стоять. Юрка, прости. С меня огурцы и водочка. Ох, лишь бы огурцы не взорвались! Десять банок закатала. Все, мужики, мне пора. В следующий раз поговорим.

Мама уселась в машину, вырулила на встречную полосу, создав пробку, пока разворачивалась, и поехала в обратную сторону. Юрий Петрович молчал. Его сменщик тоже. Только с удивлением смотрел вслед удаляющейся красной машинке, которая опять проехала на красный.

* * *

Увидела в соцсетях популярный пост – советы бабушки своей внучке. Бабушка была европейская и говорила очень правильные вещи: не бойся влюбляться, не бойся остаться одна, делай карьеру, совершай безумные поступки. Я не смогла удержаться, позвонила нашей бабушке и попросила ее дать советы своей внучке. «Записывай», – сказала мама.

…Совет номер один. Выйди хорошо замуж. «Хорошо» – не значит, что за богатого. «Хорошо» – это значит хорошо. Чтобы ты себя так чувствовала. Если тебе будет хорошо с пятью детьми в однокомнатной квартире, значит, так и должно быть. Если тебе будет хорошо в другом городе, уезжай, не задумываясь. Но не слишком-то слушай свое сердце – оно иногда обманывает. Иной раз стоит послушать мать.

– Мам, ну ты даешь! – меня как прорвало. – Да ты меня всегда пугала однокомнатной квартирой и кучей детей на десяти квадратных метрах! Что для тебя было самым страшным? Если бы я вышла замуж за одноклассника из соседнего подъезда! Ты не могла допустить, чтобы я прожила свою жизнь в такой же квартире, как у нас, и ходила бы в ту же булочную, что и ты, а мои дети пошли бы в «мой» детский сад под окнами. Хотя Катька Колесова, моя одноклассница, именно так и сделала. И живет счастливо.

Почему «уезжай»? Да я все детство в новеньких проходила! Сколько я школ из-за тебя и твоих «не задумываясь» поменяла? Шесть, семь? Меня учителя запомнить не успевали, а я их помню только по прозвищам. Попа Два Кирпичика – учительница по ритмике, кажется, на Севере мы тогда жили. Народница. Она все кричала, что у девочек должна быть попа как два кирпичика. Мы ее так и прозвали. У нее был копчик сломан – ее партнер с поддержки уронил. Она считала, что специально. Ради другой партнерши. Я ненавидела эти «топотушки» и «ковырялочки». Попа била нас – подходила и по спине припечатывала ладонью. Мы все с ее отпечатками ходили.

Еще у нее был один жест – мы стояли у станка, а она подходила и ногтем проводила по внутренней стороне бедра. Ногти у нее были длинные и острые. Ты хотя бы представляешь, каково это? Я ей благодарна, конечно. Я вообще после нее учителей бояться перестала.

Но ты хотя бы знала, что она ту девушку, новую партнершу травила? Подмешивала ей препараты? Ты знала, что она два года в тюрьме отсидела? Потом на Север уехала, где ее никто не знал. Она же сумасшедшая была. Готовила партию, которую должна была станцевать. Нам говорила, что через месяц у нее гастроли, что вчера выступала с тем самым партнером. Мы ее боялись панически и не знали, что у нее в голове. Она нас ненавидела. Кстати, была убеждена, что работает не в школе, а в хореографическом училище. И требовала от нас невозможного. Мы же были обычными девочками.

Ленку, ты помнишь Ленку? Она выбросилась со второго этажа. Мы тогда в шестой класс перешли. Попа ее замучила – у Ленки и грудь, и лишний вес. Попа называла ее жирной коровой и выгоняла из класса. Ленка решила, что она страшная, жирная и ей нельзя жить в таком теле, что ее никто никогда не полюбит. Слава богу, что только ногу сломала при падении.

И что стало с Попой? Ничего. Она ведь танцевала свою «ковырялочку» перед главой города. И тот с ума от нее сходил. Конечно, все замяли. Конечно, столичная звезда. А у Ленки – мама на двух работах и папа-алкоголик. Сестра младшая. Ленке выписали путевку в пионерский лагерь – та была счастлива. Она бы еще раз в окно вышла, лишь бы ее еще куда-нибудь отправили подальше от ее жизни.

Еще Лаванду помню – ты меня тогда в Карпаты отвезла. Она математику преподавала и напевала «Лаванда, горная лаванда». Ее звали Элина Вилленовна, и у нее была эпилепсия. Нам пришлось научиться снимать ее приступы! Мы действовали молча и спокойно. Я за носовой платок отвечала, который должна была ей в рот положить. Димка ноги держал, Леха – руки. Ты представляешь: я до сих пор помню имена мальчишек! Разве забудешь, если мы стали официальной дежурной бригадой на случай Лавандиных приступов!

Бабу Надю помню прекрасно – повариху из школьной столовой. Я же почти ничего не ела – боялась растолстеть. Толстых девочек всегда в классе дразнят, да еще в памяти осталась вышедшая в окно Ленка. Баба Надя, это я сейчас понимаю, волновалась за меня: в столовой же все ели как в последний раз, еще и хлеб крали. А за лишний плавленый сырок – склизкий мерзкий квадратик – могли и убить. Я не ела. Только чай пустой пила. Баба Надя подошла ко мне и спросила, почему я не ем. И я ей зачем-то ответила, что мне невкусно. Мол, я к другой еде привыкла. А не к той, которая грязными тряпками воняет. Я назло сказала, как говорят подростки, когда считают, что никому не нужны, а баба Надя обиделась.

– И что же ты предпочитаешь? – спросила повариха.

– Яйцо всмятку. Гренки с джемом, – ответила я с вызовом.

На следующее утро баба Надя поставила передо мной тарелку с яйцами, поднос с гренками и банку варенья.

– Ешь, – велела она.

Я поблагодарила и радостно принялась за еду. Потом поблагодарила еще раз, наевшись до отвала.

– Ешь, – велела баба Надя, – пока не съешь, из-за стола не выйдешь.

На тарелке лежало еще штук семь яиц, гренок из пары батонов хлеба и почти целая банка варенья. Это была пытка едой. Я давилась, но ела. Потом меня вырвало на глазах почти у всей школы. Но никто не засмеялся. Так я поняла, что не все люди сволочи, как ты учила меня с раннего детства. Попадаются и хорошие.

…Выходи замуж с холодной головой, положи лед себе на лоб и после этого принимай решение. Поначалу любовь – это морская волна во время шторма. Волна отступит, а ты останешься лежать и отплевываться водой и песком. Любовь – это то, что приходит с годами. Любовь – это озеро с тихой рябью. Да, в озере плыть тяжелее, чем в море, – вода не держит. Придется барахтаться. Зато будешь плыть, а не отплевываться песком.

– Да, и это говорит женщина, которая пять раз выходила замуж, и это только официально. А неофициально я даже считать боюсь. Озеро с тихой рябью, ну да. Если честно, я до сих пор боюсь, что ты снова выйдешь замуж и у меня снова появятся новые родственники! Да, ты всегда гордилась тем, что можешь выйти за молоком в ближайший магазин и прямо из магазина отправиться в загс. Но каково было мне? Чужие люди, которые вдруг становились частью моей жизни. Да я о младшей сестре или брате никогда не мечтала!

Ты помнишь тот случай? Наверняка нет. Ты меня отправила в Махачкалу на каникулы. Тогда я в седьмом или восьмом классе училась. К тете Жанне, сестре твоего мужа. Мне там нравилось – было много подружек. Мы гуляли до позднего вечера. Нам разрешали. Дочка тети Жанны Ляля учила меня варить компот и суп. Быстро. Надо было сварить с утра, но мы проспали, и на приготовление обеда оставался час. Ляля со скоростью пулемета чистила овощи. Пока что-то булькало в кастрюлях, она успела заправить постели, помыть полы и почистить ванную. Я до сих пор так делаю – варю и убираю на скорость. Не стою над кастрюлями, а забрасываю, пробегая мимо. Мастерски умею создавать впечатление, что крутилась по дому с раннего утра, не присев ни на минуту. Еще там был мальчик – Сережа, двоюродный брат Ляли, племянник тети Жанны. Мне он казался таким красивым! Он ходил с нами купаться на море. Я была в него влюблена, и он в меня, кажется. Он дарил мне цветы и держал за руку. И все было хорошо, пока Ляля не сказала, что мы родственники.

– Как это? – удивилась я.

– Твоя мама вышла замуж за моего дядю. Если мы твои родственники, то и Сережа тоже. Так что вам нельзя встречаться. Даже за руки нельзя держаться.

Как я тогда плакала! Всю ночь прорыдала. Утром у меня температура поднялась. Тетя Жанна не могла понять, что случилось – я укрылась с головой одеялом и отказывалась отвечать. Наконец Ляля призналась, что я влюбилась в Сережку, а он в меня, но мы же родственники, поэтому она мне сказала правду.

– Нашла из-за чего плакать! – рассмеялась тетя Жанна, хотя я готова была умереть от стыда.

Как Ляля могла меня предать и рассказать о моих чувствах, да еще взрослому человеку! В то же время реакция тети Жанны меня удивила, и я прекратила рыдать.

– Сегодня родственники, а завтра уже нет! – продолжала тетя Жанна. – Твоя мама разведется с моим братом, и все!

Я робко улыбнулась, но снова залилась слезами.

– А теперь ты из-за чего страдаешь?

– Если мама разведется, то я вас больше никогда не увижу! И Сережку тоже не увижу!

Мы тогда поклялись, что всегда будем вместе: я, Сережа и Ляля. Решили клясться на крови, но Ляля в последний момент отказалась. Больше мы никогда не виделись. Тетя Жанна оказалась права: мама развелась, и мы снова стали друг другу чужими людьми. Не знаю, помнят ли они меня, но я их помню. И режу овощи так, как учила меня Ляля. И в компот кладу столько сахара, сколько клала она.

…Никогда не уходи в другую семью. Да, у тебя появятся свекровь, свекор, золовки, племянники и другие родственники. Ты можешь к ним хорошо относиться. Ты даже можешь их полюбить. Но никогда не забывай, из какой семьи пришла ты. Если что-то случится, за твоей спиной должна быть армия. Поверь, семья твоего мужа всегда выберет его, а не тебя. Будь готова к предательству. Если ты будешь готова, выживешь. От этой боли еще никто не умирал. Но не жги мосты, не устраивай ковровые бомбардировки. Когда речь идет о семье, о близких людях, ты не представляешь, как может пригодиться хлипкий мостик лет через десять.

– Мамуля, да ты всегда сжигала мосты! Ты даже от всех подруг избавилась! Ты помнишь тетю Наташу? Кажется, она была тебе золовкой. Да ты ее на порог не пускала! Только потому, что она посмела сделать мне замечание. И сообщила, что я расту избалованной девочкой. После этого ты устроила ковровые бомбардировки! Хлипкий мостик, говоришь?

А помнишь ту историю с тетей Светой? Кем она тебе приходилась? Очередной снохой? Она у своей племянницы отобрала наследство и квартиру на эти деньги купила. И что ты сделала на общем семейном сборище? Мало того что сказала, что думаешь о тете Свете, так еще и исковым заявлением размахивала. Племянница с теткой с тех пор не разговаривали.

Да там, где ты появлялась, можно было сразу подводить черту под всеми отношениями. Ты же терпеть не могла родственников и делала все, чтобы они больше никогда не захотели сидеть за одним столом. Не только с тобой, но и друг с другом. Я всегда слышала: меньше родственников, меньше проблем. Да, ты всегда говорила правду, но кому нужна твоя правда? Люди жили много лет, собирались по праздникам, улыбались, ощущали себя семьей. И вдруг бамс, появлялась ты и всем рассказывала про наследство, раздел имущества в случае развода, раскрывала страшные тайны про внебрачных детей и махинации с квартирами и проводила юридические консультации.

Правда, за моей спиной всегда была ты. Ты – моя армия. Помнишь, как твой внук что-то натворил, я уже и не вспомню, что конкретно. Но он довел меня до слез. В этот момент позвонила ты, и у меня не нашлось сил сдержаться. Я расплакалась и сказала, что Вася мне хамит. А потом ты позвонила своему любимому, обожаемому внуку, счастью всей твоей жизни, и говорила с ним ровно пять минут. Ты защищала меня, а не его, хотя я была уверена, что ты встанешь на сторону внука. Я не знаю, какие слова у тебя нашлись для четырнадцатилетнего парня, но с тех пор он меня бережет. И больше всего на свете боится меня обидеть. Он помогает чем может. Заботится обо мне и о младшей сестре. С тех пор ни разу я из-за него не плакала. Тебе хватило всего пяти минут, чтобы объяснить будущему мужчине, как нужно обращаться с женщиной. Особенно с матерью.

…Выйди замуж. Потом будешь строить карьеру. Если за твоей спиной есть мужчина, тебе будет проще. Если за твоей спиной встанет умный мужчина, тебе будет легко. Легко – не значит, что придется меньше работать. Легко, потому что ты будешь уходить домой, к семье. Будет к кому уходить. И ты будешь знать, что завтра, послезавтра сможешь бросить на стол заявление об уходе и сесть дома – муж тебя обеспечит. Просчитай все заранее. Все возможные варианты. Не плыви по течению. Это путь в болото, где очень приятно квакать. Но оно затягивает. Так быстро, что не заметишь. Судьба? Глупости. Судьба – это те шаги, которые ты сделаешь или не сделаешь.

– А кто мне говорил, что я должна зарабатывать сама? Кто кричал после рождения внучки: «Не дай бог ты сядешь дома и будешь видеть только половник»? И что у меня всегда, всегда должны быть свои деньги. Кто кричал про независимость? Кто внушал, что просить у мужа деньги на молоко – это позор? Я в декретном отпуске была две недели! Всего две недели! Как я хотела сесть дома! Просто мечтала быть домохозяйкой! И мечтала видеть только половник. И чтобы голова болела только о том, какой сварить суп на обед – борщ или щи. Я прирожденная домохозяйка! А ты говорила, что я тебя разочаровываю. Ты никогда не верила в судьбу, а я верила. Ты считала, что все «знаки», «подарки» и «шансы» – как минимум идиотизм, как максимум – безответственность. Ты всегда просчитывала, думала, планировала, держала руку на пульсе. В шутку, когда нужно было дожить до зарплаты, когда ты теряла работу, когда нужно было срочно уезжать, ты всегда повторяла фразу Мичурина: «Нельзя ждать милостей от природы, брать их у нее – наша задача». И еще ты твердила, что «на голову ничего не падает», «никто не придет и не даст», «нельзя сидеть на одном месте».

У тебя была близкая подруга, тетя Наташа. Помнишь? Она всегда плыла по течению. При любых жизненных неурядицах приходила к нам, садилась на кухне и… ничего не делала. Ждала. Ты предлагала двести пятьдесят вариантов решения проблемы, кричала, размахивала руками, а тетя Наташа просто сидела. Надо сказать, что течение ее и вправду выносило куда надо. Пусть не сразу, через болото, через завалы, но выносило же.

Это касалось и личной жизни. Ты убеждала меня, что личное счастье – такая же борьба, труд, карьерная лестница, как и все остальное. Залог семейного счастья – мозги, ответственность, здоровый цинизм, а не сердце и чувства. А вот тетя Наташа покорно ждала свое счастье. Ты призывала к активным действиям, предлагала устроить знакомство, пойти в гости, ну или что там еще требуется. А тетя Наташа ждала и дождалась. Правда, уже в сорок лет. Вышла в булочную и познакомилась в очереди с мужчиной, который стал ее мужем. Тетя Наташа ждала и опять дождалась – дочку, которую родила в сорок три года.

А бабушка? Она ведь всегда верила, что малая потеря, кошелька например, – расплата за большую потерю. Значит, судьба отвела. Но еще больше бабушка верила в то, что судьбоносные встречи и события происходят именно тогда, когда человек этого совсем не ждет. Даже не надеется. Когда находится в отчаянии, опустил руки и когда уже все равно. Вот именно в этот момент все и произойдет, и судьба даст шанс. Бабушка говорила, что все сложится так, как и должно сложиться. И не нам это решать. А еще она верила в «счастливую ногу» – когда на пороге появляется человек, приносящий удачу. После визита которого все начинает складываться так, как и должно сложиться.

Вот сейчас, когда мне столько же лет, сколько было тебе и тете Наташе, я поняла, что хочу быть тетей Наташей. И бабушкой. Но не тобой. Мы делали ремонт, который никак не заканчивался: раковины задерживались, столешницы не изготавливались, доставка не доставляла. Я звонила, кричала, убеждала, умоляла. И вдруг к нам вечером заехал друг нашей семьи. Он оказался первым, кто вошел в еще недостроенный дом, то есть квартиру с недоделанным ремонтом. И почти сразу после его появления мне позвонили – столешница ехала, раковина должна была прибыть через день, доставка приносила извинения. И друг семьи сказал ту фразу, которую я слышала в детстве: «Надеюсь, моя нога вам пригодилась».

Я хочу верить в слова бабушки, которая мне повторяла, когда мы сидели с ней на вокзале без билетов и не знали, как добраться до Москвы: «Не бойся, сейчас обязательно кто-нибудь появится». И действительно, появлялся старый бабушкин друг, ученик или друг друга, который помогал. «Ангел-хранитель все равно пошлет тебе защитника», – говорила она.

…Роди ребенка. Обязательно роди ребенка. Не откладывай до того момента, когда наступят подходящее время и стабильность. Подходящее время никогда не наступит. О стабильности можешь забыть сразу. Как только появится ребенок, ты удивишься, как быстро решаются проблемы. У тебя появится не второе дыхание, а третье, четвертое, десятое. Когда за твоей спиной ребенок, ты свернешь горы. Когда за твоей спиной двое детей, ты вообще перестанешь чего-либо бояться.

– Странно от тебя это слышать. Да, ты безумно любишь внуков, но ведь именно ты боялась, что если я рожу рано, то не смогу сделать карьеру. А если рожу второго ребенка, то вовсе перестану работать. Ты считала, что совмещать материнство и дело невозможно. И я помню, как ты плакала, когда я объявила, что скоро у тебя появится внучка. Ты плакала, думая, что я больше никогда не буду писать. А ты хотела, чтобы я писала.

Я всегда хотела иметь детей. Много. И родила бы, если бы не страх. Мне все время очень страшно. Я все время за них боюсь. И за себя боюсь. И за мужа тоже. Проблемы быстро не решаются, у меня не появилось второе дыхание. Я очень устаю от ответственности. Детей я рожала, вопреки твоим советам, в подходящее время – обе беременности были запланированы. Я просчитывала каждый шаг, каждый день месяца. Я старалась все предусмотреть, предупредить и предугадать. Мне так было проще справляться. Я стала тревожной матерью, которая хочет пристегнуть детей к собственной юбке. Я клуша. Типичная клуша, которая хлопает крыльями и считает, что накормить ребенка – главное предназначение в жизни. «Надень шапку» – это про меня. Я завидую многодетным матерям. Их нескончаемому терпению и стрессоустойчивости. Наверное, у них есть кнопка «выкл.», с помощью которой они справляются с этим нутряным страхом за детей. Я завидую тому, что у них в доме всегда есть младенец.

Вася вырос слишком быстро, я его почти не вижу – у него своя жизнь. Иногда он позволяет посидеть с ним, пока обедает или ужинает. Я сижу и смотрю, как он ест. Сын что-то рассказывает, шутит. Дочка растет. Так стремительно, что мне становится страшно. Скоро она тоже будет лишь позволять мне смотреть, как она ест.

У меня нет ни братьев, ни сестер. В моем поколении многие росли в одиночестве. А недавно я оказалась в компании очень мудрой женщины. «Почему так?» – спросила я ее. Почему мое поколение настолько одиноко, что ограничено даже родственными связями. «Все просто, – ответила она, – двое детей считалось уже непозволительной роскошью, а семью с тремя детьми автоматически записывали в неблагополучные». И ведь она оказалась права. У нас была в классе, в московской школе, такая семья. Мама, папа и трое детей. Я училась с младшим сыном. И мы с мамой ходили к ним домой в рамках какой-то акции по поддержке детей из неблагополучных семей. Этот мальчик, Димка, издевался надо мной в школе: дергал за косу, норовил заглянуть под юбку, мазал клеем мой стул. Нет, я ему совсем не нравилась. Он мне мстил за то, что моя мама принесла ему стопку тетрадей и ручек. Но другого нашего одноклассника – Юрку – он бил сильно, пользуясь тем, что тот не мог дать сдачи. Очкарик, хиляк-разрядник. Мама Юрки передавала в рамках той же помощи вещи для Димки. Тот бы ни за что не признался, что ходит в штанах, которые мама купила Юрке «на смену», и в кедах, которые стали ему малы, а Димке – все равно, у него вообще никаких кед не было. А Димка боялся, что Юрка всем об этом расскажет.

…Учись. Научись делать что-то руками: шить, вязать, сколачивать ящики, выкладывать плитку, жонглировать апельсинами, печь торты или менять обивку на стульях. Когда тебе будет плохо, а плохо будет обязательно, занятие не позволит сойти с ума. В конце концов, это может стать источником дохода. Ты мне не веришь? Я тоже не верила своей бабушке, когда ходила на курсы кройки и шитья. Но однажды это может спасти тебе жизнь. В руках нужно иметь ремесло. В любом случае ты однажды сможешь порадовать своих детей, пожонглировав апельсинами. Они начнут тебя уважать.

– Ты не ходила на курсы кройки и шитья, не выдумывай! Тебя оттуда выгнали с позором. Ты даже наволочку сшить не могла! А в школе? Всем девочкам мамы помогали шить эти дурацкие фартуки и косынки, а ты мне в ателье заказала. Я стояла перед всем классом, и учительница по домоводству… о, вспомнила, у нее было прозвище Безешка из-за прически – такой дули на голове, – меня отчитывала. За то, что я со своей матерью, то есть с тобой, неразумно расходую семейный бюджет. С жиру бесимся, раз заказываем сшить фартук в ателье. И что ты после этого сделала? Не помнишь? А я помню прекрасно. Пустила весь аванс на какую-то дико дорогую ткань, из которой всем девочкам в классе в ателье сшили юбки-солнце. У Безешки тогда чуть удар не случился. Девочки, естественно, были счастливы и отказались шить эти юбки сами.

Апельсинами жонглировать, говоришь? Да, я умею жонглировать апельсинами! И салфетки крючком вяжу, чтобы голову переключить. Я так стресс снимаю. Если дети и муж видят меня с мотком ниток в руках, они сразу становятся послушными. Иначе я весь дом обмотаю, как паучиха. А что делала ты, когда тебе «нужно было подумать»? Ты втыкала перочинный нож в мою дверь. Тогда же игры в дартс еще не было. Так ты нож метала. Но почему в дверь моей комнаты? Представляешь, что было с моими подружками, когда они в гости приходили и видели дверь в отметинах? Да у меня подруг не было! И друзей, кстати, тоже. Все испарялись тут же. Главное, я долго не могла понять почему. Думала, что я какая-то странная. Да я и была странной. Солила капусту в тазике в восьмом классе. Закатывала огурцы в девятом. Табуретки сколачивала. Обивку на диване меняла.

Сейчас все не так. Мы выросли в другое время. Я умею менять карниз, шить шторы, пеленки, пододеяльники и наволочки. Безешка считала, что шить фартуки и косынки, положенные по программе, – это совершенно никому не нужные знания, и учила нас «жизни». Эта мудрая женщина, как и ты, мамочка, была уверена, что новый карниз и новые шторы могут изменить жизнь или хотя бы взгляд на нее. И если совсем тяжело, то нужно повесить новые шторы и сшить новое постельное белье. Тогда покажется, что не так все и плохо.

В школе мы осваивали мужские стрижки: Безешка приглашала свою подругу-парикмахера, поскольку считала, что подстричь мужа – это наиважнейший из навыков. Сейчас бы это назвали «мастер-классом». А секретарь директора учила нас, девочек-старшеклассниц, печатать на машинке вслепую десятью пальцами. «Без работы никогда не останетесь. На детей всегда заработаете», – приговаривала она. У нее, молодой женщины, были изувечены руки: по ночам она печатала диссертации, дипломы и бралась за любую работу, чтобы прокормить двоих детей.

Моя бабушка считала, что я должна уметь выкладывать винтовую лестницу. Почему-то она была уверена, что я так удачно выйду замуж, что в моем доме непременно будет винтовая лестница, ведущая на второй или даже третий этаж дома, и я должна знать, как именно складывать камни, чтобы проконтролировать рабочих. Опять же бабушка, прошедшая войну, учила меня выживать в полевых условиях: искать родники, разбираться в ягодах и травах и не быть брезгливой. «Жизнь заставит – все сделаешь», – говорила бабушка. Она приводила меня в местную больницу и «приставляла» к санитарке и медсестре. Я покорно выносила утки, училась делать уколы и перевязки.

Так учили многих девочек моего поколения. Мы действительно умеем многое: разобрать смеситель, прочистить и собрать заново, из одного куска мяса сварить и первое, и второе, и компот. Ввинтить саморез и починить дверь. Вбить гвоздь, построить дом, посадить дерево и родить сына. А потом еще и дочь, и на всех заработать. Мы умеем завязывать галстуки, складывать рубашки как в магазине. Кстати, меня этому научила мама моей подруги: она однажды отвела нас в галантерею, поймала за руку продавщицу, о чем-то с ней пошепталась, и мы часа четыре вязали галстуки разными узлами, складывали рубашки, упаковывали конвертом покупки и делали из бечевки специальные ручки, чтобы было удобно носить.

Нас готовили к тяжелой жизни, от которой не знаешь чего ждать – то ли карниз на голову упадет, то ли потолок рухнет. Они учили нас выживать, выстаивать и радоваться мелочам – новой стрижке, покупке платья или туфель. Они внушили нам, что на мужчин нельзя полагаться, а можно рассчитывать только на себя, на собственные силы и умения.

Когда мне прописали уколы, у меня и в мыслях не было пойти к медсестре – я изворачивалась перед зеркалом и колола себя сама. И мне все равно, кого колоть, если жизнь заставляет. Я колола собственную крошечную дочь, соседскую собаку и коллегу. Потому что надо. Нас приучили, что нельзя болеть и сидеть на больничном, и мы ходим на работу, наглотавшись таблеток.

И чему мы можем научить наших детей? Хочу ли я, чтобы моя дочь умела раскраивать пододеяльник? Или знала, чем отмывать сажу? Или как вкручивать вылетевшие пробки? Хочу ли я, чтобы мой сын знал, как менять помпу в унитазе или смеситель? Или чтобы он мог сколотить табуретку и самостоятельно поменять отлетевшие набойки на сапогах? Да, я и это все умею делать. Но я никогда не пожелаю этого своим детям и ни за что не стану их этому учить. Я не хочу, чтобы они готовились к тяжелой жизни, и сделаю все, чтобы ни одно из этих сокровенных знаний, которыми снабдили меня, им не понадобилось. Если для этого мне придется работать по ночам и вышивать крестиком, что я, кстати, тоже умею, то я готова. Пусть только они думают, что укроп растет в цветочном горшочке, а для мытья посуды нужна специальная таблетка и кнопка в посудомойке. Может, это неправильно и непедагогично, но мне всем сердцем хочется, чтобы сын был пристегнут булавкой к моей юбке как можно дольше, а дочь встретила принца на белом коне.

…Научись играть – в шахматы, в карты, нарды, но лучше в шахматы. Ты не представляешь, сколько друзей я приобрела через игру. Сколько увлекательных собеседников я встретила. И, кстати, получила отличную работу, выиграв пару шахматных партий. Не привлекают шахматы, тогда научись играть на пианино – хотя бы будешь слышать фальшь.

– Я так и не научилась играть в шахматы. В нарды тоже не умею, хотя пыталась учиться. В карты играю слабенько – в дурака подкидного. В шашки чуть более сносно. Я окончила музыкальную школу, но к инструменту подхожу редко – когда нужно для детей сыграть «В лесу родилась елочка». Твой внук доигрался до второго разряда и бросил шахматы с формулировкой «в принципе мне здесь все понятно». Перед уходом из секции он разбил шахматные часы и бросил на пол доску. У него сдавали нервы. Твоя внучка играет по-другому – она уходит в глухую оборону и выматывает нервы противника. Внук знал комбинации, дебюты, ему хотелось красивой яркой игры. Внучка знает, как защищаться. С музыкальным слухом тоже интересно получилось. Все досталось твоему внуку, внучка гудит на одной ноте.

А ты помнишь моих учительниц музыки? Их было много. Шесть или семь, по числу школ. Они все были несчастными. Глубоко несчастными женщинами. В Осетии моя любимая учительница… ее насильно выдали замуж. И муж запретил ей работать. Она плакала. Приходила уже с коляской, в которой лежала новорожденная дочка, во двор школы, стояла там и плакала. Ей хотелось преподавать, хотелось вернуться к дозамужней жизни. Мы – девочки – ее обступали, обнимали, а она продолжала плакать. На Севере у меня была учительница, которая сбежала из психиатрической клиники. Она была тоже из Москвы, за плечами консерватория. Несчастная любовь, несколько попыток суицида, родственники уложили ее в клинику. Она каким-то чудом уехала на Север, на край света, где хотела просто жить и играть. Она любила Прокофьева. Она показывала мне шрамы на запястьях и рассказывала, чем ее пичкали в больнице. Мы слушали на пластинке первую и седьмую симфонии Прокофьева.

…Научись дружить. У тебя должны быть друзья. Пусть их будет немного, их и не может быть много. Но ты должна знать, что тебе есть кому позвонить среди ночи и попросить о помощи.

– Ты бы никогда никому не позвонила среди ночи, потому что всех друзей ликвидировала. В разные годы, по разным причинам. Даже я не стала тебе другом. Мне ты позвонишь в последний момент. Как и я тебе. Наоборот, буду твердить: «Только маме не говорите». Я не хочу тебя расстраивать, ты не хочешь обременять меня. Я учу своих детей тому, что нужно звонить мне. Сразу же. У друзей могут быть дела, у матери только одно дело – ее дети. Из-за чего ты поругалась с тетей Люсей и дядей Геной? Они тебя терпели дольше всех, между прочим. Тетя Люся ушла с головой в религию, стала ходить в церковь, а дядя Гена вслед за ней. Я помню, ты мне рассказывала, как встретила дядю Гену в магазине.

– Ничего, Ген, прорвемся, – сказала ты.

– На все воля Господа, – ответил он.

– Гена, ты же летчик! – сказала ты.

– Я помолюсь за твое здравие, – сказал дядя Гена.

И что? Ты перестала с ними даже разговаривать! Ну, верующий летчик, и что? Мелочь для одного, для тебя же – принципиальный вопрос.

Еще я помню соседку тетю Свету. У нее было очень плохое зрение, но очки она не носила, поскольку рассчитывала выйти замуж. Все ее женихи, как она полагала, были «очень приятными мужчинами», на которых ты «открывала ей глаза». В первый вечер знакомства тетя Света находила своих избранников очень красивыми, высокими, стройными. Но на втором свидании она на всякий случай показывала потенциальных женихов тебе. И тут, конечно, открывалась страшная правда, которую тетя Света со своими «минус шестью» на обоих глазах не могла увидеть. Однажды тетя Света даже с тобой поругалась, заподозрив в том, что ты специально наговаривала на мужчин, чтобы сломать ей личную жизнь.

На следующее свидание тетя Света все-таки надела очки, чтобы «самой во всем разобраться». И была шокирована увиденным. Потом она долго плакала на нашей кухне, забросив очки в сумку.

– Зачем, зачем я только их надела? Он казался таким милым! – причитала соседка.

После чего решила никогда больше очки не носить, чтобы не видеть «этот мир таким, каков он есть». И перестала с тобой общаться.

Тетя Света мне нравилась – она вытирала кухонный стол, уткнув нос прямо в столешницу. И всегда садилась на пол, когда со мной играла. Дальше своего носа она и вправду ничего не видела. Например, то, что ее воздыхатели смотрели в твою сторону. Так что не так уж она была и неправа.

…Готовь. Ты должна уметь хорошо готовить. Мужчина скорее вернется в тот дом, где пахнет едой, чем туда, где пахнет духами. Ты можешь умирать от усталости и недосыпа, но обязана утром встать и сварить детям кашу. Они не запомнят твои кулинарные подвиги, но у них хотя бы не будет гастрита.

– Это полная ерунда. Мужчине нужны духи, биение сердца, взгляды, прикосновения. Плевать он хотел на домашнюю еду. Сегодня он хочет пельменей, слепленных вручную, а завтра, с новой женщиной, будет хрустеть сельдереем. Да, я варю кашу детям, и они считают, что это в порядке вещей. Им не с чем сравнивать. У них нет другой мамы и другой каши на утро. А у мужчины всегда есть выбор. Сегодня он требует яичницу-глазунью, непременно жидкую, на сливочном масле, равномерно поджаренную, да еще с двух сторон, и придирчиво разрезает ножом ровно посередине – чтобы желток вытекал, а не поджарился, а завтра будет сам плясать над сковородкой ради того, чтобы новая пассия умерла от счастья при виде его кулинарного подвига. Нет, путь к сердцу мужчины не ведет через желудок. А дети… они все равно будут есть пиццу, гамбургеры, чипсы и прочий фастфуд. Про мамины котлеты они вспомнят лет в сорок. И дай бог, я к тому времени буду в состоянии их пожарить.

…Расставь приоритеты. Дети – на первом месте. Они – твое будущее, твое продолжение. От того, какими они вырастут, зависит то, как ты проведешь свою старость. Научи их главному – они должны помогать до того, как ты об этом попросишь. Даже если речь идет о мусорном пакете.

– Ну да. Если кто-то изобретет способ научить детей выносить мусор, мыть за собой посуду и не разбрасывать носки с футболками, немедленно будет признан гением и гуру воспитания. Обычно я прошу раза четыре и считаю, что у меня очень послушный сын. Дети – не мое будущее. Они свое будущее. И свое продолжение. Свою старость я постараюсь провести в относительном, хотя бы ментальном, здравии. Надеюсь, мне хватит сил работать.

Ты помнишь свою закадычную подругу тетю Ларису? Мы с ее сыном Антоном в детский сад ходили и в школу. Тетя Лариса тоже считала, что Антон – ее продолжение. Когда он решил жениться, она сожгла его паспорт, лишь бы помешать. У Антона было все: репетиторы, лучший вуз, работа, на которую его устроили по большим связям. Тетя Лариса на него очень рассчитывала в старости. Так и говорила: «Антон будет меня содержать». Тетю Ларису ты хоронила, Антон даже на похороны не пришел. И на лекарства матери денег не дал, хотя мог, имел возможность.

А Катя из моего класса? Всегда считалась дурочкой с переулочка. У нее старшая сестра была умница и красавица, гордость школы. Все удивлялись: почему старшая сестра умная, а младшая – дура. Еле-еле учится, с двойки на тройку. Ушла в училище после восьмого класса – все с облегчением вздохнули. Когда их мама заболела, Катя за ней ухаживала. Старшая занималась личной жизнью, карьерой. Катя уколы маме делала, кормила с ложечки. Почти семь лет жизни ей подарила. Так что не знаю. Мне кажется, научить ничему нельзя. Или заложено в человеке, причем с рождения, или нет.

…И последнее. Если в твоей жизни случится атомная война, землетрясение или катастрофа – поезжай в салон, сделай маникюр. С маникюром ты быстрее решишь, что делать дальше.

– Нет, мам. Я и без маникюра могу. Я знаю, что буду делать завтра, послезавтра и в следующем месяце. У меня график расписан на год вперед, есть ежедневник, который лежит на подоконнике на кухне, куда я и все домашние вписывают планы. Сима может написать на субботу «хореографии не будет» и поставить три восклицательных знака. Муж обводит кружочками даты командировок. Сима составляет отдельный список дел на неделю и ставит галочки – сделано. Даже Вася приблизительно понимает, что будет делать завтра.

Ты считаешь, что так жить нельзя, и до сих пор удивляешься, как я замуж умудрилась выйти. Да, я не яркая, как ты, я скучная и блеклая. Зато я неприметно держусь в стороне и записываю за тобой события, воспоминания, поездки. Спасибо, что не оставляешь меня без литературного материала. И да, я тебя очень люблю.

* * *

Про свою шахматную секцию мне мама часто рассказывала. Я запомнила один случай. Она тогда классе в десятом училась и уже играла за район. К ним в северокавказское село с инспекцией должен был приехать большой начальник из города. Очень большой. С очень большой инспекцией. Естественно, у начальника поинтересовались, как бы он хотел провести досуг до и после проверки: посмотреть выступление танцевального коллектива, послушать детский хор или насладиться игрой на осетинской гармошке – лучшего ансамбля в районе, между прочим? Начальник пожелал сыграть партию в шахматы, ведь село славилось своим шахматным клубом!

– Только я хочу с молодежью играть, – заявил начальник, – со стариками неинтересно. И чтобы сильная молодежь была. Пусть покажут, на что способны! Пусть дерзкие будут, как джигиты! И играют как в последний раз!

– Кого будем выставлять? – с ужасом спросил председатель сельсовета у руководителя секции Валерия Георгиевича.

– Как кого? Ольгу и Казика! – ответил Валерий Георгиевич, назвав имена своих лучших учеников.

– Казик подойдет, а Ольгу нельзя ни за что! – замахал руками председатель сельсовета.

– Казик без Ольги не согласится играть. Ему психологическая поддержка нужна. А Ольга? Ты же сам знаешь – она любого за пояс заткнет. Никого, кроме Ольги, назвать не могу.

Скрепя сердце председатель вызвал Ольгу и Казика.

– А нам-то какая радость? – спросила моя мама.

– Как тебе не стыдно такое спрашивать? Какая радость? Радость, что ты с таким уважаемым человеком будешь играть! Что представишь достойно лицо села! – возмутился председатель.

– Ближе к делу, – спокойно сказала мама.

– Еду вам дадим какую хочешь.

– Казик, ты хочешь еду? – уточнила мама у напарника.

– Нет. Муку, песок и кукурузу надо, – сказал Казик, который был очень хозяйственным парнем и с пяти утра помогал отцу.

– Так, нам по мешку муки, песка и кукурузы. И по три рубля. Каждому.

– Ольга! Как тебе не стыдно? Как у тебя язык поворачивается такое говорить? Ты забыла, что ты советская девушка? Комсомолка! Ты же не какая-то продажная девица!

– Хорошо. Казику два мешка муки, два песка и два кукурузы. А мне – пять рублей. Плюс рубль – на мороженое и кино, – улыбнулась мама. Казик открыл рот и забыл его закрыть.

– Вот, другой разговор! – обрадовался председатель. – Ведь можешь говорить как нормальный человек! После игры подойдешь к Алику – он все тебе выдаст.

– Нет, сейчас. У вас потом времени не будет.

– Да, ты права. Иди. Передай, что я разрешил все выдать.

Мама уволокла за собой Казика, который забыл, как ходить не только фигурами, но и ногами.

– Ты с ума сошла? – прошептал ее друг. – Он же поймет, что ты его обманула.

– Я же не виновата, что он считать не умеет, – усмехнулась мама.

Завхоз выдал все, что потребовала мама. Еще звонил, уточнял: все ли верно? Председатель подтвердил.

Наконец приехал большой начальник. Ему накрыли стол в кабинете. В соседнем помещении ждали мама с Казиком. И вот начальник отобедал и зашел отдохнуть – поиграть. Казик от долгого ожидания задремал – с пяти утра на ногах все-таки. Мама отодвинула друга от стола и решила играть за двоих.

– О, вот это удивили! Девушка! – ахнул начальник. – А ты, дорогая, хоть знаешь, как фигуры называются?

– Знаю, – спокойно сказала мама, поскольку председатель, стоявший за спиной начальника, показал, как перережет маме горло, если она скажет что-то лишнее.

– А как они ходят, знаешь? – веселился начальник.

– Знаю, – ответила мама.

– Ну давай. Играй белыми, раз ты девушка. Могу тебе сразу ладью отдать, – махнул рукой начальник и расхохотался.

– Спасибо, не надо, я так попробую. – Мама робко сделала стандартный первый ход пешкой.

Начальник от радости крякнул.

– Какая умная девушка. Только, уважаемый, я же просил сильных соперников. Зачем вы меня так боитесь, что девушку подсунули? Проверку я уже сделал, документы заполнил. Все, я играть хочу.

– Она лучшая в селе. За район играет, – промямлил председатель сельсовета.

– И как ты за район играешь? – спросил начальник у мамы.

– Я играю так, как учит нас тренер. Чтобы каждый ход – как выстрел в голову. Чтобы после каждой партии соперник встал, схватился за сердце, упал и умер! – отчеканила моя мама не моргнув глазом.

– Мудрый человек ваш тренер. Ладно, давай играть.

Они сыграли первую партию вничью. Начальнику услужливо подносили коньяк. Во второй партии выиграла мама.

– Может, хватит? – Председатель наматывал круги и не знал, как вывести начальника из-за шахматной доски и вернуть за накрытый стол.

– Нет, еще одна партия, – рявкнул он. – Эту я по глупости проиграл.

– Да, детская ошибка, – подтвердила мама. – Слона проморгали.

Казик очнулся от дремоты и следил за происходящим. На его лице отразился ужас. Он прекрасно знал свою подругу, манеру ее игры и понимал, к чему идет дело. Она собиралась разгромить начальника подчистую. Быстро и жестоко.

Шла третья партия. Мама сделала очередной ход и объявила шах и мат. Начальник встал, отошел от стола, схватился за сердце и упал.

Все рассмеялись. Но начальник продолжал лежать и не подавал признаков жизни. К нему не решались подойти.

– Что ты сделала? – тихо спросил председатель.

– Ничего. Слона съела.

– Если с ним что-то случится, – председатель дрожащим пальцем показал на начальника, – я заставлю тебя ишака съесть!

Мама вышла из-за стола, наклонилась над поверженным соперником и прощупала пульс.

– Дышит. «Скорую» вызывайте, – сказала она.

Тут, конечно, все забегали, засуетились. Стали звонить.

Казик застыл над доской.

– Красиво, – сказал он, разглядывая положение фигур, – только тебя за это убьют.

– Не убьют, – хмыкнула мама, – сколько раз обещали.

Начальника увезли в больницу. Председатель запретил трогать шахматную доску и вызвал руководителя секции.

– Красиво! – сказал Валерий Георгиевич, разглядывая расстановку. – А предыдущую партию записала?

– Я записал, – сказал Казик.

– Дай посмотреть.

– Валерий Георгиевич! Что она сделала? Почему он упал? Она сказала, что вы ее научили так делать! Что-то про «выстрел в голову, схватился за сердце, лег и умер»!

– Именно так она и играла. Умница, – улыбался Валерий Георгиевич.

К счастью, большой начальник быстро пошел на поправку. В больнице ему поставили капельницу и вернули к жизни. Выяснилось, что он уже пять дней ездит по селам с проверками и беспробудно пьет. Да по нему и не скажешь, что пьяный. Даже видно не было. Многолетняя практика. А организм не железный. Вот и дал сбой.

– Так, держать язык за зубами. Чтобы никто ничего не знал! – велел председатель.

Про маму потом долго по селу ходили слухи. Что она отравила большого начальника, что выстрелила ему в голову, задушила, что он умер от позора. Казик, кстати, после этого случая бросил шахматы.

– Я никогда не смогу так, как ты, – признался он.

* * *

Мама поехала на рынок за продуктами и вдруг увидела новый рекламный щит. Поскольку она была за рулем, то прочитать рекламу не успела. Заметила только яркие золотые буквы и магические слова: «Скидки постоянным покупателям. Новые предложения. Каталог. Подарок каждому – 25 %».

Она решила, что на рынке открылся ювелирный магазин, а может, и мастерская. Она развернулась, приехала домой и нашла свою любимую сережку. Одну. Вторую давно потеряла. И опять поехала на рынок. Магазин она увидела сразу же – новая, сверкающая золотом вывеска, приветливая девушка на входе. Девушка предложила маме присесть на диванчик и выпить чай или кофе. Мама решила, что попала в ювелирный рай, и ее нисколько не смутило отсутствие витрин с образцами продукции. Девушка позвала менеджера и принесла кофе. Пока мама наслаждалась кофе, к ней подошел приятный мужчина в костюме и осторожно присел рядом.

– Чем я могу вам помочь? – заботливо спросил мужчина.

– Вот, мне нужна вторая такая же сережка. – Мама показала ему серьгу. – Вы можете сделать? Или что-нибудь похожее у вас есть?

– У нас, к сожалению, нет, – сдержанно ответил мужчина, возвращая серьгу, – но я могу дать вам адрес ювелирной мастерской, здесь, недалеко. Думаю, там вам помогут. Там очень хороший мастер работает.

– Ну хорошо, давайте я каталог посмотрю. Может, дочери что-нибудь выберу, – сказала мама.

– Хорошо, каталог сейчас дам. Только вы уверены, что вам это нужно? – мужчина начал нервничать.

– Конечно! Я же не колбасу пришла покупать! Между прочим, специально к вам ехала!

– Да, вы правы, не колбасу. Но мне кажется, вы все же ошиблись…

– Если вы хотите сказать, что у вас все очень дорого, то не волнуйтесь. Я могу себе это позволить! Несите каталог!

– Давайте объясню… – Мужчина искал поддержки у милой девушки-администратора.

– Нет, вы издеваетесь? – Мама начала раздражаться. – Дайте мне ваш каталог, или я сейчас же уйду и вы потеряете клиента!

– Вот и хорошо. Всего вам доброго, – обрадовался мужчина и начал бережно поднимать с дивана мою маму.

Но маму уже было не остановить. Она заявила, что не уйдет, пока не посмотрит все, что они могут ей предложить. Даже самые дорогие изделия!

Мужчина кивнул девушке, и та аккуратно положила на столик каталог. Мама открыла страницу и увидела памятник, перелистнула – опять надгробие.

– Вы что, с ума тут сошли? – возмутилась она и схватилась за сердце. – Это у вас такой юмор?

– Женщина, ну я же пытался вам объяснить! Лена, неси лекарства, что там у нас есть…

Оказалось, новый магазин вовсе не ювелирный. То есть они, конечно, работают с золотом – делают надписи на надгробиях. Тонкая работа, между прочим. И у них, как в любом бизнесе, тоже бывают акции и скидки.

– До свидания, – сказал мужчина, когда провожал напившуюся валокордина маму до двери.

– Не дождетесь! – заявила мама.

* * *

Впрочем, тема смерти маму не оставляет. Во всяком случае, однажды, позвонив, она сказала следующее: «Я думала, что всё, это конец, представляешь?» Когда она мне звонит и сообщает, что у нее «всё», я сама готова проститься с жизнью от волнения. Когда мама приняла решение жить за городом постоянно, я очень переживала.

От ее деревни до ближайшего города, где есть рынок, магазины, аптека, салон и прочее, ехать двадцать минут на машине или сорок минут на рейсовом автобусе. Автобус ходит не по расписанию, а тогда, когда водитель решит поехать или соберутся люди на конечной остановке. Мама не так давно села за руль и все время боялась потерять документы и ключи. К машине и к поведению за рулем относилась с большой ответственностью. Оставить дом незапертым могла спокойно, а машину ставила на сигнализацию даже на участке. Про включенный утюг забывала регулярно, но габариты выключала обязательно, проверив дважды.

Мама поехала на рынок – погода была хорошая, дорога свободная. Даже лихо обогнала рейсовый автобус на повороте. На рынке купила мясо, рыбу, курицу и заехала в салон сделать маникюр. И только там, доставая кошелек, заметила, что в сумке нет косметички, в которой она держит документы на машину и паспорт. Мама решила, что косметичку могла потерять на рынке, и из салона пешком двинулась в обратную сторону. Сесть в машину не могла ни при каких обстоятельствах – передвижение без документов грозило не только штрафом, но и лишением прав.

На рынке косметичка не нашлась. Маму там все знают как постоянную покупательницу. Возвращали же ей спустя неделю забытый пакет с фруктами (свежими, естественно, но как в прошлом заказе). Мама стояла около рынка, думая, что делать дальше, и тут ее осенило: косметичку оставила дома, на подзеркальнике в коридоре. В принципе, она же доехала до рынка без документов, могла бы и вернуться так же. Но нет. Мама потопала на остановку рейсового автобуса. Простояв полчаса, села в автобус и немного расслабилась: через сорок минут будет дома, возьмет документы и вернется.

– А когда назад? – спросила мама водителя. Тот пожал плечами.

Автобус старенький, в городе такие давно не ходят. Мама подскакивала на кочках и даже вздремнула под равномерную тряску и радио «Милицейская волна» – единственное, которое там ловится. На очередной колдобине очнулась – за окном был совсем незнакомый пейзаж.

– А где мы? – уточнила она.

– Так маршрут новый, – ответил водитель, – с осени еще.

Водитель объяснил, что до маминой деревни они доедут еще через минут пятьдесят.

– Стой! – закричала мама.

Водитель резко затормозил.

– Чего?

– Я выйду.

– Не положено.

– Мне положено! Открывай двери.

– Женщина, лес вокруг, машин нет, куда вы подорвались-то?

– Продукты! – Мама билась в дверь.

Она вдруг поняла, что продукты, оставленные в багажнике машины, точно не долежат. Мясо потечет, рыба тем более, мороженое зальет все сверху.

Водитель пожал плечами и высадил странную пассажирку на обочине. Летом там еще есть некоторое движение благодаря грибникам, которые облюбовали местный лес, а так – тишина и покой.

Мама стояла и курила, думая, как добраться до города. Машин действительно не было. Ни в какую сторону. Спустя час она уже сидела на обочине на собственной сумке. Мобильный телефон не подавал признаков жизни. В легкой, рассчитанной на машину, куртке продувало. Через час мама, поделав махи руками, попрыгав на месте, выбросив в раздражении телефон в кусты и покопавшись там спустя еще полчаса, чтобы найти, выкурив последнюю сигарету, отчаялась окончательно.

Через три часа она замерзла, проголодалась и решила пойти пешком до ближайшей деревни. Проблема заключалась в том, что мама не знала, в какую именно сторону стоит идти. Эти места она не знала и за дорогой, пока ехала в автобусе, не следила. Но решила действовать. Она пошла направо, в ту сторону, куда поехал автобус. Прошла больше километра, но ничего живого на ее пути не встретилось. Потом мама заметила дорогу, которая шла от главной. Проселочная дорога с колеей. Мама пошла по ней. Но спустя еще полчаса уткнулась в дикий пляж, стихийно образовавшийся на берегу реки. В это время года пляж, естественно, оставался безлюдным. Мама потопала назад. Но, видимо, не туда свернула и попала еще на одну проселочную дорогу. В тот момент она решила сесть и не двигаться, чтобы ее побыстрее нашли. Но ее никто не искал. Никто не знал, что она потерялась. Мама даже расплакалась от жалости к себе и раздражения на саму себя. Ну кто ей мешал зарядить телефон? И зачем она вышла из автобуса? Мама сдалась? Как бы не так. Спустя час она снова вышла на главную дорогу и очень собой гордилась. Ноги, правда, распухли, есть хотелось смертельно. Мама решила, что теперь точно по дороге кто-то да проедет. Хотя бы велосипедист. В тот момент она готова была убить велосипедиста, чтобы захватить транспорт. И остановить любую машину. Но дорога по-прежнему была пуста.

И тут, когда мама окончательно сдалась и примирилась с судьбой, которая приготовила для нее такой изощренный вид смерти, на дороге появилась собачья упряжка. Собаки с голубыми глазами бежали прямо на нее, высунув языки. Мама, воинствующая атеистка по убеждениям, перекрестилась и попрощалась с жизнью – все, замерзла, начались галлюцинации. Откуда в Подмосковье, в лесу, собачья упряжка? Да еще и породы хаски. Хаски вроде на Севере живут. Нет, конечно, в Москве тоже встречаются, но не в таком количестве. Когда упряжка остановилась рядом с мамой и здоровенный мужик затаскивал ее в сани на колесах, укрывал шкурой, кажется, оленя, давал выпить горячий чай из термоса, причем явно с примесью коньяка, она думала о том, за какие грехи ей уготован именно такой переход в иной мир? Почему ее переводят в ад – а мама не сомневалась, что ее ждут именно адские котлы, – такие милые собаки с таким милым мужчиной? И почему ей дают выпить чаю с коньяком?

– Вам куда? – вежливо уточнил мужчина. Мама в этот момент вспоминала всех архангелов, или апостолов, или как их там, чтобы правильно обратиться к «проводнику». Но в голове крутился только греческий Аид.

– А куда можно? – спросила так же вежливо мама.

– Так куда скажете. До города подбросить?

Мама кивнула. Собаки весело затрусили по дороге.

Мужчина высадил маму у въезда в город. На перекрестке.

– Нам дальше нельзя, – объяснил он.

– Я понимаю, – кивнула мама серьезно. Она вылезла из тележки, мужчина помахал ей рукой. Упряжка развернулась.

Мама стояла на обочине и покорно ждала, что будет дальше. Ведь ее должны забрать и повести дальше. Разве не так делается в потустороннем мире? И тут же рядом притормозила машина. Мама села.

– Вам куда? – уточнил веселый водитель.

– А куда можно?

– Да хоть куда!

– А к дочери можно?

– Не вопрос, были бы деньги!

– А вы какими берете?

– Женщина, так вы не без юмора! – обрадовался водитель. – Я любыми беру! Музыку вам какую поставить?

– «Милицейскую волну», если можно, – попросила мама, потому что только эту радиостанцию смогла вспомнить своим замутненным мозгом. Это было последнее, что она слышала в реальном мире, пока ехала в рейсовом автобусе.

В этот момент у мамы зазвонил телефон. Мама смотрела на трубку с ужасом.

– Телефон звонит у вас, – подсказал водитель.

– Странно, что тут связь есть, – удивилась мама.

– Да по-разному бывает, – сказал водитель.

– Он же был разряжен. – Мама боялась ответить на звонок. – Я пробовала звонить. Можете вы ответить?

– Если это муж, то что сказать? – засмеялся водитель.

Звонили из салона. Они потеряли свою любимую клиентку и волновались. Машина так и стояла на месте, а женщина пропала. Там же, в салоне, куда ее довез водитель, маму отпоили коньяком с кофе, накормили зефиром в шоколаде и все объяснили про хасок – местный фермер завел собак, чтобы катать детей. Зимой – на санях, а весной и летом – на тележке с колесами. Очень выгодный оказался бизнес. Даже свадьбы обслуживает. Разве рекламу не видели? Так давно возит!

* * *

Я очень боюсь ездить к маме в гости – никогда не знаешь, чего ждать. Тут недавно приехала, а на участке, около забора, рядом с клумбой стоит аккуратненькая кованая оградка. Кладбищенская. У меня чуть сердце не остановилось. Когда сын Василий несколько лет назад в коробке из-под обуви торжественно зарывал под яблоней попугайчика, которому жизнь была не в радость, я тоже возмущалась (как раз приехала навестить на даче бабушку с внуком и попала на «похороны»). Но чтобы настоящая ограда на участке – это уж слишком.

– Мама! – заголосила я.

– Чего ты орешь? – Мама сидела на своем любимом крылечке, пила кофе и курила. Была, слава богу, здорова и даже весела.

– Что это?! – продолжала голосить я, тыкая пальцем в оградку.

– Правда, красивая? – невозмутимо спросила мама. – Это у нас тут мастерская появилась. Они сами куют, сами эскизы делают. У них там и художник, и мастер. Вешалки, скамейки, даже зеркала, что хочешь делают.

– Мам, ты что, ограду на кладбище у них заказала? А почему не зеркало?

– Ну, мне хотелось посмотреть заранее, как это будет выглядеть. Да и с тобой посоветоваться. Брать, не брать?

– Мам, я сейчас в обморок упаду! Ты издеваешься?

– Вообще-то, я заказала арку. Вон туда поставить, чтобы одну часть участка от другой отгородить.

– Ну?

– Ну вот мне ограду привезли вместо арки. Кстати, цветы кованые красивые. Я у них в каталоге таких не видела.

В этот момент за воротами просигналила машина. В калитку ворвался перепуганный мужик, видимо водитель.

– Простите, что за день такой? Можно я оградку заберу? Так получилось. Заказов много, я один, то скамейки, то вешалки, а тут перепутал. Хоть убейте меня.

– Забирай! – разрешила ему милостиво мама.

– Спасибо, хозяйка. Есть ведь нормальные люди. Ну с каждым может случиться. Все ж живые. А я с шести утра на ногах!

Водитель с помощником забрали оградку и занесли арку. Мама хохотала.

– Не смешно вообще! – рявкнула я.

– Не смешно тем, кому он мою арку в цветах на кладбище привез. А мне очень даже весело, – мудро заметила мама.

* * *

На даче появился новый сосед – пасечник. Тихий мужчина с ласковыми слезящимися глазами. Он ходил по соседям и угощал всех медом. Мед, как решили соседи, был самый обычный, ничего особенного, но все равно приятно, когда бесплатно.

Утром мама пила чай на веранде. Зазвонил телефон, и она ушла в дом. Вернувшись, отхлебнула остывший чай и закричала. Вместе с чаем она «выпила» пчелу, которая, конечно же, ее ужалила в губу. Когда мама добежала до соседа, говорить уже не могла – только мычала. Губу разнесло на пол-лица. Сосед не на шутку испугался и стал совать маме большую банку меда. Она еще долго что-то грозно мычала, но банку все-таки взяла.

Говорить она не могла пару дней, чему, кстати, все были только рады. Эти два дня она была покладиста, молчалива и нерешительна. Идеальная женщина. Не то что раньше.

Мама пропалывала цветы, когда пчела укусила ее в ногу. Нога тут же опухла и покраснела. Мама побежала к соседу.

– Вот! Смотри! – Она задрала халат и продемонстрировала соседу ногу. Тот опять испугался и опять побежал за банкой меда.

– Это не мои пчелы, они никогда никого не кусали. Они же домашние, воспитанные… они и мухи не обидят, – твердил сосед, чуть не плача.

– Ты считаешь, я сама себя укусила?! – заорала мама.

Ни одного укуса в округе зафиксировано не было. Дети из летнего лагеря даже на экскурсию к соседу ходили – на пчелок посмотреть и в улей заглянуть. Пчелы улыбались и чуть ли не позировали для фотографий. Просто не пчелы, а бабочки!

Мама же продолжала считать укусы. Два в руку – в мизинец и в указательный палец, еще один в живот. Она привычно глотала таблетки от аллергии и заедала их медом, которого скопилось уже несколько банок. По числу укусов. С медом она пила чай, намазывала его на гренки, добавляла в кефир, мазала на лицо и пыталась сама себе сделать медовый массаж от целлюлита.

Соседка сказала маме, что у нее какая-то редкая группа крови, на которую пчелы «слетаются». Другая соседка посоветовала делать медовые лепешки, чтобы следы от укусов быстрее рассасывались. А третья даже приходила постоять на мамином участке, чтобы и ее ужалили, потому что была убеждена, что укусы полезны для здоровья. Хотя мама считала, что соседка просто хочет получать мед даром.

Все выяснилось, когда к маме зашел местный алкоголик Павлик – разнорабочий с золотыми руками. Он-то и нашел под крышей дома осиное гнездо. Оказалось, маму кусали осы, а не пчелы. Но она, опухшая после седьмого по счету укуса, велела Павлику держать язык за зубами. Выдала ему бутылку водки и мед для закуски, а сама, привычно задрав халат, чтобы было видно место укуса, пошла к пасечнику – надо же передать мед внукам в Москву.

* * *

У меня был день рождения. Так уж принято в нашей семье, что этот праздник не имеет ко мне отношения. Мама считает, что поздравлять нужно именно ее. И подарки, и цветы – тоже ей. И если я не позвоню в восемь утра с криками: «Мамуля, я тебя поздравляю со своим днем рождения!», мама к десяти утра начнет обижаться, к одиннадцати – метать молнии, а в двенадцать позвонит сама и будет кричать в трубку, что это главный день в ее жизни, а я матери позвонить не могу! Потом она еще пару часов будет плакать, а я еще пару месяцев вымаливать прощение.

С подарками всегда очень сложно. Мама может обидеться на новую кофточку, сказать, что терпеть не может розы, а драгоценности от дочери вообще принимать не будет, потому что это неприлично. С годами я поняла, что дарить стоит духи, сигареты, вино, коньяк и поход в ресторан. Тогда мама будет совершенно счастлива. И еще ее непременно должны поздравить зять и внук с внучкой. Не дай бог им передать поздравления через меня – убьет.

Однажды на мой день рождения муж оказался в отъезде – в командировке в Страсбурге. А сын находился как раз у бабушки. То, что я в свой день рождения лежала с температурой, никого не смущало.

Маму требовалось поздравить. Даже из Страсбурга. В восемь утра я позвонила и предупредила, что любимый зять обязательно позвонит, но чуточку позже. И подарки тоже будут позже – из Страсбурга. До этого я строго наказала мужу зайти в дьюти-фри и купить все что положено: хорошие сигареты, бутылку вина и духи.

Муж позвонил любимой теще к обеду.

– Андрюшечка, – закричала радостно теща, – ты можешь мне кое-что привезти в подарок?

– Конечно, все что угодно, – ответил зять, вспоминая, купил ли он духи или все-таки забыл.

– Прямо все что пожелаю? – уточнила мама.

– Да, – пообещал зять.

– Тогда привези мне вид на жительство! А духи, вино и сигареты – не надо! – пожелала мама.

* * *

Мама шла по деревенской дороге от соседки. На большом повороте у старого деревенского колодца было на удивление многолюдно.

– Что тут случилось? – спросила мама.

– Вон, мужики говорят, что вода в колодце стала лечебная. Похмелье снимает. Может, врут, а может, правда. Вот хочу набрать ведро, – ответила одна из соседок.

Мама, конечно же, тоже встала в очередь, чтобы набрать целебной водички ради этнографического интереса. Соседка выдала ей пластиковую бутылку.

– Слушай, что-то она странно пахнет и мутная какая-то, – понюхала воду мама.

– Так лечебная же! Лекарство всегда странно пахнет и мутное, – пожала плечами та.

– Алкоголем, что ли, пахнет?

– Ой, мне все равно. Я вот ездила к Неупиваемой Чаше, молилась за мужа, не помогло. Может, водичка эта поможет? Вдруг источник открылся?

Мама все-таки не стала рисковать и воду вылила. А слух о чудодейственном колодце разнесся по деревне и соседним поселкам. За водой стали приезжать на машинах. Появились даже бабули, рассказывавшие легенду про местный источник с целебной водой, который каждый раз в новом колодце появляется, а потом пропадает. И где в следующий раз забьет, никто не знает. Из соседней деревни приехала краевед, которая проводила экскурсии по святым местам Подмосковья и внесла источник в обязательную программу. Краевед авторитетно объявила, что источник именно святой, поскольку места вокруг – святые. Два монастыря. И что по легенде, именно здесь, вот прямо на этой улице, которая еще и улицей-то не была, поник головой некий князь. Он так устал от длительного перехода, так изнывал от жажды, что силы его покинули. И вдруг – раз – прямо под его ладонью открылся источник. Князь напился, напоил людей и лошадей, а источник счел чудом. Потом источник иссяк, а все из-за людских грехов.

– А он только похмелье снимает или другую порчу тоже? – волновались туристы.

– Все снимает. Все хвори лечит, – отвечала экскурсовод.

Местные бабули радовались и не уставали благодарить Бога за такое чудо – пластиковые бутылки на пол-литра стали самым ходовым товаром, который бабули продавали прямо рядом с источником и, крестясь, подтверждали – такая целебная вода, что всю их деревню излечила. Ни пьющих, ни гулящих не осталось.

– Это в каком смысле? – уточняли женщины.

– Она как приворотное зелье действует. Если мужчина выпьет этой воды из рук женщины, навсегда про других забудет, – заверяли бабули.

После этого в ход пошли пятилитровые бутыли.

– Молочка не желаете? Сметанка домашняя, творожок, – деликатно зазывала Зина, хозяйка коровы и козы.

Молоко и творог у нее были вкуснейшими, но покупатели к ней не шли.

– Дура ты, Зинка, надо момент ловить. Как мой внук говорит, хайп, – сказала тетя Шура, которая могла и экскурсию провести, и продать столько пластиковой тары, сколько никому не удавалось.

Еще бы – она начинала с помощника продавца, стала директором магазина, а последние пять лет до пенсии в ОБХСС работала. Тетю Шуру все боялись и уважали.

– А что мне говорить-то? – чуть не плакала Зина.

– Десять процентов с выручки, – объявила тетя Шура.

– Конечно, – сказала Зина, по натуре терпеливая и покорная, как ее корова Зорька и коза Лизка.

Тетя Шура стала по страшному секрету рассказывать всем жаждущим испить воды из целебного источника о молоке и твороге Зины – мол, надо покупать.

– Зачем? – не понимали туристы.

– Как зачем? Корова ее и коза траву щиплют? Щиплют. Яблоки-падалицу едят? Едят. А какой водой, вы думаете, Зина траву и яблони поливает? Этой же и поливает, из колодца. Поэтому у нее молоко сладкое, целебное. И творог целебный.

Зина стала продавать столько молока, что уже не рада была.

– Надо расширять ассортимент, – контролировала ее тетя Шура, – сделай ряженку, простоквашу, массу творожную.

– Я не могу, не успею.

– Найми людей.

– Каких людей?

Тетя Шура организовала подряд, который поставлял все виды целебных, приворотных, похмельных молочных и кисломолочных продуктов.

Люди в очереди к колодцу стояли так плотно, что «Газели»-автолавке, которая два раза в неделю привозила местным жителям продукты первой необходимости, пришлось искать новое место для стоянки. Продавщица Валя, торговавшая с «Газели», сидела хмурая.

– Валь, ты чего? – спросила мама.

– Да одни макароны продаю. Никакой выручки. Все из-за этого колодца. Я сколько раз им говорила, так не верят! – Валя чуть не плакала. – Тетя Шура еще льет всем в уши. У меня даже молоко никто не берет!

– А что говорила-то?

– Так правду!

Оказалось, что в прошлый приезд автолавки водитель Шурик по пьяни не вписался в поворот, когда разворачивался, и боком влетел прямо в колодец. А Валя не успела борт закрыть. Так два ящика водки прямо в колодец и упали. Да еще водка хорошая, не какая-то сивуха.

– Я ж для своих водку везла. Как себе закупала! Так жалко! – причитала Валя.

– Так что ты людям не сказала про водку?

– Сто раз говорила! Но они мне не верят! Они в чудо верят!

* * *

В подмосковной деревне, где уже давно никто не строился, началась стройка. Рабочие, которыми руководил прораб, быстро соорудили небольшой, но приличный домик. Ландшафтный дизайнер посадила цветы и деревья. Все соседи с нетерпением ждали хозяев. Но появилась одна хозяйка. Женщина лет шестидесяти пяти, приятная, сдержанная, бухгалтер – Алевтина Ивановна. Очень милая женщина, но странная. То поливать начинает перед дождем, то забудет задвижку открыть, когда печку разжигает. Хотя нет, у нее не печка, а камин. Но задвижку-то все равно надо отодвигать! По деревне стали ходить слухи, что Алевтина Ивановна «не в себе». А как иначе, если она ходит с зонтиком – дождь накрапывает – и цветы поливает? Прошла еще неделя, пока до соседей наконец дошло, что бедная женщина не знает даже, с какого конца подойти к шлангу для полива и как отключить насос. Один раз и свой участок залила, и соседский. Павлик, которого всегда вызывали для починки мелких неполадок, даже пить перестал, поскольку каждый день, как на работу, ходил к Алевтине Ивановне «спасать ситуацию». Выяснилось, что она вообще никогда не жила за городом, дачи своей у нее не было, в деревне родственников тоже. Всю жизнь – в московской квартире. И вот жизнь так повернулась, что пришлось квартиру продать и переехать в деревню.

– Почему? – спросила мама, всегда задающая вопросы в лоб.

Алевтина Ивановна рассказала, что всегда работала бухгалтером – и в детском саду, и в строительной фирме, и даже в салоне красоты. А потом пенсия. С мужем давно развелась, сын переехал к жене в Клин да там и остался. И что ей оставалось? Дома без дела сидеть не привыкла. Вот и нашла себе работу – в психиатрической лечебнице. Решила, что она же не врач – с больными общаться не будет. А так и зарплата хорошая, и коллектив приличный, и от дома недалеко.

– И что? – спросила мама.

А то, что Алевтина Ивановна, проработав два года, больше не выдержала.

– Понимаете, – рассказывала она, – выхожу в магазин и в очереди вижу наших пациентов. Ну, через одного. Мне вдруг стало казаться, что вокруг одни сумасшедшие. Потом за мной мужчина стал ухаживать. Интересный такой, солидный. Мы с ним по парку гуляли, о книжках говорили, даже в кафе один раз сходили. И вдруг я его увидела в коридоре нашей лечебницы. Тоже пациент. Я тогда в свой кабинет пулей неслась, чтобы он меня не заметил. Долго потом еще звонил, все никак понять не мог, почему я с ним больше встречаться не хочу. Вот я и решила уехать. Подальше. Мне кажется, здесь, в деревне, люди здоровее психически.

И все соседи закивали. Мол, да, конечно, тут городских сумасшедших точно нет. Ну, кроме Алевтины Ивановны.

* * *

Мама решила, что их сельская жизнь должна быть ничуть не хуже столичной, и организовала «корпоратив» – для себя, соседок, подруги из подмосковного города. В общем, гостей позвала, чтобы отметить наступающий Новый год без внуков, детей, мужей и прочих хлопот.

Утром мама проснулась в предвкушении отличного вечера. И стала спускаться вниз по ступенькам со второго этажа. В одной руке она держала чашку с остатками вчерашнего чая, в другой – телефон. На ногах – носки, потому что холодно. И, естественно, поскользнулась, успев подумать, что важнее удержать в руках при падении – чашку или телефон?

По счастью, любимая мамина соседка тетя Шура не знала, что на корпоративы положено опаздывать. Она пришла с утра, чтобы помочь маме приготовить закуски. Дверь была открыта. Тете Шуре далеко за семьдесят. У нее болит сердце, скачет давление, один глаз давно не видит, но нервы, к счастью, крепкие. Поэтому, когда она увидела маму, лежащую в крови на полу, то сразу начала действовать. Вызвать «Скорую» она не могла: мамин телефон не подавал признаков жизни, а на своем она умела нажать только одну кнопку – чтобы принять звонок. Цифры она не видела. Поэтому тетя Шура сбегала к соседу Стасу – травматологу, вытащила его из-за стола и приволокла к маме. Тот оказал первую помощь, промыв рану на голове мамы – она наткнулась на осколок чашки. Установил, что переломов нет, только гематома на всю руку и плечо.

– Родным сообщите, – велел Стас.

– Нет! Иначе мне внучку на Новый год не отдадут! – закричала мама.

Корпоратив все-таки состоялся. Мама встречала гостей с перемотанной бинтом головой, лежа на диване. Стас вместе с вызванным по тревоге умельцем Павликом в это время оббивал ступеньки специальными ковриками. Тетя Шура наготовила еды, а потом вместе с прибывшими гостями под закуску и выпивку отмывала дом, наряжала елку и расчищала дорожки на участке.

Как об этом узнала я? Мне позвонил совершенно пьяный Стас, гордо представился доктором и торжественно заявил, что он как врач считает, что к приезду ребенка все готово и «больная идет на поправку». А еще он клятвенно пообещал заступить на дежурство на мамином участке в новогоднюю ночь. В качестве доказательства, что все хорошо, Стас прислал фото мамы с перемотанной головой. Потом врач передал трубку пьяному Павлику, который сообщил, что лестница оббита коврами и с нее даже «на попе не съедешь».

* * *

Каждый год с наступлением осени в деревне, где живет моя мама, начинается сбор денег на сторожа, который бы обходил с дозором дома: закрытые на зиму помещения присматривают себе для зимовки бездомные. На нашей улице мама живет круглогодично одна и покорно берет на себя роль сторожа и наблюдателя за соседними участками – она женщина с активной гражданской позицией. Конечно, есть еще местный алкоголик – «золотые руки» Павлик, но на него особой надежды нет. Может уйти в запой.

В общем, однажды вечером она вышла на крыльцо и увидела, что в соседнем доме горит свет. Приглушенный. И звуки тоже есть, но тихие. Мама вернулась в дом и позвонила соседке.

– Лилька, как дела? – спросила мама. – Все хорошо? Уже спать ложитесь? В Москве затопили? Ну и хорошо. Нет, просто так позвонила.

Соседи были в Москве. Значит, в дом забрались посторонние. Мама оглядела арсенал: лопата, веник, щипцы для колки орехов. Она вышла во двор и тут увидела бензопилу, которую оставил верный Павлик, напиливший ей дрова для камина на зиму.

Мама прокралась в дом соседей. Звуки доносились из спальни. Мама ногой открыла дверь и включила бензопилу, наставив ее на бездомных. На кровати лежал восемнадцатилетний сын соседей с неизвестной девушкой. Девушка заорала, парень подскочил и спрятался за шкафом.

– Толик, ты, что ли? – ахнула мама.

– Я. – Толик выглянул из-за шкафа. – Теть Оль, это вы? А я думал, что мама. Она бы меня убила!

– А то, что я тебя чуть не убила, тебя не волнует? – возмутилась мама. – Ты где должен быть?

– У бабушки. А бабушка думает, что у друга на даче.

– А ты? – Мама строго взглянула на девушку.

– У Лены, – прошептала девушка.

– Я из-за вас чуть инфаркт не получила! Толик, ты же знаешь, что я старая и больная!

– Да, теть Оль, только пилу выключите и опустите, пожалуйста.

– А, ну да, а то я думаю, что это мне орать приходится, – спохватилась мама и выключила пилу.

– Теть Оль, я все сделаю, только родителям не звоните! – попросил Толик.

– И моим тоже не звоните, – пискнула девушка.

– Хорошо. Сами предложили. Значит, так, Толик, ты завтра мне участок убираешь и свой заодно. Чтобы ни листика, ни соринки. А ты, – мама ткнула бензопилой в барышню, – поможешь мне пельмени лепить для внука. И Лильке передадим. А теперь налейте бабушке Оле пятьдесят граммов коньячку, а то я перенервничала.

– Это кто еще перенервничал, – нервно хохотнул Толик.

* * *

У мамы очень образное мышление. Иногда ее мысль не успевает за словом или наоборот. Или она считает, что собеседник должен сам догадываться о том, о чем она собиралась сказать, но решила, что и так все понятно.

– Мам, ты нашла свой полис? – спросила я, поскольку последнюю неделю мама его искала.

– Я пью статины, – ответила мама.

Подобные диалоги у нас считаются нормальными. Дальше разговор продолжать маме неинтересно, поскольку она убеждена, что тема раскрыта полностью.

– Что ты пьешь? – настаиваю я.

– Статины. Разве ты не знаешь? От холестерина.

– И как это связано с поиском полиса?

– Напрямую. – Мама уже из последних сил поддерживает беседу.

– Объясни, пожалуйста.

– Ну как ты не понимаешь? У статинов есть побочный эффект – они влияют на память. Вот я перестану их пить и сразу вспомню, куда положила полис. Но диалог должен был закончиться на фразе: «Я пью статины».

* * *

– Мамуль, привет, что делаешь? – звоню я утром.

– Плиту мою.

Каждое утро мама моет плиту. У нее образцово-показательная плита. Чище не бывает. Сверкает как новая. А все потому, что мама каждое утро варит кофе и каждое утро кофе убегает. Мама стоит, буравит взглядом турку, караулит пенку, но кофе убегает. И так каждый день тридцать лет подряд. Почему тридцать? Потому что в десять лет уже я мыла плиту за мамой. Иногда мне кажется, что она делает это специально, чтобы не нарушать ритуал.

«Встали на место, раз, два, три…»

«Ой, девочки, а что задали?», «Дайте списать домашку по русскому», «Кто решил математику, у вас какой ответ?», «Кто сделал английский? Дайте списать упражнение 11!» Время на часах – почти одиннадцать вечера. Мой телефон взрывается от переписки в родительской группе в Вотсапе. Мамы делают домашнее задание за детей. Заодно обмениваются картинками: «Коротко о начале учебного года. “Черный квадрат” Малевича». Правда, мама под ником Принцесса Софи, пославшая картинку, назвала квадрат прямоугольником, и на ошибку ей немедленно строго указала Светка-красотка – тоже реальный персонаж. Еще пользуется популярностью картинка – за столом сидит скелет, перед которым бутылка вина и стакан, а напротив девочка, которая корпит над тетрадками. Подпись: «Пока ребенок заканчивает домашку». Ну и классическое: «Уроки сделаны, мать охрипла, сын оглох, соседи выучили наизусть, собака пересказала».

Это даже уже не смешно. Ладно, в первом классе все родители мучительно высчитывали и запоминали, сколько клеточек отступать от полей, сколько клеточек пропускать между заданиями, сколько от одного столбика примеров до другого. Помню, целых два вечера были посвящены жизненно важной теме: считать ли в тетради по русскому самую верхнюю линейку рабочей или все-таки нет?

Сейчас дети в третьем классе. Я не очень люблю делать домашние задания с ребенком, но иногда приходится. Терпеть не могу залезать в электронный дневник и смотреть задания и отметки. Тем более что он все время «висит» и его дублирует бумажный. Я предполагаю, что ребенок в третьем классе способен записать домашку, сделать ее самостоятельно и должен беспокоить родителей только в сложных случаях. Но нет, наши мамы другого мнения. Я не участвую в обсуждениях и не даю «списывать», за что меня не очень любят. Точнее, совсем не любят.

Никогда не знаешь, что вызовет приступ переписки. Чаще всего проблемы возникают из-за русского языка. Родительницы коллективным разумом пытаются определить, какое слово не считается однокоренным, может ли в слове быть два суффикса. А три? Если задают творческое задание, то можно смело закрывать соцсети. Мой муж шутит: «Как победить зависимость от социальных сетей? Завести родительский Вотсап!»

Упражнение, которое взорвало наш мессенджер, поначалу выглядело вполне невинно. Задание: «Составьте предложения, используя слова каждой строчки: “Воскресенье, Демьян, Ульян, братья, обезьяны”, “Крылья, вьюга, бьет, сучья”». И понеслось. «А сколько предложений надо? К каждому слову? Поделитесь талантами! Дайте списать!» Дети у нас чудесные. Вот, например, Сева написал: «В воскресенье братья обезьяны Ульян и Демьян ходят в зоопарк. Крылья птицы во время вьюги бьются об сучья» (пунктуация авторская). Про Севушку я знаю, что он никак не может правильно написать «сентябрь» – просто затык с этим месяцем. То «сянтябрь», то «синтябрь». Его мама уже и по пять строчек заставляла прописывать, и по десять – бесполезно. У моей дочки тоже затык – никак не запомнит, как пишется «Кремль». А это слово знать надо, во всех словарных диктантах встречается. Так вот, у нас то «Крэмль», то «Крэмэль», то еще какой-нибудь «крэм-карамэл». Не менее смешно у детей с определением родов: как доказать ребенку, что «тишь» – женского рода (с мягким знаком на конце), а не мужского? И «молодежь» тоже женского. Я начала хохотать и пересказала дочери старый анекдот: «Запомни: «вилька», «тарелька» пишутся без мягкого знака, а «сол», «фасол», «вермишел» – с мягким знаком». Дочь, как ни странно, серьезно кивнула и стала писать правильно.

Родители тем временем склоняли «сучья» из задания как могли. Делились талантами. «В воскресенье братья Демьян и Ульян вели себя как обезьяны». «Вьюга бьет сучьями как птица крыльями». «Вьюга бьет сучьями по братьям Демьяну и Ульяну».

Приступ истерики начался ближе к полуночи. Родители дошли до задания «произнести звуки, из которых состоят слова, в обратном порядке и записать новые слова». Слова: «сон», «тля», «краб». Ладно, со «сном» все справились. А дальше? Задумались? Ну, еще немного. Сдаетесь? Правильный ответ – «альт» и «парк».

Дети разные. У одних развито образное мышление, другие прагматики. Моя дочь никак не может разобраться с прямым и переносным значением выражения. Например, «пустая голова» и «пустая тарелка». Для дочки голова вполне имеет право быть пустой, а пустую тарелку она никогда не видела, поскольку плохо ест и я еду в нее впихиваю. Или «холодный ветер» и «холодный взгляд» – дочь не понимает, как ветер может быть холодным, зато догадывается, что мой холодный взгляд имеет прямое значение.

Дочь не умеет придумывать, не умеет воображать. «Белка песенки поет и орешки все грызет» – ерунда. Белки – злые и наглые, за орехи дерутся и могут укусить, если дашь не тот орех. Я не пытаюсь ее переубедить. Дочь – математик. Ей близка логика. Она понимает, как в задании по математике переложить спичку, чтобы из домика получилось два домика. Я не понимаю и даже не пытаюсь.

Ситуацию всегда спасает мама под ником Шушука. «Ой, девочки, а что делать? Мы не сделали домашку. Что нам теперь будет?» Шушука – чудесная. Она всем в чате желает «спокойной ночи» и «доброго утра». Каждый божий день. Шушука у меня вместо будильника. Ее волнует, в чем нести муку и соль для урока технологии, на котором дети должны лепить фигурки из соленого теста. Она радуется и всем сообщает, что догадалась насыпать соль в банку из-под муки, а муку – в банку из-под соли. Пока мама Шушука спрашивает в чате, как решать примеры на деление с остатком, ее дочка Кристина быстро объясняет маме, как это делается. Это ведь очень правильная схема воспитания – дочка разбирается сама, стараясь по пустякам не волновать маму, которая волнуется и колдует над пирогом к ужину, а мама приходит в искренний восторг от любых успехов ребенка.

* * *

У меня появилась «вторая работа». Я теперь в школе тружусь. В частности, готовлю детей к конкурсу «Художественное слово». Проведите неделю в школе, репетируя с детьми номер художественной самодеятельности, и все ваши проблемы покажутся ерундой. Военная тематика, автор – любой. Я выбрала Симонова – стихи и прозу. И конечно, задумала мини-спектакль. Под музыку, с движениями. И потом три дня подряд причитала: «Господи, где была моя голова, когда я на это соглашалась?»

Настя у меня умница. Всем, включая меня, объясняет, кто куда должен идти и где стоять. Тут выдала: «Но вы же танец не на меня ставили! Это совсем не мое!» Мой режиссерский стул начал заметно раскачиваться.

Петечка тоже умница. Но я же не знала, что дети на физре теперь не проходят «направо, налево, кругом». Петечка у меня не может повернуться от «лицом к зрителям» к стене. На одном месте. Еще он все время просится «выйти». Я уже сама была готова попроситься «выйти». Тут пошутила: «Куда выйти? Покурить?» «Нет, покакать», – честно ответил Петечка.

И Павлик умница. Он умеет делать поворот на месте. Только не может произнести «Смоленщина». Ну не может, и все тут. Он шипящие, как выяснилось, когда нервничает, не выговаривает. Так выговаривает, а на сцене – нет. Поймала себя на том, что ору на весь актовый зал. А минутой раньше пообещала оторвать Петечке ногу. У меня от нервов опух не один глаз, как обычно, а оба. Я стала похожа на женщину степей, причем очень злую. Дети от меня обкакиваются и буквы забывают. А завтра снова на работу.

Волевым режиссерским решением назначила свою дочь Симу на танцевальную партию – поднять красиво руки, покрутиться на месте, пробежать с алым полотном по заднику сцены. Репетируем. Несколько раз сказала: «Петя – плохо, Настя – опять глаза закатила, Сима – умница». Тут же вспомнила номер команды КВН про «Яблочко, и «Сережа-молодец» («Встали на место, раз, два, три. Костя руку вверх поднял, Женя ногу правую, Аркаша в носу не ковыряется, Сережа – молодец»). Постоянно твержу себе, что по новым правилам на детей нельзя кричать, угрожать им оторвать ногу или голову – их нужно мотивировать. Мотивировать я умею: пообещала снять с контрольной по математике. Сработало. На четвертый день репетиций вошла во вкус. Сбегала в магазин тканей и купила реквизит – кусок алой ткани. Сбегала в ателье – чтобы красиво подшили. Придумала костюмы. Поменяла танец и музыку. Решила, что без Рахманинова никак. Наложила музыку, прочитала стих – отлично. Дети стонут и просятся на контрольную по математике.

После детского конкурса только одно желание – умереть. Но сначала напиться. За полчаса до выступления мой любимый Петечка затеял игру в йога и сел на шпагат. Поперечный. Туда смог, назад нет. Подняла. Милый мальчик с ангельским голосом и невинным взглядом сообщил мне, что у него теперь болят… вот прямо так и сказал. Я открыла рот и зарделась, как юная барышня. Петечка спросил: «Вы чё, теть Маш, не знаете, что у мальчиков есть…» На «теть Машу» я среагировала и пообещала Петечке оторвать то самое, что есть у мальчиков, если он еще раз меня так назовет или еще раз «чёкнет». Павлик пришел с подбитым глазом. Запудрила. Павлик убежал и вернулся с криком – упал, рука болит сильно.

– Может, мне к врачу? – с надеждой спросил Павлик.

– Выступишь хорошо – отведу! – рявкнула я, и мое материнское сердце даже не дрогнуло. Я побежала в рекреацию, где еще не успели убрать выставку снежинок. Одна была сделана из марли. Пока не видел охранник, я отодрала фрагмент от снежинки, которую сделала Катя из первого «Б», и сделала Павлику повязку, как у раненого бойца. Благо тематика конкурса позволяла. Настя прибежала в слезах – расплелась коса. Переплела. Настя осталась недовольна. Переплела еще раз. Настя все равно осталась недовольна. За успешное выступление я пообещала артистам шоколадки. Настя с Павликом обрадовались. Петечка уточнил, за какую именно шоколадку он должен так мучиться, а вот если бы я предложила ему радиоуправляемый вертолет, то тогда да, можно и пострадать.

Сидим в зале. Моя дочь от волнения даже не синего, а зеленого цвета. Опять же хорошо – подходит к военной тематике. Я сама вспотела раза три, пока до нас дошла очередь. Но дети молодцы. Только в конце замялись. Ревниво смотрели на конкурентов, которые целый спектакль поставили и явно не без профессиональной помощи. Дети у них тоже танцевали как не третьеклассники. А как пятиклассники, причем из профессионального ансамбля. Ну не может быть в одном классе шесть танцующих мальчишек! И вообще, конкурс чтецов, а не танцоров! Я готова была биться за своих детей до последнего. У меня Павлик преодолел себя и стал выговаривать шипящие! Петечка повернулся так, как на репетициях не делал! Сима не грохнулась в обморок за кулисами, а вышла и все сделала. Настя прочитала так, что мурашки по спине забегали.

Через два дня сообщили результаты. Мы выиграли, и нас отправляют на городской конкурс. «Ну прости, ты сама виновата. Я-то думала, получим третье место и успокоимся, – рассмеялась учительница. – И да, кстати, сделай птичку. Ну, ты помнишь – ко Дню птиц. Нам же надо закрепить успех!»

Моя подруга, у которой дочка тоже учится в третьем классе, искренне спросила: «Зачем тебе все это нужно? Заняться, что ли, нечем?» Я уже три часа сидела и изучала на разных сайтах способы изготовления птичек из ниток: методом валяния, из папье-маше.

Мне есть чем заняться. Но я была на родительском собрании у старшего сына-одиннадцатиклассника, где от меня уже ничего не хотели, кроме денег на выпускной. И после этого решила сделать не только птичек, но и гнездо из ниток. Пройдет всего несколько лет, и от меня никто не будет хотеть птичек, печенья, подготовки к конкурсу. Мне не для кого будет по ночам красить шишку и клеить на нее бисер. Как уже сейчас дочку не впечатлишь бусами из макарон, хотя еще три года назад мы вдвоем, высунув от усердия языки, нанизывали их на нитку.

* * *

День учителя в России отмечается 5 октября. В нашей школе его отметили неделей раньше, поскольку дети уходили на каникулы. Я не очень люблю участвовать в массовых мероприятиях и стараюсь поздравлять учителей отдельно, но в этом году родительский комитет возложил эту миссию «от имени и по поручению» на меня – больше желающих не оказалось…

Списки – топ-5 подарков, которые не стоит дарить учителям, топ-10 подарков, которым учителя будут рады, – гуляют по родительским «ватсапам» из года в год, и появились они еще во времена, когда Вотсапа и в помине не было, но ничего не меняется. Подарки остаются традиционными: конфеты, цветы, чай-кофе. Вошли в традицию и подарочные сертификаты.

В восемь утра я с букетами-конфетами стояла в холле школы. Проблема заключалась в том, что я не знаю половины учителей моей дочери. Только классную руководительницу и завуча. Знаю физрука Сан Саныча, потому что он еще у моего сына вел и за эти годы вообще не изменился внешне. Я каждый раз, как его вижу, обещаю себе начать бегать по утрам. Помню учительницу по технологии – Наталью Андреевну. Она Васе всегда пятерки ставила, хотя прекрасно знала, что крестиком вышиваю за него я, а аппликации делают одноклассницы. Зато его вазочку хранит у себя в кабинете до сих пор – это была единственная Васина самостоятельная поделка. И когда кто-то из мальчиков заявляет, что не будет клеить дурацкие розочки на открытку или пришивать пуговицы, Наталья Андреевна достает с полки Васину вазочку и трясет ею над всем классом: «Вот, мальчик тоже не хотел, ничего не умел, а сделал! Сам сделал! И вы сможете!» После вазочки все мальчики послушно пришивают пуговицы.

Еще некоторых педагогов я узнаю, но не помню, какой предмет они ведут и, уж тем более, в каких кабинетах сидят. Пришлось обратиться за помощью к детям.

– Так, дети, кто хочет поздравить учителей и громко проорать: «Поздравляем с днем учителя!»? – спросила я.

Желающих не нашлось.

– Дети, еще раз: не сказать, а прокричать, проорать, кто громче! – повторила я. – Нам разрешили!

Желающих набралось аж десять человек.

– Музыка, – объявляла я, и дети неслись по коридору. Я неслась следом. Дети бежали быстрее, но я узнавала направление по звуку – они вопили «Поздравляем!», заглушая привычный школьный гул.

– Информатика, – едва отдышавшись, вытаскивала я следующий подарок. Дети бежали по лестнице на четвертый этаж. Я с трудом поспевала за ними.

– Английский, первая группа. – Я вытаскивала очередную конфетную коробку.

Дети неслись в противоположный конец коридора и прытко взбегали по другой лестнице, опять на четвертый этаж.

На третьем взбегании я подумала, что неплохо бы было заранее узнать, где какие кабинеты находятся, и составить правильную «логистику», чтобы два раза не бегать. Еще я подумала, что теперь точно пора совершать утренние пробежки по парку, вести здоровый образ жизни и прекратить лопать на ночь детские сушки.

Дети у нас оказались консервативными. После очередного забега мы должны были непременно спуститься на первый этаж и уже оттуда бежать дальше. Мы носились по коридорам, дети дружно вопили: «Поздравляем с Днем учителя!» и врывались в класс до того, как я успевала посоветовать им постучаться. Учительница, переобувая туфли, оставалась босиком, пока малыши орали поздравление и выдавали ей подарок. «Можно я следующий вручу, можно я, можно я?» – Школьники вцеплялись в коробку конфет с двух сторон и вручали в четыре руки.

– Физ-ра, – объявила я.

Дети кивнули и устремились к лестнице.

– Так, стоп, – заорала я, – мальчишки, вот вам сертификат, идите поздравляйте сами. И кто такая Вера Ивановна?

– Продленка, – ответила Катюша.

– Так, иди, поздравляй. – Я отдала ей конфеты.

– Технология номер два? Кто знает, что это такое?

– Мы, мы знаем! – закричали девочки.

– Так, все разбежались, встречаемся на диванчике.

Целых пять минут я сидела спокойно, вытянув ноги. Откуда-то сверху доносились детские крики. Дети, к сожалению, прибежали быстрее, чем я рассчитывала.

– Английский номер два, – достала я последнюю коробку.

И мы снова побежали на третий этаж. Учительница тоже в этот момент поднималась по лестнице. Она была новенькой в нашей школе и не предполагала, что День учителя у нас отмечается до каникул. Коробку с конфетами держал Степа – главный актер класса и обладатель «неуда» за поведение. Он, недолго думая, плюхнулся на одно колено и объявил: «Мадам, поздравляю, целую вашу ручку!» Степа вцепился в руку англичанки и приклеился к ней в жарком слюнявом поцелуе. Англичанка, которая была не мадам, а мадемуазель и с живыми детьми впервые встретилась в сентябре, а до этого видела их лишь на картинках учебников своего пединститута, смотрела на меня с ужасом.

– Степа, зайка, пойдем уже, – ласково пропела я.

Но Степан продолжал устраивать акробатические этюды. Он встал, отвесил поклон, упал на другое колено, снова сграбастал руку англичанки, поцеловал, встал, поклонился в китайском стиле, потом в русском народном и уже расцеловал бы англичанку троекратно, если бы я его не остановила.

– Степа, фак ю, булл шит, мазер факер, эсс, пойдем уже, – сказала я первое, что пришло в голову. Степа сразу все понял, хотя по английскому они проходили тему «Фэмили».

Я очень надеялась на то, что сейчас прозвенит звонок на урок и я верну детей в класс. Но в нашей школе часы опаздывают ровно на семь минут. Так было всегда. Что тоже вошло в традицию. Так было еще с сыном девять лет назад. Все живут по школьным часам, а не по общепринятым.

– Куда еще надо? – подпрыгивали на месте дети.

– К завучу, – призналась я честно, поскольку детям врать нельзя.

Дети понеслись по коридору. Моя орава растолкала толпящихся с букетами около учительской мам из других классов, стоящих в очереди с поздравлениями, и повисла на завуче со всех сторон аккуратной гирляндой. Я протянула букет. Дети завопили: «Поздравляем вас от третьего «А»!» Степа исполнил номер с лобызанием руки. Две девочки сделали книксен, как их учили на уроках ритмики, а Тимур станцевал экспромтом лезгинку. Лиза спела что-то про березки и День России, перепутав праздники. Я делала вид, что не имею к этим детям никакого отношения. Потом они еще раз накинулись на завуча всем скопом и убежали накидываться на классную руководительницу.

Остальное было совершенно не важно. Что в каждой коробке конфет был спрятан подарочный сертификат, который требовалось вытащить уголком, чтобы учителя непременно заметили. Что надо дождаться еще мам, чтобы было видно, что от всего нашего класса поздравляем. Что надо было сделать все не так, а по-другому. Что мы перепутали букеты классной и завуча. Классной достались лилии, а завучу – розочки. Что мы перепутали конфеты и сертификаты музычке и физруку – музычке достался спортивный, а физруку – книжный. Но дети потом сообщили, что учителя им сказали: это было лучшее поздравление и лучшие подарки в их жизни! Прямо угадали! И с лилиями, на которые у завуча была аллергия, и со спортивным – музычка как раз собиралась за ковриком для йоги.

* * *

Птички. Я выпила уже два бокала вина, но так и не поняла, как их делать. Сложить, перевязать, подложить бумагу, еще раз связать и – вуаля! – голова, туловище. Подрезаем хвост. Из бусинок делаем глазки, из семечек – клювики. Но ведь нет ничего невозможного для человека с интеллектом. Я снова и снова пересматривала схемы складывания птиц из ниток на сайтах «сделай сам», «поделки своими руками». Наконец одна пернатая удалась. Действительно, ничего сложного. Бусины приклеила, на семечках увлеклась и сгрызла почти все. Но там еще лапки из проволоки. Я крутила и так и эдак.

– Можешь мне помочь? – подошла я к мужу.

– Конечно, – ответил он, думая, что речь идет о мытье посуды или выносе мусора.

– Скрути лапку, пожалуйста. – Я протянула ему кусок проволоки, которую перед этим обмотала зеленой бумагой, отчего-то решив, что лапы у птиц зеленые. Когда одумалась, было поздно. Проволока закончилась.

– Что? – не понял муж.

– Лапки для птичек. Скрути, – повторила я просьбу.

Муж решил не спорить. Он изобразил нечто вполне похожее на лапку.

– А теперь еще четыре точно такие же. Желательно одного размера.

– Почему четыре?

– Птиц всего три, значит, лап – еще четыре. Ты же одну уже скрутил.

– У тебя одна птица без лапки? – уточнил муж.

– Нет, почему?

– Тогда пять. Всего же шесть лапок.

– Крути семь. Лапы лишними не бывают.

– Мне кажется, у птиц не лапы, а ноги, – сказал муж, задумчиво скручивая подобие стопы и пальцев. – Надо посмотреть в энциклопедии.

– Какая разница? – закричала я.

– Мне ноги интереснее крутить. И потом, Сима должна знать, что у ее птиц – ноги. Смотри, как я стопу скрутил!

Я ушла пить вино. Птички мне нравились все больше и больше. Все-таки я удивительная мастерица. Сима будет мною гордиться. Муж выдал лапки, они же ноги, я их приклеила.

– А где они будут сидеть? – спросил муж.

– Понятия не имею. Пусть где хотят, там и сидят, – объявила я и пошла спать.

Утром предъявила работу дочке.

– А где птицы будут сидеть? – спросила дочь. – Им нужно гнездо.

В восемь утра, отправив дочь в школу, я занималась тем, что надувала воздушный шар и обматывала его бечевкой, смазанной клеем. Чтобы получилось гнездо. Гнездо получалось. Я опять была собой довольна. Забрала дочь из школы и показала результат утренних мучений.

– Чего-то не хватает, – объявила дочь.

– Чего?

– Перышек. В гнезде должны быть перышки.

– И где я тебе их возьму?

– В подушке.

– Нет, подушку ради школьного конкурса я не буду распарывать! О, у нас есть крылья ангела. Давай оттуда вырвем несколько перьев!

– Ни за что, – ответила дочь.

Крылья ангела хранятся у нас с момента ее первого выступления в возрасте лет трех. Они танцевали ангелочков, и всем выдали крылья. После выступления девочки сдали крылья, а Сима наотрез отказалась их снимать. Мне пришлось выкупить крылья, которые так больше нигде и не пригодились.

– Нужны перья, – настаивала дочь.

– Хорошо, я распарываю подушку, а ты отдаешь немножко перьев из крыльев.

Получилось идеально. Маленькие перышки из подушки сочетались с большими перьями с крыльев. Я сидела и штопала подушку, а дочь рассматривала перья.

– Не подходят, – объявила она.

– Как это?

– Надо их покрасить. У нас птицы красные с синими крыльями и коричневыми грудками, гнездо тоже коричневое, а перья белые. Будем красить.

Еще час мы дружно красили перья.

Позвонил муж узнать, как у нас дела.

– Красим перья, – ответила я.

Муж сделал вид, что все понял.

Наконец разноцветные перья были уложены в практически дизайнерское гнездо, птички художественно усажены туда же.

– Что-то не то, – объявила дочь, рассматривая работу.

– Что не так?

– Гнездо должно быть на ветке. Идем в парк – искать ветку.

Веток я набрала штук семь. Дочь принесла еще штук десять. Больших, маленьких, косых, кривых. Мы даже корягу из парка притащили. Когда с работы пришел муж, в коридоре он наткнулся на бурелом – ветки и палки были свалены на полу. Дочь брала одну, подносила к ней гнездо и примеривалась – подходит, не подходит. Я думала о том, что скоро допью бутылку и это ненормально – я ведь гнездо с птичками делаю на детский конкурс, а не переживаю личную трагедию. А если кто-то позвонит, что я скажу? Напилась, потому что гнездо делала? Никто же не поверит! Наконец Сима выбрала ветку. Я быстро приклеила к ней гнездо. Мы стояли и любовались работой.

– И как я это в школу понесу? – спросила Сима. – Оно же ни в один пакет не влезет. И нужно табличку приклеить – мою фамилию и класс.

Табличку я приклеила. Гнездо в школу понес папа, которому велели держать его на вытянутых руках, не дай бог зацепить палкой обо что-нибудь, и быть аккуратнее с птичками и клювами, которые могут отвалиться.

Мы заняли первое место, переплюнув даже страусов из пенопласта.

* * *

Забирала дочку с тренировки по художественной гимнастике. К тренеру подошла мама Анечки. Девочка пыхтела, пытаясь вылезти из купальника, который трещал по швам в области талии.

– Вы знаете, – сказала мама, – у Анечки очень слабый мышечный корсет.

– Ха, а мы это называем «спасательный круг»! – ответила тренер.

Теперь буду есть детские сушки на ночь с чистой совестью – у меня не живот, а очень, очень слабый мышечный корсет!

…Сима требует, чтобы я тоже села на шпагат. Подходит сзади и очень профессионально усаживается мне на попу – тянет. Я чувствую себя Петечкой – если сяду, то назад уже не встану.

– Ну поплачь, поплачь, – говорит дочь тоном тренера, – и это ты еще не в провисе сидишь.

Первые соревнования. В семь утра делаю дочке гульку, она же шишечка, она же дулька. Литр геля плюс флакон лака. Зачесываю, чтобы ни одного «петуха». Поливаю лаком. Опять зачесываю. Цементирую. Втыкаю в голову шпильки. Половину роняю изо рта – руки заняты. Собираю, гулька распадается. Снова зачесываю.

Тренер объявила: макияж яркий, уместный.

– Много красить? – спросила Сима тоном, каким прораб обращается к капризному заказчику.

Она у нас еще рисованием занимается. Так что вопрос логичный.

Крашу ей ресницы. Она рыдает. Я вытираю и снова крашу. Она опять рыдает. И так раз десять. Тени, губы. Помада на зубах.

– Сима, облизни зубы.

Сима облизывает губы.

– Ты мне шпильку в голову воткнула, а не в волосы! – жалуется дочь.

Я нервничаю. Сима идет разминаться. Хорошо, что купили красивый купальник. Это я удачно сплетни подслушала. Предполагалось, что все будут в черных. Оказалось, что у двух девочек есть красивые, для выступлений – с прошлого года остались. Одноклассница Симы проболталась, что ей тоже купили купальник. Остальные вроде бы в черных. Ничего подобного. Из всей группы – только у одной девочки был черный.

Сима выступила. Музыка звучала только в ее голове. Не попала ни в одну ноту. Но держала лицо. Тренеры были в шоке: мы переживали за носки, за руки – с музыкой раньше проблем не возникало.

* * *

Трехчасовая тренировка – два часа хореографии плюс час гимнастики. Дети выползают еле живые. Даже «мама» сказать не могут.

– Ну как ты позанималась? – спрашивает одна родительница.

– Не знаю. – Девчушка едва языком ворочает.

– А сама-то как себя чувствуешь? – не отстает бодрая и радостная мама.

– Я сейчас вообще ничего не чувствую. Но ты не поймешь, – отвечает малышка.

* * *

По соцсетям и родительским чатам ходит анекдот в виде смс-переписки:

«– Три часа ночи! Кто вы?

– Это папа вашего ученика, Елена Васильевна. Спите?

– Конечно!

– А мы каштаны пилим, желуди протыкаем – готовим поделку на конкурс “Прощай, осень”».

Да, сейчас время творческих внеклассных конкурсов. У нас в школе проходит конкурс «Золотая осень», потом начнется «Здравствуй, зимушка-зима», чуть позже «По следам зимы суровой», а про весну я еще не читала.

Поделки дети должны делать из природных материалов. Победила поделка девочки из первого класса – тыква, в которую воткнуты цветки физалиса. Воткнуты, надо сказать, профессионально – на проволочках, тыква покрыта лаком, аж сверкает. Я присмотрелась. Еще и декупаж тыкве сделали!

Декупаж – это когда берется декоративная салфетка и специальным клеем приклеивается на поверхность. Тут я, конечно, позавидовала чужой маме. Наверное, дизайнер или флорист. Рукодельница. Сомнений в том, что «Тыкву – осеннюю царицу», как называлось произведение, изготавливал взрослый человек, не было никаких. Рука ребенка даже не касалась поделки.

А вот все, на что я оказалась способна, – это слепить пластилином два каштана, нарисовать фломастером глаза и воткнуть зубочистки в пластилин. Я думала, что делаю лошадь, но моя дочь сказала, что «этого зайца она в школу не понесет».

Рядом с тыквой стояла гордая девочка-победительница. Их класс занял первое место по школе. Рядом на столе были выставлены совы из еловых шишек, лешие, избушки. Особенно меня потрясли птицы, сделанные из клевера.

– Да мы заказали по интернету! Давно так делаем. Вы тоже закажите, – прошептала по секрету бабуля. Бабули вообще язык за зубами держать не умеют.

Дома я полезла искать такую услугу. Оказалось, пока я из последних сил художественно клеила кленовые листы на картон, другие родители пользовались услугами профессионалов. Есть спрос, есть и предложение. Запрос в Google «поделки в школу, детский сад купить, заказать» выдал приличное количество ссылок. Ваза из шишек дешевле, чем панно из листиков. А вот домик из каштанов уже идет за тысячу. На другом сайте свои услуги предлагают частные мастера. Все зависит от срочности. Исполнение в течение суток – двойная оплата. Не хочешь клеить каштаны сам, звони и плати. Твой ребенок понесет в школу Щелкунчика, у которого из попы будут торчать еловые ветки. Хотите отличиться – пожалуйста: портрет любимой мамы из косточек хурмы. Ужас, конечно, но для конкурса – в самый раз. Кстати, портрет – полторы тысячи. Дорого. Я тут же поймала себя на мысли, что заставлю всех домашних плевать косточки в отдельный пакет, чтобы потом сделать если не портрет, то хотя бы дерево – дерево я могу. А если наплевать еще шелуху от семечек, то получится караван птиц, который улетает на юг. О чем я только думаю?

Но на конкурсах поделок школьная жизнь не заканчивается. Нам задали написать стихотворение на тему «Первая строчка – путь к большому пути» или что-то вроде этого. Отчего-то наша учительница считает, что я умею писать стихи. А я не умею. Разучилась. Да, предполагается, что стих напишет ребенок. Моя дочь не может придумать рифму к слову «палка», не то что стихотворение. Я честно пыталась с ней потренироваться. Жучка – внучка. Огурец – молодец. Без толку. Палка – сковородка. Ручка – карандаш. Тогда за стихотворение села я.

«Ранним утром лучик света постучал в окошко…» Все. Не могу. Спасительный Google выдал кучу ссылок. Оказывается, и стихи на заказ в школу пишут. Цена – двести рублей за четверостишие. Опять же сроки исполнения – рекордные. От трех до двадцати четырех часов. Пишет поэт, выпускник Литинститута, чуть ли не член Союза писателей. Рядом на сайте – отзывы благодарных родителей. За повторное обращение – 5-процентная скидка. А вот другой сайт. Тут на все случаи жизни. Выложена поставленная задача, а рядом – готовое стихотворение. Например, пишет мама: «Ребенку семь лет. Нужен стишок о Петре Первом. В классе 25 детей, так что короткое, четыре четверостишия. И обязательно позитивное». Читаем готовое стихотворение: «Жил в России царь когда-то, Петр Первый, император…» и так далее. Очень позитивно.

Или вот еще конкурсы рисунков. Каждый год рисуем Кремль. В прошлом году я попросила о помощи знакомую художницу, потому что наши самодельные кривенькие башенки не приняли и в вестибюле не повесили. Дочка плакала. Художница нарисовала нам «нормальный» Кремль, и рисунок повесили. В этом году я его опять принесла. И что же? Опять висит на центральном стенде. Надо будет не забыть забрать, чтобы на следующий год отнести. Только цифру класса перерисовать.

Я пробовала не участвовать. Но дочка говорит, что будут ругать. А еще надо сделать мультфильм – проектная деятельность называется. Это уже по «окружайке» – они так предмет «Окружающий мир» называют. Нам досталась тема «Витамины на моем окошке». То есть мы должны вырастить лук, морковку или еще что-нибудь витаминное. Фотографировать, как это растет, а потом обработать на компьютере, чтобы получился мультфильм. Я не удивлюсь, если есть и такая услуга, которую предлагают кинокомпании или режиссеры.

А пока я выращиваю гранат, который никак не прорастает.

* * *

В школах чередой шли новогодние утренники, спектакли и чаепития. Мамы в Вотсапе стонут последние две недели, будучи не в силах договориться: с чем устраивать чаепитие, с чаем или с соком? Покупать пирожные или заказать пиццу? А костюмы для спектакля? Покупаем или шьем сами из подручных средств? Ну и, естественно, самые жаркие споры возникают из-за распределения ролей.

В этом году наш класс представляет спектакль по сказке Маршака «Двенадцать месяцев». Идеальный выбор, поскольку никто без роли не останется. Мальчики – месяцы, Петя – Профессор, потому что ему даже грим не надо накладывать. Он и в жизни такой профессор, только маленький и не очень занудный пока. Лева – Солдат. Ну, просто потому, что он самый высокий в классе. С девочками сложнее. Главная актриса в нашей школьной труппе – Анечка. Ее мама чуть ли не каждый вечер выкладывает в Вотсапе, как Анечка с выражением читает стихи наизусть. Девочка закатывает глаза, жестикулирует и тянет гласные.

Это я, конечно, завидую. Моя дочь читает на одной ноте, без запятых. Анечке всегда достаются самые большие роли. В этом году она и за Автора (будет из-за кулис текст произносить) и за Принцессу. Девочки, конечно, завидуют, но не очень. Ведь Принцесса – отрицательный персонаж. А вот за роль Падчерицы разгорелась целая битва. Как в настоящем театре, сделали три состава падчериц: Катюша, Алина и Настя. Теперь девочки, которые до этого были неразлучны, друг с дружкой не разговаривают и желают, чтобы другая Падчерица или потеряла голос, или сломала ногу.

Мою дочь назначили второй Снежинкой, а Тасю – четвертой (всего их шесть). Снежинки молчат, красиво сидят, немного танцуют и изображают вьюгу, носясь по сцене. Но Тася не хочет быть четвертой, а хочет быть хотя бы третьей. Потому что пятая Снежинка – Маша – создает вьюгу так активно, что остальным снежинкам остается жаться по углам. Маша у нас футболом занимается, уже третий год. В нападении играет. И путает сцену с футбольным полем.

– Машенька, ты нежная снежинка! – из последних сил кричит классная руководительница. – Беги красиво, неслышно, на мысочках! И руками, руками двигай, ты же летишь!

Маша кивает и снова выходит в нападение, прижав локти к туловищу.

С нарядами тоже проблема. В интернет-магазинах есть костюмы месяцев. Накидка, похожая на плащ-палатку. В зависимости от времени года, на накидках нашиты цветы, овощи, трава. Зимние накидки – голубые, летние – красные или зеленые. Конечно, все дружно решили шить накидки сами, чтобы не тратиться. (Костюмы снежинок вроде бы выдадут – сохранились от прошлых поколений.) Но тут появились слухи, что некоторые мамы все-таки будут покупать готовые, а не красить марлю и не рисовать на ней, например, помидоры. Чтобы их мальчик-месяц был самым красивым месяцем! (Две мамы Снежинок решили, что им поношенные костюмы не нужны, и будут покупать готовые и красивые.)

Диалог я подслушала случайно. Я ведь опытная мама и знаю, что все будет не так, как решили! Конечно, я побежала в магазин, накупила ткани и сшила практически балетную пачку. Снежинки вырезала из тафты. Еще две мамы, до которых дошел слух, обиделись – ведь договаривались не покупать и быть одинаковыми!

Никто, никто не хочет быть Собакой, а все хотят быть Солдатом. Есть опасения, что Сева заболеет – он всегда заболевает перед важными мероприятиями на нервной почве – и тогда месяцев окажется одиннадцать. А если еще кто-нибудь заболеет? Тогда как быть? Анечка объявила, что она может сыграть и Месяца, и Собаку. И вообще, она может одна весь спектакль сыграть! На сцене должна быть одна звезда! Только Мачеху не хочет играть, потому что костюм некрасивый и платок ей вообще не идет. Но так уж и быть – пусть Мачеху играет Нюся. Она ей не конкурентка.

Анечка ведет себя как настоящая звезда и капризничает, вжившись в Принцессину роль. Но все терпят – других Автора и Принцессы нет.

Мамы тем временем переругались из-за пиццы и пирожных. «Сами покупайте и сами ешьте! Нам нельзя ни то, ни другое», – объявила глава родительского комитета. Она тоже обиделась, потому что на репетиции Декабрь-Даня засветил Февралю-Ване между глаз. А Ваня – сын главы родительского комитета, и его по статусу бить нельзя. Тогда он был быстро назначен Августом, чтобы стоял подальше от Декабря. Но Ваня хочет вернуться в зиму, чтобы дать Дане сдачи.

А в соседнем классе пошли по другому пути. Спектакль ставят родители, играют тоже родители, а дети – зрители. Там никаких скандалов. Мамы наряжаются в Снежинок, один папа будет Снеговиком, другой – Дровосеком. Все веселятся, придумывают танцы, смеются. Бабушка-Рассказчица строит глазки дедушке-Лешему. Мамы, отправив детей гулять на детскую площадку, устраивают спевки – горланят на школьном дворе «Три белых коня, эх, три белых коня…». От чаепития и пирожных отказались – мамы сели на диету, чтобы летать по сцене, как положено снежинкам. Дети очумело смотрят на родителей и вообще ничего не понимают. Они своих мам и пап такими веселыми в школе никогда не видели.

* * *

Тема нарядов неисчерпаема. Не знаешь, о чем поговорить с родительницей, бабушкой, тетей, сестрой, пока ждешь детей, – подними тему костюмов для праздников. Вы сразу станете близкими подругами по несчастью.

Я хорошо помню свой «выпускной утренник» в детском саду. Накануне вечером мама отпарывала от новогоднего платья Снежинки собственно снежинки и мишуру. На утреннике я должна была изображать Осень. К этому платью требовалось пришить листья и плоды, чтобы стало понятно: вот она, Осень.

По счастливой случайности у нас в вазе стояла искусственная кленовая ветвь – соседка, которая делала искусственные цветы из парафина для продажи на кладбище, подарила. Так вот, эта кленовая ветвь с листьями еще и плодоносила. Рябиной. Страшный сон мичуринца был раздербанен на фрагменты и пришит мне на платье. Я, конечно же, рыдала. Потому что нам вдолбили в детском саду в рамках подготовки к школе простую истину: рябина – это снегири, а снегири – это зима.

– Не пойду-у-у в этом! – причитала я.

– Иди голая! – кричала издерганная мама.

Успокоилась я только на улице, когда встретила Антона, своего друга. Антон, которого в садике дразнили Буратиной не только за длинный нос, но и за то, что шагал он с правой ноги и размахивал правой рукой, а не левой. И наоборот. Как иноходец. Так вот, Антон шел по улице с носом – картонным, на резинке, тоже оставшимся с Нового года. Он шел, загребая носками ботинок грязь, а его мама орала, чтобы он поднимал ноги.

– Вчера после смены пришла, некогда было костюм делать, – пояснила она моей маме.

Антон повеселел, когда уже в группе увидел Олю. Та по сценарию должна была изображать первоклассницу. Видимо, ее мама тоже была после смены, потому что поверх коричневого домашнего халата, вокруг пояса, Оля была перемотана белым вафельным полотенцем.

– Олечка, у тебя костюм повара? Или костюм мамы? Как красиво! – восторгались для приличия родительницы, а Оля после этого трубно голосила.

В общем, я со своими листьями и цветами чувствовала себя королевной. Но радовалась рано. Мама подошла к воспитательнице Нине Павловне и достала из пакета… отрез ткани. Эта ткань мне по ночам снилась – полосатая, яркая. Я мечтала о костюме узбечки и волосы отращивала, чтобы сорок косичек заплести. Мама обещала сшить из этой ткани мне шаровары, а не дарить воспитательнице.

– Мама! – закричала я дурным голосом, подбежала к Нине Павловне и вцепилась в ткань.

– Машенька! – охнула мама.

– Осторожно! Порвешь! – потянула ткань на себя воспитательница.

Крик стоял такой, что заглушил и рыдающую Олю, и песню «Первоклассник, у тебя сегодня праздник».

– Нина Павловна, давайте я вам платье финское принесу! Отдайте ей отрез! – кричала мама.

– Что?! – Нина Павловна тянула на себя меня и ткань.

Мы волочились по полу. Вместе с нами волочился пришедший на помощь Антон.

– Платье! Финское!! Со склада!!! – Мама тянула нас с Антоном за ноги, отдирая от ткани.

– С плечиками?!

– Да!

Что было дальше на утреннике, я не помню.

* * *

В младшую школу вернулись забытые на время конкурсы «А ну-ка, девочки» и «А ну-ка, мальчики». Для мальчиков была отчего-то выбрана военная тематика. Пока мамы мальчиков вырезали из бумаги эмблемы разных родов войск и срочно доставали по знакомым солдатские пилотки, мамы девочек рисовали плакаты-поддержки. Мы с дочкой кривенько изобразили «Мальчики, вперед!», кто-то еще принес плакат «Наши мальчики – лучшие» и успокоились. Оказалось, плакаты нужны другие. Лучше всех выступил «В» класс. «Вэшки – лучше всех! Вэшек ждет успех». Лидеру команды был посвящен отдельный транспарант: «Кирилл! Ты непобедим!» Класс «Г» так и вовсе отличился, вытащив здоровенный плакат: «Пейте, дети, молоко, вам до наших далеко». Впрочем, девочки с трудом удерживали плакат, который падал на голову классной руководительнице «Б» класса. Она его забрала и отдала своим детям. Так что кому до кого далеко, стало не совсем понятно.

Мальчики соревновались в игре в дартс (никто не попал, потому что дартс был детский, пластмассовый и невтыкающийся, чтобы дети не поранились), попадали фишками в обруч, бегали змейкой и преодолевали препятствия в виде физкультурных лавочек. Ну и, естественно, бегали с ложками и яйцами – куда ж без этого вечного конкурса. Яйца, как оказалось, детям выдали сваренными вкрутую, чтобы уборщице не пришлось отмывать спортзал от яичницы.

Один конкурс я не очень поняла. Назывался он «миноискатели»: требовалось найти одноразовые тарелки, спрятанные под лавкой, за дверью и в баскетбольной корзине. Наши мальчики получили третье место и даже не расстроились.

А уже через неделю прошел конкурс «А ну-ка, девочки». Мамы девочек решили отомстить за третье место и выступить так, чтобы «вэшкам» стало плохо от зависти. Решением мамы Насти все девочки были наряжены в фартуки и косынки. Впрочем, на хозяюшек они не стали похожи, а выглядели как очень милые матрешки.

Роли распределили заранее. Моей дочери достался конкурс «Фруктовая композиция». Требовалось красиво разложить на тарелке фрукты. Вечером мамы собирали сплетни из других классов: а какие фрукты будут? По слухам, яблоки, апельсины и бананы. «А резать надо?» – спрашивали мамочки. «Им что, ножи дадут? Настоящие? Какой ужас! А если порежутся?» Одна из мам сообщила, что ее сын в девятилетнем возрасте уже вовсю варил суп и шинковал капустный кочан. И ничего. А девочки на уроках труда шили наволочки и пекли торты. Маму немедленно обвинили в родительской безответственности. Другая вяло заметила, что вообще до замужества готовить не умела, зато получила два высших образования. Папа Алины ответил, что полностью согласен: вот он жену к плите вообще не подпускает – сам готовит. Жена так готовит, что гадость. Но спор о том, что важнее – быть умной или красивой, и что лучше для девочки – диплом или поварешка, быстро заглох.

Весь вечер мы с дочкой тренировались нарезать бананы и яблоки, чтобы изобразить пальму (бананы – ствол, яблоки дольками – листья, апельсин – песок). Извели все имевшиеся в доме фрукты. На конкурсе выяснилось, что ножи девочкам выдали одноразовые пластмассовые, которые вообще не резали. И фрукты нужно разложить целыми.

На конкурсе «Собираемся на бал» девочки нанизывали макароны на леску. Кто больше. На конкурсе «Модельер» делали из газет платье. Несколько мам, ответственных за конкурс, бегали в местный ларек «Союзпечати» и скупали газеты. Продавщица ларька перепугалась, поскольку все требовали определенную газету, большую по формату и толстую по объему. Когда в ларек подошла очередная мама и потребовала эту газету, продавщица схватилась за сердце – что-то точно случилось. Она и три номера редко когда продавала, а тут такой спрос.

Наш класс полностью провалил конкурс «Кулинария», потому что Лена сказала, что в оливье кладут свеклу. Да, девочки сейчас не готовят, они рассказывают, как сварить кашу и чем борщ от щей отличается. Тут тоже можно было поспорить – нашим девочкам достался рассольник. И, конечно, никто не знал, из чего этот рассольник делают. Даже не пробовали ни разу. И про перловую крупу наши барышни слыхом не слыхивали, а «бэшки» должны были рассказать про манную кашу. С конкурсом «Салон красоты» «вэшки» смухлевали. Задача стояла – заплести как можно больше косичек. Выяснилось, что в нашем классе плести умеет только Аня. Остальным девочкам косы плетут мамы. Наши в качестве манекена взяли Катю, у которой коса ниже попы. А «вэшки» взяли девочку с короткими волосами. Ну и кто заплел больше косичек? Конечно, «вэшки». Пока Аня справилась с одной Катиной, те быстренько заплели пять.

Мы заняли второе место. Мамы расстроились. Девочки – нет. Они вообще не поняли, зачем из газет сооружали подобие платья.

* * *

«А лисички взяли спички, к морю синему пошли…» – читала я дочке. «А что такое спички?» – спросила она.

Я в ее возрасте очень много знала про спички. Например, то, что их дают на сдачу. Десять коробков на десять копеек. И то, что после этого моя мама начнет скандалить с продавщицей и швырять в нее коробками. А когда мама начнет прикуривать сигарету, то опять будет ругаться и требовать, чтобы я «не слушала» – спички были тонкие и все время ломались. По моим подсчетам, прикурить ей удавалось примерно с пятой.

Хотя был и другой способ, которым пользовался сосед дядя Леша: он чиркал сразу тремя спичками и прикуривал от такого пламени. Опять же дядя Леша, который курил на лестничной клетке, где у него пепельницей служила банка из-под шпрот, умел делать «фокус»: держал горящую спичку, потом перехватывал ее за обуглившийся конец и «дожигал» до конца. Выражение лица у него в этот момент было такое… в общем, не совсем нормальное. Мы, дети, выкладывали из спичек домики и делали ежиков, втыкая в пластилин спички-иголки. Однажды сын дяди Леши Вовка сказал, что может сделать пистолет, который выстрелит как настоящий. Он показал мне медную трубку, резинку и гвоздь. Я должна была соскрести серу со спичек. Вовка стырил пять коробков из своей квартиры, я – из своей. За изготовлением самострела нас и застукала моя мама.

– Трубка другая нужна и серы больше, – спокойно сказала она Вовке.

– А вы откуда знаете? – От страха мой товарищ говорил с вызовом.

– От верблюда, – ответила мама и показала Вовке большой палец.

Странно, но я никогда не замечала, что у нее на пальце шрам. Выяснилось, что она так сорвала контрольную. Причем так удачно сорвала, что еле палец пришили.

– А еще что можно сделать? – Вовка тогда раз и навсегда влюбился в мою маму.

– Можно совещание сорвать, – ответила мама.

Она с подругой занималась этим регулярно. Для срыва совещания идеально подходило помещение в 40 квадратных метров. Мама брала две-три спички, поджигала и засовывала назад в коробок. То же самое делала ее подруга. После чего коробки́ швырялись в разные углы помещения. Спустя некоторое время – по хронометражу на третьем выступающем – начиналась маленькая атомная война. У всех присутствующих лезли на лоб глаза от едкого дыма и невыносимого запаха. Особо чувствительные начинали рыдать. Секретарша не могла вызвать пожарных, поскольку лежала в обмороке. Астматики прощались с жизнью и бросались к окнам, отпихивая друг друга и наступая на секретаршу. Мероприятие прекращалось сразу же, и на ближайшие дни ничего не планировалось – пока все откашляются, пока проветрится помещение… Если же требовалось просто сократить совещание, то было достаточно одного коробка и одной мусорной корзины.

Вовка слушал этот рассказ, раскрыв рот от восторга. Видимо, он уже представлял себе, как физичка выпрыгивает из окна, а классная корчится на полу.

– Запомнил? – спросила мама Вовку. Тот кивнул. – Никогда так не делай! – грозно велела она.

* * *

Скандал разразился там, где не ждали. Глава родительского комитета подняла вопрос: «Как будем отмечать День всех влюбленных и заодно – что будем дарить мальчикам на 23 Февраля?» Какие, так сказать, есть идеи и предложения. И тут началось…

Попутно выяснилось, что учительница по технологии предложила детям сделать валентинки своими руками. Мальчики дружно отказались, а девочки сказали, что делать будут, но дарить не собираются – себе оставят, потому что жалко отдавать.

Мамы тем временем вступили в жаркую дискуссию. Одни предлагали отмечать, причем бурно – поставить, например, в классе коробку для валентинок, куда дети будут бросать открытки. Или назначить одного или двух детей «почтальонами». Пусть разносят открытки адресатам. Оставшаяся часть мам упала в обморок. А почему эти двое хуже всех? Может, они тоже хотят сидеть и ждать валентинку, а не быть на побегушках. И кто станет выбирать почтальонов? По какому такому признаку?

«Девочки, давайте сделаем так, чтобы деткам было весело! Пусть они учатся выражать свои чувства», – предлагала одна из мам. Она хотела провести конкурсы – пусть дети разыграют сценки из знаменитых любовных трагедий. Я живо представила, как дети играют «Отелло». Просто вот вижу, как Леня нависает над, например, Дашей и пытается ее задушить. Даша влупит ногой так, что мало не покажется. Она у нас карате занимается. Настя немедленно начнет плакать, она у нас классная плакса: уронит тетрадку – плачет, забыла ручку дома – опять в слезы. Да Настя до сцены на балконе не дойдет, урыдается. Если назначить Отелло Даню, то он точно не остановится и кого-нибудь придушит по-настоящему – мальчик очень впечатлительный и при этом старательный. Доведет дело до конца. Что там еще у Шекспира про любовь? «Антоний и Клеопатра»? Ну-ну. Я бы не рискнула пересказывать детям содержание. Ладно, «Ромео и Джульетта» – пусть девочка, которая Джульетта, объясняет мальчику загаданные слова. Жестами. Отдельные родители снова возмутились. Почему это у нас Ромео глухой, пусть Джульетта отгадывает, а Ромео объясняет.

Тут подключились мамы из числа православных и объявили, что запретят детям делать валентинки и отмечать этот «не наш праздник». Ведь есть наш, российский, законодательно принятый и официально разрешенный – День Петра и Февронии. Вот его и надо отмечать. И символы другие – ромашки. Не то что эти валентинки. Мамы неправославные тут же заметили, что Петра с Февронией отмечать не против, но это слегка проблематично, поскольку приходится этот праздник на 8 июля, когда у детей каникулы.

«А мы отмечаем 14 февраля с мужем, – написала одна мама, – ведь и после свадьбы есть любовь, хи-хи». И куча смайликов.

Мамы, у которых есть старшие дети, поделились опытом, например: пятиклашки-девочки валентинки старательно рисуют (или покупают), но подписывают только тем мальчикам, которые им подарили валентинки первыми. А если ты всем мальчикам подарила открытки, то вроде как не считается. Шестиклашки уже ничего никому не дарят, а обмениваются виртуальными валентинками.

– А мне кто-нибудь подарит валентинку? – спросила Сима.

Не могла же я ей сказать, что вряд ли. У нее есть два поклонника: Коля и Сева. Коля стоит с ней в паре в «полечке» на ритмике. Сева же взял над Симой шефство – он выше ее на полторы головы, и они очень странно смотрятся вместе: мальчик выставляет руку, а дочь идет у него под мышкой, как под укрытием.

Один носит портфель, другой мешок со сменкой. В строгой очередности. Так вот, буквально вчера, пока Сима бегала в библиотеку, Коля с Севой куда-то испарились. Вместе с вещами. Севина бабушка прорвалась сквозь охранника и искала внука. Я искала портфель и сменку. Колю не искал никто. Дети нашлись под лестницей на первом этаже, куда им строго-настрого запрещено ходить. Коля с Севой дрались Симиным портфелем и Симиной же сменкой. Сева превосходил соперника ростом. Коля – габаритами. Так что битва шла на равных. Я думала, что они бьются за Симино сердце, а потом догадалась: им просто нужно оружие, то есть портфель и мешок.

Глава родительского комитета сказала, что пусть кто хочет делает и дарит валентинки, а кто не хочет, не отмечает. Никаких почтовых коробок изготавливать не будем. Остается вопрос: что дарить мальчикам на 23-е? Есть предложение – подарить книгу по профильной тематике. Называется «Конституция для детей». В доступной для младших школьников форме излагается, что такое правовое государство, органы власти, государственная символика. Книга обещает расширить кругозор детей и обогатить их словарный запас.

Что тут началось! Валентинки сразу отошли на второй план. Одни мамы кричали, что детям такое читать рано и не нужно. Другие возражали – очень даже нужно и полезно. Третьи замолкли и тут же были заподозрены в желании отправить детей учиться за границу. В конце концов, пришли к выводу, что и с 23 Февраля мальчиков поздравлять не надо. «Как же? – воскликнула одна из мам. – Всегда же поздравляли! Они же будущие защитники Отечества». Ее тут же обвинили в том, что она не мать, раз хочет, чтобы ее сын пошел в армию. Мама сначала долго оправдывалась, что ничего такого не имела в виду, и в конце концов призналась, что у нее вообще-то не сын, а дочка.

* * *

Половина двенадцатого вечера. Мой телефон, уже с отключенным звуком, мигает экраном. Родительский Вотсап бодрствует и активно что-то обсуждает. Предметом спора стало банальное задание. Русский язык, третий класс. Вопрос: «Сколько существительных в стихотворении? Белка щелкает орешки на дубу без всякой спешки. Чистит десять штук за час, будет на зиму запас». Варианты ответов: пять, шесть, восемь, десять. Правильный ответ – пять. Родители, естественно, возмутились, почему не восемь? Ведь восемь же существительных! И в Google – тоже ответ восемь, а Google врать не будет. Мне стало интересно, поскольку половина детей ответили именно «пять». Как и моя дочь.

– Почему ты ответила «пять»? – спросила я.

– Потому что существительные обозначают предмет и отвечают на вопрос «кто?», «что?», – спокойно ответила дочь.

Да, все правильно. Косвенные падежи они еще не проходили. И не посчитали существительными слова «спешки», «штук» и «час». Но страсти разгорались. Время шло к полуночи. Я задала вопрос «Фейсбуку», и фейсбучное сообщество тоже всколыхнулось. Если бы я знала, что существительные в стишке спровоцируют столько комментариев! Больше, чем котики и милые детские лица.

Группа родителей решила не оставлять в покое белку и учительницу и отправилась делегацией на апелляцию. Учительница сказала, что да, можно считать и восемь, и пообещала исправить оценки. В конце концов, этот тест придумала не она, гуляет он в интернете давно, и не первое поколение родителей задается вопросом, какой ответ нужно считать правильным.

Но уже на следующий день после белки возник спор с обычным домашним заданием. Упражнение на дательный падеж. По этому сборнику еще мой сын учился, так что я уже это проходила. Нужно вставить буквы и определить границы предложений. «Птицы подл.. тали с Ир..» Это опечатка. Предлог не «эс», а «ка». Сборник переиздавался несколько раз вместе с опечаткой. Правильный ответ: «Птицы подлетали к Ире».

Однако наши мамы, которые все как одна объявили себя филологами, предлагали другие версии: птицы у них подлетали в основном «с Ирана». Но одна подлетела «с Иртыша». Несколько птиц, то есть мам, утверждали, что «подлетали с Ирой», и их совершенно не смущало, что Ира в задании тоже умеет летать. Но меня потряс другой вариант. «Птицы подлетали с Ирия». Тут я не выдержала и спросила в Вотсапе: почему с Ирия? И что это такое вообще? Мне объяснили: Ирий у древних славян – рай, небесное царство богов, куда отправляются души умерших предков. Души подхватывали и уносили жаворонки, так что все сходится. «Птицы подлетали с Ирия». Я хотела уточнить, все ли дети знают про существование Ирия, но не стала, потому что время близилось к часу ночи. Мысль о банальной опечатке никому и в голову не пришла. Как не пришло в голову пожалеть учительницу, которой уже все равно, сколько существительных в «белке» – как положено по протоколу или как положено по правилам. У нее еще двадцать тестов, спущенных «сверху». И будь ее воля, она бы с детьми сочинения по картине писала.

После Ирия с летающей Ирой решили устроить внеплановое родительское собрание. Чтобы разобраться и исправить оценки. Поводом послужило задание по математике. «Начерти прямоугольник со сторонами 5 см и 3 см. Раздели его отрезком на два треугольника. Найди периметр одного из треугольников». Опять же мамы-математики говорили, что «надо брать» теорему Пифагора, мамы не математики предлагали «тупо измерить линейкой». Одна родительница выложила скан листа, который она собиралась передать учительнице. Там был красиво начерчен прямоугольник, шли длинные формулы, буквы были обозначены разными цветами. Объяснения занимали отдельный лист.

* * *

Начались школьные этапы олимпиад по разным предметам. Явка и участие обязательны. От класса выставляется минимум три человека.

Нам выдали тесты для подготовки. Я уже сошла с ума с этими заданиями. Например, вопрос по «Окружающему миру» (уровень – третий класс): «Самое сладкое дерево наших лесов?» Правильный ответ – липа. Вот почему липа? Почему не береза? У березы сладкий сок. Потому что липовый чай? Не аргумент. Или: «Какая из планет Солнечной системы находится от Солнца дальше, чем Земля, но ближе, чем Юпитер?» Вариантов нет. Да даже если бы были. В третьем-то классе. Или вот еще: «Для чего нужен язык?» Кому конкретно язык нужен, не уточняется. Варианты ответов: для определения вкуса еды, для переваривания пищи, вообще не нужен. Я вот считаю, что правильный ответ – язык вообще не нужен. Язык ведь враг согласно русской пословице.

С русским проблем не меньше. Я не просто туплю, я слышу, как у меня извилины в мозгу шевелятся. Но без толку. Задание: «Образуй и запиши слова, добавляя к слову звуки, характеристики которых приведены: РА + парный звонкий согласный + ударный гласный + парный глухой твердый согласный + безударный гласный = …»

Я не смогла ответить. Как не смогла ответить на следующий вопрос: «Посмотри на слова: «аппетит», «мозги», «нежность», «холод» – и реши, кто лишний». Именно «кто», а не «что» и не «какое». Объясни почему.

Я начала рассуждать: «Если у меня хороший аппетит и я ем, то у меня отказывают мозги. Если холодно, то вместо нежности хочется всех убить. Хотя в холоде у некоторых мозги лучше работают. Мой муж, например, открывает настежь окно, доводит температуру в комнате до плюс десяти и садится за компьютер. Я и дети ходим по дому в лыжных куртках. Опять же аппетит от холода зверский просыпается. Получается, что лишнее слово – нежность. Но я с этим категорически не согласна. А может, так? На улице холодно, дома еда, мозга нет – одна нежность. А если бокал вина, то все встает на свои места. Но третьеклассники не пьют, поэтому непонятно, какая связь».

Или вот еще задание. «Рукавицы “сварили” в кипятке, чтобы они стали теплее и прочнее. Как называются “вареные рукавицы”?» Моя подруга в таких случаях говорит: «Всухую я этого не выдержу». Если постирать что-то в горячей воде, это что-то обязательно сядет. У нас все дочкины плюшевые медведи и зайцы одеты в свитера и шапки, которые я «удачно» постирала. Рукавицы (пришлось, кстати, дочке объяснять значение слова) от кипятка станут на десять размеров меньше, но точно не теплее и не прочнее. Тут я уперлась и начала искать в интернете правильный ответ. Варежки. Это просто варежки!

Ну хорошо. Дальше следовал такой вопрос. «В школу поступили львенок, ягненок, утенок и теленок. Их записали под фамилиями Львов, Баранов, Селезнев и…» Надо выбрать из четырех вариантов фамилию теленка. Но я еще с Селезневым не согласна. Почему утенок не Уткин? Не Гусев? Не Лебедев, в конец концов? Теленку предлагали дать следующие фамилии: Коровин, Быков, Теленков, Телятин и Телушкин. Мне понравилась фамилия Телушкин. Правильный ответ, конечно же, Быков. Но почему теленок не может носить фамилию матери? Я вот вообще официально с девичьей фамилией хожу и ничего, очень удобно.

По литературе вопросы – это вообще песня. Нам попался вариант, составителем которого явно был китаист. Там в каждом варианте – вопросы, связанные с китайским языком. Например, простой: «Запиши русские пословицы, близкие по значению данной китайской: “Трудно схватить двух угрей двумя руками”». Это про то, что на двух стульях нельзя усидеть или про зайцев, которых не поймаешь? У моего сына, кстати, есть друг – китаец. Из Екатеринбурга. У мальчика и папа, и мама, и все родственники – китайцы. Причем из интеллигентной семьи, с правильным китайским языком. Приехали работать в Россию. Парень физикой занимается. По-русски говорит плохо. Участвовал в олимпиаде по китайскому языку. Стал только призером. Победила русская девочка.

Еще вопрос по литературе. «В какой телевизионной передаче участвовала фрекен Бок?» Нет, в передаче о привидениях она не участвовала. Она в кулинарном шоу готовила соус. А сколько было гусей в стае у Нильса? А как считать – с гусятами или без? Если без – то 14, если с выводком, то 36.

Но моим любимым стало следующее задание. «Кто послал телеграмму? Назовите героя и автора. “За Крота замуж не вышла, улетаю ласточкой”. “Был в гостях у козлят”. “Пирожки от Машеньки донес в целости и сохранности”».

Выражение «улетаю ласточкой» стало в нашей семье крылатым.

* * *

Для мам устраивается в классе праздничный концерт и чаепитие. Дочка записала меня и на чаепитие (я должна испечь пирожные), и на концерт. Праздник, кстати, называется «Мамочка, любимая», а концерт состоит из конкурса талантов. Видимо, это влияние телевидения, где пошла мода на поиск детей-вундеркиндов.

В школе тоже все бросились искать в детях уникальные способности, чтобы было не хуже, чем в телевизионных шоу. Называется «Мы таланты всей семьей». Как следует из названия, уникальные способности могут быть и коллективными. У мамы и у детей. Папы к участию не принимаются. Мы уже неделю пытаемся найти общий талант, который никак не находится.

Сима с укором в глазах сообщает, что у Даши и ее мамы есть талант: они будут вместе петь песню. Вика с мамой: танцевать русский народный танец. Даже у Миши и его мамы есть талант: Миша будет играть на пианино, а мама – бить в бубен.

– А у нас ничего нет! Ни одного таланта! – восклицает дочь.

Кондитерский, рукодельный и прочие «несценические» таланты к демонстрации не принимаются. Я предложила прочитать стихотворение по ролям, продемонстрировав драматический талант, но стихи детям уже раздали. Их надо выучить тайно от мам, чтобы те раньше времени не начали рыдать от умиления. Я могу спеть уж точно не хуже мамы Даши, но дочь все поет речитативом на одной ноте.

Мальчик Женя ходит на футбол и предложил показать, как он чеканит мяч. Мама Жени тоже была готова научиться чеканить мяч. Но футбольный талант не приняли. Не допустили до конкурса и Машу, которая ходит на дзюдо. Она хотела показать на маме захват и бросок, но это сочли не очень красивым талантом. Даня хотел привести в класс собаку и показать талант дрессуры – как собака выполняет команды.

– Собаку нельзя, – сказала учительница.

– Почему? – удивился Даня. – Она же сука. То есть девочка. Будущая мама.

– Можно только человеческую маму. Или бабушку, в конце концов.

Ни мама, ни бабушка Дани дрессировке не поддались.

В результате был составлен перечень того, что показывать нельзя. В черный список попали фокусы (я так понимаю, из-за карт), танец живота (я так понимаю, из-за голого живота), рэп, рок (тоже наверняка есть причина), разнообразные животные (запрещено, видимо, санэпидемстанцией). Прыгать на скейте, показывать трюки на велосипеде тоже нельзя.

Дочка ходит расстроенная и все еще ищет в себе и во мне таланты. Я ее понимаю. Прекрасно помню, как искала талант у собственной матери. Тогда, правда, конкурс назывался «А ну-ка, девочки». Моя мама была готова участвовать с показательными номерами, которые ей удавались лучше всего. Она умела выпускать табачный дым кольцами, как волк из «Ну, погоди!», и метать ножички. Причем была в состоянии делать это одновременно. Еще она могла станцевать цыганочку с выходом, но для этого должна была выпить. Да, еще мама могла выпить рюмку водки с локтя, не разлив ни капли. К участию в конкурсе с такой талантливой матерью меня не допустили, естественно…

– Мама, почему мы такие бесталантливые? – спросила дочь.

– Бесталанные. Правильно говорить «бесталанные», – поправила я, – и с чего ты это взяла? Мы очень, очень талантливые! Только не можем это показать.

– Тогда зачем нужны такие таланты, если их нельзя показать? – не поняла Сима.

Вот ведь правда – лучше бы они вернули бег в мешках или старый добрый конкурс с яйцами в ложках. В этих конкурсах я всегда побеждала. Ну зачем делать так, чтобы дети считали и себя, и собственных мам никчемными? И все это – под маркой праздника? Разве маму не надо любить любую? Даже ту, которая ни петь, ни танцевать не умеет?

Среди мам уже пошел слух, что в классе отберут лучший талант и выставят уже на школьный конкурс среди начальных классов. И опять же, по слухам, известно, кто победит. Девочка Катя из «Д» класса. Она с четырех лет занимается скрипкой, уже стала лауреатом конкурсов, мама у нее аккомпаниатор, а папа играет в оркестре. Вот они втроем и выступают, играют Вивальди. Хотя, возможно, им конкуренцию составят мама с дочкой из «В». Мама там преподаватель по вокалу, народница, дочка тоже занимается. Они так поют частушки, что уши закладывает. А народники сейчас в тренде.

* * *

Опять мы должны встречать весну. Каждый год встречаем как в последний раз. Дочка сама себя записала на фольклор, то есть в школьный фольклорный ансамбль. Она теперь горланит русские народные песни, вскрикивает «ох», притоптывает на месте и мечтает о костюме – сарафане и кокошнике. Ей обещали выдать – она громче всех охает и изображает звук «иииийх».

Мамы в Вотсапе опять ругаются – кто будет печь сдобных птичек для праздника встречи весны «Жаворонушки». Я пыталась их спечь и в первом классе, и во втором, но неудачно. В этом году решила, что я в командировке. Одна мама, пекарь, сказала, что напекла уже птичек, но перепутала пятницы. Поэтому принесла на неделю раньше нужного. Всех птичек благополучно съели. Опять же в прошлом году выяснилось, что по одной птичке на ребенка не хватает. Нужно по две. А некоторым детям и по три штуки. Итого – штук семьдесят хватит. В мою дочь птиц в любом виде приходится впихивать насильно – и в мучном, и в отварном. Даже в виде куриной ноги – тоже впихивать. Я точно знаю, что она не будет есть «жаворонушек». Потому что они с глазками-изюминками, и ей станет жаль есть такую красоту. Так было в прошлом году. Вряд ли что-то изменилось.

Родительницы-кулинарки прислали рецепт – я стала читать про опару, про то, что бывают жаворонки рязанские, московские, праздничные, постные, дрожжевые и прочие, и начала сходить с ума. Смалодушничав, решила, что закажу – ведь наверняка есть кондитерская, которая печет жаворонков. Но дочь сказала, что я должна сама испечь этих птичек.

Так уж сложилось, что с тестом я обращаться не умею. Умею готовить мясо во всех видах, включая экзотические, вроде бычьих яиц и гусиных сердец. Умею делать гарниры, в том числе из чечевицы и фасоли. Суп я могу сварить из чего угодно. Супы вообще моя специализация. А вот моя мама мясо может загубить, но умеет из теста сделать и первое, и второе, и третье. Сколько я ни пыталась выведать рецепт теста, мама не выдает. Говорит, что передаст тайное знание внучке, через поколение.

Я наловчилась делать тесто, но слепить узорный пирожок не умею. Он будет вкусным, но на вид – страшным и неказистым. У меня, как я узнала из кулинарных передач, проблемы с презентацией. Я сделала тесто и поставила его подниматься. Родительницы тем временем обменивались в Вотсапе фотографиями, как правильно скрутить жаворонка.

Первую порцию я делала с дочкой, как и советовали сайты, – пусть дети изготавливают глазки и хвостики. Совместная выпечка очень объединяет семью. Ну не знаю. Я пыталась сделать из колбаски теста узелок, а Сима втыкала в него изюм. Я лепила хвостик, Сима разрезала хвост на перышки. У нас, если честно, получились лупоглазые монстры. Но я их испекла. Восемь штук, согласно рецепту. Один съел сын Вася и не заметил – подростки вообще редко видят то, что попадает им под руку. Еще одного попробовал муж – сказал, что пресно и несладко. Еще одного «жаворонушка» съела репетитор Васи и, чтобы меня не обидеть, похвалила: «Очень милые… булочки». Четвертого съела я, со злости, потому что забыла позавтракать и терять мне было нечего. Тут я плюнула и села обзванивать кондитерские. Срочный заказ в виде птичек никто выполнить не мог. Предлагали печенья макарон, морковный торт, эклеры, но что такое «жаворонушки», не знал никто.

Тогда я снова замесила тесто, уже другое, сладкое, отогнала дочь и слепила жаворонков по-другому – с крылышками. На противне они смотрелись очень даже, а в готовом виде… Сын, сграбастав парочку, объявил, что они больше похожи на крабиков. Муж радостно и мстительно разглагольствовал про осьминогов. Никто не узнал в моей выпечке птичек, но ели дружно и с аппетитом. В десять вечера. На кухне, засыпанной мукой по самую люстру.

В школе мои булочки были приняты, поскольку две мамы вообще забыли о задании и детям едва хватило. Так что крабики, осьминоги, птички-монстры пошли на ура. Сима сказала, что ее поклонник Даня выел у всех птичек глазки-изюминки и отгрыз всем хвосты. А Даня знает толк в выпечке: он за партой не умещается, и его попа свисает со стульчика. Так что это лучший комплимент.

– А давайте в следующий раз напечет тот, кто не участвует в жизни класса и никогда не пек! – предложила одна родительница.

– Может, не надо? – выступила другая. – Детям же это есть.

* * *

За что я люблю школьные творческие задания, так это за неожиданные ощущения и новые навыки. И за воспоминания о давно забытых старых. Вот вы когда внутренности яйца в последний раз выдували? А я на днях. Прекрасно помню, как в детском садике мы делали из пустых куриных яиц лебедей и хрюшек, приклеивая уши и глаза, вырезанные из цветной бумаги. Но не помню, чтобы мама вечером после работы протыкала иголкой яйцо и избавлялась от его содержимого. Дочке на урок английского понадобилось пустое яйцо – они собирались делать Шалтаев-Болтаев и читать в оригинале Льюиса Кэрролла. Учительница решила провести творческий урок и познакомить детей с английской классикой. Она будет им читать, а они рисовать фломастерами Хампти-Дампти.

Сейчас есть видеоинструкции на любые случаи жизни. Про выдувание яйца, оказавшееся чуть ли не хитом родительских запросов в поисковой системе, я узнала все. Чем только не советовали воспользоваться умельцы: и шприцем, и гвоздем, и булавкой. Опять же, я решила, что могу быть ничуть не хуже гуру выдувания яиц, и принялась за работу.

Ерунда все это. Во-первых, гвоздем, конечно, прокалывается, но сразу на яичницу или омлет. Иглой обычной швейной не прокалывается – слишком тонкая. Где там у яйца острый конец и тупой, я так и не поняла. Где оно светится – якобы в самом тонком месте, – не увидела.

– Учительница сказала, что яйцо нужно проткнуть английской булавкой, – сообщила дочь.

Булавку я не нашла, ни английскую, ни русскую, вообще никакой в доме не оказалось. Пятнадцать минут бегала с яйцом в руках по квартире, гадая, чем бы его проткнуть. Маникюрные ножницы, шприц, нож, шило, гвоздь, шпилька. Почему у меня в доме есть шило, но нет английской булавки? Яйцо я проткнула дочкиной короной принцессы. Еще подумала: «Разве можно такие детские короны делать, чтобы ими скорлупа протыкалась?» А дальше? Бывалые яйцеведы советовали воспользоваться шприцем и вытащить содержимое с его помощью. Но сначала проткнуть желток. Мне стало нехорошо, потому что я вспомнила, как мне протыкали в роддоме плодный пузырь, чтобы потом вытащить дочку. Крайне неудачное сравнение, но память упорно подсовывала этот образ. Ладно, шприцем бесполезно, хоть протыкай желток, хоть нет.

Попыталась выпить. Запрокинула голову и начала втягивать содержимое. Подсознание услужливо напомнило, что я могу заболеть сальмонеллезом, который так и называется – «болезнь сырых яиц». Еще успела подумать, что у меня слишком много поверхностных знаний из разных областей, включая то, как называется в народе сальмонеллез.

– Мам, все хорошо? – Из школы вернулся сын и требовал обеда.

На кухне он увидел десяток разбитых яиц, некоторые в тарелке, некоторые на полу. И мать, которая стоит, задрав голову, и пытается вытрясти яйцо.

– Симе нужно пустое яйцо для поделки в школе, – ответила я, – а у меня ничего не получается.

– Мам, ты же можешь его выдуть, – спокойно сказал сын.

– Как это?

– Ну, не задирать голову, а наоборот. Наклониться и выдуть в раковину.

Господи, спасибо, что послал мне сына-физика. Если бы он пришел раньше, я бы не наглоталась белка, который терпеть не могу. Подсознание кричало, что яйцо стоило хотя бы помыть, а так всё – туши свет, точно сальмонеллы наглоталась.

Я выдула остатки яйца в раковину и принесла показывать дочке. Она положила скорлупу в коробочку и сказала «спасибо». Я пошла на кухню использовать солидный запас бракованных яиц.

В квартире плохо пахло. Не совсем плохо, но я чувствовала. Долго искала источник запаха, помыла полы, вынесла мусор, постирала коврик в прихожей, помыла холодильник. Какая связь между холодильником и ковриком в прихожей? Никакой. Источник не находился. Я уж было подумала, что у нас завелась мышь, но быстро умерла. Запах стоял соответствующий.

– А что это у нас сероводородом воняет? – вышел из своей комнаты сын.

Я усиленно пыталась вспомнить, что знаю про сероводород.

– Мам, яйцо воняет, – сообщил сын, зайдя в комнату сестры.

– Какое яйцо?

– То, что ты для Симы делала. Ты его не промыла.

Ну хоть бы кто-нибудь мне напомнил, что яйцо нужно после продувания промывать!

Пришлось делать новое. Дело пошло быстрее. Я испортила всего три штуки. И то, у одного дырку, оказавшуюся слишком большой, можно было бы заделать наклейкой. Тщательно все промыла.

– Печать надо стереть, учительница сказала, что чистое нужно, – сообщила дочь.

Еще десять минут я стирала печать со скорлупы. Позвонил муж и спросил, что я делаю. Ответила честно, потому что подсознание молчало. Как объяснить мужу, что я стою над раковиной и поливаю яйцо средством для мытья сантехники, пятновыводителем и тру содой. И уже два яйца раздавила по неосторожности. И на завтрак у нас опять будет яичница или омлет. И пусть он зайдет по дороге домой в магазин и купит еще десяток яиц. Непременно белых.

– А на яйцах есть печати? – удивился муж.

Он всегда удивляется очевидным вещам.

– Мам, протри уксусом, – спокойно посоветовал сын.

– Откуда ты знаешь? – уточнила я.

– Из школьного курса химии.

Симин Шалтай-Болтай получился очень грустным, с замученным взглядом. Но дочку похвалили. У половины детей вообще яиц не было – мамы не справились с выдуванием.

* * *

Даже мое материнское терпение на исходе, хотя я очень терпеливая. Хочу официально выйти из родительского Вотсапа и отказаться от всех школьных внеклассных мероприятий. Я готова подписать любую петицию и нарисовать любую справку своим детям, чтобы они были избавлены от обязаловки. И теперь точно знаю: мероприятия придумывает не школа. Их «спускают» откуда-то «сверху», как говорили раньше. Кто этот «верх», я не знаю.

Рассказываю о недавних событиях. Сначала всех родителей старшеклассников и собственно старшеклассников сгоняли писать «Тотальный диктант». Ничего плохого в этом нет, если бы не зловещее предупреждение «явка обязательна». Я сама была «диктатором» пару лет назад, и тогда никто никого никуда не сгонял. Но прошел слух, что в нашей школе диктант будет читать кто-то из районной администрации и поэтому… «явка обязательна». Дети вместо уроков таскали стулья и парты в актовый зал.

В младшей школе тем временем в обязательном же порядке сдавали рисунки и поделки ко Дню космонавтики. За «не сдал» – двойка в журнал. Моя дочь нарисовала Гагарина в ракете, причем подписала, что это Гагарин. Рядом нарисовала ракету с Белкой, Стрелкой и еще двумя собаками (морды в иллюминаторе). Еще она нарисовала Луну и торчащий в лунном грунте американский флаг. Все, естественно, расписала и указала стрелочками. Вопрос «Почему флаг американский?» не был понят. «Так вот же, – пояснила Сима, – Гагарин прилетел на Луну, оставил там флаг – и улетел». Где-то она, наверное, видела изображение астронавта на Луне, оно смешалось у нее с Гагариным – и вот результат. Я даже ничего поправлять не стала.

Но дальше началось самое веселое. Поступило задание, которое озвучил родительский комитет. Надо вырезать из картона облако и написать письмо прадедушке со словами благодарности. Требования четко прописаны – картон может быть голубой или белый, одна четвертая листа формата А4. Облако должно быть похоже на облако, а не на что-то другое. Ребенок должен обращаться к умершему предку. Начало должно быть следующим: «Дорогой прадедушка…»

Знаете, что удивительно? Никто из родителей уже не спорит. Только одна мама написала, что их прадедушка, слава богу, жив и здоров. Тогда ей посоветовали написать так: «Дорогой прадедушка, как же я счастлив, что могу сказать спасибо, глядя тебе в глаза». Мама вяло заметила, что «облако – это вроде как на небесах уже» и вообще, можно ли написать на обычном листе? Ну, жив же прадедушка! Но никого не волновал вопрос, что дети должны общаться вроде как с мертвыми, да еще им письма слать на небо.

– А давай напишем письмо прадедушке в Устьвымлаг, где он сидел по 58-й статье, – оживился муж.

– Нет уж! – взмолилась я. – Давай другому – который воевал.

«Дорогой прадедушка, мама с папой рассказывали мне, что ты был храбрым и спас много людей», – продиктовала я дочери текст, который мы сочиняли, как два спичрайтера, вместе с мужем.

Дети – младшие школьники – самые стойкие борцы за правду.

– Но вы мне этого не рассказывали, – удивилась Сима.

«Я очень горжусь тем, что ты был героем».

– Но я не горжусь, я вообще ничего про этого дедушку не знаю, – настаивала дочь.

– Сима, просто напиши и сдай, – сказала я.

– Если это письмо, то нужен конверт. И адрес. Потом на почту отнести, – не понимала дочь.

– Это как сочинение. Нужно придумать, что бы ты сказала… Могла бы сказать.

– Мам, письма на небо не пишут. Там… нет людей. Там планеты. Космос. Мы проходили по «окружайке» и с папой книжку про приключения Джорджа и Большой взрыв читали. Зачем писать, если нельзя отправить? Если прадедушка не прочтет письмо?

Думаю, что наше облако не примут – картон взяли не того цвета. Дочка настаивала, что облако должно быть серым, а не ярко-синим.

Лучший текст Послания В Никуда На Облаке ребенок-победитель зачитает на торжественной линейке, которая была назначена на 28 апреля. Желательно достать из закромов портреты прадедов с георгиевскими ленточками, которые готовились к прошлому Девятому мая. Тогда Сима, тоже ничего толком не поняв, несла портрет мальчика, который погиб на войне в восемнадцать лет, – своего двоюродного деда.

– А что случилось двадцать восьмого апреля? – спросил Вася.

– Не знаю, посмотри, пожалуйста, – попросила я.

То есть никому из родителей и в голову не пришло уточнить – то ли День Победы переносится в этом году, то ли мероприятие посвящено другому событию.

– Взятие Рейхстага и казнь Муссолини, – пришел с ответом сын, погуглив. – Думаю, что больше подходит Рейхстаг. Вряд ли дети про Муссолини знают.

– Его за ноги повесили вместе с любовницей, – мрачно подал голос муж.

– Да они и про Рейхстаг не знают, – заметил Вася. – А мы будем участвовать? Опять стоять в оцеплении?

Я вот уже не уверена. Все может быть. Младшие школьники с покойниками разговаривают, а старшие стоят в оцеплении. Никто ничего не понял, но «явка обязательна». Ибо патриотическое воспитание с элементами чьего-то креатива не стоит на месте.

* * *

На следующий год тема получила развитие. Новости начала мая поступали одна за одной, но по отдельности не представляли особой угрозы. Пока наконец не сложились в пугающую картину. Если раньше инициативы по проведению линеек на 9 Мая, выносу портретов в рамках акции «Бессмертный полк» и прочих общешкольных мероприятий исходили исключительно от школы и имели официальный характер, то в этом году сами родители проявили такую добровольную активность, что даже самой школе стало страшно.

Начиналось все вполне безобидно. Мне позвонила приятельница, у которой дочка тоже учится в младшей школе по соседству с нашей, и спросила, была ли у нас комиссия. Я честно ответила, что даже если и была, то на нас это никак не отразилось. А на них отразилось. Детям было велено прийти в школу в парадной форме. Девочки – с бантами и в белых колготках. У мальчиков – никаких кед, кроссовок, только ботинки. Перед первым уроком включили музыку, и всех детей выстроили на производственную гимнастику. Некоторых детей, с самыми красивыми бантами и ботинками, вывели в рекреацию, чтобы они делали махи руками на глазах у членов комиссии. На переменах детей оставляли в классе, чтобы не шумели, не бегали, не сверкали гаджетами и, не дай бог, не попали на глаза комиссии. Несколько девочек, из числа образцово-показательных, были отряжены для прогулок по коридору. Непременно парами. Непременно молча и медленным шагом. Четвероклашки-мальчики стояли по стойке «смирно», с красными повязками дежурных на рукавах и следили за чинным дефиле девочек. Класс Насти – дочери моей подруги – был отправлен в столовую для показательного завтрака. Настя вернулась в слезах, поскольку столько не съедала не только на завтрак, но и на обед и ужин. Она фигурным катанием занимается, и ей нельзя есть хлеб и манную кашу. А тут все дети были усажены за столы и силой накормлены до отвала. Чтобы комиссия видела: дети едят, прибавка в весе идет. Но этого оказалось мало. Подключились родители и в Вотсапе сообщили, что в этот день лучше прийти за детьми в приличном виде. Каблуки и легкий дневной макияж приветствуются. Бабушки, которые кричат: «Сколько мне тебя ждать! Где твоя сменка? Опять потерял? Ищи, куда ты ее забросил!» – не приветствуются, и лучше на школьный двор их вообще не пускать. Всем улыбаться.

Я посмеялась и забыла про рассказ подруги. А ведь это был серьезный предварительный звоночек. Спустя несколько дней проснулся наш родительский чат и сообщил, что на линейку по случаю Дня Победы желательно всем прийти в одинаковых пилотках. И мальчикам, и девочкам. Нет, именно в зеленых, а не коричневых. Пилотки будут закуплены централизованно. Конечно, стоило сделать и портреты для «Бессмертного полка», оформленные в едином стиле, но уже не успеем. Один папа спросил: а сами портреты тоже должны быть одинаковыми, в смысле лиц, или еще нет такой инициативы? Шутка не прошла. Папу, который осмелился задать подобный вопрос, дружно осудили. Он не сдался и сообщил, что у его сына уже есть одна пилотка коричневого цвета и одна матросская бескозырка. Зачем ему зеленая? И есть ли уверенность, что на войне воевали в пилотках именно такого цвета, какой определил родительский комитет. Принципиального папу строго попросили воздержаться от дальнейших комментариев…

В мае во всех магазинах ткани наступает сезонный дефицит фетра. Особенным спросом пользуются зеленый и алый. Это я помню еще с тех пор, когда в младшей школе учился мой сын. Дети изготавливали поделки ко Дню Победы – гвоздики из фетра. Всего каких-то восемь-девять лет назад никого не волновало, какого именно оттенка красного должны быть цветы из ткани. Розовый, алый, бордовый – даже вопроса не возникало. Если дети хотели делать вместо гвоздик тюльпаны или розы – пожалуйста. Фетр, как я помню, закупали самый дешевый, на весь класс и радовались гвоздичкам, похожим на колокольчики или вообще ни на что не похожим. Сейчас я с недоумением следила за перепиской: наши мамы тоже искали фетр, но обязательно алый. Никакие другие оттенки не позволяются. Как и цвет «листьев и стебелька». Только зеленый. Нормальный зеленый. Не салатовый, не изумрудный. Традиционный, проверенный временем зеленый. Оказалось, что с гвоздиками из фетра дети выйдут на торжественную линейку ко Дню Победы. И все гвоздики должны быть одинаковыми, а не какими-то оранжевыми. Мамы суматошно бегали по всем магазинам ткани, запутавшись в их названиях: «Наперсток», «Иголочка», «Ниточка», «Шкатулочка». Китай предлагал фетр расцветки «фуксия вырвиглаз» по доступной цене, а нужный алый, благородный, доставлялся из Италии. Цена с учетом нынешнего курса рубля весьма приличная. Если бы итальянский фетр знал, что из него дети на уроке будут гвоздики кромсать, он бы от ужаса изменил цвет и попросился домой. Алый фетр нашелся еще в одном магазине, причем не в столичном, но сумма доставки значительно превышала цену за метр ткани.

Я пожаловалась подруге на фетр. Она хмыкнула. Их родительский комитет решил закупить на весь класс военную форму и сапоги. Сдача денег – добровольно-принудительная, с формулировкой: «Вы же не хотите, чтобы ваш ребенок выделялся? Тем более что мы заказали съемку». Четвероклассники выстроятся на линейке в военной форме, в пилотках, с образцово-показательными портретами дедов, а нанятый профессиональный фотограф снимет все для отчета. Так что наши гвоздики – ерунда. Спасибо, что не выгоняли репетировать парад на снег, еще когда он лежал.

Впрочем, если так дальше пойдет дело, школа может самоустраниться: родители сами будут организовывать построения и муштровать детей. Которые так толком и не поймут, что они празднуют и почему вокруг такой организационный аврал. Форма, получается, важнее содержания. Военная форма…

* * *

Образ учителя намертво впечатывается в память. Даже страшно становится. Я помню платье первой учительницы и выпускной наряд физички. Она прожгла его сигаретой. Одежда была с характером, несла смысловую нагрузку.

Директриса Дина Матвеевна. Строгий костюм с огромными накладными плечами и белая блузка с воротником жабо. Жабо присутствовало всегда, каждый день. Наглухо застегнутое. Даже в жаркий по-летнему весенний день. Несколько поколений учеников спорили: одна и та же блузка или их несколько? А где она их покупает?

Застегнутая на все пуговицы пиджака, с рюшами под подбородком, из-за чего ее лицо казалось надменным, в туфлях на квадратном низком каблуке, Дина Матвеевна обходила старшие классы на предмет дресс-кода – измеряла линейкой длину юбок, заставляла снять украшения и смыть тушь с ресниц.

Перед уроком истории девушки заново наводили марафет и скрепками закалывали пиджаки и юбки, чтобы появились ноги и талия. Историю вел Дмитрий Михайлович, учитель-неформал. У него были длинные волосы (не классическая стрижка полубокс, а свободные вихры, которые нам казались очень романтичными), джинсы и водолазка. От этой водолазки – совершенно точно одной и той же – старшеклассницы сходили с ума. Специально для Дины Матвеевны Дмитрий Михайлович держал в классе пиджак – серый, в полоску. Пиджак он надевал на водолазку, и девочки ахали. Казалось, что это невероятно смело, безумно модно и очень-очень брутально. Нет, мы тогда не знали слова «брутально», а говорили «мужественно». Ведя урок, он сидел на столе, а журнал держал на коленях. Мы дружно немели. Мальчишки пытались отрастить волосы, что жестко каралось директрисой. Она всегда произносила одну и ту же фразу: «Я тут вам этого не потерплю». Фраза относилась ко всем сразу – внешнему виду, опозданию в школу, отсутствию сменки.

Главная модница школы, учительница русского и литературы Алевтина Петровна, отдавала предпочтение легкомысленным платьям – в мелкий цветочек, крупный горох. Для праздников у нее имелся белый брючный костюм. Алевтина Петровна чувствовала себя лирической героиней и создавала соответствующий образ. Иначе как объяснить ее тягу к локонам, которые она крутила из волос и грациозным жестом закладывала за ухо? Мы – девочки – пытались копировать этот жест. Ни у кого не получилось.

Дина Матвеевна не могла иметь детей. Ее муж долго неспособен был понять: как директор школы не может родить ребенка? Так и не понял – ушел. Дина Матвеевна тогда резко расхотела жить. Особенно дома, в халате и тапочках. Блузка держала ее в тонусе. Воротник жабо не давал склонить голову. Приходилось жить и воспитывать чужих детей.

Дмитрий Михайлович держал в кабинете не только пиджак, но и сумку с предметами первой необходимости – зубной щеткой, сменой белья, носками. Он имел законную жену нынешнюю, двух бывших, одну бывшую гражданскую и любовницу нынешнюю. Жизнь его научила: с женщинами нужно быть готовым ко всему. Иногда он ночевал в классе, на сдвинутых партах, прикрывшись пиджачком.

Алевтина Петровна мечтала выйти замуж. За сильного прекрасного мужчину. Обязательно романтичного и немножко несовременного. Втайне она мечтала о Дмитрии Михайловиче. Его свободный нрав она принимала за редкую чувствительность натуры. Проблема заключалась в том, что Дмитрию Михайловичу для полного счастья только коллеги по работе в роли жены и не хватало. Хотя иногда он готов был согласиться – все-таки у Алевтины Петровны своя квартира с отоплением и центральным водоснабжением, а у Дмитрия Михайловича – ключи от холодной дачи друга: туалет на улице, вода в колодце. Ходили слухи, что русичка и историк вроде бы «съехались», но не сложилось. Когда Алевтине Петровне пришлось выбирать между историком и котом, она выбрала кота, а Дмитрия Михайловича с дикой аллергией на шерсть отправила к любовнице, которая звонила и требовала разговоров и выяснения отношений. Хотя нет. Тогда ни у кого не было аллергии. Даже термина такого не помню. Был диатез, да. Но чтобы из-за кота мужчина не мог жить в одной квартире с женщиной? Не помню такого. Всегда находилась другая, веская причина.

Это сейчас все следят за картой цветения и аллергия на березу считается веской причиной для отъезда в другой регион, где нет березы, где она цветет в другое время или вовсе не цветет. А тогда… Если историк расстался с русичкой, то при чем тут кот? И да, директор школы обязана была иметь своих детей, по должности. Наша учительница по биологии родила ребенка в тридцать девять лет. И ее все осуждали. Даже из школы ей пришлось уйти. Разве можно рожать в тридцать девять? Это неприлично, в конце концов. Да, у нас не было аллергий, все стремились выйти замуж до двадцати, а до двадцати пяти родить ребенка. Наше поколение было запрограммировано на жизнь без аллергий.

Как сложилась жизнь Алевтины Петровны и Дмитрия Михайловича, Дины Матвеевны? Мне хотелось, чтобы все они оставались живыми, в жабо, локонах и водолазке. Мы бы взрослели, седели, а они – наши учителя – оставались такими же, какими мы их запомнили. Мне бы хотелось думать, что Алевтина Петровна отдала своего кота, например, маме, успела бы родить историку ребенка и тот пошел бы в ту же школу, где преподают папа и мама. Мне бы хотелось, чтобы Дина Матвеевна встретила позднюю любовь и воспитывала бы чужих внуков как родных. И была бы счастлива. К ней бы приходили бывшие ученики и дарили гвоздики, пили чай и вспоминали забавные истории. Но ничего этого не случилось, естественно. Дмитрий Михайлович рано умер – в пятьдесят один год. Алевтина Петровна похоронила еще двух котов, оставшись одинокой. А Дина Матвеевна ушла из школы. Точнее, ее ушли. И никто из учеников к ней не приходил на чай. Потому что никто ее не любил. Боялись, это да…

* * *

Мамы в родительском чате бурно обсуждают «кризис четвертой четверти». Оказывается, у психологов уже есть такое понятие. Симптомы: вялость, раздражительность, снижение концентрации внимания, отсутствие мотивации, головная боль. Не знаю, как у моих детей, но, судя по симптомам, у меня точно «кризис»… Родители жалуются, что дети плохо пишут контрольные и вообще отказываются в школу ходить. Психологи советуют ужесточить режим дня, усиленно кормить школьников и разрешать им прогуливать уроки в четверг – самый тяжелый день. Та же история с секциями и дополнительными кружками: дети вдруг резко и без видимых причин перестают хотеть ходить на танцы, рисование, плавание и фигурное катание. И что делать? Как мотивировать?

«Я своей пообещала новый купальник для выступлений, – делится опытом одна из мам, – но после соревнований, если займет призовое место. Но дочь сказала, что сначала купальник, а потом соревнования. И не в занятом месте счастье. Это она в отца пошла. Тот тоже живет по принципу – вечером стулья, утром деньги».

«А я своей новую школьную форму пообещала, платье как у подруги Алисы. С кружевами по подолу. Но уже конец года, на два месяца покупать? Она же за лето вытянется!» – жалуется вторая мама.

«Моя старшая дочь о хомяке мечтала, – рассказывает еще одна, – она танцами занималась. Я ей пообещала купить, если будет хорошо заниматься. Через полгода дочь выбилась в солистки. Пришлось купить. Дочка танцы тут же бросила».

«А сколько живут хомяки?» – спросила мама другой девочки, которая, видимо, тоже потеряла мотивацию.

«Наш прожил год. Но его мой муж убил. Не специально, конечно. Прижал дверью шкафа. Потом нового Гошу купили, чтобы дочку не травмировать. Не стали рассказывать про смерть ее любимца. Все зоомагазины объехали, чтобы найти по окрасу точно такого же!»

«Дочка не заметила?»

«Заметила. Гоша Первый на свое имя откликался. Бежал к двери встречать. На ручки просился. Очень умный хомяк был. А Гоша Второй дурак дураком. Кусался, по ночам бегал. Ел как будто он не хомяк, а свинья. Так что лучше не обещайте хомяка. Сами привяжетесь, потом сложно будет отвыкать».

«А Гоша Второй жив?»

«Еще как жив! Уже третий год живет!!! Хотя муж его два раза дверью шкафа сильно прижимал. А свекровь один раз на него наступила. Ничего его не берет, гада. Свекровь почти сто килограммов весит!»

«Ну да, лучше платье новое купить или другой подарок».

«А гадят они в одно и то же место?»

«Размечтались!»

«Может, птичку или рыбок пообещать?»

«Пожалейте животных!»

У Василия тоже пропала мотивация. Вместо усиленной подготовки к ЕГЭ, финишной прямой, на которой нужно собрать все силы, он перешел с акустической на электрогитару. Даже стал членом группы, в которой барабанщица-гуманитарий, кстати тоже одиннадцатиклассница, никак не может научиться считать ритм. Но репетирует, вместо того чтобы идти к «репу», то есть репетитору, по русскому.

Одноклассник сына и вовсе забрал документы из школы. Ему все надоело. Уговаривали всей школой подумать – глупо же забирать документы за два месяца до окончания. Мама в перманентном сердечном приступе не расстается с валокордином, папа на нервной же почве – с бутылкой виски. Но парня не переубедить. Он решил, что будет делать стартап, и заявил всем учителям, что они его еще увидят в списке журнала «Форбс». А экзамены он потом сдаст, когда-нибудь. Не в аттестате счастье.

Еще одна девочка, шедшая на золотую медаль, объявила, что медаль ей не нужна. И в педагогический, о котором мечтала чуть ли не с первого класса, поступать не собирается. А у девочки династия: бабушка, мама и тетя педагоги. Все лежат в обнимку с валокордином. На вопрос «Почему?» девочка ответила, что хочет замуж и счастливую семейную жизнь. Ни у бабушки, ни у мамы, ни даже у тети с семейным счастьем не задалось. Девочка решила, что все дело в педагогике и конкретном вузе, который окончили женщины этой учительской династии.

Моему сыну тоже уже все равно. На родительские увещевания, что сейчас решаются его жизнь и судьба, отвечает что-то невразумительное. Смотрит кино, читает книжки, которые ему точно на ЕГЭ не помогут, возобновил тренировки по футболу. В комнате чисто и тихо. Но мне как-то было привычнее и спокойнее, когда весь пол был усыпан листами с решениями физических задач, слышался звук бросаемых об стену ручек и голос преподавателя с онлайн-курсов, а в три утра Василий грохал дверями и на мой немой вопрос с восторгом сообщал, что решил нерешаемую задачу.

Один раз удалось вызвать у него кривую ухмылку, которая означает, что это очень смешно. В гости приехала наша давняя подруга, которая училась в физматшколе. Она поделилась старой шуткой еще своих школьных времен: «Смерть на экзамене – два карандаша в нос и головой об парту».

* * *

25 мая считается официальным днем последнего звонка в российских школах. Для младших школьников этот день последний учебный. Но в жизни все, как всегда, по-другому. Мой сын-выпускник отмечает последний звонок 23-го и очень удивился, что я собралась посетить это мероприятие.

– Мам, ты чего? Зачем?

– Традиция такая. Родители приходят на последний звонок, – ответила я.

– Мам, ты какая-то непоследовательная.

– Это еще почему?

– Потому что на время моих самых важных экзаменов, сдачи ЕГЭ, ты спокойно уезжаешь с Симой на спортивные сборы. А вдруг мне понадобится твоя поддержка?

– Я тебе оставляю законного представителя – твоего отца. И потом, ты меня сам просил уехать куда-нибудь, чтобы я тебя не нервировала своим нервированием. И при чем здесь последний звонок?

– Следуя твоей логике, ты придешь ко мне отмечать День студента или День строителя, но тебя не будет на моей свадьбе.

– В принципе, я так и собиралась сделать.

Родители начинают нервничать по поводу выпускных. Из всех организационных моментов, которые обсуждались на родительских собраниях (а обсуждали, в частности, что будем дарить школе – проектор или диваны), я запомнила только один – в Парк Горького наши дети гулять не поедут, потому что там были «места». Оказалось, эта история уже приобрела статус легенды и передается из уст в уста как родителями, так и детьми. Несколько лет назад выпускники приехали в парк заранее и зарыли в специальных «местах» спиртное. В день выпускного отрыли и напились в хлам. «Мест», по слухам, было много, от каждой школы. А в Кремль, например, спиртное пронести нельзя, как ни старайся. Поэтому дети будут сидеть в духоте и слушать современную эстраду, которую даже в пьяном виде выносить тяжело, не то что в трезвом.

Да, и еще в этом году расходы на транспорт возросли из-за чемпионата мира по футболу. Зато я узнала, что не надо тратиться на костюм: современные выпускники предпочитают стиль кэжуал, и даже девочки наряжаются в джинсы и кроссовки – по Сети ходят фотографии девичьих ног, изуродованных после прогулки на каблуках по брусчатке.

Но, к сожалению, выпускные праздники устраивают и в младшей школе. Причем после каждого класса. Родители непременно хотят куда-то ехать и что-то делать: прыгать на батутах, проходить квесты, есть, пить, устраивать мастер-классы. В этом году случилось затишье, и я была только рада. Искренне надеялась, что детям раздадут памятные подарки на окончание третьего класса и позволят коллективно побеситься на школьном дворе. Но нет. Родители обсуждали варианты развлечений, мест и еды.

Детские закуски, кстати, уже имеют разные статусы, как в самолете, – от «эконома» до «бизнеса». Разница в салатах и компотах. Модные места бронировались еще в январе, мы опоздали. Родители горячились. За один час у меня накопилось 70 непрочитанных сообщений. И еще 80 – за следующий час. Ехать в Измайлово? В Коломенское? В спортивный центр? В торговый? В кафе? Кто будет следить за детьми? Как их отвозить и привозить? Будет ли душно или нет? Пробки?

Скандал, как всегда, разразился там, где не ждали. Кто-то из мам предложил поехать в ближайший к нам детский парк развлечений. И программа – этнодеревня, собаки хаски, легенды от шамана-ведущего. В ссылке значилось, что детям расскажут о привычках и особенностях собак, с ними можно будет поиграть и принять участие в аутентичных состязаниях северных народов: стрельбе из лука, заарканивании оленя, загарпунивании моржа. Предложившая программу мама уже загарпунивала моржа и плясала у костра и уверяла, что дети в полном восторге. Проверено на собственных. Но другая мама заявила, что категорически против программы, поскольку неправильно учить детей убивать животных в XXI веке. И что, собственно, значит «загарпунивание моржа»? Это ведь «совершенно негуманный вариант охоты». Еще одна мама ответила, что жизнь – вообще сложная и опасная штука. Никогда не знаешь, когда пригодится навык загарпунивания. Первая мама возмутилась: «Ну что вы нагнетаете? Вы как себе представляете? Что детям привезут живого моржа и будут детей учить его убивать? А потом оленя приведут на растерзание?» Мама ответила, что даже не хочет представлять, как этому будут учить детей, и привела цитату из описания детского праздника: «Заарканив оленя, несколько человек держат его за рога. После заарканивания они начинают умерщвлять его при помощи удушения веревками». «Если вы согласитесь на эту программу, мне с вами все понятно», – решительно заявила родительница.

Кто-то из родителей откликнулся рыдающими смайликами. Первая мама сказала, что ни в коем случае не против животных, просто как же тогда – даже литературу детям не читать? Там ведь животные регулярно становятся пищей и едой для людей. А картины великих художников? Там тоже попадаются трупы невинно убиенных братьев наших меньших.

Кто-то в рамках компромисса предложил поехать в этнодеревню, чтобы дети узнали о традициях русского народа. Тут же кто-то возразил, что хорошо бы дети узнали и о традициях других народов. Еще двадцать сообщений: споры о традициях разных народов и что должны или не должны знать дети.

На следующий год у дочки выпускной – четвертый класс. Переход в старшую школу. Это отмечается как в последний раз. Чтобы запомнилось навсегда. И я даже боюсь предположить, что придумают наши родители. Кремль и Парк Горького для одиннадцатиклассников покажутся детским лепетом.

Про мужчину под женским зонтом, золото и урну с прахом

Я даже не представляю, как бы жила, не будь у меня дочери. У нее всегда можно позаимствовать косметичку – в правом ящике стола хранится бесчисленное множество кошелечков, сумочек и клатчей разного размера. У Симы я периодически таскаю резинки для волос и шпильки. В моей сумке – детская гигиеническая помада со вкусом клубники, на ключах – брелок с бабочками, розовый кошелек для скидочных карточек. Но многие мамы девочек тоже носят косметички в бабочках. А вот папы… Для этого нужно иметь мужество.

Мой муж гуляет с дочкой, гордо неся за спиной розовый рюкзак – он удобный, туда помещаются игрушки, вода, булочки. В сумке у него лежит упаковка бумажных носовых платков со зверятами – других в доме, конечно, не бывает. Но тут произошел совсем уж вопиющий случай.

У нас в коридоре стоит зонтичница, в которой хранятся все зонты – сломанные, старые, детские, мужские, длинные, складные. И зонтов все равно на всех не хватает. С утра лил дождь, и в коридоре образовалась давка. Вася отказался идти в школу с зонтом синего цвета. Сказал, что лучше промокнет до нитки, чем раскроет такой над головой. Муж вытаскивал зонты – один черный не открывался, другой черный не закрывался. Кое-как разобрались с зонтами, но сын два раза возвращался – забыл карточку, чтобы войти в школу, потом вернулся за кроссовками для физры. Муж вернулся один раз – за ключами от рабочего кабинета. Наконец все ушли.

В обед супруг позвонил мне и спросил:

– Я нормально сегодня выглядел утром? Что-то на меня на улице все странно смотрят.

– Вроде бы нормально, я в суматохе не рассмотрела, – ответила я.

Муж позвонил еще раз уже часа в четыре.

– Я не знаю, как пойду домой, – заявил он.

– В каком смысле?

– Ты знаешь, что я весь день проходил под Симиным зонтом? Поэтому на меня все так смотрели! И как я понесу его назад?

У Симы, естественно, больше зонтов, чем у нас всех, вместе взятых. И прозрачный, и со Смурфиками, и в виде лягушки, и с собачками-корги, привезенный из Англии. Но именно этот зонт, под которым ушел муж, Сима не берет с собой на прогулки, она его бережет. Его забыла моя приятельница, когда была в гостях. И все никак не заберет. Зонт просто роскошный – черный, с рюшами по краю, усыпанный красными камнями. Сима бережно его раскрывает, ставит на пол и устраивает себе под ним убежище. Ей кажется, что она сказочная принцесса, а зонт – волшебный замок. На улицу она ни разу с ним не выходила, хотя моя подруга разрешила – пусть Сима ходит пока.

Так что муж взял именно этот, самый прекрасный зонт. Он дошел под дождем до автобусной остановки, потом до метро, потом отправился на важную встречу. Надо отдать должное его коллегам – те ничего не сказали. Ну пришел мужчина с огромным зонтом в стразах и рюшах, мало ли у кого какое настроение.

– Ты знаешь, я еще удивлялся, что совсем не промок, – рассказывал мне муж, – даже брюки не забрызгал.

Потом он снова раскрыл зонт, прошелся по центру Москвы и добрел до офиса. И только там заметил, что зонт – Симин, то есть моей подруги, то есть женский. Заметил он это не без помощи секретарши, которая чуть в обморок не упала от зависти.

– Какой у вас красивый зонт, – сказала секретарша моему мужу.

– Да? – удивился он и наконец обратил внимание на тот предмет, который раскрыл посушиться.

После этого муж начал страдать – как он пойдет домой, да его все засмеют, да он ни за что этот зонт над головой не раскроет. А если купит новый, то как повезет этот – он в сумку не помещается. И вообще странно – ходить с двумя зонтами.

– Ты же доехал до работы и полдня проходил под женским зонтом! – возразила я.

– Может, я его на работе оставлю?

– Нет, Сима скандал устроит, если заметит пропажу.

– Но я же мужчина!

– Конечно, мужчина! Поэтому возьми себя в руки и поезжай домой под женским зонтом. А то промокнешь и заболеешь!

Я не стала говорить мужу, что по ошибке купила ему лекарство от изжоги для беременных. Попросила в аптеке, и мне выдали упаковку с силуэтом беременной женщины. Я подумала, что просто не покажу ему упаковку. Ведь ходит же он с детским пластырем на пальце – нет у меня в аптечке других пластырей. Только с птичками и рыбками.

С другой стороны, это ведь счастье, когда в доме есть маленькие дети, да еще девочки. У нас весь дом в девчачьих предметах – начиная с туалетной бумаги с изображением собачек и заканчивая детской пеной для ванны с запахом карамели.

Зато муж знает, как зовут всех фей из Волшебного леса, и без запинки ответит, как звали персонажей из мультика «Холодное сердце». Он даже Эльзу от Анны отличает. Он знает имена всех троллей и кто такие «шопкинсы». Если его разбудить ночью, он скажет, какой подарок был в последнем выпуске журнала про принцесс. Он лучше всех умеет покупать наряды и подарки. Только папа может купить такую куртку, от которой захватывает дух не только у дочки и ее подружек, но и у меня. Только папа привезет из командировки сумочку, краше которой нет на всем белом свете. А бесконечные ручки, которые рисуют золотым цветом, фломастеры, которые светятся, краски, сверкающие перламутром, – только папа может принести такое волшебство. И папа всегда приносит два букета цветов – для меня и для дочери. Для дочки – всегда больше. И только папа может придумать, как одеть любимую мягкую игрушку дочки – пингвиненка Лоло, с которым она не расстается.

– Лоло мерзнет! – чуть не плакала дочь.

Отец тут же снял куртку и шапку с мишки-летчика и надел их на Лоло. Теперь пингвин расхаживает в модной куртке и в летной шапке и не мерзнет. А я долго убеждала дочь, что пингвины не мерзнут, потому что живут на Севере и купаются в ледяной воде. Дочка кивала, но требовала согреть Лоло. Только папа способен на такие решительные действия.

Так что, если вы увидите мужчину, который вместе с визиткой достает из кармана пиджака исчезнувшую туфлю куклы и тут же начинает звонить домой с криком: «Нашел! Я ее нашел!» – знайте: он не сошел с ума – просто у него есть маленькая дочь, которую он безумно любит.

* * *

Мой муж из тех, кого называют идеальными отцами. У него даже есть свой фан-клуб из мамочек в нашем парке. На него можно смело оставлять целую группу детского сада – он всех спустит с горки, со всеми слепит снеговиков, покатает на карусели и накормит каждую белку в округе. Мужа не испугать плачущими младенцами и бурчащими подростками. Младенцам он легко поменяет памперс, подросткам прочитает лекцию по истории.

Мне тяжело жить с идеалом. И когда ко мне кидается очередная мамочка и начинает рассказывать, как мой муж спас ее ребенка от неминуемого падения с качелей или как он трогательно кормил голубей, у меня портится настроение. Ну хоть какой-то изъян у него должен быть?

Я уезжала в однодневную командировку: поезд рано утром, назад – поздно вечером. Накануне я наготовила еды дня на три, на всякий случай. Все перегладила, разложила по местам и, можно сказать, не волновалась. Зачем волноваться, когда у меня такой идеальный муж? И уже вечером вспомнила, что Симу утром нужно отвести на занятия по хореографии и сделать соответствующую прическу. И этого муж еще не делал.

Волосы у Симы длинные, густые, на хореографию нужно сделать тугой пучок. Расчесываться она терпеть не может и вполне может попросить не одну, а две косички. Или французскую косу, как у подружки, или вообще заявит, что пойдет с распущенными волосами и наденет ободок. И ее нужно переубедить. Причем быстро, чтобы не опоздать на занятие.

– Сима, я завтра уезжаю, тебя папа будет расчесывать. Давай мы сейчас научим его плести косу?

Сима, как ни странно, вошла в положение и покорно села на стул.

– Смотри, собираешь волосы в один хвост, делишь на три равных хвостика и плетешь, – показывала я мужу, – попробуй.

Муж плел что угодно, только не косу. Сима при таком плетении могла остаться или без волос, или без головы.

– Расческа плохая, – сказал муж, поскольку привык быть идеальным.

Я поставила перед ними корзинку со всеми расческами, которые есть в доме. Через минуту раздался Симин крик. Как оказалось, папа взял круглую расческу, которая теперь прочно застряла у дочери в волосах. Кое-как распутали.

– Научи Васю, – предложил муж.

Василий тоже растет идеальным мужчиной – Симе он менял памперс, играл с ней и даже быстрее нас разбирался в ее лепете, когда она только начала говорить.

– Вась, иди попробуй заплести Симу, – попросила я.

Сын подошел и сделал то же, что и его отец – едва не оставил сестру лысой.

– А может, пылесосом собрать ей волосы? – предложил он.

– Так, просто попробуйте сделать ей хвостик.

Муж держал, Вася пытался натянуть резинку. Потом Вася держал, а муж соображал, как этот кружочек попадает на волосы.

– Всё! – подвела итог мучениям Сима.

Уехала я рано утром. Где-то в полдень мне позвонила консьержка и спросила, что у нас случилось. Оказалось, Сима вышла на улицу в новом купальнике для выступлений, который еще никто из подружек не видел (и не успел упасть в обморок от зависти), в осенних сапогах, белых колготках с чудовищными бантами на уровне щиколотки – подарок бабушки, в берете, из-под которого торчали волосы во все стороны. Правда, она была в шарфе и в теплых пуховых варежках. Из чего я заключила, что дочь объяснила папе – именно так и надо одеваться на танцы. И больше никак. Я попросила консьержку поймать их на обратном пути и привести Симу в порядок.

После хореографии дочь отвела папу в магазин: рядом торговый центр, и Сима давно туда просится, чтобы скупить всех фей и лошадей. Мне удавалось ее уговорить на наклейки, шарики и прочие мелочи. Но папа-то об этом не знал. И Сима сказала, что после каждого занятия мама покупает ей игрушку.

– Маша, что-то не то с супом, – позвонил мне муж. – Можно я Симе сразу дам второе?

– Можно, – ответила я, хотя не понимала, как может быть что-то не то со свежим супом.

Позже выяснилось, что Сима изобразила приступ удушья, чтобы не есть суп. За столом она разыграла целый спектакль – сначала долго сидела над тарелкой, потому что папа перегрел суп. Потом она попробовала его на кончике ложки, как будто это был не суп, а самое ужасное варево, и тут же начала кашлять, скручиваться и сползать на пол. Если учесть, что папа немедленно ей поверил и подумывал вызывать «Скорую», в Симе явно погибает актриса.

Вася недалеко ушел от сестры. Он тоже отказался есть суп, с серьезным лицом заявив, что с ним точно что-то не то. Правда, на следующий день, когда я вернулась, оба как миленькие все ели и не жаловались.

К вечеру Сима так умотала папу, что он разрешил ей смотреть мультфильмы. Он ведь категорический противник телевизора и всегда бурчит, что Сима слишком долго смотрит мультики. И я, естественно, в этом виновата. Но за то время, пока дочь смотрит историю Рапунцель, я успеваю и посуду помыть, и в комнате убрать.

А уж как эта девочка умеет навести порядок в своей комнате, папа тоже раньше не подозревал. Сима строго следит за тем, чтобы игрушки оказывались на нужных местах. Если переложить в другой ящик ее зеркальца, блокнотики или открытки – все, конец света. Муж не знал, что мультфильмы – не такое уж вселенское зло, а даже необходимая взрослому организму передышка и возможность сделать вид, что блокноты лежали в другой тумбочке.

Опять же он не знал, что подросткам нужно не только читать лекции про правильное поведение, но и напоминать про репетитора, выслушивать их стоны и причитания. А также найти рубашку, которая висит прямо перед носом на вешалке, но которую подросток не видит и кричит, что в шкафу нет ни одной рубашки.

Я вернулась поздно вечером, и муж встречал меня в прихожей. Дочка спала в белых колготках с люрексом и в любимой пижаме, которая ей стала мала еще в прошлом году (она нашла ее в дебрях шкафа). Сын ворочался в кровати.

– Наконец-то, – сказал он вместо приветствия и тут же уснул.

А муж был очень рад меня видеть. Прямо очень. И сказал, что я – замечательная мать и хозяйка. И он очень по мне скучал. Целый день, получившийся таким долгим.

* * *

Я очень люблю дочку своей подруги Машу. Замечательная девочка. Она дает всем понять, что никто не идеален. Машу нам дают редко, когда ее маме нужно срочно уехать по делам. Но я бы ее почаще забирала.

Маша умеет сделать так, что к концу дня все лежат как мертвые. Однажды на детском празднике у меня в гостях была многодетная мать, которая считала себя крупнейшим экспертом по детям. Макаренко со Споком и Крупской в одном лице. Она безапелляционно заявляла, что справится хоть с целой группой детского сада, а я просто ничего не понимаю в детях. Я, конечно, обиделась и попросила ее приглядеть за трехлетней на тот момент Машей. Через полчаса я наткнулась на мать-героиню, которая мыла посуду на кухне.

– Зачем? Я посудомойку поставлю! – сказала я.

– Я тут пять минуточек постою, всего пять минуточек, – сказала мать-героиня.

– Уже помыла? Пойдем играть! – На кухню залетела Маша.

Мать-героиня вжалась в мойку и выронила тарелку.

Муж ушел гулять с Симой и Машей. Я-то смылась с горки в тот момент, когда Сима скатилась четыре раза, а Маша – восемь.

Дочь сидела на снегокате и говорила: «Я тут пять минуточек посижу». Но подбежала Маша и велела всем кататься. Я переживала, что старшие дети нечаянно собьют маленькую девочку, но Маша дожидалась, когда старшие дети быстренько скатятся, и врезалась в них на полном ходу на ледянке.

– Маша, тормози ногами, умоляю! Если не будешь тормозить, ледянка поедет быстрее, – причитала я.

– Ух ты! Здорово! – обрадовалась Маша и перестала тормозить.

– Все, устала, – объявила она, пройдя пешком не меньше километра, – будем тут играть, пока я не отдохну, – сказала девочка, остановившись на детской площадке, поглядывая на здоровенную горку, на которую даже старшие дети залезали с трясущимися коленками.

– Пора домой обедать, – напомнил мой муж. – Давай я тебя понесу.

– Как это? – Маша отвлеклась от покорения горки.

– На плечах, – ответил он.

Домой Маша проехала всю дорогу на его шее, пришпоривая, чтобы шел быстрее.

Домой они вернулись отнюдь не как после тихой воскресной прогулки. Муж еле дышал, Маша – свежая и отдохнувшая – с новыми силами бросилась играть, Серафима пристраивала в коридоре снегокат, который тащила всю дорогу домой.

Пока малютка прыгала через скакалку, рискуя сбить люстру, Сима с папой лежали пластом и даже есть уже не хотели.

Маша при этом невероятной красоты блондинка с голубыми глазами. Ангел во плоти. Смотрит так, что душу этой девочке отдашь.

– Ты хочешь сестричку? Такую, как Маша, – спросила я дочь.

– Нет! Я не справлюсь, – ответила серьезно Сима.

* * *

Сима попросила проколоть уши, когда ей исполнилось семь лет. В салоне дочери предложили на выбор сережки – и с красным камушком, и с зеленым, и крошечные звездочки. Прокол пистолетом – и через минуту она сидела в сережках. «Тебе тоже так прокалывали?» – спросила Сима.

Мне прокололи уши после третьего класса, у бабушки в деревне, куда я приехала на каникулы. Соседка с ужасом воскликнула: «Как? У девочки не проколоты уши!» – и немедленно потащила меня к тете Карине. У нее собралось много женщин с девочками. Большинству «клиенток» едва исполнился годик. И меня все жалели: бедная девочка, уже девять лет, а уши не проколоты. Тетя Карина вообще-то возглавляла местный кружок кройки и шитья, а также вязания крючком, и, видимо, поэтому считалось, что ей можно доверять прокалывать уши цыганской иглой.

Она долго цокала языком и возмущалась: как можно ребенку уши не проколоть? Уже бы столько сережек золотых было в приданом! А так у бедной девочки золота совсем нет. Тетя Карина дернула меня за мочку и начала тереть двумя пальцами – большим и средним. Терла так, что ухо я вообще перестала чувствовать. Если честно, я чуть не описалась от страха – думала, что тетя Карина ухо мне оторвет.

Иголку – здоровенную – она подержала над свечкой, и тут мне стало совсем плохо. Я уже хотела сбежать, и сбежала бы наверняка, но тетя Карина держала меня за ухо, как клещами, а оставаться без ушей как-то не хотелось. Как мне кололи второе ухо, я не помню – упала в обморок. Тетя Карина пояснила: это потому, что «поздно». И мамы малышек закивали – да, лучше вообще до года проколоть.

Поскольку своих золотых сережек у меня не было, тетя Карина вдела мне в уши какие-то нитки. И клацала ножницами, чтобы обрезать после узелка. От клацанья я опять потеряла сознание. Нитки нужно было непременно протягивать, чтобы не «проросли», как сказала тетя Карина. Протягивать было больно, но еще страшнее было представить, как в ухо врастет нить.

«Ничего, скоро у тебя много золота будет», – пообещала тетя Карина. Что такое «много золота», тем более в ушах, а не в сундуках, я не очень понимала, и успокоение получилось так себе. Я все лето проходила с нитками в ушах, которые, естественно загноились. Зато я на всю жизнь избавилась от желания что-либо себе еще прокалывать – сразу тетю Карину вспоминала.

Но страсть к сережкам не вытравишь. Это сидит в генах, в подкорке, и бороться бесполезно. Приехала наша любимая бабушка и привезла подарки. Внуку она подарила деньги, поскольку считает, что будущему мужчине можно дарить только деньги. Понятно, что Василий был очень рад неожиданно свалившимся на него дензнакам. Но ведь бабушка ему и трехлетнему дарила исключительно купюры. А внучке она привезла, кто бы сомневался, золотые сережки.

Это уже третьи золотые сережки от бабушки. Мама убеждена, что девочке нужно дарить золото, которое она непременно должна носить на себе: если выгонит муж, то ей достанется хотя бы золото, которое в этот момент окажется на ней. Впрочем, я не припомню ни одного такого случая…

Так вот, совершенно счастливая Сима нацепила сережки, которые бабушка назвала «маленькими бантиками». Ну, как сказать? Да, бантики. Не маленькие. Но меньше предыдущих «бабочек», которые даже у меня пол-уха закрывают. И больше первых «сердечек». Я пыталась уговорить дочь снять серьги перед школой. Бесполезно. Она пошла хвастаться подружкам.

Единственной, кто оценил серьги по достоинству, была Луиза. У этой девочки в ушах не какие-то бантики, а настоящие взрослые серьги. Луиза пошла не в свою корпулентную бабушку, а не пойми в кого: тощая, маленькая, с аккуратненьким носиком и такими же аккуратненькими ушками. Усилиями Луизиной бабушки уши были, как она выразилась, «обозначены» этими самыми сережками. «Вот бы еще попу ей нарастить», – жалуется всем бабушка. Луиза ходит гулять в джинсах со стразами на попе. Наша бабушка тоже волнуется за попу внучки, но я пока держу оборону.

История с сережками не закончится никогда. Мама сообщила, что собрала весь «лом» и собирается его переплавить в сережки для внучки. И уже нашла ювелира Ашота. Очень хорошего. Делает как себе, потому что уже позвал мою маму замуж, но она пока не дала ответа. Пусть сначала сережки сделает, а потом посмотрим. Ломом мама называла вышедшие из моды кольца, одну сережку, пара которой была утеряна, золотую цепочку внушительной толщины. Мама сказала Ашоту, что ее дочь, мать ее любимой внучки, очень придирчивая и капризная и нужно сделать такие сережки, чтобы она сама захотела бы такие носить. Ашот показал каталог. Мама заявила, что по каталогу пусть все остальные ходят, а не ее единственная любимая внучка. Ашот нарисовал эскиз, еще один и еще один. Мама одобрила крошечные гвоздики с вкраплениями камушков. Как калейдоскоп.

– Дорогая, давай еще одни сделаем! Кто дарит внучке один комплект? – возмутился Ашот.

– Правильно говоришь, давай два комплекта, – обрадовалась мама.

– Зачем ей еще серьги? Давай цепочку сделаем, браслет… – Ашот певуче растягивал гласные, – красиво будет. Пусть будет нормальный комплект! – Ашот говорил «комплэт».

– Нет, ее мать, моя дочь, не разрешит, – подумав, сказала мама, представив свою внучку в серьгах, цепочке и браслете и какое лицо я при этом сделаю, – еще одни серьги. Но чтобы ни у кого таких не было!

– Слушай, не обижай меня! Ты знаешь, сколько лет я ювелир? Столько лет никто не ювелир! Каким женщинам я серьги делал! Да я тебе имена называть не могу, потому что я как врач – не могу сказать! Но вот увидишь женщину с таким кольцом, что себе такое захочешь, знай: Ашот это кольцо делал! Да я для твоей внучки такие серьги сделаю, что твоя дочь лично приедет меня благодарить! И будет называть меня «уважаемый»!

Мама приехала в гости и долго рассказывала мне, какие сережки заказала для внучки. Девять лет девочке исполняется, а у нее золота – кот наплакал. Считай, вообще нет золота. Вот, Ашот уже отливку сделал. Надо одобрить. Мама подробно описала пусеты, которые называла «гвоздиками», и соцветие камней внутри. Я кивнула.

– А вторые серьги… – продолжала мама, – это какой-то знак. Я его точно видела. Где – не помню, но точно знакомый знак.

Я взяла лист бумаги и стала рисовать все известные мне символы, которые могли бы уместиться на ушах моей дочки, да еще и в исполнении уважаемого Ашота.

– Нет, не то, – силилась вспомнить мама, – может, из буддизма?

– Мам, вряд ли уважаемый Ашот разбирается в буддистских знаках. Нарисуй сама.

– Ой, ты же знаешь, что я не умею. Нарисую не то, тебе не понравится, – отмахнулась мама.

Я повезла ее в МФЦ отдавать документы. Встала в очередь на получение талончика, а мама осталась курить на ступеньках. Вдруг раздался крик. Пронзительный женский крик. Мне не нужно определять по голосу, кто кричит. Если кто-то орет – женщина, мужчина, ребенок или истошно лает собака – точно моя мама в этом замешана. Поэтому я бросилась на улицу спасать от моей мамы женщин, детей, стариков и животных. Оказалось, кричала лично мама.

– Что? – ахнула я.

Мама вцепилась в рукав моего пальто и чуть его не оторвала. Она показывала куда-то вправо.

– Что? Объясни!

– Знак! Этот знак! – кричала мама и указывала на женщину, которая усаживалась в машину.

– Что? Это «БМВ»! А за ним «Опель». Какой знак?

– Который Ашот делает! Какая ты бестолковая! – возмутилась мама.

– Ты заказала Ашоту знак «БМВ»? Чтобы твоя внучка его в ушах носила? А почему не «Мерседес», например? Или «Мазду»?

– Да при чем тут машина?

Мама, не выпуская моего рукава, бросилась к автомобилю и чуть ли не вытащила из-за руля перепуганную женщину. После чего стала вырывать из ее рук сумку. Женщина сумку не выпускала и тихонечко причитала:

– Женщина, что вы делаете? Да что вы делаете, женщина?

– Вот этот знак Ашот хотел сделать! – Мама показывала на знак «Шанель», который украшал сумку.

– «Шанель»? Я правильно поняла?

– Ну конечно. А я голову сломала, где я его видела, – обрадовалась мама.

– Женщина, сумка поддельная. В Турции купила. Она ненастоящая. Зачем вам подделка? Отдайте, пожалуйста, – попросила хозяйка сумки.

– Ой, простите, – извинилась мама.

Бедная женщина вырулила со стоянки так аккуратно и быстро, что у мужчин глаза на лоб вылезли. Я пошла назад в здание.

– Я так и знала, что ты не одобришь! – сокрушалась мама.

– Конечно, не одобрю. Ты хочешь, чтобы Сима с самодельной «шанелью» в ушах ходила?

– Ашот говорил, что красиво будет. Что очень дорого и богато будет смотреться. Он своей внучке такие серьги сделал, и все родственницы были очень довольны, – расстроилась мама.

* * *

А теперь про МФЦ и зачем он понадобился моей маме. Обычно, если она что-то просит, я исполняю, стараясь не вникать в ее размышления. Так получилось и на этот раз. Мама попросила отвезти ее в МФЦ оформить бумаги. Почему она не сделала это в своем районе, а ехала к нам на другой конец Москвы, я не уточнила. Ну, может, ей не нравится свой филиал, а нравится наш? Уже у стойки, где выдают талончики, я спросила у родительницы:

– А зачем мы приехали, собственно?

– Оформить дарственную на квартиру, – ответила мама.

Я чуть не поперхнулась от неожиданности.

– Чего вдруг? – уточнила я.

– Знаешь, вот оформлю на тебя дарственную и буду свободна как птица. И если выйду замуж, то только по любви. С меня же уже ничего нельзя будет взять! – воскликнула мама.

* * *

Поскольку мама никак не могла собрать нужные справки и ездила к нам регулярно раз в неделю, я привыкла и уже не очень нервничала. Бабушка приезжала, пила кофе, играла с внучкой в шахматы, мы ехали в МФЦ, откуда возвращались несолоно хлебавши, забыв очередной документ, обедали, бабушка играла с внучкой в шашки, после чего мы ей вызывали такси и отправляли домой. За столом обсуждали погоду, виды на урожай и прочие невинные темы. В очередной приезд я совсем расслабилась и оставила мужа с тещей и детьми наедине, а сама ушла готовить обед. Муж с сыном мирно смотрели хоккей, бабушка играла с внучкой в шахматы. Семейная идиллия, да и только. Я решила даже кекс испечь, чтобы сделать приятное родным.

Когда я снова появилась в гостиной, казалось, ничего не изменилось. Муж с сыном сидели, уставившись в телевизор, внучка размышляла, отдавать пешку или нет. Бабушка вела светскую беседу с зятем.

– О, а мы обсуждаем урны, – объявила мама тоном английской леди.

– Какие урны? – уточнила я.

– Как какие? Для праха. – Мама не выходила из роли английской леди. Ей только чайной чашки для полноты образа не хватало.

– А с чего вдруг?

– Ты же помнишь – хочу, чтобы меня кремировали. И прах не нужно закладывать в нишу, надо развеять над Тереком.

– Да, я помню. Я должна буду ехать в Осетию и там устраивать, так сказать, мероприятие.

– Вот это мы и обсуждаем. Вот скажи, это не нанесет тебе моральную травму? Все-таки ты должна меня, то есть мой прах, в чем-то везти? В пакете, что ли? Или сейчас все по-другому происходит? Новые технологии? Я же просто не в курсе, поэтому любопытствую. Нехорошо, если тебе выдадут меня в коробке и в пакете. А ты меня что, на полку на тумбочке поставишь? Мне кажется, для тебя это станет ударом.

– Мам, ты для меня уже один сплошной удар. Ничего, что ты при внуках подняла эту тему? Об их психике ты не беспокоишься?

– Нет, – ответила мама, – за Симины нервы точно не волнуюсь. Она не отдала мне слона! Сима, ты так и не отдала мне слона! Ну ты просто Карякин! Измором противника берешь. Ты знаешь, как она играет? Уходит в глухую оборону и изматывает противника психологически! У нее не нервы, а канаты! Какая ты умница! Вот, а я занервничала, и ты мне шах поставила. Нет, все-таки интересно. Они выдают прах, допустим, в коробке и кладут ее пакет? И в пакете же надо перевозить? Или в чемодане? А разрешение специальное нужно получать? Ладно, я сама узнаю. Не хочу, чтобы мой прах считали контрабандой или штраф с вас взяли.

– Мат! – объявила спокойно Сима.

– О! Ну я же говорила, что она играет как Карякин! Слушайте, если что, мне ваш парк тоже нравится! Можете меня никуда не везти.

– Нет, Ольга Ивановна, я в этом парке каждый день гуляю, – подал голос муж, – не хочу там гулять с вами, даже в виде пепла.

– Да, это аргумент. Ой, ну вы же не сможете меня просто так над Тереком развеять! У них обязательно для этого отдельная церемония найдется! Да там для всего отдельная церемония! Как же я могла забыть?

– Ничего, разберемся, – успокоил ее муж.

– А вот мне интересно, прах как облако плывет или сразу развеивается? Сима, расставляй! Я требую реванша! – сказала бабушка.

– Мам, от тебя начнутся смерч и природные катаклизмы! – чуть ли не закричала я. – Ну хотя бы не при детях!

– А что дети? – удивилась мама. – Дети, как вы думаете, ваша бабушка будет лететь облаком или пылью?

– Тучей, – сказала Сима, – ты будешь лететь тучей. Ходи. Ты сейчас коня прозеваешь.

– Нормальные дети. Мои внуки.

* * *

Позвонила женщина из регистрационной палаты – не хватает одного заявления. Срочно нужно привезти.

– Я не могу. В командировке в другом городе. Прилечу только завтра.

– Тогда пусть ваша дочь привезет, – предложила та.

Тут я на минуту сошла с ума, представляя себе, как Сима повезет в регистрационную палату заявление.

– А кто вам нужен? – уточнила я, надеясь, что произошла ошибка.

– А вы кто? – строго спросила женщина.

Я замолчала, пытаясь вспомнить, под какой фамилией меня могут знать в регистрационной палате.

Слава богу, женщина оказалась понимающей.

– Я тоже к вечеру не помню, как меня зовут, – призналась она и сказала, что речь идет об Ольге Ивановне и ее квартире, которую она передает по дарственной своей дочери.

– Я дочь! – закричала я.

Мама должна была срочно написать заявление, что на момент выплаты пая за кооперативную квартиру, что произошло еще в прошлом веке, она не состояла в браке.

– Она не может привезти. Она за городом. Что же делать?

– Тогда пусть напишет, сфотографирует и пришлет мне фото.

– Хорошо, попробуем, – пообещала я.

Моя мама умеет обходить заблокированный «Телеграм», знает, как играть на онлайн-бирже, смотрит какие-то малоизвестные широкой публике каналы, но, как выяснилось, не умеет посылать фотографии по Вотсапу. Она не перестает меня удивлять. Я ехала в аэропорт и на оборотной стороне распечатанного билета писала от ее имени заявление: я, такая-то, на момент… не состояла… дата, подпись. Сфотографировала, отправила, позвонила, подтвердила получение. Машину трясло на разбитой дороге. Я писала как курица лапой. Фотографировала, разложив важный документ на заднем сиденье машины.

Мама позвонила, когда я уже прилетела в Москву и добиралась до дома.

– Я волнуюсь, – сказала она.

– Все в порядке. У нас с тобой почерки похожи. Я подделываю твою подпись со второго класса. Не переживай.

– Да я не про это… – ахнула мама.

– А про что? – Я думала, что мой кривой почерк из-за тряски по щебенке сочтут недействительным. И подвергнут маму графологической экспертизе.

– Ты знаешь, я просто не помню, была я в тот момент замужем или нет.

– Как это? – удивилась я.

– Ну, я не помню, мы уже расписались с Кузнецовым или еще нет?

Тут я потеряла дар речи, поскольку не помнила, чтобы у мамы был муж по фамилии Кузнецов. Допустим, Петров, Иванов, Сидоров – были, а Кузнецова не помню.

– Мам, а ты вообще всех своих мужей помнишь?

– Нет конечно! Но ведь они не будут копаться в архивах, правда?

Мало того что я подделала заявление собственной матери, так теперь она не помнит, была ли в тот момент замужем!

– Мам, ну как можно такое забыть? – возмутилась я.

– Какое «такое»? Ну, очередной муж, с кем не бывает… – ответила мама. – У меня же может вдруг обнаружиться Альцгеймер?

– А почему я ничего про этого мужа не знаю?

– Ой, не помню! Вообще ничего не помню!

Про физику низких температур в горах и на морском побережье

Отпуск с маленькими детьми – всегда испытание для родителей. Досмотр, перелет, паспортный контроль. Я прекрасно помню, как несколько лет назад у меня замирало сердце в аэропортах. Сима начинала рыдать сразу, как только оказывалась в местах большого скопления людей. Орала на весь аэропорт. Нас, правда, сразу отправляли без очереди – мало у кого выдерживало сердце слушать надрывный плач ребенка.

Я думала, что дочь все это перерастет. Но ей исполнялось два года, потом три, четыре. И она продолжала отчаянно рыдать, стоило ей завидеть очередь. Я не могла ее успокоить. Не действовали ни новые игрушки, ни гомеопатические средства. Поскольку мы в те времена летали в отпуск всей семьей, то зрелище представляли собой странное. Я с дочкой на руках – она в слезах, в соплях. Сын-подросток, муж, бабушка. Нас с дочкой отдельно пропустить не могли – разные фамилии. Поэтому пограничник требовал отца. Отца вылавливали из очереди и предъявляли. Потом шел несовершеннолетний сын – тоже требовались родители. И, наконец, когда мы уже толпой стояли перед пограничником, дочь набирала побольше воздуха в легкие и оглушала зал новым криком – она требовала бабушку. Толпа, которая соглашалась пропустить мать с ребенком, вынуждена была смириться с проходом пяти человек.

Когда Симе исполнилось четыре года, она стала вести себя просто прекрасно: ее не тошнило в машине, она соглашалась пристегнуться ремнями в самолете, спокойно пережидала задержку рейсов. Но паспортный контроль по-прежнему вызывал приступ слез. Я уже собиралась обратиться к неврологу: вдруг демофобия лечится в раннем возрасте? Сима при этом вела себя как футболист-симулянт, который от легкого толчка изображает страшное горе, хватается за ногу и катается по полю. Вот моя дочь на паспортном контроле тоже изображала невыносимые страдания. Даже младенцы замирали, с удивлением глядя на уже большую, но дико вопящую девочку, которую мама на руках проносит сквозь толпу, а следом плетутся папа, старший брат и бабушка.

Я бы и дальше всем сообщала, что у дочки боязнь толпы, но тут Вася выдал страшную тайну. Когда Сима была маленькой, он у нее отбирал игрушки, чтобы она заплакала и нас с коляской пропустили без очереди. У дочки выработался условный рефлекс: чтобы брат не отбирал плюшевого любимца, она начинала плакать заранее. И быстро поняла преимущества своего несносного поведения.

* * *

Варианты отдыха на каникулах ищу всегда я. Муж считает, что у меня лучше получается объяснить, чего именно мы хотим. То, что я зимой хочу лета и моря, в расчет не принимается. Все остальные хотят настоящей зимы и гор.

Но здесь опять проблема. Муж, выученный старой советской школой, предпочитает беговые лыжи. Сын хочет всего и сразу – от лыж и покорения черных трасс до сноуборда. А дочке нужны снегокаты, ватрушки. Нет, она и на лыжах может, но ватрушки предпочтительнее. Мне же нужно, чтобы меня оставили в покое и чтобы была сауна, где я могла бы отогреваться. Да, еще про покой. Нашему папе он просто необходим. Сыну покой только снится. А дочь от обилия впечатлений перестает и есть, и спать.

Все изменилось одной зимой, когда я сама решила встать на лыжи на одном из знаменитых кавказских горнолыжных курортов. Ну, чтобы снять стресс и хоть на полчаса потеряться на трассе. Чтобы не нервничать около подъемника, поджидая семейство: спустились ли, ноги не переломали? Я решила, что буду думать о своих ногах и о том, как самой спуститься. Да, на лыжах, вообще каких бы то ни было, я кататься не умею и высоты боюсь. Не восторгаюсь снежными холмами, сквозь которые проглядывает солнце, и в принципе не получаю удовольствия от резкого выброса адреналина в кровь. Мне его и в обычной жизни хватает.

Муж уехал бороздить просторы, сын вел светскую беседу с прекрасной ровесницей-горнолыжницей, дочку я сдала в детский клуб, а сама нашла себе инструктора, который казался мне надежным. Загорелый дочерна мужчина лет шестидесяти (на самом деле ему оказалось семьдесят два). Он называл меня «дорогая» и хотел произвести впечатление. Во всех смыслах. Для начала мы поднялись на самую высокую точку горы, где приткнулось маленькое кафе и был настолько прекрасный вид, что даже я ахнула. Потом он влил в меня сто граммов коньяка и прямо там, на равнине, станцевал балет на лыжах. Оказалось, что он не горнолыжник, а танцор. Всю жизнь танцевал в ансамбле национальных танцев и лыжи для него были как пуанты. То есть съехать с горы – это неинтересно. Он показывал мне, как перепрыгнуть с одной лыжи на другую, чтобы было красиво.

Через полчаса я напрыгалась вволю. Вниз мы ехали обнявшись: он задом, а я – передом, вцепившись в инструктора, как будто он был мне родным мужем. На повороте он избавил меня от лыж и позволил съехать на попе. Все-таки он уже в возрасте, и ему было тяжело со мной обниматься так долго. На более ровном склоне этот прекрасный мужчина ехал впереди меня и кричал: «Вообще никак! Разойдись!» Лыжники жались к обочине, а я гордо катилась посередине – на деревянных ногах, с закрытыми глазами и с расставленными, как крылья птицы, руками. Правда, это продолжалось недолго. Секунд тридцать. Потом я опять ехала на попе. Быстро и со свистом. Еще некоторое время ушло на то, чтобы собрать за мной палки и лыжи, которые я потеряла, пока съезжала. Еще минут двадцать инструктор меня поднимал и вновь запихивал в лыжи. В общем, вниз мы спустились часа через два. На площадке перед подъемником собралось уже много народу. Муж разговаривал по телефону, видимо вызывая службу спасения. Сын спрашивал, нужно ли ему ждать пропавшую маму или он может уехать вместе с новой знакомой. Только дочка ничего не заметила. Вместе с детьми из группы она уплетала за обе щеки какую-то булку из местного кафе и с явным удовольствием пила чай из пластикового стаканчика.

– Она такая талантливая! У меня никогда таких талантливых учениц не было! Как будто всю жизнь на лыжах стояла! Как будто родилась в лыжах! Ей балет надо танцевать! – сказал инструктор моему мужу.

Я лежала в сугробе, задрав лыжи к небу, поскольку ни сил, ни эмоций уже не осталось.

– Почему от нее коньяком пахнет? – уточнил муж.

– Это не коньяк! Это у нас воздух так пахнет! Я даже ей скидку сделаю за талант! Двадцать пять процентов! Нет! Тридцать процентов! – продолжал кричать инструктор, чтобы все слышали. Потом он подошел к моему мужу и сказал уже тихо: «Слушай, я человек пожилой, мне много не надо, ты мужчина, я мужчина, ты меня поймешь. Заплати мне за час и больше ее сюда не приводи. Пусть в салон сходит. Маникюр сделает. Коньяк выпьет. Только сюда пусть не приезжает. У меня внуки есть, мне инфаркт сейчас никак нельзя! У тебя дети есть. Тебе инфаркт тоже никак нельзя! Зачем женщине лыжи, ты мне скажи? Пусть дома вас ждет. А ты куда уехал? Зачем жену бросил? Если бы ты рядом с ней был, она бы на гору не полезла! Чем ты себе думаешь? Мне семьдесят два года, я многое видел. Женщина просто так на гору не полезет! Ей любовь здесь, на земле, нужна!»

Муж покорно кивнул. И я, лежа на снегу и глядя в синее небо, тоже слабо кивнула. Лучше я буду ждать их дома. Да, лучше маникюр сделаю и коньяк выпью. Прямо сейчас. Сто пятьдесят, не меньше! И правильно инструктор заметил – просто так на гору не полезешь. Очень хороший мне инструктор попался. Очень мудрый мужчина.

Но я решила преодолеть собственные страхи и снова вышла на трассу.

Следующим инструктором стал юноша по имени Абрам. Правда, его все называли как-то по-другому, но мне он представился именно так. Утверждал, что участвовал в Олимпийских играх в Турине. Но дело не в этом.

Я ждала Абрама у подъемника. Он появился в сопровождении прекрасной молодой девушки, одетой явно не для горы: накладные ресницы, укладка, коротенькая куртка, джинсы. Но было странно другое – глаза у девушки были такими огромными, что, казалось, занимали все лицо.

Пока мы поднимались на подъемнике, оставив внизу девушку с огромными глазами, Абрам рассказал, что это его бывшая одноклассница. Приехала в гости. Он ее повез на самый пик, чтобы показать вид, которого она никогда не забудет. Девушка, кстати, никогда не стояла на лыжах.

– Как же она спустилась? Это ведь черная трасса!

– Сейчас узнаешь. Мы туда же едем, – ответил Абрам, – что тут смотреть? Надо с горы смотреть!

Обниматься с Абрамом мне очень понравилось. А еще он меня хвалил. Причем очень искренне. Во всяком случае, я ему верила.

– Она в Олимпийских играх может участвовать! – говорил он моему мужу, пока я барахталась в снегу, пытаясь подняться после того, как перед подъемником свалилась кверху лыжами.

Одноклассницы приезжали к Абраму почти каждый день. Выяснилось, что секрет больших прекрасных глаз с поволокой, чуть затуманенных слезами, – черная трасса. На себе проверила. Только второй раз одноклассницы не возвращались.

– Слушай, почему они только один раз приезжают? – спросил он меня.

– Боятся. Может, не стоит их сразу на гору тащить? Посидите в кафе…

– Если я в кафе посижу, то жениться придется!

На следующий год на другом курорте я попала в руки еще одного инструктора – словенки Зузанны.

– А вы меня спустите? – спросила я ее по-английски.

– Я вообще-то в хоккей играю. Вратарь. За сборную. – Зузанна изобразила, как будет меня ловить в случае чего. Как шайбу. Она ехала впереди, иногда поворачивалась и говорила «гуд».

– Ваш бойфренд тоже играет в хоккей или он лыжник? – спросила я Зузанну.

– У меня герлфренд. Она учительница в младших классах. Я здесь зарабатываю на наш летний отдых, – ответила Зузанна.

Подвергать вратаря сборной опасности я не могла, поэтому съехала сама, без падений, с детской «синей» горки.

– Гуд, – сказала Зузанна, пожала мне руку и уехала. Рукопожатие у нее было крепким.

На следующий день муж с сыном уехали покорять вершины, оставив меня выбирать инструктора. Мне досталась Иванна. Она предложила детскую трассу, где меня сначала обнял плюшевый енот или скунс – ростовая кукла, а Иванна заставила объезжать надувных зверей и держать руки на поясе. Я сбила ребенка, потому что на меня сзади наехали сразу три малыша. А потом нас всех дружно снесла бабуля, и мы посыпались по склону, как кегли.

Но самым страшным было не это. Когда муж с сыном спустились со своих черных трасс, я танцевала с енотом «макарену». Проще было согласиться, чем объяснить, почему не хочется. Енот хлопал меня по попе и дергал за руки. На детской трассе собрался народ, который смотрел, как мы пляшем. В этот момент меня и увидели родные.

– Ты сколько глинтвейна выпила? – спросил муж.

Сын сделал вид, что я прихожусь ему очень дальней родственницей.

На следующий день, когда меня поприветствовал плюшевый енот, изобразив жаркое движение бедрами, я решила, что лучше съеду с горы сама, чем еще раз переживу позор. Ну и, конечно, заблудилась. Есть у меня такой недостаток – плохо с ориентацией. Дело в том, что я всегда смотрю на все стрелочки, надписи и указатели и долго не могу решить, куда мне стоит ехать.

– Простите, извините, пожалуйста, вы не подскажете?

Я стояла на горе и палкой «семафорила» проезжавшим мимо лыжникам.

Наконец рядом со мной притормозила женщина.

– Шо ты тут палкой махаешь? Не видишь, люди едут! – гаркнула она на меня по-русски.

– Я заблудилась и не знаю, как лучше съехать вниз, – ответила я.

– Как-как? Лучше на жопе! – ответила женщина.

– А куда проще? Направо или налево?

– Проще – направо, но налево – всегда интереснее. – Женщина захохотала и подмигнула.

– Что-то я сегодня не в форме.

– Так накатила мало! Надо было накатить! Кто ж всухую ехает? Ты откуда? С Москвы? Я так сразу и поняла! А шо не в Альпах? Все ваши в Альпах! Так я тебе скажу. Надо ехать в Трускавец! Ничего лучше нет! И муж доволен, и дети бесятся! У тебя муж и дети-то есть? Вот! А у меня нет. Поэтому я сюда поперлась. Так лучше бы в Трускавец поехала, честное слово! Тут так скучно, что я прямо дурею. И мужики, я тебе скажу, никакие. Ну прямо посмотреть не на что! Ты видела в стекляшке внизу? Девицы – красавицы, все из наших, а мужики – тьфу и растереть. – Женщина сплюнула в снег. – Так что ехай направо, раз тебе не надо. Спокойненько дошкандыбаешь. А я налево еще раз попробую… Только это – сфоткай меня так, красиво.

Я сфотографировала ее в разных ракурсах, и женщина уехала. Она каталась хуже меня, но уверенности ей было не занимать. Когда я «дошкандыбала» по своей трассе вниз, около подъемника в красивой позе, откинув голову и лыжи, лежала эта женщина, а рядом суетился какой-то мужчина. Я за нее порадовалась и, если честно, позавидовала. Все-таки в спорте главное – мотивация.

* * *

Места для летнего отдыха тоже выбираю я.

Все началось, конечно, с кондиционеров. Муж очень трепетно относится к кондиционерам. У него просто кондиционерозависимость. До такой степени, что все апартаменты, дома или гостиницы он помнит по кондиционерам.

– Ты помнишь лето 2011-го? – улыбаюсь я, разглядывая фотографии Серафимы. – Ей было два года. Она все время норовила стянуть с себя купальник, и нам делали замечание. Место было очень приличное, и даже младенцы должны были плавать в купальниках.

– Да, кондиционер там был плохой, – отвечает муж, – еще и потек на третий день.

– А в 2013-м? Помнишь? На всей улице отключили электричество, и ничего не работало. Мы при свечах сидели, – снова пускаюсь я в лирические воспоминания.

– Да, было хорошо. Кондиционер хороший.

Это да. Муж ставил его на 17 градусов, в комнате шел пар от нашего дыхания, и мы с сыном и дочкой по очереди выбегали на улицу греться. Я вообще выходила на тридцатиградусную жару, закутанная в кардиган. На меня все смотрели как на сумасшедшую. Я всегда беру с собой теплую одежду. Не на случай заморозков, а на случай хорошо работающего кондиционера.

Что еще? Зонт. Конечно, муж повсюду возит с собой зонт. В чемодане – ласты, маска с трубкой, купальники и… зонт. Даже если все на свете сводки погоды показывают жару, слепящее солнце без единой тучки, он берет зонт. Один.

Вечером мы играли с детьми в слова: загадываешь слово, пишешь первую и последнюю буквы. Васе я загадала слово «парасоль» – летний зонт. Не угадал.

За годы подготовки к летнему отдыху я научилась высчитывать среднесуточную температуру в конкретном регионе, течения, которые могут повлиять на температуру воды, национальные праздники, традиции ухода на сиесту и выхода с нее. Я выясняю все. Шаговая доступность до моря – это сколько конкретно шагов? Тихое место? Насколько? Кто соседи? Звукопроницаемость стен, напор воды в ванной, да, кондиционер один на все комнаты или в каждой? Да, да, важно, чтобы в каждой. И телефон мастера заранее. Зачем? Потому что кондиционер потечет. Никогда не тек? Просто он никогда не работал так, как того требует мой муж.

Что говорить, за эти годы я даже научилась продувать шланги. Самостоятельно. На мастерах можно разориться.

Ни разу у нас не было идеального места. Ну вот, например, остров, утопающий в зелени. Дом, сад. Утро, терраса в тени с видом на море – идеальное место для завтрака. Солнце восходит там, где требуется, чтобы дать нам утром возможность позавтракать на террасе. Я накрываю на стол. Кондиционер шарашит по полной. Напор воды шикарный. Нет, так не бывает, только не с нами.

Утром раздается звон колоколов – рядом церквушка, про которую мне сообщила хозяйка, и я очень порадовалась такому соседству. Но про колокола в сообщении не было ни слова. Как и про количество смертей в данный конкретный период. Статистические данные про эпидемии, мор и прочие напасти я не догадалась запросить. Каждые выходные в церкви проходило отпевание, и по дороге, мимо нашей терраски, тянулась траурная процессия. Женщины в черном с корзинками в руках для поминальной трапезы. На нашей калитке появлялся листик с сообщением о том, кто преставился. Моя маленькая дочь с интересом смотрела на процессию. Я же чуть не плакала: что будет в ее голове, если она в свои три года видела столько похорон, сколько я не видела за всю свою жизнь. То ли эта церковь специализировалась на панихидах, то ли местная традиция была такова, но в этот храм свозили покойников чуть ли не со всего острова. И каждые выходные по нашей улочке текла траурная процессия. На террасе после этого мы никогда не завтракали. К бою колоколов привыкли быстро.

– Дядя умер? Или тетя? – будничным тоном интересовалась дочка.

Я все еще не оставляла попыток найти идеальное место для отдыха. Кажется, удалось. Кондиционеры во всех комнатах, стиральная машина и сушилка. Место тихое, до ближайшей деревушки – семь минут на машине. Но неподалеку есть супермаркет, аптека и рыбный ресторанчик на пляже.

Когда я начала волноваться? Когда все оказалось идеально. Интуиция кричала сиреной: такого не может быть! Но и аптека, и ресторанчик, и кондиционер… Даже плед… И еще четыре умеренно теплых и идеально белых одеяла. Я отодвинула кровать – ни пылинки. Провела ладонью по шкафу – чисто.

Утром мы решили найти пляж. Местные жители показали дорогу – вот, сюда, очень близко. Я уже увидела тишайшее море и песочек. А потом – голую женщину. Ну да, Европа, женщины топлес встречаются даже на детских пляжах. Как правило, им сильно за шестьдесят. Молодые, с идеальной грудью – в закрытых купальниках. Пожилая женщина с благородной сединой лежит… без всего. Ей уже на все наплевать. Потом я увидела мужчину, который лежал на шезлонге – у него во рту торчала сигара. Он лежал неподвижно, с запрокинутой головой, дым выпускал носом. Сигара постепенно тлела, но куда девался пепел, я так и не поняла. Это был просто цирковой номер – мужчина лежит, не шевелится, о его жизнеспособности говорит только дымящаяся сигара. Значит, дышит. И только потом я обратила внимание на то, что мужчина, которому уже тоже было «далеко за…», – голый. Как и его жена. Я с ужасом обвела взглядом пляж – все голые. То есть абсолютно. И все пожилые. Бабуля с задорной татушкой в виде розы на копчике. Роза подувяла, правда. Дедуля, играющий мускулами у кромки воды. Мускулы выглядели как роза на попе бабули. Тут я с трудом нашла в себе силы, чтобы посмотреть на мужа и детей. Сын уставился в телефон – да, нам обещали вай-фай даже на пляже. Дочка смотрела в небо – там пролетал вертолет. Муж смотрел на меня так… Ну, как может смотреть муж, когда жена опять не оправдала доверия.

– Вася, – тихо попросила я, – а спроси у «Гугла», где мы находимся и что это за пляж такой.

– Нудистский. Единственный пляж на побережье, – ответил равнодушно сын, не отрывая взгляда от айфона.

– Пошли. Когда-нибудь он должен закончиться и начаться обычный.

– Пойдем по морю! Я камешки и ракушки буду собирать! – попросила Сима.

– Нет, мы пойдем по трассе! – сказала я.

– Нет, ну так только ты могла выбрать место, – возмутился муж, – напротив единственного на все побережье нудистского пляжа.

Все было идеально? Нет, конечно. Оказалось, что наше временное пристанище обладает интеллектом. Апартаменты оснащены системой «умный дом». Когда мы только приехали, я не обратила внимания на коробочки, развешанные по стенам. Муж понял, куда «тыкать», чтобы включить кондиционер. Тем более что хозяин апартаментов подключил все нужное и отключил все ненужное. Посоветовал на эту коробочку не обращать внимания, а к экрану, который высвечивал планировку апартаментов, не приближаться. Все остальное работало по старинке – сейф повернуть на ключ, ключ спрятать.

По дороге с пляжа домой мы зашли в супермаркет. Пока я искала яйца, молоко и йогурты, муж разбирался в линейке спиртного.

– Я хочу шампанского, и не спрашивай почему, – попросила я.

Шампанское я пью редко. И это не предвещает ничего хорошего. Когда моя интуиция мигает красной лампочкой, я непременно хочу выпить шампанского. Муж выбрал белое вино, шампанское, соки-воды.

Я устала и уснула быстро, что неудивительно – выпила бутылку не моргнув глазом. Ничего не слышала. Поэтому все знаю со слов сына.

В четыре часа утра раздался свист, потом пиканье, потом настойчивое пиканье, совсем настойчивое пиканье, и, наконец, сработала сигнализация. Сын встал, подошел к экрану, к которому «нельзя приближаться», потыкал куда-то и сигнализацию отключил. Заодно включил посильнее кондиционер, опустил жалюзи. Он собирался перенастроить всю систему, но хотел спать. Система «умный дом», обалдев от такого беспардонного вмешательства, «зависла» и перезагружалась до семи утра.

В семь утра мы все подскочили от истошного пиканья и звука сигнализации. Кондиционер не работал. Сын встал и отключил истошный вопль. Я поплелась в ванную, предвкушая длинный день с ремонтом техники. В какой-то момент я решила, что больше никогда не буду пить шампанское. Я стояла над раковиной и чувствовала, что у меня как-то слишком тепло под ногами. И становится все теплее и теплее. Я перешла на коврик, чтобы прийти в себя, и снова встала на пол. Ногам было уже жарко. Жар шел ощутимый. Я уже собиралась позвать мужа, чтобы на нем проверить, сошла я с ума или нет, как снова сработала сигнализация. Оказывается, муж стоял перед экраном и пытался поставить кондиционер на рекордно низкие температуры. «Умный дом» сопротивлялся. Наконец сын объяснил, что «система полетела» – кондиционер работает на тепло и включился подогрев полов. И надо найти источник сбоя, иначе нас зажарит и сверху, и снизу.

Я кинулась к посудомойке, стиральной машине, плите. Все было выключено. И вдруг за моей спиной раздался пронзительный писк, шедший из внутренностей холодильника. Холодильник высвечивал надпись «аларм» и мигал всеми дисплеями.

– Что? – спросила я у холодильника.

Открыла дверцу, закрыла, потыкала на кнопки настройки морозилки. Не помогло.

– Что не так-то? – опять обратилась я к холодильнику.

Обычно я разговариваю с плитой, а с холодильником общалась впервые. Заодно решила достать замороженное мясо – приготовить на обед. И открыла морозилку. Холодильник издал звук, который мог означать: «Ну наконец до тебя дошло, дура!» Вся морозильная камера покрылась сталактитами. Наледь издавала знакомый запах, который я никак не могла опознать.

Наконец, когда я выдвинула ящик, чтобы достать мясо, на меня высыпалась гора разбитого стекла.

– Шампанское, пахнет шампанским, – радостно сообщила я холодильнику.

Тот булькнул в подтверждение моей догадки, снова начал орать «аларм».

– Мам, я могу отключить подогрев пола, но не знаю, как вырубить пожарную тревогу, – крикнул из коридора сын, который общался с дисплеем, – у тебя есть две минуты. Нет, уже меньше. И система спрашивает, включать или выключать общую сигнализацию на квартиру. Если отключим, то из дома не выйдем до приезда полиции. А если не отключим, то она сама вызовет полицию.

Тут я представила себе, как перерезаю в последний момент синий провод, жду, выдыхаю, а оказывается, надо было перерезать красный. И я могу только сбежать через подвал. Нет, не могу – у нас второй этаж. Значит, выпрыгнуть из окна. Перед глазами начали мелькать кадры из фильма «Одиннадцать друзей Оушена», хотя я бы предпочла пересмотреть Джеймса Бонда.

Что я сделала? Подошла к монитору, к которому «нельзя приближаться», и нажала на кнопочку с пимпочкой в углу экрана. Он замигал и отключился.

– Что, так просто? – обиделся сын.

Потом я отмывала холодильник, выгребая из ящиков разбитое стекло.

– Откуда? – кричала я.

Наконец муж признался. Он купил вчера две бутылки шампанского и бутылку вина. Одно шампанское я выпила, а второе и вино он положил в морозилку, чтобы все было холодное. И бутылки ночью взорвались.

– Пап, это физика, – буркнул сын, – это же младшая школа. Вы что, никогда лед в шампанское не бросали в детстве? Пузырьки, пена, весело…

Тут мы оба уставились на сына, поскольку не знали, что современные дети бросают лед в шампанское, причем делают это в младшей школе.

– Вася, прочти папе лекцию «Влияние низких температур на газообразные жидкости», – буркнула я, – и сделай так, чтобы «умный дом» вообще замолчал. Даже если, с его точки зрения, начался пожар или потоп.

Сын перенастраивал систему «умный дом». Система сдалась и подчинилась интеллекту школьника.

* * *

Считается, что иностранные языки лучше учить в детстве и в форме игры. Общение со сверстниками значительно ускоряет процесс. Для подростков же нужна мотивация. И лучшая из них, конечно, влюбленность. Практика показывает, что все не всегда бывает так, как написано в учебниках.

Перед отпуском на испанском побережье я решила начать учить испанский. Хотя бы на бытовом уровне, чтобы общаться в магазинах, ресторанах и поддержать разговор про погоду. Разговорники мне не понравились, и муж выдал мне учебник испанского языка для начинающих, изданный почему-то в одной из стран восточного блока в шестидесятых годах. Как он оказался в домашней библиотеке, непонятно. Главным героем учебника был сеньор Родригес. Через пять уроков я этого сеньора Родригеса готова была убить. Упражнения на грамматику я не делала, зато запоем читала тексты, поскольку хотела узнать, что еще вытворит сеньор.

Этот чудесный мужчина, вероятно, возраста моего мужа имел обыкновение вставать в шесть утра и громко звать свою жену. Из чего я заключила, что жена уже встала и крутится на кухне.

– Где мой завтрак? – спрашивал сеньор Родригес у сеньоры Родригес.

– Какой завтрак? Сейчас шесть утра! – пыталась отбиться сеньора.

– Я предпочитаю завтракать в это время!

Сеньора Родригес несла своему мужу завтрак в постель. И единственное, что ее возмущало, это беспорядок в комнате.

– Почему твое сомбреро лежит на пианино? – задавалась вопросом сеньора примерно к пятому уроку.

– Потому что я туда его положил! – отвечал сеньор Родригес.

В шестом и седьмом уроках он шел на работу, но останавливался выпить кофе, поболтать с соседом, уходил на обед, долго обедал, а вечером заходил в цветочную лавку, чтобы купить цветы для своей супруги.

Сеньора Родригес в это время убирала квартиру, шла в магазин, успевала забежать в мясную и рыбные лавки, в булочную, в прачечную, купить садовые принадлежности, заняться садом, приготовить ужин, навестить сестру и племянников, купить сеньору Родригесу новое сомбреро и испечь пирог для свекрови, к которой был запланирован визит.

Слова для сеньора Родригеса занимали крошечный словарь, а вот слова сеньоры – полстраницы книги. Я пыталась заучить: «гладить», «стирать», «поливать», «чистить рыбу», «цветочные горшки», «лампа», «стол», «мука», «яйца», «молоко», «подметать», «вытирать»…

К десятому уроку сеньора Родригеса я уже возненавидела. Он требовал ужинов, навестить тетушку, еще одно сомбреро и гитару. Сеньор Родригес, как оказалось, любил по вечерам играть на гитаре. Дальше, сразу после гитары, шел словарь лекарственных препаратов для сеньоры: «таблетки от головной боли», «снотворное», «таблетки от сильной головной боли», «от изжоги» (это для сеньора Родригеса, который жаловался на изжогу после паэльи от сеньоры Родригес).

В том месте, где мы оказались с семьей, расположилось целое русское комьюнити. И я даже расстроилась. Ведь мне так хотелось, чтобы моя дочь заговорила по-испански, играя с испанской девочкой. Но вокруг были только русские девочки. Наконец появилась одна испанка с чудесной бабушкой. Я поздоровалась с девочкой по-испански, сказала, что я мама и что у нее красивые волосы (которые в одиннадцатом уроке вовсю красила сеньора Родригес, закрашивая раннюю седину, появившуюся после того, как сеньор Родригес поступил в качестве гитариста в местный оркестр). Что было дальше? Через неделю семилетняя испанка Хосефа стояла под нашим балконом и практически на чистом русском кричала: «Сима, выходи играть!» Ее бабушка сидела около бассейна с учебником английского, поскольку одна из русских бабушек вроде бы знала английский. Хосефа бегала с блокнотиком и записывала новые русские слова. Ее бабушка сильно продвинулась в английском, но русская бабушка ее не понимала, зато стал понимать садовник-англичанин Майкл.

Вася объявил, что испанский учить не собирается, поскольку ему нужен немецкий. Но тут я увидела его с испанским разговорником.

– Вася, ты учишь испанский? – обалдела я.

– Да так, хотя бы на примитивном уровне мне надо, – объявил сын.

Как всегда, за объяснениями я пошла к дочери. Она все знает про брата.

– Мы были на понтонах-аттракционах, которые в море, – немедленно доложила дочь, – Вася должен был следить за мной, а следил за другой девочкой. Она уже взрослая. И он ее вытаскивал на понтон, а не меня. А потом они вместе прыгали с горки. А меня спасатель вытаскивал.

– И что было потом?

– Эта девочка ему свидание назначила, завтра, на пляже, а Вася ничего не понял. Поэтому учит испанский.

– А ты откуда поняла про свидание?

– Ну что еще она может ему сказать? – удивилась дочь. – Она так размахивала руками и показывала на пляж, что любой поймет.

– А своему брату ты не могла перевести, что от него хочет эта девочка?

– Он меня в море оставил. А я ему еще переводить должна? И вообще, эта девочка специально тонула, чтобы ее кто-нибудь вытащил.

Муж тоже отличился в испанском. Когда у нас перестал работать смыв в унитазе, он отправился к испанцам – владельцам здания, – чтобы вызвать сантехника. Он говорил на отличном испанском, только, кажется, валенсийском наречии. И его никто не понял. Поэтому удивленные хозяева комплекса позвонили хозяину апартаментов, и тот по-русски объяснил моему мужу, что надо дернуть за пимпочку – заедает. Муж был оскорблен в лучших чувствах.

Я же решила расстаться с сеньором Родригесом. Этот мужчина увлекся танцовщицей фламенко и упрекал сеньору Родригес в том, что она не умеет так танцевать фламенко, как та прекрасная особа. Он больше не покупал сеньоре цветы каждый вечер, а играл на гитаре для танцовщицы. Сеньора Родригес, к моей радости, пропустила традиционный визит к свекрови, отдав предпочтение музеям. К тексту прилагался словарь: «в музее», «в аэропорту», «аренда машины», из чего я не без удовольствия заключила, что сеньора Родригес пустилась во все тяжкие.

* * *

Лет пять назад я гостила у своей подруги в грузинском городе на берегу моря. Мы ехали в маршрутке на пляж, и я чуть не вывалилась из окна.

– Что это? – спросила я подругу.

– Где? – не поняла я.

– Вон там, висит!

– Что висит?

– Не знаю, что это! Если бы знала, не спрашивала! Вон, коричневое, зеленое, красное!

– Сетка, что ли?

Подруга была удивлена не меньше моего.

– Ты что, сетки никогда не видела?

На улице, прямо на деревянных палках, висели для продажи настоящие рыболовные сети, покрашенные в разные цвета. Крупной вязки и мелкой.

– Как здорово! – воскликнула я. – Ими можно украсить ванную!

– Ты с ума сошла? – Подруга смотрела так, будто меня хватил тепловой удар. – Это же мочалки! Ты мочалками будешь ванную украшать?

– Как мочалки?

– Очень хорошие мочалки. От целлюлита помогают. Пилинг делают. Мылятся хорошо. Вот, видишь, есть даже стянутые с двух краев, чтобы такие туристы, как ты, понимали. Но их лучше не брать. Нужно обычные брать. Мелкие. Удобнее.

Я взяла пять штук. Разных цветов. Привезла домой. Спросила, кто знает, что это такое. Никто из близких не догадался. Я даже сообщила сыну, что это специальное приспособление для трудных подростков – один раз по попе, и подросток сразу становится не трудным, а легким. Сын поверил.

Дети были в восторге. Сын, который очень боялся смыть с себя лишнюю грязь, оттерся рыболовной сеткой до красноты. Один экземпляр ушел на опыты – он пытался распутать узлы, чтобы понять, как сетка связана. А дочка и вовсе была счастлива. Оказывается, если замотать такой мочалкой ноги, то получится, что она русалка. А если обмотать вокруг талии, то сетка превращается в юбочку. В нее можно все, что хочешь, класть. И даже использовать по прямому назначению – ловить в ванне игрушки.

Мне тоже очень нравилось приобретение – сетки лежали на красивом синем блюде и выглядели как дизайнерская находка. Все гости, зашедшие помыть руки, застревали в ванной надолго, рассматривая непонятное содержимое блюда.

– Почему ты раньше мне эти мочалки не показывала? – звонила я подруге, убедившись в том, что сеточный пилинг убирает целый килограмм лишнего веса.

– У нас других мочалок не было, – объяснила подруга, – мама меня знаешь как больно в детстве терла? Денег же на дорогие, из магазина, не было. Слушай, ты учти, что они красятся. Несколько дней покрасятся, а потом нормальные будут. Только не очень однотонные.

Надо ли говорить, что я промыла все мочалки и они стали еще лучше – будто состаренные. Ни один дизайнер такого эффекта не добьется.

* * *

Мамы делятся на два типа: одни – отчаянные сторонницы детских летних лагерей, другие – не менее ярые противницы. Кто-то отправляет детей в лагерь чуть ли не с шести лет, считая, что ребенку такая «социализация» пойдет только на пользу: он станет самостоятельным, приучится к дисциплине, будет есть что дают, а не уныло перебирать куски на тарелке, заведет друзей. Кто-то же, наоборот, полагает, что лагерь ничему хорошему не научит, а лишь больно ударит по детской психике.

Лагерей сейчас много – на любой вкус и кошелек: языковые, театральные, научные, математические, танцевальные, спортивные. Есть лагеря только для девочек и только для мальчиков. В России и за границей, на море и в подмосковном лесу. На сайтах – фотографии счастливых детей, умные лица вожатых, почасовое расписание и так далее. Чтобы материнское сердце успокоилось.

Ерунда все это. Главный критерий при выборе – опыт самих родителей. Печальный или наоборот.

Мой муж, например, в лагеря не ездил – проводил лето за книжками с родителями. Максимум – чинные прогулки по дачному поселку в компании с соседским приличным мальчиком. Меня же отправляли в лагеря каждое лето и не на одну смену. Помню, что мы воровали хлеб в столовой, ждали посылок от родителей со сгущенкой и колбасой, которые делили на равные части, сбежали из лагеря на два дня, но вернулись, поскольку нас никто не искал. Вещи считались общими, особенно перед дискотекой – я меняла свою майку на юбку Ленки. А помадой Лариски красились все, хотя она ее и прятала. Душевой никто не пользовался по назначению – «сходить в душевую» означало пойти на свидание.

Тяжело было в трудовом лагере – мы собирали цветную капусту. Нам, пятнадцатилетним девчонкам, выдавали огромные ножи, тесаки и выгружали на поле. Сверху, до пояса, было жарко – палило солнце. Ниже талии мы были насквозь мокрыми. Требовалось отогнуть листья, с которых лилась вода, и аккуратно тесаком срезать кочан. Наберешь корзину – несешь в грузовик. Несколько кочанов нам разрешали забрать – капусту мы варили с помощью кипятильника в тазике, в котором стирали белье. От капусты пахло хозяйственным мылом, но к этому все быстро привыкли. На порезы уже тоже никто не обращал внимания. Главным лекарством была водка – наружно для дезинфекции и, несмотря на возраст, внутрь, чтобы согреться. Еще была марганцовка – тоже от всего. От отравлений, в частности.

Я оказалась заполошной мамашей. И когда сын попросился в спортивный лагерь – ему было шесть лет, – нанялась помощником повара и поехала с группой теннисистов. Вернулась с изрезанными руками, зато ребенок был сыт и под приглядом. На следующий год я отправилась в лагерь уже как вожатая и правильно сделала. Девочка-вожатая, которая отвечала за нашу группу, сгинула. Причем на все две недели. Я видела ее только в первый день – влюбленную и пьяную, и в последний – зареванную, но все еще пьяную.

Детей я к концу смены уже недолюбливала, хотя они мной остались довольны. И никак не могла понять – как можно отпускать в лагерь девочку с близорукостью «минус пять», которая отказывается носить очки и все время во все врезается. Или мальчика с аллергией на все, кроме гречки. Мы это опытным путем установили, а так ребенок молчал как партизан, лекарств у него не оказалось, и понять, от чего он краснеет и задыхается, было невозможно. Еще у меня был мальчик с тиками, девочка, которая все время плакала – даже от радости. И помощник Леша, восемнадцатилетний парень, который говорил по любому поводу: «Щас дам пендель».

Очень долго сын на вопрос, кем работает мама, отвечал: «Пионервожатой». И из-за этого больше в лагеря не просился.

В пятнадцать он объявил, что поедет в Карелию. Байдарки, сплавы, комары – настоящая мужская компания. Мне было велено заполнить анкету: «Разрешаете ли вы курить вашему ребенку?», «Оцените его способность к самообслуживанию по десятибалльной шкале», «Какие действия нужно проконтролировать: личная гигиена, уход за вещами, переодевание?».

Я думала долго: по мне, так контролировать надо все, а способность к самообслуживанию – ноль. Но сын за меня поставил себе десятку, везде написал «нет» и отправился покупать резиновые сапоги, плащ-дождевик и прочие туристические аксессуары. Мне уже не хотелось его никуда отпускать, но Василий сказал, что в таком случае альтернативой двухнедельной Карелии станет поход на 21 день по Кавказским горам.

Конечно, я замучила администратора вопросами. А кормить их будут? А в поезде? А если он промочит ноги и заболеет? А врач? А если что? А связь будет? А зеленку и пластыри дать с собой?

Ну да, я волнуюсь. Нет, конечно, они сейчас другие. И лагеря другие, и вожатые другие. Одних справок нужно собрать кипу – по специальной форме, рассказать все про аллергические реакции, про заболевания, необходимость диеты и взять справку, что нет педикулеза. В моем детстве справки об отсутствии педикулеза, дизентерии и прочих инфекций нужно было собирать именно после лагеря. И да, мне было бы спокойнее, если бы сын лежал на диване, читал книжку и чинно прогуливался с соседским приличным мальчиком.

* * *

Дети-подростки более непредсказуемые, чем маленькие. И даже не знаешь, за кого больше волноваться. Несколько лет назад Василий отправлялся в трехдневную поездку в Ярославль. С классом. Он у нас ответственный, поэтому показал фото отеля, где они будут жить, и доложил, в котором часу его нужно доставить на Ярославский вокзал.

На вокзале толпились дети. Рядом, на приличном расстоянии, стояли родители. Дети то и дело зыркали в сторону взрослых и давали понять, чтобы они уже уходили.

– Я только никак не пойму: как они доедут до Астрахани с Ярославского вокзала? – спросила задумчиво одна из мам.

– До какой Астрахани? – ахнула другая родительница.

– Так они разве не в Астрахань? Лиза сказала, что в Астрахань, – перепугалась первая мама.

Родители провели друг у друга опрос и большинством голосов решили, что дети все же отправляются в Ярославль. Спросить у классного руководителя не было никакой возможности, поскольку классная написала детям, что опаздывает и пусть они садятся в вагон. Дети с облегчением помахали родителям.

– А мой сказал, что они в Ростов едут, – призналась еще одна родительница.

– Скажите, а кто-нибудь знает, когда они возвращаются? – уточнила я.

И тут начался переполох. Потому что данные, полученные от детей, были ну очень противоречивые. Мама отличницы ответственно заявляла, что детей нужно встречать в среду в девять вечера. Мама той девочки, которая якобы ехала в Астрахань, говорила, что должна встречать в четверг в шесть утра. Мама мальчика, отправлявшегося в Ростов, собиралась ехать на вокзал тоже в четверг, но в одиннадцатом часу вечера. Естественно, мы уткнулись в телефоны и проверяли расписание прибытия всех мыслимых поездов.

– Лиза! Лиза! – закричала мама и кинулась в вагон. – Вы когда возвращаетесь?

– Не знаю! – радостно ответила девочка. – Я потом скажу!

– Вася, кто-нибудь знает, когда вы прибываете? – спросила я.

Василий сделал вид, что оглох и ослеп.

– Давайте мы обменяемся телефонами, и первый, кто узнает, позвонит другим, – предложила мама отличницы.

– Нет, пусть они приезжают когда хотят и сами добираются до дома как хотят! – возмутилась другая мама.

– Может, их не пускать, пока не поздно? – задумчиво посоветовала еще одна мама.

– Да! Пристегнуть к юбке! – поддержала с энтузиазмом я.

– У вас хоть мальчик, а у меня девочка, – чуть не плакала мама Лизы.

– Да с мальчиками еще страшнее! – возразила мама мальчика.

– Женщины, а давайте выпьем, у меня с собой! Хоть согреемся! – предложил единственный мужчина, который до этого молчал, и немедленно достал пластмассовые стаканчики и бутылку коньяка.

Мамы немного помялись, но было холодно, и никто не отказался.

– А вы чей папа? – уточнила мама отличницы, когда разлили, кажется, по третьему стаканчику.

– Ничей! Я просто смотрю: женщины стоят, мерзнут, переживают.

– Господи, да мы хуже детей! – перепугалась мама Лизы, с ужасом глядя на незнакомца.

* * *

Сын объявил, что хочет поехать на три дня в далекий приволжский город. Он был там летом, в физико-математическом лагере. В городе остались друзья. В декабре я легко согласилась на эту поездку, тем более что они собирались ехать компанией из четырех человек.

В день отъезда Васи муж решил, что ехать тому нельзя – опасно, бессмысленно. Тем более что из компании их осталось двое. Взрослеющий ребенок еще зачем-то взял билеты в сидячий вагон в поезд, отходящий в два часа ночи. Мне нужно только дать небольшой толчок, а дальше я сама себя доведу до истерики. То, что у меня были контакты хозяйки квартиры, которую снял сын, адрес этой квартиры, контакты его друга, с которым он ехал, мамы друга, не успокаивало. Муж тихим зловещим голосом напомнил, что мальчик – несовершеннолетний и «мало ли что вдруг». Законных представителей нет. Тут я живо себе представила, что мой сын обнаружит себя одного на вокзале, квартира окажется халупой или ее не будет вовсе, он встретит местных хулиганов, его заберут в отделение полиции, да мало ли что! Ну и все… диагноз – тревожная мать.

Вечером, когда сын еще был дома, но уже сидел на собранной сумке, я написала пост в соцсети с криками: помогите найти взрослых в этом городе, которые в случае чего, не дай бог, приедут по указанному адресу, оторвут парню голову, заставят позвонить маме, еще раз оторвут голову и накормят. Всего через полчаса у меня были контакты местных жителей: пожилой профессор, балерина, поэтесса, поэт, спортсмен, просто хорошие люди, писатели, очень хорошие люди. Заодно нашлись знакомые в других городах, которые готовы были в будущем оказать мальчику поддержку, если моего сына вдруг занесет в Северодвинск, Усть-Урюпинск или еще куда. Я выписала все контакты и немного успокоилась.

Обычно на зимние каникулы сын уезжал куда-нибудь с классом. Я прекрасно помню, как во время поездки в Питер – сын учился в шестом классе – мы его потеряли. И молоденькую классную руководительницу потеряли. На связь никто не выходил. Мы с мужем подняли по тревоге коллег-журналистов, и они предложили нам на выбор трех однофамильцев сына – в музее, на обзорной экскурсии и в гостинице. Сын нашелся в пивном баре. Вместе с классной, которая в Питере же, как говорили дети, «поженилась». И только поэтому я не успела ее убить.

Ночь, когда сын ехал в приволжский город, я не спала. День, когда он размещался там, я ходила по потолку. Раздался звонок. Звонила квартирная хозяйка, которая сообщила мне, что она встретила «моих мальчиков», показала, где можно поесть поблизости, и вообще все хорошо. Еще она мне сказала, что мальчики вежливые, замечательные и она готова их сама кормить завтраками. Я чуть со стула не упала. Сын прислал фото кухни съемной квартиры – в такой кухне и я бы согласилась готовить. Даже елочка нарядная стояла. В квартире было все – от геля для душа до тапочек. Полотенца всех размеров. Если честно, я была поражена. Представьте себе ситуацию в Москве: квартирная хозяйка по доброй воле звонит родителям несовершеннолетних ребят и еще успокаивает (а предварительно сдает очень приличную квартиру, веря в то, что ее не разнесут). Потом выяснилось, что местные друзья встретили их на вокзале. Да у нас в лучшем случае номер автобуса подскажут.

Мы всегда ждем худшего. От банальных проявлений человеческого добра и заботы впадаем в ступор. Мы так отвыкли от того, что люди могут не врать и не обманывать, что уже не верим в хорошее. А дети – в шестнадцать они еще дети – верят. Мой сын даже не сомневался в том, что все будет хорошо и мне не надо нервничать.

Но… он все-таки столичный парень. Билеты брал со скидкой, предъявляя справку из школы, что имеет право на эту скидку. Он изучил все юридические интернет-порталы для подростков, на которых рассказывают, на что они имеют право, а на что – только с согласия родителей. Я и забыла, что подписала не глядя какую-то бумажку – видимо, согласие на его передвижения. Естественно, у сына есть все мои паспортные данные и данные отца. Он сделал копии всех документов. И копии копий тоже.

Душевный антисептик,

или Где должны лежать протоны

Василий – физик и математик. То есть совсем не гуманитарий. У него есть два определения для моих родительских комментариев: «логично» и «нелогично». Если я спрашиваю, почему нельзя без напоминания вынести мусор, отнести в стиральную машинку грязную одежду, на кухню – грязные чашки, сын спокойно отвечает: «Мам, скорректируй задачу». В общем, физик.

И тут он вернулся из спортивного лагеря. Чемодан я открывала с опаской, гадая, сразу ли выбросить носки или попытаться постирать. Под грудой футболок, которые издавали такой запах, будто в них ходил не только Василий, но еще двадцать человек, я нашла бутылку водки. Закрытую. Долго таращилась на бутылку, подбирая слова, которые должна как мать произнести в этом случае.

– Васюш, скажи, а зачем тебе водка? – это лучшее, что я смогла придумать.

Тут я, как гуманитарий, сразу поняла свою ошибку. Во-первых, вопрос глупый. Во-вторых, ответы я знала заранее. «Бутылка не моя…», «Друг попросил к себе положить…», «Понятия не имею, как она оказалась в моем чемодане…», «Привез в подарок папе, только потом вспомнил, что он не пьет водку…» Тут же мне самой стало стыдно, потому что я, можно сказать, рылась в вещах сына. Ну кто меня дернул разбирать его чемодан? Пусть бы сам разобрал, недели через три где-то, когда там уже лягушки квакать будут.

Василий даже бровью не повел, когда я предъявила ему запретный продукт.

– Купил, – как всегда, лаконично ответил сын.

– Зачем?

Далее последовал гениальный ответ, который даже я, гуманитарий с бурной фантазией, не смогла бы придумать.

– Для обработки ран, – сказал Василий.

– Мусечка, каких ран? Душевных?

Вася захохотал.

– Недодумал. Да, мам, хорошая версия. Я просчитал, что тебе больше понравится версия с антисептиком.

Теперь у нас в ходу эта присказка. Когда муж наливает себе вечером виски или я прошу бокал вина, мы комментируем:

– Исключительно для обработки душевных ран.

* * *

– Васюш, ты как, голова не болит? – спросила я у сына, который сидел и смотрел в окно, что уже вызвало подозрения.

– У меня, мам, ветер в голове, там болеть нечему, – ответил Вася и ласково на меня посмотрел.

Если что-то происходит в семье, нужно спрашивать у Симы, которая в курсе всех событий.

– Ему девочка звонит, и он с ней все время разговаривает, – объяснила Сима, – а вчера по скайпу почти час болтали.

– Вася! У тебя появилась девушка? – ахнула я.

– Ага, новая.

– Так, если эта новая, значит, была старая, про которую я ничего не знала? – еще больше удивилась я.

Василий продолжал смотреть в окно.

– Мам, я видела ее фотографии, – тут же вступила с пояснениями Сима, – она играет на гитаре и на пианино. Красивая. Ну, Вася сказал, что она красивая, а я не знаю. Обычная девочка, – в голосе Симы звучала женская ревность.

– Сима-а-а! Я же просил! – возмутился Василий.

– Ой, прости. Это же был секрет. Вася мне шоколадку купил, чтобы я никому не рассказывала. Но эта шоколадка маленькая. А в прошлый раз была большая. Чтобы я не рассказывала тебе, где я его видела. А я его видела в кафе! И тоже с девочкой! Но с другой! А еще я знаю, что они целовались.

– Сима! Больше никаких шоколадок не получишь! – закричал сын.

– Это мы еще посмотрим. – Сима хитро улыбнулась.

Еще одна новость. Оказывается, младшая дочь давно шантажирует старшего брата, а сын швыряется барышнями направо и налево.

– Скажи спасибо, что пока она шоколадки просит. А что будет дальше? – засмеялась я.

– А дальше будет платье! – объявила Сима. – Или Вася даст мне свой планшет. На целый день!

– У меня и так нет личной жизни с вами! Мало того что в доме всегда полно народу – я девушку даже в гости не могу пригласить!

– Это еще почему? – дружно удивились мы с дочерью.

– Потому что вы ее замучаете разговорами!

– Это мы можем! – опять дружно согласились мы.

* * *

Всех родившихся в тот день девочек называли Татьянами. Всех мальчиков – Володями. Потому что Татьянин день и день рождения Владимира Высоцкого. Я назвала сына Василием. Все решили, что у меня послеродовая депрессия.

Васе исполнялось шестнадцать. Чем можно удивить подростка, который сам заказывает себе подарок на день рождения, а моя задача состоит в том, чтобы дождаться курьера и оплатить, даже не зная, что лежит в коробке? Последний раз я заказывала ему торт на семилетие – что-то с футболистами и воротами. Потом он категорически отвергал торты и традицию задувания свечей. Но мне хотелось… хотя бы его насмешить.

Торты сейчас предлагаются на самый изощренный вкус и по любому поводу, с любыми изображениями – от рыбака до танкиста. Для мужчин отдельный раздел – торты, украшенные голыми женщинами из мастики, чемодан денег, пистолет. До возраста совершеннолетия – машинки, человеки-пауки, роботы и опять же футболисты. Я даже нашла кондитерскую, которая предлагает торты строителям, пожарным, полицейским, музыкантам. Но, видимо, физики и математики торты не едят.

Впрочем, есть опция – торт по вашему заказу. А теперь представьте, как я звонила и просила сделать торт в виде наночастиц, камеры Вильсона или хотя бы адронного коллайдера. Спустя сутки я нашла кондитерскую. То есть девушку, которая знала, что такое атом. Я не верила своим ушам.

– Мы делали торт для Росатома, – объяснила барышня, – можем сделать вам такой же, только надпись другую. Вам нейтроны какого цвета делать? Красного или синего?

Тут я упала в обморок и сказала, что сгодятся любого, поскольку не знала, какого цвета они должны быть.

Торт доставили вовремя, перевязанный бантиком. Я не знала, где у атома верх, а где низ, поэтому цифры-свечи воткнула сбоку. И была очень собой горда.

Сын задул свечи, съел кусок.

– Тебе понравилось?

– Да, только протоны с электронами не там лежали, где надо, – ответил сын.

* * *

Главное правило поведения сын выучил – без паспорта из дома не выходить. В случае чего – звонить мне или отцу. Документы у сына проверяют регулярно. Отчего-то подростки считаются самой опасной группой населения города. От них не ждут ничего хорошего. Считается, что все они или зацеперы, или руферы, или сталкеры.

Сын задерживался после тренировки. Я позвонила, он коротко ответил, что скоро будет. Дома все объяснит.

Мальчики-подростки возвращались домой после занятий в секции. Был вечер, почти девять. Центр города, вокруг толпа народа, полно полиции – гуляния, шатания. Около метро мальчишки заметили ребенка, который перебегал туда-сюда дорогу. Перебегал в неположенном месте, но смотрел направо и налево. Мальчику на вид было максимум лет пять. Взрослые проходили мимо. Полицейские смотрели в другую сторону. Водители сигналили ребенку. Никому и дела не было. Только этим четырем ребятам, которые уже устали объяснять полицейским при проверке документов: «Возвращаемся с секции, можете позвонить тренерам, родителям, вот, пожалуйста, паспорт, все контакты». Эти четверо мальчишек среагировали на странного мальчика. Подошли и стали спрашивать – как зовут, чего это он тут бегает. Тот сообщил, что его зовут Ваня, пришел гулять сюда с папой и мамой. Папу зовут Илюша, маму – Катя. Нет, он не потерялся. Просто родители куда-то делись. Фамилию он не скажет, потому что не выговаривает букву «эр». И в садике все над ним смеются. Ребята сказали, что не будут смеяться, и сразу догадались, как правильно звучит фамилия – у ребят есть младшие братья и сестры. Еще Ваня сообщил, что бегал через дорогу, потому что замерз. А прыгать на месте – скучно.

Подростки взяли с собой ребенка и пошли искать его родителей. Заодно выяснили, что он хочет есть и пить. Ребята сбросились карманными деньгами, накормили мальчика, напоили чаем. Учили Ваню «рычать», играли в догонялки, чтобы он двигался. Родители не находились.

– Почему вы не подошли к полицейским? – спросила я сына.

– Мы не хотели, чтобы он сидел в полицейском участке, – ответил он.

Тогда эти подростки нашли чоповца, вооруженного рацией с громкоговорителем. И удивительным образом уговорили его повторять объявление: «Потерялся мальчик Ваня, маму зовут Катя… мальчик находится…» И так по многу раз.

Подошел полицейский и предложил забрать ребенка. Но мальчики образовали «коробочку» вокруг маленького Вани и сказали, что отдадут его только родителям. С рук на руки.

Родители обнаружились минут через тридцать. И все эти полчаса мальчики делали так, чтобы Ваня не плакал, развлекали его как могли, общались с охранниками, прохожими и сто раз повторяли, при каких обстоятельствах нашли ребенка – бегал через дорогу – и что делали – искали родителей, покормили, напоили чаем. Взрослые не верили. Спрашивали: вам что, делать нечего? Домой не надо? Мальчики отвечали: делать есть чего, домой надо, но они будут ждать родителей Вани.

Наконец объявились родители. Пьяный в хлам папаша и несильно трезвая мамаша. Они не выглядели испуганными. Даже не заметили, что потеряли ребенка. Папаша хотел дать подзатыльник маленькому Ване за то, что тот сбежал. Но руку мужика перехватил друг моего сына и не дал ударить мальчика. Папаша попытался полезть в драку и начал орать матом. Подростки встали вокруг Вани и своего товарища. Молча. Они спортсмены, в одной команде, поэтому понимают друг друга без слов. Папаша испугался и перестал лезть на рожон.

Что было потом? Подошел еще один наряд полиции. Народ подтянулся на зрелище. Собралась уже толпа, и все ждали развязки. Ребята полицейским в сотый раз объясняли, что просто хотели помочь. Ребенок бегал один. Папаша с мамашей кричали, что ребенка не теряли, что один он не бегал и эти подростки, которые наверняка наркоманы, все врут. Хорошо, что чоповец подтвердил: парни тут весь район оббегали, а он надорвал горло, пока звал родителей. Пьяные папаша с мамашей спокойно ушли, забрав Ваню. Ребенок махал мальчишкам рукой.

Я вот думаю, придут ли мой сын и его товарищи снова на помощь потерявшемуся ребенку, пожилому человеку или пройдут мимо? Ведь они получили свой «урок доброты» от взрослых: «Ваша помощь никому не нужна. Проходите мимо – будет меньше проблем».

* * *

Сын на днях был в общаге вуза, в который мечтает поступить. У старших товарищей. Товарищи устроили ему квест – четыре человека в комнате, значит, нужно решить четыре физические задачи, чтобы зайти. Зато потом в награду они провели сына к друзьям с другого факультета, которые водку употребляют в виде бутербродов. Физики, изучающие низкие температуры, как объяснил мне сын, замораживают водку в жидком азоте и мажут полученный продукт на хлеб.

– А закуску они разжижают? – спросила я.

Я и все мои друзья-гуманитарии, кому я это рассказывала, теперь мечтаем попробовать водку на бутерброде. Вот это эмоции!

* * *

Каждое лето Василий отправлялся в Карелию. Спортивный туризм. Сначала был водником – сплавлялся на байдарках, потом стал велосипедистом – 200 километров на спортивном велосипеде. Помимо этого он еще и физик. Только что мы отправили его в физико-математический лагерь-школу. На вокзале от него шарахались будущие одногруппники. И вот почему.

После своих туристических походов Вася возвращается другим человеком. У него появляются здоровенные плечи, которые не помещаются ни в одну куртку, и ноги, не пролезающие в джинсы. Он вырастает сантиметров на пять и вдруг начинает относиться ко мне со снисходительной нежностью (в этих экстремальных походах на тренировках их учат спасать сначала детей и женщин). Когда он сварил манную кашу младшей сестре, я чуть в обморок не упала. Я тоже стала подкованной мамой – знаю, что такое «сухпай», «сопровод», «пенопопа», она же «поджопник», и чем она отличается от «пенки». Не падаю в обморок, когда вижу у сына в руках нож типа тесак. И даже умею играть в «данетку» – распространенную лагерную игру с ответами «да» или «нет». В последний раз в лесах Вася был «завхозом» – очень почетная должность. Отвечал за снабжение всего отряда. Из похода он привез мне упаковку гречки и сухие дрожжи с комментарием: «Не выбрасывать же». Опять же после своих турпоходов он с легкостью может вернуть на место карниз, прибить, починить, прочистить, вкрутить, выкрутить, хотя вряд ли в Карелии их учат чинить карнизы.

Но физика с математикой ему тоже нужны, поэтому он отправился в физматлагерь в другой город. Я помогала ему собирать сумку. Вася забрасывал в нее свой нож системы тесак, ножик перочинный, колоду карт, термокружку, две толстовки, аэрозоль от комаров, таблетки от расстройства желудка, походный антисептик, медиаторы для гитары.

– Вась, ты едешь в физико-математический лагерь, а не в Карелию. Вы не будете жить в лесу, – напоминала я и показывала памятку участника физматшколы. Там значилось, что нельзя брать с собой ножи, игральные карты, а стоит взять нарядное платье или костюм для дискотеки и фен, «если у вас длинные волосы». За день до отъезда Вася сходил в парикмахерскую и вернулся практически лысым сзади и с задорным чубом спереди.

– Хоть расческу возьми, – призывала я.

– Зачем? Я в Карелии вообще не расчесывался.

– Может, у вас там будут симпатичные девушки. – Я решила поддержать разговор.

– Красота не самое главное в женщине. Лучше бы умела готовить, – ответил Вася с тоской в глазах. – Я пошел за сухпаем.

– В инструкции сказано, что ничего из еды брать не надо.

– Мам, поверь мне, надо. «Дошик» с говядиной достал уже.

Потом он объяснял мне, чем вишневый сок в плацкарте лучше яблочного, почему не стоит брать шоколадку, а лучше печенье и как правильно разводить сухой порошок-пюре.

На перроне собралась группа. Муж вел прямую трансляцию, посылая сообщения. «Вася выглядит как член сборной по теннису. Я тащу на себе сухпай».

Родители сдавали документы сопровождающей. Спортсмены обычно все сдают сами, отправляя родителей подальше. У Васи документы не принимали и говорили, что он ошибся группой – «его» едут в другом вагоне. В другом вагоне действительно ехали спортсмены. Девочки с интересом на него поглядывали. Вася тем временем бросал в бутылку с питьевой водой таблетки аскорбиновой кислоты и взбалтывал емкость – зачем не знаю, знаю только, что они так делали в походе, потому что там такая чистая вода, что ею невозможно напиться. После этого на него стали коситься уже и родители. Его отец делал вид, что он вообще мимо проходил, – его так Вася научил.

Наконец дети расположились в вагоне. Одна мама начала причитать – ой, дочка пишет, что там душно, окна закрыты, дышать нечем, что делать? Внезапно открылась одна из форточек. И все родители закричали: «Надо сказать, что окна открываются, что одно окно открыто!»

– Вась, ты где устроился? – написал муж эсэмэс.

– Там, где открыто окно, – хладнокровно ответил сын.

Вася своим перочинным ножом открыл окно и впустил свежий воздух. На него смотрели с ужасом. Он познакомился с проводницей, узнал все насчет «кипяточка» и объяснял девушке-«сопроводу», как лучше распределить «сухпай» и как присматривать за «мелкими» – детьми лет четырнадцати.

Я не стала рассказывать мужу, что в прошлой поездке Васю научили принимать душ в туалете плацкартного вагона, играть на деньги, разбираться в растворимых кашах и всяких «роллтонах». В том же плацкарте в поезде дальнего следования, что и дети, на службу возвращались моряки, и они проводили инструктаж спортсменам-туристам. От нечего делать один учил мухлевать в картах, второй рассказывал, как вскрывать закрытый туалет, окна, двери и прочие запертые помещения, третий делился историями про женщин, четвертый – про еду. Как раз этот четвертый рассказал, как быстро избавиться от похмелья – капля нашатыря на литр воды, и ты «как огурец».

– Ты пробовал? – уточнила я у сына, стараясь изобразить дружескую улыбку.

– Нет. У нас нашатыря не было. Мы токсины спортом выводили – отжимались или кросс бежали. Кстати, нашатырный спирт – это ведь десять процентов аммиака? Да?

Сколько процентов аммиака содержится в растворе, я не знала.

Даже боюсь подумать, чему плохому он научит юных физиков и математиков в этом физматлагере. Я даже не решаюсь спросить, какие еще знания он почерпнул в плацкартном вагоне.

Лучше бы приехал Трауб

Я очень боюсь выступать перед большой аудиторией. У меня трясутся колени, руки, и я совсем не умею реагировать на нетрадиционные вопросы. Например, такие: «Скажите, а вы еврейка или немка?» Вместо того чтобы мило улыбнуться и пошутить, что осетинка по дедушке, по прабабке турчанка, а по паспорту все мы русские, я тушуюсь.

Или вот мое первое выступление перед читателями много лет назад. На нем не было ни одного человека. Потом подошла женщина – она направлялась прямо ко мне решительно, широким шагом. Я хотела, чтобы этот момент остался в моей памяти – вот моя первая читательница, которая специально пришла на встречу, чтобы взять автограф. Я рассматривала шарфик, пальто и походку женщины. Она была для меня практически ангелом, поскольку сотрудники магазина уже скорбно вздыхали и порывались убрать со стола разложенные книжки.

– Здравствуйте, очень рада вас видеть! – Я чуть не кинулась ей на грудь.

– Здравствуйте, – ответила женщина слегка ошарашенно.

– Вот здесь книжки, – показала я рукой на стол.

– Нет, спасибо, подскажите, где у вас контурные карты.

Потом я научилась отличать своих читателей от тех, кому нужны были прописи, атласы и правила ГИБДД. Кстати, обойти в рейтинге продаж правила ГИБДД, прописи для первого класса, контурные карты для шестого и решебники для всех классов без исключения мало кому из писателей удается. Разве что ненадолго. Потом все равно все возвращается на свои законные места.

* * *

Это было в Северной столице, интеллектуальной, застегнутой на все пуговицы, взыскательной и непредсказуемой. Я зашла в книжный магазин, в зал, где проходят встречи, и чуть не упала – зал был полный. Ни одного свободного стула. Люди даже в проходе стояли. На сцену я выходила, чувствуя себя звездой. Никогда, ни разу на моих встречах никто не стоял в проходе. Наверное, тогда я поняла, чем привлекательна работа актера. Да, я чувствовала эту энергию, которая шла из зала, мне нравилось купаться в аплодисментах, и мне нравились все без исключения люди, собравшиеся в зале. А ведь за несколько дней до этого выступления я даже спросила у известного педагога: «Что делать, если чувствуешь недобрые взгляды?»

– Выпить, – ответила педагог.

– До или после? – уточнила я.

– И до, и после.

– А другой способ есть?

– Ну, представь себе, что ты находишься в коконе. Или в мыльном пузыре.

– У меня не такое богатое воображение.

– Тогда представь, что перед тобой водопад и ты смотришь на людей сквозь него.

– А если не поможет? – Педагог ухмыльнулась.

Мне и правда ничего не помогало.

Так вот, встреча. Полный зал. Звездный час. Триумф, который я хочу запомнить до последней детали. Запомнить лица в первом ряду. Поблагодарить каждого. Я улыбаюсь, понимая, что сейчас у меня от такой улыбки вывалятся глаза, потому что глаза тоже таращу от восторга. Первые десять минут я говорю, не слыша ни себя, ни ведущего. На землю меня возвращает объявление по громкой связи: «Господа поэты, собравшиеся на семинар, просьба пройти в зал для семинаров. Господа поэты, вас ожидают в зале для семинаров». Это было произнесено трижды. Голосом, который объявляет о прибытии и отбытии поездов.

Пятьдесят человек – а я успела посчитать, сколько людей в зале, – дружно встают и выходят. В зале остаются две женщины – одна делает себе массаж лица, растирая специальные точки или чакры, уж не знаю. Возможно, она йог, потому что на стуле сидит в позе лотоса. Другая женщина смотрит на меня.

Во-первых, я впервые в жизни видела пятьдесят живых поэтов в одном месте. Во-вторых, мне тоже захотелось встать и пойти на семинар, чтобы узнать, что именно собирает поэтов в таких количествах. В-третьих, женщина, которая делала массаж, сложила руки лодочкой и начала кланяться полу. После чего обулась и вышла. В зале сидела одна женщина и по-прежнему смотрела на меня. Как будто ничего необычного не произошло. Ну, поэты, ну женщина-йог. Ну, и я на сцене. С открытым ртом.

После этого случая мне уже ничего не страшно. И сцены я перестала бояться. Как отрезало. Потому что, когда у меня начинают дрожать колени или читатель неожиданно прерывает выступление, чтобы спросить: «А вас правда зовут Маша? А почему не Мария?» – я вспоминаю о поэзии.

* * *

На Западе писатели ездят с лекциями, гастролями и чтениями. По разным городам, библиотекам, культурным центрам и книжным магазинам. О своих поездках они тоже пишут книги, ничего не привирая. Или почти ничего. Эти путевые заметки иногда становятся популярнее, чем художественные произведения авторов.

Есть люди, которые любят путешествовать, легки на подъем и ко всем приключениям относятся с восторгом. Я не люблю ездить. Потому что все форс-мажоры обрушиваются именно на меня. Даже если в составе творческой группы будет пятнадцать человек.

Прилетела в далекий город. Половина третьего ночи или уже утра – не знаю. В это время суток я даже не помню, как меня зовут. В принципе откликаюсь на все имена и фамилии. По идее, меня должны встречать. Рассматриваю таблички в руках встречающих, которых немного. Точнее, один мужчина с листочком, на котором написаны две буквы: «ОБ». Ну, думаю, интересная фамилия – Об. Жаль, не моя, а то уж очень спать хочется. Через полчаса в вестибюле аэропорта остаемся только я и мужчина, который ждет некоего господина Оба.

– Извините, если ваш пассажир не приехал, может, вы меня довезете? – спрашиваю я.

– А вы кто? – интересуется мужчина, но не так чтобы с большим интересом.

– Я – писатель. Приехала сюда, так сказать, на гастроли.

– Писатель? – Мужчина радуется так, как будто перед ним стоит Агния Барто или Лев Толстой. – Что же вы молчали? Я же вас жду! Уже собирался уезжать!

В машине он мне объяснил. «ОБ» означает «областная библиотека».

– Что же тут сложного? Если библиотека, значит, книжки, а если книжки, значит, я жду писателя, правильно? Ну как можно было не догадаться!

Ну, в целом логично.

Приезжаем в гостиницу. Мужчина-водитель уезжает домой спать. Девушка на ресепшене пристально смотрит в компьютер и в мой паспорт.

– На вас брони нет. Я не могу вас поселить, – говорит она.

– Как нет брони? Хорошо, давайте вы меня поселите без брони, а утром разберемся, – прошу я, потому что мне уже все равно. Лишь бы лечь.

– Нет, я не могу. У нас в городе проходит конференция, поэтому все номера заняты. Остался один, для Трауба.

– Это я!

– Нет, вы не Трауб. В паспорте другая фамилия. – Девушка сверяется с моим паспортом.

– Да, Трауб – литературный псевдоним. Пожалуйста, поселите меня!

– Не имею права. А если приедет Трауб?

– Я вам клянусь, он не приедет! Я вместо него!

– А чем вы можете доказать, что Трауб – это вы? У вас есть документы на эту фамилию? И я думала, что Трауб – это мужчина. Я ждала мужчину.

– Девушка, милая. Ну, какие могут быть документы на псевдоним? Понимаете, многие писатели, актеры, артисты работают под псевдонимами, а в паспортах у них совсем другие фамилии. Ну, вот Игорь Северянин, Ильф и Петров, Демьян Бедный, Борис Акунин, наконец, – это же все псевдонимы.

– Я знаю, – обиделась девушка. – У Веры Брежневой другая фамилия. И у Глюкозы.

– Хотите, я вам книжку покажу? Там есть моя фотография.

Я роюсь в чемодане и достаю книжку.

– Не очень похожа, – говорит девушка, разглядывая мое фото и сверяясь с оригиналом. – А в паспорте вообще другая фотография.

Тут я уже начинаю тихо подвывать. Потому что да, в паспорте я одна, на обложке – отфотошопленная, а в жизни, в три часа ночи, – вообще никакая.

Но, на мое счастье, девушка начинает сдаваться.

– Вы точно знаете, что Трауб не приедет? – еще раз для верности спрашивает она меня.

– Мамой клянусь. Вот сегодня его видела, понимаете, мы, писатели, чуть ли не каждый день ходим друг к другу в гости, и он мне сказал, что не приедет, – отвечаю я.

В номере я оказываюсь практически чудом. Утром, выйдя из душа, обнаруживаю, что фена нет. С мокрой головой спускаюсь к девушке, чтобы попросить фен. И еще вызвать слесаря, потому что батареи в северном городе холодные. Да и сантехника тоже нуждается в ремонте – душ плюется водой в разные стороны.

– Паспорт давайте, – просит девушка.

– Зачем?

– Фен в обмен на паспорт, под залог. Такие правила.

– Девушка, у вас же есть копия моего паспорта, вы ночью сделали. И я никуда из гостиницы не денусь. У меня голова мокрая!

– Не положено. Тогда оставляйте тысячу рублей.

– Девушка, милая, давайте я высушу голову и принесу вам паспорт.

– Нет, сначала документ или деньги, а потом фен. И вообще, я смену сдаю. А если я отдам вам фен, то как я сдамся? У меня же недочет будет! Я и так вам чужой номер отдала!

– Спасибо, – сдаюсь я, – давайте я тут прямо у вас высушусь. Под приглядом. И вы будете спокойны.

Девушка выдала мне фен – такой был еще у моей мамы. Один режим. Если повернуть другим концом, в решетке вентилятора можно оставить полголовы. И никаких насадок, естественно.

– А вы настаиваете на слесаре? – уточнила она.

– Ну, не то чтобы настаиваю, но очень хочется, чтобы было тепло. Может, нужно воздух в батареях продуть?

– Снега еще нет, зачем вам батареи? Никто не жалуется, а вы с утра пораньше начинаете. Никому фен не нужен, только вам. И знаете, что я вам скажу? Если бы приехал Трауб, таких бы проблем точно не было! Жаль, что он не смог и вас послал.

* * *

На улицах перед магазинами появились елки, а в магазинах – мишура. Опять Новый год, во что трудно поверить. Именно в это время года два назад я получила приглашение, от которого была не в силах отказаться. Позвонил мой давний приятель-фотограф, сильно пьяный, долго говорил про то, что он меня любит, и передал трубку некоему Сереге. Тот был тоже нетрезв, поэтому сказал, что тоже меня очень любит как женщину и как писателя. Как писателя особенно. Поэтому у него ко мне деловое предложение.

– Есть ли у тебя опыт выступления на корпоративах и юбилеях? – спросил Серега таким голосом, как будто от этого зависела моя жизнь. Потом я услышала, как он спустил воду в туалете.

– Нет, – ответила я.

– Это плохо, но ничего, – сказал Серега.

– Ой, а Сережа очень занят! – пропел мне в трубку женский голос, который никак не мог принадлежать Сереге, и я услышала короткие гудки.

Но на следующее утро, ладно, это был уже обед, Серега позвонил снова и представился Сергеем. Был страшно вежлив и сосредоточен. Он сказал, что является моим страстным и давним поклонником, точнее, не он, а его мама и сестра, но это не столь важно. А важно то, что моей поклонницей является жена некоего человека, очень высокопоставленного, кажется военного, который отмечает юбилей. И сейчас проводится тендер на развлекательную программу, за которую отвечает он, Сергей. Так вот, юбиляр пожелал видеть шоу-балет в перьях, чтобы полуголые девушки крутили попами, роняя перья, а жена возмутилась и решила подготовить интеллектуальный вечер. Собственно, поэтому было решено пригласить меня. Гонорар составит… Серега, он же Сергей, назвал такую сумму, от которой я онемела.

– И что от меня требуется? – спросила я строго.

– Ничего особенного. Пообщаться с женой и тещей юбиляра. Поговорить о детях. Пошутить. В непринужденной обстановке с бокалом вина.

– Я должна подумать, – сказала я таким голосом, как будто сверяла свой график в ежедневнике, где все расписано по минутам.

Поскольку посоветоваться мне было не с кем – никто из знакомых писателей не выступал на юбилеях, – я спросила у мужа.

– Это… неприлично, – заявил супруг.

Я назвала сумму гонорара.

– Тогда я поеду с тобой, – ответил муж.

Я позвонила Сергею и сказала, что согласна.

– Тогда приезжайте на просмотр, кастинг, – ответил организатор. – Это формальность, но жена юбиляра настаивает. Мы должны понять, в какой момент вы будете общаться с тещей, а в какой – с женой. Не исключаю, что будут и другие желающие послушать ваши истории. Да, и подготовьте небольшую приветственную речь, минуты на три, в честь юбиляра. Что-нибудь душевное и теплое. Искреннее. Как вы умеете.

– А могу я узнать имя юбиляра? Или какие-то сведения о его жизни и семье, чтобы быть более искренней?

– Нет, эту информацию я не могу разглашать. Вы еще не утверждены.

Всю ночь я писала о незнакомом человеке теплые слова. Я придумала, как он выглядит – соль с перцем в волосах, поджарый, в очках в тонкой оправе. Как любит свою жену, с которой познакомился еще в институте и влюбился с первого взгляда, как играет с сыном в хоккей и души не чает в дочке. После ста граммов коньяка, выпитых для вдохновения, я была уверена, что у этого прекрасного человека непременно должно быть двое детей. Я уже хорошо представляла себе его милую, добрую и открытую жену. И тещу, которую я наделила чувством юмора и мудростью. Я была готова говорить о юбиляре хоть целый час.

Утром позвонил Сергей и строго спросил, есть ли у меня музыкальное образование.

– Есть, – честно ответила я, – музыкальная школа, а что?

– Уф, – обрадовался Сергей, – тогда никаких проблем. Понимаете, было бы неплохо, если бы вы что-нибудь сыграли или спели. Экспромтом, так сказать.

В последний раз мне довелось играть какую-то полечку с сыном, который тогда был во втором классе, и я его мучила музыкалкой. На отчетном концерте мы должны были сыграть в четыре руки. После концерта сын бросил музыкалку, кто бы сомневался. Но я вспомнила, что играла на выпускном концерте «Подснежник» из «Времен года» Чайковского, и подошла к инструменту. Через час сын сказал, что пойдет в кино, муж забрал дочь и ушел в парк. Но еще через два часа я была готова. Ноты я собиралась положить в сумочку и достать в нужный момент. Как раз позвонил Сергей, и я бодро ему отрапортовала, что готова исполнить Чайковского. Сергей надолго замолчал.

– Что-то не так? – спросила я. – Чайковский не подойдет?

– Понимаете, – замялся Сергей, – мы думали о гитаре. Если бы вы выступили в стиле Михаила Задорнова, а потом спели что-нибудь под гитару…

– Нет, как Задорнов я точно не смогу. Не владею информацией. Все-таки он экономист…

– Кто экономист? – не понял Сергей.

– Задорнов.

– Задорнов – сатирик. Разве вы не знаете? – возмутился Сергей, и я поняла, что кастинг не пройду. – То есть на гитаре вы не можете…

– Боюсь, что нет, – призналась я, хотя у меня и был порыв признаться, что в трудовом лагере я вполне прилично пела у костра: «Рядом с парадной дверью надо вкопать скамейку, а перед ней тенистый пруд…»

– Жаль, очень жаль, – сказал Сергей, – я на вас очень рассчитывал.

Спустя месяца три я встретила своего давнего приятеля-фотографа и спросила, как прошел юбилей.

– Да нормально все. Я снимал. Шоу, полуголые девицы в перьях. Юбиляр в розовом боа на шее…

Про знакомых, друзей, рыбок и собак

Игорь работал дома и, как многие творческие люди, предпочитал ночные часы. Света уложила детей спать, сказала Игорю, что завтра его очередь вести дочку в садик, и тоже ушла в спальню. Проснулась она от взрыва. Сначала подскочила, а потом уже проснулась.

– Ты понимаешь, я сразу на часы посмотрела – три утра, – рассказывала Света. – Я тут же скатилась с кровати на пол и по-пластунски доползла до шкафа. Вытащила документы и так же поползла в комнату к детям.

В детской Света одела детей, успев побросать в сумку игрушки, теплые вещи, телефон и свой компьютер, а также папку, в которой хранились медицинские полисы и документы на квартиру, и поползла в коридор. Дети ползли рядом. В таком положении их и застал Игорь, который вышел из кухни.

– Ложись! – крикнула Света мужу, и он послушно рухнул на пол.

– Ты чего? – спросил муж.

– Взрыв был, – отчего-то шепотом ответила Света. – Надо выбираться. Я выведу детей, а ты тащи сумку.

От ужаса Света успела сграбастать из шкафа пальто и свитера, хотя на улице стояла жара.

– Это я, – сказал Игорь.

– Что ты?

– Взрыв – это я, все в порядке.

Кое-как Игорь заставил жену встать с пола и отвел детей назад в комнату.

И только тут Света почувствовала странный запах и заметила, что ее руки в чем-то зеленом. Следы зеленого и запах шли из кухни, совмещенной с гостиной, также служившей условным кабинетом.

Света вошла в комнату и обомлела. Все вокруг было зеленым, хотя она точно помнила, что обои она покупала бежевого цвета, стол коричневый, а диван цвета карри. Мимо нее прошел кот Тихон, который слизывал эту самую зелень с пола, хотя раньше не был замечен в подъедании чего-либо с пола, а, наоборот, воротил морду от дорогих кошачьих консервов.

Света перевела взгляд на аквариум и чуть в обморок не упала – ее рыбки, прекрасные рыбки, тоже трапезничали, хватая зеленую муть.

– Надо помыть холодильник! – заявил Игорь, входя в так называемую кухонную зону.

Света решила, что или она, или Игорь, или сразу оба, а заодно Тихон с рыбками сошли с ума. И дело точно во взрыве. Впрочем, Света была не так далека от истины.

Оказалось, что Игорь, который корпел над проектом, хотя Света была уверена, что он сидел в соцсетях, проголодался. И решил подкрепиться. В холодильнике он нашел банку то ли со шпротами, то ли с сайрой, которая была куплена год назад для похода старшего сына, но так и не была использована.

– Там были суп и котлеты, – сказала Света, что было правдой. – Еще и сырники на завтрак.

Но Игорь не хотел в этот поздний час ни супа, ни котлет, а для сырников вроде бы время еще не пришло. Он захотел чего-нибудь этакого и нашел банку. Света не могла себе представить, чтобы ей в три часа ночи могло захотеться шпрот или даже сайры.

– Это была икра минтая, – обиделся Игорь.

Игорь отчего-то решил не есть на кухне, а взял банку, открывалку, подложил лист писчей бумаги формата А4 и решил начать трапезу рядом с компьютером. Когда он открывал банку, она взорвалась. И теперь в икре минтая была вся комната, пол, обои, рыбки, Тихон и прекрасная Светина оранжерея. Несколько икорок минтая в виде одинокой водоросли свисали с люстры.

– А почему ты не открыл банку на кухне? Или хотя бы не посмотрел срок годности? Она ведь наверняка была вздута? Ты не заметил? – Света смотрела на мужа так, как смотрела на своего старшего сына, которого шлепать по попе уже поздно, но очень хочется.

– А почему у нас в холодильнике просроченные продукты? Почему там ничего нельзя найти? Вот где колбаса? Если бы я нашел колбасу, я бы ее съел! – возмутился Игорь. – Открывалку, кстати, я тоже с трудом нашел. Почему после твоих уборок в доме ничего нельзя найти? И вообще, когда ты последний раз варила сгущенку, она у тебя тоже взорвалась!

– Сгущенка не так пахнет, – слабо парировала Света, решая, то ли лечь спать и заняться уборкой с утра, то ли браться за тряпку прямо сейчас, пока на икру минтая не сбежались соседи.

– Надо Тихона везти в ветлечебницу, – прервал ее размышления Игорь.

– Зачем? – удивилась Света, поскольку Тихон не проявлял никаких признаков нездоровья. Хотя вел себя странно, цепляясь лапами за кафель в надежде съесть еще икры. Игорь тянул Тихона за лапы и ковырялся у него во рту, пытаясь вытащить оттуда просроченный продукт. Понятно, что Тихону это не нравилось, и он поцарапал хозяина. Свету больше беспокоили цветы и рыбки. Она взяла тряпку и начала аккуратно стирать зеленую субстанцию с листочков. Рыбки плавали дружными косяками, проявляя небывалую активность. Чтобы как-то смягчить последствия отравления, Света насыпала им обычного корма, который рыбы проигнорировали.

К семи часам утра она отмыла стену на кухне, оттерла пятна на диване и насыпала удобрений в цветы. Запах не выветривался. Свете казалось, что ее кухня – бывшее птичье гнездование, причем птицы полакомились рыбой, сходили на дорожку в туалет и улетели в теплые края.

Игорю было велено оттирать компьютер и рабочий стол, но Света подозревала, что, вместо того чтобы убирать, он по-прежнему сидит в соцсетях.

Утром Игорь повез Тихона к врачу. Света хотела спросить, не хочет ли муж отвезти к врачу ее, например к психотерапевту, но решила не затевать скандал. Тихон был признан совершенно здоровым, без признаков отравления, но для профилактики врач посоветовал подержать кота на диете. Все-таки такой вес в два года чреват осложнениями. Об этом Игорь радостно сообщил Свете, которая в этот момент отмывала люстру. Она ответила, что Игоря она тоже, пожалуй, подержит на диете вместе с Тихоном. И пусть они оба подавятся икрой минтая!

* * *

С Аней мы дружили в школе. Потом потерялись, нашлись, снова потерялись в этой жизни и нашлись несколько лет назад. В последний раз я слышала ее в начале лета, мы обсуждали, где отдыхать с маленькими детьми. У Ани две девочки. Младшей едва исполнилось два годика.

Она вышла замуж за любимого человека, родила первую дочь, и все было хорошо. Рядом была мама, старшая сестра оказалась замечательной тетей. Аня вышла на работу, строила карьерные планы. Потом родила вторую дочь. Уже тогда она знала: у мужа есть другая женщина. Нет, он не хотел развода, Аня сама его выгнала, потому что очень любила и не смогла простить. Она не впала в депрессию, не опустила руки, а сделала новую стрижку, купила новое платье и перешла на новую работу. Она не запрещала мужу видеться с девочками, напротив, встречала его с улыбкой – не хотела, чтобы на девочках отразился развод. Потому что важнее дочек у нее в жизни ничего не было. Она так говорила. И только однажды обмолвилась, что продолжает любить мужа и надеется, что он вернется. Несмотря на то что он ее предал, бросил, когда она была беременной. И когда она предложила ему уйти, ушел сразу. С облегчением. Будто ждал, когда будет можно.

Из-за всех этих событий Аня похудела на три размера и стала такой же, как в школе, – высокой и красивой. И даже когда она упала в обморок в магазине, то все списала на нервы, стресс и усталость.

Когда у нее начал болеть желудок, врач в поликлинике прописала ей лекарство от гастрита. Когда у Ани начало ломить спину, ей посоветовали не носить тяжести. У нее болело уже все тело. Аня ходила от одного врача к другому. Ей прописывали легкие антидепрессанты, от которых ее мутило, гомеопатию и прогулки на свежем воздухе.

И только в больнице, куда Аню чуть ли не насильно привезла сестра, ей провели обследование. Рак, метастазы везде.

Аня сгорела за два месяца. Лежала и ни на что не реагировала. Все эти месяцы она терпела адскую боль. Но для Ани эта боль была ничем, ерундой по сравнению с той болью, которую она пережила, когда ее бросил муж. Душа болела сильнее, чем тело. И ноющее сердце заглушало рези в желудке.

Анина сестра позвонила мне с ее телефона, и я не могла поверить, что мне звонит не подруга детства. Что ее больше нет. Ей было всего тридцать шесть. Она не пила, не курила. Была красивой, здоровой женщиной. В ее роду никто не болел раком. Ей было ради кого жить. Она хотела жить.

– Когда похороны? – спросила я.

Мне назвали дату, но просили не приезжать: они не хотят никого видеть, пусть для всех Аня останется живой. Все равно никто поверить не может. Еще, кажется, вчера Аню видели в магазине, на детской площадке. Нет, это было два месяца назад. Разве? Неужели? О господи. Девочки посидят с соседкой. Нет, они пойдут в садик, как обычно, потом их заберет соседка, погуляют еще. У нее дочка в той же группе, так что девочки любят гулять вместе.

Поминок по Ане тоже не было – сестра с мамой тихо плакали на кухне. За стеной спали девочки, ставшие сиротами. Они не знали, что мама умерла. Думали, лежит в больнице. Скоро выйдет. Отец девочек приехал на кладбище, но на поминки не остался – ему не разрешила новая женщина, почти жена. Бывшая теща спросила: «Как ты можешь?» Бывший зять не ответил. Он мог. Правда, оставил конверт с пятью тысячами. Пять тысяч рублей. На похороны жены, матери его двух дочек. На житье. Аня ведь гордая была, не стала подавать на алименты при разводе. Решила, что муж все-таки порядочный человек. Да, с Аней он был порядочным. С новой почти женой – нет.

Видимо, ему велели оставлять не больше пяти тысяч. От государства опекун, которым стала Анина сестра, будет получать средства. Так что с голоду не умрут. Да и мать, то есть бабушка, хоть и на пенсии, работает. Репетиторствует. Бывшая учительница. Русский язык, литература. А репетиторы сейчас деньги лопатой гребут. Анина сестра, тетка, тоже работает – ни мужа, ни собственных детей, что ей еще делать? Так что не нужны им деньги. Нормально с ними все будет. Да и девочки маленькие, ничего не понимают, не помнят. Им какого дядю ни покажи – будет папа.

Анина сестра не смогла сказать племянницам правду. И так и не смогла найти ответа на вопрос: почему так случилось? За что?

С ними действительно «все было нормально». Девочки росли. Анина сестра вышла замуж, и ее новый муж любил девочек. Так что у них была нормальная полноценная семья. Лучше не бывает. Самая лучшая семья на свете, которую хотела дать племянницам Анина сестра. Которую обещала ей, стоя над могилой. Девочки росли красивыми, высокими и умными. Очень похожими на маму, тетю и бабушку. Бывший Анин муж, уже после очередного развода, появился у них на пороге – решил повидать девочек, которых не видел пять лет. Каких-то пять лет. Целых пять лет. Девочки его просто не узнали.

* * *

Это была странная парочка – высокий мужчина в костюме и маленькая собачонка, которой велик ошейник. Каждый день он спешил домой и, не переодеваясь, выводил собаку гулять. Она – совершенно крохотная, практически голая – бегала вокруг хозяина и еле слышно тявкала. Ему казалось, что она умеет говорить. Он различал ее «Няф» – когда она просилась гулять, «Ваф» – когда хотела есть, «А-а-ав» – когда ей было скучно. Собака, видимо, мерзла уже при плюс двадцати градусах тепла по Цельсию и, сделав свои дела, «просилась на ручки». Он подхватывал ее и нес домой. Эту парочку во дворе знали все.

– Вам идет эта собака, сразу видно – настоящий мужчина, без комплексов, – пытались кокетничать дамы-собачницы.

Он никогда не отвечал и даже не улыбался. Дамам оставалось гадать, женат или в разводе, есть ли дети… Никто, кроме мужчины, с собакой не выходил. Кольца не носил. С коляской замечен не был. Со взрослеющими детьми тоже. Вообще ни с какими детьми он в парке не появлялся. Только с Лорой. Немедленно сложилась легенда. Он – богатый (судя по дорогому костюму), одинокий. Завидный жених. Любит собак, значит, не сволочь. Сволочь не может быть собачником по определению. И не будет засовывать свою собачонку за пазуху, чтобы согреть. Он говорил «иди к папе», «папа ждет». Многих коробило, но не всех. Далеко не всех.

Собаку звали совсем не собачьим именем Лора. И разговаривал мужчина с ней не как с собакой. «Лора, не стоит, поверь мне», – говорил он, когда Лора подбирала с земли какую-нибудь гадость. «Лора, будь добра, имей терпение», – просил он, выпутывая собаку из замотавшегося поводка.

«Боже, – думали собачницы, – если он так с собакой себя ведет, какой же он с женщиной!» «Если он собаке говорит «иди к папе», то какой же он будет замечательный отец!»

На самом деле мужчина был женат. Много лет. В первом браке Бог дал сына, единственного, давно и рано. Когда не был готов ни к сыну, ни к семейной жизни. Но он жил как положено. Сын вырос, но остался ему, отцу, ненужным. Как и жена – прекрасная женщина, но настолько чужая, что ему становилось страшно. Зато Бог дал эту Лору. Как она появилась в доме? Случайно. У мужчины, естественно, случались любовницы. Они, как правило, оказывались понимающими, ничего не требовали и не предлагали. Только одна, ее звали Надя, как никого и никогда ни в ближнем, ни в дальнем кругу, отвезла его в приют для животных и заставила взять Лору. Сама не могла – аллергия. Но влюбилась в эту собаку. Она же дала ей кличку. И сказала: «Ничего не хочу, только Лору возьми».

Лора тогда была щенком, но уже подрощенным. Мало шансов быть взятой. Дети-щенки всем нравятся, вызывают умиление, подростки не нравятся никому. Надя настояла, мужчина не смог ей отказать. В их последнюю встречу она подарила ему поводок для Лоры и еще какие-то бессмысленные мячики, телогрейки и брелоки. Мужчина ухмыльнулся, но Лора послушно облачилась в комбинезон и позволила повесить на себя брелок с именем.

Надя сдержала свое обещание – она больше не появлялась в жизни мужчины. Но он с ней разговаривал. Каждый день. Через Лору. Гулял с собакой и вел монолог: как они познакомились, какой Надя ему показалась, какие у нее были волосы. Лора слушала внимательно.

Дома законная жена медленно сходила с ума – от одиночества, невостребованности и тоски – и сводила с ума его. Лору она не любила. Не конкретно ее, а в принципе всех домашних животных: кошек, собак, попугайчиков, рыбок. Лора сделала несколько попыток – подходила, клала морду на колени, просилась на ручки. Жена оказалась непреклонна. Она не забывала купить корм, не кричала, что раковина опять грязная, когда мужчина мыл лапы Лоры после прогулки, но собака чувствовала: женщина ее не любит. Она решительно закрывала дверь в спальню, и Лора послушно шла спать в свой красивый новый диванчик-лежбище, зная, что, когда женщина уйдет, мужчина возьмет ее к себе на диван. Лора и жена терпели друг друга ради мужчины и старались его не расстраивать.

Женщина терпела, потому что не могла потерять мужа. Кроме него, у нее вообще никого не было. Так случилось. Так бывает, и никто не виноват. Женщина не могла родить ребенка, сначала не хотела, потом уже не могла. Сначала плакала, потом отпустило. Тем более что муж заверил: он и без детей будет с ней счастлив. Иногда «накатывало», как она называла это про себя. И тоска становилась нестерпимой. Она вдруг подумала, что Лора – это тоска мужа. И не знала, что с этим делать.

А он знал, что только Лора его и держит. Чтобы не спиться и не послать всю свою жизнь под откос. Он уже никого не любил, кроме Лоры. Знал, что только она его встретит и будет рада. В каком бы состоянии он ни был, в шесть утра Лора залезет в постель и будет гипнотизировать его взглядом – пора гулять. И он должен встать и выйти. Даже если давно ничего не хочется. Даже если жить не хочется.

У жены давно были мертвые глаза. Она улыбалась, смеялась, шутила, но глаза – там не то что жизни не осталось, вообще ничего. Иногда ему казалось, что он может для нее что-то сделать. Хоть как-то вернуть жизнь в эти глаза. Они ходили в кино, в театры, в рестораны, просто гуляли, ехали в отпуск, и везде, везде ее глаза оставались пустыми. Ее больше ничего не трогало – ни пейзажи, ни эмоции. Да, он думал, что Лора – щенок – наивный, игривый, ласковый – заставит ее улыбнуться. Хотя бы криво, ухмылкой, но она откликнется. Но он ошибся. Ничего в душе жены не перевернулось. Стало только хуже. Она из последних сил делала вид, что все отлично. Он как мог ей подыгрывал. А между ними встала Лора – обычная собака, которая хотела играть, гулять, бегать, есть, спать. У собаки были понятные желания, которые давно растеряли и он, и его жена. Они ели, спали, гуляли, потому что так было нужно. Лора оказалась единственным живым существом в их мертвом мире.

Однажды он всю ночь ходил по парку – Лора потерялась. Спустил ее с поводка, она убежала. Всю ночь он кричал, свистел и опять кричал. В пять утра подошел к своему подъезду, около которого сидела дрожащая Лора. Еще неделю после этого он не спускал ее с рук. Жена так и не вышла. Она звонила, спрашивала, нашел, не нашел, но не вышла. Не пошла рядом по дорожкам, крича: «Лора, Лора!» Для него это стало… да ничем не стало. Он не смел обвинять жену в черствости. Не мог обрушить на нее свое горе. Не имел права потребовать эмоциональной включенности, заботы, переживаний.

Когда Лора умерла, он думал, что сорвется. Не переживет. Собака умерла глупо – попала под машину во дворе. Непонятно, почему она сорвалась с поводка, почему побежала на дорогу – никогда же не бегала. Умерла не сразу – мужчина довез ее до ветеринарной клиники. Врач сказал, что нужно усыпить, чтобы не мучилась. Мужчина посмотрел на собаку. «Ы-ы-ыф», – сказала она. Мужчина кивнул врачу – Лора согласна.

Лоре нужно было сдохнуть, чтобы ее хозяин начал жить. Как-то вдруг и сразу, хотя не собирался. Он развелся с женой и начал встречаться с одной из собачниц. Жена, кстати, снова быстро вышла замуж. А мужчина завел себе новую собаку. Точно такую же – крохотную и мерзлявую. Ее тоже назвал Лорой. Гуляла с ней собачница, которую, по случайному совпадению, которое бывает только в жизни, звали так же, как бывшую жену, – Катей. Так что для мужчины ничего не изменилось – Катя и Лора.

* * *

Это было больше четверти века назад. Риту после института распределили в далекий южный город. Оказалось, что в соседнем селе живет ее тетка. Троюродная сестра матери. Рита по приезде должна была зайти в гости, но так и не собралась. А потом тетке вдруг стало плохо с сердцем, она позвонила Ритиной матери, и уже мать дозвонилась до Риты, попросила навестить родственницу. И как можно скорее, потому как тетка была одинока и мать волновалась.

– Мам, я не могу, – кричала по межгороду Рита, – у меня работа.

– Ритуля, надо. Ради меня, – умоляла мать, – у меня, кроме нее, никого не осталось. У нее был такой голос! Вдруг с ней что-то случится?

Автобусы до села не доезжали. Нужны были машина и деньги. Машину нашел сосед – его то ли брат, то ли сват мог отвезти. Дорого, но зато в оба конца. Деньги пришлось выпрашивать под аванс на работе. Рита собрала для тетки продукты, «городское» мыло, шампунь и, сцепив зубы, поехала. Водителя звали Эдуард, Эдик. Рита еще удивилась – лицо молодое, а голова седая. И рука одна до конца не разгибается в локте. А так – очень приятный. Помог сумку донести, дверь открыл.

Тогда это не называлось пробкой. На горном перевале сошла лавина. Оставалось только ждать, когда расчистят снег. У Эдуарда в багажнике нашлись одеяло, подушка, термос с чаем, отварная картошка и помидоры. Рита поела и задремала. Ночью проснулась – Эдик смотрел вперед и тихо отбивал на руле пальцами ритм.

– Сейчас поедем, – сказал он.

Рита увидела, что водитель плачет.

– Что с вами? – спросила она.

– Не хотел сюда ехать, – признался Эдик, – думал, не выдержу. Выдержал. Только больно очень. Тогда не плакал, потом тоже, а сейчас…

Два года назад водитель ехал по этому же перевалу. С женой и сыном. Давно собирались к родственникам Эдика, да все некогда. Вот решили наконец, хотя жена до последнего не хотела ехать к золовке и свояку. Не любила их. Но Эдик настоял. Не хотел обижать сестру, да и мать давно просила вот так встретиться всей родней. Вроде бы недалеко друг от друга живут – ну, два часа на машине, ну, три, а собираются редко.

Они так же стояли на перевале и ждали, когда расчистят снег. Так же поели, выпили чай из термоса, жена задремала. Сын спал. Наконец дорогу расчистили. Сначала ехали еле-еле – машин на перевале скопилось много, а потом Эдик разогнался. Хотел побыстрее доехать. Дорога была скользкая, резина старая. Машину занесло. Эдик остался вдовцом с ребенком на руках. Два года он боялся выехать на этот перевал, а тут брат позвонил и сказал, что девушке нужна помощь. Очень нужна. Больше никто не отвезет, а там тетка с больным сердцем.

Рита проплакала всю дорогу до села – Эдик рассказывал ей про своего сына, про дом, как жил все это время. Сына сначала сестра забрала, а потом Эдик мальчика вернул. Так и жили вдвоем – отец и сын.

Рита повидалась с теткой, с которой оказалось все слава богу. Обещала приезжать почаще. Они поехали назад. В том же месте опять стояли. Рита рассказывала Эдику о себе. О том, что у нее, кроме мамы, никого нет. И ей очень, очень страшно – остаться вот так, одной. Почему сюда приехала? Да непонятно. Могла бы и в родном городе остаться – предложения были. Но что-то ее сюда потянуло. Да еще мама про тетку все время твердила, что надо съездить. Да нет, не судьба. Просто глупость. Ее будто гнали из города. Дышать там не могла. А здесь и люди другие, и все другое. Да еще тетка эта…

Потом, спустя год, когда Рита вышла замуж за Эдика и ждала ребенка, она узнала, что его все время знакомили с девушками. Многие были и моложе, и красивее Риты.

– Почему ты выбрал меня? – спросила она.

– Ты тогда на перевале спала в машине так же, как спала моя жена. Как будто это она вернулась и показала мне на тебя, – ответил Эдик.

* * *

Надя жила одна в собственной квартире в новостройке в новом районе. У нее были новый холодильник и новая плита. Все остальное – кровать, шкаф, телевизор, машина, как и сама Надя, – б/у. В новостройке Надя оказалась после тяжелого развода, который оставил ей кровать, шкаф, телевизор, машину и саму ее в состоянии «бывшем в употреблении». Никаких особых счастливых перемен после развода Надя за собой не заметила. Ни ощущения свободы, ни положения «хозяйки собственной жизни», ничего того, что обещали ей подруги, пережившие развод. Надя чувствовала себя отвратительно и никак не могла собраться завести новый роман, позволить себе легкий флирт, на чем настаивали подруги. Переезд тоже не сказался благоприятно на ее моральном самочувствии. Новых знакомств она не завела, соседей не знала. Единственный плюс – парковка рядом с домом. Надя не хотела забирать себе машину после развода, но она отошла ей по вполне логичным причинам – муж машину не водил.

В годы брака Надя использовала личное транспортное средство по выходным – съездить в магазин за продуктами, отвезти свекровь на дачу, отвезти мужа на дачу к маме, забрать вещи из московской квартиры свекрови и отвезти ей на дачу. На работу Надя ездила на метро. Сейчас она по-прежнему ездила на метро и по привычке выбиралась в магазин за продуктами в выходные, хотя ей ничто не мешало съездить в будни. Машина стояла на парковке под окнами, и Надя даже не стала менять резину на хорошую шипованную, о чем давно мечтала: на даче она все время боялась не вырулить на всесезонке. Да, на следующую зиму она хотела все поменять, купить хорошую резину, но надобность отпала в связи с разводом. Нет дачи – не нужна резина.

Если бы не консьержка, которая ее поймала на улице, Надя бы и не узнала, что их стоянку планируют оборудовать шлагбаумом. Она сдала деньги на установку и на пульт, который бы поднимал шлагбаум. И жила спокойно. Пока консьержка не окликнула ее у лифта и не велела переоформить шлагбаум.

Благодаря консьержке Надя узнала, что в их доме и дворе протекает бурная жизнь. Просто революция с детективом. Оказалось, что консьержка новая. Зовут Света. Нет, не Галя, это прошлую звали Галя. И она уехала домой. Надя была готова поклясться, что новая консьержка – копия предыдущей, просто сестра-близнец. Надя, как дипломированный филолог, отличала людей по структуре речи. И бывшая, и новая консьержки говорили «я не по́няла», «развешаю», «убираться, играться», «садила» и еще что-то. Наверное, поэтому Надя их и не отличала. Новая консьержка Света обиделась и принялась рассказывать ужасы про предыдущую. Она, оказывается, продавала места и пульты на парковке возле дома. Таксистам, жильцам других домов и всем желающим. Поэтому законным жильцам некуда было поставить машину.

– Вы разве не заметили? – возмущалась консьержка. – Целая охота за места началась!

– Не заметила, – призналась Надя.

Так вот, жильцы узнали, что места «проданы» на три месяца вперед, кому-то пожаловались. Неожиданно явился наряд полиции, и, естественно, у бывшей консьержки не оказалось разрешения на работу. Ее депортировали на родину. А она, новая консьержка, тоже «с того» города, но с разрешением. Да, бывшая – ее сестра, но двоюродная. И стыдно за такую сестру.

– А откуда они узнали, что у нее нет разрешения? – спросила Надя.

– От верблюда. Я и сказала, – спокойно ответила новая консьержка.

– Вы хотели получить ее место?

– Конечно, хотела. Че я, дура – не хотеть? Она тут устроилась на всем готовом, ей жильцы то холодильник старый отдадут, то технику, живет и в ус не дует. А я там, ни работы, ничего.

– Вы же ее предали, вы это понимаете?

– Ой, еще одна умная нашлась, – отмахнулась консьержка, – «предала» я ее. А кто за ее матерью ходил, пока та не померла? Я. Теперь пусть она там походит. Я ей племяшей подкинула. А я уж тут все по правилам сделаю. И чей-то вы ее защищаете? Она ж ваше машино-место продавала! Это не предательство? Почему она вдруг хорошая, а я плохая? Какая разница-то?

– Не знаю. Просто это все как-то странно. Мы здоровались, улыбались друг другу…

– Ну и че? Мне теперь улыбаться будете! Она воровала, считай, у вас из кармана деньги вытаскивала, а я еще и предательница! Ну вы ваще!

Да, так и сложилось. Надя улыбалась новой консьержке и выучила, что она Света. Галя, как сплетничали соседки, звонила сестре и просила передать ей хоть каким-то способом вещи. А вещей осталось три чемодана. Там были и шубы, давно вышедшие из моды, подаренные соседками. Техника – от кухонных комбайнов до кофемашины. Детские вещи и обувь, почти новые. Один раз надели. Но Света вещи не отправляла. Кофемашину продала в местную парикмахерскую, вещи через интернет-сайт распродала, комбайн тоже ушел на сторону. Галя снова звонила и умоляла отправить ей хотя бы швейную машинку. Та была почти новая. У одной из местных домохозяек, которые не знали, чем себя занять, появилось хобби – шитье. Она купила дорогущую машинку, записалась на курсы кройки и шитья, походила полгода и бросила. Машинку отнесла Гале, и та в благодарность подшивала всему дому джинсы, ушивала платья, школьную форму. Брала совсем мало. Жильцы дарили то набор ниток, то иголок, то красивую шкатулку для рукоделия. Галя забрала с собой все для шитья, кроме машинки, и звонила каждый день, умоляя сестру отправить ей машинку. Тогда она сможет себя прокормить и обшить племянников. Но Света машинку не отправляла. Хотела проучить сестру.

– Будет знать в следующий раз, – сказала Света про сестру.

– Что будет знать? – уточнила Надя.

Света не поняла вопроса. Но Надя почувствовала, что консьержка относится к ней с прохладцей. Она шла домой, нагруженная пакетами с продуктами. Света стояла рядом с дверью и общалась с кем-то из соседок на предмет посадить около подъезда цветы. Надя дотащила сумки и оглянулась на консьержку.

– Откройте мне дверь, пожалуйста. Я к этим сумкам приросла, а ключи на самом дне.

– Сами открывайте, – огрызнулась Света, – я тут не нанималась.

– Вам сложно на кнопочку нажать?

– Сложно.

Соседка, которая про цветы разговаривала, подошла и поднесла ключ к домофону, придержала дверь.

Света быстро обжилась, прижилась – жильцы к ней хорошо относились. Наде было в принципе все равно. На консьержку она реагировала как на фикус, который та заботливо поливала. Фикус стоял в здоровенной кадке и мешал проходу. Но все обходили, не роптали. Удивительно, но остальные цветы, которые заботливо сажала и поливала Галя, быстро завяли и засохли.

Сестры все-таки были разными. Бывшая Галя боялась сидеть с детьми, когда ее просили. Оставить на часик, забрать из садика. Отказывалась.

– Я не могу, у меня своих-то нет, у меня ж сердце остановится, если что-то не так будет, – объясняла бывшая консьержка.

А новая Света тут же нашла себе подработку – забирала детей по квартирам и отводила в ближайший садик. На окошке в свою комнату оставляла записку: «Повела мелких в сад».

Она и детей забирала, и с коляской могла постоять около подъезда.

– Так по своим скучаю, не могу! Но ничего. Зато старшему на день рождения денег отправила – он давно новый телефон у меня клянчил.

Зарабатывала Света больше своей сестры. Ни от какой подработки не отказывалась: гуляла с детьми и собаками, следила за кошками и цветами в отсутствие хозяев. Только Галя никогда не брала денег за то, что будет поливать фиалку, пока хозяев нет, а Света не стеснялась и брала. Покормить кошку, пока все в отпуске? Без проблем. Цена такая. У нее была своя смета на все возможные услуги.

Надя как-то уехала по делам и места себе не находила: закрыла дверь или нет? Вроде бы закрывала, но у нее в последнее время случались панические атаки. Не справившись с нервами, она позвонила консьержке и попросила ее подняться на этаж и проверить дверь.

– Без проблем, сто рублей, – ответила та.

– За что? – удивилась Надя.

– За услугу. Не хотите, не надо.

– Хорошо, я заплачу.

Дверь оказалась, естественно, закрыта.

При этом консьержка, у которой не было проблем с коммуникацией и общением, не оставляла Надю в покое. Галя была полной противоположностью – она редко первой вступала в разговор, стараясь лишний раз не тревожить жильцов. Надя очень ценила бывшую консьержку за такт. Со Светой такое оказалось невозможным. Надя, возвращаясь, мечтала, чтобы лифт оказался на первом этаже, иначе Света замучает расспросами и разговорами. Надя хотела молчать. Она не хотела ни с кем дружить, общаться, даже здороваться. Ей были необходимы тишина и статус «невидимки».

– Ой, а ты че, без мужика? – спрашивала Света, пока Надя дожидалась лифта.

– Мне кажется, это мое личное дело, – отвечала, стараясь быть вежливой, Надя.

– А что в обосранках ходишь? Какой мужик клюнет? – деловито осведомлялась Света.

– В чем, простите?

– В обосранках! Смотри, у тебя штаны все в катышках, растянутые. Обосранки. Ты бы хоть джинсы купила. Чтобы попу обтягивали! – советовала Света.

И Надя чувствовала, что в тот момент консьержка была искренней. Чтобы подцепить мужика, нужны джинсы, обтягивающие попу!

– Здрасте, – здоровалась Надя на следующий день или через день.

– О, глянь сзади! Сильно закашлатилось? Видно? – Света поворачивалась спиной.

– Я не понимаю, – признавалась Надя.

– Ну сзади, на спине, видно, что закашлатилось?

– Нет, не видно, – отвечала Надя, не понимая значения слова, но догадываясь.

– Отлично. Надо новую купить, но эта счастливая. У меня сегодня шпили-вили намечаются!

Света мечтала устроить личную жизнь. Двоих детей она родила от разных мужчин, которые не были ей мужьями, и консьержка отчаянно хотела замуж. Все свидания с продолжением она называла «шпили-вили».

Про работу она, впрочем, не забывала. Шлагбаум во дворе был перенастроен на особую систему – чтобы успешно нажать на пимпочку, требовалось написать заявление, заполнить анкету со всеми данными и «привязать» шлагбаум к номеру телефона. Консьержка сделала из шлагбаума чуть ли не банковскую карточку, чем страшно гордилась. Посторонние на их парковке больше не появлялись, и мест хватало. Надя вынуждена была признать, что это удобно. Жильцы жаловались, что на гостей требовалась заявка, но Надю гости не касались – к ней никто не приезжал.

Она проснулась от звонка в дверь. Открыла. На пороге стоял Леша. Сосед с нижнего этажа.

– Привет, что случилось? – спросила Надя.

С Лешей она познакомилась случайно. Он помогал отгрести снег на стоянке, чтобы Надя могла выехать из сугроба, потом починил кран, который капал. Вызвал сантехников, чтобы Надя «не протекла» ему на голову. С его помощью Надя установила нагреватель на время отключения воды – Леша стоял и смотрел за выполнением работ. Нормальный парень. На пару лет младше Нади.

– Слышь, что тут у вас случилось? – спросил сосед, по-хозяйски проходя на кухню.

– А что случилось? – Надя силилась проснуться.

Леша уже варил кофе.

– Че за дамочка внизу?

– Света.

– А где Галя?

– Не знаю. Вроде домой вернулась.

– Рассказывай.

Оказалось, что Леша уезжал на полгода и ничего не знал о новой власти в доме и в конкретном подъезде.

– Ты уезжал? – спросила Надя.

– А ты не заметила?

– Нет, если честно.

Леша вернулся с подработки – строил в Крыму дом для какого-то толстосума – и не смог открыть шлагбаум. Полгода его не было. В квартире жили друг с девушкой. А новая консьержка теперь отказывается его оформлять на шлагбаум.

– Да, она своеобразная.

– Она говорит, что все жильцы давно зарегистрированы и новых она не будет оформлять.

– И что ты хочешь?

– Скажи, что я твой муж. Эта коза сказала, что на одну семью может быть два машино-места. Я уже всех обошел – все замужем, кроме тебя. Слушай, она уперлась и не хочет меня даже слушать! Где Галя?

Надя рассказала про Галю, про продажу машино-мест, про швейную машинку.

– Лихая баба, – сказал Леша. – Слышь, я ей че-то не понравился. Она прямо уперлась.

– Я ей тоже не нравлюсь, если что. Поищи другую женщину. Она вроде с мамашками общается. С детьми гуляет.

– Надь, у мамашек мужья! Ну скажи, что я твой муж! Вернулся. А я тебе кран на кухне починю – капает. И проводку надо менять на кухне – опять все лампочки перегорели.

– Ладно. Сам скажи, я подтвержу, – отмахнулась Надя.

Надя и думать забыла об этом разговоре, но Леша появился на следующий день – с двумя бутылками и коробкой конфет.

– Слушай, я не знаю, что ты пьешь, – сообщил сосед, уверенно проходя на кухню. – Взял шампанское и вино.

Надя с сожалением поставила на паузу сериал, который смотрела.

– Я бы коньяк выпила. А конфеты не хочу. Есть хочу.

– Господи, я ж к тебе как к девушке, а ты нормальная. Щас.

Леша убежал и вернулся уже с коньяком, кебабами, шашлыком, пирогами.

– Вот, взял в грузинском кафе. Давай вместе поужинаем.

Они ели, смеялись, разговаривали. Леша сказал, что консьержка ему не поверила. Мол, у Нади вообще никакого мужа нет – ни реального, ни виртуального.

– А ты ей что сказал?

– Ну, что мы вместе живем. До загса просто не дойдем никак.

– А она?

– Сказала, что придет за подтверждением. Убедиться, что я у тебя живу.

– А ты у меня живешь?

– Ну да. А где еще?

– И когда она придет?

– Сказала завтра, часов в семь.

– И что ты предлагаешь? Изобразить семейную жизнь?

– Ну да. В коридоре мою куртку повесим, что там еще надо…

– Зубную щетку в ванную. И тапочки мужские.

– Точно.

– Еще фотографию в рамочке на видном месте.

– Правильно.

– Леш, я шучу. Света не дура, она ж поймет, что мы спектакль разыгрываем. И это в кино только бывает про иммиграционные службы, когда нужно подтверждать брак фотографиями и выучивать, как зовут родителей и где познакомились.

– Ну всего минут на десять! Надюш, а я тебе все что хочешь потом сделаю! Ну, буду твоим личным сантехником, электриком и «мужем на час». Карниз вон у тебя скоро обвалится.

– Нет, ты уедешь, а мне тут жить и расхлебывать. Она ж меня расспросами замучает. Да и не поверит она! Ну посмотри на меня! Ты бы на мне женился? Какая из нас пара? Я после развода не могу оклематься. Света права – на меня никто не позарится.

– Надь, ты чего? Да ты… такая классная!

– Спасибо, конечно, но, Леш, нет. Не уговаривай. За ужин и коньяк спасибо. Хоть голова перестала болеть.

– Ладно, давай просто посидим. Что ты там смотрела? Какой сериал?

Они сидели, разговаривали, смотрели фильм, шедший фоном. Надя рассказала Леше про тяжелый развод, из которого она вышла полумертвой. О том, что до сих пор все болит, не отпускает. О том, как хотела детей, счастливой жизни и умереть в один день. Они выпили и вино, и шампанское, съели конфеты. Как и когда Надя уснула, не помнила. Утром она проснулась с дикой головной болью и тяжелейшим похмельем. Ее тошнило, жить не хотелось. Лежа головой на унитазе, она слышала, что хлопнула входная дверь, но ей было все равно. Ей полегчало, она залезла под холодный душ и мечтала о кофе. Хорошо хоть выходной – на работу не надо. Надя выползла из ванной и прошлепала опять в спальню. Она хотела спать, про кофе забыла. Из полудремы ее вывел знакомый голос:

– Надь, держи, я кефирчик принес. И таблетки. Хочешь кофе?

– Ты что тут делаешь? – очнулась Надя и с ужасом посмотрела на Лешу, который стоял в ее старом махровом халате, который не сходился у него на талии. Под халатом Леша был голый, не считая семейных трусов с рисунком арбузных долек.

– Что делаю? Тебя спасаю. Давай, выпей таблеточку. Вот так. Сейчас кофе принесу. Ну ты, мать, и горазда выпить.

Надя застонала.

– Ты почему в моем халате?

– Ну прости, что под руку попалось, то и надел. Ты ж мою рубашку, извините, того, заблевала.

– О господи, прости. Оставь, я в химчистку сдам.

– Уже постирал. В твоей машинке.

– Кто-то приходил или мне показалось?

– Точняк! Все в ажуре! Даже лучше, чем мы планировали! – радостно объявил Леша.

– А что мы планировали?

– Ну как что? Счастливую семейную жизнь!

– Леш, мне нехорошо что-то.

– Давай, давай, дверь в ванную не закрывай. А то я волнуюсь.

Надю опять полоскало. Она слышала, как Леша стоял под дверью и спрашивал:

– Ну ты как?

– Нормально, – отвечала Надя.

Опять хлопнула входная дверь. Или ей показалось. Она еще раз умылась и почистила зубы. Еще раз приняла холодный душ. Опять стало легче. Надя поклялась себе больше никогда не пить. Ни за что.

Леша ждал ее с чашкой кофе.

– Ты умеешь варить кофе? – удивилась Надя.

– Конечно. Сам терпеть не могу растворимый. И из кофемашины тоже. Я ж говорю, я думал, ты нормальная девушка, а ты ненормальная. Очень классная.

– Леш, прекрати. Я сейчас не способна воспринимать лесть. Кто-то приходил?

– Да, Света. Неугомонная дамочка. Но теперь у меня есть персональный пульт и личное машино-место. Рядом с тобой! Так что я твой должник.

– Какая Света?

– Ну как «какая»? Консьержка! Она приходила отдать мне брелок с сигнализацией от шлагбаума. Ты бы видела ее лицо. Обхохочешься.

До Нади начало доходить. Ей стало плохо, и ее вырвало прямо на Лешу. Тому ничего не оставалось, как уложить Надю в постель, переодеться в ее халат и остаться на ночь – мало ли, вдруг опять будет плохо? Леша спал на диванчике в гостиной и отлично выспался, поскольку вечером почти все имевшиеся в наличии спиртные напитки выпила Надя, а он только «поддержал». Утром, ровно в восемь, в дверь позвонили. Это оказалась консьержка, которая пришла проверять наличие у Нади гражданского мужа в лице Леши. Она планировала застать Надю врасплох, чтобы вывести и ее, и Лешу на чистую воду. Но она увидела мужчину в халате, услышала голос Нади, которая была в ванной.

Единственное, в чем консьержка убедилась еще раз, – в том, что жизнь несправедлива. И Леша, на которого она положила глаз, живет с Надей, которая «бледная моль» и вообще с «прибабахом». Вот и что этим мужикам надо?

* * *

Я начала рассказ про день рождения дочки. Сима попросила подарить ей шарики, много, пятьдесят штук, чтобы внутри – разноцветные конфетти. Ни у кого из ее подружек не было таких прекрасных шариков. Я заказала. Все было хорошо до того момента, как эти шарики начали лопаться. Лопались они, как правило, ночью. Громко. Поскольку они передвигались по квартире, следуя розе ветров или сквознякам, то в одно утро я проснулась от удушья, отплевываясь конфетти. Когда раздавался звук взрыва, я уже не реагировала, но конфетти находились везде: в туфлях, кроссовках, вазе с цветами, косметичке. Самое смешное, что я совсем не подумала о том, что при лопании содержимое шаров может рассыпаться разноцветным ковром в коридоре или засыпать кровать. Никогда не заказывайте шары с конфетти.

Мама позвонила и сообщила, что разбила кулаком стеклянную перегородку в пенсионном фонде. Они с девушкой, которая отвечала за пенсии, не сошлись в политических взглядах. После разбивания перегородки девушка изменила свой взгляд на политику. За разбитое стекло мама категорически отказалась платить – по политическим же мотивам.

– Знаешь, люди стали равнодушны, – заметила она в конце рассказа.

– Ну да, – согласилась я.

– Удивительно равнодушны и невнимательны!

Оказалось, что при выходе из вагона метро кто-то наступил маме на задник кроссовки. Кроссовка слетела с ноги и угодила на рельсы. Мама решила, что кроссовки старые, случай не стоит внимания дежурного по станции и не мешает движению поезда. Домой она шла босиком на одну ногу.

– Представляешь, никто не предложил мне помощь! Да что там помощь? Никто и не заметил, что женщина идет в одной кроссовке! Раньше бы меня в психушку прямо с дороги отправили! – рассказывала мама.

– Ты хотела в психушку?

– Нет, я бы санитарам заплатила, они бы меня домой довезли.

– А чем тебе такси не нравится?

– Это скучно и банально.

Что еще случилось? Вася спросил, существует ли мельдоний для мозга. Ему очень нужен допинг перед экзаменами. Ходила на выпускной – прослезилась раза три. Впереди соревнования, спортивные сборы – у дочки. ЕГЭ, поступление – у сына. Мама вдруг решила сделать ремонт на даче. Обычная жизнь, замешанная на валерьянке, пустырнике, кофе, вине, виски, иногда в непозволительных пропорциях. Смешать, но не взбалтывать. Счастье – оно в миллиграммах.

Content

Маша Трауб
Миллиграммы счастья

Про бабушку – трижды вдову, которая мечтает выйти замуж по любви

«Встали на место, раз, два, три…»

Про мужчину под женским зонтом, золото и урну с прахом

Про физику низких температур в горах и на морском побережье

Душевный антисептик, или Где должны лежать протоны

Лучше бы приехал Трауб

Про знакомых, друзей, рыбок и собак