Юлия Амусина

Наедине

Глаза очерчены углем,

А ты не выпита до дна…

(Пикник "Глаза очерчены углем")

Выступление

Когда любовь становится опасной для жизни

Litcedey: Здравствуй, Принцесса. Я хочу с тобой пообщаться.

Я: Привет, мы знакомы?

Litcedey: Пока нет, но это не проблема.

Я: В общем-то, да…

Litcedey: Ты очень красивая.

Я: Спасибо. На фото, или вживую?

Litcedey: Вживую ты фантастически прекрасна.

Я: Интересно… Значит, мы все-таки знакомы?

Litcedey: Какая разница? Будем считать, что да. Я видел тебя очень много раз.

Я: Ты умеешь интриговать. Теперь мне очень интересно, кто ты на самом деле.

Litcedey: Я — тот, кто без ума от твоих глаз.

Я: Неужели? Хотелось бы мне знать больше…

Litcedey: Узнаешь, со временем. Давай пока не будем торопить события и просто поболтаем?

Я: Хорошо, давай поболтаем. О чем?

Пролог

Холодным осенним вечером по широкой улице, освещенной тусклыми фонарями, мчится легкий ярко-красный автомобиль. Редкие прохожие, по разным причинам выбравшиеся на улицу в столь поздний час, провожают летящую, словно торпеда, машину недоуменными взглядами. Кто-то решает, что водитель пьян или находится под действием иных возбудителей, кто-то возмущенно крутит пальцем у виска, а кто-то тут же высказывает спутнику свое мнение, касающееся безрассудных лихачей и потенциальной опасности, от них исходящей.

Темноволосая девушка, вцепившаяся в руль красного седана дрожащими окровавленными ладонями, не знает о том, что вслед ее машине несутся осуждающие речи. Она часто моргает, хлопая длинными, густо накрашенными ресницами, что выдает ее внутреннее взбудораженное состояние. Из ее груди рвется стон, который она невольно подавляет в первые же секунды Но, несмотря на надвигающуюся, казалось бы, истерику, она чудом умудряется не терять управление автомобилем и объезжать все возникающие впереди препятствия.

Девушку, сидящую за рулем красного седана, можно назвать настоящей красавицей. Длинные черные волосы рассыпаны по плечам. Глаза, очерченные черным, затуманены, в них застыло выражение страха и чего-то еще, неуловимого на первый взгляд. Стройная хрупкая фигурка, затянутая в узкие черные брюки «семь восьмых», плотная черная водолазка под горло, маленькие ножки в — что странно — теплых носках, без обуви, лежащие на педалях. Обуви не видно ни рядом, ни сзади.

Рядом с обольстительной нарушительницей дорожного порядка, на сиденье пассажира сидит, нет, лежит крепкий молодой мужчина. Его ноги до предела вытянуты вперед, спина опирается на мягкую спинку сиденья, голова безвольно свесилась на бок. Очевидно, спутник встревоженной девушки за рулем спит. Джинсы на нем покрыты странного вида крупными пятнами, которые также виднеются и на серой ткани под распахнутой курткой. Рассмотреть характер пятен мешает катастрофическое отсутствие света.

Машина не сбавляет скорости. Кажется, у девушки за рулем есть какая-то определенная цель, но какая? Несомненно одно: вой сирены и огни полицейской машины сзади во что бы то ни стало намерены ее сорвать. Сначала — девушка отстраненно фиксирует это так, будто сие к ней не относится — полицейская машина была одна, затем в зеркале заднего вида огней прибавилось. Она улавливает какой-то голос, призывающий водителя транспортного средства с номерами ее машины немедленно остановиться, но лишь сильнее топит педаль газа в пол. Она мало понимает, что происходит, она знает одно: нужно успеть.

Очень скоро адский шум, создаваемый преследующими ее полицейскими, разбавляется в ушах девушки новым звуком — звонком ее мобильного телефона, лежащего над бардачком, на панели. Затем звонит телефон, принадлежащий молодому человеку — этот аппарат, как ни странно, заливается из кармана ветровки девушки, небрежно валяющейся где-то на полу. С этого момента звонки обоих телефонов, впрочем, как и вой полицейских машин сзади, не прекращаются ни на минуту, усиливая ее головную боль, делая ее практически нестерпимой.

Когда машина, в которой находятся двое — парень и девушка — наконец, тормозит у ничем не примечательного серого частного домика, девушка, не заглушив мотор, быстро оборачивается к своему спутнику. Ее мокрые глаза горят адской смесью безудержной любви, отчаяния и боли. С усилием перегнувшись, она обхватывает своими тоненькими руками безвольные плечи молодого человека и лихорадочно трясет его — при этом голова его лишь безвольно мотается из стороны в сторону. Он не реагирует. На ее глазах блестят кристально прозрачные слезы, смешивающиеся с разводами черной туши. Теплой ладонью она проводит по лицу того, кто дороже ей всех на свете, нежно касается края безобразной кровавой раны на его щеке, убирает волосы со лба и, приблизив свое лицо, губами примыкает к его холодным губам, не обращая внимания на металлический привкус одностороннего поцелуя.

— Мишка, не смей меня оставлять, — шепчет ему на ухо сквозь слезы. — Я не прощу тебе этого, слышишь?!

Кто-то снаружи рвет на себя дверь со стороны водителя, одновременно с этим распахивается и пассажирская дверь. Неизвестные люди, охарактеризованные шестым чувством, как враги, пытаются вытащить полувменяемую девушку наружу, но она лишь сильнее обхватывает неподвижного парня, не желая покидать его ни на миг. И тем не менее, полицейским удается вытащить ее из машины, хотя она истошно кричит, царапается и даже пытается кусаться, требуя оставить ее в покое.

Чья-то грубая рука отвешивает ей хорошую затрещину, которая, впрочем, не остужает ее пыл. Фраза, брошенная кем-то «Эй, да он мертв!» переворачивает все ее сознание. Девушка дико кричит и, удвоив свои усилия, все-таки вырывается из рук перепуганного полицейского, ничего не понимая и ничего не видя перед собой бросается наугад в надежде отыскать того, чьи вдохи могла считать до бесконечности, лишь бы знать, что они не прервутся. Вновь издает дикий крик, спотыкается, едва не упав, но тут же ощущает себя в чьих-то теплых объятиях. Знакомый голос произносит успокаивающе:

— Тише, Сима, успокойся. Все будет хорошо, девочка. Идем со мной.

Захлебываясь от сдавливающих горло рыданий, она мотает головой и грубо вырывает свою руку из чужого захвата. Вокруг нее так много незнакомых людей, но она не может рассмотреть ни одного из них. Все вокруг кажется ненастоящим, и кружится, как запущенная карусель для безбашенных экстремалов. В какой-то момент она попросту не выдерживает бешеного ритма этого беспрерывного движения в пропасть. Громко всхлипнув, она прижимает к губам обе ладони и сползает по мокрому боку автомобиля в размякшую дорожную грязь.

Глава 1. КЛУБ ПОЧИТАТЕЛЕЙ ТЛЕНА

Три месяца назад

Миха

Вполуха прислушиваясь к витиеватым ругательствам немолодого водителя, чей запас красноречия воистину кажется неиссякаемым, я таращусь по сторонам и едва сдерживаю усмешку.

Приехали.

Я ожидал чего-то подобного, еще когда водила принялся вдохновенно нахваливать способности своей тачки, но усталость, скопившаяся за бесконечно длинный день, значительно ослабила мою бдительность.

Мне даже не хочется понапрасну тратить нервы и сотрясать воздух обреченными проклятьями, тем более, что с этим занятием прекрасно справляется водитель. Смутное желание хотя бы сегодня вернуться домой пораньше, завалиться в постель и благополучно проспать до самого утра, накрывается медным тазом.

Бомбила на секунду замолкает, выныривает из подкапотного пространства, от души пинает ладонью поднятую крышку и смотрит на меня с нескрываемым раздражением. Я невозмутимо пасусь рядышком, дожидаясь, когда он самолично подтвердит мою нехитрую версию с севшим аккумулятором. Спешить мне уже некуда, один черт выспаться не удастся, а этому мужику какая-никакая, но компания.

— Извини, парень, — неловко разводит руками бомбила, по-видимому, оставив надежду на то, что заглохший двигатель вдруг самостоятельно оживет. — Похоже, мы оба приехали.

Я молча киваю.

Водила скребет пальцами щетинистый подбородок, явно пребывая в раздумьях, как быть, мнётся и в конце концов предлагает:

— Может, тебе такси вызвать?

Забавно.

— Пройдусь пешком, — говорю, не обращая внимания на удивленное выражение лица бомбилы. — Пусковые провода есть?

— Были где-то. Сейчас позвоню приятелю, он должен быть неподалеку. Прикурит от своей тачки. Но это займет время, сам понимаешь…

Я понимаю. Лишь убедившись, что у водителя есть четкий план действий, желаю ему удачи, разворачиваюсь и перехожу на другую сторону пустынной дороги. До моей квартиры минут тридцать пешком. День все равно потерян, и я решаю размять ноги, более не рискуя связываться с проезжающими мимо машинами, даже если выглядят они вполне себе прилично и на первый взгляд вовсе не собираются глохнуть на середине пути при первой же короткой остановке.

Звук моих шагов гулким эхом отлетает от стен высоких многоэтажек и редких уличных фонарей, нарушая царящую вокруг тишину. За все время пешей прогулки мне попался только один человек, идущий навстречу, и ни одной проезжающей мимо машины. На моих часах почти половина двенадцатого, в это время шумный центр только оживает, а эта часть города словно погрузилась в вечный сон.

Если водитель не дозвонится своему приятелю, будет куковать в своей чудной тачке до самого утра, дожидаясь, пока кто-нибудь не проедет мимо.

Я негромко посвистываю, таращась себе под ноги. Носком кроссовка задеваю мелкий камень, и он послушно отлетает к ближайшему забору, где благополучно теряется среди сорной травы.

Тихий спальный райончик на самой окраине города. Я не раз бывал тут раньше в связи с родом деятельности, но мерять расстояние пешком мне еще не приходилось. Несмотря на усталость, я пытаюсь сгрести в себе жалкие остатки былого оптимизма и приучаю себя к мысли о том, что когда-нибудь все случается в первый раз.

Первый класс, первый бой, первый выбитый зуб…

Откуда-то из-за угла мне навстречу выскакивает огромных размеров котяра, при виде которого на ум сразу же приходит история про Алису в стране чудес. Нет, этот малый не умеет выставлять напоказ все богатство своей хищной пасти, зато такой окрас, как у него, нечасто встретишь среди дворовых котов. Шерсть вдоль его хребта и до кончика хвоста взъерошена наподобие ирокеза и по какой-то странной причуде владельца выкрашена в ядовито зеленый цвет. Круглые кошачьи глаза отливают янтарем. Я резко останавливаюсь, не решаясь перейти дорогу такому экзотичному персонажу.

Чудный день…

На чуть состриженный кошачий бок так и просится интернетовская надпись «Мой хозяин — идиот».

Хмыкаю, с интересом поглядывая на бедное животное, хочу подозвать кота ближе, чтобы как следует его рассмотреть, но не успеваю бросить даже дурашливое «кис-кис». С той стороны, откуда выскочило ирокезированное чудовище, слышится утробный зов: «Панк!», а следом из-за угла выворачивает высокий крепыш в черной футболке с изображением отечественной панк-группы. Почти все мои вопросы отпадают сами собой.

Панк дергает зеленым хвостом, разевает яркую пасть и громко приветствует своего придурковатого хозяина. Не обращая никакого внимания на мою застывшую неподалеку фигуру, тот легко подхватывает на руки питомца и вновь исчезает за углом. Не в силах сдержать любопытство, я прохожу вперед и заглядываю туда, где только что скрылась колоритная парочка. Вижу неприметное здание, подсвеченное мерцающей лампой уличного фонаря. Оттуда слышатся приглушенные звуки тяжелой музыки — похоже, я набрел на живительный оазис в сонной пустыне, поглотившей эту часть города.

И веселье только набирает обороты.

Подхожу ближе, взгляд мой тотчас упирается в блеклую табличку, кое-как пришпиленную над распахнутой дверью, и надпись на ней: «Клуб почитателей тлена». Мое лицо непроизвольно вытягивается, когда я повторяю про себя три этих слова. Чем тут занимаются эти самые почитатели? Между тем, железная дверь раскрыта, и мне в голову приходит идея убить двух зайцев разом — утолить собственное любопытство, а заодно выпить чего-нибудь покрепче, если тут, конечно, имеется бар или что-то подобное. Вообще-то, я редко пью, но в качестве исключения можно завершить дрянной вечер на позитивной ноте.

Из всех возможных мест я по обычаю выбираю самое веселое. Но меня это мало смущает. Я иду к светящемуся дверному проему, один за другим отметая все доводы разума типа сомнительного вертепа и позднего времени. Я всегда открыт для чего-то нового, даже если в этом заведомо нет никакого толка. Жить моментами — вот где кроется основа всех наших самых ярких воспоминаний. Иногда я беру себе это за правило, но потом реальность-таки засасывает, и отдельные моменты обращаются в длинную рутину без начала и конца.

Что ж, учитывая мою крайнюю невезучесть в последнее время, это местечко — просто то, что мне нужно.

Неподалеку от входа обнаруживается каменнолицый вышибала в темном неформальном прикиде. Чувствую на себе его колкий взгляд и уже готовлюсь повернуть обратно, не наживая себе лишних неприятностей, но охранник почему-то позволяет мне идти дальше. И я иду, выцепив глазами узкую дверь в самом конце небольшого коридорчика.

Меня не покидает легкая настороженность. Как знать, может, атмосфера этого местечка окажет слишком сильное влияние на мой неокрепший разум, и я тоже начну вдохновенно почитать… хм, тлен?

Огромный зал, содрогающийся от резких барабанных звуков и пронзительного гроулинга, погружен в таинственный полумрак. На темных стенах развешаны причудливые светильники треугольной формы. Тут и там мерцают мощные красные лучи ультрафиолета, вырывая из сумрака отдельные фигуры, извивающиеся в непонятном танце. На мягких диванчиках полулежат разнополые личности самого экстравагантного вида. Девицы в кожаных платьях, корсетах, коротких юбках и блестящих поясах с огромными сверкающими пряжками. Парни с раскрашенными фейсами и длинными волосами им под стать. При взгляде на посетителей клуба у меня живо возникает вполне закономерный вопрос: где все эти люди обитают в светлое время суток, и почему я никогда не вижу на улице хоть кого-то, похожего на них?

Минуя неравномерно двигающуюся толпу, я приближаюсь к барной стойке и занимаю свободное место напротив протирающего стаканы бармена. Молодой парень с крупным тоннелем в ухе небрежно откидывает со лба густую челку и смотрит на меня, как на выходца с того света. Хотя, похоже, таких здесь всегда ждут с распростертыми объятиями. Да я и сам вижу, что внешним видом чертовски отличаюсь от мрачных завсегдатаев клуба, но вместо того, чтобы двигать к выходу, устраиваюсь на своем месте поудобнее. Сосредоточенно изучаю содержимое бара под пристальные взгляды бармена. Интересуюсь ненавязчиво:

— У вас тут что, машина времени? Все это, — киваю подбородком в сторону сплетающихся в танце тел, — подозрительно напоминает мне две тысячи седьмой год.

Бармен сурово хмурит невидимые за челкой брови, беззвучно предлагая мне катиться ко всем чертям, и цедит сквозь зубы:

— Пивной ларек находится с другой стороны многоэтажки. И уже давным-давно закрыт, приятель, — при этом смотрит на меня так, точно я только что грохнул на пол самую дорогую бутылку в его драгоценном баре.

Я пожимаю плечами:

— Что, так плохо выгляжу?

Он смотрит внимательнее.

— Алкотуса этого придурка Борьки дальше, в самом конце переулка. Выходишь отсюда и сразу поворачиваешь направо, минуты три тащишься вдоль железнодорожных путей и упираешься в его вертеп. Черт, мы даже в разных зданиях, а его дружки вечно все путают.

На мне всего лишь старые, местами потертые джинсы и не слишком новая толстовка, а проницательный бармен неизменно принимает меня за алкаша, ищущего местечко для подзаправки. Или это моя небритая физиономия вводит людей в заблуждение?

— Предыдущий вариант все же был получше, — невесело изрекаю я.

Глаза бармена превращаются в две щелки:

— Больше тут поблизости ничего нет. А ты явно не из наших.

— Вот это точно, — соглашаюсь. — Я тут залетная птица. Люблю громкую музыку и безудержное веселье. А у вас в комплекте еще и выпивка имеется.

«Веселый» бармен морщится так, точно я на спор заставил его прожевать целый лимон, а потом вдобавок кинул на бабки, окончательно растоптав его веру в справедливость. Чем-то я ему упорно не нравлюсь, и я, конечно, догадываюсь, чем именно.

Как и везде, в этом уединенном местечке не приветствуют появление чужаков, а я явно выделяюсь белой вороной среди черных собратьев. Но сейчас мне без разницы, где пропустить стаканчик-другой, день все равно бездарно упущен, а до завтрашнего утра нужно еще как-то дожить. В конце концов, эти любители тлена мне по барабану, а поблизости, как верно заметил бармен, нет никаких достойных альтернатив. Если только я не хочу заглянуть к неведомому Борьке, а я совершенно точно не хочу.

— Пить будешь? — угрюмо интересуется бармен, сообразив, что избавиться от меня не получится.

Киваю и некоторое время слежу за тем, как он ловко исполняет свою работу.

Из динамиков по всему залу льются первые смутно знакомые аккорды. Я приподнимаю голову и весь обращаюсь в слух, уверенный, что уже слышал эту песню раньше. Более того, слушал. Давно. Еще когда был счастливым обладателем кассетного плеера, квадратного булыжника на батарейках. Эта песня была среди прочих на кассете, которую я однажды взял переписать у школьного приятеля. Тогда еще не от большого ума затер отцовский сборник шансона, ухитрившись перепутать его с пустой кассетой для записи. Таких громких криков мне не приходилось слышать ровно до того дня, как я случайно запустил мяч в кабинет директора школы. Но отец понемногу остыл и вскоре приобрел себе другую запись, начисто позабыв об испорченной, а я мог сколько угодно гонять по ушам любимые песни, помогающие на время выпасть из реальности в другой, более интересный мир.

Led Zeppelin, Black Sabbath, Genesis, Deep Purple… Мои старые кассеты вместе с раздолбанным плеером теперь пылятся на чердаке родительской дачи среди ненужного хлама. Но песни этих ребят по-прежнему со мной, записаны на CD-дисках и многочисленных флешках, перекочевавших из моей машины вглубь стола перед тем, как пару недель назад я отогнал в сервис ее остатки.

Склоняю голову набок, мысленно повторяя за солистом слова песни, одно за другим всплывающие в памяти. Черт, а ведь есть что-то неуловимо притягательное в этом странном местечке, последнем убежище вымирающих фриков. Меня как будто бы возвращает на несколько лет назад. Перед глазами проносятся картины из прошлого, о которых я вроде бы давно уже позабыл. И вот теперь снова помню.

Я интуитивно улавливаю движение справа, так как за громкой музыкой не слышно хлопка боковой двери, скрытой в полумраке клуба. Бармен апатично смешивает воедино два вида ликера, не забывая угрюмо посматривать в мою сторону. Игнорируя его взгляды, я поворачиваю голову и вижу невысокую худенькую девушку в белой блузке, поверх которой надет кожаный жилет. Ее темные волосы тяжелой копной спадают ниже округлых плеч, слегка завиваясь на концах. Никаких ирокезов, рваных кончиков и выбритых висков, просто обыкновенные распущенные пряди.

Я в легком изумлении приподнимаю одну бровь, от нечего делать наблюдаю за ней, лениво потягивая содержимое выставленной передо мной рюмки. Девчонка выглядит растерянной, но вскоре выражение ее лица меняется, и она направленно идет к танцполу. Я взглядом опережаю траекторию ее движения и вижу уже знакомого мне крепыша, чей кот — уверен — теперь самый блатной в округе. А может, вообще во всем городе. Крышевой кот. Припомнив ядовито зеленый веер на спине животного, я издаю легкий смешок, чем лишний раз привлекаю внимание бармена, и вновь отыскиваю глазами девицу в блузке.

Они с крепышом негромко переговариваются между собой у дальней стены. Мужчина нависает над хрупкой девчонкой, почти скрывая ее от моего любопытного взгляда. Теперь она стоит ко мне боком. Я неторопливо оглядываю ее тоненькую фигурку, кожаный жилет, черные брюки, красиво обтягивающие стройные ножки. Отсюда мне ничего не слышно, и я перевожу взгляд в сторону, некоторое время рассматриваю тела разной степени раздетости, гибко извивающиеся под грубый рок. Спустя минуту-другую вновь возвращаюсь взглядом к девчонке и ее собеседнику. Чем-то она снова и снова притягивает к себе мое внимание, хотя на первый взгляд мало чем выделяется среди остальных. Не то, что я.

Либо она подружка бородатого, либо работает в этом местечке. Возможно даже, помогает хмурому бармену смешивать напитки. А может, развлекает праздную публику жгучими танцами или чем-то в этом роде… Она бы очень неплохо смотрелась на сцене.

Делаю глоток, продолжая искоса наблюдать за девчонкой.

— Эй! — окликивает меня бармен, и я с неохотой перевожу взгляд на парня. — Повторить?

Его подбородок указывает на мою пустую рюмку, и я машинально киваю, хотя в моих планах определенно не было пункта «напиться до бесчувственного состояния». Бармен повторяет заказ, а я тем временем вновь ищу глазами девчонку, которая куда-то пропала, оставив здоровяка в одиночестве подпирать клубную стену.

Я даже толком ее не рассмотрел, и тем не менее чувствую острую досаду от того, что она так быстро исчезла.

Она появляется внезапно, я едва успеваю заметить, как девица шустро проскальзывает мимо стойки к подсобным помещениям, куда почти не доходит свет мощных ламп. Не отпуская взглядом ее движущуюся фигурку, я шустро спрыгиваю с вертящегося барного стула и зачем-то двигаю следом за ней. Прежде чем она вновь успевает скрыться, а я — хорошенько поразмыслить, хватаю ее ладонью за плечо и тут же одергиваю руку, сообразив, что невольно испугал ее.

Будет прикольно, если она все-таки подружка крепыша.

Для чего я вообще все это делаю?

Я замираю, пригвожденный к месту ее полным неприязни взглядом. У нее большие карие глаза, густо обведенные черным карандашом, пушистые ресницы с несколькими слоями туши, и очень бледное лицо. Заостренные скулы. Губы красивой естественной формы, не тонкие, но и не кукольно пухлые. Я с трудом отвожу от них взгляд и наскоро пытаюсь сообразить удачную фразу, способную хоть немного стереть настороженность из глаз этой девчонки. В голове вспыхивают не самые удачные варианты, типа нарочито небрежного:

«Как дела, красотка?»

Или с плоской претензией на юмор:

«Ты в этом зверинце в роли панды?»

Но что-то подсказывает мне, что у нас с ней совершенно разные представления о «Клубе почитателей тлена». Допускаю, что она может разделять это самое непонятное почтение черт-те чему… Между тем, время не стоит на месте, отсчитывая секунды, пока мы безмолвно таращимся друг на друга, подпитывая растущее недоумение. С каждым последующим мгновением я теряю шансы на успешное начало разговора и все больше выставляю себя конченым придурком в ее глазах. Подстегнутый этой мыслью, я широко улыбаюсь и говорю ей как можно мягче:

— Привет.

А она смотрит на меня непонимающе, окидывает взглядом мой внешний вид, после чего заводит нерешительную, но уже знакомую песню:

— Сбор у Борьки…

По ходу, со мной реально что-то не то.

— В самом конце переулка, я уже в курсе. И почти начинаю жалеть, что за всю свою жизнь ни разу не видел этого выдающегося парня. Про пивной ларек мне тоже все рассказали, — опережаю ее следующую фразу.

Ее губы смыкаются, в глазах плещется немой вопрос.

Какого черта тебе тогда от меня нужно, придурок?

— Как тебя зовут? — интересуюсь я, сопровождая свой вопрос широкой улыбкой.

Она молчит. Не впечатлилась.

Я тоже молчу, начиная чувствовать себя необычайно глупо. Если б не щедрая порция алкоголя, распалившая кровь в моих застоявшихся венах, то вовсе бы провалился под землю от ее пронизывающего насквозь тяжелого взгляда. Это была самая конкретная неудача с девушкой за всю мою жизнь, не считая подросткового возраста с присущими ему неловкими комплиментами и торопливыми обжиманиями за ближайшим углом.

Стремительно теряю былую уверенность, но улыбка, как приклеенная, по-прежнему освещает мою глупую физиономию, удачно маскируя смятение.

Но наглость города берет, а девчонка мне и вправду чем-то нравится, так что вместо того, чтобы забить на неудачу и вернуться обратно к барной стойке, я пытаюсь донести до нее свою более чем прозрачную позицию:

— Слушай, я без задней мысли… Мне просто интересно твое имя.

В ее глазах я все так же вижу страх и недоверие. Конечно, девчонки не вешаются на меня штабелями, но и за пустое место не принимают. Да что за черт!..

— Я Миха. Михаил, — тут же поправляюсь, мысленно отвешивая себе парочку тумаков за глупость. Ее взгляд по-прежнему предельно холоден, и я уже теряю последнюю надежду хоть немного его растопить. — Я не похож на ваших… Я тут случайно оказался. Но мне нравится ваш клуб по интересам. Конечно, я еще не совсем во все это въехал, но уверен, что они стоят внимания.

Ее тонкая бровь медленно ползет вверх. Ну, хоть какие-то эмоции на этом фарфоровом личике.

Опускаю взгляд на свои пальцы. Сбитые костяшки не особо видны в полумраке, но я все же стискиваю ладони между собой, чтобы уж наверняка их скрыть. Девчонка меня боится, явно ожидая яростной реакции на свое нежелание вести со мной диалог. Полный финиш. Может, какой-нибудь отморозок на моем месте точно бы вспылил и задался целью любой ценой сломить сопротивление зарвавшейся клубной девицы, посмевшей ему отказать. Проучить ее за собственную неудачу. Вот только я — не отморозок. И отсутствие ответа не считаю за согласие.

— Ладно, я понял. — поднимаю глаза, чтобы вновь пересечься с ее внимательным взглядом. — Извини.

Улыбаюсь примирительно, разводя руками, и делаю шаг назад. Отступаю. Ее глаза широко распахиваются, она явно не спешит верить тому, что я собираюсь капитулировать просто так, без всяких тайных планов на скорый реванш. Но именно это я и намерен сделать. Она приоткрывает губы, будто хочет что-то сказать, но в этот момент на мое плечо ложится чья-то тяжелая лапища. Оборачиваюсь и вижу за спиной уже знакомого мне вышибалу. Тот сверлит во мне дыру гигантских размеров, не спеша убирать ладонь, и интересуется у девчонки:

— Че ему нужно, Фим? Какие-то проблемы?

Фима… Интересно.

Впервые за относительно недолгое время девчонка начинает говорить. Она обращается к вышибале, но при этом не сводит с меня глаз, будто бы пытаясь просканировать мою подозрительную тушу на наличие двойного дна.

— Все нормально, Игорь.

Я смотрю на нее, не прерывая переплетение наших взглядов, и стараюсь давить в себе раздражение, вызванное сжимающей мое плечо лапищей вышибалы Игоря. Я могу уложить его прямо сейчас, с уровнем моей подготовки это будет нетрудно, но не в моих интересах окончательно убивать этот чертовски неудачный день разжиганием никому ненужного конфликта. А еще я не хочу устраивать драку на глазах девушки с причудливым именем Фима. Не знаю, почему. Я вижу страх в глубине ее темных зрачков, и мне это совсем не нравится.

Игорь, наконец, разжимает ладонь, и я показательно передергиваю плечами.

— Тебя проводить, парень? — грубо интересуется вышибала, склонившись над самым моим ухом.

— Обойдусь.

— Давай, парень, удачи.

Медленно разворачиваюсь, с видимой неохотой разрывая перекрестный обмен взглядами с Фимой. Почему-то мне кажется, что девчонка может передумать; я успеваю заметить что-то такое в самой глубине ее обведенных черным глаз. Колебание. Я почти жду ее оклика. И вновь промахиваюсь. Под чутким присмотром Игоря я огибаю беспорядочно движущиеся тела и иду к выходу из клуба.

Глава 2. ВЕСЬ МИР НАБЛЮДАЕТ ЗА ТОБОЙ

Серафима

Я смотрю вслед удаляющемуся парню до тех пор, пока он не скрывается из поля моего зрения за спинами танцующих людей. Непроизвольно кусаю нижнюю губу. На секунду прикрываю глаза, но тут же распахиваю их вновь.

Все хорошо. Игорь проследит, чтобы чужак успешно добрался до самого выхода, нигде не свернув по пути. А мне нужно взять себя в руки. Давно пора научиться не реагировать так остро, когда кто-то незнакомый появляется рядом и пытается начать разговор.

«Как тебя зовут?».

Это же просто слова. Никаких действий.

Но я неизменно впадаю в ступор и готовлюсь упасть в обморок всякий раз, едва чувствую посторонний, даже поверхностный интерес.

Это длится так бесконечно долго, что уже не кажется ненормальным.

Меня все еще ощутимо потрясывает. Пытаюсь дышать глубже, напоминая себе, что здесь, в клубе, со мной точно ничего не может произойти, ведь рядом всегда находится кто-то из ребят. Но самоубеждение, как обычно, мало помогает. Иногда ко мне приближаются незнакомые парни с целью познакомиться и весело провести время, но обычно они успевают сказать мне всего пару слов, прежде чем рядом материализуется Гоша или бармен Никита, которые избавляют меня от необходимости теряться под вопросами незнакомых людей. Им это ничего не стоит, я вздыхаю свободнее, а подвыпившие искатели приключений отправляются на поиски другой, более сговорчивой подружки.

Обычно уже за пределами нашего клуба.

Этот улыбчивый незнакомец продержался дольше остальных, быть может, потому что застал меня врасплох в некотором отдалении, и ребята не сразу увидели его попытки вовлечь меня в разговор. Нет, я не трепетная бабочка или стойкая железная принцесса-недотрога. Мне просто неприятно, когда кто-то незнакомый грубо нарушает зону моего личного пространства, дышит в мою сторону едким запахом алкоголя, то и дело норовя схватить меня за руку. Я боюсь чужих прикосновений и стараюсь держаться в отдалении, если замечаю чей-то заинтересованный взгляд. Не усугубляя.

Впрочем, я делаю все возможное, чтобы не выделяться среди ярких в своей мрачной эстетике клубных девчонок и не привлекать внимания посетителей мужского пола. Я не ношу экстремально коротких мини-юбок и кофточек с огромным вырезом на груди. Не цепляю на себя прозрачные вещи, сквозь которые проглядывает нижнее белье. Мои некрашеные волосы свободно струятся по плечам без всякой укладки, в то время как посетительницы «Клуба…» делают модные стрижки или сооружают из своих волос настоящие «вороньи гнезда», щедро залитые средствами для фиксации. Я крашу только глаза, густо обвожу по контуру черным карандашом, подкрашиваю тушью ресницы. Мне это нравится. Заодно делает меня незаметной среди других, чьи лица подчас поражают количеством макияжа, вызывая стойкие ассоциации с гримом театральных актеров.

Можно сказать, у нас тут в каком-то смысле тоже театр. Любительский. Здесь не найдется профессиональных режиссеров и постановщиков, зато у каждого посетителя имеется своя, пусть и небольшая, роль.

Образ, подразумевающий ношение маски.

«Клуб почитателей тлена» — место, в котором я могу временно позабыть о своих самых жутких страхах и просто быть частью общего дела. Чувствовать себя не просто песчинкой, затерявшейся на самой окраине жизни, а личностью, чье существование все-таки кроет в себе определенный смысл.

«Клуб…» — это то, что помогает мне жить.

— Фима?

Обернувшись, приподнимаю голову и ловлю на себе внимательный взгляд Стевича.

Бессменный хозяин «Клуба…» по возрасту годящийся мне в отцы, выше меня сантиметров на двадцать и шире раза в три; иногда я чувствую себя рядом с ним настоящей дюймовочкой. У него грозный насупленный взгляд и сурово поджатые губы. Широкая грудная клетка и сравнительно узкие бедра. Те, кто впервые попадают в это место и видят Стевича, поначалу робеют, но в дальнейшем неизменно проникаются к нему искренней симпатией. Несмотря на грозный вид, Стевич очень добрый, хотя это иногда довольно трудно заметить. Как многие из нас, он очень не любит раскрываться перед едва знакомыми людьми. Но именно он, в конце концов, собрал всех нас под одной крышей неприметного здания, прячущегося в тени нависающих многоэтажек.

Открыв это место, «Клуб почитателей тлена», Стевич сплотил и продолжает объединять вместе людей, которые не понаслышке знают, какого это — безвозвратно терять из своей жизни что-то очень важное. Как сложно и невообразимо больно резать тупым лезвием прямо по живому, оставить позади большую часть самого себя, а потом исхитряться как-то дальше с этим жить.

Балансировать по острому краю в опасном состоянии, когда ни жизнь, ни смерть не являются достойным выходом.

В «Клубе…» у всех желающих есть возможность забыться в грохоте тяжелой музыки, в окружении таких же потерянных, но ищущих внутреннего успокоения людей. Осознать, что они не одни, и что есть те, кому в сто раз хуже, но кто продолжает барахтаться в водовороте жизни, не опуская рук.

Я пришла сюда, когда мне больше некуда было идти. Брела мимо неприметного здания, случайно увидела надпись на табличке и подумала, что место с подобным названием подходит мне просто идеально. Но зашла скорее из чувства противоречия. Забившись в самый неприметный угол, просто наблюдала за людьми вокруг. Впечатленная их стойкостью и бодростью духа, я приходила сюда снова и снова, занимала место поближе к танцполу, сливалась с толпой, прислушивалась к разговорам между посетителями. Как губка, впитывала в себя чужие истории, невольно проводя аналогии со своей собственной. Ревела. Танцевала под оглушительные аккорды, вылетающие из огромных колонок, понемногу расслабляясь, отпуская от себя страшные мысли и образы. Забывала пароль от собственной памяти. Познакомилась с Ником. Он постоянно пытался меня рассмешить, выдавая одну за другой истории из своего впечатляющего прошлого, заодно демонстрировал своеобразный мастер-класс по смешиванию напитков. Можно сказать, мы подружились.

Здесь, в «Клубе…», я впервые за долгое время улыбалась.

Мне захотелось остаться тут насовсем.

И вот тогда-то Никита познакомил меня со Стевичем. После непродолжительного разговора, который язык не поворачивается назвать красивым словом «собеседование», угрюмый хозяин «Клуба…» взял меня сюда на работу. Уборщицей. Мне было без разницы, как будет называться моя новая должность, я готова была остаться тут на любых условиях, даже если б Стевич не платил мне никаких денег за труд. Это раньше у меня еще были какие-то цели, планы, амбиции… Теперь мысли о будущем меня почти не беспокоят, ведь все, что я делаю, это пытаюсь цепляться за настоящее.

Даже по прошествии некоторого времени, мое отношение к этому месту нисколько не изменилось. Зато я приобрела новых друзей в лице самого Стевича и его обаятельного кота по кличке Панк. Нет, с хозяином клуба мы вовсе не ведем длинных заумных разговоров о жизни, и вообще мало общаемся между собой, но я знаю, что Стевич по-своему обо мне заботится. Так же, как и об остальных сотрудниках и даже многочисленных постоянных посетителях «Клуба…»

У него есть чувство ответственности за других. Пусть даже это создает большие неудобства для его собственного благополучия.

— Все в порядке? — интересуется сейчас Стевич, пристально вглядываясь в мое бледное лицо.

— Все хорошо.

— Точно? Гоша сказал, к тебе придолбался какой-то придурок. Он успел наговорить тебе какой-нибудь чуши?

Вспомнив открытую улыбку парня, назвавшегося Михаилом, я чувствую странную тяжесть в левой стороне груди. Проигрываю в памяти его короткие фразы и в конце концов качаю головой:

— Ему просто хотелось узнать мое имя.

Стевич расслабляется.

— Не бери в голову, Фимка. Ты вовсе не обязана разводить церемонии с каждым встречным, даже если он отстегивает клубу деньги и думает, что ему все можно. Если тот парень все-таки сморозил ерунду, просто забудь. Здесь ты всегда можешь чувствовать себя в безопасности.

Я слабо улыбаюсь.

— Знаю.

Стевич качает головой:

— Я лучше пожертвую выручкой, чем позволю всяким зарвавшимся посетителям трепать вам, балбесам, без того слабые нервы. Тем более, что тот парень был не из наших.

— Он оказался тут случайно, — вспоминаю я.

— Ник тоже так говорит. В любом случае, вряд ли ему захочется вернуться. — Стевич выдерживает непродолжительную паузу. — Если тебе что-то понадобится, ты всегда можешь обратиться к любому из нас.

Я молча киваю. Ловлю за спиной Стевича устремленный ко мне взгляд Ника. Бармен ободряюще подмигивает мне, в ответ я машу ему рукой. Стевич мельком оглядывается, Никита тут же создает впечатление усердного труженика.

Стевич делает вид, что верит.

— Да… Панк вновь куда-то делся, — делится он со мной мимоходом. — Опять удрал на улицу.

Рассеянно хлопнув меня по плечу, Стевич растворяется среди посетителей клуба, а я иду к бару. Аккуратно обхожу пошатывающегося парня с двумя серьгами в ухе. Стулья перед стойкой пустуют, и бармен, пользуясь временным затишьем, устремляет на меня взгляд:

— Хой! Как дела?

Я лишь отмахиваюсь, не желая вновь разыгрывать из себя жертву грязных поползновений со стороны случайного посетителя. Тем более, что поползновений, как таковых, и не было. Парень просто очутился не в том месте и поздно это понял.

Ник фырчит.

— Ясно. Стевич вновь раздувает трагедию. Куда, кстати, он ломанул?

— Искать кота. Панк опять смылся на улицу, — я пожимаю плечом.

— Чего он с ним так носится? Этот котяра точно нигде не пропадет, — изумляется Ник.

— Он его любит, — негромко замечаю я.

Все мы здесь что-то потеряли в недавнем прошлом, и хозяин клуба вовсе не исключение. По моим скромным наблюдениям, сейчас у Стевича имеется только обожаемый Панк и «Клуб…», но так было далеко не всегда. Если верить сплетням, его личный катарсис наступил после того, как хозяин в ярости убил свою любимую жену, застав ее в объятиях родного брата. О судьбе вероломного кровного родственника народная молва ничего не сообщает. Насколько эта информация правдива, я не знаю, но даже самые бредовые сплетни не возникают на пустом месте.

Никита вытаскивает из-под стойки айфон и с помощью тачпада снимает блокировку экрана. Я склоняюсь ближе, когда он протягивает мне аппарат, на дисплее которого уже открыта фотография молодой девушки с длинными светлыми волосами. Трогаю край айфона, разворачивая его к себе, и какое-то время рассматриваю снимок. Скромный букет кроваво-красных роз в руках блондинки меня нервирует, вызывая из глубины души смутно тревожащие образы, усилием я стараюсь не измениться в лице. Девушка смущенно улыбается в объектив камеры, демонстрируя глубокие ямочки на розоватых щеках. Я не люблю светлые оттенки, но ей очень идет легкое белое платье, свободно расходящееся вниз от широкого пояса.

— Красивая, — сообщаю Нику то, что он и без меня отлично знает. Но бармен ждет, что я похвалю его выбор, и я это делаю.

С трудом отведя взгляд от красных роз, тяну следующий снимок.

Теперь рядом с сияющей блондинкой изображен предельно серьезный Никита, скромно обнимающий девушку за тонкую талию. Она доверчиво льнет к его плечу, хитро поглядывая в сторону фотографа блестящими от счастья глазами, а вот Никита рядом с ней кажется глубоко печальным.

Человек, делающий все возможное, чтобы вселить оптимизм в тех, кто находится рядом, очень редко улыбается сам.

— Ник, ну что это такое? Тебе нужно чаще улыбаться в камеру, — говорю, задерживая внимание на мелких деталях цветной фотографии.

Никита тоже рассматривает фото. Мы почти соприкасаемся плечами, стоя очень близко друг к другу.

— Из этого ничего не выйдет, — вдруг бросает он, резко нажимая на единственную круглую кнопку. Фотография исчезает с экрана, и я поднимаю на бармена изумленный взгляд. — У Светы впереди целая жизнь, а я вовсе не тот, кто может дать ей все необходимое.

— Ник, ты…

— Сим, я — неудачливый суицидник. Настолько убогий, что даже собственную смерть не смог довести до конца, — презрительно кривится он, убирая айфон на прежнее место.

Я молчу, крепко сжав челюсть.

— Возможно, ей нравится все это… — Никита проводит ладонью параллель своему черному комбинезону с блестящими цепями. — Она сама говорит, что среди ее однокурсников нет никого, похожего на меня. Холеные прилизанные парни в модных шмотках ее уже не слишком впечатляют, а я среди них реально могу сойти за экзотическую забаву, которой можно выпендриться перед такими же искушенными подружками. Да и черт с ним, пусть… Но она еще ничего не знает. Только всегда найдется какой-нибудь не в меру осведомленный, которому вечно больше всех надо, и любезно выложит Светке всю информацию о моих былых подвигах. Ты не хуже меня знаешь, что прошлое навсегда остается с нами. Оно никогда не разжимает своей стальной хватки вокруг нашего хрупкого горла. Выжидает удобный случай, чтобы потом окончательно додавить в момент, когда ты меньше всего этого ждешь.

Я тупо смотрю на блестящие стаканы в подставке, по которым капля за каплей стекает вода. Под ней уже образовалась небольшая прозрачная лужица, но Никита не спешит ее вытирать.

Did you imagine that no one would notice Just a secret to take when you die?..[1]

Я слишком хорошо знаю, о чем говорит Никита.

— И даже если я ошибаюсь… Если Света вдруг что-то поймет, мы все равно не сможем быть вместе по целому ряду причин. В сущности, от нас самих в этой жизни зависит ничтожно мало… У Светы влиятельные предки, которые, разумеется, лучше нее знают, какой должна быть судьба их дочери. Они прихлопнут меня, как муху, когда пронюхают, что я кручусь с ней рядом, — Ник хрипло смеется и все же лезет за салфеткой, не дожидаясь, пока придет Стевич и ткнет его носом в лужицу. — Я не должен был вообще к ней подходить, но… У меня не хватило сил держаться от нее на расстоянии. Она мне нравится. Наверное, это даже больше, чем просто симпатия.

All the world is watching you Every tongue is screaming:Sinner[2]

Никита знает, что может рассказать мне о чем угодно, и это навсегда останется между нами. Здесь, в «Клубе…», все мы не просто коллеги по работе. Мы — обособленное ответвление от общества, что-то вроде сильно упрощенного понятия семьи. Затерявшиеся в этом огромном мире птенцы, которым повезло обрести надежный приют под теплым крылышком Стевича.

— Если ты так думаешь, то борись за свои чувства, — негромко говорю я, нарушая повисшую между нами тишину.

Динамики в зале гремят новой порцией тяжелого рока, но шум не мешает нам с Ником хорошо слышать друг друга.

— Зачем? Какой будет итог? Я отважно избавляю Свету от необходимости продолжать жить красивой жизнью, в достатке и роскоши. Вместо этого великодушно предлагаю ей свою тесную конуру и романтические вечера среди почитателей тлена? К черту это все, Симка. В наше время настоящие чувства не выдерживают никакой конкуренции с возможностью жить в богатстве и роскоши.

Ник хрипло смеется, скрадывая ярый негатив этих слов.

— Получается, мы все здесь давно обречены? И зря пытаемся изо дня в день не падать духом, выскребать из себя последние силы на то, чтобы хоть как-то протянуть дальше? В то время, как сама жизнь проходит мимо. И очень далеко от нас…

Ник спохватывается и кладет ладонь мне на плечо.

— Нет, Сима. Конечно, нет. Я говорю о другом. О том, что вовсе не хочу губить жизнь девушки, у которой еще все впереди, пусть даже мне придется отпустить ее, перешагнув через себя самого. Просто наши миры вращаются на расстоянии друг от друга, хотя и кажется, будто все мы живем на одной планете.

Никита молчит всего пару мгновений.

— Но это вовсе не значит, что нам, — он неловко обводит рукой зал, — незачем продолжать бороться. Мы тоже люди, просто нам повезло меньше, чем остальным. Но мы вместе. И мы не одиноки в своих бедах.

— Но если однажды это место просто перестанет существовать вместе со всеми его обитателями, баланс сил в мире не изменится, и никому не станет хуже.

— Всегда есть кто-то, кому мы нужны несмотря ни на что, — негромко говорит Никита, но по его интонации я понимаю, что о себе он так вовсе не думает. — Родители или друзья. Им будет больно, если нас вдруг не станет. Так что, пока мы живы, мы будем вгрызаться в эту жизнь зубами и когтями, помнишь? — Никита невесело мне подмигивает. — Первый и основной закон Стевича.

Я улыбаюсь.

Невольно вспоминаю о своих родителях, которые после всего случившегося пытались, но так и не смогли принять необратимые изменения в моем поведении. Не знаю, что им пришлось вынести перед тем, как отступить, поэтому почти ни в чем их не виню. Они предпочли остаться в той части, которая была «до», не потрудившись сопроводить меня в туманное и жуткое «после». Все нормально. Они остались, потому что могли это сделать. Мне же изначально не было предоставлено возможности выбирать. И я двинулась дальше, пробуя темноту будущего осторожными касаниями наугад. Впереди ничего не видно. Я все еще не знаю, куда меня выведет эта скользкая не проглядываемая дорожка и какой она длины.

Быть может, уже следующий шаг вслепую окажется последним, и я резко сойду с пути, так и не узнав, что дошла до самого края.

К барной стойке подкатывают две молодые девчонки, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Падают на крутящиеся стулья и, не прекращая разговора между собой, отвлекают Никиту заказом. Я отхожу в тень, а затем и вовсе убираюсь из зала в подсобные помещения, где без особого труда нахожу себе работу. Шум музыки в отдалении служит мне отличным фоном. Я разбираю тесный угловой шкаф и тихо мурлыкаю себе под нос незатейливый мотивчик, стараясь выветрить из головы все лишние мысли. Позднее ко мне присоединяется Панк, ложится прямо на холодный пол рядом с моими ногами и зорко наблюдает за каждым моим движением.

Помощник из него так себе… Зато компания — лучше не придумаешь.

К утру, когда первые лучи поднимающегося над городом солнца едва касаются темного неба, клуб закрывается. Мы с Никитой прощаемся с Игорем и выходим из опустевшего здания самыми последними. Панк уже тут, сидит на пороге, меланхолично помахивая своим ящерообразным хвостом. Я опускаюсь на корточках рядом с ним и аккуратно разглаживаю состриженную шерстку по теплым кошачьим бокам. Ник тщательно дергает дверь, проверяя замок, спрыгивает с низенького порога на землю, зовет меня и машет коту рукой на прощание. Тот в ответ лениво, но очень смешно щурится.

Нам с Никитой по пути. Я живу совсем близко от клуба, бармен — подальше, но каждый раз он считает своим долгом довести меня до подъезда. Он мало что обо мне знает, как, впрочем, и я о нем, но нам не нужно никаких подробностей, чтобы чувствовать состояние друг друга. Уже у самой двери я оборачиваюсь к Никите и говорю напоследок:

— Насчет ваших отношений со Светой… — Никита болезненно морщится, но не перебивает. — Мне кажется, ты неправ. Я не знаток людских душ, но на той фотографии, где вы вместе, она выглядит счастливой. Это не похоже на притворство.

— Даже если так, это мало что меняет.

А еще она очень похожа на меня два года назад…

— Просто дай ей шанс самой решить, что для нее будет лучше. Не бери на себя слишком много, ладно?

Он улыбается, дружески целуя меня в щеку.

* * *

Я тщательно запираю за собой дверь на все три замка, для верности накидываю цепочку, и только после этого стаскиваю с себя тонкую ветровку. Неторопливо разуваюсь, машинально вслушиваясь в тишину своей тесной квартирки, пинаю сумку дальше под зеркало и быстро пробегаю по всем комнатам, щелкая выключателем. Никого.

Распахиваю дверцы большого платяного шкафа и поочередно раздвигаю вешалки с одеждой темных тонов.

Странно, что я еще не сошла с ума.

Только убедившись, что нахожусь в квартире в полном одиночестве, я облегченно выдыхаю и бреду в ванную комнату, на ходу стаскивая с себя жилетку, брюки под кожу, белую блузку с короткими рукавами…

Позже, с ногами забравшись на диванчик в большой комнате, я таращусь в окно, за которым все еще темно. Кратко проживаю в своей памяти этот день. Вспоминаю наш разговор с Ником и мысленно подставляю в свою часть другие реплики, пытаясь понять, могла ли я подбодрить своего друга, дать ему верный совет? Далее мои мысли плавно перетекают к небольшому инциденту в клубе и незнакомому парню, назвавшемуся Михаилом. Я хмурюсь, но не могу выбросить из головы его лихую улыбку, с какой он пытался выяснить мое имя. Почему-то она четко отпечаталась в памяти.

Выбираюсь в тесную прихожую, склоняюсь к полу и вытаскиваю из-под зеркала свой рюкзак. Рука едва дрожит, когда я тяну наружу распечатанную пачку сигарет. Отхожу к балкону и глубоко затягиваюсь, впуская в легкие никотиновый воздух. Голова кружится совсем немного, и я, стремясь удержать равновесие, опираюсь плечом о дверной косяк.

«Я Миха. Михаил…»

На секунду прикрываю глаза, наугад поднося к губам тлеющую сигарету. Парень из клуба вновь появляется перед моим мысленным взором, отравляя без того неспокойную душу въевшейся в память широкой улыбкой. Я чувствую легкий озноб и машинально натягиваю на плечо пижамную кофту.

«Ладно, я понял. Извини»

Он в самом деле все понял, и больше нам никогда не встретиться. Подобные этому парню не заходят в наш клуб, они выбирают совсем другие места для проведения досуга. Я стряхиваю пепел в хрустальную пепельницу. Сигарета догорает до фильтра и отправляется в общую кучу. Смотрю на город, просыпающийся под лучами восходящего солнца, запираю балконную дверь, возвращаюсь в комнату, где заворачиваюсь в теплое одеяло и постепенно проваливаюсь в неспокойный сон.

Глава 3. ХОЛОД И ПУСТОТА

Миха

Ключи, как обычно, улетели за подкладку спортивной кофты. Чертыхнувшись, я запускаю руку в карман, нашариваю пальцами приличных размеров дыру, хмурюсь в досаде, но продолжаю поиски уже там.

С тех пор, как я невольно примкнул к рядам временных пешеходов, моя жизнь реально осложнилась. Вещи первой необходимости, которые обычно валялись на приборной панели и были доступны в любое нужное время, теперь вечно теряются в моих безразмерных карманах. Некоторые намертво оседают где-то в спортивной сумке, с которой я хожу в зал, и там-то их найти уж точно нет никакой возможности.

Отыскав ключи, засовываю нужный в замочную скважину, пытаюсь повернуть, но замок не поддается. Пробую еще раз. Легкое удивление сменяется едва заметным раздражением, когда до меня доходит, что замок заперт изнутри. Я не против гостей, но когда они являются без приглашения или хотя бы уведомления о своем визите, это совсем другое дело. Не так уж сложно набрать номер моего телефона и сообщить, чтобы я не спешил домой.

Вытаскиваю ключи из скважины и дважды громко стучу кулаком по темной обивке двери, привлекая внимание нахального гостя

Гостьи.

Звонок не работает, отходят контакты. Давно нужно бы починить, но мне либо некогда, либо влом всем этим заниматься. Да и гости в последнее время здесь очень большая редкость…

Дверь распахивается, и на пороге появляется зареванная Катька, босиком, в джинсах и моей старой рубашке с подвернутыми к локтям рукавами. Бледное лицо без косметики, красные глаза и такого же цвета нос красноречиво указывают на то, что последний час она провела, обливаясь слезами. Я замираю на пару секунд. Заготовленные слова комом оседают в горле, когда мой нос улавливает едва ощутимый запах алкоголя, исходящий от сестрицы. Самые худшие предположения забираются в мою голову. Я двигаю ее обратно в прихожую и сам закрываю за собой дверь.

Катюха тащит из моих рук спортивную сумку.

— Ты чего ревешь? — с ходу интересуюсь я, не давая ей говорить первой. Стряхиваю с рук олимпийку, не глядя швыряю ее на вешалку. Вроде бы попадаю, и вещь повисает на крючке.

Катькины глаза медленно наполняются слезами.

— Эй-эй, не надо, — предупреждающе говорю я, беря сестрицу за предплечье и разворачивая к себе лицом. — Только без истерик. Давай, выкладывай, что случилось?

— Мишань, я у тебя сегодня останусь, ладно?

— А у меня есть выбор? — притворно удивляюсь, глядя на свою рубашку на Катькином худощавом теле. Отступаю к порогу, нарочито медленно стаскиваю кроссовки, давая себе время не пороть сгоряча. — Не буди во мне зверя, мелкая. Кто обидел?

Вообще, Катька не совсем мелкая, недавно справила девятнадцатый день рождения и перешла на второй курс экономического факультета. Но я мог называть ее как угодно, и мне за это почти никогда не прилетало. Я всегда был любимым старшим братом, на которого без зазрения совести можно переложить большую часть своих проблем, а потом одним лишь жалостливым взглядом заставить их разгребать. Или заявиться хорошенько навеселе после празднования дня рождения подруги, чтобы переждать, пока алкогольный угар не сменится легкой апатией, и только после этого отправиться домой. К отцу.

Иногда мне кажется, что Катюха еще даст фору своему непутевому братцу в ее годы.

— Кать? Что случилось? — возвышаю голос, мысленно увещевая себя быть терпеливее.

Она шмыгает носом.

— Меня Ромка бросил, — лебезит еле слышно. Я едва не чертыхаюсь, чувствуя невероятное облегчение от ее слов.

Какой-то козел ее бросил. Черт, это самое оптимистичное из всего, что я успел себе надумать за каких-то пару минут.

— А ревешь чего? Пусть катится, — говорю, подходя ближе к расстроенной сестрице. Опускаюсь перед ней на корточках и пристально смотрю в заплаканные глаза. — Ну, хочешь, я ему морду набью?

— У тебя на все одно решение, — злится Катька. Резко вскакивает на ноги, разворачивается и исчезает в глубине квартиры. Кричит мне уже оттуда: — Нет, Мишка, не хочу! Страдать заставить его хочу, но уже как-нибудь без твоей помощи.

Я протяжно выдыхаю, без особого интереса смотрю на свое хмурое отражение в зеркале, после чего иду следом за сестрой.

Катерина сидит в одном из кресел, на столике рядом с ней пустой бокал, рядом початая бутылка красного полусладкого. Перевожу взгляд на бар и вижу откинутую крышку. А еще то, что в содержимом основательно покопались.

— Пьянчуга мелкая, — беззлобно бросаю ей, подходя ближе и устраиваясь в кресле напротив. Тяну к себе бутылку, изучаю этикетку. Вино крепкое, и сестрица уже успела как следует им подзаправиться.

— Ты вино все равно не пьешь. И телок домой тоже не таскаешь, — Катька переходит в оборону. Ставлю бутылку обратно и откидываюсь на спинку кресла.

— Не нравятся мне твои разговоры, Катерина Алексеевна, — наблюдаю за тем, как бутылка перекочевывает в руки сестрицы. — Кто-то посторонний может не так тебя понять. И что значит, не вожу? Может, как раз сегодня я бы пришел не один.

Катька лишь отмахивается.

— Знаем мы таких, как ты. Морочите головы бедным доверчивым девушкам, а сами только и ждете удобного момента, чтобы нас слить.

— Кать, мое предложение еще в силе. Врубить пару раз твоему Ромке, а? Вот увидишь, нам всем сразу полегчает.

— Отвали, — она морщится. Ее руки дрожат, когда сестрица вновь наполняет свой бокал.

— Может, тебе хватит?

Она раскрывает рот для достойного ответа, но в этот момент ее губы кривятся, руки трясутся сильнее и теперь едва удерживают бутылку. Прозрачные слезы градом катятся из глаз моей сестры прямо на отворот рубашки, оставляя тут и там мокрые расплывающиеся пятна.

— Черт, Кать! — я хочу размазать ее гребанного дружка по стенке, но только сжимаю и разжимаю кулаки, силясь справиться с подступающим гневом. — Отец знает, что ты тут?

Она пытается кивнуть, бормоча сквозь горькие всхлипы:

— Я сказала, что ты меня позвал смотреть фильм, и что я останусь у тебя на ночь. Не могу идти домой…

— Ладно.

Выбираюсь из кресла и какое-то время хожу по комнате, стараясь не вслушиваться в Катькины всхлипы, от которых что-то внутри меня как будто переворачивается, вызывая неконтролируемую злость. Я чувствую себя ответственным за все, что происходит в ее жизни. Даже за то, что никоим образом меня не касается. В конце концов, останавливаюсь за ее спиной и кладу ладонь на ее плечо.

— Катюш, завязывай лить слезы, ладно? Иначе я не сдержусь и просто грохну твоего дружка.

Она согласно кивает, но слезы против воли стекают по ее щекам, и их так много, что хватит на небольшой водоем. В конце концов я начинаю теряться. Неловко пытаюсь ее успокоить, но без особого успеха. В моем нехитром арсенале имеются только обещания пригвоздить неведомого Ромку к ближайшей стене и оторвать ему голову или что-нибудь еще, но Катьку такая перспектива почему-то совсем не радует. Более того, сильнее вгоняет в слезы.

Позже мы лежим на разобранном диване, Катькина голова покоится на моей руке. Я переключаю каналы один за другим, пытаясь отыскать что-нибудь интересное. Катюшка затихает. Мы хохочем над глупым клипом на безумно модную попсовую новинку, и из глаз сестры вновь льются слезы, только теперь уже от смеха. Я щелкаю пультом, и мы безмолвно наблюдаем за тем, как какая-то полуголая девица жутко верещит, прорываясь сквозь темный лес от типа в белой маске. Ужастик, как ни странно, успокаивает мою сестрицу — рыдать ей уже не хочется. Тип в маске тем временем догоняет свою жертву, сбивает с ног, склоняется к ней и начинает свои обязательные запугивания, как бы невзначай помахивая окровавленным ножом на уровне ее пышной груди. Меня радует его поза — будь я на месте жертвы, рубанул бы ему ногой по яйцам, но девице, конечно, легче сотрясать воздух бесполезными криками, чем пытаться спасти свою жизнь. Маньяк, похоже, завершает вступительную речь и заносит над головой огромный тесак.

Сестрица все-таки ежится, когда реквизиторский нож входит в тело белобрысой актрисы.

— Ужас, — бормочет она, и я, неверно поймав намек, переключаю канал. — Эй, Мих, верни обратно.

— Да зачем? Он ее уже грохнул.

— Интересно, — парирует сестрица, вжимая голову в мое плечо, устраиваясь поудобнее. — К тому же… успокаивает, что ли. Реветь больше не хочется. Вот так поставлю себя на место этой девушки, и все сразу становится каким-то нереальным, надуманным…

— Все твои печали из-за этого Ромки реально надуманные, поверь своему мудрому старшему брату.

— Это кто тут такой разумный? — возмущенно кричит она.

На экране появляются титры, сопровождаемые жутковатым саундтреком. Звуки громкой музыки наводят меня на недавние воспоминания, которыми я решаю поделиться с Катериной.

— А знаешь, — сползаю вниз по примятой подушке. — Я тут пару дней назад в таком интересном местечке оказался…

— Что я слышу? Ты бываешь где-то, кроме своего зала? — хмыкает сестрица, тоже меняя положение. Теперь наши головы соприкасаются друг с другом, а взгляды упираются в темный потолок.

— Представь себе.

— И что же это за место?

— «Клуб почитателей тлена», — нараспев произношу я, скосив глаза на сестрицу. — Слышала когда-нибудь?

— Мм… Нет. Но мне определенно нравится такое дурацкое название.

— Там все, по-моему, тупо упарываются под громкую музыку.

— Супер! Просто то, что надо, — тянет Катька, прикрывая веки.

— И все одеты в черное. Кожа, латекс, блестящие штучки… — я замолкаю, припомнив о том, как мне недвусмысленно указали на дверь из этого райского местечка. — Там даже у охранника вместо костюма какой-то неформальный прикид типа комбинезона.

— Каким чертом тебя туда занесло? — искренне дивится Катя.

— Я ездил к Павлу.

— Тому парню, с которым договорился папа?

— Так ты в курсе?

— Ну… что он временно не может сам посещать спортзал, но не должен пропускать тренировки, чтобы не потерять форму? Да, слышала краем уха.

— В общем, я потом еще в одно место заглянул, а после остановил бомбилу, который как раз направлялся в город. Но у него машина заглохла, хорошо, что хотя бы до города дотянули…

— Просто какой-то занимательный квест, — фырчит сестрица.

— Дальше я шел пешком.

— Бешеной собаке семь верст не крюк.

— И набрел на этот клуб, — доканчиваю я, великодушно пропуская мимо ушей ее замечание про бешеную собаку.

— Значит, он где-то недалеко?

— Да как сказать… Минут двадцать — двадцать пять.

— Слушай, а давай сходим?

Я усмехаюсь:

— Нет, забудь об этом.

Но Катька уже садится на диване, подогнув под себя одну ногу, и смотрит на меня, лежащего, сверху вниз. Ее глаза вдохновенно поблескивают, и это означает, что сестрица увлеклась своей спонтанной идеей.

Я тру ладонями лицо, заслоняясь от ее взгляда.

— Мих, своди сестру в клуб, а? Мне правда очень хочется.

— Еще бы тебе не хотелось — после бутылки красного.

Катька пинает меня ногой под ребра, подталкивая мою несопротивляющуюся тушу к самому краю дивана. Я лениво затягиваю:

— Кать, ты себе это как вообще представляешь? Я, солидный взрослый дядя, веду под ручку свою неразумную, мелкую, к тому же еще и пьяную сестрицу в какой-то сомнительный притон?

Она отмахивается:

— Только не врубай сейчас заботливого старшего брата, ладно? И тебе не идет, и меня бесит.

Теперь отмахиваюсь я:

— С подружками сходишь, я тебе адрес потом напишу.

— Я хочу с тобой, — Катюха дует губы и вновь принимается меня пинать, а когда это не срабатывает, по старой традиции набрасывается на мои ребра с щекотками. Какое-то время я лежу неподвижно, забавляясь ее попытками прощупать мой твердый пресс на наличие чувствительных зон. — Вдруг ко мне там кто-нибудь привяжется? Мишань, ну кто, если не ты, защитит меня от пьяных неадекватов?

— Мелочь, пьяный неадекват находится прямо здесь.

Ей все-таки удается спихнуть меня с дивана, и я даже удивиться толком не успеваю, как обнаруживаю себя сидящим на пушистом ковре. Мой взгляд упирается в Катькины ступни и ногти, покрытые ярко-красным лаком. Недолго думая, я хватаю ее за ногу и стягиваю с дивана, сестрица отчаянно верещит, цепляясь пальцами за подлокотник. У нее нет и малейшего шанса — я намного сильнее.

Даже очутившись рядом со мной, на полу, Катька продолжает свои уговоры. Я вяло сопротивляюсь, находя все новые отмазки для того, чтобы не тащиться сейчас в место, из которого меня едва ли не вывели под руки, как злейшего нарушителя спокойствия. Вместе с тем, изобретаемые мною причины остаться дома звучат не слишком убедительно даже для моего слуха. И я понимаю, что какая-то часть меня совсем не против вновь наведаться в клуб, пусть даже рядом будет вертеться Катерина. Быть может, ее присутствие даже сыграет мне на руку, и на меня больше не будут смотреть, как на опасного чужака, от которого можно ждать чего угодно. Да и ей не помешает развеяться после всех этих длительных истерик со слезами.

Я почти сдаюсь, когда вспоминаю темноволосую девушку, после неудавшегося знакомства с которой меня живенько сопроводили к выходу из клуба. За эти пару дней я, бывало, вспоминал о ней мимоходом. Когда сворачивал маты или промывал мозг готовящимся к соревнованию спортсменам. На вынужденной замене в спортзале, наблюдая за тем, как две гламурные девицы вовсю корчатся перед огромным зеркалом, делая разнообразные селфи на фоне тренажеров. Слушая музыку у себя в квартире перед тем, как провалиться в глубокий сон до самого утра. Воспоминания о ней заставали меня в любой из этих моментов, ее лицо вновь и вновь возникало срисованным портретом из глубин памяти, и я невольно принимался гадать, что она за человек и какой может быть ее жизнь. Что связывает ее с таким местом, как «Клуб почитателей тлена»? Действительно ли она подружка бородатого крепыша, или тот их разговор вовсе не был личным…

Я не давал себе воли увлекаться мыслями о ней, но они упрямо лезли в мою голову, отвлекая от других, более важных.

Будет ли она сегодня в клубе?

— Кать, — зову я сестру, приводящую себя в порядок в моей ванной. — Может, все-таки ляжем спать, а? К черту этот клуб…

— Мих, мы все уже решили, — несется мне в ответ. — Я почти докрасила второй глаз, и… Хм. Слушай, а давай мы тебя тоже накрасим?

— Только рок-звезды могут позволить себе красить глаза, Катерина! — поучительно ору в ответ, не торопясь подниматься с пола.

— А парикмахеры?

— Такие, как Зверев? Ну, такие, пожалуй, тоже могут.

Я поднимаюсь. Катюха самозабвенно роется в моем шкафу и достает оттуда какие-то шмотки черного цвета, предлагая мне отправляться именно в них. На ее лице творится форменный ужас, черный карандаш превратил глаза сестрицы в два глубоких провала, один вид которых вызывает настойчивое желание схватить это мелкое недоразумение в охапку и насильно оттирать краску самой въедливой мочалкой из всех существующих. Вместо этого я просто стараюсь сдержать смех, но выходит из рук вон плохо. Не обращая внимания на мои тихие смешки, Катерина достает мою черную водолазку, недолго думая натягивает ее через голову и тут же скрывается в ней, как в мешке. Ткань доходит ей едва ли не до середины бедра, но сестрицу это не смущает. На ней темные джинсы и черная кофта сверху. Катька придирчиво оглядывает свое отражение в большом зеркале и интересуется советом эксперта. Скрепя сердце говорю «сойдет», тем более, что в моей квартире нет женских шмоток для замены этого безобразия.

Если не считать Катюхиного платья, которое неизвестно как попало в мою квартиру и уже добрых полгода валяется в нижнем ящике комода. Но оно короткое, слишком открытое и удручающе розовое. Я не лучший пример старшего брата, но ни за что не позволю ей напялить на себя эту дурацкую тряпку и тащиться в ней неизвестно куда.

Надо выбросить это платье.

С этой мыслью я небрежно сую ключи в карман и направляюсь к лифтам следом за Катькой.

Глава 4. НЕ ДОТРАГИВАЙСЯ ДО МЕНЯ

Серафима

Панк негромко урчит, дожидаясь, пока в его миску ляжет свежая рыбешка из сегодняшнего улова Стевича. Этим вечером кота кормлю я, потому что его хозяин, возвратившись с рыбалки, прямым ходом отправился на второй этаж, отсыпаться. Его квартира расположена над зданием Клуба, что очень удобно. В случае какого-нибудь форс-мажора достаточно лишь подняться и пару раз грохнуть кулаком по металлической двери.

Для Панка же все упрощается по минимуму — окно в квартире Стевича всегда распахнуто настежь, чтобы кот мог беспрепятственно передвигаться по своим владениям, не дожидаясь, пока хозяин откроет дверь.

Панк презрительным взглядом окидывает рыбешку, но все-таки приближается к миске и пробует на вкус улов Стевича. Я поднимаю с земли пустую тарелку, разворачиваюсь к задней двери клуба, и в этот момент слышу звук приближающегося автомобиля. Задний дворик не виден с парадного входа, но я все равно чувствую легкую настороженность и тороплюсь скорее очутиться в здании.

Ненавижу свою паранойю.

Какое-то время я просто наблюдаю за посетителями. Нахожу глазами Никиту, порхающего от одного угла стойки к другому, и понимаю, что освободится он еще не скоро. Подумываю о том, чтобы ему помочь, и в этот момент замечаю движущуюся к барной стойке парочку, рослого парня и миниатюрную темноволосую девушку, цепляющуюся за его локоть.

Я замираю на одном месте, не сводя с них глаз.

Я узнаю этого парня.

Михаил.

На нем больше нет ничего цветного, что могло бы выделить его среди наших обычных посетителей, и тем не менее парня трудно спутать с кем-то другим. Строгая черная водолазка под горло красиво обтягивает мощный торс. Черные джинсы и кроссовки с белой подошвой. Кофта на молнии, переброшенная через свободную руку. Я машинально провожаю взглядом его спину до самой барной стойки, где Михаил, остановившись вполоборота, заботливо кладет ладонь на плечо своей спутницы, помогая ей устроиться на свободном месте. Теперь я рассматриваю девушку, стараясь делать это незаметно. Красивая. На пару-тройку лет моложе меня. Одета странно и не совсем в тему, но нелепые шмотки совсем ее не портят, напротив, придают ее виду очаровательную небрежность. Она кажется такой хрупкой, беззащитной. Легкая жертва для курсирующих вокруг хищников…

Усилием воли заставляю себя перевести взгляд и двигаюсь в противоположном от парочки направлении, меньше всего желая обратить на себя их внимание.

Этот Михаил нашел себе более сговорчивую подружку для развлечений, а она явно представляла, на что шла, принимая его компанию. Налицо обоюдная выгода, да и девица вовсе не похожа на ту, которую нужно немедленно спасать.

Не удержавшись, я вновь оборачиваюсь и тут же ловлю на себе взгляд Михаила. Он смотрит прямо на меня, не отпуская, и я отчего-то никак не могу разорвать визуальный контакт с его глазами. Застываю на месте без движения. В груди становится невыносимо тесно, будто меня надули подобно воздушному шарику, но забыли сдуть.

Какое-то время для меня не существует ничего, кроме этого насквозь пронзающего взгляда. Мимо проходит парень с длинными волосами, на долю секунды заслонив нас друг от друга. Словно очнувшись, я замечаю, как Михаил отходит от барной стойки и под недоуменным взглядом своей молодой спутницы движется мне навстречу.

Вся кровь разом ударяет в голову.

Он тут не просто так. Случайные посетители редко когда посещают это место дважды.

Я разворачиваюсь и быстрым шагом иду к двери в подсобные помещения. Биение моего сердца эхом отлетает от темных стен. Я глубоко дышу, стараясь не терять самообладания, подавляю в себе желание оглянуться, чтобы убедиться: он по-прежнему идет за мной следом. Клубный шум и громкая музыка теперь звучат приглушенно, оставаясь за неплотно прикрытой дверью. Трясущимися пальцами я обхватываю рукоятку кухонного ножа, лежащего на самом краю стола. Зажмуриваю глаза, пытаюсь выровнять сбившееся дыхание и хоть как-то подготовить себя к неминуемой стычке с неизвестным врагом.

Тянусь к выключателю, но почти сразу одергиваю руку, не желая добровольно лишать себя единственного преимущества.

Если сейчас хлопнет дверь, значит, чутье меня не подвело, и парень тут вовсе не случайно.

Едва слышный дверной хлопок набатом разрывается внутри моей головы. Я подбираюсь, крепко прижимая к груди нож, и начинаю медленный отсчет летящим секундам. Слышу тихий стук мягких подошв по холодному полу, благодаря которому без труда могу отслеживать приближение незнакомца.

Один…

Мне нужно было обратиться к Гоше.

Два…

Что ты можешь сама, дура несчастная?!

Три…

Прежний опыт ничему тебя не учит. В прошлый раз ты выбралась каким-то непостижимым чудом! Другая бы на твоем месте больше не рисковала испытывать судьбу.

Мысленно произношу цифру четыре и в тот же миг слышу негромкий оклик, но парень слишком поздно решает проинформировать о своем присутствии. Я чувствую опасность и могу теперь думать только о том, что нужно защищаться. Срываюсь с места и бросаюсь ему наперерез, выставив перед собой нехитрое оружие. Я не собираюсь пускать его в ход, я просто хочу дать понять, что ко мне не следует приближаться, но дальнейшие события развиваются по самому неожиданному сценарию для нас обоих. Темнота разъедает контрасты, мужской силуэт впереди прорисовывается нечетко, к тому же он не стоит на месте, возможно, не уловив угрозы с моей стороны. В последнюю секунду парень успевает дернуться в сторону, но лезвие все же задевает его прежде, чем нож выскальзывает из моих рук. Меня с головы до ног окатывает ледяным потом. Под незатейливые проклятия я машинально подаюсь вперед и вдруг обнаруживаю себя на коленях, тесно прижатой к стене, а главное — полностью безоружной…

Не знаю, что сейчас произошло и как ему удалось так быстро меня скрутить. Чувствуя, как по моим пальцам стекает что-то мокрое и теплое, я судорожно вздрагиваю, раскрываю рот с намерением заорать, но мужская ладонь предусмотрительно зажимает нижнюю часть моего лица.

— И тебе привет, Фима, — вкрадчивый шепот над самым моим ухом плохо маскирует злость. — Я, конечно, не ждал, что ты будешь дружелюбной, но это все-таки слишком, тебе не кажется?

Яростно дергаю плечом, пытаясь высвободиться из захвата, но все мои попытки проваливаются одна за другой.

— Сейчас я тебя отпущу, и ты не станешь делать глупостей, ладно? — негромко обещает Михаил.

Я в самом деле ощущаю, что его хватка ослабевает, но не настолько, чтобы этим можно было воспользоваться.

— Пожалуйста, — добавляет он, щекоча теплым дыханием мочку моего уха. — Давай не будем создавать друг другу лишних проблем?

Я еще не совсем прихожу в себя, но, понимая, что он ждет моего ответа, едва нахожу в себе силы кивнуть. Он медленно, очень медленно отстраняется, давая мне свободу, но я все еще настороже. Разворачиваюсь и приваливаюсь спиной к стене, подтянув колени ближе к груди. Таращусь вперед, силясь рассмотреть своего недавнего оппонента, но темнота удачно скрадывает черты его лица.

— Где тут у вас свет, черт возьми?

Я молчу. Он наугад шарит ладонью по стене в поисках выключателя, и вскоре маленький коридорчик озаряет тусклый свет энергосберегающей лампочки.

Мой взгляд тут же цепляется за большое темное пятно, расплывшееся на правом предплечье черной водолазки Михаила. Вот куда попал мой незапланированный удар ножом… Парень вновь оборачивается ко мне, вроде бы собираясь что-то сказать, но перехватывает мой взгляд и теперь тоже озадаченно рассматривает свою руку с выражением крайнего изумления на лице.

— Ладно, я дурак, повелся на твои призывные взгляды и неверно их растолковал, но с тобой-то что не так, а?

На полу возле его ног появляются первые капли крови. Парень отчетливо чертыхается, поднимает валяющийся в отдалении нож с окровавленным лезвием и зачем-то обтирает его краем загубленной водолазки.

— Зашибись, черт побери, — шипит негромко, убирая нож в выдвижной ящичек от греха подальше, и вновь начинает сверлить меня взглядом.

Мое сердце подкатывает к самому горлу от резко нахлынувшего страха, но во взгляде Михаила нет признаков враждебности. Он подходит ближе и опускается на корточках меньше чем в полуметре от меня.

— Впервые я в такой дерьмовой ситуации, — делится он со мной, рассеянно глядя вниз. С рукава его водолазки на пол беззвучно падают ярко-красные капли. — Ты смотришь на меня горящими глазами, а потом резко поворачиваешься и идешь к двери; кто бы на моем месте понял тебя иначе? И это при том, что я вообще не собирался с тобой… — он не договаривает, усмехается и поднимает на меня глаза. Я пропускаю парочку жизненно важных вдохов, вновь испытывая те же ощущения, что и тогда, в зале. Он ловит меня взглядом и больше не выпускает. — Я из-за тебя сестру в одиночестве бросил, идиот… Если я сейчас вернусь к ней в таком виде, она, пожалуй, грохнется в обморок.

Сестра.

Неуверенно протянув руку, я касаюсь края мокрого пятна самыми кончиками пальцев, которые тотчас окрашиваются в едкий цвет ржавчины. Он напряженно следит за движением моей руки, но не отстраняется, отчего-то позволяя мне себя трогать. Кажется, я целую вечность даже не думала о том, чтобы прикоснуться к мужчине, тем более совсем незнакомому… Поспешно одергиваю ладонь и едва слышу собственный голос:

— Прости.

— Реально думаешь, что этого достаточно?

Я резко вскидываю голову, и он тут же морщится.

— Да не бойся ты… Я к сизым и убогим претензий не имею, вам и так от жизни достается… Ты располосовала мне плечо, черт с ним. Заживет. А вот дыра в твоей голове — вряд ли…

Он поднимается, оглядывая маленький коридорчик.

— Сюда кто-нибудь припрется?

Я едва заметно пожимаю плечами.

— У меня вообще нет никакого желания объяснять все это перед твоими нервными друзьями, — говорит мне Михаил, по-видимому, чутко уловив настороженность в моем взгляде.

Я, наконец, отлепляюсь от стены, кое-как поднимаюсь на ноги. Одежда на мне смята и наверняка выглядит грязной после кратковременных обжиманий с полом и стеной, но у парня рядом моими стараниями вид намного хуже. Делаю шаг вперед и вновь оказываюсь слишком близко к незнакомцу. Что я только что натворила?.. Сообщаю глупо, одними губами:

— Нужно перевязать рану.

— Да ну? Я тронут такой заботой, — ядовито бросает он через плечо.

Боже мой, я ошиблась. Этот парень не имеет никакого отношения к тому, что происходило со мной два года назад. Он не извращенный убийца, он просто неудачник, которому не повезло во второй раз оказаться в ненужное время в ненужном месте. А я полоумная, сумасшедшая дура, едва не убившая случайного человека…

Теперь, когда шок стихийно сменяется осознанием собственной дурости, я хаотично соображаю, где тут можно достать аптечку, не спрашивая об этом Ника, и в конце концов поочередно раскрываю ящички старого буфета. Я в крайнем смятении. Мне нужно быстренько замести все следы, пока сюда в самом деле не явился кто-нибудь из наших… Михаил вновь опускается возле стены и теперь просто наблюдает за тем, как я переворачиваю содержимое ящиков.

— Эй, — внезапно окликает он. — Это из-за того крепыша, да?

Не прерывая своего занятия, бросаю на парня непонимающий взгляд.

— В прошлый раз я видел тебя с мужчиной в футболке с КиШом.[3] — объясняет Михаил. — У вас с ним что-то есть? Это он тебя так зашугал?

Предположение настолько абсурдное, что до меня далеко не сразу доходит, что парень имеет в виду Стевича. Не оборачиваясь, я только в отрицании качаю головой, вновь углубляюсь в изучение очередного шкафчика.

— Тогда в чем проблема? Во мне? Я тебя пугаю?

Все то, что я вытворяю, нельзя назвать допустимым. Это ненормально и здорово отдает сумасшествием, но корень моей проблемы никак не связан с этим случайным попаданцем. Пользуясь тем, что он не видит моего лица, я пытаюсь прислушаться к себе и больше не могу обнаружить негатива к Михаилу. Я совсем его не знаю, и в конечном итоге он может оказаться кем угодно. Но мне нравится его голос. И его улыбка, хоть он больше не улыбается.

Вторично качаю головой. Под моими пальцами оказывается запечатанная упаковка эластичного бинта, которую я цепко хватаю из общей кучи каких-то железяк, непонятно как оказавшихся в этом ящичке. Вместе со своей находкой оборачиваюсь к парню и подхожу к нему ближе. Старательно избегая пересекаться с ним взглядами, я неловко опускаюсь на колени и кладу ладонь на мокрый рукав его испорченной водолазки.

Он накрывает мои пальцы своими:

— Давай сюда, я сам.

Послушно передаю ему бинт. Надорвав упаковку зубами, он убирает мою руку и кое-как стаскивает с себя водолазку, насквозь пропитавшуюся кровью. Я зачем-то цепляюсь за ткань, пытаясь ему помочь, но на деле только мешаю.

Вид на открывшуюся рану — неровный порез под кровавым слоем — заставляет меня судорожно сглотнуть. Михаил косится на мое застывшее в гримасе ужаса лицо, нервно усмехается и бросает вскользь:

— Малоприятное зрелище, правда?

Кривда. Я давлю в себе желание вновь коснуться его ладонью, отвожу взгляд от твердых кубиков оголенного пресса, выдающего в этом парне приверженность к спортивным занятиям в зале. Михаил тем временем небрежно стирает кровь с раны своей водолазкой, совершенно не глядя в мою сторону.

— Помоги, — кратко бросает он, и я послушно помогаю ему потуже затянуть бинт вокруг разрезанного предплечья. Место ранения тотчас обозначается ярким красным пятном на белой марле. Мои ладони, пол, стена под спиной Михаила, — везде имеются характерные следы крови. Все указывает на то, что здесь только что произошло преступление. Господи… Меня начинает мутить.

— Тащи какую-нибудь тряпку, будем все отмывать, — невесело командует Михаил, откидываясь затылком к стене, и вновь силится усмехнуться. — Да не дрожи ты так… С кем не бывает.

— Прости, — вновь глухо шепчу я, машинально касаясь плечом заляпанной стены. Перед глазами пляшут яркие кровавые пятна, и я с новой силой осознаю, что несколько минут назад собственноручно поранила человека ножом, каким-то чудом не причинив серьезного вреда его здоровью. — Боже мой… Я не хотела…

— Я понял. Спасибо, что не убила, — насмешливо говорит он.

— Я не убийца, — зачем-то бормочу я, в ужасе зажмуривая глаза, в уголках которых уже появляется предательская резь.

— Конечно, нет… Просто у тебя весьма занимательные методы борьбы с подкатами. Признайся, ты вдохновлялась байками про русскую рулетку? — я обхватываю колени перепачканными в красном ладонями и низко опускаю голову, отказываясь верить, что все это происходит в реальности. — Эй, только не вздумай теперь реветь, ладно? Хватит с меня на сегодня девичьих истерик.

Где-то совсем близко слышится стандартный айфоновский звонок. Слезы застилают мне весь обзор, но со слухом проблем нет, и я слышу, как Михаил здоровой рукой возится в карманах, отыскивая аппарат, а затем отрывисто произносит в динамик:

— Да, Катюш. Я тут… недалеко, скоро приду. У тебя там все нормально? Угу… Давай, старайся не попасть в неприятности, пока меня нет.

Он замолкает, телефон с глухим стуком ложится на пол рядом с его бедром, и я понимаю, что на этом разговор с неведомой Катюшей завершен. Мои плечи все еще подрагивают. Необходимость что-то говорить, избегая гнетущей тишины, пугает не меньше ответственности за сделанное.

А если бы я попала?..

А если бы он оказался недостаточно ловок, и не сумел вовремя увернуться?..

Михаил вдруг начинает тихо смеяться.

— Похоже, нам с тобой все-таки придется познакомиться, девочка с ножом — говорит он, обводя здоровой рукой маленькое пространство, где тут и там виднеются смазанные кровавые следы, и мы вдвоем, как выжившие союзники на поле стихшей битвы. — Раз у нас уже так стремительно появляются общие воспоминания.

Из моей груди вырывается нервный смешок, когда я вижу протянутую в мою сторону ладонь.

— Пробуем снова? Миха, — усмехается он, решив со мной не церемониться. Я неуверенно смотрю на него, затем на его руку, замечаю старые ссадины на сгибах пальцев, но все же осторожно пожимаю его ладонь своей и послушно выдаю в ответ:

— Серафима.

— А… Вон оно что, — кивает Миха. Я сжимаю кулаки, спешно пряча руки между согнутых коленей. — А я-то все гадал, откуда взялась эта Фима.

— Что ты теперь будешь делать?..

— С тобой? — он тихо смеется. — С тобой я больше ничего не хочу; оказывается, ты можешь быть на редкость убедительной.

— Прости меня, — бестолково, и, наверное, уже в третий раз за несколько долгих минут. — Я не чокнутая, правда, просто…

— Просто ты кого-то очень сильно боишься, — заканчивает за меня Миха, и голос его становится тверже. — Послушай, Фима, я не знаю, что там у тебя происходит, но тут и не нужно быть особым умником, чтобы догадаться. Тебе нужна помощь.

— Специалиста? — мне уже доводилось слышать нечто подобное, но это было еще до моего появления в «Клубе…»

— В том числе. — он шумно выдыхает воздух и откидывает голову назад. Я слишком внимательно смотрю за тем, как с его лба к выпирающему кадыку стекает тонкая струйка пота. В своих мыслях я зачем-то смахиваю ее подушечкой указательного пальца. — Черт. Болит, зараза, — сделав паузу, Миха ловит меня в капкан своего взгляда, но на сей раз я ухожу от перекрестной атаки и вновь принимаюсь таращиться на распахнутые ящички старинного буфета Стевича. Но слушаю внимательно, не упуская ни единого слова. — В общем, я забуду обо всем этом дерьме. Считай, что хотя бы со мной тебе повезло.

Я выдыхаю с заметным облегчением.

— Но тебе придется вернуться в зал и забрать у моей сестры кофту. Я ей сейчас позвоню. И… — Миха косит глаза к плечу, — надо бы еще подтянуть. Бинт остался?

Кивнув, я тотчас хватаюсь за эластичную ленту. Как можно туже обматываю его руку остатками бинта, а затем кое-как поднимаюсь на ноги и стараюсь оценить собственный внешний вид. Миха жестом подзывает меня ближе и небрежно проводит ладонью по моему бедру, отряхивая пыль с одежды. Чувствуя на себе его прикосновения, пусть и совсем невинные, я до боли закусываю нижнюю губу, мысленно на все лады увещевая себя стоять смирно и не дергаться. Когда вновь оборачиваюсь к нему лицом, то вижу, что он улыбается.

Как же ему идет улыбка… Даже сквозь боль, она чудным образом преображает его лицо, создавая о нем совсем другое впечатление. Появляется желание улыбнуться в ответ. Сказать что-то заведомо глупое, просто чтобы поддержать разговор и продлить ее действие. Уголки моих губ медленно ползут вверх, но в этот момент я замечаю, как выражение его лица вновь становится хмурым.

— У тебя на лице кровь, — разъясняет Миха, коснувшись своей щеки в нужном месте. — Лучше стереть ее прежде, чем твои друзья сделают неверные выводы и захотят выпустить из меня то, что еще осталось.

Я согласно киваю, хватаюсь за его окровавленную водолазку, выпускаю ее из рук, тут же подхватываю вновь… В конце концов, швыряю ее в ведро и бросаюсь к раковине. Наскоро открутив кран, подставляю ладони под струю холодной воды.

Вернувшись с кофтой и позаимствованной в шкафчике Ника футболкой с длинными рукавами, я вновь бухаюсь на колени перед своим новым знакомым и пытаюсь помочь ему влезть в принесенные шмотки. Футболка тщедушного Ника ему откровенно мала, но я с завидным упорством пытаюсь натянуть ее на рослого Миху. Все это время он просто тянет руки, чтобы мне было удобнее продевать их в рукава, старается рассмотреть что-то на моем лице, что порядком раздражает. К тому же, я очень спешу скрыть под одеждой его голую грудь, так и притягивающую мой взгляд, чтобы у Михи не осталось никакого повода обвинить меня в излишнем любопытстве. Особенно после всего того, что происходило в этом помещении…

К моменту, когда он оказывается полностью одет, я чувствую себя вымотанной на неделю вперед. С моей помощью — хотя, подозреваю, он вполне мог подняться и сам — Миха встает на ноги и теперь смотрит на меня сверху вниз. Я проверяю, чтобы рукав на его предплечье не пропитался кровью, и выжимаю из себя вялую улыбку, перекрывая очередной поток никому ненужных извинений.

— Неплохой урок нам обоим, — морщится Миха, машинально касаясь кончиками пальцев места ранения. — В следующий раз, когда решишь отшить какого-нибудь бедолагу, лучше сразу обращайся к своим друзьям. Не калечь понапрасну людей.

Я открываю рот, чтобы ему ответить, но он продолжает:

— Вот, возьми… — роется в кармане, достает оттуда потрепанную визитку, вновь морщится и говорит с сомнением: — Ну, какая есть… Не суть, в общем. Это карточка нашего спортклуба, будет желание — загляни как-нибудь. У нас есть неплохие курсы самообороны, занятия рукопашным боем с нуля, при любом уровне подготовки. Мне кажется, тебе стоит подумать об этом.

Небрежно опустив визитку в карман, обещаю сухо:

— Подумаю.

Он смотрит все с тем же сомнением.

— Ну… ладно. Давай, в общем… Удачи.

— И тебе.

Миха кивает, разворачивается и тянет на себя дверь, ведущую из подсобных помещений в основной зал. Я машинально делаю шаг за ним следом и резко останавливаюсь, словно напоровшись на невидимое препятствие перед собой. Рука нащупывает полученную визитную карточку, я тяну ее из кармана ближе к глазам и читаю реквизиты спортивного клуба с говорящим названием «Олимп». Подумываю о том, чтобы бросить ее следом за испорченной Михиной водолазкой, но все-таки убираю обратно в карман.

Поколебавшись, опускаюсь на корточках рядом с мусорным ведром и достаю оттуда испорченную вещь.

Никогда не знаешь…

Глава 5. РАЗБИТЫЕ ОЖИДАНИЯ

Серафима

Я сижу, скрестив ноги, прямо на полу между комнатой и балконом, изредка покачивая ладонью распахнутую настежь дверь. Смолю уже вторую по счету сигарету, сбрасывая пепел в жестяную банку перед собой. По щекам вновь и вновь текут слезы. Я небрежно смахиваю их тыльной стороной ладони и рассуждаю о том, что вообще происходит в моей ненормальной жизни и почему, несмотря на отсутствие хоть какого-то смысла, я продолжаю тянуть все это и дальше.

Привычка? Нежелание что-то менять?

Прогрессирующее сумасшествие, как вариант.

Из комнаты доносится характерное попискивание мобильного. Я сжимаю тлеющую сигарету между большим и указательным пальцами, смахиваю кривую мокрую дорожку со щеки, выпрямляюсь и бреду на звук, почти не сомневаясь, что это очередное СМС от оператора с напоминанием о скудном состоянии моего счета. Больше некому строчить мне сообщения в начале шестого утра.

Однако я ошибаюсь. Входящая СМС-ка от Никиты. «Спокойной ночи», передает мне приятель, с которым мы расстались чуть больше получаса назад. Обычно он не пишет мне сообщений, но сегодняшним ранним утром я, похоже, выглядела куда паршивее обычного, раз даже Никита проникся.

Сжимаю окурок между зубов и быстро набираю ответ.

«Спокойной ночи. Я в порядке»

Боже, как я ненавижу эту фразу!

Я в порядке… порядке… В порядке я! У меня все хорошо.

Вот только желание удавиться с каждым днем становится все настойчивее, а подчас вовсе норовит сорвать допустимую планку и перейти в разряд навязчивых идей.

Впрочем, плавали, знаем.

Сжав телефон в ладони, я возвращаюсь на прежнее место, прикуриваю еще одну сигарету и зябко потираю друг о друга ступни в теплых пушистых носках. Осенью всегда светлеет позже, оттого приходится ждать, пока мрак на улице не рассеется, обнажив верхушки соседних многоэтажек. Только после этого можно идти стелить постель, а потом ворочаться с боку на бок в тщетной надежде уснуть. Не потому, что усталость скашивает с ног, просто так надо. Человек должен спать, пусть даже несколько часов в сутки.

У меня на это имеется целый день. Есть среди моих заморочек еще один отличительный пунктик; я никогда не сплю в темноте, для меня это непозволительная роскошь. Хотя тем демонам, которые только и ждут, когда мое сознание на время покинет расслабленное тело, плевать на время суток. Они достанут меня вне зависимости от того, темно вокруг или уже не очень. Я точно это знаю. Но все равно покорно жду первых лучей солнца, втайне надеясь, что на этот раз все будет по-другому.

Вот еще одна причина, почему работа в «Клубе почитателей тлена» подходит мне просто идеально. Днем я сплю, ночью работаю. Предельно простой график, позволяющий убежать от множества мелких бытовых проблем.

Город понемногу выплывает из ночной спячки, над плоскими крышами домов прорезаются первые солнечные лучи, но я не тороплюсь отправляться в кровать. Я вновь мысленно возвращаюсь к событиям минувшей ночи и судорожно выдыхаю отравленный никотином дым в утренний воздух. Лишний раз напоминаю себе о том, что дальше так продолжаться не может. Раньше я была опасна для себя самой, теперь становлюсь опасной для других, посторонних людей. Это, черт возьми, препаршиво. Мне повезло, что Михаил почему-то не стал предавать огласке мою ужасную, непростительную ошибку, которая в конечном итоге могла стоить ему слишком дорого. Любой другой на его месте не спустил бы мне это с рук, затеял бы бесконечную канитель с докторами и полицией, обязательно поднял на уши весь наш уединенный клуб, призывая на свою сторону все новых и новых свидетелей… Я в ужасе жмурюсь, стоит мне только представить подобную картину. Шокированный взгляд Никиты, взбудораженный, ничего не понимающий спросонья Стевич… И я во всей своей красе, вооруженная окровавленным ножом, с безумным вращающимся взглядом. Оживший плакат из какого-нибудь второсортного медицинского триллера на тему психбольниц и скрывающихся в их стенах опасных психов…

Господи!

Я могла убить этого парня. Или серьезно ранить. Я ведь почти ничего не соображала, и если бы он не сумел меня скрутить…

Вновь передо мной возникает его внимательное, сосредоточенное лицо. Миха… К глазам неминуемо подступают слезы, с которыми я уже не борюсь. Почти наощупь обнаруживаю пепельницу, куда отправляю остаток сигареты, соскребаю свое тело с пола и проверяю, чтобы балконная дверь была надежно заперта изнутри. С головой зарываюсь в теплое одеяло, но стоит мне прикрыть веки, как на меня с новой силой наваливаются свежие воспоминания и мелькающие красным цветом образы. Я беспокойно ворочаюсь с боку на бок в тщетной надежде их отогнать. Считаю овец. Мысленно просчитываю от одного до ста на английском языке, то и дело путая «тридцать» и «сорок». Переворачиваюсь на спину и какое-то время бездумно таращусь в потолок, не находя там ровным счетом ничего интересного.

Fifty eight… nine…[4]

Внезапно белые плиты на моих глазах разъедает противным красноватым свечением, и вместо безликого потолка я вновь вижу тесную подсобку в клубе, себя саму с перекошенным панической гримасой лицом, и Михаила, у ног которого валяется окровавленный нож.

Из продольного разреза на руке парня непрерывно хлещет кровь, собираясь в вязкую лужицу на холодном полу.

Тусклый звук разбивающихся о плитку капель завораживает.

Я медленно веду глазами по замершей в одном положении мужской фигуре.

«Тебе нужна помощь» — на выдохе говорит Миха, едва морщась от боли в пульсирующем предплечье. Я испуганно дергаю своей рукой, не понимая, каким образом его боль передается моему телу.

«Сима, пожалуйста!.. Тебе нужна помощь», — резко перекрывает его низкий голос измученный мамин выкрик. Я ощутимо вздрагиваю, но не успеваю ничего сообразить, потому что слышу все новые звуки, яркими вспышками проявляющиеся из глубин растревоженной памяти. Вот оно, начинается… Я изо всех сил жмурю глаза и плавно сползаю на пол, выставив перед собой ладони в оборонительном жесте. Как будто это может мне помочь.

«Оставь ее в покое. Ты же сама видишь, она больше ничего не решает», — суровый папин приговор. Он был единственным, кто точно знал, что и как следует предпринять в сложившихся условиях. — «Отныне она будет делать так, как решим мы».

Я беззвучно кричу, хотя меня уже давным-давно никто не слышит. Не желает нужным слушать невнятные бредни слетевшей с катушек девицы.

«Серафима, я просто хочу вам помочь…» — это уже деликатный специалист, приглашенный моими родителями откуда-то издалека для того, чтобы вскрыть содержимое моей черепной коробки и расставить там все по своим местам, предварительно протерев влажной тряпкой.

Слишком большой фронт работ. Необъятный труд.

Разве это не безумие — пытаться повторить все то, что уже пытались сделать его более умные коллеги, и при этом надеяться на иной результат?

Мне хочется крикнуть, чтобы он убирался ко всем чертям и даже не пытался копошиться в моих мозгах, но в этот момент до меня долетает тихий смех откуда-то со стороны. Знакомый. Притворный. Насквозь фальшивый в своем искреннем звучании. Тонкие волоски на моей шее встают дыбом, когда я понимаю, что вновь облажалась; Лицедей уже тут, и теперь мне больше нет смысла бежать, скрываться. Он все равно меня обнаружит. Он здесь, всегда рядом. Всегда находится за моей спиной, готовый в любой момент нанести решающий удар.

«Принцесса… Моя принцесса».

Картинка вновь меняется, теперь я вижу перевернутый днищем кверху красный автомобиль и раненую девушку, пытающуюся выползти из развороченного ударом салона через разбитое боковое стекло. Она до крови кусает губу, без сожаления ломает безукоризненный маникюр, цепляется за острые стеклышки, оставшиеся в прорези окна, и думает, что тем самым спасает свою жизнь, но я-то совершенно точно знаю, что Лицедей уже совсем близко. Он неумолимо приближается к ней, не беспокоясь, что она может увидеть его раньше положенного. И она, черт возьми, не видит! В самом деле…

Почему она не видит?!

Почему это постоянно вижу Я?

Я кричу. Захлебываюсь собственным криком, нещадно рву голосовые связки в тщетной надежде предостеречь ее от беды. В ушах гулким эхом отпечатывается каждый последующий шаг Лицедея. На нем тяжелые ботинки с грубыми подошвами и длинная охотничья куртка на грубой молнии. За спиной большой рюкзак с одним карманом. Его лица не видно, оно обезображено уродским клоунским гримом с прорезями для глаз, намалеванными розовыми щеками и безобразно красным ухмыляющимся ртом. Мне больше не хватает кислорода в легких, и я начинаю панически задыхаться. Теперь мой крик больше походит на предсмертные хрипы тяжелобольного человека. Лицедей вдруг останавливается, какое-то время рассматривает пытающуюся выбраться девушку, словно приценивается к будущей добыче, а потом вдруг медленно, полукругом оборачивается в мою сторону, давая понять, что знает о моем присутствии. Почти не дышу. Я ловлю на себе его немигающий взгляд и понимаю, что он растягивает губы, делая шире нарисованную на нижней части его лица улыбку. Человек, который смеется бросает мне вызов, предлагая сделать хоть что-нибудь, но выбить из его лап еще ничего не подозревающую жертву. Это самая настоящая издевка. Стараясь не давать волю панике, я в ужасе пячусь назад и едва не зажимаю себе ладонями уши, когда слышу его мерзкий шепоток, достигающий моего слуха даже на расстоянии:

«Твой трон давно уже ждет тебя, Принцесса. А ты все еще не готова».

Я делаю еще несколько шагов назад, после чего разворачиваюсь вокруг оси, едва не спотыкаюсь и стремительно бегу прочь, подальше отсюда. Ветер без устали хлещет меня по лицу, ветви ближайших деревьев пытаются задержать, цепляя мои руки, волосы, одежду своими корявыми лапами. Я стараюсь не сбавлять темпа, очень хорошо зная, что последует за тем, когда Лицедей меня настигнет, но все же понемногу сдаю в скорости. Со всех сторон на меня наползает его дурашливое «Принцесса…», способное вогнать меня в длительный ужасающий ступор, и я с силой прижимаю ладони к ушам, не желая больше слышать это проклятое слово.

«Зачем ты пытаешься бежать?»

Я просто хочу, чтобы ты никогда не появлялся в моей жизни!..

Тьма собирается вокруг меня плотным кольцом, ловя в свой радушный капкан, и у меня нет ни единого шанса избежать ее плена. На мое плечо ложится тяжелая ладонь в кожаной перчатке, препятствуя моим попыткам скрыться как можно дальше отсюда. Я почти падаю на колени в лесную пыль и теперь упорно пытаюсь ползти, но человек позади резко хватает меня за волосы. Он предельно собран. Это его спектакль, с выверенным и отредактированным сценарием, согласно которому каждый актер должен находиться на своем месте за несколько минут до поднятия занавеса. А я все еще не готова…

Кусаю изнутри щеки, истерически верещу, отбиваясь руками и ногами, широко распахиваю глаза и вижу…

Потолок.

Я в своей комнате.

На часах половина третьего, за окном в самом разгаре белый шумный день. Мое сердце сворачивается в тугой жгут, дрожащие ладони покрыты холодным потом. А где-то в стороне от дивана настойчиво звонит мой мобильный телефон.

Миха

Красную «Приору» с номером 404 я заметил еще вчера вечером, когда возвращался домой из спортзала. Машина стояла под раскидистым дубом рядом с детской площадкой, примыкающей к моему дому, и на первый взгляд казалась ничем не примечательной. Не знаю, с какой стати я вообще обратил внимание на номер, когда проходил мимо.

Теперь эта же тачка красуется неподалеку от «Олимпа», припаркованная на другой стороне улицы, справа от вычурного здания цветочного магазина с оригинальным названием «Дом Цветов». Странное совпадение, несмотря на то, что «пасти» меня некому и незачем. В такие вот совпадения мне всегда верится с огромным трудом. Какое-то время я размышляю, не сводя внимательного взгляда с приметного номера, и в конце концов решительно пересекаю улицу, приближаясь к заинтересовавшей меня машине. Чем впустую предаваться гаданиям, лучше сразу все узнать.

Напускаю на себя скучающий вид уличного зеваки и склоняюсь к приспущенному водительскому стеклу. Оттуда на меня угрюмо взирает мужчина лет тридцати с треугольной челюстью, украшенной жиденькой бороденкой.

Я никогда не видел его прежде.

Мысленно иронизирую на тему своей прогрессирующей подозрительности, стихийно прилипшей ко мне после знакомства со вздорной девицей Серафимой, и говорю водителю «Приоры»:

— Сигареты не найдется?

Я не курю. Раньше баловался по малолетству, когда курение еще приравнивалось к чему-то взрослому, запретному, но завязал с этим делом еще до поступления в институт. Вот только водила явно ждет объяснений моему интересу к его тачке, а мне вроде бы ни к чему заставлять человека нервничать. И я говорю ему первую пришедшую на ум фразу.

Мужчина выглядит удивленным, однако кивает, помедлив, и милостиво протягивает мне сквозь окно начатую пачку. Я тащу из нее сигарету, благодарю услужливого водилу и невозмутимо отхожу от «Приоры» к краю проезжей части. Жду, пока светофор изменит цвет с красного на зеленый. Все это время меня не покидает ощущение, будто на моей спине обозначены перекрестные линии снайперской винтовки, с помощью которой можно без труда «вести» меня с любого местоположения.

Возвращаюсь обратно в здание «Олимпа» и едва заметно морщусь, когда один из проходящих мимо коллег приветственно хлопает меня по больному плечу.

— Миха, проседаешь!

Я болезненно скалю зубы и лишь машу рукой в ответ. Иду к своей секции, по пути успеваю переброситься несколькими фразами с девчонками за стойкой. У них полным-полно новостей, достойных более благодарного слушателя, поэтому я не задерживаюсь тут надолго и вскоре уже двигаюсь прямиком к тренерской. Здесь я мельком изучаю собственное расписание, пришпиленное к ровной доске на стене, выкрашенной светло-зеленой краской. Стаскиваю с себя белую олимпийку и машинально касаюсь ладонью разрезанного предплечья.

За ночь тугой многослойный бинт вокруг моей руки насквозь пропитался кровью из раны, и к утру даже простыни на моей постели оказались заляпаны характерными багровыми пятнами. Хорошо, что я проснулся раньше Катьки и успел сунуть их в машинку до того, как сестрица могла бесцеремонно ворваться в комнату и все это увидеть. Мне как-то удалось скрыть от нее свое позорное ранение, и я очень надеялся, что об этой паршивой истории Катька никогда не узнает.

С утра я уже побывал в нашем медпункте, где меня кое-как подлатали, но недавняя рана все еще доставляет чертовски много неудобств, то и дело сковывая плечо острой судорожной болью. Постоянно напоминает мне о том, что происходило в ту ночь в злополучном Клубе Почитателей Тлена.

Не дает мне забыть о чокнутой девице с повадками начинающей маньячки.

А я-то самоуверенно считал, что у меня нет проблем при знакомстве с симпатичными девчонками.

Конечно, может, для нее не впервой кромсать ножом человеческую плоть, и дело тут вовсе не в моей стремной физиономии. Я усмехаюсь сквозь зубы этой мысли и с некоторым трудом стаскиваю с себя повседневные шмотки, переоблачаясь в свободный костюм. Сажусь на продолговатую лавку и не спеша шнурую самбовки.

Может, зря я помог ей разгрести все это кровавое дерьмо? По-хорошему, девчонку нужно бы показать толковому мозгоправу, чтобы не допустить подобных прецедентов в скором будущем, но в тот момент я просто не мог поступить иначе. Она таращилась на меня круглыми испуганными глазами, в которых прозрачной дымкой застыли слезы, готовая в любую секунду впасть в истерику, и мне невольно захотелось ее успокоить. Дать понять, что не случилось ничего такого из ряда вон… Конечно, мне неплохо отшибло мозг, раз я мог думать только о том, что должен попытаться ее защитить. Не о своем нелепом ранении. Не о том, что вокруг нас все стремительно окрашивается моей кровью. Черт, я даже почти не чувствовал боли — она пришла позже, зато теперь вроде бы вовсе не торопится исчезать.

Может, и стоило проглотить таблетку обезболивающего.

Да… я хотел защитить эту девчонку, болван. Хотя она, вполне возможно, намеревалась освежевать меня в той темной подсобке, вдали от чужих любопытствующих глаз, благо местечко для этого подходило просто идеально. А ее слезы впоследствии — всего лишь хитрая маскировка, чтобы скрыть явную неудачу.

Отвести от себя подозрения.

Я негромко смеюсь.

Беру шингарты, кручу их в ладонях и все же убираю обратно на полку, решив, что надевать их теперь ни к чему. Вряд ли от меня сегодня будет много толку, со свежей царапиной на предплечье, готовой разойтись по швам в любой момент, много кулаками не помашешь. Буду отсиживаться в сторонке, давая своим ребятам ценные и не очень советы по технике основных приемов защиты и нападения. До конца рабочего дня как-нибудь дотяну.

А если совсем прижмет, поднимусь в медпункт и уже там присяду на уши медсестрам, буду усердно давить на жалость и взывать к чудодейственной клятве Гиппократа. Вряд ли они смогут долго смотреть за моими мучениями, тем более, что ко мне там вроде бы относятся неплохо. Или просто делают вид.

Представляя, как меня насквозь прошибает самой острой иглой из всех имеющихся в медпункте.

Я поднимаюсь и у выхода из тренерской едва не сталкиваюсь со своим коллегой.

— А, Мих, здорово! Тебя Алексей Петрович спрашивал.

Еще бы.

Я подумываю о том, чтобы свернуть в зал и сделать вид, что это сообщение до меня не дошло, но все-таки иду к кабинету отца, справедливо рассудив, что чем раньше отстреляюсь, в смысле, получу контрольную взбучку, тем легче будет жить дальше. По пути гадаю, по какой причине мог на сей раз впасть в немилость. Больше отцу незачем меня искать. Неужели медсестры раскололись и выложили ему о моем нелепом ранении? Иных причин для срочной аудиенции я, как ни пытался, выудить не смог.

Если не считать того, что я сам — уже вполне себе веская причина перманентного отцовского недовольства. Серьезнее при всем желании не отыщешь.

«Олимп» — лучший спортивный клуб в городе, и отец работает здесь достаточно давно, почти с самого основания. Вся его жизнь прошла бок о бок с боевыми искусствами; сейчас отец признанный мастер спорта по боевому самбо, неоднократно был выбран лучшим тренером в области, и это звание до сих пор за ним крепится. Клубы воюют между собой, то и дело предлагая отцу работу на более выгодных условиях, молодые спортсмены мечтают выделиться среди прочей зелени, чтобы в будущем попасть в ограниченный круг, «элиту», которую тренирует сам Алексей Петрович Вершинин. Отец при жизни сумел стать настоящей легендой даже далеко за пределами этого города, а я… я просто ношу ту же фамилию и гоняю перспективную молодежь по соседнему залу в надежде обучить их всему тому, что знаю сам.

Нет, я не пофигист, хотя иногда прижимает.

Когда-то отец всерьез думал сделать из меня чемпиона, не жалел ни времени, ни сил, бесконечно гоняя меня, неспокойного мальца, на изнурительные тренировки, и в какой-то момент его труды вполне могли бы окупиться с лихвой, но… Не сложилось. По моей вине, разумеется. Я просто потерял интерес и волю к победе, на время вовсе выбыл из спортивной жизни, забив огромный болт на маячившую впереди возможность спортивной карьеры. Срезался на полпути. Не мог заставить себя продолжать, и на то были свои причины. Или ничтожные оправдания. Потом я все-таки вернулся в спорт, но осел в родных стенах обычным тренером, пусть и с солидным списком победных достижений в недавнем прошлом.

Отец так и не смог с этим смириться.

Здесь, в «Олимпе», мы редко пересекаемся друг с другом. Когда он видит меня в тренерском прикиде, то сурово поджимает губы, наверняка прокручивая в голове более достойную альтернативу моему текущему занятию. В своих мыслях он видит меня на ринге в борьбе за очередной боевой титул, в то время как перед его глазами маячит куда более реальная фигура сына, не оправдавшего возложенных на него надежд. Вот он, пресловутый камень преткновения. После всего, что отец сделал ради моего лучшего будущего, я провел ответный ход конем, послал все куда подальше и стал всего лишь тренером. Без амбиций, перспектив, мировой славы, баснословных гонораров за титульные бои…

Без будущего, словом.

— Куда успел влезть? — негромко, но достаточно сурово интересуется отец, когда я просовываюсь в дверь его кабинета, который на деле больше похож на склад, и даю знать о своем присутствии.

Все-таки медсестры раскололись. Пора урезать самомнение.

— А я успел? — интересуюсь вяло, подсаживаясь к отцовскому столу, заваленному всякой спортивной ерундой; от разноцветных мячиков и скакалок до теннисных ракеток и легких гирь.

Отец медленно поднимает голову и упирается в меня тяжелым взглядом исподлобья.

— Мне сказали, что кое-кто интересовался тобой здесь, в «Олимпе», — его голос звенит от напряжения.

Я заметно подбираюсь:

— Кто? О чем ты, пап?

— Какие-то люди аккуратно наводят справки о моем сыне, причем их интересует его полная характеристика. Кто такой, что из себя представляет, какими заслугами может похвастать из обширного багажа своего прошлого…

Теперь я реально не понимаю, что происходит. Именно эту мысль пытаюсь донести до отца так, чтобы он не только поверил, но и поделился своими сведениями.

— Миш, я не знаю, кто они и что им нужно. Мне осторожно намекнули на то, что у тебя могут возникнуть проблемы, вот и все, — он медленно отходит от стола и складывает руки на мощной груди. — Думай, что это может значить. Если есть, что сказать — говори, сейчас самое подходящее для этого время.

Я думаю. Усиленно напрягаю мозги, надеясь обнаружить хоть какую-нибудь подсказку насчет того, чем может быть вызван ко мне интерес посторонних людей, чьи имена принципиально нигде не светятся. И не могу обнаружить ничего дельного. Зато живо припоминаю свои недавние подозрения относительно маячащей тут и там красной «Приоры». Водила мне точно незнаком, но это не значит, что я ему — тоже.

Он удивился, когда обнаружил меня рядом со своей тачкой, хотя и не подал виду.

Может ли быть так, что все это имеет какое-то отношение к моему запоминающемуся знакомству с девицей Серафимой?

— Не знаю, — выдаю в конце концов, не спеша делиться с отцом своими скудными рассуждениями. — Я никуда не влезал. Может, у тебя ошибочные сведения?

Отец смотрит так, что я и сам начинаю сомневаться в собственных мыслительных способностях.

— Ну да, конечно… — говорю следом, цепляя ладони в замок перед собой.

— Ладно, — похоже, отец начинает мне верить, потому что садится на свое место и смотрит уже с меньшей долей подозрительности. — Эту информацию мне передали тихо, и то только потому, что я здесь не последний человек. Попробую узнать больше…

— Не надо, — отказываюсь я. — Появятся проблемы, тогда и буду их разгребать. Чего раньше времени волноваться?

Отец с неодобрением качает головой. Он прогнозист до мозга костей, любит просчитывать все свои действия на несколько ходов вперед, оттого мой подход к тому же занятию кажется ему глупым и малоэффективным. Но промывать мне мозги он почему-то не спешит. Посчитав аудиенцию оконченной, я поднимаюсь со своего места и иду к двери, но на полпути останавливаюсь, заслышав негромкий оклик:

— Миш, как там Катя? Она придет сегодня домой?

— Почему бы тебе не спросить у нее? — предлагаю я, обернувшись у самого порога.

Отец морщится и только машет рукой, показывая свое отношение к этой идее.

— Она хотя бы ходит в институт?

— Ходит, — подтверждаю, хотя и не могу знать об этом наверняка. Подумав, добавляю: — У нее все нормально. Поссорилась с каким-то своим дружком и теперь немного расстроена, но с ней будет порядок.

— Я за нее волнуюсь, — нехотя делится со мной отец. — Присмотри за ней, Миш.

Это следует воспринимать, как «Сделай хоть что-то путное, сын. На что-то же ты должен быть способен, неудачливый тюфяк?»

Классное слово. Хотя мне все равно не нравится.

— Вряд ли она придет от этого в восторг, — делюсь своими скудными соображениями с Алексеем Петровичем. — Если что случится, она и так знает, к кому идти за помощью.

В этом наши мнения тоже не очень-то совпадают, но отец все же кивает согласно, а я наконец выбираюсь из его кабинета и первым делом двигаю к ближайшему окну, из которого открывается самый лучший вид на оживленную дорогу и противоположную сторону улицы. Рядом с «Домом Цветов» паркуется темно-синий «Форд», принадлежащий одному из совладельцев цветочного магазина. Мы знакомы, пусть и поверхностно — он пару раз привозил на фитнес свою моложавую женушку, а заодно интересовался способами поправить собственную форму. По странному совпадению я околачивался внизу и попался ему под руку.

Но неважно.

Красной «Приоры» как не бывало.

Глава 6. МЕНЬШЕЕ ИЗ ДВУХ ЗОЛ

Серафима

Телефон звонит, не переставая.

Какое-то время я просто рассматриваю лаконичную надпись «мама», высветившуюся на чуть покарябанном дисплее, и цветную фотографию над ней. Отключаю звук, не торопясь принимать вызов. Уже предчувствую эти длинные неловкие паузы и красноречивое молчание в трубку, когда не знаешь, что говорить, но усиленно поддерживаешь видимость того, что все нормально. Все так, как должно быть.

Только фальшивое внимание для галочки — это вовсе не то, что мне нужно.

Никто не обязан обо мне волноваться.

Но мама есть мама. Она будет звонить мне, даже если я напрочь позабуду буквы всех известных мне алфавитов и стану смиренно мычать в трубку на каждое ее слово, как зомби из фильмов про постапокалипсис.

Решившись, я медленно подношу телефон к уху.

— Алло! Симочка?

— Привет, мам, — выдыхаю в динамик.

— Как ты? — нейтральные пара слов звучат немного напряженно, но достаточно бодро, чтобы скрасить реальный подтекст заданного вопроса.

Ты еще жива, девочка моя?

— Хорошо, — кривлю я душой, с ногами забираясь в глубокое кресло у приоткрытой двери балкона.

— Я рада это слышать. — она внезапно замолкает, и в наступившей тишине я очень живо представляю, как мама хмурит лоб, пытаясь подобрать следующую фразу. — Надеюсь, я тебя не разбудила? Все время забываю, что ты можешь спать днем… Знаешь, мы, наверное, скоро приедем, — осторожно говорит она, как будто бы наощупь проверяя мою реакцию на свои слова. — У папы будет пара свободных дней на следующей неделе. Увидимся?..

— Да. Конечно.

«Нет, к тому времени я не заберусь в петлю, мамочка. Не заберусь, даже если совсем прижмет»

Я трусиха. За столько времени это можно было понять.

— Значит, я позвоню тебе, как только мы будем на месте, — с притворным оптимизмом говорит мама и сразу же переводит тему. — Ну, а вообще как дела? Какие новости в мире?

Что бы она сказала, узнав о том, что ее двинутая дочь охотится на людей в темных подсобках с ножом наперевес?

— Неважные, — я с тоской рассматриваю свои выкрашенные черным ногти и без особой охоты начинаю ей подыгрывать, создавая видимость оживленного диалога. Знаю, как она боится молчания. — Цены на нефть падают, доллар крепится, власти лихорадочно латают дыру в федеральном бюджете…

Мама негромко вздыхает.

— Может, попробуем поискать тебе работу по специальности, Сим?

— У меня уже есть работа, — мягко напоминаю я. Кончиком носка дотягиваюсь до балконной двери и покачиваю ее туда-сюда.

— Да, но… Это же ни в какое сравнение…

Однажды она увидела меня в компании Никиты. Конечно, мама ничего не сказала, даже не подошла, но взгляд, которым она окинула моего друга, был красноречивее всяких слов. Держу пари, в тот вечер ее без того расшатанные нервные клетки подверглись серьезной опасности никогда не восстановиться.

Я прикрываю глаза, мысленно считаю до трех, после чего распахиваю их вновь и говорю совсем другим голосом:

— Так, значит, вы приезжаете на следующей неделе? Вместе с папой?

— Да-да, он уже отменил парочку встреч, чтобы быть полностью в нашем распоряжении. Ему так хочется тебя увидеть.

— Я тоже скучаю, — произношу дежурную фразу, в которой мне неизменно чудится едва уловимая фальшь, пропитавшаяся так глубоко, что теперь ее трудно отличить от истины.

Мама не отличает.

Я очень люблю своих родителей, но то, что произошло два года назад, кардинально изменило все, в том числе и наши крепкие отношения. Иллюзорная видимость счастливой семьи, в которой все очень любят друг друга, неумолимо рассыпается даже несмотря на редкие звонки, подобные этому, и еще более редкие встречи, когда папе удается «выкроить пару деньков», чтобы приехать меня навестить. Ничто не способно замедлить процесс разрушения, часовой механизм которого находится в моей голове. Я — бомба замедленного действия, поэтому от меня лучше держаться как можно дальше, чтобы не зацепило осколками. Все мои прежние друзья и знакомые быстро это поняли, самоустранившись из моей жизни, но родители еще изредка хватаются за обломки прошлого, рассыпающиеся древним песком в их ладонях сразу же, стоит их коснуться.

Родители по обычаю сдаются самыми последними. Несмотря на то, что наличие безумной помешавшейся дочери может оказать существенное влияние на их деловую репутацию.

— Я люблю тебя, детка. Мы с папой очень тебя любим. Береги себя, ладно?

Поздно, мам.

— Ладно, — обещаю безразлично. Нарастающий гул внутри черепной коробки мешает мне подбирать слова для продолжения этого разговора. Рассеянно хлопаю себя по карманам в поисках сигарет, но вспоминаю, что бросила пачку прямо на полу с той стороны балкона. Вставать и идти за ней лень. Я мученически откидываюсь на спинку древнего кресла, пытаясь выбросить из головы все лишние мысли и сосредоточиться на мамином голосе.

Она интересуется, не нужно ли мне чего, и неловко прощается, понимая, что разговора в очередной раз не получилось.

Ее голос, такой бодрый изначально, звучит теперь совсем тихо, но это нисколько не удивляет. После общения со мной даже самый закоренелый оптимист невольно задумается о смысле и бренности бытия. Это действует и в обратном направлении. Не иначе, чтобы поддержать нестабильный баланс справедливости. Внутри моей головы все сильнее взрываются оглушительно громкие фейерверки, и я сдаюсь, бреду в ванную, где трясущимися руками нашариваю в шкафчике небольшой пузырек с таблетками и высыпаю на ладонь пару штук.

Лекарство от страха.

Глотаю.

Быстрым шагом иду на кухню и запиваю горькую сухость во рту водой из бутылки.

Если я сейчас перезвоню маме, то застану ее в слезах.

Мой взгляд невольно цепляется за край рюкзака, валяющегося у дверного проема. Что-то важное не дает мне покоя… Недолго думая, я отставляю бутылку с водой на столешницу, бреду к нему, опускаюсь на корточках и запускаю руку в большое отделение. Вытаскиваю оттуда черную ткань, на которой отчетливо прощупывается твердая багровая корка, и медленно расправляю ее на коленях. Мне требуется лишних несколько секунд, чтобы совместить воедино все разом вспыхнувшие в беспокойной голове образы.

Черт!..

Нужно было оставить водолазку в мусорном ведре или выбросить в ближайшем на пути к моему подъезду контейнере, запихнуть в шредер, сжечь, да что угодно, но уж точно не следовало таскать ее в рюкзаке среди прочих вещей, как миленький аксессуар.

Пока однажды меня кто-нибудь с ней не остановит.

Даже гении засыпаются на банальной мелочевке, что можно говорить о девице с нестабильной психикой, у которой не хватает ума даже на то, чтобы скрыть самые очевидные улики?

Я дергаю «молнию» на рюкзаке и поднимаюсь с твердым намерением исправить свою странную оплошность, но вместо этого зачем-то прижимаю окровавленную ткань к груди. От испорченной вещи все еще исходит тонкий, почти неуловимый запах мужской воды. Легкий, с нотками цитруса и оттенками горького миндаля. Он кажется мне таким знакомым… Помедлив, я почти утыкаюсь носом в чужую водолазку, с отстраненным удивлением подмечая, что это странным образом успокаивает адский шум внутри моей головы. Или это таблетки, наконец, начинают действовать? Точно такой же запах витал в подсобке в тот вечер, когда я вдруг оказалась с завернутыми за спину руками, тесно придавленная к стене крепким Михиным телом. По моей спине пробегает легкий ветерок, когда я вспоминаю этот момент в подробностях. Вызываю из памяти хрипловатый мужской голос, мягко въедающийся в мое сознание. Тепло. Низкий шепот у самого моего уха, в то время как я обмираю от страха, пытаясь понять, что вообще происходит.

Миха справляется со мной за считанные секунды. Очень ловко. Умело.

Я шумно дышу через нос, понимая, что проиграла.

Только выигрыш все равно за мной, разве нет?

Стараясь не думать о том, кто вообще может вести себя подобным образом, я плавно веду ладонью вдоль собранной «гармошкой» черной ткани, задевая подушечками пальцев сухую кровавую корку. Это вовсе не кажется мерзким, не вызывает желания брезгливо поморщиться или содрогнуться от ужаса при мысли, что я лапаю вещь, пропитавшуюся чужой кровью. Я перехватываю водолазку одной рукой, другой отыскиваю визитную карточку спортивного клуба «Олимп» и долго верчу ее между пальцев, раз за разом перечитывая незатейливый текст с реквизитами на обороте.

Это место не так уж далеко отсюда.

Как там говорил Миха? «Тебе стоит подумать об этом…»

Может, он и прав. Я пытаюсь совладать со своим страхом и частыми паническими атаками, отравляющими мою без того веселую жизнь, но в сущности мало что делаю для этого. Мне легче пребывать в режиме вечного ожидания, запереться в четырех стенах, ограждая себя от всевозможных колебаний внешнего мира, чем взять судьбу в свои руки и объявить решительный протест такому положению дел. Я прячусь ото всех. От самой себя в том числе. Это не гарантирует мне полнейшую безопасность и не устраняет страх, но уже входит в привычку, становясь фальшивой заменой некогда потерянному ориентиру.

Дотянуть до конца, и неважно, как именно.

Я вновь рассматриваю визитную карточку спортивного клуба. Конечно, было бы здорово научиться постоять за себя при случае, но на практике все это кажется не более чем странной блажью. Я точно знаю, что не смогу посещать занятия наравне с другими, нормальными людьми. Ловить на себе придирчивые взгляды. Контактировать с незнакомцами. Не уверена, что вообще когда-нибудь смогу вновь влиться в тот мир, из которого меня однажды с шумом вышибло на периферию, где я чудом удержалась на самом краю. Единственное публичное место, в котором я могу чувствовать себя более-менее нормально, это «Клуб…»

Попробовать расширить рамки вокруг?.. Невозможно.

Нет, из этого ничего не выйдет.

Я смотрю на черную водолазку в своей руке и с максимальной осторожностью вновь подношу ее ближе к своему лицу. Я схожу с ума, просто окончательно слетаю с катушек… Кому бы вообще пришло в голову хватать чужую испорченную вещь, которой самое место на свалке, а потом нюхать ее подобно заправской ищейке? Только совершенно отмороженной на голову и…

Кажется, это был риторический вопрос.

Но тот парень… Он не виноват в том, что я такая. Конечно, его никто не тащил в помещения, предназначенные для персонала, он пошел туда сам, рассчитывая неплохо провести вечер или еще что-то в этом духе… Но когда я оказалась безоружной, а перевес сил существенно накренился в его сторону, Миха мог сделать со мной все, что угодно. Ребята находились далеко, громкая музыка в зале скрыла бы от них мои крики, и никто б не смог помешать ему расправиться со мной, а потом тихо выскользнуть через запасную дверь, не привлекая чужого внимания.

Вот только он даже не планировать совершать что-то… ужасное. Он пришел к нам с сестрой. Либо я чего-то не понимаю, либо это в самом деле нетипично для человека, задумавшего поиграть с законом. Я совсем помешалась от страха, и, наверное, действительно могла его спровоцировать, пусть неосознанно.

А потом я могла причинить ему сильный вред…

Черт, ну почему его запах все еще настолько силен?

Он хороший парень, по доброте душевной избавивший меня от множества неприятностей, а я даже не знаю, все ли с ним нормально. От удара ножом у него могла нарушиться целостность мускулатуры, связок, сухожилий — я не совсем в этом разбираюсь, но кровь из пореза так и хлестала, заливая все вокруг. Кроме того, в необработанную рану могла затесаться какая-нибудь инфекция, провоцирующая воспаление тканей, что также не особо приятно.

А главное, в случае осложнений парень вполне может передумать и решить, что я отделалась слишком легко.

И тогда все узнают, что на самом деле я свихнувшаяся идиотка, бездарно маскирующаяся под нормальную, а отсутствие желтой справки вовсе не отменяет правильность диагноза.

Я машинально сминаю край визитной карточки, все отчетливее понимая, что мне так или иначе придется убедиться в том, что у этой дурацкой истории не будет еще более дурацкого продолжения.

Глава 7. БЕССМЫСЛЕННАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ

Миха

— Михаил Алексеич, ну-ка иди сюда! — громогласно орет с другого конца огромного зала мой давний приятель Сашка, почти двухметровый амбал с бритой башкой и приплюснутым носом.

Я бросаю взгляд в его сторону и отмахиваюсь здоровой рукой. Но Сашку — мастера спорта по боевому самбо, троекратного финалиста и призера первенства Москвы, а также различных соревнований и турниров по ММА — просто так с пути не собьешь; насупив брови, он сам тащится ко мне и скоро приземляется на скамейку рядом. Крашеное дерево под ним жалобно скрипит.

Наши шустрые подопечные не просто так называют Сашку Медведем.

Я давлю смешок и протягиваю ему ладонь для рукопожатия. Богатырь Саня трясет так, что у меня почти немеет конечность.

— Миха, ты что это в запасниках филонишь? — притворно изумляется он, глядя на меня сверху вниз. — Говорят, хворь какая-то тебя скосила, старичок?

— Так зараза к заразе вроде не липнет?

— Вот то-то и оно, — согласно вздыхает Сашка, досадуя, что я первым озвучил его любимую фразу, по совместительству стандартный ответ редким любителям щеголять с медицинскими справками накануне соревнований. — Но ты ж борец с правилами, вечное наше досадное исключение.

— Только если с дурацкими или твоими. Хотя это одно и то же.

Сашка придирчиво меня осматривает:

— А может, мне и тебя заодно потренировать, чтоб меньше сил на споры с более умными товарищами оставалось? А что, я могу. Хоть ты у нас и… Эй! — вдруг громко орет он, бросив взгляд на наших расслабившихся подопечных, у которых по плану как раз шла разминка перед силовой тренировкой. — Я тут, бойцы! Продолжаем разминаться, парни!

Я негромко смеюсь себе под нос.

— Так ты чего сидишь тут, как девица на выданье? — интересуется Сашка, вновь возвращаясь к нашему разговору, но вместе с тем зорко поглядывает в зал, где спортсмены прыгают для разогрева на одной ноге.

Я адресую своим щеглам одобрительный жест ладонью.

— Ты на меня свои фантазии не проецируй, Сашок, не стоит.

Сашка ржет.

Когда начинаются толчковые прыжки в высоту, некоторые из ребят не выдерживают нагрузки и на пару секунд выходят из общего круга, чтобы восстановить дыхание.

Сашка демонстративно трясет квадратным кулаком, безмолвно обещая халявщикам все мыслимые и немыслимые кары. Выглядит чертовски убедительно. Даже меня смутно тянет влиться в команду и впрягаться наравне с его молодчиками.

В зале Сашка строгий, как сотня сорвавшихся с цепей дьяволов. Свято блюдет дисциплину и тщательно следит за тем, чтобы ее не нарушали. Учитывая масштабы зала и количество тренируемых групп, задача почти провальная, но Саня неплохо справляется. Он крутой парень. Я все еще не уверен, что тут играет бОльшую роль — его врожденный дар убеждения, позволяющий лить людям в уши любую связную чушь так, чтобы они непременно прониклись, или все-таки грозный внешний вид, за который наши подопечные его особенно уважают.

Думаю, мало кому захочется спорить с горой первоклассно отлитых мускулов, если только он не Магомед. На самом деле, таких придурков еще нужно поискать. Но в нашем случае за примером далеко ходить не нужно — вот он я, собственной персоной, когда-то усиленно лез на рожон и плевать хотел на то, что Сашка вдвое крупнее меня, и что находимся мы в разных весовых категориях. В нашей басне слон не собирался игнорировать надоедливую моську. В итоге огребли оба — просто кто-то в меньшей степени.

Мы давно с ним знакомы, и за это время всякое случалось… Сейчас, конечно, все изменилось, морды друг другу мы уже не бьем, но иногда конфликтуем по основным рабочим моментам, когда не можем сойтись во мнениях, и вместо того, чтобы искать компромисс, беремся выяснять, кто из нас более прошарен в теме спора.

Саня возвращает меня к настоящему:

— Так че там с тобой, Михал Алексеич?

— Руку порезал. Боюсь, разойдется от нагрузки, — не слишком внятно объясняю я.

— Это как же резать надо? — ожидаемо изумляется Сашка и тотчас хватает мою травмированную конечность, которая и без того жутко болит. Черт, будто собирается от нее отжиматься. — Какую руку? Эту?

— Эту, эту, — подтверждаю, резко дернув плечом.

Врезать бы ему, наплевав на давнюю дружбу.

— К медикам ходил?

— Не… Сам иглой орудовал. Швейной.

— Дурацкая какая-то история… — сомневается Сашка, и я мысленно с ним соглашаюсь.

Еще какая дурацкая… Хорошо, что приятелю не известны все подробности моих недавних приключений, которые, вполне возможно, только набирают обороты. После короткого разговора с Алексеем Петровичем я вновь и вновь прокручиваю в голове все свои действия за последнее время, и не нахожу в них никакого криминала. Пытаюсь связать воедино «Клуб…», странное поведение Серафимы, появление «Приоры» и якобы интерес к моей персоне неизвестных людей уже здесь, в «Олимпе». Выходит черт-те что. Все это плохо стыкуется между собой, а возможная точка соприкосновения обнаруживается только одна.

Девчонка.

Ее патлатые дружки из «Клуба Почитателей Тлена» вряд ли бы стали тихо наводить обо мне справки. В этом нет никакого смысла, да и методы скрытого шпионажа им как-то не к лицу. Скорее, эти неформальные симпатяги пытаются защитить девчонку, вот только от кого?

От того, кто тайком наводит обо мне справки, будто я не какой-то там заурядный тренер спортивного клуба, а по меньшей мере шифрующийся агент ФСБ под прикрытием.

Кто же стоит за твоей спиной, Сима?

— Иди домой, старик, — Сашок придирчиво оглядывает мою физиономию, и в последнюю секунду передумывает напутственно хлопать меня по плечу. Очень разумно.

— Так и хочешь меня куда-нибудь сплавить? Хрен тебе, я еще тут поболтаюсь, — машу рукой своим спортсменам и жестом показываю им, что сейчас подойду.

— Ну смотри сам… Если что, я и за твоими без напряг присмотрю.

Вряд ли мне за это скажут спасибо. Однажды Сашке уже доводилось меня подменять — на следующий день моя голова шла кругом от бесконечного потока жалоб на варварские методы временного тренера. Зато я освоил новый, почти безотказный способ влияния на злостных халявщиков. Это не сложнее, чем напугать ребенка в детском саду бабой Ягой или сколоченной ею бандой из лесных существ. Просто у нас эта роль прочно забита Сашкой и подкреплена детальными легендами о нем же.

— Спасибо, Санек, — я выпрямляюсь и бреду к своей команде.

После того, как зал понемногу пустеет, Сашка возвращается в тренерскую, а я иду к коридору и вскоре выбираюсь в просторный холл с намерением перехватить стакан кофе из автомата на первом этаже. Здесь же обнаруживается рыжеволосая девица Вера с ресепшен. Пару месяцев назад или около того мы с ней кувыркались без обязательств, но легкая и никому не нужная интрижка сошла на нет так же быстро, как и завертелась.

Катюха бы сейчас обязательно вклинилась со своей любимой песней про то, что все мы, парни, одинаковые. У нее уже развивается что-то типа навязчивой идеи на этой почве. Вот только ее дурацкие заморочки касаются всех собратьев мужского пола, а огребаю в итоге один я. Как самый злостный и самый приближенный.

Младшие сестры — зло.

Вера крутится рядом, с оживлением загоняя мне что-то о своем младшем брате, который мечтает заниматься единоборствами, но не знает, с чего бы ему начать. Такая формулировка мне особенно нравится. Я хочу предложить скакалку, но предусмотрительно помалкиваю, понимая, что мое раздражение вызвано в первую очередь болью в плече, а не поголовной тупостью всех окружающих. Молча глотаю растворимую сладкую дрянь из автомата и изредка киваю, вполуха прислушиваясь к рассказу своей собеседницы.

А она вдруг резко замолкает и начинает таращиться куда-то за мою спину с таким видом, будто увидела там что-то в высшей степени занимательное. Своего братца, вооружившегося скакалкой?..

— Это что еще за явление? — задумчиво бормочет Вера, и я без особого интереса оборачиваюсь, перехватывая ее взгляд.

А, очень даже знакомое явление.

В полуметре от прозрачных дверей «Олимпа» я вижу девчонку из Клуба для мрачных почитателей тлена и прочей занимательной фигни. Вот только если там ее внешний вид не вызывал у окружающих никаких эмоций, то здесь девица, напротив, притягивает к себе взгляды всех находящихся в холле людей. Длинные темные волосы до лопаток, зауженные черные джинсы, того же цвета теплая кофта, которая у Катюхи вроде бы именуется кардиганом, хотя, может, еще как-то. Из-под распахнутых пол виднеется что-то темное типа длинной футболки или водолазки с глухим вырезом на груди. Никаких каблуков, лишь черная спортивная обувь на плоской белой подошве. За левым плечом небольшой рюкзак с огромной блестящей пряжкой.

Вряд ли Серафиме нравится быть на виду, скорее, излишнее внимание заставляет ее чувствовать себя не в своей тарелке, поэтому она и переминается с ноги на ногу на одном месте, не решаясь пересечь открытое пространство холла. Хотя, по моему мнению, терять ей уже все равно нечего.

Похоже, Сима из той редкой породы людей, которым обязательно нужно вести себя странно вне зависимости от места и ситуации.

Артистка, мать ее…

И все-таки, она очень даже вовремя. Похоже, до девчонки дошло, что она забыла поведать мне о чем-то безумно интересном. К примеру, о любопытной персоне со связями, чье имя слишком известное, чтобы назвать его не просто мне, даже моему влиятельному отцу. Так кому же я ненароком наступил на хвост?

— Ты ее знаешь? — интересуется Вера, тронув ладонью мой локоть.

— Да, — коротко отвечаю, не спуская глаз с темной девичьей фигурки у стеклянных дверей.

Ну что, на ловца и зверь, Сима?

— А почему она не подходит к нам? — летит мне следующий вопрос, но я и сам не прочь послушать на него разумный ответ, поэтому только пожимаю плечами.

Кидаю в урну полупустой стаканчик из-под кофе, после чего, толком не распрощавшись с Верой, иду прямиком к Серафиме. Она в нерешительности делает несколько шагов мне навстречу, но останавливается и теперь просто ждет, когда я подойду ближе. Ее лицо кажется не просто бледным, оно отливает каким-то болезненным зеленоватым оттенком, как у человека, страдающего длительными приступами тошноты. У нее реально нездоровый вид. Как бы ее в не вывернуло наизнанку посреди залитого светом холла.

Я даже невольно замедляю шаг, гадая, чего следует ждать от новой встречи с девицей, у которой на лбу выгравировано крупными буквами: «БОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ».

Не подходи — убьет.

— Привет, Фима, — ухмыляюсь, останавливаясь на некотором расстоянии от девчонки, и тяну дурашливо: — Ты что, потерялась?

Она с видимым смятением оглядывает мою рабочую форму — белую хлопковую куртку и штаны — забавно спохватывается и спешно поднимает глаза выше, к моему лицу.

Я стараюсь сохранять прежнюю невозмутимость. В отрезвляющем свете белого дня девчонка выглядит не просто странно, есть в ней что-то реально жуткое. Что-то, чего я не заметил при наших первых встречах в их чертовом Клубе, когда мне, недоделанному экстремалу, вообще пришло в голову завязать знакомство с этой проблемной девицей.

По ходу, она в самом деле с легким присвистом.

— Привет, — негромко отвечает Сима, машинально поправляя сползшую лямку рюкзака на своем плече. И добавляет неуверенно: — Хорошо, что я тебя встретила.

— Да ну? — вежливо сомневаюсь я, приглядываясь к ней.

У нее очень красивые глаза. Но темные круги вокруг них, щедро намалеванные черным карандашом, отяжеляют взгляд и делают ее похожей на дешевую куклу, небрежно раскрашенную славными китайскими умельцами.

— Я понятия не имела, что следует им говорить, — Серафима замолкает и едва заметно указывает подбородком в сторону ресепшена. Я машинально смотрю туда же и с легкой досадой понимаю, что наша встреча не осталась без стороннего внимания. Ладно, случаются вещи пострашнее тупых сплетен. — Я знаю только твое имя, но этого для них явно было бы недостаточно.

— Скорее всего, — соглашаюсь.

Серафима молчит, и мне приходится ее слегка подтолкнуть:

— Наверное, ты хотела мне что-то сказать?

Она мнется на месте, но все же кое-как кивает.

— Да, я… Мне, правда, очень неловко из-за того, что произошло в клубе, и…

— Да было и было, проехали, — перебиваю я.

Не знаю, чего она от меня ожидала, но мой ответ вроде бы застает девицу врасплох. Она замолкает и косится в сторону любопытных девчонок, во главе с Верой ожидающих достойного развития этого занимательного спектакля.

— Мы не можем куда-нибудь отойти?

Мысль дельная. В детстве я мечтал стать пожарником, а вовсе не актером, и перспектива изображать перед коллегами немое кино на пару с чокнутой девицей в черной одежде не слишком мне улыбается. Я предупреждаю строго:

— Только если не будешь доставать нож или кричать «Караул», — чем вызываю легкую улыбку на ее тусклых губах.

Так и не дождавшись ответа, я разворачиваюсь, на свой страх и риск веду ее к пролету между первым и вторым этажами, уверенный в том, что Серафима движется следом. Останавливаюсь рядом с широким подоконником. Здесь просторно, светло, из огромного окна представляется хороший вид на оживленную улицу, а главное, никому из снующих туда-сюда людей нет до нас никакого дела.

Подумаешь, парень в костюме тренера и не слишком примерная ученица о чем-то негромко переговариваются между собой.

Избитый сюжет для плохого немецкого фильма, которые всем уже порядком осточертели.

Я с удобством опираюсь локтями о подоконник и поворачиваюсь к Серафиме, собираясь поторопить ее с запоздалыми объяснениями той чертовщины, что начинает происходить в моей жизни после нашего знакомства в «Клубе…», но перехватываю ее отсутствующий взгляд и не могу не спросить:

— Ты всегда такая заторможенная, или это моя физиономия на тебя так действует?

Она рассеянно пожимает плечами, хотя я своим вопросом собирался хоть немного ее растормошить. Разозлить, вывести на эмоции, стереть с ее лица отсутствующее выражение. Но все-таки отвечает:

— Здесь слишком светло. Слишком много незнакомых людей в одном месте, и все как один таращатся на меня, как на ожившего покойника. Это немного нервирует.

Ты одеваться по-другому пробовала?

Но я не модный стилист, даже не придирчивый критик, поэтому вслух говорю совсем другое:

— Главное, что дело не во мне. А то я уже начал волноваться.

Серафима беззвучно смеется, уставившись на пестрый осенний пейзаж за стеклом. Я придвигаюсь чуть ближе и осторожно поглядываю на нее сверху вниз. Она редко поднимает глаза, старательно избегая встречаться со мной взглядами, и мне в основном приходится довольствоваться созерцанием ее темной макушки и части лица в профиль.

В какой-то момент я замечаю едва заметную белую полоску на девичьей щеке, которой не было видно в полумраке «Клуба Почитателей Тлена». Я не разбираюсь, но это очень похоже на след от сведения шрама хирургическим путем. Полоса движется зигзагом к ее левому уху и видна, только если присматриваться с близкого расстояния.

Я невольно прокручиваю в голове возможные причины появления шрама на ее щеке, и мне уже не слишком хочется давить на девчонку, тем более, что она выглядит так, точно только и ждет подходящего момента, чтобы грохнуться в обморок.

Бледная, как мел, она рассматривает мое правое предплечье.

— Болит? — интересуется тихо, подняв на меня взгляд угольно очерченных глаз.

Еще как, черт возьми. Но признаться в этом ниже моего достоинства. Я стоек и непоколебим в своих эмоциях, только цежу сквозь зубы:

— Нет.

Мне не дает покоя этот продольный белый зигзаг на ее щеке. Я размышляю, как бы потактичнее спросить ее о том, что за придурку пришло в голову разводить внутри «Олимпа» партизанскую деятельность, и внезапно понимаю, что девчонка может быть вовсе не при чем. Отец мог ошибиться с выводами, я — с подозрениями о слежке. А шрам на ее щеке мог появиться в результате аварии, несчастного случая, стихийного бедствия или еще тысячей любых иных способов. И мои слова вызовут лишь новый виток безынтересного фарса, из которого впоследствии будет очень трудно выбраться обратно в ситком. Или как там называется эта реалити-лабуда?

— Пойми правильно, в тот вечер я была в шоке и не совсем понимала, что делаю, — она непроизвольно закусывает нижнюю губу и опускает глаза вниз. Нервно теребит в ладонях лямку съехавшего с плеча рюкзака. — Мы просто затянули твою рану, даже не обработав ее, и, может, лучше было бы съездить в больницу…

Я морщусь, но перебиваю ее на полуфразе, решив наплевать на тактичность и сразу во всем разобраться.

— Забудь о ране. Давай-ка поговорим начистоту. Кто там у тебя в наличии, деспотичный муж? Ревнивый любовник? Просто свихнувшийся поклонник с кучей свободного времени?

Она резко поднимает на меня свои темные глазищи, в которых через край плещется удивление, и безмолвно приоткрывает рот.

Черт, как с ней общаться?

— Крепыш с жиденькой бороденкой на красной «Приоре», — услужливо подсказываю я. — Знаешь такого?

Она морщит лоб, медленно мотает головой из стороны в сторону и искоса на меня посматривает:

— У тебя проблемы?

— До встречи с тобой вроде бы не было. Так что, скорее, проблемы все-таки у тебя, — отвечаю с сомнением. — Не думай, что я пасую перед трудностями, но мне очень любопытно, как сильно они могут меня задеть?

Сима размышляет совсем недолго.

— Я не замужем. Поклонников… — в этом месте ее голос звучит с заметным напряжением, напрочь сбивая во мне зародившееся было доверие. — …тоже нет. Мои проблемы, они больше психологического характера, — девчонка вяло улыбается.

Лучше бы мне промолчать, но я говорю в отместку:

— Заметно. Нет, ты не обижайся…

Ее взгляд цепенеет, и я понимаю, что случайно нащупал больную мозоль.

— Я не сумасшедшая.

— Да помню, ты уже это говорила. Но редко кому приходит в голову бросаться на людей с ножом без особой причины, согласись.

Она судорожно цепляет ладони перед собой и какое-то время смотрит на них, как в одну точку, вновь настойчиво избегая моего взгляда.

— Поэтому я сюда пришла. Я не могу просто взять и выбросить из головы то, что случилось в клубе. Мне нужно точно знать… убедиться, что все это закончилось хорошо. Что ты в порядке и не держишь на меня зла…

Белесая полоса через ее щеку вновь и вновь задевает мое внимание, хотя я честно пытаюсь туда не смотреть. Не мое это дело, черт возьми.

— Я тебе уже несколько раз сказал, что не собираюсь развивать эту историю. Будем считать, забили. Или ты для этого слишком совестливая, Фима? — при упоминании мною своего имени она вздрагивает, мельком смотрит на меня и все же отрицательно качает головой. — Вот и отлично. — за отсутствием подходящих слов я меняю тему. — Ты, кстати, не думала о моем предложении насчет курсов самообороны? Это не реклама нашего клуба. Можно найти любое другое место поближе, чтобы было удобно добираться.

— Нет, — твердо отвечает она.

— Твое дело, конечно, но это реально может помочь.

— Честно говоря, мне трудно представить себя на занятиях, — нехотя признается Серафима, машинально обхватывая ладонями свои плечи. Я на корню подавляю желание закрыть оконную створку, сквозь которую внутрь здания просачивается холодный воздух с улицы.

— Не хочешь в коллектив? — догадываюсь. — Индивидуальных по самообороне у нас вроде нет, но можем спуститься к девчатам и все узнать.

— Не нужно, — она качает головой, сильнее стискивая ладони, обвивающие острые предплечья.

Я украдкой рассматриваю ее побелевшие тоненькие пальчики с ногтями, покрытыми черным лаком. Она волнуется. Напряжена до предела, до такой степени, что тщательно выбирает слова, прежде чем что-то ответить. В каждом новом встречном видит потенциально опасного врага с дежурным камнем за пазухой. Боится. Не доверяет. Какой-то урод расшатал в хлам ее психику, или дома у нее имеется справка из соответствующего учреждения?

Может, она и не сумасшедшая, но проблем по этой части у девчонки хоть отбавляй.

— Как знаешь, — давлю заднюю.

Она собирается что-то сказать, но тут позади нас раздаются тяжелые шаги, и я даже не оборачиваясь, сходу предсказываю скорое появление своего приятеля Сани. Тот не заставляет себя долго ждать и возникает в поле нашего зрения уже пару мгновений спустя. Черт, я даже не успел толком соскучиться.

— Михаил Алексеевич! Я думал, вы давно уже умотали до дома, — громогласно объявляет Медведь, ловко вклиниваясь между мной и враз насторожившейся Симой. Обращается вроде бы ко мне, но смотрит на незнакомую ему девчонку с нескрываемым интересом. — А это что за чудное создание с вами рядом?

Я пожимаю плечами.

— Это Серафима. А вот тот большой парень — один из наших тренеров. Он много болтает и мало думает. И вроде бы он куда-то шел.

Сашка лишь отмахивается от меня.

— Всё подождет, тут намного интереснее. Позвольте вашу ручку… — он дурашливо тянется к Серафиме, но девчонка плохо въезжает в суть его дураковаляний и непроизвольно пятится назад, вовсе не собираясь поддерживать навязываемую ей процедуру знакомства. А сзади нахожусь я. Мне приходится придержать ее за плечо, хотя я уже и знаю, что это может быть чревато большими неприятностями.

Наблюдающий за всем этим Сашка весело смеется, с одобрением выставляет вперед большой палец и говорит:

— Понятно-понятно… Вот, значит, из-за кого тебе накостыляли, Мишаня? А то придумал мне историю для детского сада, и думает, что я поведусь.

Я морщусь:

— Саня, иди ка ты… Куда ты там шел?

— Да ладно… За такую девушку и по морде получить не стыдно. Я б и сам не прочь, если бы пару лет назад не успел надежно и бесповоротно жениться…

Сашка притворно вздыхает, опускает могучие плечи и тотчас впадает в крайнюю степень печали. Я не сдерживаюсь и начинаю громко смеяться, так некстати словив образную ассоциацию с печальным медведем, у которого отобрали бочонок со сладким медом. Серафима медленно переводит взгляд с меня на Саню и только хлопает густо накрашенными глазами, не понимая, о чем мы толкуем и почему это каким-то образом задевает ее персону.

— А вы знаете, милая девушка, что этот хлипкий мачо теперь работать из-за вас не может? — строго интересуется Сашка, полностью разворачиваясь лицом к Серафиме, темные глаза которой тут же выкатываются из орбит от нового изумления. — Сидит наш бедняга на лавочке запасных, предаваясь мечтаниям о…

— Так, Саня, вали давай отсюда, — разом прерываю я поток его бессвязного сознания, чувствуя, что неповоротливого Медведя несет совсем уже куда-то не туда. Тоже поворачиваюсь к девчонке и кое-как пытаюсь спасти жалкие остатки своей репутации: — Я говорил, что он мало думает? Иногда он не думает совсем.

Сашка толкает меня в бок:

— Эй, я давно уже человек разумный!

— Это не моя девушка, дебил, — настоятельно и очень тихо говорю я, с удовлетворением подмечая, как меняется при этом круглое Сашкино лицо. Он тянет что-то односложное, но непонятное и притворно хватается за бритую голову, наглядно демонстрируя, как посыпает ее пеплом.

— Прошу прощения, что позволил себе усомниться в ваших умственных способностях, — кривляется он перед Серафимой, полностью игнорируя мои взгляды в свою сторону. — Миха, прости, я сделал все, что мог. Но твоя смазливая рожа бесит не только меня, как видишь…

Впервые за несколько последних минут Сима едва заметно улыбается, прислушиваясь к нашему фееричному диалогу парочки придурков с одной тугой извилиной на двоих. На какое-то время заостренные черты ее лица расслабляются, становятся мягче. Я на нее не пялюсь, но она все равно то и дело оказывается в поле моего зрения.

— Все, кончай спектакль, — обрываю Сашку.

Тот послушно затыкается, желает всем хорошего дня и, наконец, отчаливает вверх по лестнице в одном ему известном направлении. Оставшись наедине с Серафимой, я неловко пожимаю плечами, без слов предлагая ей не обращать внимания на Сашку, но девчонка, похоже, уже впечатлилась. Скрывая досаду, я вытаскиваю телефон и проверяю время, оставшееся до следующего занятия. Очень странно, но Сима не только замечает мой жест, но и правильно его толкует.

— Я пойду, — тянет неуверенно, и я просто киваю в ответ.

— Идем, провожу до выхода. Мне все равно в ту же сторону.

Я пропускаю ее перед собой, но по лестнице мы спускаемся наравне, рядом друг с другом. Несмотря на мои заверения в дружелюбии и нежелании затевать с ней военные действия, девчонка все равно выглядит неспокойной. Может, я тут вовсе не при чем, и у нее без меня имеется куча поводов грузить себя невеселыми мыслями, но это все равно неприятно цепляет. Я еще не знаю, что это далеко не последняя наша встреча, очень скоро мы увидимся вновь, и я буду готов разорвать ее на месте, наплевав на свои принципы относительно драк со слабым полом. Но пока что я в неведении останавливаюсь у арки, ведущей к залам, и провожаю взглядом одинокую темную фигурку, продвигающуюся к стеклянным дверям «Олимпа». Краем глаза замечаю отсвечивающую на периферии Веру. Что там? А, да, младший братец…

Я давлю в себе малодушное желание сказаться безнадежно больным и иду к залам, мысленно настраиваясь на то, чтобы дотянуть до конца рабочего дня.

Я еще не знаю, чем он для меня завершится.

Черт побери, я еще ничего не знаю…

Глава 8. ИГРЫ С ТЕМНОТОЙ

Из переписки с Лицедеем

Litcedey: Ты вчера весь вечер не выходила на связь. Была в «Инферно»?

Я: Да. Как ты узнал?

Litcedey: Я был неподалеку. Совсем рядом. Но даже когда я стоял далеко, все равно чувствовал твое близкое присутствие.

Я: Почему не подошел?

Litcedey: Ты надолго оставалась в одиночестве. Несколько раз проверяла свой телефон, но все равно не ответила ни на одно мое сообщение.

Я: Я не заходила в соцсети, просто смотрела, нет ли новых СМС-ок или пропущенных вызовов… Так почему не подошел?)

Litcedey: Твой мальчик бросил тебя одну и даже не счел нужным предупредить. Весьма неосмотрительно с его стороны, учитывая твою способность влиять на окружающих парней.

Я: Что? О какой способности ты говоришь?

Litcedey: Как-нибудь оторвись от своего мальчишки и оглянись по сторонам. Обрати внимание, как ведут себя парни в твоем присутствии. В твоих силах расплавить их мозги в жидкую кашицу и заставить их всех штабелями стелиться у твоих ног.

Я: Интересная точка зрения. Не думаю, что ты прав. Если я нравлюсь тебе, это еще не значит, что все остальные относятся ко мне точно так же. Знаешь, я не самая достойная из девушек.

Litcedey: Никогда не смей сравнивать себя с другими. Ты особенная, Принцесса. Ты прелесть. Чертовка. Ты одна такая во всем мире.

Я: Ладно, давай сменим тему, хорошо? Я не знаю, что тебе отвечать, когда ты пишешь все это… Давай просто поговорим о чем-то другом? Как всегда.

Litcedey: Ты — моя самая любимая тема, на которую я могу разговаривать часами и без перерыва. Иногда мне кажется, что я знаю тебя лучше, чем себя самого. И вместе с тем понимаю, что не знаю тебя совсем. Ты для меня книга с открытым финалом, который в самый неожиданный момент все еще может измениться. Стать как хорошим, так и плохим. Я так много хочу тебе сказать… Но я не буду тебя смущать.

Я: Ты все равно это делаешь.

Litcedey: Трудно удержаться, когда все мои мысли похитила только ты одна. Куда тебе столько, Принцесса?

Я: Хватит. Ты прекрасно знаешь, что я не отвечу тебе взаимностью. Я с самого начала не скрывала того, что у меня есть парень.

Litcedey: Я ничего от тебя не требую. Но, знаешь, твой парень — никчемный идиот, который и мизинца твоего не стоит.

Я: Нет-нет, это тоже плохая тема. Ты сегодня не в духе, пожалуй, незачем вообще продолжать этот разговор. И мне все равно пора собираться на пары. До встречи в онлайне.

Litcedey: Нет, Принцесса. Постой, не закрывай вкладку.

Litcedey: Ты можешь быть сотню раз неправой… Но ты знаешь все рычаги влияния на меня.

Litcedey: Будь по-твоему. Удачи на парах, красавица.

Litcedey: был в сети два дня назад.

Миха

Свет в подъезде не горит.

Я не придаю этому значения. В нашем подъезде постоянно бьются или выкручиваются лампочки. Бороться с этим явлением бесполезно, хотя бравая пенсионерка тетя Люба неутомимо строчит угрожающие записки и крепит их на стену возле грузового лифта, надеясь когда-нибудь обнаружить у соседей остатки совести. По моим скромным наблюдениям, у нее ни черта не выходит. Записки недолго остаются на месте, а лампы как исчезали, так и продолжают исчезать. Но мне они, общем-то, без надобности, короткий путь от двери до лифта хорошо освещают уличные фонари, свет которых просачивается сквозь не слишком чистое окно. Мутных чужаков и ищущих приют бомжей удачно отсеивает недавно установленный домофон, а самое страшное, что может скрываться в темных углах подъезда, это надравшийся в хлам косматый художник, отконвоированный своими дружками в теплое и сухое помещение, и свалившийся там же, где его оставили. Пару раз я натыкался на это чудное видение и даже доводил его непосредственно до квартиры, по пути успевая получить несколько сбивчивых приглашений стать его моделью и отхватить бесплатный портрет в полный рост. По типу тех огромных картин, что писались для царской семьи и теперь украшают собой стены музеев-дворцов, надо полагать.

Если я хочу полюбоваться на собственную физиономию, то обычно бреду к зеркалу, не задерживаясь там надолго. Тщеславия во мне явно не хватит на то, чтобы ежедневно терпеть ту же картину где-нибудь на стене, загнанную в золотистую рамку и подписанную закорючкой алкаша-соседа, живущего этажом ниже.

Я ни хрена не понимаю в искусстве.

Сегодня художник хотя бы не ползает по холодному полу, собирая своими яркими нестандартными шмотками подъездную пыль, хотя окончанию этого дурацкого дня явно не хватает подобной «изюминки». Суматошный сосед теперь веселится где-то еще. А может даже работает, в качестве разнообразия ваяет чей-нибудь портрет, разбавляя краски своего капризного вдохновения дешевым алкоголем и едким дымом вонючих сигарет.

Машинально касаюсь ладонь кармана ветровки, проверяя, на месте ли ключи от квартиры, и в этот момент боковым зрением улавливаю неясное, почти неразличимое движение справа.

Я не слышал ни малейшего шума или вздоха, иного звука, по которому можно было определить чье-то близкое присутствие. Срабатывают рефлексы, приобретенные за долгие годы тренировок, только благодаря им я остаюсь на ногах, а не лечу по примеру своего соседа носом в ковер из уличной грязи, когда на меня нападают сзади.

Не успеваю ничего сообразить, быстро разворачиваюсь, но крепкий удар успевает задеть мое ноющее плечо, многократно усиливая ставшую привычной боль.

Бл*ть!

Сморщившись, молниеносно выбрасываю вперед левую руку, отражая следующий выпад неизвестного противника, и нацеленный в меня удар на этот раз летит мимо. Но соперник не теряется. Знает наверняка, либо абсолютно точно вычисляет мое больное место, проводит отвлекающий манер слева, на который я предсказуемо ведусь, после чего делает ложное движение и быстро добавляет контрольный удар в мое разрезанное плечо. Знает, куда и как бить, делая это вполне профессионально. Нет, это не бравый маргинал в поисках жертвы, которую можно пощипать в темном углу.

Перестраиваюсь, ясно ощущая, как вниз по руке стекает теплая кровь из вновь разошедшейся ножевой раны. Плотно стискиваю челюсть, рвусь вперед и достаю нападающего в корпус. Под отборный мат своего неизвестного соперника добавляю ему в печень, и пока он хватает ртом улетучивающийся из легких воздух, устраиваю его башке свидание с ближайшей стеной.

Склонившись ближе к неизвестному, бросаю отрывисто:

— Ты еще кто такой, мать твою?! Че надо?!

Не отвечая, тот делает активную попытку выбраться из захвата, но теперь я уже начеку. Укрепляю хватку, хотя боль от потревоженной раны расползается по всему телу с невероятной скоростью, почти титанических усилий стоит не обращать на нее внимания.

— Оглох, придурок? Я тебя еще раз спрашиваю, какого хрена?!

Сквозь хрип я слышу дерьмовый ответ:

— Отпусти, ***.

Если б я был криминальным авторитетом или нечестным на руку ментом, то сейчас непременно орал бы в ухо поверженному противнику что-то типа «Кто послал, гнида?!». Но я летаю рангом пониже и вроде как не могу быть объектом заказа, к тому же, в моей голове все еще плохо усваивается мысль о том, что нападающий поджидал в подъезде именно меня. Хотя это самая здравая мысль из всех возможных. Но я не думаю о череде произошедших днем странных событий, не связываю их с этим нелепым нападением. Я дико устал и вообще не хочу лишний раз напрягать без того перегревшийся мозг новыми головоломками. Я не интеллектуал. Я лишь хочу, чтобы мне просто-напросто объяснили, что за хрень происходит раз за разом и почему я непременно оказываюсь в самом ее центре без своего на то желания?

Ясность. Дьявол их всех раздери, это все, что мне сейчас нужно.

Я бью несильно, но недавнему противнику хватает, чтобы с глухим стоном потерять остатки шаткого равновесия и искать опоры в обшарпанной подъездной стене.

— На х** это все. Звоню ментам, пусть они с тобой возятся.

Выпускаю край его куртки, отбрасывая нападающего к стене, и наскоро пытаюсь сообразить, в какой из карманов сунул мобильник. Я устал, вымотался за этот чертовски длинный день, и все, чего мне хотелось, это доплестись до квартиры и без сил распластаться поверх покрывала, даже не вылезая из повседневных шмоток. Или свернуться на жестком коврике в тесной прихожей. Черт, просто приземлить свои дряхлые измотанные кости туда, где тихо и нет никого поблизости! Отдохнуть. Продрыхнуть до самого звонка будильника, тупо отключиться от реальности, в которой происходят какие-то непонятные мне вещи. Это что, так много? На кой черт этому дебилу понадобилось караулить меня в подъезде?

Караулить…

Я с раздражением трогаю ладонью промокший рукав ветровки и едва давлю в себе желание хорошенько заехать ногой под ребра своему недавнему противнику.

Убил бы мразь…

Внезапно до меня долетает вполне себе определенное слово:

— Девчонка… От***сь от девчонки, г***н.

Прекратив поиски телефона, опускаюсь на корточках рядом со съежившимся телом и уточняю, сразу же проложив все необходимые мысленные ассоциации:

— От какой девчонки? От Серафимы?

Стерва, а так складно плела мне о том, что ничего не знает.

— Ну, и че дальше? Кто ты ей?

— Тебя это не е**т. Просто… Отвали от нее, — зло выдыхает он и возится на грязной плитке, все же пытаясь выпрямиться. — Исчезни…

— Так не пойдет. — Дело принимает новый оборот, и я пока оставляю мысль о том, чтобы стукнуть в полицию. Убираю руку от кармана, сосредотачиваясь на своем неудачливом оппоненте. — Давай-ка, четко и обстоятельно, пока я готов тебя слушать. С самого начала, урод. Кто ты такой?

— Пошел на х*р.

Я резко дергаю его за волосы и перехожу на более доступный его мозгу язык:

— Кто. Ты. Такой? Не заставляй меня работать попугаем. Я ох**но замотался за сегодня и теперь очень зол. Не зли меня еще больше.

Он презрительно сплевывает куда-то себе под ноги, порывисто дергает головой, но делает больнее себе же и шипит в тихой ярости:

— С*ка! — когда первые болевые ощущения проходят, его текст становится более связным. — Оставь девку в покое. Она не для тебя, усек? Даже не приближайся к ней, иначе проблем не оберешься. — он прикидывает, чего еще не успел сказать, и добавляет, чтоб уж наверняка меня впечатлить. — Сполна огребешь, мудак, ты хорошо услышал?

— От тебя огребу, что ли? — с ясностью все еще туго. Мне приходится на ходу изобретать все новые и новые уточняющие вопросы, чтобы прояснить для себя всю картину целиком. — Ты, значит, ее парень?

Свистящий звук, который он издает в ту же секунду, больше походит на презрительный смех. Или брезгливое несогласие с моим предположением.

— Еще чего не хватало, связываться с такой, как эта баба. Но за ней есть, кому присмотреть. Если у тебя водятся мозги, сваливай, пока не поздно.

Я по-прежнему не слишком впечатлен бессвязным потоком его угроз, в конце концов, исполнителю больше ничего не остается, кроме как пытаться пустить пыль в глаза, но то, что какой-то всемогущий урод чужими руками планомерно загоняет меня в угол, как гребанную мышь, вызывает во мне вполне обоснованную ярость. Я хочу знать, кому обязан всем этим дерьмом со слежкой, тайным шпионажем, а теперь еще и силовыми методами убеждения. Все это давно переходит допустимые рамки и перестает быть просто разборками какого-то ревнивого мудака, заставшего свою девчонку в неподходящей компании и решившего вернуть себе контроль над ситуацией.

— Значит, ты исполнитель? Говори четче, я не буду прислушиваться к твоему шепоту. — Вот оно, настало время сакраментальной фразы, кочующей от боевика к боевику. — Кто тебя послал?!

Но он посылает меня, так что приходится вновь применить силу.

— Не слышу. Кто, говоришь, тебя сюда прислал? Имя, урод!

Он реально недооценивает всю степень моего гнева. Я собираюсь быть еще убедительнее, но слышу громкий хлопок тяжелой подъездной двери и машинально оборачиваюсь на посторонний звук. В тусклой дорожке света уличных фонарей, падающей сквозь мутноватое стекло на плиточный пол, вижу застывшую у входа женскую фигурку. До меня доносится испуганное:

— О, Боже…

Прежде чем я понимаю, что новое действующее лицо — моя насмерть перепуганная младшая сестрица, которой тут по всем законам логики быть никак не должно. Недолгая заминка с моей стороны играет против меня; нападавший, испуганный появлением возможного свидетеля, точно просчитывает удобный момент, резко отталкивает мою руку, подхватывается и пулей несется к двери, на ходу отбрасывая в сторону загораживающую путь Катьку. Покачнувшись на тонких шпильках, сестрица незамедлительно падает на пол, что-то кричит, но я почти не разбираю ее слов. Бросаюсь было следом за исполнителем, но беспокойство за сестру перевешивает желание разобраться во всем до конца. В последний момент я останавливаюсь рядом с трясущейся Катькой и опускаюсь на корточках перед ней. Вот тут-то она, наконец, меня узнает.

— Мишка?.. Это ты? Господи, что тут произошло?

Я разворачиваю Катьку к себе таким образом, чтобы свет от фонарей за стеклом хоть немного задевал ее испуганное лицо.

— Кать, что ты здесь делаешь?! Черт… Ты в порядке?

Даже относительная темнота не может скрыть ее пугающей бледности. Сестрица дрожит, будто в ознобе, ее зубы весело отбивают затейливую чечетку, бесперебойно стуча друг об друга. Не отвечая, она тянет ко мне дрожащие пальцы и быстро скользит ими вниз по моим плечам, ожидаемо пачкаясь в моей теплой крови, пропитавшей одежду. Почувствовав влагу, она вдруг замирает и глупо таращится на мое плечо, не понимая, что конкретно с ним не так. Но по мере возникновения догадок ее глаза стремительно расширяются, на лету превращаясь в огромные блюдца, в которых плещется нескрываемый ужас вперемешку со страхом.

Нет, черт возьми. Только этого мне не хватало!

— Что это? Это кровь, да? Кровь?.. Мишка, что с тобой?

— Все нормально. Давай, цепляйся за меня и пойдем отсюда.

Она вроде бы вовсе меня не слушает:

— У тебя кровь! Посмотри, у меня все ладони промокли в твоей крови, Миш! Боже мой, боже… Нужно позвонить в полицию… И папе… И в полицию…

— И в «Скорую», — подсказываю, не теряя надежды оторвать ее тощий зад от грязного пола, пусть даже одной рукой.

— И в «Скорую», конечно…

— И пожарным…

— Да, и пожа… Что? — похоже, сестрица понемногу начинает приходить в себя, хотя по выражению ее мертвенно-белого лица об этом точно не скажешь.

Куда там Серафиме с ее естественной, а может, искусственно наведенной бледностью!..

— Идем, говорю. Поднимайся, Катюш.

Ее вытаращенные на меня глаза медленно наполняются крупными слезами, из груди против воли вырывается короткий острый всхлип. Катька неосознанно цепляется за меня, наваливается всем своим смехотворным весом, не понимая, что не столько помогает, сколько причиняет мне боль, но я даже не думаю ее от себя отрывать. Стискиваю зубы. Терплю. Главное не допустить истерики, увести сестрицу подальше отсюда, в квартиру, а там уже можно отмазаться, придумать что-то нейтральное, без ненужных Катерине подробностей.

Я думал, что этот бесконечный день уже ничто не может испоганить еще больше, но с каждой последующей секундой понимаю, что сильно недооцениваю гребаное Провидение, так не вовремя решившее пошалить.

— Кто это был, Миш?

— Он не представился.

— А… откуда кровь? Тебе очень больно, да?

Да черт возьми! Этот вопрос меня за сегодняшний день уже порядком достал!..

— Нет, Кать. Не больно.

— А то я не вижу! Перед кем ты тут героя собрался строить, партизан недоделанный? Лучше давай, обопрись на меня… — в этом месте я хмыкаю, так как Катька все еще болтается на моей руке, и если б я решил сейчас сделать наоборот, было бы крайне забавно. — Миш, а где рана?

Ты за нее держишься, радость моя.

— В Караганде. Ключи лучше достань, — стойко цежу я сквозь плотно сжатые зубы, легким кивком указываю Катерине на карман своей потрепанной ветровки. К моему удивлению, она без лишних разговоров четко исполняет команду, засовывает внутрь ладонь и методично обшаривает просторный карман в поисках ключей. Связка негромко позвякивает в ее руке.

— Миш, что ему было нужно?

Я уже с трудом держусь, чтобы не отправить сестрицу с ее тупыми вопросами куда подальше, отбираю у нее ключи и сам сую их в замочную скважину.

— Катюх, отвяжись от меня, ладно? Не знаю я. Ни хрена не знаю.

Оказавшись внутри, кое-как стягиваю кроссовки и бреду к ванной, предусмотрительно не стаскивая с плеч окровавленную ветровку. Если Катька увидит, что творится под ней, точно грохнется в обморок, а откачивать ее придется именно мне. У моей изнеженной сестрицы слишком хрупкая девичья психика, неподготовленная к подобному зрелищу, и мне волей-неволей приходится с этим считаться.

Я плотно закрываю за собой дверь, и только оставшись в одиночестве снимаю с себя все верхние шмотки, остаюсь лишь в джинсах. Картина, открывшаяся в зеркале над раковиной, впечатляет и удручает одновременно. Негромко чертыхнувшись, откручиваю кран и наскоро смываю кровь, расплескивая вокруг себя холодную воду и розовые кровавые брызги. С силой зажимаю рану, пытаясь унять кровотечение. Такими темпами все мои вещи постепенно перекочуют в мусоропровод, и мне придется ходить либо в тренировочном костюме, либо натянуть на себя придурочное Катькино платье, то самое, розового цвета, которое я все еще почему-то не вышвырнул из своего шкафа. Тянусь за бинтом, зубами надрываю упаковку и заматываю рану одной рукой, но без сторонней помощи выходит черт-те что. Очень скоро все вокруг меня заляпано кровью, бинт мокрый, а тошнотворный металлический запах разливается по всему помещению, вызывая усиливающуюся головную боль. Со стороны все это выглядит атмосферной декорацией к сцене бытового убийства, так что Катьке точно не стоит сюда заходить. Принесло же ее именно сегодня…

В дверь ванной летят настойчивые удары.

— Мишка, открой, я тебе помогу. — шум льющейся из крана воды вводит сестрицу в заблуждение, и она зовет громче. — Миш, слышишь? Открой дверь!

Ну уж нет. Я наспех тяну на оголенную грудь старый свитер, очень кстати валяющийся поверх корзины для белья, бросаю на мокрый пол в розоватых потеках сухое полотенце, еложу его ногой, и лишь после того, как видимые следы моего ранения вроде бы устранены, отпираю замок. Сестрица так спешит внутрь, что едва не врезается в мою грудь, делает движение головой вверх-вниз, тревожно оглядывая меня от макушки до пят, и вроде бы с облегчением переводит дух.

— Ну что, жив? — несколько грубо интересуюсь я, в свою очередь оценивая ее состояние. — Отцу хоть не позвонила?

Она машет головой.

— Но надо обязательно сказать ему…

— Не вздумай. Я прибью тебя, Кать.

— Но он должен знать!

— Ты меня услышала?

— Миш!..

Оставив ее вопли без внимания, я молча обхожу сестрицу и иду на кухню, по звуку шагов за спиной понимая, что Катька тащится за мной следом.

— Ладно, будь по-твоему, я ничего не расскажу папе, хотя это неправильно. Но со мной-то ты можешь поговорить? Что это был за человек? Чего он от тебя хотел?

— Кать, ты уймешься? Кошелек хотел подрезать, обычное дело. Только случайно напоролся на того, кто может дать в морду. Вот и вся история.

Катька вроде бы успокаивается, вот так сразу не находя в моей хлипкой версии откровенно белых пятен. Я намерен закрепить успех, пытаюсь переманить ее на другую тему и интересуюсь нарочито небрежным тоном:

— А ты чего притащилась? Не собиралась же, вроде.

— Да так… — она не замечает подвоха, машет рукой. — С папой поругалась. Ему позвонили из деканата и сообщили, что у меня на этой неделе куча пропусков. — Я пристально смотрю на нее, и Катька быстро начинает оправдываться, засыпаясь окончательно. — Нет, ну это неправда! Просто наша староста — феерическая идиотка, когда я прихожу на пару, она обычно уже успевает отметить тех, кто отсутствует, а потом ни в какую не хочет делать помарки в журнале.

Ее вдохновенная речь не производит нужного впечатления.

— Кать, что за дела?

Сестрица недовольно хмурит лоб, досадуя на мое нежелание ей верить, и тут же переходит в защитную позицию:

— А тебе что за дело до моих дел?

— Нормальная тема. Я отцу из-за тебя врал, получается.

Катька машет рукой:

— Ему пофиг. Если б не эта квадратная мымра из деканата, он даже не стал бы интересоваться моими делами…

— Он всегда о тебе беспокоится, дитя неразумное. — поддавливаю я, совсем устраняя тень недавних кровавых событий, в которых моей сестре пришлось выступить непосредственной участницей. Лучше пусть бесится, чем трясется от страха и поминутно интересуется моим самочувствием. — А вот то, что у кого-то до сих пор нет чувства ответственности, уже совсем другое дело. — щурюсь, задумчиво осматриваю ее тем взглядом, который может вывести из себя даже святого. — Все-таки, оторву я тебе когда-нибудь голову…

Она предсказуемо щетинится и порывисто вскакивает со стула:

— Да иди ты! Достал строить из себя заботливого старшего брата! Со своими делами разберись для начала, умник, а потом уже ко мне лезь со своими нравоучениями.

Она даже не представляет, насколько сейчас права.

— Эй, я еще не…

Договорить не успеваю; Катька раздраженно кривится и испаряется из комнаты быстрее, чем окончание фразы летит ей вслед. Зато тема о моем ранении вроде бы совсем исчерпана, и это уже можно считать за редкий плюс во всей этой идиотской ситуации. Но я все-таки ору громко:

— Коза мелкая!

Не получив ответа, угрюмо седлаю кухонный табурет. Если бы не присутствие Катьки, я б сейчас с большим удовольствием влез в содержимое бара и как следует там покопался. Подобрал бы что-нибудь дельное и очень крепкое, способное успокоить расшалившиеся нервы и вырубить мой мозг из двинувшейся реальности на долгих несколько часов. Забил бы на все и всех. В первую очередь на девчонку из Клуба и ее неизвестного мне пока дружка, который, по ходу, еще более шизанутый, чем эта размалеванная кукла, повернутая на черном цвете. Реально, забить бы сейчас…

Но я все еще какой-то там пример для своей самостоятельной, хотя и недалекой младшей сестрицы. Как бы меня ни колошматили посторонние типы в моем же подъезде, это по-прежнему неизменно. Пусть оно все катится к черту, но я не буду надираться в три рыла на глазах у Катерины, даже если очень тянет поступить именно так. Даже если сама она ничуть не стесняется заявляться ко мне в состоянии повышенной веселости, а потом пьяно виснуть на моем плече, с невиданным упорством доказывая мне, что если бы у нее был такой парень, как я, она бы утопилась в ближайшем водоеме. Или купила спортивную биту, потому что ничем иным мой череп не пробить.

Почему Серафима ничего не сказала, когда я задал вполне ясный вопрос, черт ее раздери? Боялась навредить собственному имиджу, которому и без ее стараний навредить уже в принципе невозможно? Или надеялась, что ее дружку хватит мозгов, чтобы прекратить свою дурацкую деятельность? А может, она настолько перетрусила после своей выходки, что кинулась к нему с подробным рассказом своих приключений, и этот неизвестный кретин, вместо того чтобы нанять девчонке толкового мозгоправа, принялся наводить справки обо мне, надеясь перестраховаться, чтобы в будущем я не мог принести дополнительных проблем его девице? Да я и не собирался. Отступил, и все, баста. Не тянуть же эту нелепую чушь до бесконечности, выставляя себя все большим идиотом вроде тех тугодумов, которые не понимают отказа и танком прут вперед, ломая сопротивление самым верным и действенным способом.

Зашибись. Я вроде бы не настолько лелею собственное эго, чтобы отыгрываться за свою неудачу на несговорчивой девчонке.

Почему она промолчала?..

Мысли мои плавно перетекают в иное русло, и вот я уже во всех красках представляю, что было бы, если б Катька явилась раньше меня и столкнулась с затаившимся в тени лифтов исполнителем. Мог ли он ее узнать? Или ему был дан ориентир именно на меня, не касающийся моих близких родственников? Даже если так, то теперь это может существенно перемениться. Я могу пообещать самому себе и близко не подходить к Серафиме или Клубу мрачных фриков, в котором она обитает, но где гарантия, что однажды вечером недавний тип не подстережет в темном подъезде мою сестру и не захочет переговорить уже с ней?

С пару секунд я смотрю на свои руки, непроизвольно сжавшиеся в кулаки от одного предположения, что моей сестрице может угрожать какая-то там неясная опасность, после чего порывисто вскакиваю с места и тороплюсь обратно в прихожую. Вслед мне летит встревоженное:

— Миш, ты куда?

Я наскоро просовываю руки в рукава. Есть только два возможных исхода моей ночной вылазки — я либо все разрулю, либо вернусь обратно в еще более паршивом виде, чем после стычки с исполнителем. Но в любом случае, это будет означать предельную ясность в том, что происходит без моего на то согласия, но при моем непосредственном участии, а это хорошо. Хорошо же, нет?

Черта с два какой-то двинутый тип станет вмешиваться в мою жизнь!

— Миш, подожди, я иду с тобой, — пыхтит рядом Катька, пытаясь из-под моей руки дотянуться до вешалки, на которой висит ее темно-красная куртка.

Я быстро разворачиваюсь и говорю ей как можно мягче:

— Ты остаешься здесь и ждешь, когда я вернусь. Это не обсуждается.

— Да куда ты идешь?!

Легонько касаюсь ее плеча:

— Мне нужно кое-что решить. Я скоро вернусь.

И, пока она силится выдавить из себя очередной поток несогласий с моими словами, я оказываюсь снаружи и быстро запираю дверь с этой стороны.

Катькиными ключами.

Глава 9. НЕ СТРОЙ ИЗ СЕБЯ ЖЕРТВУ

Из переписки с Лицедеем

Litcedey: Ты согласилась бы потерять все, что имеешь, ради большой и светлой любви?

Я: У меня уже есть любовь. К счастью, она не требует таких серьезных жертв.

Litcedey: Я говорю о другом. О всепоглощающем чувстве, при котором на свете существует один-единственный, только твой человек.

Я: Мы говорим об одном и том же. Я люблю и любима. Больше мне ничего не нужно

Litcedey: -

Серафима

Инстинктивно замедлив шаг, я почти вжимаю голову в плечи, когда вижу рядом с приоткрытой дверью «Клуба…» двоих незнакомых мужчин в темно-синих спецодеждах. Они неторопливо курят и с любопытством наблюдают за моим приближением, даже не думая отвести взгляды или сделать вид, будто их интересует что-то другое типа соседнего здания за моей спиной или чуть покосившегося забора, на котором Панк частенько проводит свой неисчерпаемый досуг. Под их пристальными взглядами мне хочется стать прозрачной. Я до жути, до нервных колик ненавижу свою способность незамедлительно впадать в паническое состояние при малейшем поводе или вовсе без него, но уже ничего не могу с этим поделать. Это проросло уже слишком глубоко, оно в сотни, тысячи раз сильнее меня, планомерно захватывает территорию, неумолимо побеждает и уже не поддается никакому, даже малейшему контролю. Стискивает, поддавливает изнутри, заставляя меня бросить сопротивление и сдаться наступающей по пятам панике.

Между лопаток проносится ощутимый холодок. Ноги наливаются свинцом при каждом следующем шаге, и вот мне уже вовсе не хочется идти вперед. Так и подмывает смалодушничать, развернуться и со всех ног припустить в обратном направлении.

Я делаю глубокий вдох. Все нормально. Эти ребята просто курят и от скуки таращатся по сторонам. А так как таращиться им тут, в окружении серых многоэтажек, особо некуда, но смотреть все равно куда-то нужно, они выбрали для себя первую попавшуюся в поле зрения цель. Меня.

Так, убеждая себя в том, что ничего плохого вовсе не происходит, я оказываюсь в нескольких шагах от неизвестно откуда появившихся работяг. Мои ноги подозрительно напоминают кашицу и чуть ли не отказываются двигаться. Тем не менее я почти смогла, почти победила, почти добралась до своей цели, ведь остается лишь самая малость — перешагнуть через порог и очутиться внутри клуба — как вдруг одному из мужчин приходит охота меня окликнуть:

— Эй, девушка! Если вы в образе Смерти, снизошедшей до нас, жалких грешников, то я позволю вам поглотить мою душу и даже не буду пытаться выторговать пару годков жизни.

Я вновь ощущаю, как страх медленно, почти незаметно подступает ближе к моему горлу. Спокойно.

Мужчины заливаются неприятным хохотом, поощряющим тупую, абсолютно не смешную шуточку относительно моего внешнего вида. Сколько я их уже слышала, глупых, однотипных и плоских, как вылизанная Панком блестящая миска из-под рыбы?

— Так как? За кем из нас вы явились, госпожа? — чуть отсмеявшись, продолжает кривляться все тот же работяга. — За ним? Или все же за мной?

Он приосанивается, тем самым подстегивая меня сделать правильный выбор между собой и своим недалеким товарищем. Я не могу обнаружить в себе остатки оптимизма и поддержать скудное чувство юмора, или напротив, честно и без обиняков сообщить, что оба варианта откровенное г**но. Без особого успеха пытаюсь выбраться из ступора, мешающего произнести даже пару связных слов, как вдруг из-за двери «Клуба…» появляется Никита, который быстро оценивает ситуацию, все понимает и тут же приходит мне на помощь:

— Что вы до сих пор тут делаете, ребята? Думаете, как сгрести еще больше бабок? Проваливайте, вам уже заплатили сполна.

Я только и успеваю, что переводить взгляд с парочки работяг на своего насупленного приятеля, к которому испытываю огромный прилив благодарности за то, что он всегда появляется вовремя, всегда придет на помощь и не будет дожидаться, пока его об этом попросят.

— Потише, парень, не бузи, — лениво тянет «шутник», небрежно стряхивая пепел с кончика вонючей сигареты. — Щас докурим, и поедем. Или что, у вас тут какое-то особое место? Простым смертным даже постоять нельзя?

Под вновь раздавшийся грохот смеха Никита молча окатывает его ледяным взглядом, шире распахивает дверь и говорит мне:

— Пошли, Стевич только что о тебе вспоминал.

Дважды повторять мне не нужно. Я тут же сдвигаюсь с места и проворно скрываюсь внутри небольшого холла, подальше от чужих глаз и раздражающих шуток.

— Кто это, Никит?

Ответить он не успевает.

— Фимка! — выглянувший из пустого зала Стевич приветственно машет мне огромной ручищей. Он выглядит, как обычно; разве что чуть более утомленным, хотя наш рабочий «день» еще даже не начинался. На нем черная футболка навыпуск, украшенная ярким принтом, шнурованные кожаные брюки и высокие ботинки на толстой подошве.

Теперь, когда наш всесильный Стевич находится в непосредственной близости, я повторяю свой вопрос с большей уверенностью.

— Какие-то поганцы раздолбали камнем окно в подсобке, — объясняет Стевич, совсем чуть-чуть опередив раскрывшего было рот Никиту. — Скорее всего, метили в Панка, уроды… Грохот был адский, но пока я выбежал, их, как водится, след простыл. Стрясти убыток не с кого… Пришлось вызывать этих, — он кивает в сторону выхода, и, судя по хмурому выражению лица, прокручивает в голове все свои незапланированные траты. Сурово поджимает губы. — Да хрен с ним со всем… Вставили новое стекло, и ладно. Провозились только полдня, все нервы к чертям собачьим вымотали…

Мы с Никитой синхронно киваем головами, охотно разделяя негодование нашего великого и непревзойденного гуру.

— Так что стоите-то? — внезапно спохватывается Стевич. — Давайте, за работу, сколько можно филонить?! Открываемся скоро, сейчас и Гошка подойдет уже, а как тут открываться, если эти болваны все своими ботинками заляпали? Говорил же им — не таскайте грязь по залу! Фимка!

— Уже занимаюсь!

— Молодца. Никитос, двигай к бару и быстренько сообрази мне чего-нибудь… вдохновляющего, а то я что-то не в той форме.

Улыбнувшись, я разворачиваюсь и иду к подсобке по виднеющимся на полу витиеватым темным следам рабочих ботинок. От недавней тревоги не осталось даже легкого напоминания, все заботы отступили за железную дверь «Клуба…» и хотя бы на какое-то время перестали иметь значение. О неловком эпизоде с рабочими я больше не вспоминаю, хотя в процессе мытья полов мне на ум приходят несколько крепких слов в их адрес. Но думать о рабочих как-то глупо, совсем неинтересно, и постепенно я возвращаюсь к своему сегодняшнему походу в спортивный клуб «Олимп» и последующему разговору с Михаилом. С Михой, как он представился, сообразив, что со мной нет смысла разводить никому ненужные церемонии. Но я все равно бы не смогла так его называть. Я бы никак не смогла его называть, потому что он…

Странный? Не страннее меня самой.

Чужой? Да, пожалуй.

Страшный? Вовсе нет. Когда улыбается, напротив, он очень милый и…

Какой? Какой он?

Швабра так сильно вжимается в грязный пол, что на нем тут же образуется лужица, которую я, словно очнувшись, тотчас промокаю ворсистой щеткой-насадкой.

Я так растерялась перед входом в этот их спортивный комплекс, что даже не сразу поверила собственной удаче, когда увидела Михаила возле кофейного автомата, чуть дальше от зловещего ресепшн, куда мне так не хотелось идти и глупо лепетать что-то заранее заготовленное… Вылетевшее из головы почти сразу, как только я толкнула от себя стеклянную дверь и заметила Миху в компании какой-то вертлявой особы с длинным рыжим хвостом на затылке. Он стоял, чуть склонив набок вихрастую голову, подносил к губам бумажный стаканчик с кофе и, безусловно, очень внимательно слушал все, что говорила ему та девица. Как назло, по сторонам он не смотрел, полностью сосредоточившись на общении с рыжеволосой. Мне оставалось лишь стоять на одном месте и маяться, не зная, следует ли подойти к ним и прервать чужой разговор, или все же лучше подождать, пока они наболтаются вдоволь. С одной стороны, мне очень хотелось вмешаться, но с другой… Я представляла, как они — Миха и рыжеволосая — оборачиваются в мою сторону, дружно таращатся на меня с явным ожиданием продолжения, и мне придется что-то такое им говорить…

Примерно на этом месте меня стопорило.

Я и без того чувствовала себя, как на иголках. Это залитое светом местечко выворачивало меня наизнанку, крутило жилы, высасывало из меня жалкие крохи дефицитных сил, упорно, слой за слоем сдирало защитный панцирь с треснувшего самообладания. Здесь были люди, кто-то просто спешил мимо, кто-то, напротив, задерживал на мне любопытный взгляд, или вообще невозмутимо рассматривал, как скучающие девицы в униформах за пустующей прямоугольной стойкой.

Несмотря на внутренние увещевания держать себя в руках, как и подобает в обычном мире, я заметно нервничала и, наверное, раз сто успела пожалеть о своем решении сюда прийти. Мялась возле кадки с фикусами, и со стороны, должно быть, выглядела неописуемо глупо. Нужно было что-то делать, а не стоять столбом в ожидании неизвестно чего. Мысленно обозвав себя дурой, я уже совсем было собралась подойти к болтающей парочке, но в этот момент Михаил повернулся, взгляды наши пересеклись, и он сам пошел ко мне, предварительно не отказав себе в удовольствии перемыть мне кости в компании своей рыжеволосой подружки. Я видела, как она на меня смотрела, а потом что-то негромко говорила ему, и он невозмутимо отвечал ей, и тоже не отводил от меня внимательных глаз.

Он совершенно точно видел, что это выводит меня из себя.

Меня поразило, что он оказался так близко. Вроде бы я следила за тем, как он неторопливо приближается ко мне, даже шагнула ему навстречу, как вдруг обнаружила его прямо перед собой, на таком тесном расстоянии, что мне немедленно захотелось отскочить назад, отвоевать себе хоть немного свободного от него пространства. И тем самым навлечь еще больше подозрений относительно моего душевного здоровья. По каким-то неведомым причинам мне очень не хотелось, чтобы Михаил считал меня сумасшедшей. Я стояла напротив него, теребила лямку рюкзака, вроде бы скрадывая нервозность, но на деле волнуясь все сильнее, и лихорадочно пыталась вызвать из памяти хотя бы одну из заготовленных дома фраз. Было чертовски трудно сосредоточиться. Ему даже пришлось меня поторопить, потому что пауза затянулась, а я чувствовала себя дура-дурой и тайно мечтала оказаться где-нибудь подальше отсюда.

В его взгляде мне чудилась подозрительная брезгливость. Он как будто колебался, не зная, что вообще со мной делать — обойти и отправиться дальше по своим делам, или все же задержаться на пару лишних секунд и кинуть спасательный круг. Он выбрал второе.

Почти наверняка решил, что я совсем чокнутая.

Хотя этого-то он как раз и не скрывал.

Меня здорово смутил его костюм — тонкая белая куртка, запахивающаяся на груди и подвязанная широким поясом, и такие же штаны, свободные, не стесняющие движений. И спортивная форма, и белый цвет были ему удивительно к лицу. Я разглядывала парня, даже не сразу сообразив, что мой интерес слишком бросается в глаза и может быть истолкован как-то неправильно. Этот Миха чем-то неуловимо сильно отличался от того, в компании которого я, как прожженный заметатель следов, отмывала стены клубной подсобки от ярких пятен крови. Этот казался намного взрослее, серьезнее, сильнее, в то время как тот производил впечатление не слишком толкового человека, праздно шатающегося по сомнительным местам в поисках приключений, и которому ничего не стоит ввязаться в авантюру только для того, чтобы «встряхнуть» обыденный вечер.

Этот в два счета уложил бы меня на лопатки и придавил для верности, так, чтобы я больше и пискнуть в его сторону не смела, не то что кидаться, легкомысленно размахивая ножом. А тот всего лишь разоружил, беззлобно посетовал на скудность моего соображения, а потом и вовсе зачем-то помог мне ликвидировать все последствия моего чудовищного проступка, действуя очень просто и невозмутимо. Как будто так и было нужно.

Но все же и этот, и тот, такие разные и непохожие друг на друга, скрывались под личиной одного-единственного человека, приятного темноволосого парня, о котором я не знала совсем ничего. В моем представлении он был простым, хотя и не слишком понятным, с широкой улыбкой, способной переворачивать огромный ком в моей груди, и запахом, точно таким же, какой все еще хранит приватизированная мною черная водолазка. Нет, я так и не выбросила ее в мусорное ведро. Не покромсала ножницами на несколько мелких частей. Не сожгла. Не желая прислушаться к доводам разума, запихнула вещь в самый низ шкафа, где зачем-то хранила пустые коробки из-под обуви, и посоветовала себе идти не в спортивный клуб, а внять совету многих бывших знакомых и двигать прямиком на поклон к доброму дьяволу в белом халате.

Скольких это могло бы осчастливить?

Кто-то позади вдруг трогает мой локоть, вырывая меня из череды отстраненных мыслей. Резко обернувшись, вижу рядом с собой смущенно улыбающуюся Симону.

— Привет.

— Привет, — я едва заметно приподнимаю уголки губ в ответ на ее улыбку и замечаю. — Давно тебя не было.

— Да, я встречалась с друзьями… Старыми, еще со школы. Они были тут проездом и заезжали ко мне на пару дней.

Симона появилась в «Клубе…» спустя какое-то время после того, как я открыла для себя это место. Маленькая, очень щуплая, с болезненными кругами под впалыми глазами и длинными волосами со светлым фиолетовым отливом, она приходила сюда в одиночестве и неизменно выбирала свободное место с самого края. Обычно она мотала головой по сторонам, и только убедившись, что никому из окружающих нет до нее дела, запрокидывала голову на мягкую спинку дивана, расслаблялась и улетала куда-то в одной ей знакомый мир, не имеющий с реальностью ничего общего. Огромные звуковые колонки низвергали в рефлексирующий зал бешеные потоки громкой музыки, под звуки которой черты ее напряженного лица распрямлялись, делались мягче. Визуально она словно теряла несколько лет, становясь похожей на утомленную девчонку-подростка, верх неприятностей для которой может быть взбучка от завуча или неуд по школьному предмету. Я даже затруднялась приблизительно назвать ее настоящий возраст. С такой неброской внешностью Моне могло быть как двадцать, так и двадцать пять, и даже тридцать. Про себя я отметила ее многоликость. Но обратила на нее внимание не только из-за этого.

Мой отец, всегда олицетворяющий собой пример выдержки, хладнокровия и непоколебимой стойкости духа, когда-то с презрением заметил, что все неудачники неумолимо тянутся друг к другу, будто бы на невидимом, интуитивном уровне чувствуя «своего» по касте отбросов. Наверняка он был прав. Я быстро выделила Мону среди наших посетителей, хотя она усиленно пыталась стать невидимкой, раствориться, исчезнуть с чужих глаз. Должно быть, нас объединяло родство душ, вызванное похожими катаклизмами, в разные промежутки времени сотрясшими наши жизни. И имя. Когда я впервые узнала, как ее зовут, то даже не поверила поначалу, настолько это было странно и даже в какой-то степени фантастично.

Симона.

Есть в этом какая-то горькая ирония.

Я не могу назвать ее своей подругой, хотя и знаю о ней гораздо больше, чем кто-либо из ее близких знакомых. Однажды она сама выбрала меня в качестве благодарного слушателя, хотя я вовсе не хотела быть посвященной в ее историю, и поначалу даже не особо вслушивалась в то, что она мне говорила. Но девчонка выглядела такой потерянной и несчастной, что я просто не смогла от нее отмахнуться.

А потом стало слишком поздно.

Меня не смутила ее откровенность, тем более, что выложила она все далеко не сразу. Здесь часто можно услышать обрывки чужих разговоров, и не все они несут в себе позитив. Люди делятся своими переживаниями, благоразумно не раскрывая перед случайными собеседниками полной правды, и им становится легче. Так что в этом смысле желание Моны кому-то раскрыться меня не особенно удивило. Поразило другое — ее история каким-то невероятным образом перекликалась с моей собственной, как той, которая мучает меня по ночам в образе жутких сновидений, так и той, которую я знаю только с чужих слов. Эти две истории раздваиваются лишь в моей голове — побочное действие глубокого шока. Я верю, что, стоит мне поднапрячься и отодвинуть в сторону мешающие страхи, я обязательно смогу со всем разобраться и понять, что же со мной случилось на самом деле. Но пока у меня ничего не выходит.

Ночные кошмары и чужие рассказы — все, что у меня есть, но этого так ничтожно мало для установления истины…

Конечно, Симона не могла ничего знать о том, что со мной произошло, она просто пересказывала мучавшие ее саму события, вроде бы вовсе не замечая, как переменилось мое лицо. И то она как-то обходилась полутонами, намеками, которые, впрочем, не мешали мне увидеть полную картину ее глазами. Вся суть сводилась к тому, что на одной из веселых вечеринок, устроенных ее давними друзьями, Мона перебрала лишнего и, решив немного освежиться, вышла на улицу, где и пересеклась с тем парнем. Он появился будто бы из ниоткуда, длинная темная тень, отделившаяся от угла двухэтажного частного дома. Он заговорил с ней, и она, не уловив угрозы с его стороны, вроде бы что-то ему отвечала, когда незнакомец молниеносно приблизился, и почти сразу Мона почувствовала легкий укол выше локтя. Она даже ничего не успела сообразить, когда ноги вдруг стали ватными, и она буквально сползла на руки незнакомому парню, отключившись почти моментально. Очнулась неизвестно где, одетая в узкое красное платье, которое, по ее словам, напугало Мону больше, чем абсолютная тишина и незнакомая обстановка вокруг. Длинное и очень яркое, плотно облегающее тело второй кожей, оно резко контрастировало с темным, скудно обставленным помещением, в котором она очутилась.

В этом платье сама Мона была приметной мишенью.

У нее никогда не было таких платьев, природная скромность не позволила б ей даже взглянуть в сторону подобной вычурной шмотки.

Едва отойдя от первого шока, Мона обнаружила себя взаперти, единственное окно было расположено слишком высоко, а в помещении не оказалось стула или тумбочки или еще чего-то, что можно было использовать, как подставку. Когда вернулся похититель, девушка пребывала в крайней степени отчаяния и уже с трудом соображала, что ей лишь навредило. Впрочем, у нее все равно не было ни единого шанса защитить себя.

В этом месте рассказ Моны становился сбивчивым, терял прежний ровный темп, а я никогда не настаивала на подробностях, сомневаясь, что в самом деле хочу их слышать.

Все и так было предельно ясно.

Заканчивалась ее история не самым худшим образом — наигравшийся похититель не стал пачкать руки чужой кровью, выбросил свою случайную жертву в парк, расположенный близко к ее дому, и ретировался, но это ему не помогло. Судя по словам Симоны, его все-таки поймали, и справедливость пусть не в полной мере, но восторжествовала. Ублюдок обрел свое место за решеткой, служители закона раскрыли сразу несколько дел одним махом, а то, что у девчонки осталась психологическая травма на всю дальнейшую жизнь, как-то само собой отошло на второй план и из вовлеченных во все это лиц уже мало кого интересовало.

Мы свое дело сделали, справляйся теперь, как хочешь.

Плыви дальше сама.

Что ж, у нее оказалось достаточно сил, чтобы постепенно, шаг за шагом, преодолевать саму себя и двигаться в правильном направлении, которое однажды вполне способно вернуть ее к нормальной жизни. Я была непосредственным свидетелем ее успехов и в каком-то смысле даже гордилась ею, одновременно чувствуя стыд и неловкость за то, что сама так и продолжаю тянуть постылую планку, не надеясь когда-нибудь это изменить.

— На самом деле, я даже рада, что они нагрянули без предупреждения, — делится со мной сейчас Мона, когда мы убираемся в дальнюю зону клуба, где музыка отчетливо слышна, но хотя бы не так бьет по ушам, и поэтому здесь очень удобно вести разговоры, расположившись на мягких диванчиках в зоне отдыха. — Мы не виделись несколько лет, и они, конечно же, ничего не знали о… том. И разговаривали со мной, как ни в чем не бывало, без этих неловких пауз, которые, как обычно, нечем заполнить. Это был глоток свежего воздуха. Я просто общалась с кем-то незаинтересованным, почти случайным, и вроде как сама втягивалась. Я показывала им наши местные достопримечательности, они делали снимки, и на парочке фотографий даже засветилось мое лицо…

Я улыбаюсь, кивая в такт ее словам.

— Когда мне их переслали, я долго рассматривала снимки и все никак не могла поверить, что вот эта искрящаяся весельем девушка в самом деле я. В смысле… Это здорово. Просто жить и радоваться моментам, не боясь, что однажды им придет конец.

— Рано или поздно. Все заканчивается, и это нормально.

— Еще мне подумалось, что мы сами создаем себе эти ямы, из которых потом не можем выбраться, делаем для отмазки пару попыток, терпим неудачу, сдаемся, и в итоге проводим в них целую жизнь.

Я не согласна с тем, что свою «яму» она создала себе сама, если бы не тот ублюдок с тягой к ролевым играм, вся ее судьба могла пойти по другому пути, но на лице Моны написано такое искреннее возбуждение, что я давлю в себе желание с ней поспорить и говорю наобум:

— Если эти ямы слишком глубокие, то как ни старайся, но выбраться из них можно будет лишь с посторонней помощью того, кто не побоится приблизиться к краю, чтобы протянуть тебе свою руку.

Мона резко подается вперед:

— Да! Ты в это веришь? Ты правда так думаешь?

— Ну… — тяну неопределенно, несколько сбитая с толку ее внезапной реакцией на мои слова. — Да, конечно.

Решительно не понимая, чем сумела вызвать такой ажиотаж, надеюсь сменить эту странную тему:

— Я рада, что у тебя все налаживается.

— Ну, а ты, Сима? У тебя как дела?

Я только открываю рот, чтобы сказать что-то нейтральное, избавляющее меня от необходимости придумывать сносный ответ, как вдруг цепляюсь взглядом за движущуюся в нашем направлении рослую мужскую фигуру. Белый тренировочный костюм теперь сменился на джинсы и уже знакомую мне куртку, но прежнего впечатления это вовсе не портит. Я узнаю его сразу, хотя в первые пару секунд даже не верю своим глазам, уверенная, что Михе ни к чему сюда возвращаться. Но он здесь, и возникшее было смутное волнение вдруг сменяется легкой настороженностью, когда я замечаю выражение его лица, с каким он смотрит в нашу с Моной сторону.

Его приближение теперь кажется неумолимым.

— Надо поговорить, — отрывисто бросает Михаил, и без колебаний хватает меня за локоть, больно стянув пальцами кожу.

Мона таращится на него во все глаза, явно ошарашенная столь вопиющим вмешательством в наш неторопливый разговор. Я тоже в смятении, но теперь уже не спешу ударяться в панику, точно зная, что нахожусь на своей территории, а еще почему-то твердо уверенная в том, что он не причинит мне зла. Вооруженная всем этим, я резко вырываю свою руку и только собираюсь спросить, что за дьявол в него вселился, как Миха пинает сумку Моны ближе к ее боку, освобождая себе место напротив меня, бросает:

— Ладно, давай так, — и тотчас устраивается рядом с девушкой, отчего та едва ли не съеживается в клубок, обеими руками хватает сумку, прижимая ее к груди, и спешно вскакивает на ноги:

— Сима, я, пожалуй, пойду.

— Классная идея, — хвалит Миха, даже не глядя в ее сторону.

Я бормочу неловкое «Извини» и пожимаю плечами, намеренно избегая смотреть на разъяренного парня, устроившегося напротив. Зато он ни на секунду не спускает с меня потемневших от гнева глаз. Мне не нужно убеждаться в этом воочию — я и без того чувствую на себе его пробирающий взгляд, от которого мурашки неровным строем бегут от шеи к пояснице, охлаждая горящую кожу. Намеренно тяну время, пытаясь понять, что за метаморфозы с ним произошли с момента моего посещения «Олимпа».

Это такое проявление запоздалой реакции на тот случай в подсобке? Нет, не может быть — мы ведь нормально разговаривали в «Олимпе», и после, когда Миха провожал меня до выхода из спортклуба, он вел себя подчеркнуто дружелюбно, не проявляя ни малейших признаков агрессии.

— Ну что, Фим, спектакль окончен? — грубо интересуется он, по-видимому, устав ждать реакции с моей стороны. Я тонко вскрикиваю от неожиданности, когда он выбрасывает вперед руку и цепко хватает меня за запястье. Сжимает сильно, намеренно причиняя боль.

Тяну руку обратно, но он не дает мне ускользнуть. В немом отчаянии я смотрю на его побелевшую от натуги ладонь и только теперь замечаю свежие ссадины на сгибах его пальцев. Днем их точно не было.

— Ка…кой спектакль? — с трудом выдавливаю из себя, во все глаза наблюдая за тем, как он в ярости сдавливает мою руку еще сильнее.

— Провалы в памяти? Такой спектакль, в котором у тебя, дорогая, самая главная роль.

Я хмурюсь и вновь рву к себе руку.

— Отпусти! Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Не знаешь? — ядовитая ухмылка враз сходит с его тонких губ; теперь Миха смотрит на меня с нескрываемой злостью, раздумывает о чем-то и вдруг резко тянет за руку ближе к себе. От неожиданности я подаюсь вперед и теперь почти лежу животом на плоской столешнице, свободной рукой упираясь в самый край, чтобы удержаться по эту сторону стола, а не очутиться на коленях у Михи. От боли и унижения темнеет в глазах. Краем зрения подмечаю спешащего к нам Гошу, которому наверняка шепнули проверить ситуацию, и с облегчением выдыхаю, сообразив, что помощь уже близко.

— Что за черт? Эй, ты!

— Убирайся, — негромко ревет Миха, по-прежнему держа мою немеющую руку в тисках своей могучей ладони. — Сегодня я не буду бесконфликтным придурком, которого можно вытолкать взашей. Я уже начистил недавно одну рожу, могу начистить вторую.

Все остальное происходит так стремительно, что мне просто не предоставляется возможности вмешаться в назревающий конфликт.

Гоша за плечо разворачивает Миху к себе, и тот, мгновенно переменившись в лице, выпускает меня, вскакивает с места и бросается на опешившего от такого поворота событий охранника. Я сползаю со стола и вскакиваю следом, но вместо того, чтобы унести ноги из зала, зачем-то пытаюсь оттащить спортсмена, беспорядочно хватая его за двигающиеся локти, предплечья, ворот куртки. Впрочем, безрезультатно. На меня он не обращает никакого внимания, полностью сосредоточившись на охраннике. В схватке с Гошей он, конечно, ведет, хотя еще в первую нашу встречу я бы с уверенностью придерживалась мнения, что выйдет все с точностью наоборот.

Теряюсь, совсем не понимаю, что делать.

В какой-то момент я попадаю под горячую руку и отлетаю в сторону, едва не повалив на пол одного из зрителей, который вместо того, чтобы грубо одернуть, любезно придерживает меня за плечи. Испуганно отшатываюсь, но не ухожу; закусив губу, бросаю по сторонам взгляд, полный отчаяния. В таких ситуациях на помощь мог прийти лишь Гоша, но сейчас ему самому очень требуется толковый помощник, желательно с навыками рукопашного боя. Бар в другой стороне, отсюда не просматривается. Стевич может быть где угодно…

Я лихорадочно соображаю, как поступить. Вокруг меня все больше людей. Те, кто был близко к месту событий, теперь с интересом следят за стихийно возникшей дракой и даже не думают помочь мне разнять этот клубок. Конечно, народ по традиции жаждет хлеба и зрелищ, но не здесь же, черт возьми! Только не в этом месте.

Внезапно весь шум перекрывает один-единственный мощный рык:

— Что тут за балаган, мать вашу?!

И бесперебойно галдящие зрители вдруг разом замирают, начиная озираться в поисках говорящего, и я тоже поворачиваю голову, выискивая Стевича полным надежды взглядом. Если кому под силу прекратить весь этот кошмар, так только хозяину Клуба. Он уже совсем близко; ему даже не нужно прорываться сквозь образовавшийся круг, узнавшие хозяина посетители сами охотно расступаются, высвобождая ему путь к эпицентру конфликта. Стевич ни на кого не смотрит, двигается быстро и достаточно проворно. По лицу ходят желваки, видно, что он едва справляется с гневом. Он с силой пинает озверевшего Миху в бок, сталкивая парня с поверженного Игоря, и громогласно произносит:

— Проваливай отсюда.

Пользуясь тем, что проложенная хозяином дорожка еще не затянулась, я останавливаюсь за спиной Стевича и с ужасом оглядываю разверзнувшуюся передо мной картину недавних боевых действий. Игорь, с залитым кровью лицом, кое-как опирается на правую руку, пытаясь выпрямиться. Кто-то из посетителей протягивает ему ладонь. Михаил уже на ногах, стоит ровно, молчит и угрюмо скользит глазами по присутствующим, будто бы выискивая среди них кого-то тяжелым, налитым кровью взглядом. Его свитер в темных пятнах, губа разбита, но видимых серьезных повреждений я не вижу, и это почему-то здорово радует. Но когда взгляд парня останавливается на моем лице, я едва ощутимо вздрагиваю и давлю в себе малодушное желание спрятаться за спасительную спину Стевича.

— Ты оглох? — басом интересуется хозяин Клуба.

С видимой неохотой Миха переводит взгляд с меня на Стевича, краем ладони трет подбородок и едва кивает в мою сторону:

— Мне нужно с ней поговорить.

— Здесь всем что-то нужно, парень. — Стевич суров и непреклонен. — Но еще никто не кидался с кулаками на тех, кто просто выполняет свою работу. Тут тебе не место для демонстрации собственных сил, не бойцовский ринг и даже не заплеванная подворотня. Ты уже не первый раз попадаешься мне на глаза. Третьего не будет.

Михаил на него больше не смотрит, зовет меня:

— Фима.

Злобный огонек в его глазах, поразивший меня в момент его неожиданного появления, больше не виден; теперь Миха смотрит устало, взглядом человека, которому все глубоко осточертело. Он вновь тот, кого я ударила ножом в темноте клубной подсобки. Хороший запутавшийся парень, попавший не в то время не в то место. Не спуская с него глаз, точно ожидая, что в любую секунду он вновь спрячет свое лицо под маской ярости, я делаю короткий шаг вперед и останавливаюсь по левую руку от Стевича, чем перетягиваю к себе еще и его внимание.

— Фим, оставь это, — коротко бросает мне хозяин Клуба, явно недовольный моим вмешательством в его планы по выдворению Михи на улицу.

— Я… хочу узнать, что ему нужно.

Неизвестно откуда появившийся Никита бросает на меня быстрый взгляд, ободряюще хлопает Гошу по плечу и вместе с ним исчезает в людской толпе, которая, впрочем, уже рассасывается.

— Я и так тебе скажу ответ. По шее надавать ему нужно, вот что, — Стевич хмуро оглядывает замерших в ожидании развязки посетителей и в конце концов выдает. — Как хочешь, Фимка. Только уведи куда-нибудь этого болвана, иначе я за себя не ручаюсь. — откашлявшись, он мастерски цепляет на лицо свое самое дружелюбное выражение и обращается уже непосредственно к оставшимся благодарным зевакам. — Прошу прощения за это маленькое неудобство. Пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь. Отдыхайте, веселитесь, словом, будьте как дома.

Будь, как дома, путник…

Уже разворачиваясь спиной к оставшимся зрителям, он корчится и неуловимым движением пожимает мое запястье, прежде чем скрыться где-то у бара. Кажется, только теперь я понимаю, что музыка все это время не смолкала ни на секунду.

Ты только что хотела с ним поговорить. Дерзай.

Я буквально заставляю себя ступить навстречу Михаилу.

— Без этого никак нельзя было обойтись? — раздраженно скалится он, трогая пальцем рассеченную в драке нижнюю губу.

— Я не заставляла тебя махать кулаками.

— Ну да. Ты могла сказать тому парню, чтоб он не вмешивался.

— По-твоему, я виновата?

— Нет, блин! Я, — он вновь трет пальцем разбитую губу, кривится и в досаде покачивает головой. — Зашибись просто.

Подойдя ближе, несмело заглядываю ему в глаза:

— Ты меня напугал. Я… я не знаю, о чем ты говорил, но…

— Может, я несколько перегнул, — с неохотой соглашается Миха, не давая мне закончить.

Он садится туда же, где недавно сидели мы с Моной, благо место до сих пор никем не занято, и кладет локти на колени, небрежно свесив ладони вниз. Подумав, я осторожно пристраиваюсь неподалеку, меньше чем в полуметре от парня, и искоса на него посматриваю.

— Слушай, я не знаю, какие игры вы практикуете со своим дружком, только у меня нет никакого желания во всем этом участвовать. Но потолковать с ним придется, сама понимаешь. Так что просто назови мне его имя, или позвони ему, пусть приедет.

— … Кто приедет?

Миха смотрит на меня с сожалением, как на душевнобольную, и снисходительно разъясняет:

— Тебе лучше знать, кто он. Твой дружок.

— Никита?

— Тебе виднее.

Я совершенно запуталась:

— Ты хочешь о чем-то поговорить с барменом?

Он выдает недобрый смешок и качает головой:

— Ты совсем за идиота меня держишь? На кой черт мне твой бармен? Нет, конечно, если это он послал того придурка, с которым мы не сошлись во мнениях и малость повздорили, тогда другое дело…

Я, наконец, связываю его малосодержательные реплики со свежими царапинами на тыльной стороне его ладоней, которых определенно не было еще несколько часов назад. Желая проверить свою догадку, зачем-то хватаю его за руку, медленно веду указательным пальцем по свежесбитым костяшкам и уточняю:

— Ты еще с кем-то дрался сегодня?

— Какая догадливость, — ерничает Миха сквозь зубы, плохо маскируя напряженность, с какой он смотрит на мою руку, скользящую по его ладони.

Я будто бы прихожу в себя и спешно отстраняюсь от него.

— Почему ты решил, что я имею к этому отношение?

— Наверное, потому что тот парень мне об этом сказал. Прямым текстом; отвали, мол, от девчонки, иначе костей не соберешь… — Миха морщится, припоминая детали. — Ну, что-то вроде этого.

— Может, ты не так понял?

— Слушай, хорош мне уже по ушам ездить! — взрывается он, но быстро успокаивается и машет головой. — Дело в тебе. И это от тебя мне нужно отвалить, чтобы сохранить остатки здоровья. Давай, прикинь хорошенько, кто же тебя так любит?

Я инстинктивно отодвигаюсь от него и крепко обхватываю свое тело ладонями, молча уставившись в темный пол под своими ногами. Он либо что-то путает, либо бредит, потому что все это никак не может быть правдой. Никто из моих знакомых не стал бы грозить ему, тем более, что о той истории в подсобке никому не известно… Не думает же он, что я могла кому-нибудь о ней рассказать?

Мы все разрешили. Это какая-то нелепая ошибка.

— Понимаешь… — я бегло смотрю в его сторону и тут же отвожу взгляд, когда вижу, что он смотрит на меня с явным ожиданием. — Я никому не интересна. Нет, правда, не ухмыляйся. Я… В последнее время, общаюсь только с людьми из Клуба, и все. Стевич — это наш хозяин, ты видел его сегодня…

— Крепыш с котом, — кивает Миха.

— Да. И Никита, бармен.

— Нет, ну это вообще не серьезно, — он машет рукой.

— Гоша, охранник, с которым…

— Похоже, ты решила меня добить?

— Это все, — цепляю руки перед собой и поднимаю на него кристально честный взгляд.

— Эти бы не стали подсылать ко мне вышибалу. Думай еще.

Я думаю. Мне не хочется этого делать, слишком жутко, слишком страшно, но все-таки я углубляюсь в изнанку своей перепутанной, многократно искаженной памяти. Сильнее стискиваю ладони на своем теле. Машинально покусываю нижнюю губу, не замечая, что Миха не сводит с меня зорких глаз, выхватывает все изменения, отражающиеся на моем лице. Как-то боком, вскользь проходят мысли о Володе, но я тут же отбрасываю их, как заведомо бредовые; в самом деле, моего бывшего парня невозможно рассматривать всерьез. После злополучного выпускного мы виделись всего несколько раз и почти не разговаривали, ведь я ясно дала понять, что между нами все кончено, и он вроде бы понял. Во всяком случае, с того памятного разговора он редко появляется в зоне моей видимости, почти не ищет со мной встреч, намеренных или случайных, не пытается как-то образумить или заверить в том, что готов выносить все испытания судьбы вместе со мной. И правильно, я бы все равно не поверила в его готовность к самопожертвованию во имя нашей любви и лучшего будущего.

Он не подвел моих ожиданий, отступил почти одновременно со всеми моими бывшими друзьями. Чуть позже то же самое сделали мои родители. Но они, в отличие от Володьки, иногда пытаются создавать видимость общения, звонят и даже изредка приезжают, чтобы воочию убедиться в том, что мое состояние стабильно отстраненное, и позитивных вспышек на горизонте не наблюдается.

Неоткуда им взяться.

— Ну? — торопит Миха, устав ждать, когда на меня снизойдет озарение свыше, и я вдруг сразу пойму, кому он обязан появлением своих проблем.

Пожав плечами, я окончательно повергаю парня в тоску и раздражение.

— Что, совсем никто не приходит в голову?

«Твой трон ждет тебя, Принцесса. А ты все еще не готова…»

Нет. Нет, нет, это совсем другое. Это просто бредовые выдумки, жестокие игры воспаленного подсознания. Если бы хоть что-то из моих видений происходило в реальности, за минувшие два года я бы точно об этом знала. Не смогла бы забыть.

Я ведь не сумасшедшая…

— Какие-нибудь брошенные любовники? Надоедливые ухажеры? — настойчиво перечисляет Миха.

Я отрицательно мотаю головой, чувствуя настоятельную потребность выкурить пару сигарет, но пачка в моем рюкзаке, а рюкзак в гардеробной, под стойкой, и пока что мне недоступен. Придется терпеть и справляться своими силами. Еще больше съеживаюсь на своем месте и стараюсь дышать тихо-тихо, симулируя жалкую видимость безмятежного спокойствия.

— Зашибись! Я точно знаю, что все дело в тебе. Ты же не просто так торчишь в этом местечке и ведешь себя, как… — тут он немного сбавляет обороты, смягчив окончание фразы, — как будто очень боишься чего-то. Или кого-то?

— Тебя это не касается, — железным, как мне кажется, тоном чеканю я.

— В самом деле? Не касалось, пока меня не стали поджидать в моем же подъезде с довольно прозрачными намерениями. Знаешь, я, может, не в буйном восторге от своей физиономии, но все-таки хотел бы сохранить ее в прежнем виде.

Осторожно покосившись на эту самую физиономию, я мысленно с ним соглашаюсь, но в моей позиции это мало что меняет.

— Я говорю, что тебя это не касается.

— А я с тобой поспорю.

Какое-то время мы смотрим друг другу в глаза, точно оценивая каждый свои шансы переиграть противника, и, похоже, сходимся в едином мнении, что проигрыш явно останется за мной. Миха не говорит ни слова, но в его глазах мне видится плохо скрываемое торжество. Подавив тяжелый вздох, усилием отвожу взгляд, вновь балансируя на опасной грани сознания и наступающих воспоминаний, большая часть которых вполне может быть выдумкой моего же свихнувшегося воображения. Вовсе не уверена, что Михе нужно знать хотя бы четверть из них. С другой стороны, он твердо убежден в том, что именно я вношу в его жизнь разруху, и хотя делать мне это незачем, переубедить его будет довольно непросто. Если я вообще собираюсь попробовать. В конце концов, я ничего не должна ему объяснять, его проблемы — его заботы, к которым я не имею никакого отношения.

Или… имею?

Чушь. Прошло слишком много времени, все уже давно устаканилось, прошлое отступило, исчезло в круговерти времени. Два года — достаточно солидный срок, чтобы я могла поверить в это и не бояться изредка, но все же выбираться на улицу.

Миха будто чувствует мою нерешительность, как-то незаметно подсаживается ближе и осторожно сгребает своей ладонью мои пальцы. Я смотрю недоверчиво, но тепло от его твердой ладони действует как-то совершенно непредсказуемо, и мне, вопреки всем ожиданиям, не хочется выдернуть руку или предусмотрительно отодвинуться на самый край небольшого диванчика. Мне даже хочется придвинуться ближе, и может быть уткнуться носом в треугольный ворот его свитера, яснее уловить его настойчивый запах. Отчетливый. Въевшийся в память настолько глубоко, что я без труда смогу различить его из прочих, витающих в огромном помещении Клуба и смешивающихся во что-то совершенно неопределенное.

Горькие нотки миндаля, приторно кислый цитрус, теплая кожа. Чужой незнакомый мир, в котором все хорошо, день сменяет день, ночь длится всего несколько часов, и на смену ей неизменно приходит солнце. Мир, вращающийся довольно далеко от моего, со своими правилами и обычаями. Чужой, неизведанный, но такой манящий заглянуть в него хотя бы одним глазком.

Я рассматриваю Михаила, стараясь делать это максимально ненавязчиво.

Мне нравится его запах.

Может, это из-за него я все еще подозрительно спокойна?

— Эй, ты… что делаешь? — слышу его изумленный голос, который мгновенно вырывает меня из фантазий и заставляет трезво взглянуть на реальность, которая, конечно, никуда не делась. Я вдруг обнаруживаю себя совсем рядом с Михой, при этом моя ладонь обвивает его мощное предплечье, а сама я едва не прижимаюсь к его теплому боку, но парень и без того выглядит ошарашенным. Хотя кто бы на его месте сохранил невозмутимость?

Выражение его лица настолько непередаваемое, что я тут же закусываю губу, с трудом сдерживая рвущийся наружу смех. Но у меня плохо выходит скрывать эмоции. Михаил хмурит брови и сверлит меня придирчивым взглядом, в котором, как в зеркале, отражаются все его мысли.

— Прости, — говорю машинально, разглядывая свою руку на ткани его свитера и даже не делая попытки разжать пальцы.

— Похоже, твоя цель достигнута. Я даже забыл, о чем мы говорили, — хмыкнув, признается он.

— Ты хотел узнать, кто из моих знакомых мог напасть на тебя в подъезде.

— А, да. Точно. Ну, и кто же?

Я пожимаю плечами, подавляя назойливое желание прижаться к его свитеру хотя бы щекой.

— Никто.

Он смеется, но веселья в его смехе ничтожно мало. Я, наконец, с сожалением распрямляю негнущиеся пальцы и откидываюсь на спинку дивана, испытывая нарастающую неловкость, но все же не спеша предавать анализу свои недавние действия. Я теоретически знаю, почему меня пугают все незнакомые люди вокруг. Но я совершенно не знаю, почему не испытываю страха по отношению к этому человеку. Что в нем такого, чего нет в других? Мне известно лишь его имя, без фамилии, то, что он работает в спортивном клубе и отличается недюжинной силой при довольно обманчивой внешности милого парня. В конце концов, он вполне может оказаться человеком, от которого стоит держаться подальше, и я б непременно так и сделала, если бы… Если бы он был кем-то другим, не имел заразительной улыбки и хитро прищуренных глаз, не появлялся в опасной близости, не хватал меня за руку…

Я никогда не дружила с логикой, но сейчас даже мне во всем этом видится ее явное отсутствие.

— Интересный способ. Это так ты обезоруживаешь своих врагов? — негромко интересуется Миха, не догадываясь о моих мыслях и намерениях держаться от него подальше.

— Мы враги?

— Черт его знает… Нет, наверное. Как ты сама думаешь?

Я вновь пожимаю плечами, хотя он повернут ко мне спиной и не может меня видеть.

— Когда я шел сюда, думал, что точно не буду с тобой церемониться и быстренько вытрясу из тебя всю душу вместе с именем этого… который все затеял. А теперь я просто не знаю, что делать. Как может быть, что ты не в курсе? Или в курсе, но не хочешь говорить?

Он оглядывается на меня, продолжив со значением:

— Или здесь не хочешь говорить?

Если я начну выкладывать ему свое видение того, о чем уж точно «не хочу говорить», у парня отпадут последние сомнения в моей недееспособности.

Я набираю в грудь больше воздуха:

— Два года назад со мной что-то произошло. Я точно не знаю… не помню… То, что мне говорили потом, оно не совсем отражает суть. Вернее, я не уверена, — черт, зачем, зачем я все это ему рассказываю? — Почти каждую ночь мне снятся кошмары, и иногда мне кажется, что именно в них правда, но такого просто не может быть. Хотя все выглядит таким реальным… как будто накладывается на давно забытые воспоминания. Удачно сходится с картинкой, но все равно не имеет никакого смысла, потому что… — я замолкаю, вспоминаю перевернутую машину и девушку, тщетно пытающуюся выбраться из ловушки. Тяжелый взгляд и лицо, скрытое под шутовской маской, резко контрастирующие ему высокие грубые ботинки и охотничью куртку на широких плечах. Если даже мне это кажется бредом, то Миха и вовсе не примет такое всерьез. — В общем, как я и говорила, у меня проблемы психологического характера. Я просто живу и уже почти не пытаюсь их преодолевать. Как-то привыкла существовать со всем этим бок о бок. А потом появился ты, и… я слабо понимаю, что теперь происходит.

— Я тоже, — он усмехается, повторив медленнее. — Я тоже…

— Зачем кому-то тебя преследовать, еще и связывать это со мной?

— Я думал, ты мне ответишь. Черт, — он рассматривает свои ладони, вроде как собираясь с мыслями. В опасной близости от него проходят ломаные красные лучи, раскрашивая его бледное в полумраке лицо. — Ерунда какая-то. Если ты говоришь правду, то проблемы у нас обоих. Или даже одна на двоих, зато довольно крупная.

Комментировать это утверждение я не спешу, потому как все еще плохо понимаю, что его неприятности действительно связаны со мной, и только пожимаю плечами.

— Ты до скольки работаешь?

— По-разному. В основном, часов в шесть мы уже расходимся по домам.

Михаил вытаскивает из кармана широкий прямоугольный телефон и подсвечивает экран, проверяя время.

— Еще долго, — резюмирует, пряча телефон обратно.

— А что?

— А то, — передразнивает он. — Мне-то теперь что делать? Забить на все, идти домой и оставить тебя разбираться со всеми этими непонятками в одиночку? Кстати, это неплохая идея; знать бы еще наверняка, что моя роль на этом будет окончена.

Вряд ли он говорит всерьез. Мне кажется, что такие, как он, ни за что не оставят постороннюю девушку в беде, не пройдут мимо, даже если это будет чревато неприятными последствиями для них самих. Ранее, ни до, ни после, мне не доводилось общаться с такими людьми, что вовсе не отменяло моей веры в их существование. Пусть и где-то далеко… В другом, соседнем мире. Миха как раз из таких, почему-то я была в этом абсолютно уверена, хотя видела его всего несколько раз, и то наши встречи не отличались ни продолжительностью, ни содержанием.

— Если ты обо мне беспокоишься, то не стоит. Никита проводит меня до дома.

— Беспокоюсь о тебе? — повторяет он следом, разглядывая меня с задумчивым интересом. Такая мысль в его голову точно не приходила, и теперь он словно пытается понять, как к ней относится. — Вот что: запиши-ка мой номер на всякий случай. Как только окажешься в квартире и запрешь дверь на замок, сбросишь мне СМС-ку или наберешь.

Поколебавшись, я достаю свой телефон, под Михину диктовку послушно вбиваю в память мобильника цифры, но вместо того, чтобы сохранить новый контакт, нажимаю кнопку вызова. Гудков не слышно, но звонок идет. Михаил смотрит на меня с нарастающим интересом.

— Ты тоже сохрани мой номер. — поясняю, надеясь, что полумрак и косметика скроют приливший к бледным щекам ненавистный румянец. — Позвони или напиши, когда будешь дома. Если ты прав, я… не хочу, чтобы из-за меня с тобой в самом деле что-то случилось.

Миха смотрит хмуро, но все же под моим пристальным взглядом сохраняет номер моего мобильного в памяти своего телефона, наверняка подписав его лаконично, без упоминания моего имени, но с явным намеком на психическое состояние. Меня так и тянет это проверить, но я благоразумно держу себя в руках и только посматриваю на светящийся экран, жалея, что не могу туда заглянуть.

— По рукам. Если меня опять будут колотить, я отбегу подальше и позвоню тебе с криками о помощи. Вместе как-нибудь отобьемся. Я грудью на амбразуру, а ты прикроешь сзади. Или наоборот?

Кисло улыбнувшись, я одновременно с Михаилом поднимаюсь с места.

Глава 10. В ШАГЕ ОТ КАТАСТРОФЫ

Миха

Эта девчонка способна удивлять даже бывалых типов вроде меня, хотя я и был уверен, что однозначно смогу ее раскусить. Расщелкать, как крепкий орешек, и в два счета вытащить из ее прелестной, но такой бедовой головки все нужные мне сведения. Черта с два! Вместо того, чтобы все прояснить, я только еще больше запутался в том, что происходит.

Пробираясь к выходу из Клуба, замечаю у дальней стены бородатого крепыша, которого Сима назвала Стевичем. Разумеется, он стоит там не просто так, а пристально следит за моими передвижениями, и взгляд его не сулит мне ровным счетом ничего хорошего. Я вспоминаю его предупреждение насчет недопустимости нашей третьей встречи и не могу сдержаться, изображаю ладонью дружеский прощальный жест. Это не издевка, а, скорее, желание оставить о себе только положительные впечатления, но Стевич явно считает иначе. Квадратную физиономию хозяина этого местечка изрядно перекашивает, но держится он стойко, не срывается с места, чтобы пригвоздить нарушителя спокойствия в моем лице к ближайшей стене, всего лишь хмуро провожает меня взглядом до самой двери. И я убираюсь с его глаз, почти наверняка зная, что вскоре непременно вернусь снова.

Нет, не ради твоих прекрасных пандообразных глаз, Серафима. Хотя… На своих ошибках учатся только идиоты, лично мои мне никогда ничего путного не приносили и ума-разума не добавляли.

В тесном пеналообразном коридорчике вижу охранника Гошу и чувствую что-то вроде запоздалого раскаяния, подпитываемого угрызениями пробудившейся совести. Подхожу ближе к недавнему сопернику и миролюбиво протягиваю ему раскрытую ладонь.

— Извини, приятель, я был неправ. Погорячился.

Тот молча бросает на меня угрюмый взгляд исподлобья. Бровь рассечена, вот почему было столько крови. Но существенного урона, если не считать расшатанного самолюбия, я ему точно не причинил, не ставил перед собой такой цели, да и кулаками махал больше для устрашения.

Гоша приподнимается и доверительно мне сообщает:

— Давай отсюда, парень. Нечего тебе тут делать.

Дружбы не получится.

Я выхожу из Клуба, отхожу на пару метров от распахнутой железной двери и набираю сестрицу, ничуть не сомневаясь в том, что она в ярости мечется по моей квартире и даже не думает отправляться спать, хотя ей завтра вроде бы к первой паре. Едва успеваю поднести трубку к уху, как слышу гневные Катькины вопли:

— Убью! Миш, убью! — совсем недавно она точно ревела. Чувствую, как непроизвольно тяжелеет в груди, пытаюсь вытеснить это искусственным раздражением, но не преуспеваю. Ощущаю себя последним в мире мерзавцем.

— Через полчасика, ладно?

— Где тебя носит? Ты, вообще, представляешь… — она осекается и переводит дух. — Я чего только не подумала за это время!

— Катюнь, все нормально.

— Нормально?! Это ты называешь нормальным? Сначала дерешься с кем-то в подъезде, бродишь весь в кровище, как новоявленный зомби, потом вовсе куда-то срываешься, еще и запираешь меня в квартире, а я, между прочим… Миш, — зовет севшим голосом, внезапно передумав отчитывать меня, как нежная мать неразумного младенца. — Где ты, а?

— Недалеко. Уже двигаю домой.

— А еще меня дитем называл!.. Ты хоть представляешь, как мне с тобой трудно?

— Представляю. Иногда ты мне об этом рассказываешь, — отзываюсь с легким смешком, пересекая абсолютно пустынную дорогу в том направлении, где, если верить рекомендации бармена из «Клуба…», расположен увеселительный вертеп гостеприимного пьяницы Борьки.

— Давай побыстрее, — вздыхает Катька, на этом мы с ней прощаемся.

Расстояние до моего дома приличное, тащиться пешком нет никакого желания, да и чревато это в свете последних событий. Я вскользь подумываю вызвать такси, но убираю телефон обратно в карман и упрямо бреду вперед. Мысли мои вновь и вновь возвращаются к Серафиме. Даже не нашему с ней странному разговору-ловушке, не всей этой развеселой кутерьме с ее предполагаемым дружком и его сворой, а именно к ней самой. Я не знаю, почему так выходит. Пытаюсь вызвать в себе злость, но не могу всерьез на нее злиться. Даже если предположить, что она сознательно дурит мне голову своими образными байками с одной ей известной целью, злиться на девчонку все равно никак не получается.

Ей нужна помощь, ясно как дважды два. Другое дело, что я — вовсе не тот, кто должен протягивать ей дружественную руку и тащить из опасного омута, хотя, похоже, меня это мало заботит. Я уже завяз по уши в этой странной истории, со скрытым мазохизмом множу неприятности, как грибы после дождя, и все мне, идиоту, кажется мало. Не чувствуется предел.

Я прикидываю, что с головой у Серафимы явные проблемы, и это вполне может быть заразно.

Перебрасывается на тех, кто оказывается в зоне контакта.

Вызывает быстрое привыкание.

Я усмехаюсь, хоть и не могу ответить самому себе на плевый вопрос о том, что именно вызывает привыкание в моем случае. Сама девица или мои ничтожные попытки понять ее жалкий чудаковатый мозг?

Вообще, какого черта она принялась хвататься за мою руку и ненавязчиво прижиматься ко мне с такой естественностью, будто мы знакомы черт знает сколько и знаем друг о друге достаточно, чтобы от подобных ее действий я оставался невозмутимым, абсолютно безэмоциональным. Нет, я однозначно не был готов к подобному испытанию, когда на всех парах летел в Клуб, намереваясь вытрясти из нее все о своем неведомом сопернике. Накостылять парочке кругломордых охранников, отправить в глубокий нокаут неформального дохляка-бармена или повздорить с самим Стевичем — еще куда ни шло, но терпеть странные поползновения в свою сторону от помешанной девицы с обширным багажом каких-то смутных психических заскоков я точно не подписывался.

Во всяком случае, не после того, как она пыталась насадить меня на лезвие кухонного ножа.

У меня-то с головой полный порядок, я точно знаю, что ни одна симпатичная девица во всем мире не стоит угробленного в хлам здоровья, но эта… Конечно, было в ней что-то такое непонятное, цепляющее, это я понял еще в вечер нашего неудавшегося знакомства, когда привязался к ней, не представляя толком, куда лезу. За эту я бы еще поборолся, наверное. Проблема в том, что бороться пришлось бы не только с предполагаемым дружком и его наемной силой, но и с целой армией ее внутренних тараканов, которые, по ходу, совсем отмороженные, но настойчивые: стойко держат оборону на пути к ее здравому смыслу, не давая чужаку вроде меня ни единого шанса прорвать сопротивление. Если б я был практикующим психологом, еще куда ни шло, а так…

Не бить же ее, в самом деле?

От ближайшего здания отделяется темная тень, на поверку оказавшаяся здоровенным детиной в дутой куртке нараспашку, и я понимаю, как, в сущности, еще далеко до окончания этого чертовски суматошного дня… Оглядываюсь скорее для порядка и без всякого удивления вижу позади еще двоих незнакомцев, по виду мало чем отличающихся от того, что остановился впереди. Расклад хуже не придумаешь — темный заасфальтированный прямоугольник между серыми многоэтажками и высоким забором, все пути отступления заранее просчитаны, а значит, надежно перекрыты. Никаких свидетелей или припозднившихся зевак. Замкнутый круг, и я, как водится, в самом его центре.

Машинально улыбаюсь и развожу руками по сторонам, показывая, что в полной мере оценил гениальный замысел по загону мышки в ловушку.

— Не дергайся, — грубо бросает мне один из тех, что остановились позади меня. Поворачиваю голову, не двигая корпус:

— Да я, вроде, стою на месте.

Другой голос:

— Мы кое-что знаем о тебе, парень, так что лучше не дури, мы подготовились.

Это я уже без подсказок понял, потому лишь отчетливо вздыхаю:

— Драться будем?

Кто там пару минут назад хотел биться за полузнакомую девчонку? Пожалуй, можно приступать. Бойтесь своих желаний, люди.

Тут оживает тот, что стоит впереди. Я безошибочно определяю в нем лидера недружественной троицы.

— Мы просто хотим поговорить, Михаил Алексеевич. Уверяю вас, тут нет никакого подвоха. Нам в самом деле известно, на что вы способны, поэтому давайте не будем доставлять друг другу лишних неприятностей? Пройдемте с нами, и вы сами все узнаете.

Бывший мент?

Я скалю зубы с видом законченного идиота, глядя за тем, как «интеллигент» небрежно распахивает полы своей куртки, будто бы ненавязчиво демонстрируя мне скрытый под ней пистолет. Я оцениваю возможную опасность с полувзгляда, хотя и не слишком разбираюсь в оружии. Да это и не важно; кулаки мне здесь все равно не помогут. Так что я вновь развожу руки в стороны и киваю, демонстрируя свою полную готовность к добровольному сотрудничеству.

— Вот и отлично, — хвалит лидер отморозков, разворачивается и ныряет за угол здания. Само собой разумеется, я, памятуя о ребятах позади, иду следом, мысленно подготавливаю себя к очередным испытаниям. Черт с ним, со здоровьем, я всегда считал, что умирать в цветущем виде скучно. Зато очень скоро все станет предельно ясно, и гадать мне больше не придется.

Так, стайкой, мы подходим к темной иномарке, за рулем которой скучает еще один персонаж из моей новой компании. При виде нас он вышвыривает в окно недокуренную сигарету и наскоро заводит двигатель автомобиля. Лидер ныряет на переднее сиденье, меня устраивают позади, с двух сторон садятся оставшиеся двое ребят. Меня не бьют по голове и даже не завязывают глаза, чтобы я впоследствии не мог просчитать точную дорогу до места назначения, и это наводит на определенные мысли. Избавиться от меня для них, пожалуй, слишком круто, но чем черт не шутит?

Напряжение во мне растет в одинаковой степени с желанием во всем разобраться.

Я некстати вспоминаю о своем обещании позвонить или написать Серафиме и давлю смешок, все отчетливее понимая, что мне уже не дадут этого сделать.

Надо было поцеловать ее, что ли, напоследок. Досадно, ведь получается, ни за что страдаю.

Эта идея мне на удивление нравится, и какое-то время я предаюсь вполне искренним сожалениям о несделанном. Но разбегаться в фантазиях нельзя, и мысли мои вновь переключаются на текущий момент, я снова принимаюсь проигрывать в голове возможные исходы своего вынужденного путешествия в неизвестность, а заодно пытаюсь сориентироваться и просчитать, каким путем и куда мы следуем.

Поворот. Светофор. Пустынная дорога, вновь светофор. Мы выехали из города и движемся теперь в направлении поселка Михайловское, именно там живет наш перспективный ученик Павел, любимец отца, которому так не повезло навернуться почти на ровном месте и сломать ногу. От него я возвращался домой автостопом в тот день, когда чудная тачка бомбилы заглохла в опасной близости от «Клуба Почитателей Тлена», приюта всех чокнутых нашего города.

Ночь моего знакомства с Серафимой.

Я понимаю, что мы приехали, когда машина останавливается возле высоких автоматических ворот, и водитель тянется рукой к пульту, активируя механизм управления. Ворота медленно отъезжают в сторону, а машина, напротив, плавно въезжает на просторную территорию двухэтажного панельного дома. Я таращусь по сторонам, ожидая наткнуться взглядом на что-то или кого-то, способного навести меня на правильную мысль, но лишь сильнее путаюсь в спорных прогнозах и уже даже не пытаюсь что-то самостоятельно понять.

Место мне однозначно незнакомо, я никогда не был тут раньше. На площадке перед домом сверкает полированным боком серебристый «Форд» с местными номерами, чуть поодаль припаркована еще одна машина, но из-за расстояния и темноты я не могу рассмотреть марку, вижу только темный цвет и заднюю часть, переходящую в круглую выпуклую фару.

Сидящий справа ощутимо пинает меня локтем.

— Выгребайся, — бросает, прежде чем вылезает наружу сам. Я выбираюсь следом, с удовольствием разминаю затекшие в поездке суставы, прохаживаюсь по вымощенной дорожке под хмурыми взглядами своих «провожатых», которые теперь наблюдаются рядом. Решаю, что пауза затянулась, и тоже смотрю хмуро.

— С кем разговаривать будем?

— Проходите в дом, — говорит мне тот, который похож на мента, неожиданно вывернув откуда-то из темноты между машинами.

Тянуть я не вижу смысла, сразу направляюсь к резному крыльцу, поднимаюсь и, не встретив препятствий, хватаюсь за хромированную дверную ручку. Вхожу внутрь дома и оказываюсь в прихожей, где вижу худенькую темноволосую девушку в светло-сером платье до колен.

— Вас ждут, — сухо сообщает она, разворачивается, безмолвно предлагая мне следовать за собой, и исчезает в дверном проеме, очерченном затейливой деревянной аркой.

Неустанно дивясь про себя всем этим чудесам, я иду следом за девчонкой и вскоре оказываюсь в огромной гостевой комнате, освещенной только настенными светильниками в виде бронзовых садовых фонариков. Я не особо рассматриваю обстановку, но мебель в помещении явно дорогая, сделана под заказ по требованиям явно придирчивого клиента. Или клиентки. Мой взгляд останавливается на сухонькой женщине средних лет, пышные темные волосы которой копной спадают на острые плечи. Дамочка в зеленом костюме сидит, элегантно скрестив ноги, на белоснежном диване справа и смотрит на меня строго, очень редко мигая. Что-то в ней кажется мне смутно знакомым, но я в зародыше подавляю все возникшие было ассоциации, потому что теперь рассматриваю крепко сбитого моложавого мужчину с ней рядом. Темноволосый, седые виски, одет в традиционные черный костюм и белую рубашку. Смотрит прицельно, всем своим видом выражает безмолвную решимость к действиям, и я уже заочно верю, что этот не остановится ни перед чем, каких бы казусов ни подкидывала ему судьба. Я сразу же идентифицирую дядю, как мужа женщины в зеленом костюме, и временно теряю к обоим интерес, потому что в этот момент мое внимание перетягивает бойкий паренек в щегольских зауженных брюках песочного цвета и широкой молодежной толстовке, вскочивший с подлокотника кресла для того, чтобы продемонстрировать мне всю серьезность своих намерений.

Я смериваю его недоуменным взглядом, зная наверняка, что этому уж точно не мог перейти дорожку.

— Это он? Он? — нетерпеливо вскрикивает паренек, обращаясь к величавой паре на диване. Женщина едва заметно морщится и просит:

— Володя, успокойся.

Со мной тут никто не церемонится, и я, поразмыслив, сам прохожу вглубь помещения и устраиваюсь в свободном кресле. Поочередно разглядываю людей, которые так рвались ко встрече со мной, но теперь почему-то совсем не торопятся излагать суть своих ко мне претензий. Я не представляю, что нас всех может связывать, подавляю вздох и заговариваю с ними сам:

— Это все довольно занимательно, но очень уж путано, вы так не считаете? Нет?

Я смотрю на дядю в костюме, который, вроде бы, очень недоволен моими словами. Или тем, что заговорил я без спроса. В нем чувствуется железная выправка, желание единоличного контроля над ситуацией, а я своим сольным номером смешиваю ему все карты и тем самым удачно настраиваю против себя. Черт.

За все время, прошедшее с моего последнего визита в «Клуб Почитателей Тлена», я чего только не придумывал, маялся в ожидании неизвестности, и теперь скопившиеся внутри эмоции требовали выхода, заставляя меня лезть на рожон и испытывать нервы незнакомой троицы.

— Может, познакомимся для начала? Мое имя вы все наверняка знаете, но формальности для того и существуют, чтобы их соблюдать. — я поочередно оглядываю всех присутствующих и вновь возвращаюсь взглядом к дяде, как самому главному. — Вершинин Михаил Алексеевич.

— Мы прекрасно знаем, кто вы, — негромко шелестит женщина, цепляя тонкие ладони с длинными пальцами прямо перед собой. — Мое имя Алина Сергеевна. Это мой муж, Анатолий Степанович.

Я киваю, ненавязчиво приглядываясь к безмолвному дяде.

— А это… Владимир, — говорит таким тоном, точно имя паренька все объясняет без всяких дополнительных пояснений. Я смотрю на него с интересом, но знаний во мне от этого не прибавляется. Определенно, парень не тот, за кого может говорить одно лишь имя.

— Мне, конечно, безумно приятно и все такое, но… — я развожу руками и улыбаюсь даме в зеленом.

Моя улыбка ей почему-то не нравится и очень нервирует ее немногословного мужа. Но они позволяют мне чесать языком, не торопясь перехватывать инициативу, а время уже позднее, мало подходящее для приема гостей, и я решаю, что всем нам пора перейти к сути.

— Чем обязан-то, господа?

— Он что, издевается над нами? — вспыхивает парень Володя, вновь вскакивая с облюбованного им подлокотника. Угрозы в нем я не вижу, если только он не позовет на подмогу дожидающихся за дверью ребят, разумеется.

— Володя, — женщина укоризненно качает головой и переводит взгляд на меня. — Вы могли бы вести себя подобающим образом.

— Точно. Как и вы, — я откидываюсь на спинку кресла. — Поправьте, если ошибаюсь: это ведь вы послали ко мне того парня, который должен был расквасить мою физиономию? Простите, мое лицо. — теперь я смотрю предельно строго.

Тут вступает Анатолий Степанович.

— Это была вынужденная мера. Он не собирался на вас нападать, мы велели ему провести с вами беседу. Юра уверяет, что вы сами на него набросились.

— Ага. Я бешеный иногда, — киваю согласно. — Особенно когда возвращаюсь домой после тяжелого рабочего дня, а кто-то караулит меня в подъезде и собирается как следует мне навалять. Ну да ладно, опустим всю эту лирику… Вы ведь ее родители, верно?

Женщина переглядывается с мужем и все же кивает.

— Я думал, что… — с трудом сдерживаюсь, чтобы не чертыхнуться в досаде. Не знаю, что на уме этих людей, но из-за них я потерял определенное количество нервных клеток. — Много чего приходило мне в голову, в общем… Но про родителей не подумал совсем.

Алина Сергеевна едва заметно ведет подбородком.

— Мы в трудном положении, Михаил Алексеевич. И, признаться, ваше появление рядом с нашей дочерью усложняет все многократно.

— Почему? Вы что, отслеживаете всех ее новых знакомых и проводите между ними естественный отбор? Кто-то отсеивается, а кто-то проходит в финал?

Володя краснеет:

— Теть Аль, вы не обязаны с ним разговаривать!

— А ты хочешь, чтобы она мне врезала? — мрачно догадываюсь я, испытывая желание позлить нервного пижона.

Анатолий Степанович раздраженно морщит лоб.

— Хватит. Я хочу, чтобы вы оставили в покое нашу дочь.

— Для этого вы велели своим людям привезти меня сюда? Чтобы просто погрозить мне пальчиком и сказать, чтобы я больше так не делал?

— Мы думали, что Юра сумеет донести до вас мысль о нецелесообразности ваших встреч с Симой, — разъясняет Алина Сергеевна едва слышно. Чувствуется, что виртуозное владение собой стоит женщине немалых внутренних сил, и они наверняка уже черпают лимит. — Но вы все испортили. Вы не пошли на контакт, избили нашего человека и вновь отправились на встречу с Симой, хотя не должны были этого делать.

— Если только я увижу тебя рядом с ней… — вдохновенно начинает Володя, но едва я проявляю интерес к его версии исхода после многообещающего «если…», как Алина Сергеевна его перебивает, не дав Володе закончить светлую мысль.

— Мы не изверги, которые устраивают над своим ребенком тоталитарный контроль и тщательно фильтруют круг ее общения, беспорядочно отсеивая всех недостойных. Тем более, что Сима уже давно взрослая девочка и по идее сама может с этим справиться, но… — женщина то и дело кусает нижнюю губу, вряд ли замечая это. — Проблема в том, что она не может, понимаете?

— Вы не можете общаться с Серафимой, — рубит ее отец, не желая рассусоливать по примеру своей жены.

Я мотаю головой.

— Не понимаю. Что с вами не так, а? Зачем вы делаете все это… — не нахожу правильных слов, чтобы описать «это», и лишь отмахиваюсь рукой. — Вы считаете, что поступаете правильно, запрещая простым смертным людям приближаться к вашему драгоценному ребенку? Кстати, как вы определяете «неправильного» человека? По внешности, социальному статусу, или, может, упираетесь на материнскую интуицию? Как, Алина Сергеевна?

— Хватит, — Анатолий Степанович сверлит меня пробирающим взглядом, но я, подстегнутый их грубым вмешательством в мою жизнь, так зол, что даже не обращаю на это внимания.

Да и девчонка, какой бы странной она ни была, вряд ли заслуживала такого обращения.

— С какой стати вы так с ней поступаете? Желаете ей лучшей участи? Запрещая ей самой выбирать того, с кем ей хочется… не знаю, общаться, встречаться, просто трепаться о жизни под бокальчик красного…

— Заткнись! — внезапно ревет несдержанный Володя, не желающий оставаться без внимания больше, чем на пару минут. — Оставь Симку в покое, ты, кусок перекачанного мяса!

— А… Так это ты писал вашему Юре вступительный текст? — со скучающим видом тяну я. — Он похожим образом выражался. Правда, недолго, — смотрю со значением.

— Ах, ты…

— Володь, пожалуйста!

Володя пыхтит, делает вид, что не хочет расстраивать Алину Сергеевну, и только грозит мне своим мелким кулаком, демонстративно показывая, что в другом случае был бы ко мне вовсе не так снисходителен. В другое время я бы непременно покатился со смеху, но сейчас мне плевать на Володю и его дешевый выпендреж.

— Вы посторонний для нас человек, — говорит Алина Сергеевна, устало покосившись на багрового от переизбытка эмоций Володю. — Вы не знаете всей нашей ситуации и не можете судить о том, что верно, а что нет.

— Я сразу говорил вам, что от этого разговора не будет никакого толку, — зло выплевывает Володя, ни на секунду не прекращая сверлить во мне взглядом дыру за дырой.

— Так просветите меня, — подсказываю, раз уж сами они далеки от этой мысли. — Момент. Сначала я напишу сообщение сестре; вряд ли вам хочется, чтобы она подняла на уши все экстренные службы города.

Анатолий Степанович молча поднимается с дивана и отходит к окну, демонстративно показывая, что не желает во всем этом участвовать. Его жена в волнении трет ладони друг о друга, пока я набираю СМС Катьке.

Ответ от нее приходит моментально, но его содержание я опущу.

— Мы допустили ошибку, направив к вам Юру. Нужно было сразу понять, что вы не тот человек, который отступит при первом предупреждении… — я только собираюсь уточнить, что она имеет в виду, как женщина подается вперед и продолжает. — Поймите одно: Сима очень сложная девочка, она не подходит для ваших игр.

— С чего вы взяли, что я с ней играю?

— Взрослый мужчина интересуется хорошенькой молодой девушкой. Мы действительно все понимаем. Скорее всего, вы познакомились с Серафимой случайно; попали в клуб, увидели симпатичную девушку, разговорились с ней…

Не совсем так, но я молчу.

— Мы решили не вмешиваться, посчитав это разовым случаем, но вы появились в «Клубе» снова, хотя все мы понимаем, что делать вам там нечего, вновь встретились с Серафимой, вели себя напористо. Нет, конечно, вы не делали ничего криминального, но…

В отличие от вашей дочери.

— Расскажи ему, — вдруг вмешивается Анатолий Степанович, с неудовольствием оглядываясь в мою сторону. — Это не будет лишним. Пусть сразу узнает, куда лезет. Это сразу отрезвит нашего нового знакомого, и проблема отпадет сама собой.

Володя вскакивает:

— Да ладно!.. Вы что, серьезно?

Алина Сергеевна понуро рассматривает свои ногти, покрытые белым лаком, непроизвольно заламывает прямоугольные края подушечками пальцев.

— Это произошло два года назад. Все было прекрасно, Серафима заканчивала университет, готовилась работать по специальности: она изучала мировую экономику, — женщина закусила губу. — Да, это уже неважно… После вручения дипломов их группа договорилась отправиться в недавно открывшийся загородный клуб, очень популярное место, и там провести выпускной. Добирались все разными способами — кто-то на такси, кто-то на личных автомобилях, кто-то к ним прибивался… Сима собиралась ехать одна, на своей машине. Они с Володей заранее договорились, что он приедет туда же, но чуть позже, когда официальная часть пройдет.

— Володя ее брат? — уточняю.

— Нет, — Алина Сергеевна выглядит удивленной. — Он ее молодой человек…

— Будущий муж, — вклинивается паренек, глядя на меня с нескрываемым превосходством. — Мы планировали пожениться, но после этого проклятого выпускного все полетело к чертям..

В первые пару секунд я решаю, что ослышался. Принимаю их слова за идиотскую шутку без намека на юмор. Но когда до меня доходит, что они оба — и мать Симы, и Володя говорят на полном серьезе, недоумение накрывает меня с головой. Я вспоминаю свои провальные попытки наладить с девчонкой слаженный диалог, рассматриваю модника Володю и с какой-то скрытой тоской отчетливо понимаю, что у меня изначально не было ни единого шанса завоевать ее внимание.

Оставляю все комментарии при себе и только киваю.

— Позже мы узнали, что в машине Сима была не одна. Девочка из ее группы попросилась с ней вместе, за компанию, и дочка не отказалась. Собственно… — Алина Сергеевна замедляет рассказ. — Дальше нам мало известно. Разбитую машину Серафимы обнаружили в лесу, на полпути к клубу. Она была перевернута днищем кверху, а внутри… — женщина вздрагивает, но все же берет себя в руки. — Внутри было только тело этой девочки, Даши. Следователь сказал, что при аварии она сильно ударилась головой и умерла на месте, почти мгновенно. А Серафима исчезла. Долгих несколько дней мы совсем ничего о ней не слышали. Анатолий бросил все свои дела, задействовал людей, всех знакомых; полицейские прочесывали лес вдоль и поперек. Мы безвылазно сидели в квартире, каждую секунду ожидая звонка от похитителей. Мы строили разные версии и уже почти потеряли надежду на лучшее, когда наша девочка нашлась в… В ужасном состоянии… — она машинально прикрывает рот рукой и в поисках поддержки смотрит на мужа.

А он резко разворачивается, идет к ней, заключает женщину в объятия и негромко шепчет в ее макушку:

— Прости. Тебе не стоило… Никто не может заставить тебя говорить об этом. Я должен был сделать все сам. Иди наверх, хорошо?

— Нет, — она шумно вздыхает. — Все в порядке, Толь. Я могу, я справлюсь…

Лицом ко мне поворачивается уже совсем другая женщина.

— Прошу прощения. По-видимому, ей как-то удалось сбежать и выбраться к людям. Впоследствии оказалось, что Сима не помнит ничего из того, что с ней происходило на протяжении этих дней. С ней работали специалисты, им она рассказывала что-то о старом доме со скрипучими половицами, в котором, кроме нее, были еще девушки. Неподвижные. Куклы, может быть? Или очередной плод фантазии нашей девочки, — Алина Сергеевна смотрит на примолкшего Володю. — Ведь мы вообще ничего не знаем, можем только строить догадки, которые, вероятно, далеки от реальности. Мы даже не знаем, было ли это насилием, или Симу держали где-то, обдумывая условия получения денег. Потому что почти сразу она сбежала из больницы, врачи не успели ее осмотреть и сделать выводы. Нашлась она вновь неожиданно, в полубезумном состоянии, на остановке в паре кварталов от нашего дома. И вновь не смогла ничего сообщить ни следователям, ни психологам, ни нам с отцом…

— Она боится клоуна, — насмешливо говорит Володя. Его слова остаются без внимания.

— Врачи констатировали у нее высокую склонность к суициду. Нам пришлось перевести ее в специализированную частную клинику, где ей обещали помочь, но… — Алина Сергеевна разводит руками. — Все тщетно, ей становилось лишь хуже. Ее состояние нас очень беспокоило. Да, мы сделали все возможное, чтобы ее поддержать, но этого было ничтожно мало. И тогда неожиданно пришло нестандартное решение.

— Шоковая терапия, — шепчет Володя.

— В какой-то мере, — соглашается женщина. — Это совместная разработка занимавшихся с Серафимой специалистов. Она отталкивала нас, не желая принимать нашей помощи, и мы сделали вид, что идем ей навстречу. Она переехала в жуткую однокомнатную конуру и нашла себе работу в клубе, посчитав, что это как раз то, что ей нужно. Полный отрыв от прежних знакомств и связей, начало новой жизни. Стимул жить дальше, попытка отторгнуть страшное прошлое, понимаете?

— Только «Клубу» на самом деле несколько месяцев, а поиском квартиры экстренно занимались мы с Алиной, — вклинивается Анатолий Степанович, устраивая ладонь на подрагивающем плече жены. — Разумеется, Серафиме об этом ничего не известно. Она думает, будто смогла устроить свою жизнь самостоятельно, оторвавшись от нас, и будет думать так дальше. Для нее мы с матерью живем и работаем в другом городе.

— Лечащий врач посоветовал нам поступить именно так, — Алина Сергеевна пожимает ладонь мужа. — Мы следуем всем его рекомендациям, и в конце концов они дают определенные плоды. Таким образом, мы можем косвенно участвовать в жизни нашей дочери и следить за тем, чтобы с ней все было хорошо, предоставляя ей при этом полную свободу действий.

Я задумчиво тру подбородок.

— Выходит, Клуб Почитателей — постановка? — они не комментируют, только переглядываются. — Ну, конечно. Там все слишком по-дурацки, чтобы быть всерьез. Значит, все эти люди просто-напросто актеры?

— Нет, там хватает и тех, кто приходит в Клуб из любопытства, а потом возвращается вновь. Возможно, наша задумка на самом деле помогает людям обрести душевное равновесие, — говорит Алина Сергеевна.

— Вот куда вы лезете, — заканчивает ее муж. — Ваше появление очень мешает процессу реабилитации и путает нам все карты, грозит поставить под сомнение все наши успехи за несколько минувших месяцев.

Я все-таки очень торможу, мои мыслительные процессы не поспевают за развитием масштабных идей родителей Серафимы.

— Не могу понять, что конкретно вами движет? Любовь? Родительские инстинкты? Похвальное желание защитить своего ребенка от того, что уже произошло? Но в то же время вы выбираете очень странные способы. Вместо того, чтобы просто поддержать, вы позволяете ей в одиночку вращаться в этом дерьме, а сами издали наблюдаете за ней, как за аквариумной рыбкой. Не удивлюсь, если в ее квартире понатыканы камеры слежения, фиксирующие каждый ее шаг. Все это выше моего скромного понимания.

— Камеры не нужны. С Симой постоянно работает психолог, хотя она даже не догадывается об этом. Специально подготовленная девочка, выпускница, часто бывает в Клубе, маскируясь под обычную посетительницу, пережившую травму. Ее порекомендовал нам лечащий врач. Для нее это отличная практика, а для нас — удобный способ держать связь с дочерью.

— Теперь понимаете, что вы не можете быть частью этого плана? — интересуется Анатолий Степанович.

Я трясу головой.

— В то время, как ваша дочь думает, что рядом с ней нет никого из близких, вы преспокойно сидите здесь, получаете какие-то новости о том, что происходит в ее жизни, но… Знаете, что? Вы ее не видите. Вот она, ваша главная ошибка, прокол в вашем дурацком реабилитационном плане. Вы не видите глаза своей дочери, не видите выражение бесконечного страха в них. А ведь она здорово боится, даже несмотря на то, что время вроде бы должно лечить, — помедлив, я выбираюсь из кресла и иду к выходу.

— Вас отвезут обратно, — негромко шелестит мне вслед Алина Сергеевна.

— Надеюсь, мы поняли друг друга? — интересуется ее муж.

Я останавливаюсь у двери, которая тут же распахивается, и оттуда появляется уже знакомый мне здоровяк.

— Не знаю.

— Помните, Михаил Алексеевич, что ни одно слово не должно просочиться за пределы этой комнаты. От этого зависит больше, чем вы можете себе представить.

— Даже если вам не нравятся наши методы, вас все это никоим образом не касается. Забудьте об этой истории и просто оставьте Серафиму в покое.

Глава 11. ЛИЦО ПОД МАСКОЙ

Из переписки с Лицедеем

Litcedey: Ты любишь розы, Принцесса?

Я: Так это ты прислал мне цветы?

Litcedey: Твой мальчик здорово удивился, когда ты принялась его благодарить))) Но так и не признал, что это была ошибка. А мне просто хотелось сделать для тебя что-нибудь приятное. Я очень люблю розы, а красные они, потому что этот цвет напоминает мне о тебе.

Litcedey: Да, я заметил твою новую блузку

Я: Цветы под цвет блузки? Да ты оригинал, каких поискать…

Litcedey: Тебе и искать не нужно. Я давно уже рядом, всегда за твоей спиной, только оглянись.

Я: Звучит жутко.

Litcedey: Жутко романтично?

Я: Нет, просто жутко. Боюсь нарушить твою стратегию, но все это уже начинает порядком надоедать. Ты меня знаешь, видишь каждый день, о чем исправно мне же и сообщаешь. А теперь еще эти цветы… Перебор.

Знаешь, даже у секретов есть срок актуальности. У твоей загадки он уже истекает.

Litcedey: Ты хочешь узнать, кто я?

Я: А сам как думаешь?

Litcedey: Я бы на твоем месте не слишком спешил. Дай мне еще немного времени на подготовку.

Я: Подготовку чего? Ты решил поразить мое воображение и пригласить меня на романтическое свидание в Ниццу?

Litcedey: Я не настолько примитивен. Мое понятие о романтике шире, чем его принято толковать.

Я: А, ну, если так…

Litcedey: Но скоро мы познакомимся, как полагается. Я обещаю. Я покажу тебе, что такое настоящая любовь. В мире, который прогнил напрочь, и в котором больше не осталось никаких искренних чувств, мы совершим невозможное.

Я: Лучше не надо. Серьезно. У меня есть парень, с которым я строю отношения, мы любим друг друга, и вообще у нас все отлично. Твои слова, подарки — все это неуместно и очень напрягает, понимаешь?

Litcedey: Я избавлю тебя от всех этих заблуждений. Сейчас ты можешь думать все, что угодно, можешь даже убедить себя в том, что у вас с этим мальчиком все серьезно. Но против судьбы никуда не деться, рано или поздно тебя вернет на единственно правильную стезю. Путь, предназначенный только для тебя. На этом пути останутся лишь те, с кем ты связана незримыми узами высших сил. Ты почувствуешь это сразу. Ты сама все поймешь.

Я: Боюсь, я уже поняла. Ты либо псих, либо закомплексованный малолетка, который не знает других способов ухаживать за девушкой, кроме как пудрить ей мозги дурацкими байками и надуманными секретами. Поначалу это даже было прикольно…

А теперь поищи себе другую жертву!

Litcedey: Это очень большая ошибка, моя дорогая Принцесса. Но ты можешь быть спокойна, тебе как всегда все сойдет с рук. Я слишком завязан на тебе, чтобы думать о достойном наказании. Но то, что ты настроена таким образом, меня действительно удручает.

Я: Все-таки псих.

Litcedey: Этот пользователь находится в вашем черном списке

Серафима

Утренний холод скользит мягкой поступью между сонных переулков и темных многоэтажек, проворно забираясь под слишком легкую верхнюю одежду. Я дергаю молнию на куртке к самому горлу и пожимаю плечами, когда Никита в очередной раз интересуется, чего хотел от меня тот безумец, и почему я не позволила Стевичу выставить его вон, ведь, по мнению Ника, с такой личностью, как Михаил, у меня нет и быть не может совершенно ничего общего.

Магическая фраза «Он не из наших» с блеском разбивает любые возражения с моей стороны.

Рассеянная улыбка не слишком удачно заменяет отсутствие слов. Мне трудно настроиться на общую с Ником волну, потому что мысли неминуемо возвращаются к молчащему телефону. Несмотря на свое обещание, Миха так и не позвонил, не отправил короткую смс-ку, не сбросил маячок в случае, если у него вдруг внезапно обнулился счет…

Черт знает, почему я вообще из-за него дергаюсь. Несколько дней назад я едва не проделала в нем дыру, и тогда меня не слишком беспокоило его состояние.

— Сим, мне кажется, ему не стоит доверять. — с сомнением говорит Никита, краем ботинка поддевая лежащий на его пути камешек. — Я не в теме, но как знать, что на уме этого типа, если он едва не размазал Гошу по полу из-за простого замечания?

Звучит неубедительно. А может, мне просто хочется услышать что-то другое.

— Он не опасен, — отвечаю.

— Думаешь, что так хорошо разбираешься в людях? Если бы хоть кто-то из нас это умел, Клуба вообще бы не существовало.

Трудно поспорить.

Когда мы приближаемся к моему подъезду, Ник разворачивается и осторожно убирает с моего лица выпавшую прядь.

— До завтра.

Я легонько пожимаю его пальцы в разрезе кожаной перчатки, разворачиваюсь и бреду к подъездной двери, чутко прислушиваясь к редким посторонним звукам вокруг. Телефон упрямо молчит, а город уже понемногу выползает из зябкого ночного покоя, хотя на улице все еще очень темно. Я по привычке считаю пыльные ступеньки, вваливаюсь в квартиру, тщательно запираю все замки на крепкой двери и быстренько совершаю традиционный обход с непременной ревизией всех шкафов и темных углов, а потом долго сижу на полу, не спеша переодеваться и смывать косметику с уставших глаз. Гипнотизирую взглядом мертвый телефон, лежащий на ковре рядом с моей ладонью, и размышляю, стоит ли мне набрать Михин номер, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

Зажав кнопку блокировки экрана, безнадежно утопаю в ворохе однообразных сомнений.

В конце концов, с некоторым раздражением бросаю телефон в ворсинки пушистого ковра, вскакиваю на ноги и стягиваю с себя одежду, торопясь переоблачиться во что-то удобное, домашнее и очень теплое. Когда на мне остается только наполовину расстегнутая черная блузка, телефон вдруг оживает, и на тускло подсвеченном дисплее я, прищурившись, рассматриваю имя входящего абонента. Замираю на долю секунды, опускаюсь на корточки. Медленно тяну руку к пищащему аппарату, на ходу отбрасываю последние сомнения и быстро подношу телефон к уху.

— Алло?

Короткая пауза.

— Привет, — я молчу. — Все хорошо?

— А у тебя?

— Нормально. За пару часов мало что изменилось, но хуже точно не стало, — он тихо смеется в ответ.

Я прислоняюсь спиной к боковой стороне кресла, подтягиваю колени ближе к груди и перехватываю телефон другой рукой, напрочь позабыв о том, что собиралась переодеться и смыть косметику.

— Ты живешь в соседнем районе, — говорю с убеждением, на что он лишь усмехается:

— Не совсем. Просто обратная дорога заняла куда больше времени, чем я рассчитывал. Жизнь вообще полна случайных неожиданностей…

— Приятных? — зачем-то уточняю я, тут же прикусываю язык, но поздно.

— Вряд ли, — его голос звучит устало, словно минувший день выдался бесконечным и высосал из него все жизненные силы. — Ты уже дома?

— Всего пару минут, — кривлю душой, благоразумно вычеркнув из своего ответа время, потраченное на расстановку мыслей.

— Смотри-ка, почти угадал.

— Знаешь, я тут подумала, что не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты слишком интересный собеседник.

Он смеется:

— Правда? А Сашка все убеждает, что меня невозможно слушать больше пары минут.

— Твой веселый друг из «Олимпа»…

— Весельчак и балагур под маской добродушного медведя, — подтверждает Миха. — Его мнение железно. Утешаюсь лишь тем, что он сам не прочь поболтать, а я составляю ему вполне себе жесткую конкуренцию.

Попутно вспоминаю их дружескую перепалку в спортклубе и то, как Мишкин приятель принял меня за его девушку, чем мастерски поставил в тупик нас обоих.

— Помнится, мы договаривались позвонить, когда один из нас окажется дома.

— Да, и ты что-то упомянул о случайных неожиданностях.

— Малоприятных неожиданностях, — поправляет со вздохом. — Похоже, мне передается распорядок твоего дня. Скоро семь утра, через пару часов мне нужно быть на работе, а я сижу на лавочке у своего подъезда, и вроде как мне плевать, — усмехается.

— На лавочке?..

— Это не самое вакантное место, так что нужно ловить момент, пока старожилы не выползли на утреннюю сходку и не произвели захват территории.

Я машинально покручиваю верхнюю пуговицу на полурасстегнутой блузке, силясь представить Миху сидящим на скамейке в окружении бравых соседок, подходящем ему еще меньше, чем наш отдаленный клуб по интересам и его мрачные завсегдатаи.

— У тебя странная привычка выбирать неподходящую компанию, — подвожу итог.

— Точно. Но я сделаю ноги быстрее, чем эта компания соберется и обрушится на меня всей своей мощью, — обещает Миха.

Я склоняю голову набок и беззвучно улыбаюсь от одного только звука его голоса, мягко проникающего в мое сознание незримыми волнами.

— Похоже, ты рисковый парень.

— Учитывая, что с нашей дворовой мафией связываются только участковые и самоубийцы… можно и так сказать, — я очень живо представляю себе его улыбку и чувствую приятное тепло в груди, спровоцированное визуальными воспоминаниями о том, как он выглядит, когда разговаривает со мной, как хмурится или, напротив, разглаживает сведенные у переносицы брови. Просто поразительно, как много я о нем запомнила всего за несколько непродолжительных встреч.

— Так ты и до знакомства со мной находился в нешуточной опасности?

Мишка хохочет:

— Я об этом не подумал. Выходит, моя жизнь и без твоего появления могла оборваться в любой момент, а я, как дурак, тратил ее на всякую ерунду.

Улыбка сама собой сходит с моего лица, когда наш разговор окончательно заходит в тупик, и даже Миха, у которого всегда находится несколько тем в запасе, постепенно замолкает. Я подавляю судорожный выдох. Шаткая иллюзия его незримого присутствия где-то рядом со мной резко рассыпается, оставляя меня один на один с привычным одиночеством пустой квартиры и полной неизвестностью каждых последующих часов.

— Сима, — зовет Михаил после непродолжительного молчания. — Если что… Словом, этот номер всегда доступен.

— Да, — выходит бестолково, — хорошо.

Свободной ладонью похлопываю себя по бокам в поисках сигарет и рассеянно вспоминаю, что все вещи лежат в отдалении, на подлокотнике кресла, а на мне по-прежнему одна лишь тонкая блузка, и то без карманов.

Странно, что меня еще не потрясывает от холода.

Я думаю о своем собеседнике.

Я хочу пригласить его в Клуб. Просто так, без повода, чтобы он пришел, и мы вновь могли поболтать о какой-нибудь ничего не значащей глупости, весело и непринужденно, как хорошие знакомые, потому что с ним интересно, это затягивает, и…

Против воли меня увлекает наше странное общение.

— Спокойной ночи, — вклинивается он в мои мысли, и я окончательно понимаю, что не смогу озвучить их для него. Во всяком случае, на расстоянии.

— Утра, — поправляю тихо, еще ближе подтянув колени к груди, почти съежившись в этой позе. Зябко обнимаю себя за плечо одной рукой, другой по-прежнему держа телефон возле уха.

— Утра, — эхом повторяет он за мной.

Из трубки уже долгое время летят противные короткие гудки, прежде чем я сбрасываю завершившийся звонок, сгребаю свое тело с пола и наконец-то бреду в ванную.

… До меня доносится едва различимый шум, какая-то подозрительная возня на лестничной клетке за моей дверью. Что-то скребется, издавая звук, похожий на скрежет звериных когтей по неподатливому металлу. Сердце мое стремительно летит вниз, в то время как я неслышно, мягко переступая с пятки на носок, иду на кухню и уже отточенным движением обхватываю пальцами рукоять кухонного ножа. Средних размеров и не слишком острого, но это единственное доступное мне оружие для самообороны. Замираю в дверном проеме, чутко обращаясь в слух. Подозрительный звук повторяется, но кажется теперь приглушенным, словно кто-то по ту сторону двери пытается замаскировать свои попытки проникнуть внутрь. Сюда. Я бесшумно выдыхаю, крепче сжимаю пальцы и делаю несколько коротких шагов вперед. Останавливаюсь в считанных сантиметрах от входной двери. Страх накатывает холодными волнами, но вопреки ожиданиям не сшибает с ног, хотя и препятствует адекватной оценке происходящему, толкает на необдуманные действия.

Знакомое чувство.

Я выключаюсь, тело словно переходит в автоматический режим и существует отдельно от капитулировавшего мозга.

На цыпочках приближаюсь вплотную к двери, стискиваю пальцы до белых костяшек и на время перестаю дышать, опасаясь спугнуть посторонний звук даже неощутимым шумом. Внезапно за дверью что-то громко стучит, я в панике хватаюсь за ручку, хотя уже слышу быстрые шаги вниз по лестнице, означающие, что мой нежданный гость с какой-то стати передумал попадать внутрь и поспешил ретироваться. Наверняка его что-то спугнуло.

Я подпираю спиной нетронутую дверь, жмурюсь, пытаюсь выровнять дыхание. Со лба стекает тонкая струйка холодного пота. Автоматический режим, вызванный стрессовой ситуацией и желанием во что бы то ни стало себя защитить, плавно сменяется осознанием, и в ту же секунду нож с громким стуком падает на пол к моим ногам.

Не знаю, сколько времени я простояла в одном положении, убеждая себя, что мне не грозит никакая опасность. В конце концов мне начинает казаться, что звуки снаружи вполне могли быть плодом моего воображения, своеобразным отзывом на стресс после вечернего разговора с Михой, во время которого мне пришлось в очередной раз с головой окунуться в свои повторяющиеся кошмары. Я даже испытываю что-то очень похожее на злость, презрение к тому, с какой скоростью страх захватывает каждый закоулок моего разума. Повторяю себе, что я ни в коем случае не сошла с ума, уже понимая, что должна взять себя в руки и дать решающий бой сомнениям, проверить наверняка. Не знаю, что ждет меня снаружи, я вовсе не из храбрецов, безумству которых поют славу. Я трусиха, и сейчас мне действительно очень страшно. Но перманентное существование между зыбким сном и фантазиями куда страшнее жуткого, но быстрого окончания, после которого все разом оборвется и уже не будет иметь никакого значения.

Больше никогда не будет кошмаров.

Порывисто хватаюсь за дверную ручку, гоню прочь страх и отпираю все свои надежные замки, толкаю на себя дверь…

Чувствую, как мое тело цепенеет.

В нос ударяет резкий сладковатый запах свежих цветов.

До боли прикусываю нижнюю губу, все еще отказываясь верить собственным вытаращенным глазам и обострившимся ощущениям, но это не помогает мне развеять мираж, который слишком реален. Быть может, реальнее меня самой и моего паразитического существования вне дневного света.

На темном резиновом коврике под моей дверью стоит роскошная плетеная корзина, заполненная бессчетным количеством крупных роз с лепестками цвета запекшейся крови.

Меня мутит. Интуитивно отступаю назад, хватаясь ладонью о крепкий дверной косяк, непроизвольно слизываю струйку крови из образовавшейся на губе трещины и плавно съезжаю вниз на холодный пол. Мои колени почти задевают край благоухающей корзины, слезы застилают глаза, так, что границы нежных лепестков сливаются в одно сплошное красное пятно. Там, где еще недавно я видела красивые цветы, теперь виднеется лишь след от безобразной кровавой раны.

Глубокое сквозное ранение, которому никогда не суждено затянуться.

Что-то разом ударяет мне в голову.

С тонким вскриком я цепляю край тяжеленной корзины обеими ладонями и тащу ее внутрь квартиры, не желая, чтобы кто-то еще случайно увидел то же самое, что и я.

Вечер выпускного

Взъерошенная, похожая на шустрого воробья, Дашка со всех ног бежит к моей машине. Я хмуро поглядываю в зеркало заднего вида, в котором видавшая виды десятка нетерпеливо мигает мне фарами, требуя немедленно убраться с узкого проезда, и барабаню пальцами по рулю, мысленно подгоняя подругу. Дашка машет мне рукой, не сбавляя при этом хода, едва не оступается, но каким-то чудом удерживается на высоченных шпильках. Правда, теперь заметно прихрамывает. Когда она падает на соседнее сиденье и дергает на себя автомобильную дверцу, я жму на газ и срываюсь с места.

Мы здорово опаздываем.

— Даш, я звонила тебе за пятнадцать минут!

— Знаю, знаю, я уже почти собралась, но в самый последний момент у меня отклеились ресницы, представляешь? Нужно было срочно клеить их обратно, а этот дерьмовый клей так долго сохнет, еще и ложится криво, пришлось поправлять макияж…

Так, болтая, Дашка тянет на себя козырек, обнажая маленькое зеркальце со своей стороны, и принимается озабоченно рассматривать свое отражение в узком стеклянном прямоугольнике.

— Блин! — восклицает раздраженно, — Фим, у тебя есть с собой карандаш? Я в этой спешке набила сумку кучей ненужного барахла, но конечно же забыла косметичку. Как всегда!

Бросаю на нее короткий взгляд, которого явно не хватает, чтобы заметить какие-либо изъяны в Дашкином вечернем макияже, поэтому проявляю интерес словесно:

— Что там у тебя такое?

— Клей виден, — она чуть не рыдает.

— Ну, ты даешь… — я кручу руль и указываю на заднее сиденье. — Там моя сумка, поройся. Я тоже могла все позабыть…

Дашка моментально перегибается назад. В панорамном зеркале я искоса наблюдаю за ее корявыми попытками достать мою сумку.

— Есть! — она вновь принимает исходное положение и начинает раскопки, которые заканчиваются уже спустя пару секунд. В моей косметичке обнаруживается все необходимое, и Дашка немного расслабляется, просит меня сбавить ход, чтобы она могла быстренько устранить следы клея с верхнего века.

Я послушно сбрасываю скорость.

Пока подруга занята восстановлением своей красоты, я размышляю о том, как быстро пролетели четыре года нашей учебы в стенах университета. Теперь мы дипломированные специалисты, а еще пару недель назад были обыкновенными студентами, веселыми, беспечно проматывающими последние деньки до отстрела, а затем исправными зубрилами за пару дней до сдачи диплома. Фальшивыми умниками, отгоняющими сон и усталость энергетической дрянью. Заполняющими память умными выдержками из своих дипломных работ. Что будет дальше? Каждого из нас ждет свой собственный путь, на котором непременно встретятся многочисленные преграды, взлеты и падения. Но все это будет позже. А пока нам остается сделать последний, финишный рывок, прежде чем навсегда переступить пору беззаботного студенчества на пути к реальной жизни.

— Мы сильно опаздываем? — интересуется Дашка, со вздохом убирая косметичку обратно в недра моей сумки.

Я посматриваю на часы:

— Успеем, — перестраиваюсь в левый ряд.

— Назад вернусь с Максом, мы уже договорились, — информирует подруга, имея в виду нашего одногруппника, с которым у нее в последнее время наметилась нежная дружба. — Ты ведь уедешь раньше?

— Володя за мной заедет, — киваю. — У него есть какой-то план, но пока он стойко держит интригу и просит потерпеть до вечера, хотя я всеми способами пыталась его разговорить. Без всякого толка; он просто кремень. Даже не знаю, что он там такого придумал… Сбивает мне своими тайнами весь настрой, — с притворным вздохом подытоживаю я.

— А твоя тачка?

— Оставлю на стоянке у клуба, ничего с ней не случится. Потом заберу как-нибудь. Все равно я не смогу сесть за руль.

Откинувшись на спинку сиденья, Дашка закатывает глаза и живо принимается фантазировать:

— Если твой Володька разводит такую секретность, значит, у него наверняка имеется весомый повод. Самое банальное — он устроит тебе романтический ужин при свечах в каком-нибудь фешенебельном ресторане, притащит огромный букет, наденет костюм… — я со смехом киваю в такт ее разглагольствованиям, не слишком вникая в суть, и тут Дашку озаряет странная мысль: — Сим, а представь, что он хочет сделать тебе предложение?

Я лишь недоверчиво качаю головой, дивясь про себя полету ее фантазии:

— Да брось!

— Вы ведь долго встречаетесь. По сути, все к этому и идет, разве нет?

— Глупости. Даш, я только закончила университет…

— И? У тебя теперь будет новая жизнь, так почему бы не начать ее со свадебных торжеств?

Я перехватываю рулевую оплетку одной рукой, только чтобы пнуть Дашку кулаком в плечо, намекая, что неплохо бы заткнуться или на худой конец сменить тему, но она не унимается. Подозреваю, ей просто скучно, а фоновый шум включенного радио не слишком развлекает и уж точно проигрывает перспективе оживленного разговора, в котором я тоже должна принимать участие.

— Ну, а если он все-таки предложит тебе свою руку и прочие причиндалы, неужели откажешься?

— Дашенька, как там твой глаз? — интересуюсь с преувеличенной заботливостью. Вспомнив о насущной проблеме, Дашка тут же отворачивает зеркало и производит быстрый осмотр своей размалеванной физиономии.

— Порядок, — докладывает с удовлетворением. — Сим, но все же…

Отмахнувшись, я упрямо поджимаю губы и пытаюсь сосредоточиться на управлении. Мы уже давно покинули город и теперь движемся по проселочной дороге, составляющей самый короткий путь к пункту нашего назначения. До этого мне не приходилось по ней ездить, но староста нашей группы уверял, что проблем в виде жутких колдобин или непроходимости для легкового автомобиля не возникнет. Предварительно посоветовавшись с Володькой, которому не раз выдавалось мотаться по этому маршруту, я решила послушать более сведущих людей и срезать путь. Многие из наших собирались поступить точно так же.

Володя настаивал на том, чтобы забрать меня из клуба этим вечером и провести его остаток где-нибудь вдвоем. Я знала, что у него наверняка имеется какой-то план, возможно, в мыслях даже подозревала что-то такое, потому и не хотела покидать своих бывших одногруппников до самого окончания прощального торжества. Но Володя настаивал, и после непродолжительных уговоров я все же позволила ему себя уломать.

Если Володька вдруг помутился рассудком и в самом деле затянет разговор о необходимости нашей совместной жизни, я буду глупо таращить глаза и молчать, потому что совсем не знаю, как отвечать на такие предложения. Несмотря на то, что мы встречаемся уже кучу времени, и я действительно люблю его, в готовности к кардинальным переменам в своей жизни, связанным со сменой социального статуса, я вовсе не уверена.

Черт, еще слишком рано об этом говорить.

Впереди виднеется какой-то неопределенный темный предмет, лежащий посреди довольно узкой дороги. Поначалу я решаю, что это так причудливо падает тень от деревьев, растущих по обе стороны от грунтовой проезжей части, оттого слишком поздно нажимаю на педаль тормоза. Когда Дашка вдруг громко орет:

— Фимка!

Я вздрагиваю и тут чувствую крепкую хватку ее ладони на своем немеющем плече. Пытаюсь увернуться, невольно выкручивая руль, обмирая от нахлынувшего страха, парализующего мышцы. Машину разворачивает, бросает к правой обочине. При всем желании я не могу с ясностью ответить на вопрос, что сейчас происходит. Все как-то резко переворачивается с ног на голову, обрывки веселого разговора повисают в накалившемся воздухе, им на смену приходит оглушительный скрежет, с каким металл бьется о неровный грунт. Хрусткий звук треснувшего стекла, пронзительный крик моей подруги, мой собственный искаженный голос — все это разом обрушивается на меня, подминая сознание. Остатки света растворяются в пугающей темноте с отблесками чего-то невыносимо яркого. Грудную клетку сдавливает от сильной, почти нестерпимой боли. С трудом цепляясь за отголоски ускользающей реальности, я приоткрываю губы, силясь выжать из себя хоть слово, но не могу проронить ни единого звука.

Я совершенно не знаю, что теперь происходит.

Все исчезает. Лишь сильная боль и пугающе беспросветная темнота хранят мне верность, оставаясь со мной до победного конца.

Мои глаза закрываются сами собой.

* * *

Не думаю, что сознание покинуло меня надолго. Очень скоро боль возвращается, а вместе с ней и необходимость распахнуть глаза, чтобы воочию узреть закруживший меня хаос.

Из моей груди вырывается тихий стон. Осоловелым взглядом я осматриваю светлую обивку потолка, переходящую в огромный зияющий пустотой проем в месте, где должно быть лобовое стекло. Задерживаю внимание на вылетевшем из автомобиля огнетушителе, валяющемся почти в двух шагах, на примятой траве. Чуть дальше разбросаны еще какие-то предметы, в их числе моя сумка, сменные туфли на высоком каблуке, в которые я собиралась переобуться, разворошенная аптечка…

Дверь с моей стороны представляет собой жалкое зрелище.

Меня душит сильный кашель, с которым я тщетно пытаюсь справиться еще несколько бесценных секунд.

Картина, предшествующая моменту аварии, сама собой возникает внутри моей жалкой помутившейся головы.

— Даш… — зову одними губами, но ответа не слышу. Вдыхаю как можно глубже, пока в груди не начинается болезненный мини-фейерверк, и упрямо повторяю ее имя. — Даша!

К запаху дыма примешивается острый запах свежей крови.

С усилием поворачиваю голову вправо и вижу неподвижное тело подруги. Выбившиеся из шикарной прически локоны полностью скрывают от меня ее лицо, но не маскируют глубокую кровавую рану с левой стороны у линии роста волос. Светлые пряди, мокрые от крови, свисают тонкими нитями, пачкая разбитую приборную панель и чудом удержавшийся на ней Дашкин мобильный телефон. Я всхлипываю от ужаса и тяну руку к подруге, пытаюсь развернуть ее за плечо, но сил не хватает. Дотягиваюсь до ее телефона и в отчаянии убеждаюсь, что он неактивен.

Машина перевернута. Моя подруга не подает никаких признаков жизни, а сама я не могу поручиться за то, что меня не вырубит в ближайшие пару минут. Что произошло? Каким образом это произошло?

Я не верю своим глазам, не верю болевым ощущениям. Ничему не верю.

Не могу найти свой телефон. Дергаю ремень безопасности, намертво приковавший меня к креслу, пока не догадываюсь нашарить защелку и нажать на нее. Боль мешает адекватно думать, больше всего на свете мне хочется отключиться и исчезнуть куда-нибудь подальше отсюда, в теплое сухое место, где нет опасности и страха. Где все хорошо…

Я прогоняю мысленную утопию. С громким стоном уговариваю себя сделать хоть что-нибудь ради нашего с Дашкой спасения. Дергаю ручку двери, но она не поддается — похоже, при ударе замок заклинило напрочь, нет смысла пытаться справиться с ним своими силами. Я вновь тяну Дашку за плечо и жалобно прошу прийти в себя, хотя уже понимаю, что надежда остается только на мои силы. Если только мне удастся выбраться из машины и вытащить наружу Дашку…

Я лихорадочно осматриваю поврежденный салон, пока взгляд мой не останавливается на зияющем пустотой оконном проеме. Выхода нет, придется лезть через разбитое стекло боковой двери.

Делаю невообразимое усилие, проталкивая непослушное тело в проем, распарываю ладонь осколком застрявшего стекла, кусаю губы, чтоб не разреветься от боли и жалости к себе, но не сдаюсь. Постепенно мне удается наполовину выбраться из покореженного автомобиля, и теперь моему взору открывается печальная картина того, что творится снаружи. Откуда-то сверху валит дым, все вещи разбросаны в беспорядке, трава усыпана крошевом битого стекла и обломками металла. Я широко распахиваю глаза, в которых застывает весь ужас стремительного осознания, чувствую влагу на щеках, кажется, даже кричу что-то, отказываясь верить в реальность всего происходящего… И в этот миг все посторонние звуки перекрывает один-единственный шум приближающихся шагов.

Кто-то идет. Разбитую машину хорошо видно со стороны дороги, кто-то проезжал мимо и остановился, чтобы помочь.

Теперь нас спасут и все будет в порядке.

— Помогите, — из последних сил хриплю я, впиваясь поломанными ногтями в твердую землю, пытаюсь перевернуться на живот. — Помогите…

— Не бойся, — слышу спокойный мужской голос откуда-то со стороны, очень близко. К боли в груди добавляется ноющее покалывание, но я не придаю этому значения ровно до того момента, пока голос не добавляет: — Теперь все будет хорошо, Принцесса. Я помогу тебе, моя милая девочка. Ты ведь знаешь, что я сделаю для тебя все, что угодно.

* * *

Шум дождя разбавляют редкие, но довольно громкие раскаты где-то вдалеке.

Подскочив, я обнаруживаю себя лежащей на ковре, судорожно хватаю губами воздух и с живостью осматриваюсь вокруг. Вижу пушистый ковер, свисающие с дивана кисточки покрывала, мертвый телевизор, невзрачные обои, к выбору которых я не прилагала никаких усилий, вечно пустую вазу… И корзину. Вызывающе роскошную корзину, полную темных красных роз, если не такую же, как тогда, то очень и очень похожую на давний подарок Лицедея. Человека из прошлого. Анонима из ничего не значащей интернет-переписки, исчезновение которого заставило меня усомниться в том, что он вообще существовал в моей реальности, а не был лишь плодом воображения. Я знаю о нем кое-что. Знаю, что он любит розы, экстремальный красный цвет и интриги, питает ко мне странную симпатию, но не знаю, что он реален. Не могу знать наверняка.

В моем больном воображении человек, похитивший меня с места аварии, каким-то непостижимым образом приобретает черты никогда не видимого мной Лицедея, моего собеседника из интернета.

Я чокнутая.

Нет! Или да?

Кто-нибудь, помогите мне…

Зажмурившись, я начинаю смеяться и смеюсь до тех пор, пока из глаз не катятся слезы, а затем хватаю ладонью сразу несколько роз и, не обращая никакого внимания на боль от острых шипов, рву нежные лепестки в клочья. Ошметки падают на ковер, образуя возле моих коленей своеобразный полукруг. Избегая нарушать тишину громкими звуками, я кусаю губы изнутри и беззвучно давлюсь слезами.

Легче не становится.

Глава 12. ЭТО ОТ НАС НЕ ЗАВИСИТ

Наша работа постепенно подходит к концу. Оглушающий грохот тяжелой музыки сменяется тишиной раннего утра, кожаные диванчики пустеют, огромное помещение, еще несколько минут назад кипящее жизнью, застывает в ожидании следующего вечера.

Пока Никита привычно возится с замком на входной двери, я подхватываю на руки Панка и прижимаю к себе его теплое гладкое тельце. Кот довольно щурится, с изящностью выгибая свою остроконечную спинку, стараниями Стевича щедро примятую лаком сильной фиксации.

Гоша скрывается в темноте за углом.

И вроде бы все как всегда, та же обстановка, те же унылые пейзажи вокруг, но меня не покидает странное чувство, будто мир за каких-то несколько проведенных мной в клубе часов непостижимым образом изменился. Из него исчезли последние отличные от черно-белого краски, и даже этот старый фонарь у входа светит сюрреалистически незнакомо, разливает вокруг клубной площадки тусклое свечение, от которого так и веет пронизывающим холодом.

Вскинувшись, Панк, явно привлеченный чем-то пока мне недоступным, щурит один глаз и востро поджимает треугольные уши, обращаясь в слух. Я слышу свое имя, резко оборачиваюсь, и в полуметре от входа, у нескладных ворот, огораживающих соседнее здание, вижу Михаила. Его ладони спрятаны в карманы распахнутой на груди куртки, из-под которой виднеется что-то темное с белым принтом в форме черепа. Короткие волосы всклокочены набок. Он стоит в нескольких шагах, но его взгляд едва ли не прорезает меня насквозь, в нем мне чудится что-то близкое к недоумению, словно Мишка пытается, но так и не может понять, что делает здесь в такой странный час.

Я тоже не могу.

Наверное, я слишком долго стою без движения, с глупым видом рассматривая его рослую темную фигуру. Даже Панк, лишившийся моих неуклюжих поглаживаний, в конце концов теряет остатки терпения. Смерив меня насмешливым взглядом, кот самостоятельно спрыгивает на землю, с подчеркнуто независимым видом устраивается на крыльце возле Ника и теперь оттуда посверкивает в мою сторону ярко-зелеными глазищами.

Мне кажется, что этот огромный котяра с зеленым веером на спине видит меня насквозь.

Подавляю в себе желание показать вредному Панку кулак, буквально заставляю себя сдвинуться с места, иду к воротам. В ответ на мое скомканное приветствие Миха выдает свою лучшую улыбку и сообщает:

— Я за тобой.

— А…

— А бармен прогуляется в одиночестве.

Пользуясь моей растерянностью, Мишка берет меня за руку с какой-то особой мягкостью, словно оставляя за мной право вытянуть ее из тепла его ладони, что было бы уместно. Но мне совсем не хочется этого делать. Перевожу растерянный взгляд с наших переплетенных пальцев к его лицу. Он пристально смотрит в мои глаза и добавляет с сомнением:

— Конечно, если ты меня не боишься.

Это странно, но в его присутствии я почему-то совсем не ощущаю никаких признаков страха. Мы знаем друг друга всего несколько дней, за это время невозможно проникнуться доверием к малознакомому человеку, даже если в его поведении нет ничего откровенно враждебного. Самое устойчивое впечатление в конечном итоге может оказаться обманчивым. Широкие улыбки в мгновение ока могут смениться звериным оскалом, и тогда наступит осознание, но дергаться, бежать куда-то уже будет поздно, да и бессмысленно.

Когда приманка срабатывает, капкан захлопывается.

Но я не боюсь. Быть может, впервые за очень долгое время меня не терзает это особенное, очень неприятное чувство панической отстраненности от других. От всех тех счастливцев, которые никогда не бывали за чертой нормальности и не имеют никакого понятия о хрупкости собственной жизни и всего того, что ее окружает.

Махнув Никите рукой, говорю, чтобы он меня не ждал.

Мой друг от этого явно не в восторге:

— Сим, ты уверена?

— Я провожу ее до квартиры, — вступает Миха.

Никита угрюмо корчится, показывая свое истинное отношение к этой затее, но кивает, хотя и с видимой неохотой. Одним движением прячет ключи от клубной двери в кармане своей длинной куртки, подходит к нам, и вдруг к полнейшей моей неожиданности целует меня в щеку, едва касаясь своими губами самого уголка моих губ.

Я стараюсь скрыть легкое замешательство.

Никите совершенно не свойственны подобные демонстрации, обычно он довольно скуп на проявление эмоций, из-за чего мне бывает трудно разгадать его настроение. Мой друг способен вечер напролет выносить глупые заигрывания наших посетительниц или мелкие подначки их знакомых относительно своего внешнего вида, ничуть не меняясь при этом в лице. Он виртуозно умеет скрывать все то, что творится в его душе, всегда собран, холоден и невозмутим. Остается лишь гадать, какая муха его теперь укусила.

Бросив на прощание пару слов, Никита молча разворачивается и исчезает за поворотом, всем своим видом демонстрируя, что не одобряет моего общения с человеком не нашего круга.

— Он что, ревнует? — удивленно спрашивает Мишка, проводив взглядом быстро удаляющуюся фигуру Ника.

— Нет, конечно. Он просто беспокоится, — разъясняю, пряча ладони в карманы. — Мы с Ником хорошие друзья.

Помешкав, добавляю:

— И у него есть девушка.

— Чудная нимфа с фиолетовыми волосами?

— Кто? А, нет, другая. Света не из наших, — задумчиво отвечаю я, припомнив красавицу-блондинку с цифровых фотографий, которые показывал мне Никита. Беспечная непринужденность, ангельский взгляд и милое личико, светящееся от неподдельного, ничем не прикрытого счастья. Она тоже не из наших, вот только ей, в отличие от Мишки, вряд ли вообще известно о существовании нашего Клуба для отверженных и той роли, которая отведена в нем самому Нику.

Но даже ключевая фраза «Света не из наших» не слишком мешает Никите общаться с ней, сходить по ней с ума. И что бы он ни говорил, как бы ни подчеркивал нашу обособленность от всех остальных, но сквозь напускной пессимизм его рассуждений мне видится скрытая надежда на то, что люди из разных миров все-таки имеют шансы на совместное будущее, пусть далеко не безоблачное.

Я искоса посматриваю на своего неожиданного спутника и прикидываю, стоит ли попробовать взять его под руку, и какой может быть его реакция, если моей смелости все же на это хватит.

Поколебавшись, храбро просовываю ладонь под Михин локоть и не слишком удачно меняю тему:

— А у тебя есть девушка?

С внутренним напряжением жду, что он мягко, но решительно отстранит меня от себя, но Миха лишь усмехается краями губ, позволяя мне беззастенчиво виснуть на своем локте.

— Знаешь, моя младшая сестрица любит повторять, что если бы у нее был такой парень, как я, то она б точно утопилась в ближайшем водоеме, — охотно делится он со мной, вроде как не находя ничего странного в моих действиях. — Наверное, она не так уж далека от истины, у меня куча вредных привычек, дурацкое чувство юмора и целый комплект отмороженных приятелей в придачу. Мало кто способен это выдержать.

— Значит, нет? — помедлив, уточняю я, чем привожу его в состояние легкого веселья.

— Значит, нет, — охотно повторяет он следом за мной, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Хитро посматривает в мою сторону и подмигивает. — А что, хочешь предложить свою кандидатуру?

Все же ему здорово удается меня смутить, хотя я сама подняла эту тему, и по идее должна была быть готовой к любому повороту в этом занимательном разговоре.

— Нет, — бормочу глухо, опуская взгляд себе под ноги, на серый промокший асфальт. — Мне просто интересно. И даже если бы я хотела…

— Ну-ну? — заинтересованным тоном подгоняет Миха, когда я резко замолкаю.

— Я просто подумала, что мы можем об этом поговорить. А почему бы и нет? В смысле, после всего, что…

— Что между нами было? — подсказывает он, уже не сдерживая веселого смеха. Заподозрив в его словах явную издевку, я хмурюсь, он это замечает и легонько толкает меня в плечо. — Ладно, я слушаю, слушаю.

— Как-то так выходит, — даю себе слово не обращать на него внимания, усиленно пытаюсь схватиться за обрывок ускользающей мысли. — Мы общаемся почти каждый день, а я не знаю о тебе ничего, кроме имени и места работы.

— Я о тебе тоже. Один — один.

Я подавляю раздраженный вздох и все-таки улыбаюсь, хотя и понимаю, что он намеренно сбивает меня с толку.

— Ты знаешь обо мне куда больше, — возражаю.

— Имеешь в виду свою легкую интрижку с барменом?

Он смеется, по-видимому, находя наш путаный разговор чрезвычайно забавным. А я все еще не могу понять, чего мне хочется больше — махнуть рукой на бесплодные попытки договориться и рассмеяться за ним следом, или стукнуть его посильнее, призывая к серьезности, к которой он в принципе не склонен.

— Ты к нему как-то подозрительно неравнодушен, — сдаюсь, перенимаю себе его тон.

— К бармену? Не мой стиль. Даже если он сменит пол и нарастит волосы до плеч, тебя ему все равно не затмить, — Мишка ерничает, но мне все равно становится несколько не по себе от его слов. Особенно когда он меняет интонацию и интересуется ненавязчиво: — Мне кажется, или ты меня дразнишь?

Если уж быть совсем честной, я сама не разобралась.

— Кажется, — отвечаю уклончиво.

Увлекшись нашим странным разговором, который больше походит на своеобразную игру в кошки-мышки двух чем-то связанных незнакомцев, я даже не замечаю, как мы оказываемся возле моего подъезда.

— Я обещал твоему приятелю проводить тебя до квартиры, — напоминает Мишка, когда я разворачиваюсь к нему лицом, намереваясь распрощаться у подъездной двери.

Представив, как мы поднимаемся по узкой лестнице бок о бок, я чувствую сильную потребность схватиться за что-то устойчивое.

— У меня пятый этаж. Без лифта…

— Да ну? В самом деле без лифта?

Я пожимаю плечами, безмолвно досадуя на отсутствие удобств в этой дыре, которую сама выбрала своим новым постоянным жилищем.

Мишка смеется и переходит на снисходительный тон.

— Сим, я спортсмен. Конечно, пятый этаж без лифта — серьезное испытание для человека моей подготовки, но я все же рискну. Вдруг повезет, и тебе даже не придется меня откачивать?

Мне ничего не остается, кроме как приложить ключ к домофону и распахнуть подъездную дверь. Внутри, как водится, довольно темно, свет горит не на всех этажах, и до лестницы приходится перемещаться почти наощупь. Обычно я двигаюсь здесь со скоростью стрелы, стремясь поскорее оказаться на своем этаже, в квартире, за крепко запертой дверью, сейчас же мне приходится контролировать едва ли не каждый свой шаг. Все мои ощущения обостряются в несколько раз присутствием Михи за моей спиной. Стоит мне хоть немного замешкать, и он почти наверняка налетит на меня в этой темноте, конечно, если только он не обладает кошачьим зрением или отменной быстротой реакции.

Нет, он точно на меня налетит.

Эти мысли крутятся в моей голове даже когда мы поднимаемся вверх по лестнице, едва ли не соприкасаясь плечами в тесно ограниченном пространстве. Зато у самой двери в мою квартиру я вдруг отчетливо понимаю, что за все это время, проведенное в его компании, мне ни секунды не было страшно.

Более того, я не хочу, чтобы он уходил. Но и приблизить его к себе я тоже не хочу.

Что-то идет не так.

Сжимаю ключи в ладони, собираюсь с духом перед тем, как повернуться к нему и теперь уже точно распрощаться, но когда разворачиваюсь лицом к Мишке, то растерянно понимаю, что он на меня даже не смотрит. С живейшим любопытством он разглядывает мою дверь и даже негромко присвистывает, давая понять, что оценил несокрушимую крепость моего убежища.

— Впечатляет…

А до меня постепенно доходит, какого результата я могла добиться своей глупой болтовней по дороге к моему дому.

Я ни за что не приглашу его заглянуть, о чем и пытаюсь намекнуть сжатой в кулаке связкой ключей и отсутствием самого приглашения. Дело вовсе не в том, что я боюсь его или его возможных действий, или Мишка не заслуживает моего доверия… Черт, в его присутствии я просто перестаю быть самой собой, теряюсь, машинально хватаюсь за неподходящие предметы, все, что только попадется мне под горячую руку; начинаю нести полную чушь…

Словом, обращаюсь в незнакомое мне существо, обладающее всем, что совершенно несвойственно той части меня, которую я привыкла считать настоящей.

Не знаю, как ему это удается, но одним своим присутствием Миха ломает мой уютный мрачный кокон, в котором так привычно и уже совсем не холодно. Пробивает брешь в тесном пространстве моего добровольного плена.

В этом смысле он более чем опасен.

А я не хочу перемен.

— Сим, я все еще жду, когда ты откроешь дверь, а потом хорошенько запрешь ее с той стороны, — мягко подталкивает меня Мишка, по-своему истолковав замешательство в моем взгляде.

Киваю, наощупь определяю нужный ключ из связки, кое-как просовываю его в замочную скважину, спиной чувствуя обращенный на меня взгляд.

Что-то происходит вне зависимости от моего желания. Мои руки заметно подрагивают, когда я дважды поворачиваю ключ. Мишка терпеливо ждет, ни единым словом или движением не выдавая своего присутствия за моей спиной, но мне кажется, что я могу уловить его дыхание на расстоянии вытянутой руки.

Дверь открыта.

— До встречи, — говорит он в мою спину.

Замираю на долю секунды, затем резко оборачиваюсь к нему, гоню подальше здравый смысл и задаю давно мучащий меня вопрос:

— Ты пришел к самому закрытию Клуба, просто чтобы проводить меня до квартиры и убедиться, что по пути со мной ничего не произойдет?

Он молча улыбается и пожимает плечами, предлагая самой поискать верный ответ.

— Ты правда считаешь, что должен это делать? Что мне может что-то угрожать?

Он медленно качает головой, по-прежнему сопровождая свой взгляд широкой улыбкой, от которой что-то жжет внутри меня, грозясь расплавить слабые кости. И все равно молчит. Не произносит ни единого слова в ответ на мои нехитрые вопросы.

Это так странно, смотреть на него с порога моей квартиры и понимать, чтомне достаточно захлопнуть входную дверь, и я буду избавлена от его незримого влияния на мои дрейфующие мысли. Он окажется вне поля моего зрения, за твердым слоем металла, который не прожечь даже огненными вспышками его темных глаз. Он больше ничего не сможет сделать. Я ему просто-напросто не позволю.

Я выдавливаю из себя пару слов на прощание.

Он просто кивает. В который раз отчетливо понимаю, что что-то явно идет не так, и это очень сильно сбивает с толку. Чувствуя, как откуда-то изнутри поднимается волна нарастающего раздражения, я решительно захлопываю входную дверь, поворачиваю один из замков и застываю на месте, впервые за долгое время нарушив собственный обычай повторять это действие трижды. Меня одолевают сомнения.

Пусть я не до конца понимаю его мотивы, мне просто хочется знать, что он где-то рядом. Это никак не связано с логикой или здравым смыслом, скорее завязано на ощущениях, тоске о чем-то несделанном, и еще о чем-то, идущим вразрез со всем тем, что крутилось в моей голове еще несколько минут назад…

Мысленно обозвав себя дурой, я отхожу от двери, и в этот момент с той стороны раздается негромкий стук.

— Сима!

Две секунды, и единственный запертый замок поддается. Дверь вновь распахнута почти наполовину. Ведомая все теми же смутными ощущениями, я выбираюсь на лестничную площадку и едва ли не сталкиваюсь с Мишкой нос к носу. Он перехватывает ладонью край придерживаемой мною двери и делает еще один шаг мне навстречу. Мои ноги слабеют настолько, что мне трудно даже переступить назад без угрозы повалиться на пол.

Он не просто постучал в мою дверь, а я не просто ее открыла. Все это вообще от нас не зависело.

Он проводит согнутыми пальцами по контуру моего лица и говорит заметно севшим голосом:

— Я пришел, потому что мне хотелось тебя увидеть.

Он молчит, смотрит на меня в упор, давая понять, что теперь подача переходит ко мне, а я подвисаю на месте, не в силах оторвать взгляда от его глаз, совершенно не зная, как объяснить ему, а заодно и самой себе все то, что неминуемо происходит каждый раз, когда наши пути вновь пересекаются в одной точке.

Легким касанием трогаю ворот его куртки, осторожно тяну на себя, приоткрывая темную футболку с огромным белым черепом, обтягивающую его грудную клетку.

— Где ты ее взял?

— Футболку? Стащил с какого-то зомби у вас на входе. По-моему, он этого даже не заметил.

У него своеобразное чувство юмора, в этом он точно не лукавил. Меня так и тянет сообщить, что я бы в два счета определила вещь, принадлежащую не ему, но вместо этого я прижимаюсь щекой к его ладони и тихо спрашиваю:

— Ты не будешь против, если я…

Замолкаю, не решаясь озвучить.

— Если ты?..

— Я… — понимаю, что выговорить вслух будет куда труднее, поэтому даже не пытаюсь закончить фразу. На свой страх и риск шагаю вплотную к нему, с видом обреченного закрываю глаза и наугад веду носом вдоль его напрягшейся шеи. Чутко улавливаю знакомые нотки, почти испарившиеся из хранящейся у меня водолазки. Держать себя в руках стоит огромных усилий, меня необъяснимо притягивает к себе его запах, манит тепло его кожи. Возможность прикасаться к нему, пусть робко и осторожно, не слишком удовлетворяет мой странный интерес, скорее, лишь распаляет желание приблизиться и исследовать его как подобает. С компасом и перечерченной картой. Губами и касанием кожи к коже.

Я хочу знать, что в нем такого особенного, чего нет в других.

Мишка не отстраняется, стоит неподвижно, но я чувствую напряжение, охватившее его тело в момент, когда мои губы оказались в сантиметре от его открытого горла. Точно знаю, что не должна делать ничего такого, и это просто удивительно, что он все еще не догадался отшвырнуть меня в сторону, грубо обозвав чокнутой идиоткой с дырой внутри головы, или даже влепив пару затрещин напоследок, чтобы уж наверняка вытряхнуть из меня эту манию в совокупности с жаждой новых открытий, влекущей меня к нему со скоростью разбивающегося мира.

Конечно, я осознаю, что веду себя странно, но мое поведение давно уже нельзя назвать адекватным. Веду носом в сантиметрах от его теплой кожи, вбираю в себя его запах и застываю, чувствуя, как страх и неловкость постепенно уходят, на смену им заступает ощущение безграничного покоя, захлестывающее с головой. А может, я не так уж наглею, не слишком перегибаю палку, если Миха до сих пор не прекратил все это?.. Осмелев, возобновляю свои действия, потираюсь самым кончиком носа о его шею, едва ли не мурлычу от удовольствия. Точно знаю — это именно то, что мне нужно.

Я словно хищник, сцапавший свою добычу.

Как было бы здорово схватить его в охапку, уложить рядом с собой, обвить его руками и больше не отпускать.

Клянусь, это был бы самый долгий и безмятежный сон в моей бессмысленной жизни.

Когда он близко, я чувствую себя так, точно на глубокую рваную рану внутри моей груди пришивают подогнанную под размеры заплатку. Шьют прямо по живой плоти, без наркоза, вгоняют равнодушные иглы под кожу, раз за разом обновляя мой болевой порог. Я должна терпеть, должна пройти экзекуцию до самого конца, вынести любые мучения, чтобы вновь обрести драгоценную способность дышать полной грудью. Хотя бы ненадолго, на призрачный миг почувствовать себя свободной от внутренних оков.

Все еще живой.

Я вздрагиваю, когда Миха устраивает ладони по обе стороны от моих плеч и с пугающей легкостью отрывает меня от себя, очень быстро, очень резко прерывая мои ощущения.

— Сим.

— Нет, постой, я хочу… Просто…

Сбрасываю его ладони и вновь прижимаюсь к нему всем телом, почти не задумываясь над тем, что в его понимании выгляжу совершенно невменяемой девицей со странными наклонностями, от которой даже с его хваленой подготовкой лучше держаться как можно дальше.

Он уже дал понять, что ему не нравится все это странное действо, не имеющее толкового названия, и все равно я не могу…

Не могу остановиться. Не могу заставить себя убрать от него руки. Ничего не могу с собой поделать.

— Я, конечно, все понимаю… Кроме этого. Что ты пытаешься сделать, Фим?

— Ты очень вкусно пахнешь, — шепчу еле слышно, прижимаясь щекой к его притягательной шее.

Напряженный смешок:

— Здорово, что тебе нравится. Эй, ты же не хочешь меня укусить?

— Хочу, — признаюсь честно. Кажется, я только что переступила черту, за которой теперь дозволено все, кроме панического бегства обратно в привычную зону комфорта. Ну, или почти все…

— Не вздумай, ладно? У меня чувствительная шея.

— Правда?

— Лучше не проверять. Нет, серьезно, какого черта?

Он перехватывает мои запястья, зачем-то оглядывается назад, наверняка проверяя, нет ли свидетелей, способных подпортить ему репутацию, после чего лихо заталкивает меня внутрь тесной прихожей и с проворностью захлопывает за нами входную дверь.

Три замка, хочется сказать мне.

Он не обращает на них никакого внимания.

Я машинально тянусь к выключателю, но Мишка не дает мне высвободить руку. Кажется, его вовсе не смущает темнота вокруг нас и то, что он никогда не был в моей квартире, не знает планировки и может по незнанию ввергнуть мое унылое логово в еще больший беспорядочный хаос.

— Ты часто устраиваешь своим соседям подобные спектакли?

— Нет. Сегодня особый случай.

— Я польщен.

— Миш, я…

— Тихо, — и прежде чем я успеваю продолжить, он прижимает меня к свободной стене, надежно сковывает мои запястья своими ладонями, так, что я даже дернуться самостоятельно не могу. Наклоняется ко мне очень близко, обдавая своим теплым дыханием нижнюю часть моего лица.

Еще немного…

На полпути до цели.

Мой взгляд задерживается на его выточенном из темноты лице, скользит вниз, к вороту черной футболки, из-под которого виднеется свободный участок кожи, и я вновь не могу сдержаться, рвусь вперед, но Миха не позволяет мне продолжить мою маленькую забаву со своей шеей.

Воздух в тесном помещении перестает быть безвкусным, быстро приобретает знакомый запах. Впервые за долгое время темнота не пугает меня, а, напротив, играет мне на руку, так кстати скрадывая все отрезвляюще лишнее, вроде свирепого выражения Мишкиного лица или убогого фона, располагающего только к развитию затяжной депрессии. Теперь темнота мой пагубный друг. Кромешный мрак любовно обвивает мои плечи, подталкивает меня к более решительным действиям, заполняет мою голову опасными мыслями о вседозволенности, том, что при желании я вполне могу возглавить эту партию нашей тесной игры даже несмотря на то, что сила на его стороне. Я слишком долго ждала чего-то подобного, способного ударить в голову похлеще убойной дозы самого крепкого алкоголя, умноженной на такую же дозу табака, приправленной громкой тяжелой музыкой.

И теперь мне уже реально все равно, что Мишка может обо мне подумать.

Выбрасываю из головы лишние мысли, забываю обо всем, прикидываю, как бы так изловчиться, чтобы присмирить его бдительность и вновь до него дорваться.

— Меня немного напрягает, когда ты горячо дышишь в мою шею, — делится со мной Мишка, склоняя голову набок. — Не могу отделаться от мысли, что у тебя за спиной спрятан нож.

Его плечо упаковано под слоями плотной одежды.

— Как твоя рана?

— Нормально, — тихий смешок. — Но если вздумаешь выйти за меня замуж, то до свадьбы точно не заживет.

— Что?..

— Шутка, — он хмурится.

— Покажи мне.

— Извини, я плохо танцую стриптиз, — он разводит руками, а мне только этого и нужно. Пользуясь тем, что его ладони больше не удерживают мои подвижные запястья, я буквально врезаюсь в него, сжимаю кулаками края футболки, чувствуя, как где-то там внутри гулко бьется его сердце, горячее, огромное, человечное, и… с тихим вздохом распрямляю пальцы, выпуская черную ткань.

Мучительный шаг обратно.

Ко мне возвращается нестабильная способность к самоконтролю.

— Прости, — шепчу едва слышно.

Он негромко смеется:

— Ты и без ножа способна испугать кого угодно.

Моя рука слегка подрагивает, когда я вожу ею по стене в поисках скрытого выключателя. Вспыхивает свет, и губительное влияние темноты окончательно иссякает. Запоздалая неловкость наваливается на меня всем своим сокрушительным весом. Я переступаю с ноги на ногу, нерешительно поднимаю глаза на Мишку, ожидая увидеть в его глазах презрительное раздражение или даже злость, но ничего этого нет и в помине. Он смотрит в мои глаза и просто улыбается. Теперь эта его извечная улыбка вовсе не кажется мне привлекательной, скорее выводит из себя. Мне кажется, именно с таким придурковатым выражением лица врачи смотрят на безнадежных пациентов психбольниц, когда те начинают проявлять легкие признаки адекватного поведения.

Мое лицо наверняка радует всеми оттенками красного.

Машинально обхватываю плечи ладонями и пытаюсь отыскать подходящие ситуации слова, а тишина между тем режет уши, отвоевывает каждый свободный сантиметр узкого пространства. В моей тесной прихожей нет места для того, чтобы можно было от нее скрыться.

Мишка считает меня сумасшедшей, теперь в этом нет никаких сомнений.

В конце концов я открываю рот, еще не зная точно, что собираюсь ему сказать, но он сам нарушает повисшую между нами тишину, разводит губы и стороны и неожиданно начинает громко и весело смеяться.

— Ты такая интересная, Сим, — он подходит ближе, оттесняя меня обратно к стене между шкафом и прикрытой входной дверью. — Это какой-то очень коварный план, да?

— План? — я машинально облизываю пересохшую нижнюю губу.

— Неужели экспромт? — делано удивляется он.

— Я не… Просто…

— А по-моему, сложновато. Хотя и не лишено фантазии, — он кладет ладонь мне на плечо, и от его прикосновения я уже сама налетаю спиной на стену позади. — Поправь, если я что-то пропущу. Значит, чем-то я тебе упорно не нравлюсь, и ты охотно мне это демонстрируешь, причем неоднократно. Ну, допустим, я дурак, и с первого раза до меня попросту не доходит. Черт с ним, опустим даже нашу милую историю с ножом, хотя она и заслуживает гораздо большего внимания. Но теперь ты открыто лапаешь меня в собственной темной прихожей… — в этом месте я вздрагиваю и спешно поднимаю на него беспомощный взгляд. — Нет, не то чтобы я против… Но как-то нечестно выходит, тебе не кажется?

Прежде чем я успеваю вставить хоть слово, он подается вперед и теперь почти шепчет в мои приоткрытые губы:

— Может, я тоже хочу тебя полапать?

Меня вновь с силой впечатывает в стену. Я чувствую его теплое дыхание на своих губах, закрываю глаза и наугад тяну руку к его правому плечу. Неуверенно просовываю пальцы за отворот куртки.

Он не двигается.

Я тянусь к нему.

Он прижимает мои руки к поверхности стены и неминуемо ловит меня своим взглядом. Прямым, сосредоточенным, слишком откровенным, чтобы его можно было выносить без внутреннего содрогания и замирания сердца.

— Миш…

Он несильно зажимает мне рот, наклоняется совсем близко и теперь шепчет в свою раскрытую ладонь на моих губах:

— Не знаешь, какого это — играть по правилам?

Я прислушиваюсь к неровному стуку собственного сердца, которое наверняка решило пробить мою слабую грудную клетку и обрести свободу без узких границ.

— Не хочу по правилам, — выдавливаю спустя секунду, когда он чуть смещает ладонь с моих губ.

Он крепче прижимает мои руки, хотя, учитывая разный уровень нашей формы, я и так не смогла бы выбраться из его захвата без болезненных, совершенно мне ненужных последствий.

— А чего ты хочешь?

Я молчу, покусываю щеку с внутренней стороны. Но в чем бы он меня ни подозревал, у него самого в запасе оказывается куча разнообразных, очень действенных тактик. В ответ на мое молчание Мишка кладет другую ладонь на мою талию и нарочито медленно поглаживает пальцами ставшие чувствительными ребра под тонкой черной блузкой. Тепло становится только там, где находится его рука, в остальном меня резко бросает в жуткий, пробирающий до костей холод.

Если он сейчас отстранится, я просто замерзну.

С каждым движением его ладони все во мне замирает, обрываются последние нити надежды на возврат к чему-то до боли знакомому, иллюзорно безопасному.

Он наклоняется ко мне и носом утыкается в мои растрепанные по плечам волосы. Его теплые губы оказываются на моей шее, там, где под кожей неровно бьется тонкая чувствительная венка. Я делаю шумный вздох, когда ладонь на моих ребрах сжимается, а его раскрытые губы скользят вниз по моей шее.

— Скажи мне, чего ты хочешь?

Его пальцы устраиваются на моем подбородке, приподнимая лицо. Помимо воли мой взгляд упирается дверной проем, за которым виднеется край пушистого ковра, щедро усыпанный бессчетным количеством мелких цветочных огрызков, оставшихся от недавнего роскошного подарка без подписи.

Я широко распахиваю глаза, не в силах отвести от ковра застывшего взгляда.

Меня бросает в дрожь, когда его губы прокладывают дорожку коротких поцелуев к моим открытым в вырезе блузки ключицам и обратно.

— Я не…

Хочу.

С тихим стоном я вновь закрываю глаза, начинаю дрожать всем телом.

— Я уйду, если ты хочешь.

Не хочу. Я… не знаю.

Мишка отстраняется. Внимательно вглядывается в мое лицо, ловит устремленный к проходу взгляд и, кажется, понимает все без единого слова. Он больше не рядом, не держит меня в своих руках. Быстрым шагом он идет к дверному проему, ведущему в комнату. Я безмолвно провожаю взглядом его обтянутую курткой спину, пока в комнате не вспыхивает верхний свет, и только затем, словно очнувшись от краткого ступора, спешно иду следом за Михаилом.

Я не хочу туда смотреть, но взгляд мой против воли скользит по дорожке из беспорядочных алых лепестков к самой корзине, в которой еще остались нетронутые цветы. Правда, после долгого времени без воды они уже не выглядят такими свежими и роскошными, какими были вчерашним утром. И все же картина, открывшаяся Мишкиному взору, действительно впечатляет. Я вижу это по его глазам, легкой усмешке, играющей на его искривленных губах. Хочу что-то сказать, но не могу обнаружить слов и просто молчу, позволяя ему самостоятельно анализировать все то, что он видит перед собой.

Он делает свои выводы.

Я устало прислоняюсь плечом к дверному косяку и смотрю на него в профиль, почти не мигая. Почему-то мне кажется, что он непременно все поймет и не станет выпытывать никаких объяснений, тем более, что мне нечего ему рассказать. В эти мгновения мне и в голову не приходит то, что он может неверно истолковать наличие огромной корзины в обрамлении рассыпанных по ковру лепестков. Представить все это элементом романтического вечера, а не продолжением затянувшегося кошмара.

Я смотрю на Миху с затаенной надеждой на то, что он, в отличие от меня, сумеет найти толковое объяснение этой картине, и в свою очередь поможет с этим мне самой. Но он не спешит приходить мне на помощь. Он останавливается ко мне вполоборота, странным взглядом смотрит себе под ноги и говорит негромко, каким-то совсем незнакомым мне голосом:

— Извини, я не разувался.

И я машинально опускаю глаза вниз, на свои мокрые кроссовки.

Он подходит ко мне ближе и дружески кладет ладонь на мое плечо:

— Пока.

Миха проходит мимо меня обратно к входной двери, которая захлопывается за ним с негромким стуком. И только теперь я выдыхаю. С ненавистью смотрю на злосчастную корзину и ее разбросанное содержимое, после чего иду в прихожую и только теперь последовательно запираю все свои замки. Внутри меня странная гулкая пустота, которую вряд ли возможно чем-то заполнить. Я прислоняюсь спиной к двери и просто съезжаю вниз по твердой поверхности.

Глава 13. НОЧЬ РАЗОБЛАЧАЕТ ДЕНЬ

Миха

За моей спиной отчетливо хлопает тяжелая подъездная дверь, а вместе с ней обрывается и шаткая возможность вернуться обратно в квартиру на пятом этаже, хотя я бы все равно ею не воспользовался. Вдыхаю полной грудью свежий воздух и не могу сдержать смеха, вспоминая, как меня торкнуло при виде цветочной корзины и бессчетного количества выщипанных темно-красных лепестков, разбросанных по всей комнате. Ощущения были не из приятных, что-то сродни внезапному душу из ледяной воды, но я хотя бы вернул себе способность соображать, что было вовсе не лишним. Потому что к тому моменту, как проклятая корзина встала перед моим взором непреодолимым, отрезвляющим препятствием, я мало что соображал, мой хваленый самоконтроль не справлялся с нагрузкой, трещал по швам, и надолго бы его точно не хватило.

Я чувствовал себя озабоченным извращенцем. Вместо того, чтобы в полной мере проникнуться пугающим количеством психологических заморочек в голове Серафимы и либо отступить, либо, плюнув на здравый смысл, ввязаться глубже, предложив ей свою помощь, я думал лишь о том, как бы ее поцеловать. И хотя она была так близко, что стоило только протянуть ладонь, смять ее темные волосы и наверняка узнать, какие нотки имеет вкус безумия, я все еще не мог избавиться от мысли, что любое неосторожное движение с моей стороны способно спугнуть ее. А это уже было бы совсем другое. Не то же самое. Поэтому я, сцепив зубы, стоял перед ней неподвижно, позволяя делать с собой эти странные вещи, хотя держаться, изображая фальшивую оловянную стойкость, было чертовски трудно. При всей своей внешней скованности, Серафима мастерски испытывала скудные запасы моей прочности.

Несмотря на то, что она сама всячески меня провоцировала, вроде как проверяя на наличие второго дна, я не был уверен, что правильно понимаю ее странные выходки. И все же намеренно потащился за ней следом, догадываясь, что вряд ли это может обернуться чем-то хорошим. Но мне по большему счету было плевать, и, кажется, ей тоже. Что-то происходило вне зависимости от наших желаний, и думаю, в тот момент мы оба так или иначе это ощущали.

Мне казалось, я знаю ее большую часть своей жизни. Между нами не было абсолютно ничего общего ровно до той секунды, как я, заплутав, случайно увидел ее в Клубе Почитателей тлена, а вскоре моя рука попала под лезвие ее ножа. Та история вышла короткой, но впечатляющей, хотя и отложилась в памяти неровными кровавыми штрихами, нарастающей болью и полнейшим непринятием. Впоследствии я все никак не мог понять, для чего мне вообще нужно было столкнуться с ней в тот глухой вечер, с какой стати ее опасливые взгляды оказали на меня эффект красной тряпки, задвинув способность соображать здраво, и почему даже по прошествии времени она никак не желает убраться вон из моей головы. Более того, мыслей о ней становится все больше и больше. Я даже пытался найти ответы, намеренно вытравливал ее образ из памяти, сжигал, как вредный вирус, но в конечном итоге вдруг оказалось, что до встречи с Серафимой я словно проигрывал чужую, никогда по настоящему не принадлежавшую мне роль. От безнадежной скуки смотрел пленку с записанным на ней фильмом про неудачника, для которого смысл жизни скрывался в отдельных, не связанных друг с другом моментах. Зато теперь, когда я доподлинно знаю о том, что могу в любой момент прийти в Клуб Почитателей Тлена и увидеть там Серафиму, а она не только знает меня в лицо, но и все чаще называет меня по имени, все наконец-то становится на свои места.

Во всяком случае, так было, пока я не наткнулся на эту злополучную корзину, давшую нехилый толчок моей буйной фантазии.

* * *

Весь предшествующий этому раннему утру день, а потом и стихийно протекающий вечер, я думал о Серафиме и всех тех занимательных вещах, что успел узнать о ней из сжатого пересказа ее родителей. Как ни пытался переключиться на что-то иное, заняться, наконец, делом, мысли то и дело возвращались к ней, ее странной жизни, заключенной в тесном пространстве своеобразной зоны комфорта, которая ни черта таковой не являлась. Я злился; на себя, за то, что до сих пор продолжаю обо всем этом думать, на ее невменяемых родителей, решивших разыграть жесткое реалити-шоу со своей дочерью в главной роли. На Сашку, который весь день напролет вертелся где-нибудь поблизости, не оставляя надежды докопаться до моего сознания, дрейфующего где-то неподалеку от Клуба Почитателей Тлена. На отца, которому вдруг вздумалось мириться с Катериной при моем непосредственном участии…

Да, вот на что я должен был обратить куда более пристальное внимание. С Катькой происходило что-то странное. Я видел это, чувствовал, даже делал вялые попытки с ней поговорить, но на все мои расспросы сестрица только огрызалась и посылала меня ко всем чертям, ни в какую не желая идти на контакт.

В конце концов, я сделал то же самое, хотя это и шло в разрез с моими укоренившимися представлениями об идеальном старшем брате, готовом в любой момент забыть обо всех недомолвках и в трудную минуту прийти на помощь неразумной сестрице. Но Катькины капризы окончательно пробрали меня до печенок, а она сама вызывала стойкое желание позабыть о своих принципах и-таки отвесить этому чаду парочку хороших затрещин в сугубо профилактических целях. Тормозила лишь поврежденная рука, все еще доставляющая болевые неудобства, и нежелание отправляться на поиски этого юного исчадия моей пожизненной каторги, которое могло находиться где угодно, и, конечно, упорно игнорировало все мои звонки.

Отец сообразил семейный ужин и даже пораньше ушел с работы, намереваясь закончить все приготовления к тому моменту, как все мы соберемся за столом в их квартире. О моих мнимых неприятелях он молчал, и это само по себе вызывало настороженность. В другое время я бы непременно задумался, быть может, даже сам завел разговор на эту тему, надеясь заблаговременно расставить все нужные точки по законным местам. В любое другое время, но только не теперь.

Не могу сказать, что мне это нравилось, но в моей жизни определенно наметились признаки стабильности. Даже не давая о себе знать, Серафима все время была где-то рядом, навязчивым призраком выплывая даже из случайных мыслей на какую-нибудь совершенно отвлеченную, не связанную с ней тему. Я мог вяло интересоваться у прогрессивного Сашки содержанием новой белковой диеты, которую он активно продвигал в массы, и в этот момент живо представлять себе, как Фима стоит у огромного, в пол, зеркала, и сосредоточенно подводит глаза черным цветом, собираясь на смену в свой чертов клуб. Мог оставлять Катьке очередное голосовое сообщение с гневным содержанием и требованием немедленно перезвонить, но слышать совсем другой голос, интересующийся робко, не стану ли я возражать против… И по цепной реакции вновь и вновь возвращаться в то раннее утро, словно наяву чувствовать, как Фима беззастенчиво трогает носом мою напряженную шею, почти касаясь губами натянутой кожи.

Почти…

Может, мне и не стоило ничего о ней узнавать, тогда было бы не в пример легче избавиться от назойливых образов, с методичностью атакующих мою не раз отбитую в боях голову. Если бы я понял все с первого раза, не стал рассказывать Катерине про Клуб и уж тем более вновь тащиться туда с туманными намерениями, еще и в компании сестрицы, то все наверняка бы обошлось. Но вот ведь штука — чем больше я об этом думаю, тем менее привлекательной кажется мне эта мысль.

Более того, я начинал привыкать к присутствию Серафимы в своей жизни, пусть даже незримому. Я не забивал себе голову иллюзорной чушью, точно зная, что темноволосая красавица из Клуба слишком сложная, замороченная, чокнутая, и, кажется, совершенно отмороженная. И чтобы найти к ней подход, мне придется прыгнуть выше собственной головы, раз за разом доказывая ей, что я, в общем-то, неплохой персонаж в ее истории, и мне, в отличие от всех прочих, можно доверять.

Черт знает, зачем мне вообще все это было нужно…

Я понимал. Все, что так или иначе было связано с ней, рано или поздно начинало мне нравиться. Она сама начинала мне нравиться.

* * *

— Ну, и чего тебе надо? — лениво тянет Катька, стоит мне поднести трубку к уху. Где-то на заднем фоне громко играет музыка, а звонкий женский голос с усердием выводит что-то в высшей степени зажигательное.

Я кое-как натягиваю куртку на изувеченное плечо, собираясь покинуть тренерскую, когда меня застает неожиданный звонок заимевшей совесть сестрицы, решившей отступить от негласного игнора и все же выйти на связь. Мельком оглядываюсь на застывшего у шкафчиков Сашку, неторопливо складывающего рабочий костюм, двигаю аппарат ближе к уху и интересуюсь с преувеличенным спокойствием:

— Что за бойкот, мелочь?

— О чем ты? — недовольно бурчит сестрица мне в ответ.

— Все о том же. Какого хрена с тобой происходит?

— Это все, что ты хотел мне сказать? И стоило так усердствовать, блин… — Катька заметно растягивает слова, что в сочетании с бойкими звуками на заднем фоне позволяет мне быстренько свести два и два и получить закономерную четверку.

— Подожди, может, я тебя еще удивлю, — обещаю, из последних сил сдерживаясь, чтобы не сорваться в гневный крик. Но в этом случае моя мелкая бестолочь сдрейфит и попросту сбросит звонок, а я остаток вечера буду обзывать себя придурком, изводиться гаданиями о том, когда она появится в следующий раз, и появится ли вообще.

— Говори адрес, я за тобой приеду, — говорю ей непререкаемым тоном, вполне допуская вариант, в котором Катька разозлится и все-таки сбросит вызов. Но мое обещание удивить, похоже, ее заинтересовало.

— Ладно, — тяжко вздохнув, она выдает мне название популярного среди молодежи клуба и прибавляет. — Здесь так скучно, ты не представляешь… Даже скучнее твоего занудства, Мих.

Это я пропускаю мимо ушей и говорю Катерине, что скоро приеду. Махом застегиваю куртку к самому горлу, небрежно подхватываю спортивную сумку и бью Сашку по протянутой ко мне ладони, обещая ему как-нибудь прекратить уклоняться от своих рабочих обязанностей. Он ржет, даже не пытаясь сделать вид, что мне верит.

Клуб, в котором дожидается сестрица, не слишком далеко. Я на ходу соображаю некое подобие плана, согласно которому сначала забираю Катерину из молодежного притона, куда ее занесла нелегкая, затем мы вместе едем ко мне, и уже дома я наберусь сил и терпения, чтобы молча выслушать все то, что она захочет мне рассказать. Или даже не захочет, но все равно расскажет. Я преисполнен решимости докопаться до сути. Меня порядком достали разводимые ею тайны мадридского двора, участившиеся жалобы отца, с которым мы за минувшие пару месяцев не перекинулись и половиной из того объема слов, что сказали друг другу в эти дни. Меня достало ее нежелание брать трубку, когда я пытаюсь ей дозвониться, и то, что я вообще не понимаю, чем вызваны все эти перемены в поведении моей обычно бойкой, не склонной к частой хандре сестрицы. Я подозревал, что все это может быть запоздавшими отголосками того, что какой-то неизвестный мне козел ее бросил, и теперь ждал малейшего намека на подтверждение своей версии, чтобы вмешаться, принять самое деятельное участие в этой дурацкой истории. Заранее предвкушал, как размажу щенка по стене. Катька предсказуемо обозлится, в меня тотчас полетят ее колкие стрелы, я временно стану врагом номер один, зато вытяну ее из этого чертового кокона, куда она так старательно себя загоняет. Катюха переключится с роли глубоко несчастной на роль оскорбленной, побесится, разнесет в пух и прах мою многострадальную квартиру, обязательно сломает что-нибудь ценное, после чего присмиреет, предпочтет меня великодушно простить и вновь станет самой собой. Такое уже происходило, ничего нового меня не ожидает.

Я прохожу мимо насупленного вышибалы, чьи плечи разворачиваются параллельно моему движению внутрь клуба, и начинаю вертеть головой по сторонам, силясь выцепить из толпы знакомую худощавую фигурку младшей сестрицы. Катька обнаруживается на одном из вертящихся барных стульев, рядом с ней я вижу тощую девчонку в мини, в которой, присмотревшись, смутно узнаю одну из давних Катькиных подружек. Когда я видел ее в последний раз, а это было еще во время, когда Катька заканчивала школу, выглядела она иначе — строгий мышиный хвостик, туфли на сплошной подошве, длинная юбка и кучка учебников под мышкой.

Когда я приближаюсь к ним вплотную, обе девицы синхронно разворачиваются в мою сторону. Смерив меня взглядом, Катерина тяжко вздыхает, отодвигает пустой бокал и сползает со стула, не дожидаясь, когда я позову ее на выход. Однако ее подружка не готова так скоро прервать веселье. Девчонка шустро цепляется за Катькину руку пониже плеча и тянет дурашливо, при этом не сводя с меня заинтересованного взгляда:

— Катюнь, это же твой брат, да?

— Нет, — бросаю, мельком взглянув на чудно преобразившуюся девицу. — Сегодня я ее телохранитель.

Катька фырчит и едва не давится клокочущим смехом, пока я тяну ее за руку подальше от бара.

— Передвигай ногами, — советую ей, прокладывая путь к заветному выходу.

— Мих, — канючит сестрица, усиленно тормозя нас обоих на каждом последующем шагу. — Нужно с ребятами попрощаться…

— Перебьются.

— Да перестань, это всего пару минут…

В этот момент я останавливаюсь сам, при этом зазевавшаяся Катерина едва не впечатывается в мою спину. Ее подружка, которая, оказывается, все это время тащилась за нами, возникает прямо передо мной и что-то негромко бормочет, попеременно дергая за рукав моей куртки, но я пропускаю ее пьяные бредни мимо ушей. Мой взгляд прикован к боковому столику рядом с декоративной колонной, охваченной тонкой змейкой светящихся синих ламп. Под ней, на низком диванчике, полулежит мой недавний знакомый Володя. Сам по себе он не представляет никакого интереса даже несмотря на то, что на нем яркий малиновый пиджак и модные кеды с такого же цвета подошвой. Куда большее впечатление на меня производит эффектная блондинка, с жаром выдыхающая что-то любопытное в ухо расслабленному пареньку. Володина конечность небрежно курсирует по ее обтянутому красной тканью бедру, слегка задевая край экстремально короткого платья, блондинка смущенно хихикает, но видно, что все происходящее ей очень даже нравится. Тут же, за столиком, находится еще несколько личностей разного пола и разного вида, которым абсолютно плевать на игры этой парочки.

Я раздумываю не больше пары секунд. В памяти удачно всплывают подробности моего знакомства с Володей и родителями Серафимы, искреннее негодование паренька, его пламенные речи о чем-то невнятном, но связанном с женитьбой на нелюдимой красотке из Клуба Почитателей всякого бреда… И тусклая, лишенная красок комната на пятом этаже в обшарпанном старом доме. Пушистый ковер, засыпанный ярко-красными лепестками роз и одинокая, похожая на тень девушка, вся жизнь которой представляет собой сплошной театр для слабоумных зрителей.

И где-то там я, по дурости влезший на самую середину сцены.

Мысленно я связал болтовню Володи и появление корзины с цветами воедино. Может, поэтому меня так скоро потянуло к выходу из квартиры Серафимы — случайное свидетельство чужого праздника жизни не слишком вдохновляло на продолжение нашего тесного знакомства.

Пользуясь тем, что Катерина отсеивается на полпути к столику, прочно оккупированному Володиной компанией, я подхожу ближе и сажусь как раз напротив паренька. Тот слишком занят, чтобы меня заметить, зато один из его друзей — белобрысый тип в сером свитере — тотчас поворачивает голову и принимается сверлить меня удивленным взглядом, наверняка теряясь в догадках, какого хрена я позабыл в их дружной компании.

Не спеша нарываться на конфликт, я выдаю белобрысому одну из своих дежурных улыбок и киваю на занятого блондинкой Володю:

— Как думаешь, это надолго?

Белобрысый растерянно моргает.

— Вовчик, — зову, не получив ответа от его приятеля, и, наконец, замечаю, как Володя с неохотой отрывается от блондинки.

Теперь меня изучает вся компания.

— Как дела, Вовчик? — интересуюсь с преувеличенной заботливостью, наблюдая за тем, как мрачнеет лицо будущего муженька Серафимы.

— Э-э… — соображает он туго, но в себя приходит на удивление быстро. Отстраняет надувшую губы блондинку от своего бока и кивает мне. — Нормально. А… что? Ты чего тут?

— Развлекаюсь, — пожимаю плечами.

Володя окидывает меня более чем красноречивым взглядом и тянет многозначительно:

— Ага…

После чего неуклюже выбирается из-за стола, попутно наступив на ногу встрепенувшейся блондинке. Ее густо раскрашенное лицо искажает болезненная гримаса, но Володя этого даже не замечает.

— Отойдем? — предлагает мне, и я молча поднимаюсь, иду за ним следом к выходу из клуба. Краем глаза подмечаю Катьку на прежнем месте у барной стойки. Наши взгляды пересекаются, и сестрица демонстративно отворачивается, показывая, что ей нет до меня никакого дела. Но я точно знаю, что это не так, и максимум через час она сделает все возможное, чтобы заставить меня развязать язык.

Не прокатит. Наши планы схожи, но мои появились раньше. И черта с два я уступлю мелкой пигалице хотя бы часть своих позиций.

Оказавшись снаружи, Володя похлопывает себя по карманам в поисках сигарет и вскоре торопливо затягивается, выпуская в холодный воздух струйку сизого дыма.

— Ну? — не выдерживает спустя пару мгновений. — Чего тебе нужно?

Отвечать я не тороплюсь.

— Красивая девчонка, — замечаю, пряча руки в карманы куртки.

— Нормальная, — Володя морщится и вновь затягивается сигаретой. — Но это, черт побери, не твое дело, понял?

— Считай, мне просто любопытно. Ты так переживал из-за Серафимы, что даже едва не выбил из меня скупую мужскую слезу. По моему, тут что-то не вяжется.

Не нужно прилагать титанических усилий, чтобы стопроцентно вывести Володю из себя. Услышав имя девчонки, он в ярости хмурит брови и беззвучно шевелит губами, будто бы в мыслях старательно фильтруя генерируемые мозгом слова, прежде чем обрушить их на мою голову. Его пальцы, тесно сжимающие сигарету, заметно белеют, выдавая охватившее паренька напряжение. В конце концов он выдает:

— Я тебя вижу второй раз в жизни, а ты меня уже достал. Я ни хрена не должен тебе объяснять, понял? Моя жизнь, что хочу, то и делаю, — он презрительно сплевывает на землю и вновь смотрит на меня с нескрываемым раздражением. — У меня с башкой порядок — никаких сдвигов, и это нормально, что я продолжаю жить в то время, как Симка никак не может расстаться со своими закидонами. Более того, постоянно шлет меня куда подальше, чтобы я не мешал ей вдоволь жалеть себя, а я, мать ее, тоже не железный. Она вся в переживаниях, а мне что делать прикажешь? Возле нее сидеть, как карманная собачка?

Я пожимаю плечами.

— Да мне, в общем-то…

— Ты что думаешь, — перебивает Володя, — у тебя, что ли, лучше получится? Думаешь, взялся из ниоткуда, принесло тебя к нам каким-то попутным хреном, так все, ты сразу же прозрел в самый корень всех наших проблем и знаешь, кому и как следует поступать? Да я два года вокруг нее круги нарезаю, а ей хоть бы что — нет, говорит, ничего больше. Ни наших отношений, ни ее самой, ничего… Дура двинутая, — Володя яростно забрасывает окурок в стоящую тут же урну и лезет за следующей сигаретой. — Ну, ничего… Когда-нибудь ей наскучит этот хреновый концерт, и она перестанет валять дурака.

— Концерт? — я усмехаюсь, вспоминая панический страх в глазах, густо обведенных угольно черным цветом. — Ты так это называешь?

— А ты по-другому? Два года прошло, за это время любой неврастеник восстановится, наведет порядок в своей больной голове, разложит там все как надо, по полочкам. А Симка уперлась в свои переживания, и ничего больше ей не надо. Ничего, кроме внимания желающих ее бесконечно жалеть. Ну, что-то вроде того, как это делает Алина Сергеевна. Будь ее воля, она бы дни и ночи околачивалась рядом с дочуркой, — Володя передергивает плечом. — Но у Алины Сергеевны есть это самое желание, а у меня нет. Мне что-то совсем не улыбается забить крупный болт на свою жизнь, окопаться рядом с Симкой и постоянно выслушивать ее бессвязные бредни, большую часть которых составляют вообще какие-то неясные образы из сновидений. Из снов, прикидываешь? Иногда мне кажется, что она просто издевается над всеми нами, специально все это вытворяет, исследуя, насколько же нас хватит и когда наступит предел.

— А тебе не приходило в голову, что она реально могла измениться?

Володя презрительно смеется:

— Прошло слишком много времени, она давно должна была прийти в себя и прекратить уже строить из себя великую мученицу. У всех, блин, свои проблемы, но только она одна впадает в какое-то ненормальное состояние, зацикливается на всем этом, да еще тянет за собой в безнадегу всех своих близких людей. Ты сам видел ее предков, это просто какой-то лютый атас. Им башню срывает от ее выкрутасов, а Симке хоть бы что. И знаешь, почему? Да потому что других — никого, кроме себя — она не видит!

Сказав так, он бросает в урну следующий окурок и, поежившись, быстро запахивает края своего малинового пиджака. Мне кажется, что у нас с разгорячившимся Володей диаметрально противоположные взгляды на одну и ту же картину, и потому нет никакого смысла продолжать этот разговор, который все равно ничего не изменит. И тем не менее я задаю вопрос:

— А что, если она не притворяется?

— Тогда у нее просто съехала крыша, и я правильно делаю, что тихо-мирно дожидаюсь развязки в сторонке. Если постоянно рваться в бой, как ее родители, хватаясь за любую возможность побаловать Симкино неутомимое эго, то можно прошляпить кучу времени, но все равно ничего не добиться. — он поднимает на меня острый взгляд, смотрит неприязненно и прибавляет уже другим тоном. — Знаешь, у нас чувства. Реальные. Что бы ты там ни думал, а я люблю ее, но ту, которой она была когда-то — веселую и беззаботную девчонку, рядом с которой и сам чувствуешь себя значимым, живым. А не эту, затюканную то ли жизнью, то ли собственными стараниями серую тень. Когда я вижу ее теперь, мне, черт побери, хочется сунуть шею в петлю и удавиться. А я очень сильно люблю эту жизнь!

Ветер снаружи усиливается, треплет оголенные ветви близко растущих деревьев, мерно покачивающиеся фонари у входа, края нашей одежды. Володя сильнее стискивает полы своего пиджака, многозначительно поглядывая в сторону приветливо освещенного входа в клуб, куда ему так не терпится вернуться. Сзади меня слышится шум, затем чья-то тонкая рука просовывается под мой локоть, и голос моей сестрицы интересуется с нажимом:

— Мих, мы едем домой, или нет?

Не оглядываясь, я киваю. Катькино появление стирает с лица Володи озабоченную хмурость, с какой он говорил о Серафиме; сейчас во взгляде паренька появляется искорка живого интереса. Он расправляет плечи под малиновым пиджаком и даже улыбается, надеясь произвести лучшее впечатление. Его настроение заметно улучшается. Держу пари, он принял Катьку за мою девушку, испытал что-то вроде облегчения и поспешил исключить меня из списка потенциальных коршунов, кружащих вокруг беззащитной добычи в лице Серафимы.

— Миш, тут холодно, — жалуется сестрица, теснее прижимаясь к моей руке.

Я вторично киваю и теперь разворачиваюсь к ней полубоком. Машинально набрасываю на ее затылок капюшон, укрывая сестрицу от ветра, и в этот момент замечаю Володиного приятеля, выбравшегося на крыльцо клуба в поисках исчезнувшего паренька. Белобрысый замирает у тяжелой входной двери и просто наблюдает за тем, как мы расходимся в разные стороны. Даже когда Володя поднимается на крыльцо, белобрысый не торопится возвращаться в теплый зал клуба. Я спиной ощущаю на себе его взгляд до тех пор, пока мы с хранящей молчание сестрицей не исчезаем из зоны видимости, просматривающейся со стороны молодежного заведения.

* * *

В квартире Катерина с разбегу прыгает на диван и замирает, без слов предлагая мне катиться ко всем чертям и не трогать ее хотя бы скудный остаток этого вечера. Но по тому, как напряглась ее спина под тонкой белой блузкой, я понимаю, что сестрица только и ждет момента, когда я с ней заговорю. Вместо этого я неторопливо стаскиваю с плеч куртку, прилежно тащусь с ней в прихожую и даже определяю на вешалку, а не бросаю как зря на свободное местечко под ней. Иду на кухню и ставлю чайник. Примерно через пару-тройку минут сюда же приносит и Катерину. Она хмуро оглядывается, подгребает под себя стул и садится на него верхом.

— Ну? — интересуюсь, привалившись к кухонной тумбе.

— Вот только не начинай! Я просто отдыхаю. Что мне уже, нельзя с друзьями встретиться? — несется в атаку Катька, засыпаясь прямо на ходу.

Она изо всех сил пытается состроить злобную физиономию, но в итоге делается похожей на ощетинившегося злобного хомячка, даже щеки дует точно так же.

— Можно, можно, — великодушно разрешаю я, устраивая руки на груди. — Только так, чтобы отец не поднимал на уши всех наших знакомых, пытаясь тебя отыскать.

Она силится что-то ответить, но я не даю ей такой возможности. Беру другой стул, устраиваюсь с ней рядом и пристально вглядываюсь в ее поблескивающие притворной злобой глаза:

— Хорошо, давай от обратного. Имя, фамилия, место обитания.

Катькины глаза широко распахиваются:

— Чего-о?

— Я о твоем пареньке, том самом, из-за которого ты черт знает сколько дней подряд льешь слезы, — терпеливо разъясняю. — Конечно, ты можешь ничего мне не говорить. Но ты ведь понимаешь, что если я захочу, то сам все узнаю? Твои же подружки все и выложат.

Катька оторопело трясет головой и начинает громко смеяться:

— Мишка, забудь об этом, — велит мне сквозь смех, ладонью потирая кожу у виска. — Ты что же… Ты думаешь, я все еще страдаю такой ерундой? Ты так плохо меня знаешь?

— Значит, дело в другом?

— В другом. Конечно! — она тянется ко мне и легонько похлопывает по здоровому плечу, предлагая расслабиться и не думать о всяких глупостях. — Ромка здесь вообще не при чем. Нет, конечно, ты можешь мне не поверить и убедиться самостоятельно, но тогда парень пострадает ни за что, а ты наломаешь дров и выставишь себя еще большим идиотом. Оно тебе надо?

За моей спиной негромко щелкает вскипятившийся чайник.

— Тогда что? — спрашиваю, не обратив на резкий звук никакого внимания. — Давай, расскажи мне.

Она смотрит на меня уставшим взглядом.

— Какая разница? Тебе обязательно нужно до всего докопаться?

Я медленно киваю, без слов внушая ей, что отступать не собираюсь, и отмахнуться от меня не удастся. Катька смотрит исподлобья, хмурится еще больше, сжимает пальцы вокруг ободка стула, мысленно наверняка прикидывая свои шансы от меня отделаться, и в конце концов делает правильный вывод.

— Я влюбилась, — бросает небрежно. — Тебе все еще интересно?

— Безумно.

— Ага, — она кривится. — Я влюбилась в человека, который плевать на меня хотел. Учти, — возвышает она голос, едва я собираюсь ей ответить. — Если ты сейчас начнешь заливать мне про то, какая я классная и особенная, и что все парни рано или поздно будут у моих ног, я разозлюсь. По серьезному.

Ее угроза не на шутку впечатляет. Не выдержав серьезности момента, я опираюсь локтями о спинку стула и начинаю смеяться, из-за чего удостаиваюсь недоуменного взгляда в свою сторону.

— Ты что, так плохо меня знаешь? — передразниваю. Тяну к ней руку и обхватываю ладонью тонкие пальцы с бессчетным количеством колец. — Ты же сущее исчадие ада, Катерина, — она шутливо отпихивает меня от себя, тоже понемногу начиная улыбаться. — Я бы мог предложить тебе врезать уже этому, новому, но…

— Не надо, — серьезно говорит сестрица, качая растрепавшейся головой. — Этого он точно не выдержит.

— Катюх, ты что, вздумала притащить в нашу семью какого-нибудь хиляка? — предельно строго интересуюсь я, не убирая с лица улыбки добродушного идиота. Вместо ответа Катька отмахивается, поднимается со стула и медленно бредет к двери. У выхода из кухни оборачивается и говорит мне:

— Нашей семье ничего не грозит, только не в этом конкретном случае… — закусывает губу и смотрит на меня с сомнением, точно никак не может решить, нужно ли говорить что-то еще. — И да, Мишк… Можешь не пускать слюни по той девице, — прежде чем я успеваю уточнить, что она имеет в виду, Катерина со вздохом прибавляет. — Я видела их с барменом. Я могла бы и промолчать, но все-таки брат у меня один. И пусть он сущий придурок… В общем, там нечего ловить.

Сказав так, она опускает взгляд себе под ноги и спешно, словно опасаясь, что сейчас я наверняка потребую от нее более развернутого рассказа, растворяется за дверью.

Глава 14. ОПРАВДАНИЯ

Серафима

Я знаю, что все, кто так или иначе оказывается вовлеченным в мою жизнь, в итоге начинают жалеть о том, что однажды пересеклись со мной в одной из бесчисленных точек на своем пути. Люди не хотят быть причастными к тому, что может их напугать. Сидя у экранов своих телевизоров, они равнодушно наблюдают за тем, как в одночасье рушатся чужие судьбы, со знанием дела осуждают чужие фатальные ошибки и думают, что уж с ними не может произойти ничего ужасного. Их уверенность в своей неуязвимости тверда, как гранитные плиты. А я являю собой наглядный пример того, что стабильность однажды может рухнуть, невзирая на принятые меры предосторожности. Даже у самых добрых сказок бывает ужасный конец.

Вновь чувствую, как что-то неощутимо толкает меня обратно к самому краю, туда, откуда я с таким трудом отступила на несколько шагов, но так и не сумела достичь черты безопасного расстояния.

Я не знаю, почему в конечном итоге он оказался внутри моей одинокой квартиры, куда посторонним вход давным-давно запрещен, зато почти наверняка знаю, почему он оттуда ушел.

Неучастие. Чужие заморочки должны оставаться чужими. Я и сама когда-то так думала, с жалостливой опаской избегая встреч с людьми, у которых, по мнению адекватного общества, имеются значительные проблемы с социальной адаптацией. А потом я как-то в одночасье стала одной из них.

Так что нет, я совсем не удивляюсь тому, что мое окружение не может похвастать даже редким разнообразием. Но в тот момент, когда Миха вышел за дверь моей квартиры, оставляя меня один на один с привычным одиночеством, я вдруг почувствовала что-то вроде слепого отчаяния. Словно кто-то там, наверху, решил напомнить мне мое место, демонстративно показывая, что ни один человек в здравом рассудке не свяжется с такой, как я.

В конце концов, Никита оказался прав. Такие, как мы, должны держаться друг друга, не вмешиваясь в жизни тех, кто продолжает жить в счастливом неведении в мире, параллельному нашему.

Я занимаюсь своими обычными делами внутри клуба, вполголоса переговариваясь с лениво растянувшимся Панком, затем перебиваюсь сигаретой на заднем крыльце клуба, и лишь после выхожу в зал, припомнив, что сегодня еще не виделась с Ником. Стевич пребывал в заметном раздражении из-за того, что наш бармен не пришел до открытия клуба, но теперь-то, спустя час, Никита точно должен был появиться. Так и оказалось. Преодолеваю вырастающие на моем пути разнополые фигуры и, пробравшись за барную стойку, бодро похлопываю Ника по плечу в приветственном жесте. Тот сгибается так, точно моя рука весит добрую тонну.

— Эй, ты чего? — настороженно интересуюсь я, только теперь подметив, что Никита упорно перемешивает коктейль, избегая встречаться со мной глазами.

— Простыл, — отвечает лаконично, ни на секунду не прерывая своего занятия лишь для того, чтобы переброситься со мной парочкой слов.

Чувствуя во всем этом явный подвох, я присматриваюсь к Нику и замечаю, что сегодня он выглядит не в пример бледнее обычного.

— Ты вымазался тоналкой? — спрашиваю с удивлением, едва коснувшись кончиками пальцев его бледной щеки, от чего мой друг дергается, словно от резкого удара. Кривится, но все же с неохотой кивает. — Ник, что случилось?

— Немного повздорил с ребятами, — бурчит он, осознав, что отвертеться от меня не выйдет.

— С какими ребятами?

— Сим, я в порядке, — он морщится, не желая развивать эту тему, однако я не могу просто взять и оставить его в покое. Впервые за все время нашего знакомства я вижу Ника в подобном состоянии, и это не на шутку меня тревожит. Особенно учитывая его явную склонность к перепадам настроения, вызванную малейшим влиянием извне.

— То есть какие-то ребята пристали к тебе ни с того ни с сего?

— Сима, — тяжело вздохнув, он отбрасывает блестящую барную ложку и разворачивается ко мне лицом. Теперь я могу рассмотреть то, что он так старательно пытался замаскировать при помощи косметики — явное потемнение в области подкрашенного левого глаза. Никита мягко кладет ладонь на мое предплечье, легонько пожимает его и говорит с преувеличенным спокойствием:

— Это были не какие-то левые ребята. Это были друзья Светы из института, одногруппники или просто поклонники — я не разобрался. Их заводила с ходу врезал мне по морде, а дальше я уже мало что запомнил. Похоже, их здорово нервирует мое появление рядом со Светой, о чем они так доходчиво пытались мне намекнуть. Дерьмово то, что им досталось куда меньше, чем мне…

— Она знает?

— Еще чего, — Ник едва заметно качает головой. — Ее это не должно касаться.

— Послушай, но ведь она имеет самое прямое отношение к тому, что какие-то неадекваты нападают на тебя на улице, а…

— Сим, я в полном порядке, — перебивает он меня, улыбнувшись самыми краями губ. — И я еще в состоянии самостоятельно решить все свои проблемы. Ей ни к чему вмешиваться, поверь мне.

Вздохнув, я опираюсь о край стойки, с задумчивостью глядя вглубь полного знакомыми лицами зала, где тут и там вспыхивают ломаные линии красного света. Сегодня клуб вновь полон людей, которым не жаль тратить время на то, чтобы как следует оторваться в волнах громкой музыки. Людей, которые в этот поздний час только начинают жить, пробуждаясь от дневной размеренности в окружении таких же ночных сов, делающих ставку на тьму. Свет дает нам лишь призрачную гарантию безопасности, внушает чувство контроля над тем, что происходит вокруг, но на деле это не более чем иллюзия — все самое страшное не всегда происходит именно ночью. Тьма в этом смысле более правдива, в ней скрыто слишком много из того, что заставляет нас испытывать чувство настороженности и быть заранее готовыми к чему-то плохому, что вовсе не обязательно произойдет в реальности, но так или иначе не сможет застать врасплох.

— И что ты теперь будешь делать? — спрашиваю я спустя какое-то время.

— Посмотрим, — уклончиво объявляет Ник, принимаясь тереть блестящую стойку.

Несмотря на его решительный вид, я все еще не могу избавиться от тревожного ощущения.

— Послушай, с тобой точно все хорошо?

— Да, — отрывисто бросает он, мельком на меня оглянувшись. И тут же, замерев на секунду, прибавляет. — Но ты можешь мне помочь.

— Ну, конечно, — я придвигаюсь ближе.

— Подыграй мне, ладно?

— Каким образом?

— Только не оборачивайся, — быстро предупреждает Никита, ненавязчиво покосившись куда-то за мое плечо. — Там, позади, сидит одна очень настойчивая девица не из наших. Еще одна любительница нашей экзотики, если ты понимаешь, о чем я… — я понимаю и коротко киваю в ответ. — Она торчит здесь почти каждый вечер и своими взглядами здорово действует мне на нервы. Помоги мне от нее избавиться.

— Слушай, я…

— Тихо, — шепчет он, становясь вплотную ко мне. Замерев, я чувствую его ладонь, ползущую вверх по моему плечу. Несмотря на то, что Ник — один из немногих, кому я могу доверять, меня охватывает легкая паника даже от простого прикосновения. Желание немедленно сбросить его руку становится все отчетливее, и мой друг наверняка это чувствует. — Сим, я не стану ничего делать, — тихо обещает он, не убирая своей руки. — Но ты должна мне подыграть. Ты сама знаешь, как я ненавижу внимание всех этих избалованных девиц из благополучных семей, которые видят во мне забавную игрушку для демонстрации своим тупым друзьям.

Никита склоняется ближе к моему лицу и теперь тепло дышит куда-то в область моей шеи, что со стороны, да еще в таком свете, вполне возможно принять за поцелуй. Я чувствую его дыхание на своей коже, собственные подрагивающие ладони, и едва сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть пугливо в сторону от него. С большим трудом пытаюсь контролировать нарастающую панику, бьющую прямо в мозг. Нерешительно поднимаю руку и кладу ладонь ему на плечо. Никита все так же тихо обещает, что все это не более чем спектакль, но дыхание его становится все ближе, и я крепко жмурю глаза, мысленно на все лады повторяя себе то же самое. Паника сейчас так не к месту, тем более, что для нее нет никакого повода. Я знаю Никиту и то, что он никогда не сделает мне ничего плохого. Он такой же, как и я. Мы полностью доверяем друг другу.

Но мысленные увещевания помогают слабо.

Когда он, наконец, убирает от меня свою руку и отходит обратно к стойке, я разворачиваюсь, надеясь увидеть ту самую достающую его девчонку не из наших. И я вижу ее. Более того, я узнаю в ней ту самую девушку, которая приходила с Михой в тот злополучный вечер и у которой я забирала его вещи, так как сам он не мог появиться в зале в одной лишь окровавленной водолазке. Красивая темноволосая девушка, по виду на пару лет младше меня, с широко распахнутыми глазами и тонко поджатыми бледными губами, беззастенчиво рассматривающая мое вытянувшееся в изумлении лицо. Прежде чем я успеваю сдвинуться с места, она ловко соскальзывает с барного стула и спешно исчезает за извивающимися в танце фигурами. Я бросаю быстрый взгляд на Ника, который со скупой улыбкой общается с молодой парой в блестящем латексе и на меня вовсе не смотрит. Минуту спустя меня окликает возникший из ниоткуда Стевич, и я послушно бреду за ним к черному выходу, где мы, устроившись на заднем крыльце, закуриваем. Стевич ненавязчиво подмечает, что в последнее время в нашем Клубе наблюдается слишком много лишних людей и делится со мной соображениями на тему, хорошо это или не очень. Для его бизнес-плана это, несомненно, выгодный плюс, но вместе с тем хозяин клуба отмечает, что это может существенно повлиять на привычную атмосферу в нашем тесном обществе. В свою очередь, я не вижу большого повода для беспокойств.

И только когда Стевич, бросив окурок в стоящую рядом урну, разворачивается и заходит обратно в здание Клуба, я мысленно возвращаюсь к недавней сценке у барной стойки, и чем больше об этом думаю, тем сильнее становится странное чувство неправильности где-то глубоко в груди. Стремительно, разрядом в контрольные двести двадцать пронзает мысль о том, что та девушка приходится сестрой моему… новому случайному знакомому. Я вспоминаю выражение ее лица и понимаю, что она вполне способна рассказать об увиденном своему брату. В этом нет ровным счетом ничего такого, и все же я ощущаю стойкую потребность объяснить ему, как все было на самом деле. Мне совсем не хочется, чтобы он думал, будто между мной и Ником есть что-то большее, чем крепкая дружба. Это глупо. Это странно. Это не поддается ни одному из возможных объяснений, но когда я достаю из кармана телефон и выбираю в скудном списке контактов его имя, то меньше всего размышляю о том, что совершаю очередную ошибку.

Он отвечает уже через пару гудков. А я вдруг с ясной отчетливостью понимаю, что мой звонок на самом деле не имеет вообще никакого смысла.

Я не знаю, что ему говорить.

И я говорю «Привет»…

* * *

— Ты умеешь выбирать время, — подмечает Мишка. И лишь теперь я с заметным опозданием понимаю, что нормальные люди в такой час обычно спят, а вовсе не развлекают разговорами свихнувшихся девиц, которым не дает покоя какая-нибудь очередная глупая блажь.

— Я тебя разбудила, — говорю, прижав ладонь к виску.

— Вовсе нет. Я уже начинаю привыкать к ночной жизни.

— Извини, мне стоило пораскинуть мозгами…

— Да нет, в самом деле. Я только что притащил свою сестрицу из пафосного молодежного местечка. Ну, знаешь, блестящая мишура, заезженный попсовый мотивчик, зажигательные танцы до упада в полуголом виде… Словом, ничего общего с вашим Клубом. Ну, кроме последнего.

— Сестрицу? Я видела ее сегодня у нас, здесь, — с легким удивлением говорю я, на какую-то долю секунды засомневавшись в том, что действительно узнала ту девушку у стойки, перед которой мы с Ником так бездарно ломали дешевый спектакль.

— Да ну? Похоже, она не теряет времени зря.

— Я почти уверена, что не ошиблась, — поколебавшись, говорю я.

— Почти наверняка. Катька может кочевать из одного местечка в другое всю ночь напролет. Хотя… Я думал, ей не слишком у вас понравилось.

Набрав в грудь больше воздуха, я прокручиваю в голове остатки былых соображений и все же с легким зазрением совести решаю сдать поклонницу Ника ее оптимистичному братцу:

— Мне кажется, тут дело в нашем бармене. Помнишь моего друга?

С его стороны слышится отчетливый смешок.

— Еще бы. Он дважды подряд принял меня за злостного маргинала, — и прежде чем я успеваю что-то вставить, Миха добавляет с сомнением. — Думаешь, моей сестрице мог понравиться этот тип?

— Боюсь, мне пришлось ее расстроить… — и я, заметно сбиваясь с намеченной темы, кратко рассказываю ему о сегодняшней сценке в клубе.

Когда я, наконец, захлопываю рот в смутном ожидании его ответа, Миха какое-то время молчит и затем говорит вовсе не то, что я думала от него услышать.

— Ты посчитала, что я должен об этом знать? — уточняет он так, что мне, загнанной в угол, немедленно хочется выпустить телефон из рук. — О том, что у тебя нет ничего с этим весельчаком у бара?

Я цепко сжимаю в ладони корпус своего мобильника, в слепом волнении покусывая нижнюю губу.

— Наверное… да. Я знаю, как это глупо, но…

— Нет, — задумчиво тянет он, так же, как и я, невольно выдерживая короткие паузы. — Это не глупо. Но странно. Ты же понимаешь это, правда?

— Понимаю, — со вздохом соглашаюсь я.

— Но все равно звонишь мне в такое время, просто чтобы объяснить?..

— Ладно, — поспешно давлю заднюю, ясно чувствуя, как сердце неумолимо подбирается к самому горлу. — Не обращай внимания. Временами у меня бывают весьма странные идеи.

— Мы можем их обсудить, если ты хочешь, — со смехом предлагает он, пугая меня этим еще больше.

Нет, я ничего не хочу с ним обсуждать. Никита прав, я сама это прекрасно понимаю. И мой поздний, более чем неуместный звонок только ради того, чтобы спешно оправдаться в глазах парня из нормального мира, который уже наверняка не раз успел пожалеть о нашем скоропостижном знакомстве, с каждой секундой выглядит все нелепее. Заставляет почувствовать себя круглой неуравновешенной идиоткой.

— Как-нибудь в другой раз. Мне нужно идти. Я на работе, и…

— Не стоит, я помню того бородатого парня.

Я лепечу что-то еще, и в итоге, когда голос в трубке замолкает, чувствую себя выжатой, как за несколько дней беспрерывной работы.

Глава 15. РИСКОВАННАЯ БЛИЗОСТЬ

Каждый шаг дается мне с заметным трудом. Гоня прочь все сомнения, я медленно продвигаюсь дальше по темному коридору, касаясь ладонью стены, пока не останавливаюсь у закрытой двери с поблескивающей во мраке золотой ручкой. Она не заперта, лишь плотно прикрыта. Помедлив, я тяну ручку на себя и с опаской заглядываю в образовавшуюся щель между дверью и коробкой. Вижу приглушенный свет, отбрасывающий тень на мозаичный пол сквозь оконное стекло. В середине комнаты находится кресло из темно-коричневой кожи, в котором кто-то сидит, но со своего места я могу рассмотреть только всклокоченный затылок и медленно завивающуюся кверху струйку сигаретного дыма. Там, в кресле, спиной ко мне, находится мужчина. Я совершенно точно откуда-то знаю его, чувствую, хотя не могу сказать наверняка ни кто он такой, ни как выглядит. В голове крутится только то, что он может представлять для меня вполне реальную опасность, и мне следует быть осторожнее, а лучше вообще закрыть эту дверь и пройти мимо.

Но моя защита подводит, я проскальзываю внутрь помещения и все равно иду к нему, будто бы со стороны наблюдая за тем, как мои босые ноги бесшумно касаются прохладного мозаичного паркета. Странно, что на этом мои ощущения исчезают, самой себе я кажусь невесомой, я больше ничего не чувствую. Только смутная настороженность упрямо грызет меня изнутри. Кладу ладонь на спинку кожаного кресла, огибаю его спереди и, наконец, оказываюсь лицом к лицу с сидящим в нем человеком. Он молчит, но мне не нужны слова. Наши взгляды пересекаются в одной точке и, будто бы прочно зацепившись друг за друга, больше не разбегаются.

Наблюдая за мной глаза в глаза, он медленно подносит сигарету к губам, затягивается крепким дымом и небрежно пускает его в мою сторону. Я провожу рукой возле своего лица, рассеивая сизое облако, касаюсь влажным языком нижней губы и делаю шаг, теперь мои ноги вплотную соприкасаются с его коленями. В его взгляде читается заметный интерес. Едва приподняв бровь, он кивает и вновь делает глубокую затяжку. Я медлю. Мне хочется скользнуть к нему на колени и забраться ладонями под ослепительно белую рубашку, одну за другой расстегнуть все пуговицы, пробежаться пальчиками по теплой мужской коже, вдохнуть его запах. Я хочу с ним поиграть, и что-то подсказывает мне, что он вовсе не будет против.

Закрываю глаза всего на секунду, склоняюсь к нему, медленно скольжу ладонью по белому вороту его рубашки к верхней пуговице. Он смотрит на меня с веселым ожиданием, словно все мои действия для него в самом деле не более чем игра. Я улыбаюсь краями губ, крепко сжимаю в кулаке край белоснежной ткани, притягиваю его к себе и целую. Он отвечает, не меняя положения, в одной руке по-прежнему держит зажжённую сигарету, другой лениво поглаживает мое бедро. От его близости у меня напрочь срывает все тормоза, я распадаюсь, пьянею от него прямо на глазах.

С легким стоном я отрываюсь от его губ, спускаюсь короткими поцелуями, дрожащими ладонями скольжу по его вздымающейся груди, еще ниже, к серебристой пряжке ремня, касаюсь его твердой плоти через ткань брюк и только теперь останавливаюсь, поднимаю глаза вверх, желая увидеть его реакцию на свои действия. Он смотрит с прищуром, курит и вновь кивает, не говоря мне ни единого слова. Я тоже молчу. Устраиваюсь между его разведенных ног и тянусь к ширинке, чувствуя, как пылают мои щеки, а низ живота обдает жаром в маетном предвкушении всего того, что я собираюсь с ним сделать. Тяну вниз язычок молнии и вновь пытаюсь уловить эмоции на его порочно красивом лице, наклоняю лицо ближе, и…

Свет гаснет. Вокруг меня пусто, нет больше интимного полумрака, кожаного кресла и мужчины в белой рубашке. Внезапно я слышу адский грохот, пытаюсь вскочить на ноги, но падаю обратно в невесомость — мозаичного пола тоже больше нет. Широко распахиваю глаза, хочу закричать, ползу куда-то, не понимая, куда именно и что вообще происходит.

В полнейшем отчаянии зову его, разрывая криком пересохшее горло…

Не получая ответа, ползу дальше…

И падаю.

Глубоко. В пропасть.

* * *

Какой-то посторонний звук раздается снова и снова.

Я резко подскакиваю в постели, тщетно пытаясь унять расшалившееся сердцебиение, и лишь спустя пару секунд понимаю, что грохот мне вовсе не почудился; кто-то в самом деле находится за входной дверью, не оставляя своих попыток попасть внутрь моей квартиры. Пока я заметно притормаживаю на месте, пытаясь нащупать неясную грань между сном и реальностью, стук повторяется с определенной периодичностью. С каждым ударом чьей-то ладони по двери мое сердце колотится ощутимо быстрее. Холодный страх вновь понемногу заползает в мое до отвращения деревянное тело. Наконец-то беру себя в руки, на ватных ногах сползаю с постели и, почти машинально зацепив с полки ножницы, иду на звук.

Кто? Кто это может быть?

Останавливаюсь у самой двери, прикладываюсь ухом к поверхности и резво отскакиваю, так как в этот момент мой настырный визитер возобновляет свои громогласные стуки. Облизываю пересохшие губы и каким-то неестественным тоном выдавливаю из себя стандартный вопрос:

— Кто там?

— Это я, — голос, донесшийся с той стороны двери, едва ли не заставляет меня подпрыгнуть от нарастающего в груди волнения. Каких-то пару мгновений я лихорадочно соображаю, стоит ли открывать, и если не стоит, то как это лучше всего объяснить, но Мишка — а это был именно он — точно и быстро прерывает мои беспорядочные мысли одним вопросом. — Сим, не хочешь открыть дверь?

Давлю тяжкий вздох, бросаю ножницы на низкую полочку под вешалкой, интуитивно провожу пятерней по волосам и поочередно откатываю все свои замки, устраняя последнюю преграду между мной и внезапно нагрянувшим спортсменом.

С какой стати он решил нанести мне ранний визит? Вчера, вернее, конечно, уже сегодня, я сама звонила ему с какими-то сущими несуразицами, но он вроде был вовсе не в настроении их слушать, и разговора толком не вышло. Но я никак не ожидала того, что он заявится ко мне просто так, без особой причины, как… как наверняка происходит у нормальных, знакомых друг с другом людей, для которых поход в гости — обычное дело, а вовсе не таинственный ритуал.

Но это не в нашем случае.

Когда Миха оказывается на пороге моей квартиры, я пытаюсь не обращать внимания на тяжесть в груди, поднимаю на него взгляд и несмело улыбаюсь, сообразив с запозданием, что совсем не готова к его визиту. А он смотрит на мою тонкую майку, слишком тесно обтягивающую грудь, свободные пижамные штаны, скользит взглядом к моему заспанному лицу, хаотично спутанным волосам и говорит очень серьезно, при этом едва сдерживая улыбку:

— Половина четвертого. Извини, я как-то не сообразил, что ты можешь спать в такое время.

— Половина чет… — повторяю на автомате, осекаюсь и машу рукой, становясь к нему вполоборота в тщетной надежде на то, что так ему будет сложнее рассмотреть мой стремный внешний вид. Но Миха расценивает это, как приглашение, просачивается сквозь образовавшийся проем, захлопывает за собой входную дверь и, мимолетом заценив суровое количество моих замков, тянет с плеч свою куртку. Аккуратно вешает ее на крючок, пока я таращусь на его спину, прокручивая в памяти недавний сон, в котором мне почти удалось его получить…

Черт! Я стремительно отвожу от него взгляд и, пользуясь моментом, быстро кошусь на свое отражение в висящем напротив зеркале. Едва успеваю подавить отчаянный стон, подумав, что это странное ничтожное существо с вороньим гнездом на голове точно не может быть чьей-то мечтой, пусть даже очень своеобразной. Извращенной такой мечтой для очень редких, почти уникальных ценителей.

— Я… — совершенно не знаю, что хочу ему сказать. Миха оглядывается на меня через плечо, и я отвожу глаза, непроизвольно касаюсь пальцами своих волос. — Ты пока проходи, а я сейчас быстро приведу себя в порядок, и…

Миха хватает ладонью мое запястье, но почти сразу разжимает пальцы, наверняка припомнив недавнюю сценку в клубе, когда в припадке гнева он едва не размазал меня по столу.

— Я не хотел тебя смущать, — говорит мне проникновенно, но добивается прямо противоположного эффекта. Я бы сейчас здорово удивилась, если бы зеркало не отразило моих вспыхнувших щек.

— Ну… у тебя это получилось, — тяну неопределенно, спиной пятясь к проему, ведущему вглубь моего невзрачного жилища.

— Да брось, — он быстро оказывается рядом со мной. — Ты классно выглядишь.

— Шутишь? — я только качаю головой, мечтая поскорее очутиться за дверью ванной комнаты и сделать что-нибудь со своим кошмарным естественным видом.

— Ничуть. Послушай, я…

Он вновь тянет было ко мне руку, но я отскакиваю, в отрицании мотаю головой, и, буркнув повторное приглашение устраиваться в комнате, спешно скрываюсь в ванной. Только теперь, очутившись за плотно прикрытой дверью, я выдыхаю, опираюсь ладонями о покатый край тумбы и низко склоняю над раковиной голову, оттягивая момент истины и мысленно убеждая себя в том, что не происходит ничего из ряда вон, мой сон совершенно ничего не значит, и вообще Мишкин неожиданный визит нисколько не выбивает меня из шаткого равновесия. В конце концов, человек существо социальное, даже такие, как мы должны с кем-то общаться, это нормально и совсем неплохо.

Даже очень хорошо.

Вот только мое к нему отношение не слишком-то похоже на дружбу. Вообще ни на что не похоже.

Я резко вскидываю голову и смотрю прямо в глаза своему зеркальному отражению, силясь рассмотреть в нем те жалкие крохи, которые могли бы остаться от той девчонки, какой я была когда-то давно, но все тщетно, равнодушное стекло отражает лишь бледную тень. Мне хочется запустить в нее чем-нибудь, расколоть на миллионы осколков, уничтожить, но я ничего этого не делаю. Понуро опускаю голову, отворачиваю кран с холодной водой и умываюсь, не слишком надеясь, что это может привести меня в чувство. Затем рука моя тянется к косметичке, и я привычными движениями принимаюсь наносить на лицо минимальную раскраску, самый облегченный вариант для экстренных случаев. Тщательно подвожу глаза незабвенным черным, едва прохаживаюсь по ресницам узкой щеточкой угольной туши, убираю излишки и вновь изучаю свое отражение в зеркале.

Этого должно хватить.

Перевожу взгляд на свою спальную одежду и запоздало понимаю, что тут мне попросту не во что переодеться. Чтобы сменить пижамные вещи на повседневные, мне нужно будет пересечь коридор, зайти в комнату и распахнуть дверцы шкафа — все это при несомненном присутствии моего раннего гостя. Едва сдерживаюсь, чтобы не стукнуть ладонью по раковине, вновь смотрю на свое преобразившееся отражение и намеренно растягиваю губы, имитируя дружелюбную улыбку. Уголки моих губ опускаются сами собой, а я лишний раз напоминаю себе о том, что даже при наличии мамы-актрисы мои актерские таланты необычайно скудны. В этом смысле я полная бездарность, даже в детстве я таскала конфеты из вазочки таким образом, что мама каждый раз это замечала и постоянно ловила меня на горячем. У меня не было ни единого шанса ее провести.

Ладно… Я разворачиваюсь лицом к двери, вновь пытаюсь изобразить улыбку, корчусь в раздражении и в конце-концов выползаю из своего временного укрытия, иду прямиком в комнату, с каждым шагом ощущая, как грохает в ушах звук моего собственного сердца.

Миха сидит на диване, бездумно листая свежий номер журнала «Бункер», но когда я появляюсь в дверном проеме, он откладывает субкультурное чтиво в сторону и поднимается мне навстречу.

— Послушай, Сим…

Моя улыбка все еще выглядит до отвращения фальшивой.

— Опять все как-то по-дурацки вышло, — с озабоченностью изрекает он, разводя руками по сторонам. — Я думал… Теперь даже не знаю, о чем именно я думал.

Он криво усмехается, в глубине души наверняка уже сотню раз пожалев о том, что вообще пришел сюда. Ничего удивительного — любой человек в здравом уме предпочел бы держаться как можно дальше от такого места, как моя старая блеклая квартира. И все же я непроизвольно хмурюсь, пожимаю плечами, делаю короткий шаг навстречу Михе и останавливаюсь, когда между нами остается меньше полуметра.

— Я рада, что ты пришел, — с трудом выдавливаю из себя, не отводя глаз от его лица и точно зная, что этим только все порчу.

— Что? — он будто спохватывается.

— Рада… — я в остром смятении покусываю нижнюю губу, не решаясь продолжить, но он и не требует от меня окончания. В два шага преодолевает расстояние между нами, стискивает ладонями мои плечи и пристально вглядывается в мое застывшее маской лицо, словно надеясь обнаружить видимый подвох в том сумбуре, что произносит мой язык.

Я не отвожу от него глаз. Своим придирчивым взглядом Миха вводит меня в состояние транса; даже если б очень хотела, я не смогла бы переключиться на что-то другое, только не когда он грубо разрушает зону моего личного пространства своим присутствием. Когда он рядом, я попросту не могу обращать внимания ни на что, все прочее становится неважным и отходит на второй план.

Я автоматически настраиваюсь на его волну.

Не глядя, касаюсь ладонью его колючей щеки, трепетно оглаживаю кожу указательным пальцем, чувствуя, как пересыхает в горле от желания коснуться его смелее. Миха перехватывает мою руку и синхронно опускает вниз наши ладони, переплетенные тесным замком. Я приоткрываю губы, чтобы сказать какую-нибудь очередную глупость, но он склоняется к моему лицу, и все слова попросту застревают у меня в горле. Он целует меня очень медленно, осторожно касаясь губами моих губ, захватывая и тут же отпуская. Мои руки перемещаются к его шее, я зарываюсь пальцами в его темные волосы, притягиваю его за затылок ближе к своему лицу и уже сама отвечаю на его поцелуй, стирая последние остатки сомнения. Я почти не боюсь, ввязываюсь в него с разбега, цепляюсь за него, как за спасательный круг, плывущий в волнах открытого моря. Он срывает с меня фальшивую маску вместе с кожей, а я вижу в нем свой призрачный шанс удержаться на самом краю, не сойти с ума окончательно и бесповоротно. Его ладони ползут по моей талии, задирая вверх тонкую майку, но даже холод по коже не отрезвляет моего желания стереть вокруг нас время и пространство, напрочь смахнуть прошлое и остаться в настоящем, наедине с тем, кому по плечу разрушить все возведенные между нами крепкие стены.

Никто не может нас остановить. Никто не может нас заметить.

Он шепчет мое имя, и все прочие звуки для меня исчезают, растворяются в ясных красках его мягкого голоса. Он прикасается к моим рукам, оголенному животу, ребрам, трогает ладонями грудь под тонкой майкой, и мое тело покрывается мурашками, с жаром отзывается на каждое, даже самое мимолетное его касание. Он с легкостью подавляет все мои страхи. Призрачные тени жуткого прошлого спокойно витают где-то далеко от меня, в то время как я жадно хватаю воздух с его губ, упиваясь им, как самым изысканным напитком.

Теперь ничто не сможет меня спасти.

Мы незаметно перемещаемся ближе к дивану и, не размыкая тесно переплетенных объятий, падаем на его мягкое сиденье. Теперь наши лица находятся в паре сантиметров друг от друга. Я смотрю на него с нескрываемым восторгом, несильно сжимаю его ладонь своей и улыбаюсь, глупо, но на сей раз вполне искренне, без провальных попыток изобразить фальшивые эмоции.

Он кажется мне самым потрясающим мужчиной во всем мире.

— Ты не поверишь, как долго я этого ждал, — говорит Мишка, проводя пальцем по тонкой бретельке моей майки, совсем немного приспуская ее с плеча.

— Серьезно?

— С того момента, как ты продинамила меня в клубе.

— Не может быть, — тихо шепчу я ему в ответ.

— Еще как может, — возражает Миха, снова подсаживаясь ко мне ближе и перебирая ладонью мои распущенные волосы. — Я вернулся туда из-за тебя и после уже просто не смог остановиться. С тобой вообще опасно иметь дело, Фима, — он наклоняется ко мне, его теплое дыхание очень чувствительно щекочет мою шею. — С тобой пропадаешь…

Он целует мои приоткрытые губы, снова и снова проникает языком в мой рот, увлекая собой, к себе, и я поддаюсь, забываю обо всем на свете. Он прижимает меня к спинке дивана, носом отводит в сторону мои волосы и покрывает поцелуями скулы, чертит влажную дорожку к вырезу майки, которая вновь задрана и уже почти ничего не скрывает. Исследует ртом мою грудь, и я остро выгибаюсь под его ласками, на выдохе закрываю глаза и только сильнее взбиваю ладонями его короткие волосы. Я тяну с придыханием его имя:

— Мишка… Миша…

И это заводит его еще сильнее. Моя никчемная майка стремительно летит куда-то под диван, его ладони оглаживают конкуры моей груди, а влажный язык вычерчивает круги около затвердевшего соска. Мишка захватывает его зубами, и из моего горла вырывается острый стон удовольствия. Его ладонь спускается ниже по моему животу, пальцы касаются края пижамных штанов, оттягивают резинку вниз. И в этот момент мои глаза широко распахиваются, а сама я быстро кладу ладонь поверх его пальцев.

— Постой… — выдаю хрипло, приподнимая голову так, чтобы видеть его лицо.

— Нет? — понимает он, и в ответ я медленно качаю головой. — Сим, я не сделаю тебе ничего плохого.

— Я знаю, — моя улыбка вновь насквозь пропитана фальшью. — Но не могу… Я не могу, Миш.

И спешно выбираюсь из его объятий. Склоняюсь к полу, отыскивая свою майку, и натягиваю ее обратно.

Мишка приподнимает мое лицо за подбородок и долго смотрит мне прямо глаза. Проводит пальцем по нижней части моей щеки, там, где еще совсем недавно был… Стоп, стоп, стоп! Запретная зона! Я вздрагиваю и сбросив со своих плеч его ладони, иду к креслу у балкона, возле которого валяется полупустая пачка сигарет. Чувствую его за своей спиной, но не оборачиваюсь; опускаюсь на корточки, трясущимися руками сгребаю пачку, толкаю балконную дверь, впуская в комнату прохладный воздух, и торопливо закуриваю.

— Сим, — зовет меня Миха, явно сбитый с толку этой внезапной переменой в моем поведении.

Нет, время не лечит, из него выходит такой же хреновый врач, как из тех дотошливых мозгоправов, которых отец пачками таскал к своей единственной спятившей дочери.

— Ее видно, да?

— Нет. Только если очень долго приглядываться, — Мишка становится со мной рядом и смотрит на улицу сквозь запотевшее балконное стекло.

— Я не вижу ее в зеркале, — говорю я, сбрасывая пепел с кончика сигареты. — Смотрю и не вижу. Наверное, у меня что-то со зрением…

— Послушай, — он переводит взгляд в мою сторону. — Честное слово, его совсем не видно. Но даже если бы было иначе… Поверь мне, никакой шрам не сможет испортить твоего лица.

— Это не шрам, — качаю головой, устремляю взгляд на унылый пейзаж за окном.

— Ладно, пусть…

— Это метка, — перебиваю, с досадой наблюдая за тем, как дрожат мои руки.

— А… — он в явной растерянности. — Хорошо…

— Правда? — я нервно улыбаюсь.

— Черт, конечно нет, — бросает он сквозь зубы, отбирает у меня окурок и сам тушит его в пепельнице. — Ну-ка, посмотри на меня.

Я категорически мотаю головой, и тогда он сам разворачивает к себе мое лицо, крепко сжав пальцами подбородок.

— Ты очень красивая. Я сразу обратил на тебя внимание в этом вашем клубе по интересам, — говорит, пристально глядя в мои глаза. — Я не стану на тебя давить, это все равно бесполезно, если только когда-нибудь ты сама не захочешь рассказать. А пока я просто буду рядом, — он берет меня за руку и добавляет с сомнением. — Конечно, если ты этого хочешь.

Не отвечая, я тускло улыбаюсь, обнимаю его за шею и носом утыкаюсь в его плечо.

Глава 16. МЫ УВИДИМСЯ ОПЯТЬ

I'll be seeing you again

I'll be seeing you in Hell…[5]

Искоса посматривая в мою сторону, Никита насухо протирает зеркально чистый стакан, скупо поджимает тонкие губы и в конце концов не выдерживает:

— Хой, дорогая! Вообще-то, я никуда отсюда не делся.

— Да ну? — я подпираю кулаком щеку и принимаюсь беззастенчиво рассматривать своего занятого друга. — В самом деле… Хочешь об этом поговорить?

Он лишь усмехается, неустанно качая головой, и тянется к следующему стакану, стенки которого покрыты бесчисленными каплями воды.

— А ты о чем хочешь поговорить? — в свою очередь, интересуется Ник.

Вздыхаю:

— Ни о чем. Мне нравится наблюдать за твоей работой.

— Особенно, когда самой нечего делать? — подсказывает Никита.

Лениво вытягиваю перед собой ладонь, совсем чуть-чуть не дотягиваясь до его плеча.

— Даже не думай о том, что я стану тебе помогать, — Никита смеется, а я притворно хмурю брови и все-таки пинаю его кулаком в плечо, правда, для этого мне едва ли не приходится растянуться на стойке. — И вообще, где-то тут ходит Стевич. Пока у него не возникнет претензий к моему безделью, я имею полное право ничего не делать.

— Ух ты! Завидую, — Никита бросает взгляд мимо меня в самую глубь беснующегося зала, негромко вздыхает и отставляет очередной отполированный стакан на прежнее место. Приблизившись, останавливается рядом со мной, устраивает локти на барной стойке, подмигивает заговорщицки. — Кстати, Стевич уже битых полчаса крутится в зале на одном месте. А ты настолько погрязла где-то в своих мыслях, что даже не замечаешь наступления главного события этого вечера.

— Главного события? — переспрашиваю в некотором замешательстве, разглядывая крупный тоннель в его ухе.

Никита согласно кивает, выпрямляется и, отодвинувшись от меня, указывает подбородком куда-то вглубь зала, пронзенного ломаным светом красных ультрафиолетовых ламп. Заинтригованная, я поворачиваю голову и почти сразу замечаю нашего Стевича в компании уже знакомой нам с Ником высокой женщины, стройную фигуру которой обтягивает ярко-красный корсет, плавно переходящий в длинную черную юбку с узким разрезом вдоль ноги. Ее длинные волосы с красноватым отливом уложены в пышную прическу на затылке, отдаленно напомнившую мне укладку знаменитых дам с картинок учебников по истории. Она сама словно сошла с портрета какого-нибудь именитого художника, не пожалевшего для своего творения самых лучших, сочных и ярких красок. Эта женщина, бесспорно, из тех редких особ, которые притягивают к себе посторонние взгляды, не прилагая к тому никаких видимых усилий. Даже сам хозяин Клуба Почитателей Тлена, обычно хмурый и неприветливый к чужакам, теперь улыбается, осторожно поддерживая за локоть свою обворожительную спутницу.

— Графиня Батори[6] собственной персоной, — шепчет мне на ухо Никита, пока я рассматриваю женщину, не слишком стараясь замаскировать свое явное любопытство.

Это прозвище мой друг негласно закрепил за ней еще в тот день, когда Стевич, немного помявшись для порядка, все же представил нам свою «близкую подругу», как сам ее и окрестил. На самом деле женщину звали Елизавета, и о чем бы там ни болтал впечатлительный Никита, мне очень хотелось верить, что секрет ее поразительной красоты не имеет ничего общего с вампиризмом, истязаниями невинных девушек и давним рецептом принятия кровавых ванн.

— А ты говорил, что она больше сюда не вернется, — напоминаю ему, не отрывая взгляда от спутницы Стевича.

— Говорил. Но если так подумать, куда ей было деваться? Они со Стевичем просто идеальная пара, — с легким смешком говорит мне Никита.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, как же… Вспомни все эти сплетни про нашего любимого Стевича и его мертвую жену, — Никита придвигается ближе, теперь мы с ним наверняка походим на двух отъявленных сплетников, коими, собственно, сейчас и являемся.

— Да ну, это полный вздор, — качаю я головой.

— Вздор? А теперь вспомни, что за песня установлена у него на звонке, — усмехается Ник. — «Ели мясо мужики…»[7]

— Думаешь, это такой тонкий намек?

— Все может быть, — напускает туману коварный Никита. — Но ни одна, даже самая грязная сплетня не появляется на пустом месте. В любом случае, они с Графиней нашли друг друга.

— Это точно, — соглашаюсь, молниеносно вытягивая из кармана мобильник и лишний раз убеждаясь в отсутствии пропущенных звонков или сообщений. Кажется, я весь день только и делаю, что жду знакомого сигнала. С той самой минуты, как Миха сообщил, что ему пора отправляться на работу, набросил на плечи куртку и покинул мою квартиру, в которой сразу стало как-то темно, пусто и очень неуютно. Лишь осязаемый страх перед огромным враждебным миром, что находится прямо за моей внушительной дверью, не позволил мне выскочить следом.

Все оставшееся время до наступления спасительного вечера я не выступала за пределы своего злополучного круга; курила под чашечку крепкого кофе, слушала музыку, таращилась на неизменный вид за окном и, как всегда, с нетерпением ждала момента, когда нужно будет собираться в клуб.

А еще звонка.

Нет, звонка я ждала не в пример больше…

— Ник, — зову своего друга в надежде переключиться на более безопасную для своего спокойствия тему, не провоцирующую гаданий о том, позвонит Миха сегодня, или нет. — Ты еще не разговаривал со Светой?

— По телефону, — он мгновенно настораживается, теряя интерес к парочке эффектной Графини и оживившегося Стевича. — А что?

— Так и не скажешь ей об… этом? — киваю неопределенно. Жуткий синяк на его лице заметно побледнел и уже не выглядит так устрашающе, но Ник сразу же понимает, что именно я имею в виду. Морщится в досаде, прежде чем буркнуть скупо:

— Нет.

— Может, ей все-таки лучше узнать?

Никита отворачивается, вынимает из подставки стеклянный бокал и привычным движением занимает свое прежнее место.

— Не волнуйся. Я знаю, что делаю.

В этом у меня имеются вполне обоснованные сомнения, но я молчу и киваю, показывая тем самым, что больше не стану поднимать эту тему. Никита удовлетворенно склоняет голову набок. В этот момент к бару приближается сразу несколько человек, и какое-то время мой друг безнадежно занят смешиванием разнообразных коктейлей по желанию публики, мне остается лишь наблюдать за ловкими движениями его рук. От нечего делать я поглядываю и в зал, на извивающиеся в ритме музыки разнополые тела, переплетенные между собой. Заостряю внимание на Стевиче, который как раз кладет широкую ладонь на талию Елизаветы и, притянув ее к себе ближе, ласково целует женщину в висок. Та благосклонно улыбается, поправляет массивный браслет на тонком запястье, что-то негромко говорит нашему хозяину, который теперь тоже начинает улыбаться, едва заметно приподнимая уголки губ. Я смотрю на них, и в моей голове против воли оживает навязчивая мелодия, установленная у Стевича на главном звонке.

«Я за ней не уследил, в том моя вина…»

Резко вздрагиваю, когда музыка доносится уже из моего кармана.

«Но скажите, правда, вкусная она?»

Пытаюсь усмирить бешеное сердцебиение, вытаскиваю телефон и не глядя прикладываю его к уху, ожидая услышать в динамике негромкий Михин голос. Но вместо теплых знакомых ноток мне в ухо летит напряженное:

— Привет, Сима.

И я, с большим трудом скрывая охватившее меня разочарование, отвечаю не менее напряженно:

— Привет, Володя.

— Как ты? — слушая его голос, я никак не могу избавиться от стойкого ощущения, будто Володе не терпится поскорее закончить этот неожиданный звонок, толком не начавшийся. Он сам набрал мой номер, вот только теперь явно не знает, что именно следует мне говорить, и от этого заметно тяготится.

— Нормально, — по привычке отделываюсь дежурной фразой для всех сторонних любопытствующих. Слушать о делах Володи мне совсем не интересно, но я все же решаю прийти ему на помощь и избавляю от вынужденного молчания ответным вопросом. — А у тебя как дела?

— О! У меня все отлично, — начинает было, но сбивается и быстро прибавляет. — Я хотел сказать, что мне тебя ужасно не хватает. За этим исключением…

— Я поняла, — смотрю на Никиту, который ни на секунду не прерывает своей работы, но между тем внимательно прислушивается к моему голосу, в этом нет никаких сомнений.

— Вот… — У Володи снова наметились проблемы с подбором нужных слов.

— Ты просто так звонишь? — спрашиваю, незримо подталкивая бывшего возлюбленного к озвучиванию главной причины этого бессмысленного звонка, не нужного ни мне, ни ему.

— Ну да, — подтверждает с неохотой. — Сима, мы… Давно не виделись, правда?

— Правда, — киваю, хотя он и не может меня видеть.

— Я хотел бы с тобой встретиться. Как-нибудь… В любой день, когда тебе будет удобно.

— Днем мне неудобно, — в тон ему отвечаю я, хотя мне очень хочется вновь завести старую тему о том, что нам вообще больше ни к чему видеться друг с другом. — Я работаю ночью, помнишь? А днем отсыпаюсь.

С его стороны следует полуминутная заминка.

— Да… Да, конечно, я помню, милая, — мой протяжный вздох совершенно ни о чем ему не говорит. — Ты все еще торчишь в этом стремном местечке для пси… кхм, да?

— Да, — подтверждаю.

— Так, значит, днем вообще никак? А вечером ты работаешь?

— Все верно, — я опираюсь локтями о барную стойку, низко опуская голову, и все же предпринимаю заранее провальную попытку напомнить бывшему парню кое о чем, стоящем куда большего внимания. — Володь, может, нам вовсе незачем встречаться, раз уж это вызывает такие сложности?

— Ну о чем ты говоришь? Я соскучился. Очень хочу увидеть тебя, милая.

— Володь, ты совсем-совсем меня не слушаешь?

— Ты сейчас обо всех этих глупостях, которые наговорила мне в прошлый раз? — запоздало осеняет моего бывшего возлюбленного. — Не бери в голову, я ведь понимаю, что ты ужасно расстроена, и…

— Расстроена? — изумленно перебиваю я, решив, что попросту ослышалась, ведь даже Володя не мог сказать мне такой непозволительной чуши.

— Ну, да…

— Да… — медленно тяну я следом за ним, из последних сил сдерживаясь, чтобы не сорваться в откровенную грубость. — Извини, мне нужно идти.

И, прежде чем Володя успевает произнести хоть слово в возражение, я поспешно нажимаю на большую кнопку, разом прерывая этот бесполезный, глупый звонок.

— Никит, — тоскливо зову своего друга, заметив, что пространство рядом со стойкой опустело, и бармен больше не занят ничем существенным. — Пойдем, покурим, а?

Он мельком оглядывается туда, где совсем недавно стояли Стевич с Елизаветой, колеблется с пару секунд, после чего решительно кивает и выбирается следом за мной из-за барной стойки.

Глава 17. СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Мы с барменом выходим на улицу через заднюю дверь клуба и останавливаемся на крыльце. Вдохнув полной грудью ранний утренний воздух, пахнувший осенней сыростью, я тянусь к карману за сигаретами, намереваясь существенно приправить его никотином, но Никита отрицательно качает головой и протягивает мне свое курево, комментируя лаконично:

— День какой-то на редкость паршивый…

Поколебавшись с пару секунд, я осторожно вытаскиваю из его пальцев убойный косяк, кручу в ладони и едва затягиваюсь, однако эффект ощущаю почти сразу. По телу мягкими волнами разливается приятное тепло, а осадок от недавнего разговора с Володей понемногу выветривается из моей головы, я все меньше думаю о причинах, побудивших бывшего парня к этому неожиданному звонку. Голова начинает кружиться, и я сажусь прямо на нижнюю ступеньку пыльной лестницы, успев подумать о том, что на черной одежде все равно ничего не заметно. Никита, не долго думая, устраивается рядом. Мы сидим с ним плечом к плечу, курим и синхронно смотрим на Панка, старательно вылизывающего свои теплые гладкие бока.

— Зашибись, вот это кот! — внезапно хохочет Ник, просовывая косяк между зубов, и я, поддавшись его веселому настрою, тоже начинаю смеяться.

— Кис-кис, — чуть наклоняюсь вперед, подзывая к нам Панка, но кот лишь смеряет меня и Никиту презрительным взглядом и вновь возвращается к прерванному занятию, чем необычайно нас веселит. На сей раз совладать с приступом хохота становится еще сложнее.

— Я знаю, почему Стевич так его обожает, — тянет Ник, кладя ладонь мне на плечо. — Этот кот способен послать тебя ко всем чертям без единого слова! Как думаешь, если бы он мог говорить, что бы он нам сейчас сказал?

— Нам лучше этого не знать, — качаю головой и затягиваюсь глубже, с каждым разом входя во все больший вкус. — Боже, эта штука нереально убойная… Где ты ее взял?

— У наших посетителей, — отмахивается Ник и внезапно предлагает мне: — Сим, а давай покрасим Панка, а? Под цвет когтей графини Батори? — я уже хохочу в голос, прикрывая рот ладонью, а мой друг все никак не унимается. — Ты только представь, как Стевич вытаскивает под локоток свою величавую мадам, а им навстречу выпрыгивает наш не менее величавый Панк, и…

— Стевич нас уволит, — машу свободной рукой, почти задевая ладонью разошедшегося Никиту.

— Или съест, — со смехом подсказывает Ник, намекая на наш недавний разговор за барной стойкой. — Зато будет весело! — мой друг замолкает, и какое-то время мы молча курим, не сводя взгляда с умывающегося Панка. Кот же не обращает на нас никакого внимания, и неожиданно мне кажется это обидным. Я показываю Панку язык, завязываю с косяком и подпираю щеку ладонью, снова оборачиваясь к Никите.

— Ник, а помнишь ту девушку, которую ты собирался отпугнуть с моей помощью? — вместо ответа он кивает, по-прежнему продолжая таращиться на занятого банными процедурами Панка.

— Я собирался ее отшить, — с неохотой говорит он.

— Она тебе не нравится?

Никита переводит на меня полный недовольства взгляд и сухо пожимает плечами.

— Ничуть. Что это ты решила задавать мне странные вопросы?

— Не знаю… В голове полный вакуум, — мы смеемся, и я добавляю зачем-то, совершенно не планируя говорить ничего подобного еще секунду назад. — Прости, боюсь, я все тебе испортила, — он смотрит с недоумением, и мне приходится объяснить. — Я рассказала ее брату о том, что это была просто жалкая постановка.

— Блин, ну Фима! — Ник стонет разочарованно, выпуская в воздух струйку сизого дыма. — Это жестоко! Ты бросила быку красную тряпку. Мне что теперь, в монастырь уйти, чтобы эта детка наконец-то от меня отцепилась?

— Она такая настойчивая? — я невольно вспоминаю ее брата, который действует на меня почти так же, как красная тряпка на упомянутого Ником быка, и с трудом заставляю себя не трогать телефон. Без лишних проверок знаю точно, что на нем нет никаких пропущенных звонков. В самом деле, мне было бы очень трудно их пропустить.

— Скорее, дотошная, — Никита кривится и тоже оборачивается ко мне, теперь мы сидим почти напротив друг друга. — Расскажи-ка мне, что там у тебя происходит с ее братом?

И в этот момент охватившее меня необычайное веселье резко притупляется, и хотя соображаю я все еще не очень, хохотать без причины мне уже совсем не хочется. Как и делиться с кем-либо, даже с Ником, тем, что Мишка весь этот длинный день никак не выходит из моей головы.

— Ничего, — вряд ли мои глаза можно назвать образцом честности. — Он хороший человек, с ним легко ладить.

И улыбаюсь, с легким изумлением глядя за тем, как на лицо моего друга наползает знакомое мрачное выражение.

— Что? — интересуюсь удивленно.

— Этот парень не из тех, с кем можно просто ладить, — в неодобрении качает головой Никита, отворачиваясь от меня обратно к Панку.

— Да ладно тебе… — я отмахиваюсь, хотя в глубине души не могу не согласиться с Никитой, прекрасно помня о том, какая огромная пропасть разверзлась между миром отверженных и тем, в котором остались нормальные, такие интересные для нас люди.

У Ника звонит телефон, и мой друг, немного покопавшись в карманах своего комбинезона, выуживает мобильник на свет, смотрит на экран и едва заметно морщится:

— Стевич. Сейчас получим нагоняй, — и порывисто машет перед собой ладонью, разгоняя предательский дым.

— Бесполезно, — меня вновь пробивает на смех, и Никита все же ко мне присоединяется. Мы наскоро избавляемся от улик, после чего бармен спрашивает меня, какое выражение передает его лицо, а я вместо ответа выставляю вперед большой палец, из последних сил сдерживая такое заразное сейчас веселье. Никита исчезает за дверью, спеша вернуться к своим рабочим обязанностям. Оставшись одна, я вновь незаметно для себя погружаюсь в непривычные, невеселые рассуждения. Подумав, решаю быть великодушной и простить Панку его невежество, опускаюсь на корточках рядом с ним и поглаживаю его заостренный ирокез, но кот сначала недовольно фырчит, возмущенный моими поползновениями на свою гордость, а затем и вовсе запрыгивает на забор, исчезая из поля моего зрения.

— Эй, я обиделась! — не слишком громко бросаю я ему вслед, поворачиваюсь обратно к двери, намереваясь вернуться в клуб и поискать себе занятие уже там, но взглядом натыкаюсь на стоящего в дверном проеме Миху. На всякий случай глупо трогаю ладонью горящий висок, совсем не доверяя своим глазам, но Мишка от этого движения не перестает казаться мне таким же реальным. Пару мгновений я растерянно хлопаю глазами, не в силах произнести ни единого слова, и тогда он сам приходит мне на помощь.

— На кого ты обиделась? — интересуется, подходя ближе.

— На кота, — отвечаю в досаде, махнув рукой куда-то, где скрылся Панк.

Мишка смеется и мягко берет меня за руку, другой ладонью почти неощутимо гладя мои волосы.

— Привет, — сладко шепчет он, склонившись к самому моему уху, и я на какое-то время просто забываю дышать, превратившись рядом с ним в окаменелую статую. Я чувствую, как сильно меня к нему тянет, понимая, что стоит мне сделать хотя бы один шаг ему навстречу, и может произойти все, что угодно.

Он долго, очень долго смотрит мне прямо в глаза, не убирая ладони с моих подрагивающих пальцев, а у меня голова идет кругом от одного только взгляда, проникающего глубоко в дрейфующее сознание. Не знаю, откуда во мне взялась эта странная решимость, но я сама тянусь к нему, легонько обвиваю за шею и касаюсь его губ своими. Мишка подхватывает меня за талию и тесно прижимает к своей груди. Его язык проникает глубоко в мой рот, опаляя головокружительным поцелуем, и я откликаюсь, даже не думая отталкивать его от себя. Веду ладонями по его плечам, испытывая смутное сожаление из-за того, что не могу сбросить с них куртку и погладить его тело, не натыкаясь на препятствия в виде одежды. Стихийно пугаюсь подобным мыслям, но страх быстро исчезает под действием той всепоглощающей дряни, которую мы на пару раскуривали с Никитой.

— Что это? — тихо спрашивает Мишка, скользнув губами к моему уху. Я трудом сдерживаю стон, чувствуя, как его влажный язык обводит по кругу мою мочку. И с некоторым запозданием понимаю, что его, должно быть, настораживает запах травки.

— Неважно, — отвечаю, цепляясь за отворот его рубашки, виднеющейся под распахнутой курткой.

— Важно. Я хочу знать, что делает тебя такой бесстрашной, — он приобнимает меня, и я опираюсь плечом на его руку, не испытывая и тени сомнения из-за того, что нахожусь так близко к постороннему.

— Поцелуй меня, — прошу его, подняв голову так, чтобы вновь встретиться с ним взглядом, и вижу, как легкая ироничная ухмылка сходит с его лица.

Вместо ответа он кладет ладони мне на спину, поглаживает лопатки, склоняется ко мне и целует мои приоткрытые губы так долго, что мне становится нечем дышать. Последняя доступная мне доза воздуха приобретает его вкус, и теперь я уже сама теряюсь между выдохом и вдохом, стремясь растянуть это неожиданное удовольствие. Мишка прислоняет меня спиной к дверному косяку, отводит в сторону мои распущенные волосы и прикусывает чувствительную кожу между шеей и предплечьем. Я откидываю голову назад, соприкасаясь затылком с гладкой металлической поверхностью, крепче хватаюсь ладонью за его плечо, как за единственную доступную мне опору. Его губы исследуют нехитрый вырез моей тонкой черной блузки, но стоит мне запустить ладонь в его жесткие волосы, притягивая еще ближе, как Мишка оставляет в покое мою беззащитную шею, вновь принимается терзать мои губы своими, а потом и вовсе выдает:

— Наверное, нам стоит притормозить, — и поясняет, прежде чем я успеваю проявить удивление. — Не хочу компрометировать тебя, когда ты на работе, — сквозь блузку оглаживает ладонью нижнюю часть моих ребер. И хотя я согласна с ним даже более, чем целиком и полностью, останавливаться мне совсем не хочется. Даже под угрозой того, что в любой момент кто-то из наших может выбраться на заднее крыльцо подышать свежим воздухом или, напротив, отравиться какой-нибудь стимулирующей дрянью. Мне хочется, чтобы Мишка коснулся меня еще. И еще.

— У вас в зале видимость плохая, — говорит он, снова нарушая тишину между нами. — Остается надеяться, что никого из моих учеников не тянет почитать ваш обожаемый тлен. Иначе я тоже буду скомпрометирован.

Прислонившись виском к косяку двери, он смотрит на меня в течение нескольких бесконечных секунд, и я отвечаю ему таким же долгим взглядом. С каким-то мазохистским упорством пытаюсь рассмотреть в нем признаки другого, недоступного мне человека из нормального мира, но мое влечение к нему напрочь стирает все мыслимые границы, и я вдруг понимаю, что на самом деле нас разделяют считанные сантиметры, преодолеть которые не составит труда даже такой, как я…

Чувствую, как схожу с ума и напрочь теряю ощущение реальности.

Мишка хмурится, коротко бросает взгляд куда-то себе за спину, после чего тянет меня за руку и, ткнувшись губами в уголок моих губ, интересуется на выдохе:

— Когда там закрывается ваш клуб?

Мне нечего ему ответить, я давно уже потеряла счет времени, но оказалось, что он сам знает все куда лучше меня, а спрашивает скорее для порядка.

— Почти через час, — прибавляет, покусывая мою нижнюю губу. И тут уже не выдерживаю я, просовываю ладонь под его локоть и, развернувшись, тяну его за собой внутрь клуба. Не доходя до выхода в переполненный звуками зал, сворачиваю к подсобным помещениям и вместе с Мишкой ныряю в одну из приоткрытых дверей. Нет, я ничего не задумывала и не планировала заранее — все, чего мне хотелось, это как можно дольше оставаться с ним наедине. Я просто шла навстречу своим порывистым желаниям, не предполагая наперед, чем они могут кончиться.

Забывая о том, что должна бояться.

Не знаю, почему с ним мне не было страшно.

Я сама обхватываю ладонями его шею, и, приподнявшись на цыпочках, тянусь к его губам, вновь желая попробовать их на вкус. Он подхватывает меня на руки и в несколько путаных шагов достигает четко очерченного проема окна, иллюстрирующего вид на задний дворик клуба. Сажает меня на широкий подоконник, едва не смахнув на пол цветочный горшок с каким-то неопознаваемым сухим стеблем, некогда бывшим растением. Стевич до сих пор лелеет надежду когда-либо оживить давно умерший цветок. Весьма кстати вспомнив о навязчивой идее хозяина клуба, я пугаюсь, шепчу Мишке на ухо:

— Цветок, — и он почти не глядя, не отрываясь от меня, двигает горшок подальше от нас, к другому краю подоконника.

В кромешной темноте я вижу только его силуэт в опасной близости от себя. Я не знаю, что именно он намерен делать, и это меня волнует, неведение кружит голову, будоражит кровь, разгоняя ее тонким венам с немыслимым жаром. Его ладонь ложится на мои ключицы и медленно, очень медленно спускается ниже, пальцы обхватывают первую пуговицу и легко выуживают ее из петли. Я замираю в неясном предвкушении, пока он одну за другой расстегивает все пуговицы на моей блузке, совсем немного приспуская ее с моих плеч. Легкий холодок касается моей обнаженной кожи, но я не двигаюсь, полностью отдав контроль за происходящим в Мишкины руки. Страха нет. Он не сможет сделать мне ничего плохого, кто угодно, только не он.

Темно, но я вижу, как дрожат его руки, прикасающиеся ко мне там, где больше не осталось одежды. Осторожно прикусываю губу, мысленно призывая себя дышать глубже, когда он склоняется и трогает губами мою кожу между ключицей и кромкой черного лифчика. Его ладони накрывают полушария мерно вздымающейся груди, лаская ее через ткань круговыми движениями. Дышать мне становится все тяжелее, весь воздух из помещения куда-то стремительно улетучивается. Мое тело охватывает легкая дрожь, и я уже не могу с уверенностью говорить о том, чем она вызвана — возбуждением или вернувшимся ко мне страхом сделать что-то не то.

— Не бойся, — его жаркий шепот опаляет мое ухо, и я глупо киваю, не находя в себе сил даже ответить ему.

Я почти не заметила, как, продолжая ласкать губами мою грудь, он опустил одну руку вниз, едва сжимая мое бедро, и лишь когда его ладонь подползла к внутренней части ноги, интуитивно съежилась, тесно сведя колени вместе.

— Расслабься, — просит он, не убирая своей руки, но я лишь в отрицании качаю головой, только теперь с запозданием сообразив, как глупо себя веду. Но сделать ничего уже не могу, давние фобии были не в пример сильнее здравого смысла.

— Сима, — настойчиво зовет он, снова оказавшись лицом к лицу ко мне. — Я не сделаю ничего плохого. Ты мне веришь?

Не сводя пристального взгляда с его лица, я медленно киваю — а что еще мне остается делать?

Слабо охнув, когда его ладонь оказывается на ширинке моих брюк, я вновь начинаю ожесточенно трясти головой, даже хватаю его за запястье, пытаясь отвести от себя угрозу, но на сей раз он непреклонен, и отчасти виновна в этом была именно я.

— Солнышко, — от звука его голоса что-то ощутимо колет левую сторону моей полуобнаженной груди. Я вскидываюсь, а Миха, не давая мне прийти в себя, вновь принимается исступленно целовать мои губы, вбивая между короткими перерывами в мою голову: — Я никогда тебя не обижу. Верь мне, ладно?

Я отвечаю на его поцелуи, увлекаясь все больше и больше, но стоит мне расслабиться и забыться в его объятиях, как он снова возвращает ладонь к «змейке» на моих брюках и осторожно тянет язычок вниз.

— Верь мне, — повторяет, разводя мои ноги и забираясь пальцами под край трусиков, глотая мои участившиеся выходи своими губами. Я остро закусываю губу, чувствуя, как между моих бедер разгорается самый настоящий пожар, вызванный движениями его ловких пальцев. Подтянув меня к самому краю подоконника, Миха сам забрасывает мою руку себе на плечо и, придерживая меня за спину, вводит два пальца внутрь, возбуждая меня изнутри круговыми движениями. Я сдаюсь, больше не пытаюсь ему помешать. Сильно цепляюсь в его плечи, искусывая свои губы в попытке сдержать рвущиеся наружу стоны, хотя из-за музыки нас бы все равно никто не услышал.

Не отпуская меня, он ускоряет движения своих пальцев внутри, и вскоре я начинаю дергаться в его умелых руках, не понимая, как он это сделал, но точно зная, что никогда в жизни еще не испытывала ничего подобного. Прижав меня к своей груди, он целует мои растрепанные волосы у виска. В моих глазах мир понемногу приходит в равновесие, прекращает расползаться в стороны яркими пятнами, и я, глубоко вздохнув, с видимой неохотой отстраняюсь от Мишки, только теперь решившись посмотреть ему в глаза. Его взгляд — голодный, искрящийся возбуждением, меня поражает, но едва я, еще даже не задумываясь над тем, что делаю, тянусь было к нему в ответной ласке, как Миха перехватывает мою руку, едва заметно покачав головой.

— Не стоит, — говорит он глухим голосом, одной рукой довольно ловко застегивая все мои пуговицы на блузке. — У нас еще будет время. Куча времени.

Спрыгнув с подоконника, я становлюсь рядом с ним, нежно глажу ладонью по щеке и тянусь к его губам. Он обнимает меня за талию. В который раз позабыв обо всем на свете, кроме друг друга, мы увлеченно целуемся, стоя посреди темной клубной подсобки, как вдруг смутное движение где-то позади заставляет меня дернуться, в секунду обострив все мои защитные рефлексы.

У двери, слабо покачиваясь на негнущихся ногах, стоит Мона.

В темноте мне трудно разобрать выражение ее лица, зато ее чудные волосы светлого фиолетового оттенка блестят в кромешной тьме, как проблесковый маячок, с головой выдавая присутствие девушки. Что-то в ее виде наталкивает на странную мысль, и я, оторвавшись от Мишки, делаю шаг к ней, как вдруг Мона тянет ко мне руку и зовет слабым голосом:

— Сима… Это он… — и прежде, чем я успеваю дернуться ей навстречу, ноги девушки подкашиваются, и она неумолимо сползает по двери на пол. Краем глаза я замечаю темное пятно на гладкой поверхности, там, где секунду назад была ее рука. Опускаюсь на корточках рядом с ней, хватаю ее за запястье, и в этот момент она сжимает пальцами мою руку, пытаясь привлечь внимание.

— Мона, что случилось? — встревоженно бросаю я, оглядываясь на Мишку, которому хватает секунды, чтобы понять нечто пока мне недоступное и стремительно вылететь из подсобки куда-то в сторону гремящего клубного зала.

— Он… Темный клоун… — из груди девушки вырывались какие-то резкие, рваные звуки, больше похожие на стоны от сильнейшей боли. — Уже здесь.

Глава 18. ЭТО ПРОИСХОДИТ СНОВА

Миха

Мой взгляд застывает на темном отпечатке пятерни, оставленном девушкой с фиолетовыми волосами, и тот же миг память услужливо переносит меня на несколько лет назад, в день, который я никогда не забуду. Будто бы наяву вижу след окровавленной ладони на входной двери нашего дома, неправдоподобно яркий в свете лампы, падающем из прихожей мимо дверного проема. Бледную мать, из последних сил зажимающую смертельную рану обеими ладонями, из-под которых тонкими струйками стекает кровь, пачкая ее светлую блузку. И себя, тогда еще ошеломленного пацана с вытаращенными глазами, не знающего, куда бежать и что делать, чтобы не дать произойти самому страшному.

Но самое страшное уже случилось, и хотя от меня ничего не зависело, я до сих пор не могу вспоминать об этом без прежней боли и чувства жгучего стыда за свою растерянность и бездействие, пустившего корни глубоко под мою кожу.

Я и сейчас ощущаю примерно то же самое…

Сбрасываю секундное оцепенение, смотрю на Симу, ее тонкие пальцы, прощупывающие запястье девушки, и буквально заставляю себя сдвинуться с места, смутно надеясь на то, что в этот раз все закончится не так, как в прошлый. Пулей лечу из подсобки, на ходу врубив свет в комнате, миную коридор и выбираюсь в ревущий тяжелой музыкой зал, где усиленно вожу глазами по сторонам в поисках Стевича. Здоровяка, как назло, нигде не видно. Хлопаю себя по карманам, но в спешке не могу отыскать телефон, который наверняка завалился за подкладку. Цепляю за локоть какого-то мимо проходящего зомби, пытаюсь втолковать ему, что мне нужен его мобильник, но патлатый молодчик как раз дошел до той стадии, в которой плохо воспринимается любая человеческая речь, и в ответ на все мои слова просто вертит головой, даже не пытаясь сфокусировать на мне свой осоловелый взгляд. Я отхожу от него, наугад продвигаюсь вперед и цепляюсь глазами за барную стойку, где вижу мрачного приятеля Серафимы. Время идет, других вариантов все равно нет, и я резко сворачиваю в ту сторону, проталкиваюсь сквозь ничего не подозревающих завсегдатаев клуба и останавливаюсь напротив Никиты, чей взгляд сканирует меня насквозь. Но мне плевать на его антипатию.

— У вас в подсобке раненая девушка, — говорю ему, перегнувшись к бармену через стойку. Тот смотрит на меня с нарастающим раздражением, не переставая протирать искрящийся чистотой стакан. Приходится повторить для закрепления результата, но и тогда он не спешит с ответной реакцией. — Дай телефон, — говорю, теряя терпение, и в этот момент замечаю крупную фигуру Стевича, мелькнувшую рядом с дамочкой в ярко-красном корсете. Отталкиваюсь от барной стойки и иду прямиком к хозяину клуба.

— Да что за черт! — ревет он, когда, резко обернувшись, едва ли не сталкивается со мной нос к носу. — Опять ты, парень? Никак запамятовал, что я говорил тебе про третий раз?

Я лишь отмахиваюсь, становясь между Стевичем и его эффектной спутницей в красном.

— Нужна «Скорая», — говорю ему, разом перекрывая поднятую было тему о моем непримерном поведении в наши прежние встречи. — Там, в подсобке, раненая девушка.

— Что ты забыл у меня в подсобке? — орет, но тут же глаза хозяина клуба загораются нехорошим огнем, он смеряет меня сканирующим взглядом, разворачивается и быстро идет туда, откуда я только что выскочил. Я направляюсь было следом за Стевичем, но в этот момент в моей голове всплывают последние слова девушки, которую Сима назвала Моной.

«Темный клоун. Уже здесь»

Что еще за клоун? И где это — здесь?

«Она боится клоуна», — вспоминаю пренебрежительное замечание Володи, уже понимая, что во всем этом кроется нечто большее, чем может показаться на первый взгляд.

Клоун.

Мимо меня быстрым шагом проходит охранник, с которым мы не так давно повздорили, и я, даже не сообразив поначалу, что делаю, порывисто хватаю его за локоть, обращая на себя внимание. Лишь теперь он меня замечает.

— А… — тянет понимающе, узрев в непосредственной близости знакомую физиономию, но я перебиваю его нетерпеливо:

— Ты видел здесь клоуна?

Игорь округляет глаза:

— Какого еще клоуна?!

Некогда пускаться в пространные разъяснения. Вместо ответа я качаю головой, выпускаю его локоть и бегу к выходу, туда, где обычно должен сидеть этот парень, спешно вызванный со своего рабочего места всполошившимся Стевичем.

Музыка по-прежнему оглушает, изливаясь в зал посредством огромных колонок. Одетые в черное люди двигаются в откровенном танце под хриплый мужской голос, перекрываемый ревом барабанов, их тела отражаются в ломаных линиях красного света, и на какую-то долю секунды мне кажется, будто ничего не изменилось, не было никакой окровавленной девицы с фиолетовыми волосами, и мне все это привиделось. Но смятение покидает меня быстрее, чем я позволяю этой мысли закрепиться в моей голове. Оказываюсь возле опустевшего поста Игоря, без особой надежды на успех выскакиваю за дверь клуба и оглядываюсь, тщетно прислушиваясь к ночным звукам дремлющего города. Разумеется, здесь никого нет.

Никаких клоунов.

Провожу ладонью по лицу, на всякий случай прохожу немного дальше от входной двери, вглядываясь в темноту перед собой, но это ничего мне не дает, и я возвращаюсь обратно, теперь уже обращая внимание на внешний вид посетителей клуба. Черный цвет, блестящие пряжки, кожа и латекс на извивающихся телах, но ни один из встреченных мною завсегдатаев не щеголял с разукрашенными краской щеками или в нелепом клоунском колпаке, сопровождаемом круглым носом из поролона. Впрочем, я не мог всерьез надеяться на такую возможность, как не знал и того, что за клоун мне нужен, и действительно ли он должен выглядеть именно так, как я себе представлял. Быть может, «темный клоун» — не более, чем случайная метафора, пришедшая на ум раненой девушки. Или еще что-то отвлеченное, в реальности не имеющее никакого отношения к тем развеселым чудакам, коих полным-полно в любом уважающем себя цирке.

И вообще, образ зловещего клоуна-убийцы ассоциируется у меня исключительно с второсортными фильмами ужасов или биографическими картинами, посвященными Джону Гейси[8].

В спешке то и дело натыкаясь на посетителей Клуба почитателей тлена, я двигаюсь обратно к двери в подсобные помещения, стремясь оказаться рядом с Серафимой, но путь мне внезапно преграждает суровый Никита.

— Не нужно туда идти, — качает он головой, становясь спиной к приоткрытой двери туда, где я оставил Серафиму рядом с истекающей кровью девушкой.

— Что там происходит? — спрашиваю.

— Ничего, — он хмурит брови.

— Что значит «ничего»? Вы медиков вызвали? — я пытаюсь его обойти, но бармен вновь вырастает у меня на пути весьма сокрушимой преградой. Понятия не имею, на что он вообще надеется — при желании, чтобы освободить себе дорогу, мне достаточно будет просто его отодвинуть. Приятель Симы уже порядком действует мне на нервы, но я пока не собираюсь распалять конфликт еще и с ним. Катька права — такого этот мрачный хиляк может попросту не пережить. Тем более, что кто-то ему уже засветил — наметанным взглядом профессионала я приметил следы под его левым глазом, которые бармен тщетно пытался замазать какой-то косметической фиговиной.

— Стевич разберется, — говорит мне Никита, складывая руки у груди.

— Стевич у вас еще и врач? — усмехаюсь нервно, но тут же становлюсь предельно серьезным. — Послушай, это уже не шутки. Та девушка ранена, я сам видел кровь.

— А больше ты ничего не видел? — Никита начинает злиться, хотя и пытается держать себя в руках. — Как ты там вообще очутился?

Мне кажется, он просто тянет время, так же, как и я, понимая, что наше возможное противостояние выйдет совсем коротким, а ему еще и боком. Я внимательнее приглядываюсь к этому разукрашенному парню, гадая, права ли Фима, действительно ли моя вздорная сестрица могла запасть на такого чудака, но так и не могу прийти к какому-то одному мнению. Катька все может, мне ли не знать? Но с этим у меня еще будет время разобраться. Нахмурившись, я беру Никиту за тщедушное плечо и просто отодвигаю в сторону, как незначительную преграду, не обращая внимания на несущиеся мне вслед недовольные слова. Мне нужно оказаться рядом с Симой и самолично увериться в том, что возле нее не появится никаких клоунов — реальных или порожденных чужой разыгравшейся фантазией. Никаких клоунов!

Я влетаю в комнату, где сразу же вижу сидящего на корточках Стевича, взирающего на распростертое под его ногами неподвижное женское тело, судорожно набирающего чей-то номер охранника Игоря и… Симу, стоящую возле окна в объятиях черт знает откуда появившегося Володи. Все во мне резко обрывается, едва я фиксирую взглядом его ладони на ее талии, и губы, трепетно прижимающиеся к ее густым волосам, слегка растрепанным моими недавними стараниями. Я делаю еще шаг и прирастаю к месту, не в силах отвести глаз от этой парочки. В этот момент Серафима едва поворачивает голову, и наши взгляды пересекаются в одной точке. Мне кажется, в поисках поддержки она теснее прижимается к груди Володи, который теперь тоже обращает внимание на мое появление. Мазнув по нему взглядом, я замечаю плохо скрываемое торжество в его глазах, и это тоже почему-то на меня действует, лишний раз напоминает о том, что до меня у Серафимы уже были отношения с другим. До меня. Со мной у нее вообще ничего не было. Я бесконечно долго смотрю в ее очерченные черным глаза, отвечающие мне таким же прямым взглядом, и все яснее понимаю, что все происходившее между нами было для нее лишь незначительными эпизодами, о которых она с легкостью забудет, когда сумеет прогнать навязчивых призраков своего прошлого. А Володя ей в этом охотно поможет.

Я смотрю на нее, и мои кулаки непроизвольно сжимаются от нарастающего желания приблизиться и оторвать ее от груди этого парня. Это будет странно и нелепо, но я почти готов так сделать, потому что невыносимо видеть ее в объятиях человека, с которым у них еще совсем недавно все было более чем серьезно. Он все еще не собирается отступать, и теперь я отчетливо вижу, что для этого у Володи есть веские причины. Что бы Серафима ни говорила ему или мне в порыве спутанных чувств, а между ними все еще ничего не кончено. Эта девушка не моя. Не знаю, о чем я вообще думал, забывая обо всем на свете, едва речь заходила о ней.

Я заставляю себя отвести от нее слишком откровенный взгляд, тщательно маскирую ту бурю чувств, всколыхнувшуюся где-то глубоко внутри, делаю вид, будто меня ничуть не волнуют объятия этой парочки и опускаюсь рядом со Стевичем, фокусируя внимание на Моне. Черная полупрозрачная блузка на ее правом боку щедро залита кровью, по характерному следу на мокрой ткани я делаю вывод о том, что, скорее всего, девчонку пырнули ножом. Или каким-то другим холодным оружием, достаточно острым для того, чтобы проделать дыру в ее теле.

Сзади меня появляется Никита — я мельком оглядываюсь на него через плечо, затем поочередно смотрю на хранящих молчание Стевича и охранника. По их мрачно сосредоточенным лицам догадываюсь, что девушке с фиолетовыми волосами уже ничем не помочь.

— Ник, — бросает Стевич, не глядя на бармена, и тот подается ближе к нам. — Я говорил тебе никого сюда не пускать?

Ничего не отвечая, Никита смотрит мимо хозяина клуба, туда, куда у меня нет никакого желания поворачиваться.

— Меня трудно остановить, — вступаю я, поднимая глаза на Стевича.

— Это я уже понял, — качает головой тот.

Мы синхронно переводим взгляд на Мону, и я указываю подбородком на безжизненное женское тело, под которым уже растеклась приличных размеров кровавая лужица:

— Девчонка мертва, и тот, кто это сделал, наверняка успел покинуть клуб. Самое время звонить в полицию, вы так не думаете?

Стевич устало трет лицо ребром ладони, и лишь теперь я замечаю, что его руки вплоть до локтей перепачканы в крови — должно быть, за то время, что я бегал по залу, хозяин клуба пытался помочь умирающей девушке. Не знаю, почему, но именно сейчас я вдруг ощутил к нему нечто, что с натяжкой можно назвать уважением.

— Я уже позвонил, — глухо сообщает он. Несмотря на то, что он касался лица боковой стороной ладони, на щеке Стевича все равно остается смазанный кровавый след. — Лучше бы тебе поскорее убраться отсюда, парень, пока не началось…

Я качаю головой и собираюсь сказать, что могу выступить свидетелем, не желая оставлять Серафиму барахтаться во всем этом в одиночку, но в кармане моей куртки раздается звонок, и вместо ответа Стевичу я принимаюсь хлопать себя по бокам, вытаскиваю аппарат. На дисплее высвечивается абонент без номера, что, учитывая ситуацию в общем, меня неприятно цепляет. Покосившись на Серафиму, примолкшую в объятиях своего парня, я выпрямляюсь, отхожу к двери и только теперь прикладываю телефон к уху.

— Что там у вас происходит?! — с места в карьер кричит мужской голос, в первые секунды показавшийся мне незнакомым. Но прежде чем мой язык успевает провернуть закономерный вопрос, я понимаю, что звонит мне Анатолий Степанович, отец Серафимы, и это открытие вынуждает меня выйти в коридор, подальше от соблазнов бросать взгляды в сторону его дочери.

— Почему вы спрашиваете об этом меня? — интересуюсь спокойно, и мужчина несколько сбавляет в интонации.

— Послушайте, мы с Алиной на взводе, не знаем, что и думать…

— Лучше бы вы расспросили того, кто вас известил.

— Но наши люди ничего не знают! — его голос вновь становится громче, мне даже приходится немного отвести трубку от уха, чтобы не быть оглушенным. — Мне сказали, что вы были с Фимой, когда что-то там произошло…

— Анатолий Степанович, — терпеливо веду я, перехватывая телефон другой рукой. — Смею напомнить, что я не ваш агент. У вас и без меня полным-полно людей, которые сутками напролет шпионят за вашей дочерью. Я не буду одним из них. Мне это не интересно.

— Черт побери! Да просто скажите, что с нашей дочерью ничего не случилось! — Моему собеседнику уже не до любезностей, его голос выдает крайнее волнение, подпитываемое гложущей мужчину неизвестностью.

— С ней все в порядке, — отвечаю, но Анатолия Степановича это не слишком успокаивает. Чувствуется, что он держит себя в руках из последних сил.

— Михаил… — отец Серафимы шумно выдыхает, готовясь продолжить телефонный разговор с человеком, который ему явно очень не нравится. — Мы просили вас отступить, но вы решили сделать по-своему, и в итоге оказались в самом центре нашей истории.

— Это не значит, что теперь вы можете использовать меня в качестве жучка для своей дочери, — качаю головой, позабыв, что собеседник не может меня видеть.

— Да нет же! Вы все не так понимаете.

— Возможно, — не спорю я, вновь бросив короткий взгляд в сторону двери, за которой оставались все действующие лица сегодняшней кровавой истории.

— Только… — он вдруг замолкает, и я понимаю, как тяжело ему дается этот разговор. — Не сделайте ей больно, — глухо говорит Анатолий Степанович. Услышав это, я не могу сдержать усмешки.

— Не стоит так переживать. Кстати, у вас дрянная разведка, если вы до сих пор не знаете, что сейчас рядом с вашей дочерью находится ее парень.

— Что? Володя в клубе? — оживляется он.

— Надеюсь, теперь ваш сон будет крепок, — бросаю, прежде чем отключить входящий звонок.

С пару мгновений задумчиво смотрю на дверь, разрываясь между желанием вернуться туда и еще раз увидеть Серафиму, но, вспомнив о том, как нежно Володя прижимает ее к себе, все же разворачиваюсь, засовываю телефон в карман и бреду к дверце, ведущей в клубный зал. Ни к чему мне вновь на это смотреть. Да и мое присутствие здесь никому не требуется: девушка Мона мертва, и ей уже ничем не поможешь, бразды правления критической ситуацией у всесильного Стевича, а с Фимой ее парень, и он наверняка проследит, чтобы с ней ничего не случилось. И плевать, что я ему не доверял — у Серафимы наверняка имеется свое мнение, и не мне его оспаривать. Анатолий Степанович тот еще приятный тип, но зрит в корень: я чужой им человек, и мне в самом деле пора самоустраниться. Тем более, что я вовсе не в центре их истории, а где-то далеко на полузабытой периферии.

Я выхожу на крыльцо, глубоко вбираю воздух в легкие, спускаюсь и бреду к дороге, но негромкий оклик за моей спиной заставляет меня замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться.

— Миш!

Поразмыслив, я все же оборачиваюсь и жду, пока она спешно преодолеет пару разделяющих нас метров и окажется рядом со мной. Мы стоим вдвоем, лицом друг к другу, посреди темного дворика, предшествующего их клубу по интересам, и мне очень хочется воспользоваться отсутствием свидетелей, чтобы огладить ладонью ее бледную щеку со следами потекшей черной туши. Я засовываю руки в карманы куртки подальше от соблазна, но не могу запретить себе на нее смотреть.

— Куда ты? — она маетно покусывает нижнюю губу, не сводя с меня острого взгляда, зябко трогает пальчиками дрожащие плечи, и я понимаю, что она замерзла. На улице в самом деле чертовски холодно, погода совсем испортилась.

— Домой, — я все-таки улыбаюсь, крепче сжимая ладони в карманах.

— Ты чего? — она нерешительно берет меня за руку чуть ниже локтя, подходя совсем близко, и все мои дурацкие недавние мысли застревают комом в моем горле. Я пожимаю плечами:

— Твои друзья дали понять, что в моем присутствии нет никакой надобности.

— При чем тут мои друзья? — она смотрит мне в глаза, а такое ощущение, точно взглядом щупает мои напрягшиеся внутренности. Коротко вздыхаю и скольжу пальцами по ее ладошке, уже совсем холодной в этой зябкой осенней погоде. — Миш, — снова зовет меня по имени, даже не догадываясь о том, как оно звучит в ее неповторимом исполнении.

— Твои друзья ни при чем, — медленно соглашаюсь я, стиснув ее ладони между своих, согревая.

— Ты обещал мне быть рядом, — напоминает тихо, и в ее голосе я слышу сомнение, от которого внутри меня вновь что-то переворачивается.

— А ты хочешь этого? Ты так и не ответила мне тогда.

Как и в прошлый раз, она ничего не отвечает, улыбается слабой улыбкой и просто кивает, считая, что этого достаточно.

— Так не пойдет, — качаю головой.

Она несмело поднимает взгляд на мое лицо.

— Я хочу, чтобы ты был рядом, — признается тихо, отворачивается и добавляет после непродолжительной паузы. — Мне страшно, Миш.

— Не бойся, — лишь теперь я смыкаю ладони вокруг ее тела, притянув ее к себе и с упоением вдыхая воздух возле ее распущенных по плечам волос. — Все будет хорошо. Кто бы это ни сделал, ему не уйти от наказания.

— Нет, ты не понимаешь, — она отстраняется, только чтобы взглянуть мне в глаза и вновь принимается кусать губу, будто бы сомневаясь, стоит ли говорить до конца. — Мне стало страшно, как только ты вышел из подсобки. С тобой мне не страшно.

И теперь слова заканчиваются у меня. Не зная, как выразить ей все то, что крутится в моей голове разрозненными обрывками, я кладу ладони на ее острые плечи, слегка растирая их, наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в висок, спускаюсь губами ниже вдоль перепачканной черным щеки и говорю ей на ухо:

— Уверена?

Она кивает, протягивая ко мне обе руки. Не могу сдержаться, целую кожу возле ее уха, разворачиваю Симу к себе и накрываю губами ее сладкие губы, со скрытым удовлетворением ощущая, как она тесно обвивает руками мою шею. Жалея о том, что невозможно продлить этот миг еще немного, я перехватываю ее ладонь своей и разворачиваюсь обратно к двери злополучного клуба, куда меньше всего хочется возвращаться. Но сделать это необходимо.

Глава 19. Я НЕ ТО, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ

Серафима

Миха придерживает входную дверь, пропуская меня внутрь клуба. Ему немного неудобно, ведь я по-прежнему цепляюсь за его руку, даже не подумывая о том, чтобы выпустить ее из своих пальцев. Мы вместе протискиваемся мимо посетителей, пребывающих в полнейшем неведении относительно последних событий, и глядя на них, я ловлю себя на мысли о том, что это неправильно. Должно быть как-то по-другому. В клубе произошло убийство, а эти люди как ни в чем не бывало отрываются в свое удовольствие и даже не думают расходиться. Они расслаблены, и им на все плевать.

Машинально двигаясь следом за Мишкой, я бросаю по сторонам недоуменные взгляды и чувствую, как от всего этого привычного и даже любимого безобразия — звуков громкой музыки, яркого света, разгоряченных вседозволенностью людей — меня начинает мутить, а перед глазами все попеременно сливается воедино.

В первые мгновения после того, как раненая Мона упала на пол, а Мишка выскочил из подсобного помещения, бросив меня рядом с истекающей кровью девушкой, я растерялась настолько, что едва могла оставаться в сознании, не то что соображать здраво. Мои глаза бегали от бледнеющего лица Моны к кровавым цветам, распускающимся на ее черной блузке, а в голове билась спасительная мысль о том, что это все неправда, всего лишь страшный сон, который вот-вот кончится, и я обязательно проснусь. Но реальность неумолимо доказывала обратное. Не помня себя от шока, я хватала тоненькие запястья Моны, лихорадочно щупая пульс, и с ужасом понимала, что его нет. Как такое вообще могло произойти? Почему в нашем клубе, самом безопасном месте во всем этом городе? Почему с ней? Эта девушка и так достаточно настрадалась за свою непродолжительную жизнь. Не знаю, какой она была до похищения — кроткой тихоней или расчетливой стервой без принципов — но все, что она делала теперь, это просто пыталась вновь обрести себя прежнюю, не ввязываясь ни в какие темные истории… Кому же она могла помешать?

Ее последние слова на повторе прокручивались в моей голове, становясь похожими на зловещую мантру. Темный клоун. Клоун. Бред, это полный бред! Может, мне вновь только показалось? Но уточнять было уже не у кого. Мона лежала на полу, обездвиженная. Ее темная кровь, растекаясь, все ближе подбиралась к подошвам моих кроссовок, а я билась в беззвучной истерике, не имея сил даже на то, чтобы подняться и позвать кого-нибудь на помощь.

Мона никогда не была моей подругой. Но выходило так, что я знала о ней больше, чем кто-либо из ее прежних знакомых, с которыми она никогда не заговорила бы о вещах, тревоживших ее после роковой встречи с настоящим злом в обличье человека. Как и я, она находилась в полной власти леденящего кровь страха. Мона не могла довериться тем, кто был с ней рядом в прошлой жизни, разбившейся на миллиарды чистейших осколков воспоминаниями о насилии. Она выбрала другой путь, и я хорошо понимала ее желание отгородиться от некогда дорогих людей, в свое время поступив точно так же.

Никто не знал о ней всего, что было известно мне. И вот теперь она мучительно умирала прямо на моих глазах, а я ничем не могла ей помочь.

Я крепко зажмурилась, а когда вновь распахнула слезящиеся глаза, вдруг обнаружила себя в окружении знакомых людей, чьи тени быстро передвигались по помещению, где еще совсем недавно были только мы с Мишкой. Кажется, с колен меня поднял Никита, заботливо обвив ладонями мои плечи и отводя к окну, а потом на его месте как-то стремительно появился Володя, но тогда он показался мне очередной размытой галлюцинацией, ведь взяться ему было неоткуда. Поглощенная развитием событий, принимающих все более ужасающий оборот, я даже не возражала, когда оказалась тесно прижатой к бывшему возлюбленному. Он что-то нашептывал мне на ухо, трогая губами мои волосы, но я никак не могла сосредоточиться, все его слова пролетали будто бы мимо меня. Я таращилась туда, где громко раздающий указания Стевич пытался что-то предпринять, но видела только кровавое пятно, в центре которого находилась девушка со светло-фиолетовыми волосами, перепачкавшимися в густой крови. Я стояла на одном месте, впитывая в себя удушающе тяжелый металлический запах, и в то же время чувствовала себя везде и нигде, пребывала в прострации, и, кажется, думала лишь о том, как сильно ненавижу красный цвет, олицетворяющий собой страдания, боль и кровь. Все самое ужасное в этой жизни обязательно имеет проклятый красный оттенок. Я сама в этом убедилась. Именно с красного цвета началась моя новая жизнь вдали от людей, которых я безумно любила.

Мой взгляд сместился, лишь когда краем зрения я выхватила вошедшего в комнату Мишку, и больше уже не отрывался от его хмурого лица, будто намертво прикованный к нему невидимыми цепями. В голове не было никаких мыслей. Миха лишь вскользь посмотрел в мою сторону, после чего отвернулся, приблизился к Стевичу и принялся о чем-то разговаривать уже с хозяином клуба. Я все еще плохо осознавала реальность, но уже не могла оторвать от него глаз, куда бы он ни шел, что бы ни делал. У него зазвонил телефон, и Миха, покопавшись в карманах своей куртки, взглянул на дисплей, нахмурился и быстро покинул помещение. В то же мгновение что-то в моей голове передвинулось с характерным щелчком, переключая разрозненные мысли в ином направлении. Меня неудержимо потянуло следом за Мишкой. Я словно помешалась, ни на секунду не желая терять его из поля своего зрения. Не знаю, куда делся Володя, и был ли он вообще, но я развернулась и просто направилась куда-то вперед, как гончая, взявшая верный след. Мимо обеспокоенного Стевича, бледного Ника, за дверь, в зал, качающийся вместе с телами наших посетителей. Если б кто-то из них сейчас вытащил нож и пырнул меня под ребра острым лезвием, я бы все равно ничего не заметила. Машинально передвигалась вперед, ориентируясь только на свободное место, куда можно было шагнуть, не наткнувшись на кого-то рядом, пока вдруг не увидела Мишку, направляющегося к воротам клуба.

Он мягко прикусывает мою нижнюю губу, а я обхватываю обеими ладонями его шею, и вот тогда все понемногу начинает возвращаться на свои места, обретая прежние контуры и привычные сероватые оттенки.

После, когда мы оказываемся внутри клуба, возле нас откуда ни возьмись появляется Стевич, хватает Мишку за плечо и зачем-то отводит от меня в сторону, начиная что-то быстро ему втолковывать. Я на автомате переступаю следом, но тут на моем пути вырастает Володя, хватает мои ладони в свои, пожимая их, проникновенно вглядывается в мои глаза и спрашивает с неподдельным волнением:

— Симочка, милая, как ты?

— Нормально, — я неопределенно мотаю головой, не сводя глаз с Мишки, который теперь разговаривает со Стевичем, стоя ко мне вполоборота. На секунду наши взгляды встречаются, но почти сразу же расходятся, когда Миха замечает рядом со мной Володю. Нахмурившись, он движется было к нам, но Стевич все еще что-то говорит, тоже начиная коситься в нашу сторону, и Мишка остается на своем месте, отчего-то не прерывая речей хозяина клуба.

А перед моими глазами все вновь постепенно окрашивается в кроваво-красный…

— Ты очень бледная, — говорит Володя, пытаясь развернуть мое лицо к себе. Я поддаюсь, но взглядом все еще упираюсь в Миху, опасаясь, что если я отвлекусь от него, он снова куда-нибудь исчезнет, и тогда я уже точно не смогу его найти.

Меня все еще ощутимо шатает из стороны в сторону, а мысли в голове разбегаются, как полчище тараканов, по разным углам. И во всем этом я смутно улавливаю присутствие своего бывшего парня, трясущего меня за плечо и пытающегося вести со мной какое-то подобие диалога.

— Тебе плохо? Держись за мою руку, — но прежде чем я успеваю среагировать, он делает это сам. — Милая, то, что тут происходит, не поддается никакому объяснению. Если б я раньше знал, что у вас здесь творится, то никогда бы не допустил, чтобы ты проводила вечера в этой скудной помойке. Это просто нелепо, Сим, — поняв, что я не двигаюсь с места, он останавливается напротив меня, загородив своей спиной Миху со Стевичем, и мне приходится переместиться в сторону, чтобы не терять фокуса.

— Что? — мельком поднимаю на него глаза.

— Тебе здесь не место! — он снова хватает мой локоть. — Я изначально был против твоей безумной идеи связаться с подобными людьми, и оказался прав. Это не привело ни к чему хорошему. Но мы все исправим, потому что я немедленно забираю тебя отсюда.

— Володь, перестань, — локоть я высвобождаю, но от присутствия бывшего парня меня это не избавляет.

— Нет, милая, это ты перестань! Признай, наконец, что я достаточно долго терпел, соглашаясь со всеми твоими странными желаниями. Ты хотела побыть в одиночестве — я отошел в сторону, не мешая тебе своим присутствием. Ты променяла комфорт на унылую конуру и притон для наркоманов — я и тут пошел тебе навстречу. Но вот это уже слишком, Сим. Теперь этот стремный клоповник запятнан убийством, и я не желаю, чтобы ты имела с этим хоть что-то общее!

— При чем тут место? — я широко распахиваю глаза, теперь уже фокусируя взгляд на бывшем парне.

— А разве ни при чем? Ту девушку убили именно здесь.

— Но никто из этих людей не имеет отношения к… убийству! — едва заставляю себя выговорить это слово.

— Откуда ты знаешь? Вон тот бородатый вполне способен прихлопнуть человека, по его физиономии это сразу прослеживается. Или вон тот… — Володя презрительно щурится в сторону Никиты, замершего у выхода в зал так, чтобы никого сюда не пустить. Невольно прислушиваясь к тому, что говорит мне бывший парень, я тоже смотрю на бармена, но, в отличие от Володи, с куда большим участием. Ник попросту не способен причинить кому-нибудь вред. Мы с барменом вполне невинно проводим бок о бок ночи напролет, и за это время я хорошо изучила своего друга, представляющегося мне отличным парнем, пусть и не в ладах с везением. Но этим мы все тут грешим.

— По-твоему, Никита тоже способен на убийство? Это ты видишь по его лицу?

Володя вздыхает:

— Вот почему я и говорю, что тебе не место среди этих людей. Ты не замечаешь даже самых очевидных вещей! Этот твой Никита — классический опущенец, — с легкостью выплевывает зрительный диагноз мой бывший парень, с каждым словом распаляясь все сильнее. — Неудачник со стажем, наверняка отвергнутый кучей девчонок и от безнадеги нацепивший на себя все эти мрачные шмотки, которые кажутся ему крутыми, но на самом деле делают его еще более нелепым пугалом. Черт разберет, что за мысли водятся в голове у подобного типа, но с хрупкой девчонкой вроде той, что убили, он вполне справится.

— Хватит, — я качаю головой, не желая слушать его откровенно слабые доводы. — Это ужасно глупо. Ни Стевич, ни Никита, ни кто либо из клуба не мог убить Мону.

— Мог или не мог — мне уже вообще без разницы! Пусть со всем этим разбираются те, кому платят за подобную работенку. Просто поехали отсюда.

Я вскидываю лицо, отступая на шаг.

— Прости, — качаю головой, наперед зная, что никуда с ним сегодня не уеду. И не только сегодня, ни завтра, ни через неделю или месяц. Вообще никогда.

— Сим, — он шагает вперед, начиная волноваться.

— Тебе в самом деле стоит уехать отсюда.

— Милая, я достаточно потакал всем твоим желаниям, пришло время хоть раз сделать что-нибудь по-моему. Тем более, это для твоего же блага!

Я слышу одновременно несколько звонков чьих-то телефонов, кошусь в сторону Мишки и убеждаюсь, что один из них точно адресован ему. Кто там бесперебойно ему названивает? В тот же миг Володя снова возникает перед моими глазами:

— Сима, ты слышишь, что я тебе говорю?

— Слышу, — я буквально заставляю себя сфокусироваться на его лице. — Уезжай, Володь. Я не знаю, как ты здесь оказался и зачем вообще приехал, но сейчас тебе лучше отступить и не тратить попусту ни свое, ни мое время. Я все равно никуда с тобой не поеду.

— Да что за черт! — он хватает меня за руку, уже весьма близкий к тому, чтобы тащить меня за собой силой, но внезапно хватка его пальцев становится слабее, а я, подняв голову, вижу рядом с Володей Мишку, продолжающего болтать по телефону и одновременно держать одной рукой моего бывшего возлюбленного. Отрывистым тоном он бросает кому-то в трубку:

— … ничего не добьётесь! — после чего раздраженно прячет телефон в карман куртки и переключает внимание уже на Володю. В глазах того загорается нехороший огонек, и я понимаю, что за мысли возникают теперь в его голове, но объяснять ему ничего не собираюсь. Только не в двух метрах от остывающего тела Симоны. Кроме того, все, что могла, я уже сказала ему раньше. Неоднократно повторяла, что нам никогда не вернуть того, что было между нами до переломного момента, ведь для этого мне нужно было бы вновь переступить через себя. Вот только это не тот номер, который можно повторять дважды. Вне зависимости от чьих-либо желаний я больше не собиралась возвращаться к своему прошлому.

И сейчас, пристально глядя за тем, как сильнее разгорается злобный огонек в глазах моего бывшего возлюбленного, я почти не ощущаю перед ним своей вины за то, что он так и не смог всерьез воспринять мои слова и наконец-то отпустить меня из своей клетки, в которой стало невыносимо тесно. Неужели все это время, на протяжении которого мы едва ли перебросились парой десятков фраз, он продолжал на что-то надеяться?

Я просто ужасна.

Бывший возлюбленный выдает нехорошую усмешку и вытягивает ладонь вперед, не касаясь меня.

— Ясно, — его губы кривятся. Он смотрит на Мишку, на меня, снова на Мишку и когда я уже почти готова вырваться между ними, купируя неизбежность нового несвоевременного взрыва, говорит, обращаясь к моему спутнику: — Даже не думай, что я просто отдам ее тебе. Она меня любит, поэтому постоянно отталкивает. Не знаю, почему нас всегда так тянет отгородить своих любимых от собственных страхов, вместо того, чтобы принять от них искреннюю помощь? В конце концов, время расставит все по местам. Милая, — его взгляд перебрасывается на меня и как-то неожиданно становится мягче, теплее. Я застываю, пораженная такой стремительной переменой, несвойственной поведению Володи. — Видишь, я вновь иду тебе навстречу. Я сделаю так, как ты хочешь, если только таким образом можно показать тебе, что мне не все равно… — Володя чертыхается сквозь плотно сцепленные зубы. — Я люблю тебя, — одарив меня прощальной улыбкой, он разворачивается и быстрым шагом идет к дверному проему, оккупированному Никитой.

Глава 20. СОТКАННАЯ ИЗ ШРАМОВ

Мы почти не разговаривали, пока не подошли к моему унылому месту обитания, где Миха, не замешкавшись, вытаскивает из моей дрожащей ладони ключ и сам прикладывает к магнитному кружочку ниже протертых клавиш домофона. Только когда тяжелая подъездная дверь захлопывается за нашими спинами, я понимаю, как напряжена была все это бесконечно долгое время. Казалось, Мишка тоже выдыхает с облегчением. Мы поднимаемся по лестнице, и у двери в мою квартиру я впервые за последние минуты раскрываю рот:

— Зайдешь?

— Если пригласишь, — он пожимает плечами, и я безмолвно распахиваю дверь шире, впуская его внутрь.

Свет вспыхивает от нажатия его пальцев на переключатель, и я вскользь думаю о том, что Миха уже достаточно неплохо освоился в моей квартире. Мне даже немного завидно, ведь сама я до сих пор не могу притереться с этими серыми стенами, они все еще давят на меня, погружая в глубины отчаяния и безысходного одиночества.

Я выбираюсь из куртки, которая тут же оказывается в Мишкиных руках, но сам он раздеваться не спешит. Оглядываюсь на него через плечо, ловлю на себе его сосредоточенный взгляд. Моя куртка все еще в его ладонях, и мне кажется, что он об этом уже позабыл, погруженный в какие-то одному ему известные мысли.

— Насчет Володи… — замолкаю, увидев, как на его лице появляется едва заметная улыбка.

— Ты правда его любишь?

— Нет, — облизываю пересохшие губы. — Конечно, он мне небезразличен, но…

— Давай пока забудем о нем, ладно? Про Володю мне все более-менее ясно, а вот касаемо всего остального хотелось бы просветиться.

Я молчу, и он задает вопрос:

— Ты помнишь, что она сказала?

— О клоуне? — валять дурака, изображая полнейшее неведение, уже нет смысла. Мишка кивает:

— Как думаешь, что это значит?

— Понятия не имею, — приваливаюсь плечом к дверному косяку, устраивая руки у груди в защитной позиции, но Мишка не обращает внимания на то, что мне явно неприятна эта тема.

— У нее не оставалось времени, и Мона это понимала, вот почему сказала то, что в те мгновения казалось ей самым важным.

— Я не знаю… — упрямо качаю головой, избегая снова встречаться с его глазами.

— Фим, — он подходит ко мне вплотную и берет за подбородок двумя пальцами, приподнимая мое застывшее лицо. — Давай уже начистоту. Почему она сказала тебе о клоуне?

— Я не знаю! — само слово «клоун» заставляет меня нервничать. Сбрасываю Михину руку и почти бегом скрываюсь в комнате, уже жалея, что предложила ему зайти и больше всего на свете мечтая о том, чтобы он ушел.

— Фима! — Мишка догоняет меня почти сразу, хватает за руку, и я, дернувшись от него в сторону, падаю на диван, где и замираю без движения, глядя в его сторону глазами загнанного в угол зверя.

— Не знаю, не знаю, не знаю… — повторяю монотонно себе под нос, предупреждая очередные его вопросы, в то время, как мои ладони неосознанно начинают крутить край покрывала.

— Послушай, — он со вздохом садится со мной рядом, взглядом упираясь куда-то себе под ноги. — Мона хотела о чем-то тебя предупредить, да?

Я жмурюсь, стараясь прогнать всплывающие в голове картинки, связанные отдельными частями в виде темного леса, перевернутой машины и человека в гриме. Трясу головой в отрицании, не желая даже думать о чем-то подобном, но губы мои против воли выдавливают предательское согласие:

— Да, скорее всего, да…

— Ясно… — он снова тяжело вздыхает, после чего берет мою дрожащую ладонь в свою и просит негромко. — Фим, помоги мне понять, что все это значит. Не хочу на тебя давить, но ты же сама видишь, я не в теме. Вокруг тебя постоянно что-то происходит, и с каждым разом это все меньше походит на простую случайность.

— Я ничего не знаю, — бормочу жалобно, понимая, что он надеется услышать от меня совсем другое.

— Смотрю, у тебя на все мои вопросы всегда готов достойный ответ, — кривится Мишка. — С какой стороны ожидать очередного подвоха, Фим? Скажи, что мне нужно сделать, чтобы не допустить ошибки?

— Может, обойдемся без вопросов? Что-то подсказывает мне, что следующий мой ответ тебя опять не обрадует, — качаю головой.

— А ты попробуй.

— Я даже не знаю, с чего начать. Мона появилась в клубе не так давно, всегда держалась обособленно и вроде бы ни с кем не сходилась, кроме… меня, — я шумно выдыхаю, пытаясь в очередной раз собраться с мыслями и решить, имею ли я право говорить кому-либо о том, что рассказывала мне Симона, теперь, после того, как ей вроде бы стало все равно. — Мы с ней иногда разговаривали. У нее не было друзей, но, наверное, ей все-таки хотелось поговорить с кем-нибудь, поэтому она однажды рассказала мне кое-что о себе. Ее изнасиловал какой-то подонок. Собственно, именно после того случая она стала заходить в клуб. Ей больше некуда было идти, она считала себя испорченной и не хотела, чтобы рядом с ней оставался кто-то из прошлой жизни. Мне это очень знакомо, так как… — и тут я осекаюсь, внезапно с новым осознанием подумав о том, что между нашими историями, моей и Симоны, в самом деле обнаруживается подозрительно много общего. Мона как-то рассказывала мне о том, что похититель надевал на нее узкое красное платье, и я отлично запомнила ее слова, потому что…

Это действительно не может быть простым совпадением. На мне было длинное красное платье из какого-то струящегося материала, приятно прилегающего к прохладной коже, когда я пришла в себя в неизвестном месте, а в кресле, как раз напротив постели, где я лежала, восседал…

Лицедей?

— О, Боже, — бросаю себе под нос, приходя во все большее волнение. Вскакиваю со своего места и обхватываю гудящую голову обеими ладонями. — Ты прав, в этом действительно что-то есть. Я просто боялась признаться в этом самой себе, хотя еще во время нашего с ней разговора мне казалось, будто я упускаю из виду очень важную деталь. А что, если…

— Фим? — настороженно зовет Мишка, отслеживающий мои спонтанные перемещения по комнате.

— Послушай, — я резко разворачиваюсь к нему, останавливаясь на одном месте. — А что, если в обоих случаях это был один и тот же тип? Что, если мы неслучайно встретились с Симоной? Или я в самом деле схожу с ума… Но такое могло произойти, ведь наш клуб единственный в своем роде, и это неудивительно, что именно туда стекаются все нам подобные. Да, похоже на правду… Она поняла все куда раньше меня, и потому хотела предупредить о том, что он… зачем-то вернулся? Хотя постой… Я только слушала ее, ничего не рассказывая ей о себе, откуда бы она могла узнать мою историю?

— Расскажи мне, и мы вместе об этом подумаем, — предлагает Миха.

— Но… — в этом месте у меня вновь намечаются проблемы со словами, и он в ожидании едва приподнимает темную бровь. Я заламываю пальцы, опять начиная нервничать. — Честное слово, я не знаю. Ничего не помню. В моей голове иногда все еще появляются всякие непонятные образы, но мне говорили, что это лишь игра воображения впоследствии шока, и если постоянно пить таблетки, то все само собой пройдет.

— Кто говорил? — мягко подталкивает Миха, и мне приходится сказать ему то, о чем он не должен был узнать. Но теперь, кажется, выбора нет.

— Врачи, — я возвращаюсь обратно и просто сажусь на диван с ним рядом.

Мне не хочется ему врать, придумывать что-то на ходу, лишь бы избежать очередных потрясений для своей нестабильной психики. Пусть узнает все, что он так хочет обо мне знать. Пусть.

— Да, я лежала в клинике, — добавляю, не выдержав непродолжительного молчания между нами. — Да, в психиатрической…

— Я же не уточнял, — с едким смешком говорит он.

— Но подумал. Ты был прав, когда говорил, что у меня не все дома, — нет, все-таки это слишком трудно: говорить о себе нелицеприятные вещи в лицо человеку, которого мне почему-то не хочется терять. Нужно что-то действенное, чтобы успокоиться. Обшариваю свои карманы в поисках сигарет, вспоминаю, что они в сумке и несусь в прихожую, а потом вместе с пачкой возвращаюсь в гостиную и открываю балконную дверь. Миха без слов наблюдает за всеми моими метаниями по квартире.

— Ты ведь не просто так там оказалась? — спрашивает он меня, когда я поспешно закуриваю, вжавшись спиной в стекло балконной двери.

— Нет. Я пыталась покончить с собой, — не знаю, что за сумасшествие вдруг ударило в мою голову, но свободной ладонью я резко откатываю вверх рукав своей блузки и демонстрирую опешившему Мишке давний шрам, оставшийся от порезов. Стекленеющий взгляд моего спутника выражает мне все без слов, и я, заметив его, поспешно возвращаю рукав обратно.

— Даже так? — в ответ я пожимаю плечами.

Он отрывается от своего места, подходит к балконной двери и, одной рукой обвив за плечо, другой вытаскивает сигарету из моих пальцев. Я смотрю с недоумением, а он наклоняется к моему лицу и целует меня, кончиком языка слизывая с моих губ никотиновый привкус. Закрываю глаза, подаюсь ему навстречу, чувствуя, как меня все сильнее начинает потрясывать от его близости. Мои ладони пробираются вверх по Мишкиной груди, останавливаясь на голом участке кожи, и я легонько царапаю ногтями его плечи. Мне снова хочется забыть обо всем на свете, теснее прижаться к нему, подчиниться силе неведомого притяжения, сопротивляться которому становится все сложнее. Меня больше не отпускает. Это куда эффективнее за раз выкуренной пачки сигарет. Это бьет по мозгам сильнее, чем горсть прописанных мне таблеток, залитых щедрой порцией приготовленного Ником крышесносного коктейля. Я знаю о чем говорю, перепробовав однажды все возможные способы навеки распрощаться и с жизнью, и с помутившимся рассудком. Если б сегодня со мной не было Мишки, я почти наверняка могла бы снова прибегнуть к чему-то подобному, стремясь убежать от всего того, что лавиной обрушилось на меня этой жуткой ночью.

Он едва отстраняется, и я, облизнув чуть припухшую губу кончиком языка, тянусь к своей сигарете, но Миха качает головой, заводит руку за спину. Берет мою ладонь в свою, кое-как задирает рукав и пару секунд внимательно изучает побелевший шрам, красноречивое свидетельство очередной моей позорной слабости. Я неотрывно таращусь в его лицо, не понимая, но очень желая понять, что происходит с ним в этот момент, о чем он сейчас думает и как относится к моим откровениям теперь, когда я сама развеяла в его голове образ загадочной девочки в черной одежде, подменив ее жалкой несостоявшейся самоубийцей. Наверное, только сейчас я как никогда понимаю опасения Никиты, во что бы то ни стало желающего сохранить свой суицидальный опыт в тайне от благополучной красавицы Светы. Мне же, в отличие от моего друга-бармена, хватило ума выложить все самой. Я пристально смотрю на Мишку, с прежней тщетностью пытаясь предугадать его мысли. Вот сейчас до него наконец-то дойдет, с какой законченной идиоткой он связался, и я снова останусь один на один со своим безумием.

Но он все еще держит мою руку, и на его лице невозможно распознать и тени ожидаемой мною брезгливой жалости. Он тянет меня за руку, приближая ее к своему лицу, и почти неощутимо касается губами старых полос от острого лезвия, движение за движением, стежок за стежком. Словно портной, умелыми руками залатывающий дыру в истесавшейся ткани. Вот только даже его поцелуи не в силах стереть постыдных следов моего бессилия.

— Обещай, что больше никогда не сделаешь ничего подобного, — требует Мишка внезапно, подняв глаза к моему лицу, и я с силой зажмуриваю глаза, не веря тому, что он делает.

— Я не могу этого обещать. Жизнь бьет в самый непредсказуемый момент, а у меня больше нет ни желания, ни сил выдерживать ее удары, — одергиваю рукав, но он ловит меня за руку и цедит настойчиво:

— Обещай, — и мне ничего не остается, кроме как несмело кивнуть.

Он немного расслабляется, затягивается моей сигаретой, после чего возвращает ее мне и спрашивает, глядя куда-то за балконную дверь:

— Почему?

— Я… Я не хотела жить.

Он кивает, как будто это что-то само собой разумеющееся.

— Расскажи мне.

Давлю сигарету в дежурной пепельнице, поспешно вытаскиваю из смявшейся пачки новую и наконец-то решаюсь идти до конца. Перемежая слова с вдыханием губительного дыма в свои легкие, рассказываю ему о выпускном, на который мы отправились вместе с Дашкой, о последующей аварии и том, как, придя в себя, я обнаружила свою бывшую одногруппницу без сознания, с безобразной кровавой раной на голове, один вид которой испугал меня почти до потери рассудка. О том, как пыталась выбраться из перевернутой машины, ломая ногти и безжалостно кромсая ладони о битое стекло. О человеке с белым лицом, черными от сурьмы овалами глаз и бездонной алой пропастью на месте рта, почему-то называющем меня Принцессой. Или не меня. Или вовсе какой-то смутный образ, к которому я не имела отношения, но каким-то непостижимым способом оказалась привязанной, не понимая, не принимая, не осознавая ничего вокруг себя.

Вобрав дыма поглубже, рассказываю Мишке о своем пробуждении в неизвестном мне доме, очень светлом от дневных солнечных лучей, проникающих в комнату сквозь незавешенное, широкое окно. Это было единственным светлым пятном, отложившимся в моей памяти о тех днях. Все остальное было красным, как призрачное проклятое платье, натянутое на меня этим страшным человеком, скрывающим свое истинное лицо под отвратительным клоунским гримом. Кажется, он водил меня по дому, со странной гордостью показывая свою коллекцию больших разукрашенных кукол, одетых преимущественно в оттенки красного. А еще там были шары, бесчисленное множество разноцветных воздушных шаров, вроде бы я даже лопнула парочку, не удержавшись на ногах и едва не повалившись на пол. Он вовремя придержал мое невесомое тело в своих огромных руках, скрытых за прочными черными перчатками. В тот момент я слишком близко увидела его обезображенное гримом лицо, отшатнулась, закричала вне себя от дикого ужаса и самым постыдным образом хлопнулась в обморок, что совсем не помогло мне избежать сумасшедшей реальности сразу после очередного возвращения к жизни. Когда я опять зачем-то пришла в себя, этот непонятный человек, названный моими психологами очередной проекцией искалеченного сознания, вознамерился устроить в мою честь какое-то жуткое подобие званого ужина…

— Я даже не уверена, что все это действительно было в реальности, — говорю теперь Мишке, сбрасывая пепел в серую кучку. — Врачи убеждали меня в том, что это неправда, но как знать? Образы в моей голове слишком реальные. Иногда они проступают в таких натуральных красках, что мне… становится страшно. До дрожи. Но может быть, я действительно все это выдумала? И на самом деле меня, как и Мону, изнасиловал какой-то ублюдок, предварительно вкатив мне убойную дозу чего-то, что и вызвало впоследствии все эти ложные воспоминания? — я коротко вздыхаю, отворачивая от Михи взгляд. — Знаешь, что самое ужасное? Это была бы наименьшей из всех зол, потому что…

Он придвигается ближе, когда я замолкаю. Где-то вдалеке снова оживает его неугомонный телефон, но ни я, ни Мишка, не проявляем к нему никакого интереса. Он смотрит на меня вопросительным взглядом, и окончание фразы я произношу уже тише:

— Куклы, которых он показывал мне на своей «экскурсии», слишком сильно походили на реальных людей.

Захлопнув балконную дверь, я разворачиваюсь к комнате и, пользуясь тем, что Миха отвлекся на проверку пропущенных вызовов в своем телефоне, вытаскиваю из шкафа теплый домашний костюм. Сверху под ноги мне падает нечто темное. Думаю, Мишка бы ничего не заметил, если б я не кинулась спешно подбирать выпавший предмет одежды. Покосившись на мои ладони, сжавшиеся вокруг черной ткани, он вновь было утыкается в экран телефона, но почти сразу озабоченно хмурится, подходит ко мне и опускается рядом на корточках, положив свою ладонь поверх моей.

— Что это? — глупо спрашивает он, переводя на меня изумленный до крайности взгляд.

— Так, ничего, — я тяну к себе руку и то, что цепко сжимают мои пальцы, но Миха качает головой и без особого труда забирает у меня черную ткань. Разворачивает, и его глаза едва ли не лезут на лоб.

— Моя водолазка? — он снова рассматривает предмет одежды, и оставшиеся крохи сомнения его покидают.

— Да, — я выпрямляюсь, и он за мной следом.

— Зачем?

Что я могла на это ответить? Подобные вопросы обычно застают врасплох, и когда времени на то, чтобы придумать на них сносный ответ, не остается, приходится говорить правду.

Я отбираю у него водолазку, прижимаю ее к груди, и, высоко вскинув голову, чтобы видеть его лицо, отважно говорю то, что само вертится на языке:

— Я люблю тебя.

— Хорошо… — он осторожно кивает, приглядываясь ко мне со все большей настороженностью.

— Ты не понимаешь?

— Да нет, почему же… — он задумчиво трет подбородок. — Просто мне казалось, ты выбросила эту вещь в мусорное ведро, разве не так? — ответить я не успеваю. — Кстати, еще не поздно это сделать. Если тебе нужна какая-нибудь… замена, я могу подогнать что-то еще, никаких проблем.

— Нет, — качаю головой. — Даже не думай, что я тебе ее верну.

— Верни ее мусорному ведру. Честное слово, этой тряпке там самое место.

Я опять упрямо качаю головой.

— Ладно, — он поднимает ладони, капитулируя перед моими несуразными доводами. — Давай тогда хотя бы ее постираем?

— Ты что, считаешь себя самым умным? — начинаю злиться, заподозрив, что меня вновь принимают за спятившую девицу. — Я и без тебя могла бы сделать с ней все, что угодно… Но тогда она перестала бы быть твоей, — он удивленно приподнимает брови, в который раз потеряв движение моей мысли, и мне приходится разъяснять очевидные вещи. — Она почти потеряла твой запах, но на ней все еще остается кровь. Ты думаешь, это неважно? — возвышаю голос, заметив характерные искорки в его глазах. — Только не для меня. И не нужно так смотреть! Ты сам виноват в том, что мне даже кровь твоя нравится.

И тут он начинает хохотать, чем окончательно выводит меня из себя. Не знаю, слушал ли он вообще хоть что-то из того, что я ему сейчас говорила, но такая реакция все же показалась мне обидной. А когда он вдогонку бросает сквозь смех едкое замечание:

— Ты сумасшедшая, -

поджимаю губы, убираю водолазку обратно в шкаф, давая Мишке понять, что не сдам своих позиций, после чего разворачиваюсь к нему и говорю доходчиво:

— Спокойной ночи.

— Что? — смеяться он понемногу перестает.

— Тебе пора, — уже не таким тонким намеком. Прохожу мимо него в прихожую и, помедлив, распахиваю шире входную дверь. Мне хочется оторвать себе язык, но теперь уже поздно ловить вылетевшие ненароком слова. Жду момента, когда наконец-то останусь в полнейшем одиночестве, даже не представляя, какую ошибку совершаю в очередной раз. Если б я знала наперед, чем для меня обернется окончание этой ночи, то вряд ли была бы такой решительной.

Глава 21. СПИ, МОЙ АНГЕЛ

Миха

Я не ухожу далеко. На улице темно и промозгло, свет от фонарей редок и почти не осязаем, поблизости ни единой живой души, не считая спящего на скамейке рыжего кота, которому отсутствие раздражителей только в радость. Тупо смотрю на спящее животное. Кажется, я уже настолько привык к экстравагантному Панку, что обычные коты теперь вызывают у меня легкое недоумение. Около трех часов остается до начала моего рабочего дня, и по-хорошему мне нужно предварительно заглянуть домой, но после произошедшего в клубе и того, что рассказала мне Серафима в нашей недавней беседе, я просто не могу оставить ее в одиночестве. И все же она выставила меня за дверь. Сажусь на скамейку неподалеку от ее подъезда, потеснив недовольно мяукнувшего рыжего кота, обхватываю ладонями гудящую голову и пытаюсь привести мысли в порядок.

В мои планы никоим образом не входило непосредственное участие в деле о грязном убийстве. До сих пор все это здорово смахивает на извращенный спектакль, вот только билеты сдавать уже некуда. Хочу понять, во что вляпался, но это пустое дело. Кажется, лишь теперь до меня в полной мере начинает доходить все то, о чем говорили родители Серафимы, требуя прекратить наши с ней участившиеся встречи. Это не просто блажь успешных людей, желающих лучшего для своей единственной дочери, да и моя непритязательная личность заурядного тренера тут вовсе ни при чем. Просто этим людям известно куда больше, чем они соизволили рассказать мне, бесполезному чужаку, отделавшись лишь смутными угрозами. Вокруг Симы все еще что-то происходит. Странное. Невероятное. И они, черт возьми, прекрасно об этом знают.

Но молчат.

Вспоминаю неподвижное девичье тело в луже вязкой крови, растекшейся по темному полу подсобки безобразными пятнами, и едва не подскакиваю на месте в навязчивом желании вернуться обратно на пятый этаж, самолично убедиться в том, что Серафиме ничего не угрожает. Как она вообще может оставаться в этом местечке в полном одиночестве? Откуда у нее столько смелого безрассудства? Или это не более, чем выработанная годами защитная оболочка, за которой так удобно прятаться от всего того, что выбивает ее из колеи? Меня все еще передергивает отголосками воспоминаний разверзнувшейся в клубе кровавой истории, не могу даже представить, какого должно быть сейчас ей.

Кстати, что там она говорила, прежде чем я обнаружил себя за дверью ее квартиры?

В моей голове так сильно все перепуталось, что я бы мог прорваться сквозь полчища недавних одолевающих образов и в самом деле подумать, будто она… Да нет, чушь все это… Она растеряна и перепугана настолько, что не может полностью отдавать отчет случайным словам, которыми так неосторожно бросается в мои мнительные уши. Для нее характерна такая… невинная случайность, но я все же задумываюсь, снова и снова представляя ее, дрожащую, растрепанную, совершенно безумную, с моей окровавленной водолазкой в руках, и чем дальше заводят меня собственные мысли, тем сильнее тянет наплевать на все — время, обязанности, недомолвки — и снова вернуться к ней. И я уже не знаю, что перевешивает — похвальное стремление защитить девчонку от мнимой опасности исходящей от какого-то (чушь, полная чушь!) клоуна, или не очень похвальное желание докончить то, что мы начали в Клубе. Докончить, чтобы затем повторить еще не один раз. Я поднимаю глаза и принимаюсь навскидку вычислять расположение балкона ее квартиры. Эта девица делает из меня законченного психопата, даже не подозревая о том, по какому тонкому льду ходит, позволяя мне быть к себе ближе дозволенного.

В кармане моей куртки вновь вибрирует мобильник. Подношу к уху, не взглянув на высветившееся имя.

— Михаил, не бросайте трубку, — сухо просит Анатолий Степанович, посчитав, по-видимому, что приветствия излишни. И в самом деле.

— Черт знает какой по счету звонок за один-единственный вечер, — присвистываю негромко. — Вы теперь жить без меня не можете?

— Вас предупреждали, вы не послушали. Так что, боюсь, в ближайшее время нам с вами не избежать тесного общения друг с другом.

Я поглаживаю спннку рыжего кота, весьма раздосадованного моим появлением на его лежанке, и противное животное настороженно щурит в мою сторону яркий желтый глаз.

— Вы удивитесь, как просто решаются подобные проблемы. Слышали что-нибудь о черном списке, Анатолий Степанович?

— Ничего страшного, у меня много других номеров, — отбивает подачу Серафимин отец, и это мне на удивление приходится по душе. Да и вымотался я так, что ерничать дальше уже нет желания.

— Можете оставить свою ценную информацию при себе и ничего мне не говорить, — милостиво продолжает мужчина. — Я в таком положении, что выбирать особо не приходится. Не понимаю, с какой стати моя дочь тянется именно к вам, но раз уж все складывается подобным образом, хочу, чтобы вы знали — в случае необходимости можете рассчитывать на мою помощь. Этот номер внесен в мой список важных контактов, так что я всегда вам отвечу.

— Не представляю, что за причина может заставить меня самому набрать вас, — усмехаюсь я, почесывая мягкое кошачье брюхо. Кот понемногу начинает менять гнев на милость, а я — вспоминать, что именно так и должны выглядеть настоящие коты.

А Стевич просто псих. Все они — закостенелые психи.

— Не зарекайтесь, — в голосе Анатолия Степановича по-прежнему не чувствуется расположения, тем не менее, он говорит правду, в этом я даже не сомневаюсь. — И да, Михаил, отправляйтесь-ка домой. Вы неважно выглядите, к тому же, в вашем присутствии под окнами моей дочери нет никакой надобности. Дом под круглосуточным наблюдением моих людей.

— Зашибись, — я вновь не могу удержаться от легкого присвиста, понимая, что все-таки недооценил этого деятельного человека, но Анатолий Степанович принимает мои слова за прямую издевку:

— Можете думать обо мне что угодно. Я сделаю все для того, чтобы с Симой больше не произошло ничего дурного. Будет нужно — посажу охрану в каждый угол ее квартиры, поставлю по человеку на каждом метре ее ежедневного маршрута, да хоть сам буду ходить за ней по пятам с автоматом, но не позволю, чтобы с моей дочерью случился очередной кошмар.

— Думаете, этот тип решит вернуться за ней? — спрашиваю с сомнением, не уточняя, но мужчина понимает без лишних слов. — Выходит, вы верите ее истории?

— Нет. Но это не значит, что меня можно застать врасплох, если вдруг окажется, что Фима хотя бы частично говорила правду, — отрубает ее отец, и мне остается лишь подивиться нескончаемому запасу его предусмотрительности, плавно переходящей в паранойю.

— Похоже, у вас реально все схвачено.

— Так и есть. Послушайте, сейчас я скажу Юре, чтобы он отвез вас домой.

— Лучше не надо, — говорю на полном серьезе. — Один из нас тогда точно не доедет, и это, скорее всего, буду не я.

Звонок прерывается. Проторчав у подъезда еще минут десять и рассудив, что Серафимин отец все же прав, я поднимаюсь и иду к дороге.

Серафима

… Мои ресницы настолько тяжелые, что, кажется, проходит целая вечность, прежде чем сквозь них пробивается тусклое белое сияние. Здесь очень тепло. Какое сейчас время года? Я не знаю… Кажется… Весна? Или уже лето?

Что-то с глухим стуком падает рядом со мной, а может, где-то намного дальше, и это просто эхо…

Что со мной? Где я? Жива ли я?

Какое странное состояние, нечто среднее между общим наркозом и принудительным вливанием энергетика в мое пересохшее горло. Туманная сонливость впускает в меня свои корни, проникая под картонные ребра. Внезапно я чувствую страх. Не понимая, что происходит, и почему мне никак не удается зацепиться за обрывки скользящих эфемерных мыслей, я пытаюсь пошевелиться, но мое тело не слушается. Лишь пугливая тень внутри меня еще способна метаться внутри пустой недвижимой оболочки.

Что это? Что это? Что это?

— С пробуждением, Принцесса, — тихой змейкой вползает в мою голову странно обезличенный голос. Его обладатель находится где-то вне пределов узкой зоны моей видимости, и я могу только гадать, кто он, и существует ли он вообще. Из моего горла вырывается сиплый хрип, единственный звук, на образование которого ушли сразу все мои силы. Чья-то невидимая рука заботливо касается моего лба, отводя с него прядь волос.

— Тебе страшно? Я немного не рассчитал дозу, поэтому какое-то время придется потерпеть. Не бойся, скоро это пройдет, и ты вновь сможешь двигаться и разговаривать так же ясно, как прежде.

Он гладит меня по волосам, но я, обмерев от спонтанного ужаса, почти не ощущаю его касаний. На каком-то чисто интуитивном уровне чувствую прикосновение его ладони, которую мне хочется сбросить, но тело по-прежнему мне неподвластно. Я пытаюсь крикнуть, чтобы он меня не трогал, но на выходе получается лишь до отвращения жалобный стон.

— Ты очень красивая. Ты невероятная, — ласково шепчет он, судя по звуку, придвинувшись ко мне еще ближе. В своих мыслях я бешено извиваюсь змейкой, пытаясь отползти как можно дальше, но на самом деле мои конечности совсем не двигаются. Я даже не могу позвать на помощь. Я в ловушке. Я ничего не могу!

Кто-нибудь, пожалуйста… Это какой-то очень страшный, ненормальный сон!

— Я так долго ждал этого дня, когда наконец-то смогу пригласить тебя к себе в гости, — продолжает шептать он. Его голос становится все громче, теперь он дышит прямо в мое ухо. — Я обещал тебе свидание, Принцесса. Сегодня ты мой самый желанный гость.

Нет. Что за черт? Давай же, просыпайся! Этого не может происходить на самом деле!

Но вот перед моими глазами появляется отвратительное разноцветное пятно, в котором почему-то преобладают белый и красный цвета, и к своему ужасу я чувствую чужие губы на своей застывшей щеке. Я с силой жмурюсь, душа рвется наружу из бесполезного тела, меня с головой накрывает беззвучная истерика, а этот непонятный человек тем временем касается губами моих губ, поверхностно, не пытаясь вовлечь меня в поцелуй.

— Хочу попробовать тебя на вкус, — он шумно вдыхает воздух где-то у основания моей шеи, покрывая мурашками чувствительную кожу. Мое тело не принадлежит мне настолько, что все эти действия с легкостью сходят ему с рук. В моем взгляде пугающая безысходность перемешивается с надеждой на то, что я все-таки сплю. Мечтаю убежать в несуществующее забытье, исчезнуть, раствориться бесследно. Плечам внезапно становится холодно — невидимый человек стаскивает с них что-то, в чем я была одета…

А в чем я была одета?

* * *

— Нет! — я широко распахиваю глаза, бессмысленным взглядом уткнувшись в темный потолок, какое-то время безуспешно пытаюсь восстановить дыхание после очередного кошмарного сна, и вдруг понимаю, что страх с возвращением в реальность никуда не делся. Напротив, с каждой секундой приступ тяжелой тревоги усиливается, мне становится все страшнее, и вот уже кажется, будто я не одна в своей одинокой квартире. И тот страшный человек непостижимым образом перенес невозможное путешествие из моих снов в осмысленную реальность. Я закрываю глаза, кусаю изнутри щеку, убеждая себя мысленно, что все хорошо, и у меня нет никаких причин для тревоги. Дверь, как обычно, заперта на все многочисленные замки, а если бы кто-то решил проникнуть ко мне через окно, я б непременно услышала… Все в порядке. Я просто крепче закрою глаза, перевернусь на другой бок, натяну одеяло повыше и снова засну.

* * *

— Я люблю тебя, — говорит мне человек без лица, ласково сжимая мою ладонь в своей, обтянутой черной перчаткой, неприятно холодной на ощупь. — Ты ведь знаешь об этом, правда?

Мотаю головой наподобие заклинившего китайского болванчика, и он решительно хватает меня за плечо, удерживая на одном месте:

— Я люблю тебя, — повторяет куда настойчивее, злясь от того, что я никак не хочу его слушать. Вот почему я даже не пытаюсь делать вид, будто меня интересуют его глупые слова. Но я хочу выбраться отсюда. Черт, в самом деле, очень хочу.

И я послушно застываю в одном положении, опрометчиво глядя в черные клоунские глаза, нарисованные на белоснежном гриме, надежно скрывающем от меня его настоящее лицо.

— Возможно, ты забудешь обо мне, как только вернешься обратно в свою жизнь, — говорит этот человек, опутывая меня своим пристальным взглядом, в котором мне чудится едва уловимая печаль предстоящего расставания, но я не верю тому, что этот психопат вообще способен хоть что-то чувствовать. Такие, как он, могут только симулировать чувства, в то время как на самом деле внутри них сквозит холодная пустота, не оставляющая шанса даже легкой эмпатии.

Я снова мотаю головой, отводя взгляд от жуткого лица.

— Ты должна была понять, что отныне мы связаны друг с другом невидимой цепью, — говорит он, с нежностью проводя ладонью по моей щеке. — Моя девочка… Моя красавица… Я всегда буду рядом с тобой, что бы ни произошло с нами дальше, слышишь? Я всегда буду любить тебя, — он берет непродолжительную паузу, с дотошливостью вглядываясь в мое лицо. — Ты всегда будешь помнить о том, кому ты принадлежишь, Принцесса. А чтобы кто-либо из тех, к кому ты так хочешь вернуться, не размыл твою память своими фальшивыми заверениями в обратном, я оставлю тебе подарок, который всегда будет напоминать тебе обо мне.

С этими словами он вытаскивает изящный охотничий нож, и, ловко подкинув его в ладони, приставляет острое лезвие к нижней части моей щеки. Все во мне обрывается в неизбежном понимании реальности этой угрозы. Я завороженно таращусь на его руку, одно неосторожное движение которой может положить конец моей былой красоте, и судорожно сглатываю образовавшийся в горле ком.

— Не нужно, — шепчу почти беззвучно, едва шевеля губами от бесконтрольного страха. Машинально провожу языком по пересохшим губам. — Пожалуйста…

— Больно будет недолго, — уверяет жуткий клоун, едва ощутимо вдавливая острие в тонкую кожу. — Шрам не сделает тебя уродливой, Принцесса, но и не исчезнет насовсем. Зато так я могу быть уверен в том, что ты никогда обо мне не забудешь. В этом мире все так шатко, а я хочу знать, что не одинок. Каждый раз, когда ты будешь смотреться в зеркало, я незримо буду присутствовать рядом с тобой. А если даже этого тебе вдруг покажется мало, и ты все-таки дашь посторонним людям запудрить себе мозги, подставишь под сомнение мое существование, то я приду на помощь и вновь напомню тебе о себе. Запомни, Принцесса. Когда твой шрам вновь закровоточит, это будет означать, что я вернулся за тобой.

— Нет… — по моим щекам текут теплые слезы. Свободной рукой он хватает меня за затылок, фиксируя мою голову в одном положении, и, глядя мне прямо в глаза, в который раз сообщает:

— Я люблю тебя, — прежде чем его лезвие безжалостно распарывает мою щеку, параллельно оставляя глубокий рубец на искореженной душе.

* * *

— Нет, нет, нет!

Я подскакиваю на скомканной постели вся в слезах, трясусь, как в сильнейшем ознобе, закрываю лицо обеими ладонями, содрогаясь в беззвучных рыданиях, а когда отнимаю руки, первым делом замечаю яркий свет, льющийся в комнату сквозь незавешенное окно и распахнутую настежь балконную дверь. Дневной свет. И вазу, наполненную вызывающе роскошными красными розами. Я превращаюсь в неподвижную статую, в то время как мозг стихийно выдает одну за другой бессвязные мысли. После того, как Мишка ушел, я по привычке совершила ежедневный ритуал безопасности. Я закрывала дверь. Я задергивала шторы на окнах. Я просыпалась в самом разгаре беспокойных сновидений, и…

Мой взгляд, сканирующий каждый угол небольшой комнаты и все потенциально опасные места вроде шкафа или дверного проема в ванную, внезапно падает на выпачканные чем-то красным ладони, и я, смутно осознавая, что именно это может означать, дрожащими пальцами касаюсь щеки в том месте, где когда-то прошлось лезвие этого неизвестного ублюдка в клоунском гриме. И вскрикиваю резко, чувствуя боль вновь открывшейся старой раны, потревоженной грубым касанием. В ту же секунду моя голова взрывается от забывшихся, и лишь теперь вырвавшихся из архива памяти слов:

Когда твой шрам вновь закровоточит, это будет означать, что я вернулся за тобой.

Глава 22. КОГДА СЕРОЕ СТАНОВИТСЯ ЧЕРНЫМ

Миха

Монотонный голос отца служит мне успокаивающим фоном, от которого меня еще больше клонит в сон. Лишь легкая вибрация телефона попеременно возвращает меня в реальность, оповещая о входящем звонке, но я мало того, что не беру трубку, я даже не смотрю на дисплей. Сейчас это чревато. Сидя по другую сторону отцовского рабочего стола, подперев ладонью щеку, я самым бесстыдным образом клюю носом, ощущая себя провинившимся старшеклассником, чей список «подвигов» настолько огромен, что отцу порой требуется передышка перед озвучиванием очередного пункта. Алексей Петрович стоит ко мне полубоком, даже не подозревая о том, что большую часть его пылкого монолога я пропустил. Чертовых несколько бессонных ночей сделали из меня человека, способного спать с открытыми глазами в любом месте и любом положении, даже под риском получить нагоняй в случае разоблачения.

— … Больше ничего не контролирую. Я даже не знаю, что происходит в моей семье, потому что вижу своих детей раз в неделю, и то в самом лучшем случае, когда кто-то из них вдруг вспоминает о существовании отца и том, что он может волноваться…

— Хочешь, я перееду к тебе на ПМЖ? — лениво предлагаю я чисто из желания поддержать наш семейный разговор, суть которого позабыл добрых полчаса назад.

— Думаешь, я шутить тебя сюда позвал? — он взмахивает руками и вновь заводит долгую-долгую речь, по первым двум фразочкам из которой я делаю выводы и с облегчением возвращаюсь к своему прерванному занятию.

Меня сейчас вырубит прямо на этом неудобном стуле, и даже назойливая вибрация телефона уже не подействует. Спать. Не помню, когда я спал в последний раз. А рабочий день только в самом разгаре, и сачковать, ссылаясь на травмированную руку, уже не получится. Это никого не впечатлит.

Сквозь бесконечное бормотание отца, разбавляемое ленивыми мыслями о неминуемости трудового процесса, я вдруг разбираю целый вопрос:

— Катя что, ушла из дома? — и даже перевожу взгляд на застывшего в ожидании ответа отца.

— Да ладно? — вспоминаю свое мимолетное посещение квартиры ранним утром, пытаясь сообразить, были ли там какие-нибудь изменения, способные натолкнуть на мысль о том, ночевала ли у меня сестрица, и озадаченно тру щеку. Не знаю. Она могла как быть там, так и не быть. Немного от меня все-таки толку.

— Поговори с ней, — просит отец. — Боюсь, со мной общаться она не станет. После той ссоры, когда я наговорил ей всякого, она ни разу мне не позвонила и не ответила ни на один мой звонок. Я больше не знаю, как вести себя с ней… — он искоса посматривает на меня и поправляется. — С вами обоими.

Да, это точно. После того, как мамы не стало, в нашей семье наступила черная полоса отчуждения, которую при желании можно было бы раскрасить в светлый цвет, если б все мы прикладывали к этому хоть каплю усилий. Но нет. Нам оказалось легче существовать поодиночке, старательно делая вид, что на самом деле все хорошо, и мы прекрасно ладим друг с другом.

— Ладно, скажу ей, чтобы выметалась из моей квартиры и топала домой, — согласно киваю я, намеренно не давая отцу вовлечь себя в разговор посерьезнее. Поняв, что смутная опасность миновала, Алексей Петрович с заметным облегчением отворачивается к окну. В моем кармане снова вибрирует мобильник, и на сей раз я, поколебавшись, вытаскиваю его на свет. Вопреки ожиданиям увидеть на дисплее номер отца Серафимы, жаждущего общения со мной больше, чем мой собственный отец, убеждаюсь в том, что все это время мне названивал Сашка.

— Что там? — поворачивается ко мне Алексей Петрович, давая понять свое крайнее недовольство тем, что я лишаю его своего внимания. Вместо ответа я принимаюсь набирать Саню, точно зная, что он не стал бы обрывать мой телефон без веской причины, особенно когда я на поклоне у самого Алексея Петровича, что автоматически не означало ничего хорошего. Но не успеваю даже приложить трубку к уху, так как в этот момент дверь в кабинет отца распахивается настежь, являя собой взбудораженного Медведя в белой рабочей форме. Я приподнимаюсь на месте, а Сашка уже ревет с порога:

— Миха, давай за мной, скорее. Извините, Алексей Петрович.

— Что происходит? — хмурит брови отец, но Сашка в ответ только разводит монументальными руками и спешно скрывается за дверью. Бросив на отца такой же недоумевающий взгляд, я немедленно спешу следом за приятелем, который дожидается меня у стены рядом с отцовским кабинетом. Быстро окинув взглядом Медведя и абсолютно пустынный холл, я не обнаруживаю причины подобной тревоги и в некотором недоумении шагаю навстречу приятелю.

— Что за черт, Санек?

— Это единственное, что пришло в мою голову, Мих. Ты не брал трубку, а ждать, пока Алексей Петрович тебя отпустит, было никак нельзя.

— Почему?

— Идем, — мотнув головой в сторону лестницы, Медведь первым шагает в том направлении.

— Мне из тебя душу вытрясти, чтобы ты начал говорить? — кричу я ему в спину, не отставая.

— Ты только не волнуйся, — пытается подготовить меня Медведь, но вот после этой его фразы я действительно начинаю испытывать сильное волнение. На ум сразу же приходит Катька, не ночующая дома и совершенно отбившаяся от нашего разрозненного мужского коллектива, бойкая и абсолютно бесстрашная, и я, резко подавшись вперед, хватаю Саню за плечо, разворачивая к себе:

— Это Катюха, да?

Медведь смотрит с недоумением и в конце концов медленно качает головой.

— Нет, это… Слушай, Мих, я честно пытался.

Больших усилий мне стоит не впечатать кулак в стену рядом с его квадратной физиономией.

— Немедленно. Что там у тебя стряслось?

— Это, скорее, у тебя… — Сашка тщетно ищет, чем бы заполнить пустоту своих слов, терпит поражение и предсказуемо сдается. — В общем, там эта твоя девчонка, с которой вы разговаривали тогда на лестнице. Красивая такая, в черных шмотках. Я случайно ее увидел, когда вышел в холл кофе попить. Она была не в себе, искала тебя, и… Это… черт-те что, — Сашка негромко матерится, но я его уже не слушаю.

— Где она?

— У нас, в тренерской. Я не знал, что с ней делать, и…

Не дослушав, я срываюсь с места и проторенным путем в самые кратчайшие сроки достигаю дверей тренерской, примерно понимая, что могло смутить моего непробиваемого приятеля настолько, что он даже вытянул меня из отцовского кабинета в самый разгар нашей аудиенции. Мне ли не знать, что иногда Серафима может казаться совершенно безумной, и для неподготовленного человека общение с ней способно заменить труднейшее испытание на прочность. Учитывая события прошлого вечера, да и вообще все то, в чем она крутится уже несколько лет своей жизни, могу только догадываться, что за лавины дисгармонии накрыли ее в этот раз. И все равно ошибаюсь. Когда я влетаю в тренерскую и вижу Серафиму на длинной скамейке у стены, а рядом с ней Веру, прикладывающую что-то крупное к щеке девушки, то начинаю подозревать, что на сей раз произошло нечто совершенно другое, недоступное моему пониманию. Вера поднимает на меня глаза, бросает:

— Привет.

Хотя мы сегодня вроде бы уже виделись, я киваю, не отрывая взгляда от бледного лица Серафимы, которая сидит неподвижно, привалившись спиной к стене. Из-за чудовищного количества косметики ее закрытые глаза кажутся двумя бездонными провалами на белом лице.

— Миш, ей нужно в больницу, — говорит Вера, и лишь после того, как она называет меня по имени, Серафима открывает глаза, безошибочно останавливая на мне свой взгляд.

— Что случилось? — стараясь подавить тревогу, я преодолеваю разделяющее нас расстояние и опускаюсь на корточках возле нее, только теперь замечая прозрачные темные дорожки на ее впалых щеках. Моя рука ложится на ее обтянутое черным колено, что, конечно, не ускользает от внимания глазастой Веры.

Не говоря ни слова, Фима смотрит на искрящуюся любопытством девушку, затем переводит взгляд на меня, и я без слов понимаю то, что она хочет сказать.

— Вера, — поднимаюсь и накрываю ладонью ее ладонь, забирая влажную марлевую нашлепку, которую девушка все еще прижимала к щеке Фимы. — Спасибо. Мы разберемся.

Покидать тренерскую Вера явно не хочет, но под моим взглядом поднимается со скамейки и очень медленно идет к двери, где оборачивается и предпринимает неудачную попытку предложить свою помощь, от которой я лишь отмахиваюсь. Наконец, мы остаемся вдвоем с Серафимой. Я с трепетной осторожностью отвожу пропитанную кровью марлю от ее лица и рассматриваю рану, неглубокую, просто легкий порез, в точности копирующий расположение ее старого шрама. Кожа вокруг него перепачкана кровью, и один вид этих ржавых подтеков внезапно приводит меня в состояние бесконтрольной ярости. Будь Фима трижды сумасшедшей, она не смогла бы сделать этого самостоятельно…

Стараясь держать себя в руках, я снова зажимаю марлей ее щеку, кое-как прижимаю Серафиму к себе и спрашиваю хрипло, зарываясь подбородком в ее густые волосы:

— Кто это сделал? — прежде, чем она раскрывает рот, отвечаю сам себе же. — Ты не знаешь. Разумеется, ты не знаешь.

И обвиваю руками ее подрагивающее тело еще сильнее, не обращая внимания ни на что, просто зная, что не могу, не должен ее отпускать, пока она вдруг не упирается ладонью мне в грудь, пытаясь отвоевать себе немного свободного пространства.

— Я не знала, куда мне еще идти. Я бы никогда не пришла к тебе на работу, Миш. Но я больше не знаю никаких других адресов, а оставаться там и дальше было выше моих сил…

— Все нормально, — в мой рот словно насыпали песка, так сухо выходят слова. Я целую ее в висок, даже не заметив, что снова прижимаю ее к себе слишком сильно, наверняка причиняя лишнюю боль. Не в пример сильнее того ощущения, что ломает меня изнутри, стоит мне лишь представить, как кто-то дотрагивается до нее острым лезвием, пуская алую кровь по белой коже.

Дверь тренерской распахивается, и я, скользнув на звук напряженным взглядом, вижу отца, впервые за очень долгое время решившего спуститься в обитель простых тренеров, дорогу к которой позабыл сразу же, как только здесь появился его сын.

Я вновь отворачиваюсь. Алексей Петрович размашистым шагом подходит к скамейке, где мы сидим с Серафимой, смотрит на нас поочередно, задерживая взгляд на лице девушки, и спрашивает своим привычным железным тоном:

— Что происходит? Кто это?

— Мне нужен выходной, — бросаю ему вместо ответа, взамен получая взгляд, полный неподдельной муки очередного непонимания, тут же сменившийся непроницаемостью. Даже в моменты острых переживаний мой отец виртуозно справляется с собственными эмоциями, в любой ситуации беря их под жесткий контроль. Лишь однажды ему это не удалось. В день, когда он держал на своих руках безжизненное тело мамы, с ног до головы перепачканный в ее крови, со взглядом, полным нежелания падать и безумной надежды вернуть женщину, которой уже не было с нами.

Этого бы с лихвой хватило, чтобы сломать кого угодно, но только не моего отца. И все же с того дня что-то в нем умерло безвозвратно, явив миру человека, лишенного проявления чувств даже по отношению к оставшимся членам своей семьи, переживающего все так глубоко в себе, что со стороны это может казаться черствым равнодушием.

— Что я могу сделать? — подумав, спрашивает отец.

— Отпустить меня до конца дня, — подсказываю.

— Хорошо, — отец кивает, пристально рассматривая Серафиму. Дверь снова хлопает, на сей раз пропуская внутрь тренерской здоровяка Сашку. Они с отцом обмениваются короткими взглядами и дружно, не сговариваясь, разворачиваются к нам с Фимой. Я вижу, что их присутствие заставляет девушку нервничать еще сильнее и машу рукой, показывая, чтобы они возвращались к своим делам:

— Мы сами справимся.

Поколебавшись и сообщив, что будут поблизости, Сашка с отцом все-таки уходят, а я снова фокусирую внимание на бледной девушке рядом с собой. Пытаюсь заглянуть ей в глаза, затемненные недавним ужасом, и спрашиваю участливо. — Фим, ты как?

— Более менее, — она трогает пальцами мою ладонь, легонько царапая кожу кончиками своих длинных ногтей. — Теперь, когда ты здесь, мне хотя бы не так страшно. Я думала, что умру от страха еще до того, как твой друг отыщет тебя в этом огромном здании.

— Это куда проще, чем кажется. На самом деле, мы все тут друг у друга на виду, — с облегчением понимаю, что она понемногу приходит в себя.

Ее затылок вновь соприкасается со стеной.

— Я совершенно не помню, как попала сюда, представляешь? Не знаю, как у меня вообще получилось уйти так далеко от дома. Я проснулась и поняла, что мое лицо… — ее дыхание начинает сбиваться, стоит ей подумать о случившемся. — Что он вновь… И это происходит снова, совсем как несколько лет назад, только теперь я уже не смогу найти в себе достаточно сил, чтобы вынести этот кошмар во второй раз. Я полностью опустошена. У меня снова нет права выбора. Лучше бы он просто меня убил, чем вот так…

— Как это случилось? — где, мать их, была охрана?!

Серафима покусывает нижнюю губу.

— Я заснула, а когда проснулась, то увидела, что дверь на балкон открыта, окна незашторены, а наволочка, мои руки, футболка — все заляпано кровью. И мне снился сон… Словом, еще до того, как подошла к зеркалу, я точно знала, что именно в нем увижу.

— Тебе все это приснилось? — замешкавшись, уточняю я, борясь с желанием немедленно набрать номер ее папаши и сходу высказать ему все, что думаю о параноидальных мерах его безопасности, не сработавших, когда какой-то псих ворвался в квартиру Серафимы и резал ей щеку острым ножом, пользуясь своей вседозволенностью, слабостью жертвы и тем, что постоять за нее было некому.

— Да. Нет… Думаю, я подсознательно ожидала чего-то подобного, и увидела во сне то, что происходило со мной на самом деле. Они все ошибались, когда говорили, что я несу полнейшую чушь, — и Фима, вздрогнув, принимается рассказывать мне о том, как тогда, в первый раз, пришла в себя неизвестно где, рядом с человеком, который похитил ее с места аварии, чтобы… провести экскурсию по своему дому, из которой она запомнила только странных кукол и угрожающее количество разноцветных воздушных шаров? Я бы хотел обрисовать для себя более детальную картину, но как раз в этом месте она замолкает, то ли не зная, что было дальше, то ли не желая говорить об этом вслух.

— Лицедей, — произносит Фима с сомнением, поднимая на меня беспомощный взгляд. — Думаю… Это был он. Человек с таким никнеймом добавился ко мне в друзья незадолго до выпускного, время от времени мы разговаривали с ним. Лицедей был для меня всего лишь безликим человеком из интернета, с которым можно было переброситься сообщениями, когда становится скучно или нечего делать. Но вскоре он начал меня напрягать, и я отправила его в черный список. Он обещал мне сюрприз на выпускной, но я не придала никакого значения его словам. Я вообще про него позабыла сразу же, как только закончилось наше общение. Мало ли психов? Но это был он.

Сказав так, Серафима смотрит на меня в поисках поддержки, но я не могу даже кивнуть, потому что не знаю, права она или нет. Ее слова трудно сортировать на предмет того, что из них может быть правдой, а что почти наверняка относится к слишком реальной выдумке. Это работа первоклассных психологов, неподвластная пониманию какого-то там тренера по боевому самбо, путь даже он тоже… первоклассный.

— Ты ведь рассказывала все это… следователям? — развеиваю вопросом давящую тишину.

— Наверняка. Я… Я не помню, что именно им тогда говорила. В моей крови обнаружили кучу всякой психотропной дряни, сильно воздействующей на сознание. Врачи советовали тем, кто вел дело, не слишком надеяться на правдивость моих слов. Тем более, после кучи тестов и анализов я все-таки загремела в клинику для реабилитации психов, что автоматически ставило под сомнение мой рассказ и делало меня ненадежным свидетелем.

Впервые за это время уголки ее губ едва приподнимаются в подобии улыбки. Тронув рукав моей белой рубашки, она обводит пальцем свежее красное пятно. До этой секунды я его даже не видел.

— Я понимаю, что ты не обязан со мной возиться, — говорит она, по-своему истолковав мое молчание. — Но я также знаю, что если тебя не будет рядом, если я останусь одна, Лицедей обязательно до меня доберется, замучает, доведет до сумасшествия, и…

— Не доберется, — качаю головой, осторожно стирая кровавые пятна вокруг ее свежей раны. — Я никому не позволю тебя тронуть. Сейчас мы поедем в больницу, а после к тебе, соберем твои вещи и отправимся в мою квартиру. Положись на меня, ладно? Ты больше не останешься в одиночестве ни на минуту.

Охранная свита ее папаши ни на что не годится — мне следовало понять это сразу же после углубленного знакомства с Юрой. Какого черта я вообще на них положился, если догадывался, что под их опекой Серафима в еще большей опасности, чем без нее? Проникся пылкой трепней ее влиятельного отца, решил, будто ему лучше знать, как обеспечить безопасность Фимы. А если бы остался торчать под ее окнами, то, может, смог бы вовремя заподозрить что-то не то и купировать произошедшее.

Я бы никого к ней не подпустил.

Серафима пытается справиться с удивлением после того, как я наскоро обрисовал перед ней свой нехитрый план действий.

— Но… — ее глаза широко распахиваются.

— Если вдруг меня не будет дома, там наверняка окажется моя сестрица. Даже самый отвязный псих хорошенько подумает, прежде чем связываться с моей Катериной, — я улыбаюсь, свободной ладонью беря ее за руку. — Вы с ней вроде бы уже встречались?

Серафима пожимает плечами.

— А теперь познакомитесь, — доканчиваю я, просовывая ладонь под Фимин локоть.

— Я не знаю… Она не будет против?

— Не будет. Будет злиться и язвить, потому что последнего ее парня я сбросил с крыльца, хотя планировал вышвырнуть из окна, так что ей, наоборот, следует сказать мне спасибо…

Крепко держа Фиму за руку, я веду ее к двери из тренерской, запоздало порадовавшись тому, что мне так вовремя вернули подлатанную в сервисе машину.

Глава 23. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Серафима

Из больницы мы направились ко мне, где я, глядя на унылые серые стены дома, едва смогла заставить себя выйти из машины. Мне не хотелось возвращаться в место, которое за одну ночь из надежного убежища превратилось в опасную ловушку, способную в любой момент захлопнуться за моей спиной. Даже несмотря на то, что сейчас со мной был Мишка, я тянула до последнего, медленно захлопывала автомобильную дверцу, еле переставляла ноги, когда мы направлялись к подъезду, несколько раз едва не скатилась кубарем с лестницы, но в конце концов мне пришлось вытащить ключи и дважды повернуть их в замке. Едва перед нами распахнулась входная дверь, как я моментально напряглась, на каком-то интуитивном уровне ощущая неправильность, притаившуюся где-то там, в глубине квартиры. Теперь здесь не было безопасно. Мой неброский приют от враждебного мира оказался потревожен бесцеремонным вторжением зла, и все, что я могла теперь сделать, это бежать отсюда на максимальной скорости, надеясь, что оно не успеет затянуть меня в свои сети.

Я вновь оказываюсь во власти первых впечатлений, нахлынувших на меня после пробуждения.

Вытаскиваю старую спортивную сумку, о наличии у себя которой помнила весьма смутно, машинально бросаю в нее какие-то вещи, а стены надвигаются на меня, потолок угрожающе качается над моей головой, стремясь к скорейшей встрече с полом. Вокруг веет безнадегой. Больших усилий мне стоит передвигаться по квартире, осознавая, что еще совсем недавно здесь беспрепятственно рыскал какой-то посторонний человек. Этот неизвестный ходил из комнаты в комнату, трогал мои вещи, переставлял их с места на место, без труда считывая по ним всю мою заурядную жизнь. Я не могу представить себе его лица, но слишком ясно вижу темный мужской силуэт на фоне моих скучных комнат.

Он обещал вернуться, и он сдержал свое обещание.

Ожидая, когда я закончу возиться с вещами, Миха перемещается к балкону и тщательно исследует распахнутую дверь. Он так и не переоделся, лишь набросил куртку поверх своей белой формы, прежде чем мы покинули спортивный комплекс. С тоской посмотрев по сторонам, не упустила ли чего важного, я толкаю ногой собранную сумку, сажусь на диван и наблюдаю за ним уже оттуда, в который раз отмечая, как ему идет такой ненавистный мне белый цвет.

— Пробраться здесь можно, но я не вижу никаких следов, — доносится до меня Мишкин голос, когда сам он скрывается за дверью балкона. Спустя пару секунд он снова возвращается в комнату и принимается рассуждать вслух. — Замок на входной двери не поврежден. У тебя есть запасной комплект ключей?

— Нет, — качаю головой, намеренно умолчав о том, что моя паранойя не может позволить мне такой роскоши. — Но даже если бы и был, дверь дополнительно запирается изнутри.

— Ага, на бесчисленное количество контрольных замков. Значит, балкон, — Мишка кивает, задерживая взгляд на розах, заполонивших мою обычно пустую вазу.

— Вчера их тут не было, — я неприязненно передергиваю плечами.

— Занятно… — Миха начинает копаться в вазе, на время заслонив от меня ненавистные цветы, но стойкий запах свежих роз не дает мне забыть о том, что они по-прежнему никуда не делись. — Этот парень мог бы расщедриться на визитную карточку, или хотя бы черкнуть пару строк, чтобы нам было легче его позиционировать.

— Если это… Лицедей, то он наверняка считает, что я обязана его помнить, — выражаю с сомнением.

— Если это Лицедей, то у него огромные проблемы с самоопределением в этом мире, — не впечатлившись упоминанием мною жуткого прозвища, Мишка отходит от цветов и оборачивается ко мне. — Тебе помочь собраться?

— Нет, я уже все, — вскакиваю с дивана, подхватывая набитую шмотками сумку.

Мишка закрывает балконную дверь, вновь задерживает внимание на злополучных розах, после чего забирает из моих рук сумку, разворачивается и идет к выходу. Почему-то я так и не решаюсь попросить его выбросить цветы, и не прикасаюсь к ним сама.

Только когда его машина останавливается возле симпатичного многоэтажного здания, с фасадом, выкрашенным в бело-зеленый цвет, до меня вдруг в полной мере доходит, что мы приехали к нему, я сама на это согласилась, и если мне опять что-то стукнет в голову, я уже не смогу трусливо выставить его за дверь, чтобы спрятаться в спасительном одиночестве. Да и вообще… Остаток дня я буду находиться на незнакомой территории, в Мишкиной квартире, вместе с ним, и… это уже не кажется мне такой хорошей идеей.

Я почти готова повернуть назад, лишь мысль о ночном визитере, способном беспрепятственно проникать в мою квартиру и оставлять своеобразные трофеи, не позволяет мне раскрыть рот и окончательно все загубить. Словно прочитав мои мысли, Мишка берет меня за руку и говорит:

— Фим, тебе не о чем беспокоиться, Я не тот человек, которого нужно бояться.

— Да, я знаю. Учитывая, сколько ты со мной возишься, подозревать тебя в чем-то было бы полнейшей глупостью с моей стороны, — я из последних сил пытаюсь сгладить возникшую заминку.

Он усмехается, но ничего не говорит.

— Это только на пару дней, а может, и вовсе на одну ночь, — бормочу я, хлопая автомобильной дверцей. — Мои родители обещали приехать, возможно, уже завтра они будут тут, и тогда я уеду к ним.

О том, чтобы занять огромный родительский дом в их отсутствие не может быть и речи — я там попросту сойду с ума, прислушиваясь к каждому шороху и гадая, не лезет ли кто-то внутрь, чтобы подарить мне еще парочку уродливых шрамов.

— Мне было бы куда спокойнее, если б ты была у меня на виду, — с неохотой признается Миха, открывая передо мной подъездную дверь. — Ладно, будет видно.

У двери в квартиру он сначала достает ключи, а затем убирает их обратно, нажимает на кнопку звонка и, будто вспомнив о чем-то, принимается барабанить в дверь, комментируя свои действия весьма лаконично:

— Звонок не работает. Все время об этом забываю.

В обозначившемся дверном проеме появляется его сестра, одетая в белую футболку и темно-синие рваные джинсы. Увидев меня, она настороженно хмурится, но все же молча отходит в сторону, пропуская нас с Мишкой внутрь. Дверь запирает уже ее брат, на ходу представляя меня своей сестрице.

— Катюх, это Серафима, — избавившись от верхней одежды, он стаскивает куртку с моих плеч, так как сама я неподвижно топчусь недалеко от порога.

— Я знаю, знаю, — девчонка смотрит на меня, едва заметно улыбаясь, но в глазах ее сквозит плохо скрытая настороженность. Ее внимание привлекает моя распоротая щека?.. Не дожидаясь отдельного представления, она сама протягивает мне руку, которую я, помедлив, осторожно пожимаю. — Мы уже виделись. Я Катя.

Ее улыбка становится шире, но, несмотря на кажущееся дружелюбие и открытость, Мишкина сестра продолжает придирчиво изучать меня глазами. Прежде чем я успеваю удивиться, в голову приходят воспоминания о том вечере, когда мы с Никитой довольно коряво изображали перед ней новоиспеченную парочку. Вряд ли ей пришлось по душе наше бездарное исполнение, боюсь, тогда она готова была поочередно запустить в меня все имеющиеся в баре стаканы. И вот теперь я, как ни в чем не бывало, являюсь в квартиру ее брата, еще и в таком неприглядном виде, с разодранной щекой. Все сразу же становится на свои места, подозрение, даже неприязнь в Катином взгляде теперь легко объяснимы, и я вновь начинаю жалеть о том, что позволила Нику втянуть себя в эту сомнительную историю, тем более, что мое участие ему все равно не помогло.

— Фима сегодня останется у нас, — продолжает Мишка, и я едва успеваю схватить себя за язык, чтобы не начать уверять его проницательную сестру в обратном. Черт, мне в самом деле больше некуда идти, тем более, что продержаться нужно только до открытия Клуба, потом начнется мое рабочее время, и я наконец-то окажусь в привычной для себя обстановке, где смогу хоть ненадолго расслабиться.

Но телефонный звонок резко обрушивает и эту мою хлипкую надежду. Позвонивший Никита глухим голосом подтверждает мои самые тревожные ожидания о том, что Клуб пока закрывают, а Стевич какое-то время будет отсутствовать, следовательно, нам с барменом там нечего делать. Незапланированный выходной окончательно выбивает нетвердую почву из-под моих ног. Судя по тону, Никите тоже не слишком по душе информация о внезапно освободившемся вечере. Размышляя, я мельком оглядываюсь к проему, в котором минуту назад скрылись брат с сестрой, и гоню подальше случайную мысль напроситься к Никите в гости. Да что со мной такое? Я готова выкинуть любую глупость, так как боюсь оставаться в этой незнакомой квартире, рядом с человеком, который способен развеять большинство моих самых жутких кошмаров? Я боюсь его? Или себя? Нет, это попросту невозможно! Знакомство со мной и так вышло Михе боком, из-за меня он оказался втянутым в жуткую историю, а я еще больше все осложняю, поддаваясь нелепым причудам и спонтанным фантазиям. Нет, хватит. Я выброшу из головы все лишнее и хотя бы на один день попытаюсь стать похожей на нормального человека, а не зашуганного зверька, боящегося собственной тени. Может быть, у меня получится, и далее все пойдет на лад. Нужно лишь однажды переступить через себя. Ободренная этим решением, я быстро прощаюсь с Никитой, иду следом за хозяевами и тут же едва не сталкиваюсь с появившейся из-за угла Катей. Подавив краткий вскрик, девушка растерянно мне улыбается и объясняет:

— Поеду мириться с отцом, — она разводит руками и проскальзывает мимо меня к прихожей, где натягивает на плечи короткую куртку, выправляет из-за ворота свои темные волосы. Я только открываю рот, чтобы сказать хоть слово в ответ, но меня опережает появившийся следом Миха:

— Кать, он все равно еще на работе.

— Вот и хорошо, — Катерина кивает, застегивает молнию и, придирчиво оглядев себя в зеркале, прилаживает волосы по плечам. — Если я просто заявлюсь к нему как ни в чем не бывало, папа даже слушать меня не станет. А так у меня будет время, чтобы приготовить ужин и попробовать к нему подлизаться. После еды он всегда у нас добренький. Кстати, — она смотрит на брата. — Тебе тоже не мешало бы этим озаботиться, спортсмен.

Мишка хохочет:

— Чем? Как бы к кому-нибудь подлизаться?

— Ужином, — снисходительно разъясняет Катя, наклоняясь за своим рюкзаком.

— Там вроде что-то оставалось… — с сомнением тянет ее брат, на что девушка лишь загадочно улыбается:

— Уже нет, — разворачивается к двери и хватается за ручку. — Все, я убежала. Хорошего вечера!

Мишкина сестрица исчезает за дверью быстрее, чем я успеваю выдавить из себя пару слов на прощание, и почти сразу на меня с новой силой наваливаются прежние сомнения, связанные с необходимостью обретаться в одной квартире с человеком, который, должно быть, уже сотню раз пожалел о своем решении позвать меня сюда. Хотя, если подумать, я попросту не оставила ему иного выхода, бесцеремонно завалившись к нему на работу, безумная, похожая на новообращенного зомби. Кто-то другой мог запросто выставить меня вон, посоветовав держать свои проблемы подальше от его размеренной жизни; кто-то, но только не Мишка.

Я отступаю к стене, взглядом скользя от его лица к белой тренерской куртке, обшлага на рукавах которой местами измазаны бурыми пятнами. Я так занята рассматриванием его рабочей формы, что далеко не сразу улавливаю адресованные мне слова:

— … Места много, так что мы даже не встретимся, если хочешь, — пытаясь понять, о чем именно он до этого мне говорил, я поднимаю глаза к его лицу.

— Извини, у меня в голове бардак, — оправдания так себе, но Мишка кивает со знанием дела, подтверждая, что это абсолютная правда.

— Можешь устроиться в спальне, — предлагает он, ведя меня по коридору к одной из имеющихся здесь дверей. Я замираю на пороге, глупо таращась в его обтянутую белым спину, пока он наскоро обрисовывает мне, что и где тут находится. Половина его слов удачно пролетает мимо меня, и в конце концов Мишка, прервав свой одинокий монолог, это понимает.

— Фим, — его ладонь упирается в стену рядом с моей головой, и я выкладываю на одном дыхании, торопясь опередить его:

— Прости меня, Миш. Я понимаю, что своими проблемами сбиваю тебе все планы, но…

— Какие еще планы? — он устало трет переносицу.

— Ты ведь злишься из-за того, что я заявилась к тебе на работу и втянула в свои неприятности, — уже с меньшей решимостью в голосе продолжаю я, не осмеливаясь заглянуть ему в глаза. — Это было неправильно, мне следовало сотню раз подумать, прежде чем вмешивать тебя. Нет, правда, я все понимаю…

— Фим.

— Любой бы на твоем месте злился…

— Я не злюсь.

— Но мало кто согласился бы мне помочь, зная о том…

— Я не злюсь, Фима! — отлепившись от стены, он останавливается напротив и порывисто хватает ладонями мои плечи, впиваясь глазами в мое лицо. — Я не злюсь. Я не знаю, как мне вести себя с тобой. Не знаю, какой силы взрыв произойдет в твоей голове, если мне хватит глупости ляпнуть или сделать что-то не то. Я не знаю, как стать для тебя хорошим. Не знаю, как сделать так, чтобы ты не смотрела на меня такими круглыми от страха глазами, чтобы перестала видеть во мне человека, не заслуживающего доверия, способного сделать тебе что-то плохое. Фима, хватит разрывать мои нервы! Я просто хочу, чтобы ты мне доверилась. Но я не знаю, черт возьми, как это сделать! Мне кажется, я все уже перепробовал, но на тебя совсем ничего не действует. Любыми своими манипуляциями я добиваюсь лишь того, что ты отдаляешься от меня еще больше, хотя, — он негромко присвистывает, — больше вроде бы уже некуда. Я могу в лепешку перед тобой расшибиться, но факт останется фактом — мы чужие друг другу люди.

Я растерянно тереблю нижнюю пуговицу.

— Не все, — возражаю тихо, когда он замолкает, чтобы перевести сбившееся от долгих слов дыхание. Миха смотрит с недоумением, и мне приходится развить свою мысль. — Ты испробовал не все, Миш.

— Нет? — его губы кривятся в усмешке.

— Нет, — качаю головой, делая шаг ему навстречу.

— Это уже интересно. Может быть, как особенно недалекому, дашь мне подсказку?

— Я тебе ее уже давала, — напоминаю, кладя ладонь на легкую белую ткань его куртки, борясь с нарастающим желанием развязать широкий пояс и прижаться к его груди, уткнувшись носом в его теплую шею.

— Что-то с моей памятью, Фим. Или с головой. Другого не дано.

— Безумие не передается по воздуху, — протестую я.

— А как оно передается? — его лоб на секунду прорезает тонкая складка. — Скажем, если я сейчас тебя поцелую, мы сможем настроиться на одну волну?

— Ты, конечно, можешь попробовать…

— Я же попробую, — его ладони обвивают мою талию, а теплое дыхание щекочет нижнюю часть моей развороченной щеки. — Я попробую, Фим.

— Попробуй, Миш.

Он касается губами моего виска, запускает ладонь в мои распущенные волосы, просачивая отдельные пряди между расставленных пальцев, короткими поцелуями спускается к заново воспроизведенному шраму на моей щеке, и теперь уже я сама поворачиваю голову, ловя губами его губы. Он сжимает мое лицо, снова и снова приникая к губам, не позволяя отстраниться. Мне кажется, что еще никогда в жизни в мою голову не приходила идея лучше, чем навязаться Мишке, оставшись с ним наедине в его квартире, месте, куда не пробраться ни единому живому или виртуальному существу из моей прошлой кошмарной жизни. Я тяну вниз край пояса на его куртке, пробегаясь ладонями по груди, веду носом вдоль его напрягшейся шеи, касаясь губами кожи. Мне хочется продолжить свое небольшое исследование, но его ладони теснее смыкаются на моем теле, теперь я прижата к нему так, что могу лишь забросить ладони ему на плечи.

— Баш на баш, — шепчет Мишка мне на ухо, проводя ладонями выше, к ребрам, туда, где уже бьет разрядами нескольких молний. — Я не могу позволить тебе играть в одиночку.

— Очень жаль, — улыбаюсь, отталкивая его ладонью ровно настолько, чтобы можно было выбраться из-под его руки и проскользнуть мимо, но он задерживает меня сразу же, едва разгадывает мои нехитрые намерения:

— Помнишь, я говорил, что ты тоже меня интересуешь?

— Я помню, что ты еще не все мне показал, — намекаю на прерванную экскурсию по квартире, пытаясь одновременно убедить и его, и себя в том, что все идет правильно. — И, кстати, — он смотрит на меня вопросительно. — Говоря о том, что давала тебе подсказку, я имела в виду совсем другое…

* * *

Я открываю глаза, чувствуя, как неосязаемый страх понемногу захватывает каждую клеточку моего расслабленного тела. Таращусь в кромешную темноту, пока ритм сердцебиения не приходит в норму, а незнакомая комната не приобретает свои прежние очертания. Принятые по привычке таблетки почти помогли, я разбита, но хотя бы не помню, что за кошмары терзали мое сознание на этот раз. Точно знаю одно: они непременно вернутся, стоит мне закрыть глаза и попытаться снова заснуть. Помедлив, я решаю, что с меня хватит, сажусь в постели, чутко прислушиваясь к звукам внутри сонной квартиры, а затем, не слишком трезво взвесив все имеющиеся в моем вооружении за и против, мягкой поступью крадусь к прикрытой двери из спальни. В конце концов, почему бы и нет? Не далее, как пару дней назад я, застигнутая врасплох с самой красноречивой и странной уликой из всех возможных, сама призналась Мишке в любви, и хотя до него все равно ничего не дошло, моя уверенность в этом чувстве никуда не делась, напротив, я будто еще больше попадаю под его власть. Особенно, когда я нахожусь в Мишкиной квартире, где каждая мелочь так или иначе ассоциируется с ним, а сам он спит в соседней комнате, и от меня требуется только сделать несколько шагов, чтобы снова ощутить себя злостной нарушительницей зоны его личного пространства.

Замешкавшись на пороге, я делаю шаг в комнату, машинально ведя ладонью по стене в поисках выключателя, но не нажимаю на него. Впереди виднеется расправленный диван. В моих мыслях снова покачиваются весы, и чаша с грузом под «против» заметно перевешивает своего оппонента. Я уже почти готова отказаться от спонтанной идеи и повернуть назад, как вдруг слышу шорох, а затем и Мишкин голос, интересующийся лениво:

— Не спится?

— Спится, — тяжело вздохнув, разворачиваюсь туда, где мои глаза уже могут разобрать расположение дивана. — Только очень страшно. Подсознание иногда выкидывает штуки ужаснее, чем сама реальность. Куда спокойнее вообще не закрывать глаз, — подхожу ближе и аккуратно устраиваюсь на самом краю. — А ты почему не спишь?

Из темноты слышится смешок:

— Трудно заснуть, когда ты рядом, еще и в моей постели. Никогда еще не чувствовал себя таким идиотом, — я наугад толкаю его в плечо, но он, засмеявшись, шустро ловит мою руку и прижимает ее к мягкой обивке дивана. Темнота рассеивается все сильнее. Мы долго смотрим друг другу в глаза, не двигаясь, не произнося ни единого слова, способного разрушить безмолвный контакт наших застывших взглядов. Еще совсем недавно я боялась провалиться в очередной ночной кошмар, а теперь не могу думать ни о чем, кроме того, как сильно мне хочется забраться ближе и оказаться в теплых Мишкиных объятиях.

— У тебя даже пижама черного цвета, — присвистывает он, поглаживая мою ладонь под своими пальцами. — Или это темнота любой оттенок превращает в черный?

— Нет, она черная, — подтверждаю, скосив глаза на наши сведенные вместе ладони. И не только пижама, добавляю мысленно. У меня вообще много шмоток такого цвета.

— Я раньше как-то не догонял, а теперь мне даже начинает это нравиться.

— Что именно? Черный цвет?

— Черный цвет и ты. Убойное сочетание, учитывая, что я все равно скован по рукам и ногам, — ладонь он убирает, вымученно откидываясь обратно на подушку. Не в силах сохранять дистанцию, я подсаживаюсь ближе, веду ладонью по упругому прессу, невольно восхищаясь его тренированностью и жалея, что в темноте не могу рассмотреть его, как следует.

— Миш, — зову я, меняя положение и устраивая затылок на его животе, чувствуя, как напрягаются его мышцы. — А ты правда такой хороший?

— Нет, Фим. Я очень плохой. И если ты будешь продолжать в том же духе, у тебя появятся все шансы это узнать.

Заинтересовавшись, я слегка приподнимаю голову:

— Ты не будешь против… и осекаюсь, заметив его усмешку.

— Скорее всего, нет. Но ты же непредсказуемее, чем новая группа моих учеников, так что я, как человек разумный, все-таки послушаю, прежде чем соглашаться.

Решив не тратить время на толковую формулировку, я перебираюсь ближе к нему и устраиваюсь возле его левого бока, неуверенно кладя ладонь ему на грудь.

— И это все? — притворно удивляется Мишка.

Согнув в колене ногу, забрасываю ее ему на бедро, прижимаясь к нему теснее, но вместе с тем вполне невинно.

— Ладно, — вздыхает он куда-то в мою макушку. — Если тебе нужна мягкая игрушка для лучшего сна, то я, разумеется, в твоем распоряжении. — очередной вздох. — Давай-ка спать.

— Миш, — вновь обращаю на себя его внимание, совсем немного сминая футболку на его груди. Мой нос задевает его шею, и когда Мишка начинает говорить, в его голосе звучит плохо скрытое напряжение.

— Фим, завязывай со своими штучками, а? Если ты думаешь, что у меня выдержка бесконечная, то здорово ошибаешься.

Он все еще свято верит в то, что у меня не все дома, и хотя эти небрежные «штучки» меня зацепили, я не произношу ни единого слова. То, что он не пытается воспользоваться моим безвыходным положением, соглашаясь мириться со всеми моими многочисленными непонятными заморочками, только сильнее притягивает меня к нему, разъедает кромешный холод в моей душе.

Его желание передается мне, затапливая с головой. Нет никакой возможности повернуть назад.

Моя ладонь ползет ему под футболку, мягкими круговыми движениями оглаживая кожу под ней, спускается по каменному прессу, пока не достигает края свободных штанов. Выдержав пару секунд, я двигаюсь дальше, не совсем уверенная в том, что готова нести отчет за свои спонтанные действия в случае, если мы оба не сможем вовремя остановиться. Но если он уже давно считает меня чокнутой на всю голову, хуже ведь уже не будет? Я целую его шею, касаюсь все ниже, беру в ладонь его твердую плоть, скользя по ней пальцами. Непроизвольно дернувшись, он резко опрокидывает меня на спину, нависая сверху. Остатки безнадежных сомнений задвинуты прочь. Его язык жарко врывается в мой рот, исследуя изнутри его глубины, а руки пробираются под мою спальную кофту, сжимают хлипкие ребра, проходят по изгибам тела, затем поднимаются к молнии и тянут ее вниз, устраняя препятствие в виде ткани. И в этот момент мне становится все равно, что будет дальше, важен лишь каждый краткий миг, дарящий мне наслаждение во власти рук самого невероятного человека во всем этом сгнившем мире. Я почти задыхаюсь, отворачиваю лицо, пытаясь урвать контрольную дозу воздуха, а Мишка впивается поцелуем в мою уязвимую шею, и ниже, к ключицам, обводит языком затвердевший сосок, покусывает, со стоном втягивает его в рот. Выгибаюсь назад, зарываюсь пальцами в его волосы, чувствую, как все сильнее кружится моя голова, а внизу живота образуется тугой клубок. Помогаю Мишке избавиться от футболки, снова тону между невыразимо жгучими поцелуями, пока в какой-то момент не понимаю, что лежу под ним совершенно обнаженная. Не знаю, как он сумел стащить с меня всю одежду так, чтобы я этого даже не заметила, но это отрезвляет совсем немного, спустя секунду я, поддавшись безумному влечению, снова вцепляюсь ногтями в его плечи.

— Хочу тебя… — тяну на выдохе, стискивая зубы до боли.

Он что-то шепчет в ответ, но я не разбираю ни единого слова. Отстранившись, он тянется к прикроватной тумбочке, я слышу шелест, лишний раз напомнивший мне о недопустимости терять голову. Не успев опомниться, я вновь оказываюсь в плену Мишкиных проворных рук, и новая волна дикого желания захлестывает меня с головой. На сей раз его слова достигают моего обостренного слуха:

— Ты и я… Ты со мной… Наконец-то со мной…

Придавив меня своим телом, он оказывается между моих ног, входит в меня одним быстрым движением, заполняя собой, и я едва успеваю закусить губу, удержавшись от пронзительного вскрика. Он смотрит в мои распахнутые глаза, двигаясь все быстрее, глубже, наклоняется к моему лицу, срывая с припухших губ поцелуй за поцелуем. Мои руки беззастенчиво блуждают по его спине, оставляя на ней следы от ногтей, а стоны с каждым движением становятся все громче, их не заглушает даже страшный фоновый шум в ушах. Простынь под нами сбилась куда-то в сторону, я чувствую спиной многочисленные тканевые складки, по которым перемещается мое безвольное тело, в эти секунды совсем мне не принадлежащее. Я слышу его стон. Он опускается на меня, собирая губами бисеринки пота по моей взмокшей коже. Чувствуя, как меня одновременно бросает то в жар, то в холод, я остро выгибаю спину, распахиваю глаза, на какую-то долю секунды ловлю на себе его бешеный, совершенно обезумевший взгляд, обещающий сжечь нас обоих дотла, и неровно сглатываю, ощущая, как холодеют мои внутренности. Зажмуриваюсь, но тут же получаю указ:

— Смотри на меня, — и послушно распахиваю глаза. — Я ничего не упущу, девочка. Я хочу видеть все, слышишь? Все, что ты сможешь мне показать.

Его пальцы между моих ног, находят клитор, сжимают, и теперь я трясусь, извиваюсь под ним пылающей змейкой, до побелевших костяшек сжимая пальцами влажную простынь. Когда он делает так, подчиняя себе мой разум и мое тело, я могу позволить ему все, что угодно. Это безумие, застлавшее мне глаза, заставившее отступить извечную бдительность и поверить в то, что все может быть по-другому, стоит лишь обрести человека, с которым не страшно броситься в бездонную пропасть, разверзнувшуюся между двумя параллельными реальностями.

Наши полярные миры, не имеющие между собой ни единой точки соприкосновения, вопреки всем прогнозам начинают угрожающе нестись навстречу друг другу.

Я и не подозревала, что такое вообще возможно.

Но он тот, с кем я бросилась бы куда угодно.

Глава 24. ТВОЯ ЛЮБОВЬ — САМОУБИЙСТВО

Миха

Она спит, свернувшись клубком, просунув под подушку обе ладони. Без устрашающе черных кругов под глазами, с волосами, разметавшимися вокруг лишенного краски лица, она похожа на ангела, о существовании которых я, впервые задумавшийся о таких вещах, имею самое смутное представление. Сегодня мы не нарушили привычный ей режим, уснув под утро, за пару часов до того, как писк будильника прервал мою глубокую нирвану, напомнив о служебном долге и том, что если я сегодня не появлюсь в «Олимпе», ко мне, пожалуй, заявится потерявший терпение отец. А я, в отличие от Катьки, еще не придумал дельного способа вернуть хотя бы каплю доверия в наши сложные семейные отношения.

Понимая, что с каждой последующей секундой риск моего опоздания на работу неуклонно возрастает, я все еще продолжаю валяться рядом с Фимой, оттягиваю время, не желая нарушать ее сон, да и просто двигаться, когда она наконец-то лежит у меня под боком, лишенная своей агрессивной повседневной маскировки, спокойная и трогательно беззащитная. Настоящая, не способная меня оттолкнуть. Чем больше смотрю на нее, тем сильнее начинаю понимать этого спятившего психопата из ее путаных рассказов, насколько бы реальным он ни был. Из-за такой, как она, можно в одночасье свихнуться, сбиться с пути, даже не заметив неверного поворота, заменить действительность суррогатом из ее имени, окончательно потерять себя на дне темного омута ее угольных глаз. И эта бросающаяся в глаза хрупкая беззащитность непоправимо обманчива. Вот где спрятано ее секретное оружие. Точный прицел, и пораженный противник падает лицом вниз у самых ее ног. Она спит, а у меня от ее близости плавятся остатки поплывшего мозга, где все еще очень туго с пониманием того, что происходящее недавно в этой комнате вовсе не бред моей воспаленной фантазии. Я не спал, и мой мозг хоть и отключался попеременно, не был затуманен какими-либо симулирующими веществами, способными вызвать ложные воспоминания. Я помню эту ночь едва ли не до мельчайших подробностей, усомниться в которых не позволяют ноющие царапины на моей спине, оставленные ее острыми ноготками. Помню, как с жадностью сминал в руках ее отзывчивое тело, находясь на грани помутнения рассудка, боясь не сдержаться, дать волю чувствам и наброситься на нее, такую до безумия желанную, случайно причинить боль, которая может напомнить ей о чем-то, что должно было безвозвратно остаться в прошлом. Но этой ночью она была именно со мной. Держу пари, в ее мыслях не осталось места для тревог. Удачно перестроившись на ее волну, я получил к ней полный доступ, я чувствовал ее всю, от кончиков пальцев до взбившихся на макушке волос, губами, языком, влажными ладонями по коже…

На этот раз я грубо и своевольно пересек допустимую границу, рассудив, что могу делать с ней абсолютно все после того, что она сделала со мной, забив себе местечко в моей жизни, перевернув ее с ног на голову под собственный лад и даже не спросив разрешения. Разве это не означает, что она тоже… автоматически становится моей? Я думал об этом ночью, и сейчас не могу думать ни о чем другом, пока Серафима находится рядом, в пределах моей зоркой видимости. И даже когда я уйду, я закрою дверь с той стороны и буду знать, что за время моего отсутствия она никуда от меня не денется, она будет ждать меня в этой квартире. Посторонний сюда не попадет, а значит, здесь до нее не доберется никто, кроме меня.

Спустя десять минут будильник срабатывает снова. Вырубив назойливый писк, с огромной неохотой подгоняю себя принять вертикальное положение навстречу новому дню, пытаюсь сползти с дивана, но не тут-то было.

— Нет, нет, — не раскрывая глаз, Фима цепляется за мой локоть и тянет меня обратно к себе. — Не уходи.

— Я ненадолго, — обещаю, послушно заваливаясь на прежнее место с ней рядом, лицом к лицу. Мне совсем не хочется куда-либо от нее уходить. Сквозь пальцы пропускаю мягкие пряди ее растрепанных волос, не сводя взгляда с подрагивающих длинных ресниц. Она вроде бы уже не спит, но и не проснулась окончательно, ее глаза по-прежнему закрыты.

— Все равно, — шепчет сонно, наощупь коснувшись моего лица кончиками пальцев, которые я перехватываю и, приблизив к губам, целую внутреннюю сторону ее безвольно болтающейся ладони.

— Первая половина дня принадлежит кому угодно, только не мне, — втягиваю в себя тонкий запах ее волос.

— Работать в такую рань — извращение, — категорично заявляет представительница самой необременительной профессии из всех мне известных.

— Согласен. Когда уговорю вашего Стевича найти для себя лишнее местечко, будем днями напролет валяться в постели и прерываться лишь на то, чтобы отдать почтение тлену.

На ее припухлых губах появляется легкая улыбка:

— Ради такого я даже замолвлю за тебя словечко, — она прижимается ко мне всем телом, тепло обвивая меня руками и ногами, как огромную плюшевую игрушку.

— Давай, — лежать с ней рядом и оставаться невозмутимо спокойным невозможно, но я все еще помню о том, что меня ждут не дождутся в спортклубе. — Я выброшу свою рабочую форму, натяну кожаный комбинезон на голое тело и буду подсиживать твоего любимого бармена, пока его не выставят вон за тунеядство, подальше от тебя, а заодно и моей сестры.

— Только не форму, — бормочет Серафима, проигнорировав упоминание мною своего странного приятеля.

— Нет?

— Нет. Она подходит к твоим глазам, — сонно отмахивается Фима, а меня от ее слов едва не сворачивает в приступе смеха.

— Кто бы еще мне об этом сообщил? Если б я знал раньше, таскал бы ее вместо парадного костюма на все крутые мероприятия.

— Только без крайностей, — она трется лбом о мою щеку, удобнее устраиваясь в моих объятиях. Я мог бы забить на все и сделать так, как она хочет, но мимолетные мысли о делах насущных и предстоящей утренней головомойке возвращают меня к суровой реальности. Сваливать все свои накопившиеся косяки на бедолагу Медведя как-то не очень по-дружески, даже если от него не убудет… Окончательно определившись в приоритетах на первую половину дня, я с неохотой убираю от себя ее руку:

— Когда я вернусь, ты еще будешь спать, — но едва делаю попытку подняться с развороченного дивана, как Фима снова наваливается на меня и устраивается на моей груди, забросив левую ладонь мне на шею.

— Не отпущу, — комментирует лениво, прижимаясь ко мне еще теснее.

Теперь, если я вознамерюсь последовать зову долга, мне придется совсем не по-джентльменски ее спихнуть. Впрочем, в нашей профессии джентльменов все равно не водится…

— Через полчаса в «Олимпе» начнется жесткий разбор полетов, — строгим голосом предупреждаю я, губами касаясь волос на ее макушке. — Учти, если меня к тому времени там не окажется, сюда заявится мой отец, и тебе, как честной девушке, придется выйти за меня замуж.

— Ну уж нет, — вполголоса протестует она, наощупь ведя ладонью вдоль моего затылка. — Кто тебе сказал, что я честная девушка?

— Действительно… Думаешь, нам стоит об этом поговорить?

Фима зябко тянет одеяло себе на плечи.

— Я как-то брякнула, что люблю тебя, но замуж за тебя не пойду, даже если твой отец приведет с собой твою маму.

Где-то глубоко в груди становится очень холодно. Я могу прямо сейчас спустить этот незатейливый разговор на тормозах, глупо отшутиться и переключить его в более безопасное русло, не омрачая это чудное утро ни для себя, ни для нее, но вместо всего этого зачем-то говорю правду.

— Он не приведет. Моя мать умерла, — оказывается, говорить это вслух до сих пор трудно, хотя времени для полного осознания стремительных перемен прошло уже более, чем достаточно.

Серафима приподнимается на моей груди:

— Миш, я… Извини.

— Все нормально, — вот теперь она точно больше не заснет, и что мешало мне промолчать, а? — Это случилось давно, я уже… смирился с ее потерей. Я просто не стал тебе лгать.

На сей раз она позволяет мне отстраниться, но спиной я все еще ощущаю ее растерянный взгляд, сопровождающий все мои передвижения по комнате.

* * *

После того, как отец в присутствии всех остальных долго и бодро критиковал результаты общих трудов, а потом настойчиво советовал обратить внимание на дату приближающихся соревнований, я незаметно отделяюсь от коллег и скрываюсь в пустынной тренерской. С интервалом в полторы минуты там же появляется отец, твердо вознамерившийся докопаться до очередной причины, побудившей его сына вести себя, как последний придурок. В частности, его очень интересует Серафима, ее «болезненно странный вид» и то, что случилось с ее щекой. Мысленно находясь где-то рядом с девушкой, я что-то ему отвечаю, бестолково и невпопад, но вскоре понимаю, что скудный поток моего красноречия почти полностью себя исчерпал, и на самой середине разговора смываюсь за дверь, оставив отца в злости и недоумении самому искать ответы на все вопросы. В коридоре, зазевавшись, едва не налетаю на Медведя. Придержав за плечо, Сашка придирчиво смотрит на меня сверху вниз, силясь распознать, что же изменилось во мне за минувшие сутки, и в конце концов выдает:

— Ну у тебя и вид, старичок. Проблемы?

— Ага, — отмахиваюсь, косясь в сторону тренерской. — Алексей Петрович устроил на меня охоту.

— Да ладно! Чего это он?

— А кто притащился вчера к нему в кабинет? — напоминаю.

Все еще чувствуя себя неуютно из-за того, что так бесцеремонно прервал нас с отцом в разгар семейной беседы, Сашка ковыряет пол носком грязно-белого кроссовка:

— Это первое, что пришло мне в голову после того, как ты не взял трубку. Что еще я должен был делать, Мих?

Подумав о том, что в случае Сашкиного бездействия я мог проторчать у отца еще чертову прорву времени, на протяжении которого Серафима оставалась бы на попечении Веры, а я об этом даже ничего не знал, я вздыхаю и миролюбиво кладу ладонь на могучее плечо Медведя:

— Все правильно, дружище. Я рад, что на сей раз тебя не остановила дверь отцовского кабинета.

— Ну так что там у вас? — прилипает ко мне повеселевший Медведь, когда я направляюсь в зал. — Может, поделишься со старым приятелем, Мишаня? Я ведь кое-что понимаю, и мордашку твоей девочке не просто так…

— Не просто, — соглашаюсь, останавливаясь на полпути. — Может, как-нибудь в другой раз, Санек. Ты Алексея Петровича слышал? Давай-ка сосредоточимся на соревнованиях, иначе опять везде пролетим.

— Еще чего! — возмущенно орет Медведь, тоже припомнив наши предыдущие неудачи, о причинах которых в стенах «Олимпа» говорилось бесчисленное множество раз. — Теперь-то мы точно всех порвем! Мои ребята настроены на победу, и я в них верю. Пусть только попро…

Окончание Сашкиной фразы тонет в шуме, который прорывается к нам через распахнутую дверь в зал, куда и входит мой могучий приятель. Вместо того, чтобы идти за ним следом, дверь я прикрываю, отхожу в сторону и, подумав, достаю мобильник с намерением позвонить отцу Серафимы, так подозрительно оставившему меня в покое теперь, когда он, напротив, должен бы вовсю проявлять настойчивость. Что за черт приключился с дражайшим Анатолием Степановичем? Паралич языка?

Как бы там ни было, я сам набираю его номер.

Черт с ним…

— Алло. Да, — бросает отрывисто куда-то в сторону. — Я хочу знать обо всех его передвижениях за последние пару суток. Михаил? — а это уже мне.

— Добрый день, Анат…

— Нужно поговорить, — решительно перебивает он меня, не растрачиваясь на бесполезные, но дежурные приветствия.

— Нужно так нужно, — его тон мне совершенно не нравится, настроение, и без того паршивое, катится по наклонной еще ниже. — Если вновь вздумаете прислать за мной своих ребят, присылайте побольше, а то с вашим Юрой можно двинуться от скуки. Он слишком быстро выдыхается и становится очень раздражительным, а я этого не приветствую. Даже мои ученики…

— Это не понадобится, — отсекает Анатолий Степанович, чем вызывает мою настороженность.

— Что вы имеете в виду?

— Узнаете, — расплывчато обещает он, прежде чем мне в ухо несутся короткие гудки. Терзаясь догадками, что же именно я, по его мнению, должен узнать, убираю телефон в карман и иду навстречу высунувшемуся из зала Сашке.

Неведению моему оставалось жить считанные часы, на протяжении которых я на пару с Сашкой не выбирался из зала, и к моменту, когда у меня появилась возможность ускользнуть из «Олимпа», чтобы сгонять домой, совсем позабыл о тайнах Анатолия Степановича. Но по мере приближения к дому недавние мысли вновь пробрались в мою голову, и под их гнетом я невольно принимаюсь посматривать в зеркало заднего вида, ожидая увидеть в нем примкнувший ко мне хвост. Но сколько бы я ни вглядывался в потоки сменяющих друг друга машин, позади не было ничего заслуживающего внимания. В подъезде меня тоже никто не поджидал.

Серафиму я обнаруживаю на кухне. Одетая в черный бамбуковый костюм, она сидит возле распахнутого настежь окна и курит, выпуская колечки сизого дыма в прохладный уличный воздух. На столе перед ней остывает чашка кофе. Подхожу ближе, вытаскиваю из ее тонких пальцев недокуренную сигарету и, нагнувшись к девушке, долго и со вкусом целую ее сладкие губы, далеко не сразу заметив, что она почти не отвечает на мой поцелуй. Стянув с меня куртку, она уже привычным жестом утыкается куда-то в мою напряженную шею холодным носом. Скорее интуитивно понимаю, что это ее расслабляет.

— Ты чего? — я приобнимаю Фиму за плечи, совсем немного отклоняя от себя.

— Извини. Я не смогу здесь остаться, — ее тихое признание сходу заводит меня в непролазный тупик. — Ты не представляешь, чего мне стоило время, проведенное тут в полном одиночестве. Я вроде бы понимаю, что находиться здесь безопаснее, чем у меня дома, но… — она страдальчески закусывает губу. — Прислушиваясь к каждому шороху в незнакомом месте, можно быстрее сойти с ума, чем просто умирать от страха в своем потревоженном убежище, где мне хотя бы знаком каждый угол.

— Постой-ка… — пытаюсь догнать я. Это ее маниакальное стремление к самоуничтожению просто выедает мне мозг, вызывая настойчивое желание схватить неразумную девчонку за острые плечи и трясти, пока она не откажется от мысли поставить точку в своей истории.

Серафима вздыхает:

— Мне лучше оставить тебя в покое.

— Что? — мои ладони находят ее запястья и крепко сжимают их.

— Я разговаривала с родителями…

— И? — поторапливаю, не в силах выдержать все ее немногословные паузы.

— Я могу… уехать вместе с ними, — помолчав, наконец-то выдает Серафима, не имея ни малейшего представления, какой разрушительной силы ураган вызывает внутри меня своими неосторожными словами. — Пока тебя не было, я думала о том, что происходит, и, знаешь… Возможно, я попросту схожу с ума, но мне начинает казаться, что я становлюсь опасной для тех, кто находится рядом со мной. В этом, в отличие от всего остального, хотя бы есть смысл. Я начинаю верить, что Даша с Симоной умерли из-за меня; только из-за того, что мы общались, и в неверное время они просто оказывались рядом…

— Чушь, — грубо обрываю я, приземляясь на стул и за руку притягивая несопротивляющуюся Фиму к себе на колени. — Когда Симона умерла, с тобой… общался я. По твоей логике, умереть тоже должен был я, — криво усмехаюсь, но усмешка сползает с моих губ, едва я вижу сменившееся выражение ее круглых от ужаса глаз.

— Только не это, — испуганно мотает она головой.

— Фим, — кладу ладонь ей на затылок, придержав в одном положении. — Обещаю, со мной все будет нормально. Добраться до меня не так просто, как ты думаешь. Я вытряхну дух из любого, кто решится попробовать. Идет?

Помедлив, она осторожно кивает, так и не решившись раскрыть мне свои сомнения, по-прежнему терзающие ее изнутри, но так явно проступающие на бледном лице, что излишние пояснения мне без надобности. Пусть она молчит, я вижу ее, чувствую, наперед представляю все, что может ее испугать.

— Я обещала родителям навестить их вечером.

— И? — я моментально настораживаюсь, догадываясь, что может последовать за этим. — Ты хочешь остаться с ними?

— Не знаю, — она снова качает головой.

— Я скажу прямо, хорошо? — приподнимаю ее подбородок двумя пальцами и пристально заглядываю в ее темные, совершенно несчастные глаза. — Я не хочу, чтобы ты отсюда уезжала. Только не спрашивай, почему. Этим утром я болтался в клубе, занимаясь своими обычными делами, так же, как в любой другой день, но при этом ни на секунду не забывал о том, что когда вернусь домой, ты будешь ждать меня тут. И мне… понравилось это ощущение, — мой взгляд останавливается на поблескивающей «змейке» вверху ее черной кофты. — Так вот, я хочу, чтобы ты тоже… думала обо мне, а не том, как бы половчее от меня сбежать.

Неотрывно глядя в мои глаза, она едва заметно улыбается, нежными касаниями ерошит мои волосы, подается вперед и примыкает губами к моим губам, не сопротивляясь, когда я дорываюсь до серебристой «змейки» и принимаюсь стаскивать с нее совершенно ненужную кофту.

* * *

Начиная совмещать недавние слова Анатолия Степановича и заявление Фимы воедино, я сам вызываюсь отвезти ее в отчий дом, предварительно урвав с нее обещание не пороть горячку и не принимать скоропостижных решений. Для этого мне приходится несколько раз громко и отчетливо повторить ей то, что плевать я хотел на всевозможных двинутых психов, предположительно жаждущих поквитаться со мной за то, что я позволяю себе находиться рядом с Серафимой. И все же она не спешит верить в мою неуязвимость, но сумку со своими вещами оставляет в квартире, вскользь упомянув о том, что в родительском доме полным-полно ее шмоток. Стоя у зеркала, она старательно полирует свое лицо всевозможной косметической дрянью, не желая пугать родителей истинным видом воспроизведенного заново шрама, который, вопреки ее манипуляциям, все еще достаточно четкий. Родителям она успела сообщить о том, что подверглась нападению неизвестного человека, так что присутствие раны, по ее мнению, не должно их шокировать, и все же… Видя, какими глазами она смотрит на свое бледное отражение, в любую секунду готовая разрыдаться от отчаяния, я в который раз проклинаю неизвестного психа, мысленно обещая себе разобраться со всем этим как можно быстрее и по-своему.

Вскоре мне приходится изображать безмолвного кретина, делая вид, что я впервые вижу ее родителей, выплывших нам навстречу подобно величавой королевской чете, снизошедшей до простых смертных. Алина Семеновна таинственно улыбается, не слишком стараясь замаскировать смутную неприязнь во взгляде, в то время как ее муж играет так, что в иных условиях мог бы побороться за Оскар наравне с признанными профессионалами актерского мастерства. Во всяком случае, Серафима верит в его искреннее желание «получше узнать этого молодого человека», и когда я охотно принимаю предложение ее отца пройти в большую комнату выпить чего-нибудь покрепче, скрывается со своей матерью в одном из бесчисленных дверных проемов. Проводив ее взглядом, иду следом за утратившим дружелюбный вид Анатолием Степановичем, пока мы не оказываемся в конечном пункте, и за моей спиной не раздается легкий хлопок. Обернувшись, вижу уже знакомого мне Юру, прикрывшего за нами дверь, и мгновенно понимаю все то, что так тщательно скрывал от меня его хитрый хозяин.

— Вы что, собираетесь вызвать у меня аллергию на этого парня? — интересуюсь у Фиминого отца, но тот в ответ лишь слабо морщится.

— Как думаете, почему все это время я не звонил? — спрашивает он.

— Мою версию о проблемах с речью вы только что успешно опровергли. Ну, скажем… пытались разобраться с тем, кто пробрался в квартиру к вашей дочери?

— Верно, — мужчина вцепляется в меня пронизывающим насквозь взглядом, не говоря больше ни слова, так что мне приходится уточнить:

— Вы ждете еще какой-то ответ?

Анатолий Степанович пожимает плечами и дает какой-то знак своему бесячему прихвостню. В руках безмолвного Юры появляется заметно потрепанная мягкая игрушка в виде клоуна. Ничего необычного — красно-синий костюм и такого же цвета колпак, бледное кукольное лицо, огромные глаза-пуговицы, яркий нос… Озадачившись, я перевожу вопросительный взгляд с одного на другого, но облегчать мне задачу они явно не собираются.

— Вы узнаете эту игрушку? — задает вопрос отец Фимы.

— Нет, но мне заранее не нравится ход ваших мыслей.

— Этого клоуна обнаружили мои люди спустя минуту после того, как Сима выскочила из подъезда с залитым кровью лицом. Он просто сидел на скамейке рядом с подъездной дверью, одинокая, никем не востребованная игрушка. Я не удивлен, что дочь его не заметила, ей было не до созерцания окрестностей. Но мои люди увидели его сразу же, как только заподозрили неладное в той части зоны наблюдения. Вы спросите, почему они обратили внимание на такой пустяк?.. — мужчина изучает меня взглядом. — Этот клоун — почти точная копия любимой Фиминой игрушки, которая уже много лет находится в этом доме, в комнате, которая раньше принадлежала моей дочери. Там до сих пор все так же, как было при ней. Первым делом я заглянул туда и обнаружил клоуна на его законном месте. А этот, — Анатолий Степанович брезгливо вытаскивает игрушку из Юриных рук, чтобы поближе продемонстрировать ее мне. — Этот клоун мог появиться на свет только с помощью человека, хотя бы раз бывавшего в нашем доме. Поверьте, это обстоятельство значительно сужает нам зону поиска.

— То есть, с моей? — ответом мне служит леденящее душу молчание. — Нет, это, конечно, очень логично, особенно учитывая то, что я был здесь всего-ничего, а главное, ни на секунду не оставался без присмотра.

— Это ни о чем не говорит.

— Хм… — чужая логика потрясает меня настолько, что я даже не могу придумать достойный ответ. — А что насчет вашего хваленого круглосуточного наблюдения?

— Проникновение было совершено посредством балкона. Охранник, ответственный за ту часть территории, исправно выходил на связь, когда ребята его вызывали.

— Но есть что-то еще?

— Да. Теперь он мертв. По нашим приблизительным расчетам, умер он за считанные минуты до того, как его убийца пробрался в квартиру Серафимы. Иными словами, когда он отвечал на вызовы ребят, убийца должен был сидеть с ним рядом, в машине, что опять-таки свидетельствует не в вашу пользу, так как мои люди прекрасно знают вас в лицо, знают, кто вы такой, и если бы вы — теоретически — появились возле машины после того, как на их глазах проводили Симу до квартиры, они бы ничего не заподозрили. Раз уж по моему указанию вы были… в команде наших.

Я молчу, как следует обдумывая все то, что можно сейчас сказать без риска вылететь в команду «свихнувшийся маньяк».

— Я здесь как бы… случайный человек, — пытаюсь донести, но у Анатолия Степановича, конечно же, имеется своя версия на этот счет.

— История вашего появления рядом с Серафимой для всех нас выглядит очень странно. Вы знакомитесь с моей дочерью, и почти сразу же в клубе начинают происходить странные вещи. Следом погибает девочка, приставленная к Симе для того, чтобы помочь с реабилитацией, зато на ее месте опять-таки очень удачно появляетесь вы. Что же дальше? В квартиру Серафимы проникает… некто, бесшумно уродует ей лицо и так же незаметно исчезает, не оставив после себя никаких следов кроме тех, которые оставил намеренно. А наутро… Вот ведь совпадение, правда? Вы снова становитесь главным героем этой душераздирающей пьесы, под занавес которой Фима оказывается в вашей квартире. Наедине с вами, — он многозначительно поднимает брови.

— Забавно… — вынужден согласиться я, машинально запуская ладонь в волосы на затылке. — Но у меня остается вопрос. А зачем мне все это?

Но Анатолия Степановича не так-то просто сбить с толку:

— А зачем это тому человеку? Я проверял, кроме Симы ни с кем в нашем городе не происходило ничего подобного. Так что версия о появлении маньяка не выдерживает никакой критики. Кем бы ни был наш… неизвестный, можно с уверенностью утверждать, что его внимание сосредоточено именно на Серафиме.

— Что же, по-вашему, им движет?

— То, что я неизменно вижу в вашем взгляде, едва в поле вашего зрения появляется моя дочь. Страсть. Мотив, древний, как сам мир. Не случись в жизни моей дочери этой кошмарной истории, все у нее сложилось бы совершенно по-другому, а главное… Моя девочка из другого круга. Она никогда, ни при каких обстоятельствах не обратила бы внимания на человека вроде вас, — подчеркивает Анатолий Степанович, и я замечаю, как Юра при этих словах удовлетворенно скалится.

— По-вашему, я из тех психов, которым легче довести девушку до сумасшествия, чтобы получить ее?

— Для вас, — снова подчеркивает мужчина, — это, пожалуй, едва ли не единственный способ добиться желаемого. Нам хорошо известна ваша история. После того, как ваша мать погибла у вас на глазах, все ваши мечты о спортивной карьере обратились прахом. Вместо того, чтобы сконцентрироваться на своей желанной цели обрести успех на спортивном поприще, вы пустились во все тяжкие, наверняка пытаясь вытравить из своей головы образ умирающей матери, — его слова бьют точно в намеченную цель, но я не поддаюсь, делая вид, что меня все это никак не касается, слушаю дальше. — Что мы наблюдаем в печальной веренице событий вашей жизни на тот момент? Приводы в полицию, пьяные драки, конфликты с семьей и друзьями, бесконечный поток жалоб от посторонних людей, участие в подпольных боях без правил… И это тот самый подающий надежды спортсмен, сын самого Алексея Вершинина? — я усмехаюсь краем губ, никак это не комментируя. — Что, пар некуда было выпустить?

— Ну, почему же? — неторопливо складываю пальцы в замок перед собой и широко улыбаюсь. — Устав от бесконечных метаний и того, что у меня никак не получается схватить смысл жизни за пестрый хвост, я решил выйти на новый уровень и для начала похитил вашу дочь, чья небесная красота заставила меня позабыть о том, что существуют куда более подходящие методы знакомства с красивыми девушками. Пусть даже они из… другого круга и при обычных обстоятельствах вряд ли снизойдут до простого обмена приветствиями с кем-то вроде меня.

С пару минут не происходит совершенно ничего. Я по-прежнему лучезарно улыбаюсь, не сводя взгляда с отца Фимы и гадая попутно, сам он мне врежет, или даст соответствующее указание Юре, а мужчина, напротив, сурово хмурит у переносицы брови, и направление его мыслей остается для меня недостижимой загадкой. Жаль, я уже почти созрел для нового конфликта с его немногословным псом. Но в конце концов отец Серафимы качает головой, отходит от меня на шаг и, подняв взгляд на изображающего предмет мебели Юру, машет тому рукой со словами:

— Отправляйся обратно. Он, — легкий кивок в мою сторону, — не тот, кто нам нужен.

Глава 25. Я ВЫИГРЫВАЮ, ТЫ ПРОИГРЫВАЕШЬ

Серафима

Что-то изменилось. За довольно непродолжительное время общения с моими родителями Мишка будто бы перенял от них привычку говорить полунамеками, отводя взгляд каждый раз, когда наши глаза встречаются дольше, чем на пару секунд. Он ненавязчиво присматривается ко мне, совсем как в наши первые встречи, когда мы еще ничего друг о друге не знали и могли только предполагать, как будет строиться наше дальнейшее общение. С ним что-то происходит, но он не говорит мне, что именно, оставляя свои мысли неозвученными. А я не умею читать по глазам. Испытывая нарастающее раздражение от того, что никак не могу оказаться с ним на одной волне, я выворачиваюсь из кольца его рук, сухо сообщаю, что иду в душ и скрываюсь за дверью ванной, где, поколебавшись, все же поворачиваю замок, стараясь делать это бесшумно. Быстро стаскиваю с себя всю одежду и забираюсь в кабину, подставив лицо под теплые струи льющейся сверху воды.

С той стороны двери по-прежнему не слышно ни единого подозрительного звука, так что моя дурацкая предосторожность на поверку оказывается совершенно излишней. Похоже, ему нет до меня никакого дела, и эта его молчаливая задумчивость как раз-таки свидетельствует о том, что он просто не знает, как бы половчее избавить свою квартиру от моего присутствия. В самом деле, кому нужна девушка, в голове которой дыра, поглощающая все значимые воспоминания?

Заворачиваюсь в длинное полотенце, мокрой ладонью протираю запотевшее зеркало и, помедлив, нерешительно заглядываю в глаза своему непривычно натуральному отражению. В столкновении с водой вся защитная краска сошла с моего лица, безжалостно обнажив все имеющиеся на нем изъяны, а главное, проклятый растревоженный шрам, от которого я так долго и безнадежно пытаюсь избавиться, но он все равно остается на месте, заставляя меня ненавидеть все зеркальные поверхности. И теперь, обновленный, снова превращает мое лицо в уродливую маску, благодаря которой так удобно играть роль вечной жертвы, но попросту невозможно жить обычной жизнью…

Закусив губу, с отвращением отталкиваюсь от правдивого зеркала, не позволяющего мне обманывать себя, и сползаю на пол по стенке душевой кабины, давясь беззвучными рыданиями, сотрясающими изнутри мое жалкое тело.

— Фима! Все в порядке?

А вот теперь мое долгое отсутствие становится замеченным.

— Да, — я быстро стираю слезы с мокрых щек, не желая выглядеть в Мишкиных глазах еще более ничтожной размазней. — Уже выхожу.

Но на деле проходит не менее пяти минут, прежде чем я принимаю вертикальное положение, влезаю в мягкий домашний костюм и решаюсь покинуть ванную комнату. Мишка здесь же, стоит неподвижно, прислонившись спиной к стене у двери. Опасаясь, что он заметит мои покрасневшие от слез глаза, я поспешно отворачиваюсь.

— Жалеешь, что не осталась дома? — несется мне в спину негромкое замечание, вынуждающее меня замереть на полпути к приоткрытой двери в комнату.

— Нет, — машинально касаюсь шрама кончиками пальцев.

Миха за секунду преодолевает разделяющие нас несколько шагов и останавливается за моей спиной, его подбородок почти упирается в мою макушку.

— Скажи мне, — он кладет ладонь на мое плечо. — Скажи, если что-то не так.

Со мной не так?

— Миш, — он не дает мне обернуться, придержав мои плечи уже обеими руками. Вместо этого крепче прижимает меня спиной к своей груди, едва щекоча мочку моего уха теплым дыханием. На секунду прикрываю глаза, запрокидываю назад голову, позволяя себе расслабиться в его крепких объятиях.

— Дело во мне?

— Нет, конечно, нет, — медленно веду ладонью по своему предплечью, накрывая его сжавшиеся на моем рукаве пальцы. — Напротив, во мне. Я… Извини. Все это так странно.

— Что именно? — тепло шепчет он в мое ухо.

— То, что ты со мной, — решаюсь, хотя его легкие поцелуи по моим волосам очень мешают сосредоточиться на том, чтобы внятно донести свои скудные мысли. — Я имею в виду… Это кажется мне странным, потому что ты совсем меня не знаешь, ведь вот это, — прикладываю ладонь к левой стороне груди, — кто угодно, но только не я. Раньше я такой не была, — обрываю в отчаянии, на краткий миг снова представив себя той беспечной студенткой, которая безвозвратно исчезла в вечер своего несостоявшегося выпускного, явив вместо себя это жалкое подобие, не приспособленное к жизни в обществе нормальных людей. — Раньше я была намного лучше…

— Понятия не имею, о чем ты, — он резко разворачивает меня спиной к стене и буквально нависает сверху, устроив ладони по обе стороны от моего лица. — До того, как мы встретились, ты могла быть какой угодно, но я знаю тебя именно такой, и поверь, что для меня нет никого лучше тебя, Фима, — переводит взгляд от моих глаз к злосчастному шраму, большим пальцем ведет по низу моей щеки, пробуя его наощупь, и, наконец, вновь смотрит в мои глаза.

— Это невозможно… — нервно усмехаюсь, трусливо отводя от него взгляд в сторону. — Ты же видишь, мною можно пугать маленьких непослушных детей.

— Я не ребенок, — он возвращается к моему шраму, — но тоже тебя боюсь. Ты опасное испытание для моих тонких нервов и хрупкой юношеской психики, Серафима Анатольевна. Иногда мне кажется, что ты не настоящая, ведь лишь фантазия может настолько свести с ума. Но, — склонившись ближе, он почти касается губами моих губ. — я не жалуюсь, говорят, трудности закаляют характер.

— Нет, послушай меня, — отстранившись, я наугад веду пальцем к краю своей щеки. — Это не просто шрам, Миш. Это метка, — он непонимающе хмурится. — Тот… человек оставил мне ее, как напоминание о себе. На случай, если я когда-либо о нем, — вздрагиваю невольно, — забуду. Он будто бы предвидел, что в скором будущем все так и будет, поэтому заранее обо всем позаботился. Это как свидетельство того, что я… принадлежу ему?

Мишке не нравятся мои слова. Откровенно говоря, мне тоже они не нравятся, но я должна была сказать ему все, как есть, хотя бы ради облегчения собственной совести.

— Хочешь сказать, мне стоит взяться за топор, чтобы переплюнуть этого парня? — его потемневшие глаза швыряют в меня самые настоящие молнии, которые, достигнув цели, пробуждают где-то глубоко внутри разрушительной силы хаос. Приоткрываю губы, но ответить не успеваю.

— Я и пальцем тебя не трону, — бесцветным тоном добавляет Миха, отталкиваясь от стены, к которой я все еще тесно прижата спиной. — Даже когда ты придешь в себя и решишь, что погорячилась с выбором, — он усмехается.

— Что? — я понемногу осмысливаю им сказанное, силясь понять, о каком выборе он мне говорит и с какой стати вообще все это взял, ведь еще совсем недавно в его словах не было и намека на что-то подобное. Все было почти… нормальным. Если я, конечно, могу об этом говорить. Так в какую из образовавшихся брешей просачивается эта долбаная реальность на сей раз?

— Ты слышала.

— Нет, подожди, — торопливо шагаю за ним следом, мы снова оказываемся лицом к лицу. — С чего ты взял, что я передумаю? Я… опять веду себя как-то неправильно? Странно?

— С тобой все неправильно, — ухмыляется он, — но именно это меня так в тебе притягивает.

Обхватываю ладонью его щеку:

— А у меня с тобой все происходит с точностью до наоборот. Когда ты рядом, все правильно. Ты заставляешь меня чувствовать, а это именно то, чего мне так не хватало. Так что… даже если тебе кажется, будто я не способна отвечать за саму себя, просто помни, что другого выбора не будет.

Он молчит совсем недолго, сосредоточенно изучая глазами мое до отвратительного бледное, изувеченное лицо, но прежде чем я вновь слышу его голос, все в моей голове успевает перевернуться не один раз, сменив целый хоровод разрозненных мыслей.

— Мне больше не хочется с тобой шутить, — наконец, заговаривает он, устало потерев подбородок тыльной стороной ладони. — Все, что так или иначе касается тебя, для меня как-то автоматически становится слишком серьезным, Фим. Вряд ли это то, чего бы тебе хотелось, поэтому я предлагаю притормозить, пока еще есть такая возможность. Ничего не изменится; мы просто сделаем вид, что все по-прежнему идет хорошо, и будем жить мгновениями, не растрачиваясь на бесполезные слова, за которые потом придется отвечать. Я не знаю, сколько у нас остается времени, поэтому так будет проще.

Он вновь широко улыбается, становясь похожим на того оптимистичного симпатягу, с которым я невольно свела знакомство в его первое посещение Клуба почитателей тлена. Непонимающе хлопаю глазами, но ничего не могу возразить. А он тем временем вновь придвигается ближе, осторожно убирает мои волосы на один бок, открывая шею своему взору, пробегается по ней пальцами, забираясь под край воротника, и резко убирает ладонь.

— Думаю, тебе следует знать, что мое благородство вовсе не безграничное явление, — говорит внезапно, меняя недавнюю тему. — Так что на диван я сегодня не пойду.

— Значит, туда отправляюсь я? — уточняю, все еще размышляя над тем, что он мне сказал.

— Даже не думай. Ты отправляешься туда же, куда и вчера. Прямиком в мою постель, вместе со мной, — губами ласкает мою шею, поигрывая язычком «змейки» на моей кофте, слегка оттягивая его вниз, но не расстегивая. — Будем жить мгновениями, — и когда я уже сама тянусь к молнии, торопясь сбросить с себя лишнюю ткань, он перехватывает мою руку, оставляет легкий поцелуй на ладони и, развернувшись, скрывается за дверью ванной комнаты. Теперь приходит моя очередь в ожидании замереть с этой стороны.

* * *

Проснувшись, я сразу понимаю, что нахожусь в чужой квартире совершенно одна. Вторая половинка широкой кровати давным-давно опустела, а тот, кто находился на ней еще несколько часов назад, теперь активно передвигается по зданию спортивного клуба в моей любимой белой форме. Закрываю глаза и перекатываюсь на его половину, подмяв щекой подушку, все еще сохранившую его невероятно притягательный запах. Слабая иллюзия, но можно хотя бы представить, что Мишка все еще здесь, со мной. В этот момент где-то совсем рядом раздается посторонний скрежещущий звук, и я ничего еще не успеваю сообразить, молниеносно подскакиваю на постели, чувствуя, как мое тело цепенеет от резкого приступа страха. Неимоверных усилий мне стоит разжать стискивающие подушку ладони и сползти с постели. Звук повторяется, но теперь к нему примешивается щелчок выключателя, после слышится шорох стаскиваемой верхней одежды, определяемой на крючок, и я несколько перевожу дыхание. Осторожно, на носочках, без единого шума приближаюсь к двери спальни. Выглядываю в коридор и вижу край щупленькой девичьей фигурки, в которой сразу же узнаю Мишкину сестрицу.

Напряжение, стальным обручем сковавшее мое деревянное тело, понемногу отпускает, сменяясь облегчением от того, что на сей раз со мной не происходит ничего ужасного. Выбираюсь из комнаты и приваливаюсь к дверному косяку плечом.

— А, привет, — Катя меня замечает. — Я не хотела тебя будить.

— Ничего, я уже не сплю, — кривлю душой, наблюдая за тем, как она приглаживает ладонью короткие волосы. Перевожу взгляд на часы и замечаю, что уже почти два часа дня.

— У нас занятия пораньше закончились, — зачем-то объясняет мне Катя, оказываясь в двух шагах. В ответ я неопределенно пожимаю плечами, понятия не имея, как общаться с этой незнакомой девушкой, которая, к тому же, явно не питает ко мне добрых чувств.

— Мишка скоро должен вернуться, — продолжает болтать она, мельком покосившись на распахнутую дверь в комнату, откуда я недавно выбралась. — Классный костюм, кстати.

— Спасибо, — глупо выжимаю я из себя.

Катя смотрит на меня, как на безнадежную душевнобольную, негромко вздыхает и, сунув ладони в карманы серой толстовки, останавливается напротив.

— Я так понимаю, мы теперь часто будем видеться, — без воодушевления замечает она, перекатившись с пятки на носок. — Не думай, я не имею ничего против тебя, но ты как-то… слишком внезапно появилась в нашей жизни, — она улыбается обезоруживающе, на миг становясь очень похожей на своего старшего брата, и признается невозмутимо. — Я не была к этому готова.

— Твой брат наверняка встречался с кем-нибудь до меня… — неловко пожимаю плечами, подумав, что со мной-то он как раз не встречается. Скорее, коротает время, попутно предоставляя мне кров, защищенный от доступа неизвестного психопата. Или как еще можно назвать то, что происходит между нами?..

— Ну и что? — фырчит девушка. — Это все было так, несерьезно, девицы приходили и уходили. Я их даже не запоминала по именам, и как-то привыкла к тому что он мой, целиком и полностью. Он может быть чертовски занят чем-то или кем-то, но всего одно мое слово, и он найдет для меня время даже посреди кромешного аврала, потому что он — мой любимый старший брат, а я — его слабая маленькая сестричка, нуждающаяся в том, чтобы за ней приглядывали. К Мишке постоянно кто-то клеится, но от этого он не переставал быть только моим. А с твоим появлением мне приходится двигаться на второй план, и если хочешь знать, это меня напрягает, — Катя смеется, но выражение ее глаз остается холодным.

— Ладно, — улыбка резко стирается с ее миловидного личика. — Ты не обращай на меня внимания. Можешь идти досыпать дальше, как будто меня вообще здесь нет.

— Я не…

— Да ладно, — снова перебивает она. — Я же видела тебя на работе и знаю о твоем распорядке дня. Днем сон, вечером все дела. Ты и Мишку к этому безобразию пристрастила. Мне кажется, теперь он вообще не спит… — махнув рукой, она уходит в сторону кухни. Немногим позже я, приведя себя в относительный порядок, появляюсь там же и с удивлением вижу вторую чашку кофе рядом с той, из которой пьет Катя.

— Садись, — она кивает, заметив мой вопросительный взгляд. — Не знаю, пьешь ли ты кофе, но на всякий случай сделала две порции. Разумеется, ты можешь его вылить и заменить на чай; я клятвенно обещаю не расстраиваться, — Катя равнодушно пожимает плечами.

Курить хочется почти нестерпимо, но я решаю мужественно терпеть до победного, не желая подавать Мишкиной сестрице дурной пример в своем лице. За неимением другого занятия, она смотрит на меня, не отрываясь. Отпив из своей чашки, констатирую мысленно, что кофе у нее получился на удивление вкусный. После нескольких глотков я все-таки не выдерживаю ее прямого взгляда и решаю кое-что прояснить:

— Я не встречаюсь с Ником.

Мое внезапное замечание вызывает у нее широкую улыбку во весь рот:

— По-твоему, я совсем идиотка? Мне это давно известно.

Почувствовав себя глупо, я пожимаю плечами и вновь утыкаюсь в содержимое чашки, а она медленно потягивает кофе, даже не пытаясь замаскировать свой любопытствующий взгляд, блуждающий по моему лицу, в особенности нижней, самой непривлекательной его части. Но главный вопрос почему-то не задает, наверняка понимая, что может спровоцировать этим самую неожиданную реакцию с моей стороны.

— Ну что, чем займемся? — бодренько интересуется девушка, и я, сбитая с толку ее намерением провести в моей компании еще какое-то время, предпринимаю попытку вернуть себе немного прежнего одиночества, выпалив наобум:

— Я собиралась заглянуть в клуб…

— Иными словами, моя болтовня тебя достала? — подмигивает Катя.

Я негромко вздыхаю:

— Нет, вовсе нет.

— Тогда ты, конечно, не будешь против, если я пойду с тобой? — хитро прищуривается девушка.

— Ну… — не видя серьезных причин для мотивированного отказа, я соображаю, как бы потактичнее от нее отвязаться, и, наконец, обнаруживаю Соломоново решение. — Там не будет Никиты.

— Это логично; что ему делать на работе в середине дня? И вообще, по-моему, твой друг-бармен сильно преувеличил мой к себе интерес, — Катя пренебрежительно кривит губы. — Передай ему, пусть уже расслабится, он вовсе не центр моей вселенной. Я просто хочу прогуляться в компании девушки, сломавшей мозг моему дорогому братцу, и, может, заодно навестить кота… Совершенно безумное животное, правда?

— Панк? — уточняю, понимая, что из-за моей дурацкой оговорки мне придется покинуть квартиру и вновь столкнуться с внешним миром и таящимися в нем опасностями, как, например, встреча с психом, разукрасившим мне лицо… С другой стороны, сейчас белый день, и рядом со мной будет эта гиперактивная девчонка, которой, кажется, ни один психопат в мире не может стать помехой на пути даже к самой пустяковой цели.

Катя с прискорбием качает головой:

— Надо же, фантазия у хозяина кисы не только нездоровая, но еще и очень убогая. Только отпетый оригинал способен назвать Панком кота с таким веером на спине.

Она начинает мне нравиться. Обычно я понятия не имею, как следует общаться с такими, как Катя, но с Мишкиной сестрой разговаривать легко уже хотя бы потому, что она вполне способна говорить сплошным эмоциональным монологом и вовсе не ждет от меня каких-то осмысленных реплик в ответ на свою непрерывную болтовню.

К тому моменту, как мы с ней оказываемся у запертых дверей Клуба почитателей тлена, я невольно успеваю узнать о том, что невозможно строить личную жизнь, имея такого заботливого и параноидального братца, как Миха, который, ко всему прочему, звереет быстрее, чем видит рядом с сестрой потенциальную опасность своего пола. Едва принимаюсь сочувствовать незнакомому мне Ромке, последней жертве моего любимого друга, как дверь Клуба распахивается, и выросший на пороге Стевич заставляет Катерину проглотить остаток реплики. Он явно не ожидал увидеть ни одну из нас, но легкое удивление с его лица исчезает почти молниеносно. Посторонившись, он приглашает нас войти. Катя оказывается внутри едва ли не раньше нас с задержавшимся у двери хозяином клуба.

— Как ты? — интересуется Стевич, смерив недобрым взглядом Катину спину, мелькнувшую у прохода в большой зал.

— Нормально, — я оглядываю непривычно пустой холл, в отсутствие посетителей кажущийся покинутым и одиноким.

— Странно понимать, что ближайшее время тут будет так пусто, правда? — наблюдает за мной Стевич.

— Да. Это место всегда было заполнено посетителями, — я направляюсь следом за Катей, Стевич движется наравне со мной.

У пустующей барной стойки я вижу Елизавету, впервые на моей памяти изменившую своему обожаемому красному цвету, и одетую, в качестве разнообразия, в глухой брючный костюм. Оглянувшись на звук, женщина приветственно кивает и вновь отворачивается к большой книге, лежащей перед ней на рабочей поверхности отсутствующего Ника. Отвлекшись на Графиню, я далеко не сразу замечаю неизвестного мужчину, замершего возле двери, ведущей к подсобным помещениям. Наши взгляды сталкиваются в одной точке, он отделывается лаконичным кивком и отходит дальше в тень. Теперь я не могу как следует его рассмотреть.

— Боюсь, у меня не осталось другого выхода, кроме как закрыть Клуб, — негромко говорит Стевич, забравшись на крутящийся стул неподалеку от занятой Елизаветы. — Это единственное разумное решение, но все равно, когда я по привычке спускаюсь сюда вечером и каждый раз заново осознаю, что сегодня тут опять не будет никого, кроме меня и Панка… — он замолкает, оглянувшись через плечо на Графиню, которая, хоть и создает впечатление погруженной в глубокое чтение, все же прислушивается к голосу хозяина клуба.

— Я разговаривала с Никитой, — приваливаюсь к стойке рядом со Стевичем, краем глаза заметив, как Катя с интересом вертит головой по сторонам. — Теперь, когда Клуб закрыт, мы тоже не знаем, на что потратить наши освободившиеся вечера.

Стевич улыбается краями губ:

— Вы всегда можете прийти сюда, если вам нечего делать, ребята. Клуб закрыт, но я все равно торчу тут ночами напролет, иногда компанию мне составляют Панк и Лиза…

Легкий хлопок двери со стороны подсобных помещений привлекает наше общее внимание.

— А это кто? — внезапно вклинивается Катя, мотнув головой в сторону незнакомого мне мужчины, будто бы случайно вновь оказавшегося в тени.

— Мой брат, — все-таки объясняет Стевич, и, кажется, от этих его слов у нас с Мишкиной сестрой одновременно отвисают челюсти. Вот только если у меня хватает ума оставить свои ассоциации при себе, сколь бы велико ни было любопытство, то Катерина выпаливает с присущей ей невозмутимостью:

— Тот, которого вы якобы убили?

Интуитивно вжимаю голову в плечи, жалея, что не сумела вовремя изобрести предлог оставить ее в Мишкиной квартире, но Стевич, вопреки ожиданиям, вовсе не злится ее беспардонному замечанию. Напротив, его громкий хохот, явление столь же редкое, как и лютый гнев, красноречиво свидетельствует о том, что глупые намеки нисколько его не тревожат.

— Я смотрю, девушка в курсе наших местных сплетен, — обращается он ко мне, после чего снова переводит взгляд на Катю и поясняет снисходительно уже специально для нее. — У меня есть только один брат. И, как видите, он не только жив, но и вполне здоров. Можете сами у него поинтересоваться.

— А можно? — Катерина наглеет на глазах.

Стевич смеется громче прежнего:

— Можно, можно.

И под моим неверующим взглядом девушка в самом деле спрыгивает со стула и решительно направляется к темному углу, в котором прячется родственник Стевича.

— Очаровательная непосредственность, — качает головой Стевич, тоже наблюдая за тем, как Катерина через весь зал шествует к его несчастному брату. — Смотрю, вы с ней подружились?

— Да нет, это просто случайность.

— Девчонка явно не промах. Так, одну за другой, она медленно, но верно захватывает вражеские позиции, — делится своими наблюдениями Стевич, с легкой улыбкой посматривая в сторону бойкой Мишкиной сестрицы, что-то втолковывающей его опешившему братцу. — Если она и дальше намерена продолжать в том же духе, нашему Нику скоро будет некуда от нее деться.

— Он рассказывал?.. — удивленно обращаюсь я к Стевичу, на что хозяин клуба лишь ухмыляется.

— Без надобности. Что я, по-твоему, за лидер, если под моим носом может происходить что-либо без моего ведома? Кстати, — он хлопает себя по карманам. — Хорошо, что ты зашла. У меня есть для тебя вот, — протягивает ко мне широкую ладонь, в которой я с удивлением замечаю серебристый кулон в виде паучка, — это. Держи, Фим.

— Зачем? — я поднимаю глаза от кулончика к лицу Стевича, не торопясь забирать неожиданный подарок из его ладони.

— Не бойся, это вовсе не баснословная драгоценность, а просто забавная безделушка, — отмахивается Стевич, самостоятельно вложив кулон в мою неподвижную ладонь. — Я совсем о ней позабыл, и вот недавно обнаружил валяющейся в одном из комодов. Семьи у меня нет, Панк ее грызть не захочет, мне эта мошка абсолютно без надобности, Никите с Игорьком, надеюсь, тоже, — усмехается, — а вот тебе как раз подойдет. Так что бери, и даже не думай со мной спорить.

— Но… — пытаюсь вернуть кулон обратно, но Стевич сильнее сжимает пальцы вокруг моей ладони.

— Просто возьми это и прекрати делать вид, будто впридачу к мошке я предлагаю тебе руку и сердце, — он смеется, снова оглядываясь на Елизавету, но та оставляет его последний пассаж без внимания.

— Хорошо, — сдаюсь я, зажимая украшение в ладони. — Спасибо.

— Абсолютно не за что, — Стевич улыбается.

* * *

У Мишкиного подъезда мы с Катей, наконец, прощаемся, и девушка, сообщив, что ей нужно заглянуть к какой-то своей подруге, исчезает из поля моего зрения. Бесцельно послонявшись по квартире и не найдя для себя никакого интересного занятия, я нажимаю на кнопку пульта и, вполуха прислушиваясь к бормотанию слишком веселого ведущего какого-то немыслимого ток-шоу, набираю Мишкин номер, но его телефон оказывается выключен. Что еще за черт? Невольно нахмурившись, падаю спиной на диван, и, покручивая в ладони телефон, принимаюсь за бесполезные и наверняка далекие от правды гадания. Серебристый паучок на моей шее больше меня не волнует. Пока Мишки нет рядом, я не могу думать ни о ком и ни о чем, кроме того, что с ним происходит и как скоро он вернется, чтобы привнести в мою серую жизнь смысл барахтаться в ней дальше.

Телефон в моей ладони взрывается громкой мелодией, и я, не посмотрев на экран, тут же прикладываю его к уху:

— Алло, Миш, я что-то весь день не могу тебе дозвониться…

— Не верь ему, — перебивает меня грубый механический голос, в первую секунду показавшийся мне помехами где-то на линии. — Будь осторожна, этот человек очень опасен.

— Что? — переспрашиваю, в мгновение ока принимая вертикальное положение. — Кто это? О чем вы говори…

— Ты не должна ему верить, это прямой путь к краху. Он знал о тебе куда раньше, чем вы познакомились. Проверь сообщения, — и прежде, чем я успеваю бросить вдогонку еще несколько бестолковых вопросов, мне в ухо летят короткие гудки. Вызов сброшен.

— Что за черт? — тихо бормочу я себе под нос, тупо глядя на экран и меню, вкладку «Сообщения», на которой нет оповещений о новых цифрах. — Какой-то псих… Какое-то безумие…

В этот момент раздается короткий звук, оповещающий о приходе нового сообщения с неопределившегося номера. Я замираю, прежде чем осмеливаюсь нажать на обновившуюся вкладку, осторожно выбираю прочитать новое сообщение и вскоре уже рассматриваю явно отсканированную цветную фотографию, на которой изображена пара: молодой парень, обнимающий со спины улыбающуюся темноволосую девушку в коротком платье. Ее я поначалу совсем не узнаю, первым делом уставившись в хорошо знакомое мне лицо парня. Это Миха, без сомнения. На фотографии он выглядит моложе, волосы у него длиннее, чем сейчас, и взгляд не в пример наглее, но все же я не смогла бы спутать его с кем-то другим. Это он. Лишь убедившись, что ошибки быть не может, переключаю внимание на девушку и после непродолжительного рассматривания узнаю в ней одну из своих прежних знакомых. Когда-то мы вместе посещали совмещенные на потоке лекции и, в общем-то, неплохо общались между собой. Тем не менее, подругами мы с ней никогда не были, и о ее личной жизни я почти ничего не знала. Как, впрочем, и она о моей.

Ну и что? Ну и что?!

Даже если она когда-то встречалась с Мишкой, это совершенно ничего не значит. Я не настолько шизанутая, чтобы полагать, будто, кроме меня, у него никого не было. Теперь все переигралось, моя давняя знакомая исчезла под гнетом неумолимого времени, быть может, вовсе переехала в другой город, оборвав с Мишкой всякое общение, а мы есть, я и он, и это куда серьезнее, чем какие-то несуразные всполохи из давно позабытого прошлого. В конце концов, тогда я тоже была несвободна, более того, мы вообще друг друга не знали…

«Он знал о тебе раньше…»

Я вновь пытливо изучаю глазами фотографию и замечаю короткую приписку снизу: «Друг»

Он мог знать обо мне раньше, почему бы и нет, в самом деле?.. Но почему же тогда я его не замечала? Разве его можно не заметить?

Подношу палец к корзине с намерением удалить злополучное сообщение мнимого «друга», но в самый последний момент просто скрываю вкладку.

Глава 26. ДОБЕЙСЯ И РАЗРУШЬ

Миха

Отсутствие своего телефона я замечаю, когда в перерыве между занятиями заглядываю на первый этаж, чтобы перехватить чашку кофе и хоть немного взбодриться после очередной бессонной ночи. Здесь же обретается вымотанный Сашка, темные круги под глазами которого с лихвой выдают его отношение к сегодняшнему плодотворному дню. Мы обмениваемся понимающими взглядами.

— Какие новости, Мих? — вздыхает Медведь, откочевывая от автомата к ближайшему окну.

— Да черт его знает… — я смотрю за стекло. Возле магазина «Мир цветов» смолит сигарету скучающая в отсутствие покупателей продавщица. Сделав короткий глоток из стаканчика, делюсь насущными проблемами. — По ходу, Пашку все же придется заменять. Я уже по-всякому прикинул, но он никак не восстановится до начала соревнований.

Саня понимающе кивает:

— Жаль парня. Он столько пахал в зале, так хотел участвовать, и на тебе… — Медведь облокачивается на подоконник. — Кого отправишь вместо него?

Пожимаю плечами.

— Переговорю с группой.

Совсем рядом с нами раздается тонкий стук каблучков по квадратной плитке. Едва я успеваю проявить интерес, как кто-то ненавязчиво трогает меня за локоть.

— Мишань, — возле нас останавливается Вера. — Что у тебя с телефоном?

— Кстати, да, — согласно подхватывает Санек, высунув нос из своего стакана, — я тебе пытался набрать днем, но ты, дружище, недоступен.

— Как это — недоступен? — под их взглядами запускаю руку в карман и к собственному удивлению обнаруживаю там пустоту. — Не понял…

— Может, в зале оставил? — предполагает Медведь.

— Я сейчас еще раз наберу, — вклинивается Вера, быстро побарабанив пальцами по экрану. Прикладывает аппарат к уху и почти сразу же опускает ладонь, поясняя мне. — Выключен.

— Что за… — глупо оглядываюсь к автомату, хотя при всей своей сегодняшней рассеянности никак не мог выронить телефон и не заметить этого. Почему меня не удивило, что за целый день никто не спешит обрушивать на меня шквал входящих звонков, при том, что обычно мой телефон не молчит больше часа? Но главное, я оказался вне связи. В случае, если Серафима вновь успела куда-либо вляпаться, я узнаю об этом в самую последнюю очередь.

— Посмотри в тренерской, — несется мне в спину дельный совет Медведя.

По неясной причине испытывая все нарастающую тревогу, я пулей влетаю в полупустой зал и быстро оглядываюсь по сторонам в поисках утерянного телефона. Я тут как нечто вроде обязательного предмета обыденной обстановки, так что на меня никто не обращает внимания. Нескольких минут вполне хватает, чтобы понять: телефона тут нет, если, конечно, какой-нибудь шутник его не прикарманил. Выбираюсь из зала и направляюсь к тренерской, на полпути едва не сбив неожиданно вывернувшую из-за угла Веру.

— Ну что, нашел телефон? — сходу интересуется она, в ответ я лишь качаю головой.

— Нет, — прохожу мимо девушки в тренерскую и сразу же двигаюсь к шкафчикам, бросив на ходу. — Ты вроде что-то хотела?

— Да так… — она неотступно следует за мной. — Хотела узнать, все ли у тебя в порядке. Ты в последнее время сам на себя не похож.

Хмыкнув, я с шумом захлопываю дверцу шкафчика.

— А на кого я похож?

— Мишань, я серьезно, — Вера заботливо кладет ладонь мне на плечо. — Ты всегда был таким веселым, беспечным, а теперь тебя словно что-то постоянно тревожит. Высасывает из тебя весь прежний оптимизм, убивая того парня, к которому все мы уже привыкли. И еще эта девушка с разорванной щекой…

— Так, — до этого лишь усмехающийся, я резко оборачиваюсь к ней, едва речь только заходит о Серафиме. — Ее мы обсуждать не будем.

— Может, я могла бы как-то помочь?

Поразмыслив с пару секунд, я все же решаю последовать тому образу, к которому все, оказывается, привыкли, и дать ей понять, что тот парень все еще на прежнем месте:

— У тебя есть знакомые экстрасенсы? — округлив глаза, Вера молча качает головой. — А очень крутые специалисты в психологии? Желательно, практикующие гипноз или что-то в этом духе.

К моему удивлению, Вера впадает в непродолжительные размышления.

— Возможно… — отвечает она, нахмурившись. — А зачем тебе?

— Это не мне, — отмахиваюсь. — Но ты запиши контакты на всякий случай, ладно?

За неимением других возможных мест для поиска телефона, я опускаюсь на корточках и заглядываю под длинную лавку, где почти сразу замечаю пропажу. Вытащив аппарат на свет, убеждаюсь в том, что он отключен, хотя я совершенно точно его не выключал. Сажусь на скамейку и жду, когда произойдет загрузка, Вера тем временем опускается со мной рядом.

— Миш… — начинает она нерешительно, вновь перетягивая мое внимание с телефона на себя. — Я ведь не из простого любопытства к тебе пристаю, меня действительно беспокоят эти резкие перемены в твоем поведении.

— Перемены? Вроде тех, что я теперь почти не заглядываю к вам за стойку и больше времени провожу со своими ребятами? — уточняю со смешком, вводя пароль на телефоне.

— Это меня, кстати, тоже беспокоит.

— А Алексея Петровича, напротив, более чем устраивает, — кривляюсь я, не собираясь идти ей навстречу.

— Я сейчас говорю не о твоем отце, — она закрывает ладонью экран моего телефона, непрозрачно намекая, что мне не удастся так скоро он нее избавиться. — Когда мы были вместе…

— Миллион лет назад, — обрываю я. — С тех пор слишком многое изменилось.

В моей жизни появилась Серафима. Кретин, я завяз в ней так глубоко, что даже случайная мысль о собственном помешательстве не кажется мне по-прежнему несуразно бредовой. Она — лучшее, что вообще когда-либо происходило в моей насыщенной жизни. Чем больше я думаю о ней, позволяя себе находиться рядом, тем дальше захожу в своем безумном желании ощущать ее только своей, огородив спиной от всех, кто хотел бы нам помешать дурацкими прогнозами о «разных мирах», «несовместимости» и прочей лабуде в том же духе. Еще вчера я сам толкал что-то по этой теме, почти соглашаясь принять версию ее прозорливого папаши о недолговременности наших отношений, но сегодня уже готов подвергнуть сомнению этот связный бред.

— Но, может, не так уж и много?.. — Вера подается ко мне, коснувшись пальцами небритой щеки. Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза, на невербальном уровне прочитывая мысли друг друга. Не знаю, что там с моими зрачками, но ее острый взгляд красноречивее любых слов. Но меня больше совсем не цепляет. Телефон оживает в моей ладони, заставив Веру резко вздрогнуть, чем я пользуюсь, и, переведя взгляд на экран, нажимаю кнопку принятия вызова.

— Мишка, нам срочно нужно поговорить, — безапелляционно бросает моя сестрица, понятия не имея, какую великую услугу оказала мне этим звонком.

— Давай поговорим, — соглашаюсь, поднявшись с лавки и отходя обратно к шкафчику.

— Ну не по телефону же! — возмущается Катерина.

— Ладно, заглядывай ко мне вечером, — предлагаю альтернативу я. Вера, даже не подумав сдвинуться с лавки, напрягает уши, Катька же недовольно фырчит.

— Нет уж, у меня за сегодняшний день случился жесткий передоз твоей пассией.

— В смысле?

— Я была у тебя недавно, так что уже имела возможность пообщаться с твоей фриковатой подружкой, — Катька по ту сторону вздыхает, намекая на полную беспросветность такой незавидной участи. — Как раз о ней я и хотела с тобой поговорить… В смысле, не совсем о ней, но это каким-то образом точно ее касается.

— У нее все в порядке? — первым делом спрашиваю я, лишний раз припомнив о том, что так и не успел позвонить Серафиме.

— Определенно, нет. И я уже не беру в расчет то, что с головой у нее явно что-то не так. Миш, ты же… видел ее шрам?

— Сама как думаешь?

Катька выдерживает паузу:

— И ты хорошенько пораскинул мозгами, прежде чем решил привести ее к себе вместе с какими-то непонятными проблемами, которые вообще тебе на хрен не сдались?

— Давай-ка от обратного, Катерина Алексеевна. Что тебе известно о ее проблемах?

— То, что они имеются, — оригинальничает сестрица.

— В общем, ничего дельного, — подытоживаю я к ее огромнейшему недовольству.

— Ты либо сам по себе такой придурок, либо эта девица как следует прошлась по твоему мозгу! — в ярости выпаливает Катерина, не терпящая даже малейшего несогласия со своим мнением. — Я собиралась завтра принести обед папе. Так и быть, если будешь на месте, загляну заодно и к тебе, тогда и поговорим. Но если нелегкая унесет тебя за пределы «Олимпа», разыскивать тебя я не буду!

— Договорились.

Убедившись, что у сестрицы нет для меня ничего интересного, за исключением каких-то сомнительного качества догадок, выслушать которые мне в любом случае еще предстоит, я сбрасываю звонок и быстро набираю номер Фимы, внутренне напрягаясь от каждого длинного гудка перед тем, как монотонный голос сообщает мне, что «абонент недоступен». Сбрасываю и недоуменно смотрю на светящийся экран. Набрав снова, прикладываю трубку к уху, разворачиваюсь, чтобы покинуть тренерскую, и только теперь вспоминаю о Вере, которая все это время терпеливо дожидалась окончания моего разговора с Катей.

Из трубки по-прежнему доносятся протяжные гудки. Я обращаюсь к Вере:

— Извини, мне нужно идти. Поболтаем как-нибудь в другой раз, — и прежде, чем девушка успевает среагировать должным образом, я растворяюсь за дверью. Заметно ускорив шаг, тороплюсь к выходу, раз за разом набирая один и тот же номер, по которому мне так никто и не отвечает. Может, она все еще спит? Так крепко, что не слышит бесперебойно повторяющихся звонков? Чертыхнувшись вполголоса, запрыгиваю в машину, переключаю телефон на полную громкость; теперь безответные гудки разносятся по всему салону, обрываясь только предупреждением о функции автодозвона.

* * *

Дверь заперта и с этой стороны вроде бы вовсе не тронута. Несколько переведя дыхание, я останавливаюсь, чтобы отыскать завалившиеся за подкладку ключи и кое-как просовываю их в замок, по виду которого нельзя сказать, что с ним могли проводиться какие-то манипуляции. Влетаю в квартиру, позабыв запереть дверь, и быстрым шагом прохожу по коридору, заглядывая в каждый из встречающихся мне проемов. По мере моего приближения к комнате звуки музыки, на которую я поначалу даже не обратил внимания, становятся все громче, и в момент, когда я открываю дверь спальни, наваливаются на меня оглушающей лавиной рваного ритма и нарочито спокойного мужского голоса, поющего о смерти.

Lies and secrets become your world

Anytime, anywhere she takes me away[9]

Острый сигаретный дым едва ощутимо щекочет мне ноздри.

Обессиленный, приваливаюсь спиной к выступающему краю дверного проема и просто смотрю на нее, сидящую на ковре, полубоком ко мне. За время, которое мы знакомы, ее темные волосы стали еще длиннее и теперь почти закрывают щуплые плечи. Тревога, стальным обручем сковывающая мои мысли, понемногу отступает, в них вновь воцаряется одна-единственная, благодаря которой я уже совсем не знаю, что происходит со мной и моей жизнью. Каждый раз, когда я смотрю на нее, мне не составляет труда отметить какую-либо незначительную, постоянно изменяющуюся деталь в ее облике. Казалось бы, я изучил ее так хорошо, что больше уже некуда, и все равно она раз за разом каким-то образом доказывает мне обратное, оставаясь для меня непостижимой загадкой.

Идиот. Какого черта я подорвался с места только из-за того, что она коротает время в обществе музыкального центра и не слышит моих звонков? Почему все для меня автоматически обрастает такими непролазными сложностями, когда дело касается ее?

— Сделай тише, — прошу хрипло, едва касаясь затылком стены за своей спиной.

Она меня слышит. Затушив сигарету, очень легко поднимается с пола и останавливается в полуметре от меня. Музыка грохочет в прежней тональности и здорово раздражает, но я не произношу ни единого слова, пока мы смотрим друг другу в глаза. Словно по негласной договоренности ожидая, когда кто-нибудь из нас не выдержит и нарушит молчание.

Я удивлен, но первой заговаривает она:

— Тебе не нравится? — кивок в сторону музыкального центра. Вместо ответа нейтрально пожимаю плечами. — Я нашла этот диск у тебя на полке.

— Забыл вернуть в машину после того, как забрал ее из сервиса.

Она кивает, искоса на меня поглядывая.

— Ты ведь рано? — морщится, представляя, сколько сейчас времени.

— Наверное, — покидая спортивный клуб на взводе, о времени я мог теперь только гадать. — Ты не отвечала на мои звонки.

— Ты тоже.

Усмехаюсь краями губ.

— Я забыл телефон в тренерской.

— Правда? Я свой тоже где-то… забыла, — она разворачивается и возвращается в прежнее положение, в каком я и обнаружил ее пару минут назад.

I have seen the demon's face

I have heard of her death place[10]

В два шага преодолев плевое расстояние, опускаюсь на пол с ней рядом, протягиваю было к ней руку в желании прикоснуться, но в самый последний момент одергиваю ладонь.

— Фим, — мимо меня вновь плывут клубы ставшего привычным дыма. — Что происходит, а?

— Я не знаю, — она нервно подергивает плечами.

— Тогда как, по-твоему, могу узнать я?

Она резко разворачивается и долго смотрит мне в глаза с таким видом, будто на моем месте возник какой-то незнакомец стремной наружности, и она понятия не имеет, кто он такой и что ему нужно.

«Моя девочка из другого круга. Она никогда, ни при каких обстоятельствах не обратила бы внимания на человека вроде вас»

— Как думаешь, — неторопливо начинает она, пропустив мимо своего внимания мой бесполезный вопрос. — Мы с тобой могли… видеться раньше?

— Насколько раньше? — уточняю, ощущая себя сбитым с толку.

— Скажем, на пару лет? — она вновь затягивается, избегая встречаться со мной взглядом.

— Не знаю. Город большой, но вообще-то могли, конечно… А что?

— Ничего, — отмахивается. — Я уже пару дней болтаюсь без дела, вот и лезут в голову всякие мысли…

— О чем? — не могу сдержать смешок. — О нашем знакомстве?

— Просто я тут подумала, что мы ведь действительно могли не раз проходить мимо, даже не зная о существовании друг друга, и это внезапно показалось мне странным. Думаю… — она делает паузу. — Нет, я почти уверена, что не смогла бы тебя пропустить…

— Солнышко, — от моего обращения она почти незаметно вздрагивает, вся обращаясь в слух. — Раз уж ты заговорила о знакомстве, напомню, что именно так ты поступила в нашу первую встречу. А во вторую… — нарочито замолкаю, искоса наблюдая за тем, как ее лицо становится еще бледнее от нахлынувших воспоминаний. — Во вторую ты едва меня не убила.

— Это было так давно и будто бы не со мной…

— Совсем недавно и именно с тобой. Но если хочешь знать, я даже рад, что все так вышло. Убить меня ты бы вряд ли смогла, зато у тебя появился повод обратить на меня внимание.

Она не спешит разделить со мной глупые шутки, напротив, хмурится, обдумывая что-то мне недоступное, и выдает внезапно:

— Миш, а ты помнишь Машу Останкову? — в который раз за короткое время заставляя мои мозговые клетки напрячься больше положенного.

— Что-то знакомое…

— Попробуй вспомнить, — мягко подталкивает Серафима. В ее ладони откуда-то появляется незамеченный мною телефон, она что-то ищет в нем, и вот уже сует мне под нос подсвеченный экран, на котором я с изумлением вижу себя в обнимку с обозначенной ею Машей. Это еще что за черт?

— Было дело, — теперь я просто не свожу с нее глаз, совсем потеряв ориентацию в этом непредсказуемом разговоре.

— Мы с Машей учились вместе, — Серафима с показным равнодушием отбрасывает телефон в сторону.

— И что? — забрасываю пробный камень, понемногу начиная соображать на ее волне. — Я тоже учился в свое время с какими-то людьми; мы всех общих знакомых выявлять будем? Постой, а откуда ты вообще взяла это фото? — Фима молчит, поэтому я принимаюсь играть в угадайку и первым делом называю самый предсказуемый вариант. — Тебе его прислали?

Все еще молчит. Не в силах выносить ее молчание, продолжаю одностороннюю игру в угадайку, беря на вооружение второй пробный камень:

— Ты что, ревнуешь?

— Миш, — замечаю, как мелко подрагивает ее нижняя губа. Фима все еще не решается посмотреть в мою сторону. — Скажи честно, ты… знал обо мне, когда встречался с Машкой?

— Что?! — все, абзац, ей-таки удалось сломать бессвязный рой моих мыслей. По наивности считая себя адаптированным к ее сложнейшему образу мышления, я мог ожидать от нее любой несуразности, вплоть до ревности к девчонке, которая пропала из моей жизни задолго до того, как в ней появилась Серафима; чего угодно, только не этого.

— Вы были с ней два года назад, — будто бы нехотя продолжает Фима.

Мне кажется, я даже слышу в своей голове этот громкий щелчок, от которого все как по скорому приказу становится на свои места. Ну, почти… Если это вообще может встать на место.

— Хватит юлить, — мне уже не хочется с ней улыбаться. — Ты пытаешься обвинить меня в том, что это именно я похитил тебя во время выпускного? По-твоему, я… Лицедей? — последнее слово дается мне с трудом. — Вот зачем все эти тупые подсчеты времени, да, Фима?

— Я не знаю. Не знаю!

— Да ты спятила, черт возьми! — рычу, вскакивая на ноги и наконец-то вырубая до колик раздражающую музыку.

— Я не знаю, что думать…

— И чтобы не забивать себе голову, ты решила, что проще увидеть во мне свихнувшегося маньяка? — презрительно кривлю губы, глядя на нее сверху вниз.

— Нет. Но я должна была спросить!

— Разумеется, — бросаю пульт от заткнувшегося музыкального центра и опускаюсь на другой конец постели, упорно не глядя на Серафиму. — Ты не хочешь мне доверять. Нет, я понял. Для тебя лучше отогнать от себя всех, закрыться и прозябать в одиночку где-нибудь подальше от внешнего мира, чтобы никто тебя не трогал и не заставлял жить по правилам, которые требует простое человеческое общение. Вот что тебе так нужно, правда? С другой стороны, — продолжаю почти без паузы, — ты ведь поехала со мной, значит, поверила? Не может быть, чтобы ты не отдавала отчет своим действиям. Ты не из тех, кто поступает наобум, руководствуясь минутным порывом. И все же что-то опять изменилось… — склоняю голову к ней, но вижу только ее спину.

— Я думаю, мы никогда друг друга не поймем, — тихо говорит она.

— Если не будем пытаться, то не поймем, — смотреть на нее выше моих сил, я снова отворачиваюсь. — Ты постоянно думаешь об этом… Лицедее. Даже этот дурацкий номер с анонимной фотографией ты восприняла не как выходку ревнивого идиота, а как подсказку к личности этого ублюдка. А я дам тебе девяносто пять процентов на то, что фотку прислал твой бывший друг, черт бы его побрал. И цель у него куда прозрачнее, чем ты успела себе накрутить.

— Володя? — ее голос звучит растерянно, и от этого мне еще сильнее хочется схватить ее за плечи и трясти, пока она не перестанет изводить себя и меня этим нарастающим безумием, затягивающим нас, как в воронку..

— У тебя еще какие-то бывшие есть? Очень интересно. Может, среди них найдется парочка знакомых моих знакомых, а, Фима? Может, мне тоже пора в чем-нибудь тебя подозревать?

— Не смешно!

— Тебе кажется, что я смеюсь?

— Нет! — она вскакивает и быстро идет к двери, бормоча на ходу. — Я пытаюсь не думать о тебе ничего плохого, но ты ведешь себя так странно…

— А ты, типа, ведешь себя нормально?! — искренне изумляюсь я, поднимаясь за ней следом.

— Я чокнутая, мне можно, — ее голос доносится уже из прихожей, и я спешу туда же, подозревая, что Серафима собирается сделать нечто такое же сумасшедшее, как и она сама. Понаблюдав за тем, как она торопливо пытается натянуть на себя куртку, я подхожу ближе и с легкостью вытряхиваю ее из верхней одежды.

— Что это еще за фокусы? — интересуюсь грубо, мысленно увещевая себя не горячиться и относиться к ней с должным снисхождением, раз уж она сама не понимает, что творит.

— Мне нужно пройтись.

— Не убедила, — сообразив, что куртку ей я не отдам, Серафима пытается пробраться к двери мимо меня, но я вырастаю у нее на пути внушительным препятствием, которое на сей раз не возьмет даже нож.

— Да кем ты себя возомнил? — она возмущенно пихает меня кулаком в грудь, давно уже нечувствительную к таким пустяковым толчкам. — В конце концов, ты мне никто!

— Зато ты для меня — слишком многое, — говорю многозначительно, но эта ненормальная девчонка опять переворачивает мои слова на иной лад, бледнеет настолько, что ее кожа становится почти прозрачной, и уточняет невнятно:

— Насколько — слишком?

— Настолько, что… — и тут до меня доходит. В ярый контраст ее белому личику мое наверняка становится багрово-красным от резкого приступа ярости. — Черт, опять ты за свое?! Я не Лицедей. У меня нет желтой справки, да и ножами я никогда не увлекался. Так что уймись, наконец, Фима! Просто уймись, или…

— Или что? — она вскидывает голову.

— Или я привяжу тебя к кровати, и ты у меня с места больше не сдвинешься!

— Зачем?.. Чтобы лишить меня возможности сопротивляться? — не знаю, нарочно или случайно она продолжает с остервенением жать на ту же педаль, будто бы поставив перед собой задачу исчерпать запас моей прочности до самой последней капли и посмотреть, что будет, когда от меня больше ничего не останется.

— По-моему, мы уже миновали ту стадию, когда ты еще могла мне сопротивляться, — ухмыляюсь, показательно забрасывая ее куртку на шкаф и пряча ключи от двери в карман тренировочных штанов. Серафима смеряет меня уничижающим взглядом, трясущейся ладонью нашаривает в кармане полупустую пачку сигарет, разворачивается и идет обратно в комнату, откуда спустя полминуты вновь раздается прежний адский шум.

* * *

Дождавшись, пока звуки из спальни затихнут, и она, успокоившись, наконец-то уснет, я бесшумно захожу в комнату. Дважды зову ее по имени, но Серафима не отзывается. Помедлив, устраиваюсь рядом с ней. Она не притворяется, в самом деле спит, уютно прижавшись щекой к мягкой подушке. Развернувшись к ней лицом к лицу, я какое-то время таращусь на нее, не в силах даже слегка отвести от нее взгляда. В жизни не видел никого и ничего красивее. Она затмевает собой все, что я мог бы ей противопоставить в порыве случайного вдохновения. Я могу провести целую ночь в подобном положении, и наутро напоминать негнущуюся сонную развалину, чувствуя себя разбитым и без спаррингов с Медведем, но это уже не имеет никакого значения. Неважно, что будет днем, вдали от этой квартиры и этой девушки. Важно лишь то, что я буду делать, если она и в самом деле отсюда уйдет.

Но этого не случится.

Подбив себе под спину вторую подушку, откидываюсь назад и с тихим вздохом закрываю глаза.

— Я не знаю, что за хрень со мной происходит, — признаюсь ей, спящей, зная наверняка, что она ничего не услышит. — Но я никуда тебя не отпущу. Никогда.

Глава 27. ЛИЦЕМЕРКА

Серафима

Всего одно слово дает моим мыслям дополнительный стимул вернуться в прежнее русло.

Мишка теряет осторожность, пребывая в уверенности, будто недавняя короткая истерика вырубила меня, напрочь лишив способности его слышать. Общаясь со мной изо дня в день, он как-то все время забывает о том, что имеет дело не просто со склонной к эскапизму сумасшедшей, а с дочерью актрисы, пусть даже перенявшей лишь малую толику генов своей талантливой матери. Тем не менее, детские годы я провела в окружении многоликих актеров, способных воплотить в жизнь любой предложенный им образ. В мгновение ока дружелюбная тетя Люба, в чьих карманах никогда не заканчивались шоколадные конфеты, превращалась в коварную седовласую Ведьму, а слегка надменный красавец Антон, к которому я относилась с опаской — в добродушного простачка Ваню, обладателя огненной копны волос под синеватой кепкой. С непередаваемой естественностью эти люди меняли одну личину на другую, самым вероломным образом поражая мое неокрепшее воображение дивными метаморфозами. В моем представлении это было самым настоящим чудом.

Пропитываясь особой неповторимой эстетикой театра, с горделивой восторженностью наблюдая за искусной игрой всех этих невероятных людей, я невольно пыталась подражать им в любой малости. Впрочем, я всегда была безнадежна. Как бы ни старалась, тайком проникая в опустевшую гримерку к богатым залежам яркой косметики, где воображать себя актрисой становилось не в пример проще, для всей актерской труппы я все равно оставалась маленькой забавной глупышкой с размалеванной красками мордочкой. Родители поэтапно отдавали меня в несколько театральных кружков, но ни в одном из них мне не удалось обратить на себя внимание прирожденным талантом, который все прямо-таки жаждали у меня обнаружить. Мама долго не могла примириться с тем, что у ее любимой «Принцессы» не будет достойной смены в будущем, когда сама она уже не сможет исполнять эту роль.

И хотя я сразу зарекомендовала себя бракованным материалом, а придуманные кем-то сказки перестали интересовать меня раньше положенного, некоторые мамины уроки мне все-таки пригодились.

С раннего детства я по умолчанию лгу, говоря людям то, что они хотят услышать. Ложь по шаблону вошла у меня в привычку настолько, что ее уже не искоренить простым желанием вернуться на путь истины. Освоить искусство лицемерия, подгоняя себя под уже придуманные кем-то рамки, оказалось куда проще, чем корпеть над прокачкой навыков желанного, но непостижимого для меня актерского мастерства. Володя хотел видеть во мне веселую беззаботную девушку, с которой можно завалиться в модный ночной клуб и отрываться до самого утра — я без особых усилий поддерживала для него этот придуманный им же образ, самой себе затрудняясь ответить, зачем вообще мне это нужно. Родители вели себя со мной, как с неразумной и нестабильной в поведении девицей — они получали ее на выходе. Это было удобно и мне в том числе, особенно после злополучного выпускного, когда я едва ли не впервые попыталась рассказать им правду. Но им легче верилось в ложь. Записав дочь в неуравновешенные и асоциальные личности, родители больше не изводили меня бесконечными вопросами о подробностях таинственного похищения, предоставив эту миссию более сведущим в таких делах психиатрам. Которые, в свою очередь, получали в ответ на свои меняющиеся методики такие потоки нефильтрованного бреда с моей стороны, что только связи отца смогли уберечь меня от пожизненного заключения в какое-нибудь соответствующее заведение с толстыми мрачными стенами, скрывающими за собой толпы таких же чокнутых психов, не поддающихся никакому лечению.

Быть может, подсознательно я стремлюсь именно к этому?..

Сквозь полуприкрытые ресницы смотрю на спящего Мишку, мысленно соотнося его с размытым образом, сохранившимся в моей памяти после встречи с Лицедеем. Трудно поверить, что именно Миха может оказаться возникшим из ниоткуда человеком, оставившим после себя кровавый след и стойкое ощущение незримого присутствия в каждой из секунд моего мнимого одиночества. Все воспоминания о непродолжительном времени, проведенном наедине с Лицедеем, почти напрочь убиты какой-то неизвестной дрянью, отравлявшей мой слабый организм несоразмерными дозами. Тем не менее, память моя не настолько безнадежна, как я пыталась убедить всех любопытствующих, и кое-какие отголоски тех страшных событий до сих пор иногда поднимают меня в липком ужасе посреди белого дня, давным-давно заменившего мне темную ночь. Я не делюсь ими ни с кем; даже с самой собой не могу быть до конца откровенной. Каждое размытое воспоминание неминуемо возвращает меня к прошлому, от образов которого по коже снова и снова бегут раздражающие мурашки, знаменующие конец очередного периода «затишья» в моей жизни, волей Лицедея стремительно разделившейся на две части.

«Я заставлю тебя полюбить себя» — вот что сказал он мне, прежде чем случайные люди обнаружили мое распластанное по скамейке тело в безлюдном парке на окраине города. О пребывании в логове Лицедея у меня остались самые расплывчатые воспоминания, которые вполне можно было бы списать на бред новоявленной жертвы, если бы… Если бы у истории не получилось скорого продолжения, опять-таки при непосредственном содействии безликого человека в маске. Он появился вновь, когда казалось, что самые страшные в своей неизвестности эпизоды моей сломанной жизни уже позади. Не знаю, как у него получилось никем не замеченным проникнуть в больницу, куда меня поместили, и уж тем более не могу даже предположить, как ему удалось покинуть ее вместе с моим бесчувственным телом на руках. Все заинтересованные до сих пор думают, будто я, испугавшись незнакомой обстановки в первые секунды после пробуждения, совсем потеряла голову и сбежала оттуда самостоятельно. Удобная версия, чтобы оправдать халатность тех, кто должен был присматривать за мной круглыми сутками, но не справился со своей задачей.

И хотя в себя я вновь пришла в помещении с белыми стенами, это была уже совсем другая клиника…

Прошлое

В первые секунды после возвращения в реальность мне кажется, будто я, заключенная в кокон резкой боли, все еще нахожусь где-то между двумя параллельными плоскостями. Перед глазами начинают мелькать яркие красно-синие пятна, которые далеко не сразу трансформируются в игрушечного клоуна, сидящего на моем животе поверх стерильно белого больничного пододеяльника. Несмотря на прыгающий фокус и общее дурное самочувствие, я сразу же узнаю свою любимую игрушку, при виде которой участившийся было пульс замедляется, вновь начиная биться в прежнем ритме. Клоуна могла принести сюда только мама, и пусть я не вижу, не чувствую ее поблизости, она должна находиться где-то тут.

Но облегчение сменяется резким приступом новой тревоги, когда я пытаюсь поднять руку, чтобы взять клоуна.

— Прости, это моя игрушка, — слышу смутно знакомый мужской голос откуда-то справа, а затем рука в перчатке снимает обаяшку-клоуна с моего неподвижного тела. — Похожа на твою, правда? Они парные. Когда-то я подарил вторую игрушку твоей матери, но в итоге она оказалась у тебя, хотя мы с тобой даже не знали о существовании друг друга. Твой клоун сам выбрал себе правильную хозяйку. Пожалуй, это заставляет меня поверить в то, что судьба — не просто красивое слово. А как ты считаешь, Принцесса?

Принцесса. Мои зрачки стремительно расширяются, из груди рвется громкий крик, но на деле я, совершенно обессиленная, могу только сдавленно простонать, даже не услышав собственного голоса.

— Как ты себя чувствуешь? — посерьезнев, спрашивает человек в гриме.

— Я не… — в горле совершенно сухо, мне больно протолкнуть сквозь него даже короткое междометие, и мой обезличенный кошмар это вроде бы понимает.

— Тебе не о чем беспокоиться, теперь все будет хорошо, — его рука ложится поверх моей ладони, некрепко сжимая ее. — Это частная клиника с нелюбопытным персоналом, а главное, на порядок лучше того местечка, куда тебя пытались запихнуть любящие родственники. Думаю, они уже успели пожалеть о своем выборе.

Не знаю, какое злополучное чудо все еще удерживает мое сознание, оттягивая желанный момент выключения из спятившей реальности в спасительное неведение. Грань между сохранением рассудка и сумасшествием слишком тонка, а я балансирую по ней, как самый отчаянный экстремал, которому не важен исход, ведь терять давно уже нечего.

«Лицедей», крутится внутри моей головы будто бы на повторе. Он обещал, что скоро все кончится, но не сдержал своего слова.

— Прости мне это короткое отступление от правил. Трудно расстаться с тобой, зная, что наша разлука может затянуться на очень долгое время, — с отчетливым сожалением говорит он, поглаживая мою ладонь кончиками затянутых в перчатку пальцев. — Но если б ты только могла представить, как долго я искал тебя, девочка моя…

Он везде, его голос наползает на меня со всех сторон, а изуродованное гримом лицо не отпускает моего взгляда. В его компании слишком страшно, но он явно далек от мысли раствориться в вечности и оставить меня в покое.

— Я тебя не знаю, — выдавливаю пересохшими губами, медленно закрывая глаза.

— Это не так, — поправляет он.

— Убирайся, — шепчу отчаянно, стараясь не думать о том, что же скрывается за нарисованной маской.

— Не стоит так говорить, Принцесса.

— Уходи…

— А знаешь, — мои глаза по-прежнему закрыты, но судя по ощущениям, он придвигается ко мне ближе. — Я ведь практически не помню того времени, когда в моей жизни не было тебя. Иногда мне кажется, что я родился с одним-единственным желанием отыскать тебя в этом несуразно огромном мире. Я встречал самых разных, красивых и не очень, умных и беспросветно тупых, но как только увидел тебя в тот памятный день, загадочную девочку с букетом в фойе театра, сразу понял, для чего в моей жизни оказалось так много свободного места. Я хранил его для тебя, и теперь хочу под завязку заполнить тобой каждый закоулок.

— Хватит, — но он меня не слушает.

— Ты — все, что мне нужно. Если бы мое чувство было взаимно, если б я только мог прийти к тебе в открытую, с букетом красных роз, не прячась ни от кого, то сделал бы именно так. Но это же слишком просто, а тебе скучно все упрощать. Ты заставляешь меня ждать, понятия не имея, сколько уже все это тянется… Думаешь, так просто отступить в тень и оставаться там, не имея возможности находиться рядом, пока ты сама не позволишь мне стать ближе? — он тихо вздыхает. — Пока время не начало обратный отсчет, я решил воспользоваться крошечным шансом и продлить удовольствие нашей встречи, а заодно предложить небольшое развлечение для твоих близких, которые наверняка уже сбились с ног, гадая, куда ты могла деться на этот раз, — теперь он очень нежно касается моего предплечья под тонкой больничной рубашкой. — К тому же, очередное твое таинственное исчезновение собьет всех со следа, а значит, избавит нас с тобой от лишних проблем. Помни, любой, кто волей-неволей окажется впутанным в нашу историю, рискует не только потерей рассудка, но и собственной головой. Никто не должен мешать нам довести эту партию до конца.

Почувствовав неприятный холодок от его кожаной перчатки у своих ключиц, я непроизвольно вздрагиваю, но не решаюсь открыть глаза и снова взглянуть в искаженное лицо своему страху.

— Поэтому пока ты побудешь здесь, а я позабочусь обо всем остальном, — мягко шелестит его голос, пробираясь в самые дальние закоулки моего сонного разума. Там, где еще совсем недавно острый нож оставил несмываемый след на моей коже, ощущаю прикосновение раскрашенных алым губ. Очередной приступ ужаса не заставляет себя ждать. Я хочу отстраниться, вскочить на ноги и пулей вылететь в любое из доступных моему взору выходов, будь то дверь или даже окно, но что-то парализует мое тело, не давая пошевелиться. Страшно представить, сколько неизвестной дряни проникло в мою кровь за сравнительно короткое время…

— Тихо, тихо, — его язык настойчиво размыкает мои губы, и я уже почти готова скончаться от непрекращающегося кошмара, пусть даже крепко сомкнутые веки защищают меня от созерцания этого страшного лица в опасной близости. — Тебе нечего бояться, пока я рядом, моя Принцесса. Я стану твоим верным псом, я буду следовать за тобой всюду, куда бы ты ни направилась, готовый оберегать тебя от любых напастей, которые только могут встретиться на твоем пути, — он пытается углубить свой односторонний поцелуй, не замечая или не желая замечать слез, скатывающихся вниз по моим щекам.

Лишенная малейшей возможности сопротивляться, я жмурюсь еще сильнее, безошибочно разгадав приближение самой настоящей истерики.

— Я хочу исчезнуть, — беззвучно прошу пустоту, заранее зная, что ответа не будет.

— Даже у твоих слез есть особый, неповторимый вкус, — говорит он тихо, отстраняясь и вновь завладевая моей неподвижной ладонью. — Ты на мне, как клеймо. Я могу получить твое тело в любой момент, но это не то, что мне нужно. Мне нужна ты, Принцесса, — его спокойствие лишь усиливает мой ужас. — Я отдаю все, чтобы заполучить тебя. Моя жизнь ничто по сравнению с твоей. Смотри же, как я бросаю ее тебе под ноги, и поверь, мне уже абсолютно неважно, что ты станешь с ней делать — растопчешь в прах или как сувенир поставишь на полку. Любить — значит причинять боль тому, кого любишь.

Как тебе на вкус мое сердце?

* * *

В отличие от меня, Мишка не симулирует сон.

Подперев ладонью щеку, я долго смотрю на него со смесью сожаления и страха. Мне почти его жаль, стоит лишь вспомнить, какому испытанию я подвергла его совсем недавно, вывалив на Мишкину голову часть своего бесконечного кошмара и почти обвинив в двуличии человека, который, возможно, не имеет никакого отношения к событиям двухлетней давности. Но если он в действительности тот, кем я почти готова его считать, значит, наша длительная партия с Лицедеем наконец-то завершается моим полным и безоговорочным поражением. О чем тут можно говорить? Я люблю его — это то, чего так жаждал получить от меня Лицедей по итогам нашего несогласованного поединка, суть которого заключалась, ни много ни мало, в распределении прав на мою жизнь. В нашу первую и почти единственную встречу наедине он был уверен в своей победе, и даже снисходительно предоставил мне иллюзорную свободу, ввернув оговорку, что все равно будет находиться поблизости. Если Мишка и Лицедей на самом деле одно лицо, то я немедля готова признать свою добровольную капитуляцию. Я и раньше, с самого начала нашего знакомства с Михой ловила себя на мысли, что он неслучайно возник в моей жизни. Но окончательно разглядеть в нем черты призрачного Лицедея мне мешала очень простая деталь — с какой стати он так долго ждал, прежде чем вновь заявить о себе? Суматоха вокруг меня, поднятая обеспокоенными родителями, мешала ему приблизиться и не выглядеть при этом подозрительно?

Возможно…

Не решаясь поверить в собственные домыслы касаемо его истинных мотивов, я будто бы невзначай задавала ему много неудобных вопросов в надежде, что какой-нибудь достигнет цели и заставит Мишку расколоться хотя бы в самой малости. Я даже выдала сакраментальную фразу о своей любви, но он ловко отбивал все мои коварные подачи, раз за разом притупляя мою всколыхнувшуюся бдительность примерным поведением. Анонимный звонок накануне от друга оказался последней каплей, необходимой, чтобы волна противоречивых мыслей и догадок наконец-то хлынула на берег здравого смысла, и я, позволив ей подхватить себя, больше не сдерживалась, один за другим обрушивая на Мишку все то, чего не могла сказать раньше.

Лицедей обещал заставить меня влюбиться в себя, но забыл подсказать, когда именно произойдет столь знаменательное событие. Дезориентированная, испуганная, не уверенная даже в том, присутствовала ли красная краска на его искусственно выбеленных щеках, я прозябала в постоянном ожидании его возвращения, и, думаю, уже дошла до той крайней точки, когда люди либо сходят с ума, либо перегорают, и им становится все равно, что будет дальше, если завтра все же наступит.

Но даже если моя настойчивость выйдет мне боком, даже если завтра меня признают сумасшедшей и вернут обратно в пристанище психов, я должна точно знать, что человек, которого я люблю, не имеет отношения к чудовищу, разметавшему в пух и прах мою жизнь.

Или, напротив, имеет…

Во сне Миха не выглядит грозным, лишь бесконечно усталым. Из-за меня ему которую ночь толком не удается выспаться, и с моей стороны теперь будет полнейшей несправедливостью отнять у него еще какое-то время заветного сна. Но мои многочисленные «i» требуют немедленного расставления недостающих точек, за неимением которых я, отбросив остатки сомнений, подползаю к Мишке. Перекинув ногу, устраиваюсь выше его коленей, обеими ладонями мягко скольжу по его упругому торсу к шее, собирая черную футболку мелкими складками на груди. Почти ложусь на него, упершись по бокам разведенными коленями, наклоняюсь, намеренно позволяя распущенным волосам упасть на его лицо, и нежно касаюсь губами его виска.

— Фима, — сонно улыбается он, припечатывает меня к себе за талию, по-видимому, не отличив реальности от прерванного сна. Чтобы помочь ему в этом, я все активнее принимаюсь целовать его колючую щеку, губами спускаясь ниже, по подбородку, к изгибу между горлом и предплечьем. На сей раз мне удается быть убедительнее.

— Фим? — настороженно зовет Мишка, приоткрывая один глаз.

— Ты ведь не ждал кого-то другого? — интересуюсь на всякий случай.

— Как скажешь, не буду тебя расстраивать, — хмыкает, прижимая меня к себе уже обеими ладонями.

— Расстраивать?

— Солнце, мы вроде как сошлись на том, что приходимся друг другу никем, — лениво напоминает Мишка, не уловив угрозы в моем голосе.

— Ах, это…

— Короткая же у тебя память.

— Давай просто забудем всю ту чушь, что я тебе наболтала? — предлагаю, целуя Мишку в уголок губ. Мысль о том, чтобы перевернуться на другой бок и вернуться в прерванный сон, понемногу его покидает.

— Теперь ты так это называешь? — его теплые ладони пробираются под мою домашнюю кофту. — Раз уж твои показания меняются быстрее, чем я успеваю их запомнить, давай, что ли, заново устанавливать истину?

— Давай, — охотно соглашаюсь я, мягко покусывая его нижнюю губу. Истина меня сейчас занимает чрезвычайно, правда, не совсем та, которую имеет в виду Мишка, но это уже детали.

— Вопрос на миллион: так кто же я для тебя? Оболтус, который шляется по ночным местечкам для фриков и пристает к их самым симпатичным обитательницам, тупой качок с ограниченным количеством извилин и отсутствием инстинкта самосохранения, или…

— Любимый, — отвечаю без тени сомнения. Выпрямившись, вновь сажусь на его колени, и, прежде чем он успевает отреагировать, дергаю вниз змейку, медленно расстегивая кофту, под которой больше ничего нет. Мишка переводит уже совершенно осмысленный взгляд от моего лица к обнажившейся груди, протягивает было руки, но я перехватываю их и прижимаю к постели обеими ладонями, не давая совершать резких движений.

— А это уже интересно, — присвистывает он.

— Ты не хочешь меня трогать, — глаза в глаза внушаю ему я.

— Ошибаешься, — усмехается Мишка, но вырвать руки из моей жалкой хватки больше не пытается. — Я очень хочу тебя… потрогать.

— В самом деле?

— А ты сомневаешься? — стремясь доказать мне обратное, он рвется вперед, но я, высвободив одну руку, толкаю его обратно на подушку, легонько качаю головой, скольжу языком по нижней губе и уточняю:

— Ты не станешь меня трогать.

— Это что, условие? — недоверчиво взирает он на меня. Киваю, помедлив, вовсе не уверенная в том, что он станет потакать моим капризам. — Да брось, иди ко мне, — переходит Мишка на ласковый шепот, прожигая меня горящим от предвкушения взглядом.

Вместо ответа я спускаюсь ниже, задираю к груди его футболку и принимаюсь покрывать влажными поцелуями его натренированный, почти каменный по ощущениям живот.

— Фим, это нечестно… — Миха со стоном запрокидывает голову назад, в то время как я прокладываю дорожку коротких поцелуев все ниже, к самому краю его домашних штанов. Медлю всего долю секунды, прежде чем двинуться дальше. Плавно скользнув по нему вниз, я обеими руками стягиваю с него штаны вместе с боксерами, высвободив уже возбужденный член. Обхватываю его ладонью, но едва склоняю голову ниже, намереваясь заполнить пробелы в определенной части своих теоретических знаний непосредственной практикой, как Мишка, позабыв о моем запрете себя касаться, запускает ладонь в мои волосы, рывком притягивает ближе к себе и накрывает губами мои губы прежде, чем я успеваю напомнить ему о своем условии. За долю секунды я оказываюсь лежащей на спине поверх скомканного покрывала, и теперь уже мои слабые руки прижаты по обе стороны от тела. Мишка нависает сверху, осыпая беспорядочными поцелуями мое лицо, линию подбородка, шею. Из одежды на мне остается только расстегнутая и полуспущенная с плеч кофта.

— Мне нравятся твои игры, но слишком долго я попросту не выдержу. Иди сюда, иди ко мне, моя сладкая, — Мишка вновь тянет меня к себе на колени, его язык исследует мой рот, снова и снова, не давая мне даже вздохнуть в перерывах между поцелуями. Я вяло упираюсь ладонями в его плечи, мало помалу начиная забывать о своих недавних намерениях вытянуть из него желанную правду любой ценой. Он вновь забивает собой все мои мысли, но преобладает в них уже далеко не в роли гребаного психопата, решившего планомерно свести меня с ума.

— Может, продолжим устанавливать истину? — шепчу, без особого успеха пытаясь вернуть себе способность соображать, тающую, как лед, в его крепких объятиях, и когда он кивает, мотивируя меня продолжать, выдаю ему ответный вопрос. — А я? Кто я для тебя?

— Мое персональное наваждение, — оторвавшись от губ, он нежно покусывает мочку моего уха, опаляя ее горячим дыханием. — Ты — мое испытание на прочность. После встречи с тобой я чувствую себя закаленным настолько, что спокойно могу посмотреть в глаза любому безумию.

Ответил бы Лицедей по-другому?..

— Я люблю тебя, Миш, — запускаю ладони в его короткие волосы, взбивая их на затылке и не могу удержаться от очередной бессмысленной провокации. — Ты ведь хотел этого?..

Он заметно напрягается, ужесточая хватку на моих плечах:

— Ты никогда не угомонишься, так?

Но боль меня уже не пугает. Кем бы он ни был, каких бы страшных тайн ни скрывал, я чувствую, что могу вести себя с ним откровенно.

— Ты выиграл, а я проиграла. Теперь можно говорить друг другу правду.

— Ты чокнутая, Фим, ты совершенно чокнутая. Что ты там себе придумала? — он сгребает меня в охапку и впивается губами в неприкрытую шею, просовывая ладонь ниже живота, между моих разведенных бедер. — Тебе все еще кажется, что я могу быть Лицедеем? — его пальцы вычерчивают затейливые спирали по влажной плоти, пробираются внутрь до конца, вырывая из моей груди тихий стон наслаждения. — Но чего я, по-твоему, добился, если это на самом деле правда?

— Я не знаю… — он заставляет меня глупеть на глазах. — Должен быть смысл… — Миха едко усмехается, ускоряя движения пальцев внутри моего пылающего тела. — Я даже почти хочу, чтобы им оказался именно ты, — признаюсь, прогнувшись в пояснице и закрывая глаза. — Если ты и есть Лицедей, скажи мне сейчас, я…обещаю, я попробую понять… Я даже готова простить тебе свой выпускной…

— Ты согласна простить мне то, что я — якобы — маньяк-извращенец? — он резко отнимает руку, фиксируя обе ладони на моих бедрах.

— Если ты делал все это из любви ко мне… — я тонко вскрикиваю, когда он стискивает меня в жадных объятиях и с удивительной легкостью насаживает на себя до самого упора.

— Ты хочешь, чтобы это было правдой? — в ожидании ответа он пристально смотрит в мои глаза, начиная двигать бедрами все быстрее, приподнимая и опуская меня на себе.

— Если это будет означать, что ты меня любишь, — упираюсь скользящей ладонью в его плечо, двигаясь в ускоряющемся ритме, уже не понимая толком, кто кого надеется разговорить, и стоит ли принимать за истину слова-осколки, цена которых колеблется у несравненного нуля.

— Если то, что я испытываю к тебе, не любовь, тогда я вообще ничего не знаю об этом чувстве, — выкручивается Миха, вбиваясь в меня снизу еще настойчивее.

— Это твой ответ? — на выдохе уточняю я.

— Я не Лицедей, — он снова меня целует.

— Но…

— Никаких «но», — он, наконец, стаскивает с моих рук кофту, полностью освобождая меня от одежды. — Я видел тебя раньше… Правда, сообразил только после того, как ты показала мне фотографию с Машкой. Но это по-прежнему ничего не значит.

Имя посторонней девицы, внезапно всплывшее в момент, когда никто, кроме меня, не смеет занимать его мысли, очень неприятно режет слух. Я не успеваю даже открыть рот, Мишка опрокидывает меня на спину и на полусогнутых руках нависает сверху, возобновляя сильные толчки внутри моего тела.

— Я сделаю все, чтобы этот псих никогда больше к тебе не приблизился, — его губы касаются моего застарелого шрама на щеке. — Когда он снова решит проявить себя, клянусь, я буду рядом. Пусть этот хренов крот высовывает морду из своей норы, но ему больше не удастся застать нас врасплох. Я не отдам тебя ему, слышишь?

Обхватываю его ногами, обновляя своими ногтями уже подзатянувшиеся царапины на его широкой спине. Оргазм рассыпается по моему телу острой дрожью, накрывает волной экстаза до самых кончиков ногтей. Мишка покрывает поцелуями мои закрытые веки, непривычно горящие щеки, размыкает языком приоткрытый рот. Я извиваюсь под ним, заглушающим мои крики своими губами, и в эти мгновения почти сожалею, что он не тот, о ком я привыкла думать изо дня в день, надеясь разгадать его страшную тайну.

Я хочу, чтобы он любил меня так же безумно, как Лицедей.

Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, неподвижно, восстанавливая сбившееся дыхание, когда спонтанная мысль с полоборота заводит меня в приступе едкого, приглушенного хохота.

— Я выиграла, — давлюсь нарастающим смехом в ответ на вопросительный Мишкин взгляд. — Ты понимаешь, что я его сделала? Я так надеялась, что этим чертовым Лицедеем окажешься ты, а все вышло куда проще… и печальнее, — мой смех сходит на нет так же быстро, как и появился. — Ты знаешь, а ведь «судьба» — в самом деле не просто красивое слово. Это нелогично, но так… правильно. Лицедей был совсем рядом, а я влюбилась в тебя.

Глава 28. СЕГОДНЯ Я МОГУ ТЕБЯ УБИТЬ

Миха

Она стоит у самого края бездонной пропасти, достаточно негромкого оклика или легкого толчка в спину, чтобы пустота поглотила ее без остатка. Изо дня в день подвергая сомнению все, что формирует ее настоящее, сгорая дотла в одной ей видимом пламени, она беззвучно кричит о помощи, совсем не надеясь, что в мире, полном скупого равнодушия, кто-то может ее услышать. Я и сам был непростительно слеп, не замечал этого до самого последнего момента, пока вся искусственная шелуха не начала спадать с нее, образуя брешь в ее самозащите от внешнего воздействия. И пусть она поторопилась залатать сквозную дыру, пропускавшую истинные, нефильтрованные эмоции, я точно знаю, что смог уловить момент, рассмотреть ее настоящую, ту, которой она была еще до своего увлечения тленом и громкой музыкой. На самом деле, она вовсе не такая холодная и мрачная, какой очень хочет казаться. Иногда она забывается, позволяет себе ослабить строгий контроль, понятия не имея, что я, подобно одержимому, наблюдаю за каждым, даже самым незаметным ее движением. Я нашел ее след, и теперь двигаюсь по едва заметным отпечаткам, мысленно рисую в своей голове точечный портрет этой девушки, как ластиком стирая ее искусную ложь тщательно отмеренной правдой. Я восстанавливаю ее по мельчайшим крупицам. Не знаю, что она сделала с моей прежней жизнью, сведя на нет все воспоминания, в которых еще не было этого чувства, но ощущаю в себе пугающую готовность отказаться от чего угодно, но удержать ее рядом.

Я смогу перечеркнуть все ради нее.

Отца нет на месте. В ожидании его возвращения пасусь под закрытой дверью кабинета, попеременно поглядывая на часы и отсчитывая минуты, предоставленные в распоряжение моего безликого соперника, в чьем существовании сомневаться уже давно не приходится. Подумав о Лицедее, я очень кстати вспоминаю еще одного незадачливого претендента на свою девушку. Отойдя к окну, набираю Анатолия Степановича и после непродолжительного сопротивления получаю номер Володи, который тут же набиваю исходящим вызовом. Длинная череда гудков почти убеждает меня, что с Володей нам пообщаться не суждено, однако трубку он все же берет.

— Чего надо? — интересуется лениво, не удосужившись узнать, кто звонит.

— Здорово, придурок, — я забираюсь на подоконник, лицом к кабинету отца и пустынной лестнице. — Это ты там забрасываешь почту моей девушки тупым спамом?

— Чего? — удивленно бросает он, не въехав. — Какой еще девушки? Кто это вообще?

— Ты близок к тому, чтобы начать узнавать мой голос с полуслова.

— А-а… — судя по интонации, процесс узнавания заработал в полную силу.

— Ты делаешь успехи, — хвалю я.

— Какие, на хрен, успехи?! — первый шок проходит, сменяясь вполне ожидаемой яростью. — Откуда у тебя номер, козел?

— Давай лучше про твои анонимные забавы с чужими фотками. Где ты отрыл этот раритет, Вовчик?

— Слушай, если хочешь, чтобы тебя понимали, завязывай разговаривать сам с собой, — бурчит мой собеседник.

— Я тебе сейчас разжую, мне не сложно, — с притворной любезностью иду ему навстречу. — Та фотка, которую ты отправил Серафиме с анонимного номера, давным-давно не актуальна, понимаешь? Если ты так интересуешься моей жизнью, я пришлю тебе попозже другую, просто чтобы ты был в курсе всех изменений и больше не выглядел таким идиотом. Думаю, Фима не откажется составить мне компанию в кадре.

— Она пошлет тебя к черту, — натянуто смеется Володя.

— Если когда-то она послала тебя, это еще не значит, что меня ждет то же самое.

Он не выдерживает:

— Слушай, ты!..

— Да нет, приятель, слушать сейчас будешь именно ты, — перебиваю его нетерпеливо. — Для твоего же блага лучше раз и навсегда забыть о том, что вас с Серафимой когда-либо что-то связывало.

— А иначе? — усмехается.

— Придется тебе помочь.

— Это у тебя юмор такой, что ли? Нет, ну ты же не думаешь всерьез, что реально можешь ее получить? — он свирепеет. — Б**, да куда ты вообще лезешь?! Я ведь уже объяснял тебе, тут ловить нечего, Сима моя, она всегда была моей.

— Вот об этом тебе тоже лучше забыть.

— Ну прикол! А ей ты тоже грозить будешь? — он неестественно хохочет в ответ. — Когда она вернется ко мне, что делать станешь, Миха?

— Давай пока разберемся с тобой, Вовчик, — гоню прочь тотчас взметнувшиеся прежние мысли, связанные с этим самым «когда она…». Недавно я был готов отойти в сторону при любом ее решении, но теперь черта с два я куда-либо ее от себя отпущу.

— А что со мной? — хмуро бормочет Володя.

— Ты слишком нервничаешь, приятель, — я спрыгиваю с подоконника. — Думаю, ты знаешь, что с этим делать? Вытаскивай свой малиновый пиджак и отправляйся перемывать мне кости в какой-нибудь ночной клуб.

Далее Володя закипает до крайней точки и немедленно разражается длинной тирадой, суть которой сводится к следующему:

— … Еще посмотрим, чья возьмет.

Мой оппонент бросает трубку на самой высокой ноте и, скорее всего, решает последовать моему дружескому совету, оставив подготовку контрпланов на потом.

— Вот ты где! — раздается от лестницы, где я, оглянувшись, вижу свою сестрицу. Вроде бы мы собирались с ней о чем-то поговорить, но все подробности начисто вылетели у меня из головы. Катька подходит ближе, на ходу начиная что-то говорить, но я, положив ладонь ей на плечо, обещаю доверительно:

— Позже увидимся, — и спешу было к лестнице, но сестрица успевает схватить меня за руку.

— В смысле — позже? — гневно вопрошает она, по инерции пролетев пару шагов за мной следом.

— Кать, у меня чертова прорва дел.

— Подождут, — отрезает сестра.

— Вряд ли, — я посматриваю в сторону лестницы.

— Мих, мы с тобой договорились вечером, что я загляну к тебе сегодня, — напоминает Катя, не слушая о моем недостатке времени и нежелании попусту трепать языком.

— Ладно, — я сдаюсь, поднимая перед собой руки. — Пару минут, Катерина Алексеевна. Что там у тебя такого срочного?

— Может, отойдем? — сестрица начинает оглядываться.

— Действительно, нас же могут подслушать, — я нарочито округляю глаза, с притворной озабоченностью поддаваясь ее шпионскому настрою.

Скривившись, Катька подходит к двери отцовского кабинета, вытаскивает из переднего кармана рюкзака ключ со знакомым мне брелоком и просовывает его в замочную скважину.

— Проходи, — командует, посторонившись.

— Как скажешь, босс, — посвистывая себе под нос, я привычно устраиваюсь на стуле для редких посетителей. Не забыв закрыть за нами дверь, Катька без раздумий прыгает в отцовское кресло, откуда и взирает на меня с предельной настороженностью.

— В общем, я вчера навязалась твоей Серафиме, когда ей приспичило сходить в Клуб почитателей тлена, — говорит, не дожидаясь, пока я сам начну засыпать ее вопросами.

— Знаю. Я спрашивал у Фимы, — киваю, от нечего делать начиная подбрасывать в ладони небольшой светло-зеленый мячик, обнаруженный мною на отцовском столе.

— Да? И что она тебе рассказала?

— Что Стевич подарил ей кулон. Обалдеть, какая важная информация.

— А больше ничего? — Катька сводит брови у переносицы.

— Например?

— Например, что в Клубе также был брат Стевича.

— Катя! — от неожиданности я разжимаю ладонь, и мячик, прокатившись по моим пальцам, закатывается куда-то под стол. Со смехом лезу за ним следом, лишая себя удовольствия во всей красе лицезреть перекошенное личико своей сестрицы.

— Придурок! — возмущенно орет она сверху.

— Прости, — я выбираюсь из-под стола уже с мячиком. — Просто это так волнующе… Целый брат Стевича, это же тянет на мировую сенсацию, не меньше.

— Ну, смейся, смейся, — сестрица с шумом откатывается от письменного стола ближе к окну, посматривая на меня оттуда вполоборота. — А я, между прочим, узнала этого парня.

— Да ну? — впервые за последние минуты мне становится более-менее интересно.

— Девяносто…пять процентов на то, что это именно он напал на тебя в подъезде, — прищуривается Катька, внимательно следя за меняющимся выражением моего лица.

— Юра? — в растерянности тру подбородок, прикидывая шансы на то, что Катя в самом деле не обозналась.

— Так ты его знаешь?!

— Ну… — вовлекать сестрицу в суматоху вокруг Серафимы мне не слишком хочется, но и объяснить, откуда я знаю Юру, в противном случае будет проблематично. — Постой, но ты не могла его опознать, в подъезде было темно, а он почти сразу выбежал…

— Он оттолкнул меня, я же стояла у него на дороге, — напоминает мне Катя. — К тому же, я видела его и после того случая, между прочим, опять в твоем подъезде. Поднималась как-то на этаж выше, к Лильке, а этот парень курил на лестничном пролете. Он не обратил на меня никакого внимания.

— Так, может, это не он?

— Он, — убежденно кивает сестрица. — У меня хорошая память на лица. А у этого типа физиономия очень запоминающаяся, так что это точно был именно он. Тогда я просто удивилась, не сообразив сразу, почему он кажется мне таким знакомым, но после того, как мы столкнулись с ним в Клубе почитателей тлена, все стало на свои места. Это он бежал тогда из подъезда, Мих. И потом зачем-то вернулся, скорее всего, наблюдал за твоей квартирой.

— Но зачем? — Катька пожимает плечами. — Ты абсолютно уверена, что видела его пролетом выше?

Катька кивает.

— И это было… когда?

— Может, через пару-тройку дней после того, как он напал на тебя.

— Фимы еще не было в моей квартире, но разговор с ее родителями уже состоялся, следовательно, следить им за мной было ни к чему… — принимаюсь рассуждать вслух, совсем позабыв о том, что сестрица вообще не в теме и теперь таращится на меня так, точно я на ее глазах превратился в безрассудное инопланетное существо. — Следовательно, это была его инициатива, продолжить негласное наблюдение? Или ты все-таки что-то напутала?

— Я ничего не напутала! — сурово отрезает Катерина, приподнимаясь в отцовском кресле. — Вчера, когда я к нему подошла и спросила, не могли ли мы видеться раньше, он сказал нет, но было видно, что мое появление сбило его с толку.

— А Фима на него как-нибудь отреагировала?

Если Катька не ошиблась, и в Клубе действительно был именно Юра, то как Серафима могла его не узнать? Или он работает у ее родителей сравнительно недавно, и попросту не успел примелькаться?..

— Она на него посматривала, но этот хитрец все время находился в тени, не давая ей как следует себя рассмотреть. Я сразу заметила, что он ведет себя странно и очень старается не привлекать внимания, поэтому и пошла к нему, чтобы на месте все для себя разъяснить. А Фима твоя осталась разговаривать со Стевичем, к сожалению… — Катька отталкивается ногой от пола, вновь подъезжая к столу, и складывает локти на столешнице. — Миш, а что вообще все это значит?

Я хорошо знаю свою сестрицу и то, что если не удовлетворить вовремя ее любопытство, она начнет искать истину самостоятельно и в конце концов может вляпаться во что-то совсем паршивое. Поколебавшись, наскоро обрисовываю ей все, что мне самому известно об этой темной истории, опустив некоторые подробности, но не забыв упомянуть Лицедея и то, что Клуб почитателей тлена — на самом деле очень масштабная фикция для одного человека.

Когда рассказ мой подходит к концу, Катька обескуражена настолько, что не сразу находится с ответом.

— Миш, ты все это… серьезно? Есть некий человек, который настолько помешан на этой девушке, что готов из-за нее на любые страшные вещи? — я молча пожимаю плечами, так как с мотивами Лицедея сам до конца не определился. — У меня в голове не укладывается, если честно… Не знала бы тебя так хорошо, то точно подумала б, что ты меня разыгрываешь.

— Ее шрам не похож на розыгрыш, Кать.

— Вот именно, — она смотрит со значением. — Если все так, и эта история тянется уже несколько лет, получается, что твоя Фима для этого Лицедея вроде как любовь всей жизни? И ты пытаешься… забрать у него эту любовь.

— Я не пытаюсь, — поправляю, испытывая огромное неудовольствие от ее слов. — Я забираю.

— А не боишься, что он разозлится и тоже захочет что-нибудь у тебя… забрать?

— Что, например? — я усмехаюсь, запустив в стену напротив мячик, который, отпружинив, быстро катится по полу к ногам Катерины. — Все, что у меня было ценного, я в свое время забрал у себя сам. Спорт был моей жизнью, а когда он превратился в ежедневную рутину, больше у меня ничего не осталось.

— А я? — совсем тихо спрашивает Катя, чем стихийно выбивает воздух из моей груди.

— Ты? — хрипло переспрашиваю, уставившись на притихшую сестрицу.

— Да ладно, — она силится улыбнуться. — Это уже слишком, конечно. Меня этот тип точно не станет трогать, на кой я ему черт?

Но я, уловив в ее словах определенный резон, в волнении обхватываю голову ладонями и убеждаю больше самого себя:

— Нет, этого не произойдет. Я увезу Серафиму подальше отсюда, и у этого психа попросту отпадет необходимость к нам цепляться.

— Ты правда хочешь уехать? — Катя подается ко мне.

— Не знаю. Но она не может тут оставаться, — поднимаю глаза на сестру. — А я не могу находится в постоянном напряжении из-за того, что какой-то неизвестный псих отирается где-то рядом. Все, чего я хочу, это чтобы ее просто оставили в покое, понимаешь? Все эти озабоченные мамы, папы, бывшие друзья, чокнутые поклонники…

Загруженный под завязку новой занимательной информацией, я оставляю Катьку предаваться раздумьям в кабинете, а сам спускаюсь в тренерскую, сверить действующее расписание и убедиться, что ничего не пропускаю. Появление Юры возле моей квартиры после того, как мы с Анатолием Степановичем худо-бедно нашли общий язык, сойдясь на том, что у меня нет никаких крамольных мыслей на Фимин счет, само по себе настораживает. Было ли это по указке отца Серафимы, решившего перестраховаться лишний раз, или Юра действовал уже от своего лица, не ставя в известность высшую инстанцию? И если последнее, значит ли это, что у Юры имеется во всем этом какой-то свой тайный интерес?..

— Мишань, там твои ребята ждут, — окликает меня Вера, когда я пересекаю холл, намереваясь свернуть к залам. Машинально посматриваю на часы, смутно припоминая, что нам с группой нужно выбрать кого-то взамен выбывшего Пашки. Мы все были уверены, что он успеет восстановиться к началу соревнований, и теперь, когда ожидания не оправдались, должны провести стратегическую рокировку. Дело это неотложное, медлить больше нельзя, так что я возвращаю вытащенный было телефон обратно в карман и иду к ребятам, на ходу пытаясь переключиться с насущного на рабочие моменты.

Все мои на месте, переговариваются между собой, кто стоя, кто сидя на длинных лавочках у стены. Но как только я подхожу к ним, ребята тотчас окружают меня дружным гвалтом, наперебой втолковывая что-то о своих наблюдениях внутри группы. Я поднимаю руку, замедляя их. Общими усилиями нам удается вывести вперед еще одну кандидатуру, парня, более чем достойного представлять нас на соревнованиях. И вроде бы все приходит в норму, но ощущение неправильности где-то глубоко внутри только разрастается. С некоторым сожалением вспоминаю, сколько усилий грохнул, чтобы как следует подготовить своего самого перспективного ученика, умудрившегося спикировать с мотоцикла в столь неподходящий момент. Погрузившись в невеселые раздумья, не сразу обращаю внимание на легкий шум, прокатившийся по моей группе, и, проследив за их взглядами, замечаю приближающегося к нам Павла.

— Здорово, братишка.

— Эй, Павлух, как ты?

— Выглядишь бодрячком.

Последнее замечание более чем далеко от правды. Невооруженным глазом заметна бледность моего ученика, неестественно глубокие круги под его глазами, вытянутый свитер в пятнах и руки, которые он прижимает к бокам, чтобы скрыть подозрительную дрожь. Сейчас он должен находиться где угодно, но только не в этом зале. Я поднимаюсь ему навстречу, но не успеваю задать ни единого вопроса.

— Вы меня заменяете? — хрипло спрашивает Павел, не спуская с меня сосредоточенных глаз.

— У нас нет выбора, ты сам все понимаешь, — я киваю.

— На кого?

— Вместо тебя едет Валера, — видя, как стремительно меняется выражение его осунувшегося лица, кладу ладонь ему на плечо. — Послушай, это всего-навсего соревнования, а не конец жизни…

— Нет! — он дергает плечом. — Вы не понимаете! Я отправлюсь туда сам. Я должен выиграть!..

— Павлух, да брось ты… — пытаются вразумить его друзья.

— Непременно, но не в этот раз, — засовываю руки в карманы, останавливаясь напротив Павла. — Я говорил с твоим врачом. В таком состоянии ты продержишься ровно до того момента, как соперник начнет наносить первые удары. Или на полминуты дольше, что, как ты понимаешь, все равно обернется провалом.

— Я готовился!

— Знаю.

— Вы говорили…

— Я не врач, — перебиваю, покачав головой. — Все, что я могу, это прислушаться к его заключению и снять твою кандидатуру с этих соревнований. Но будут другие, и тогда…

— Нет, я готовился именно к этим! — намертво стоит на своем Пашка, чем одновременно изумляет и раздражает, раз уж не в моей власти повлиять на ситуацию в лучшую сторону. — Вы же знаете, как много это для меня значит! Вы не можете просто взять и заменить меня на этого, — он кивает в сторону опешившего Валеры, явно не ожидавшего подобных наездов от того, кого считал хорошим другом.

— Хватит, — я пресекаю его дальнейшие выпады. — Здесь нечего обсуждать. Ты вернешься в форму и обязательно будешь участвовать в других поединках, но сейчас лучшее, что ты можешь сделать, это заняться здоровьем и пожелать удачи своему товарищу.

— Вот этому? — Павел презрительно кривится и тут же возвращается ко мне, выпятив подбородок. — Знаете, а я, как последний кретин, все пытался убедить того парня в том, что он ошибается.

Заметив, как он покачивается с одной ноги на другую, я хмурюсь, заподозрив здесь что-то неладное.

— Идем, я отправлю тебя домой, — разворачиваюсь к выходу, но в этот момент Павел, вместо того, чтобы следовать за мной, мертвой хваткой цепляется за мою руку.

— Он говорил, что мне нужно уйти в другую группу. Чему может научить такой, как вы? Как в один миг про***ть свою карьеру? Я доказывал ему, что это все чушь, глупые сплетни, но теперь смотрю на вас и вижу обратную картину. Только полный тупица может провести замену накануне соревнований!

Я пытаюсь не измениться в лице.

— Завязывай, — одергиваю Павла, теперь уже не сомневаясь, что с ним творится какая-то непонятная чертовщина, за которую ему впоследствии будет очень стыдно перед всеми присутствующими.

— Нет уж, я скажу все, как есть. Чтобы учить чему-то других, нужно прежде всего быть уверенным в собственных силах! Мне выпал уникальный шанс заявить о себе, а вы лишаете меня этого только потому, что сами когда-то потерпели неудачу.

— Он че, дряни какой-нибудь накурился?.. — вопрошает кто-то позади меня.

— Я ушел не из-за неудачи, — бросаю сквозь зубы, вынужденный оставаться в зале, раз уж сам Пашка не двигается с места.

— А почему же тогда? — Павел продолжает напирать. — Я интересовался вашими заслугами, и сейчас просто не могу понять, как можно было завалить все это, совсем чуть-чуть не добравшись до вершины?

— Бывает, жизнь загоняет тебя в такие условия, когда продолжать становится невозможно. — мысленно проклиная нездоровую упорность Павла, что было сил гоню от себя кровавые воспоминания, но они все равно наползают со всех сторон, мешая мне трезво мыслить и быстренько изобрети что-то здравое, способное исправить ситуацию.

— Глупости!

— На сегодня мы закончили, — я перевожу взгляд на притихших ребят, так же, как я сам, пребывающих в недоумении относительно Пашкиного поведения. — Все свободны. А ты, — киваю парню. — За мной.

И он послушно шагает вперед, вот только не за мной, а на меня. Я это понимаю за секунду до того, как занесенный Пашкин кулак едва не впечатывается мне в челюсть, а сам он, зашатавшись, чуть ли не падает мне под ноги, внезапно лишившись последних сил. Собравшиеся было на выход ребята замедляются, остальные посетители зала группируются поблизости, с живейшим интересом наблюдая за тем, как я держу Пашку под руки, не давая ему кулем упасть на пол. С другого конца зала к нам спешит привлеченный общей суматохой Медведь.

Отрешенным взглядом я смотрю на бесчувственное тело своего спятившего ученика, повисшее на моих руках.

Полный абзац.

* * *

В больницу я отправляюсь вместе с Павлом, предварительно связавшись с его родителями и узнав о том, что за последние несколько дней их сын вел себя странно, демонстрируя несвойственную ему агрессию. В ожидании вердикта врачей меряю шагами полупустынный больничный коридор, безуспешно пытаясь обнаружить хоть какие-нибудь вменяемые ответы к непонятной чертовщине, происходившей сегодня в «Олимпе». Бессмыслица, Пашка никогда прежде не вел себя подобным образом, и для такого его поведения должна найтись какая-то веская причина. Иначе объяснить его помешательство попросту невозможно.

«Я все пытался убедить того парня…»

Что он имел в виду? О каком парне говорил?

На ум сразу приходит Лицедей, вот только поверить в то, что безликий Фимин поклонник сделал ход конем и переключился на мое окружение, оказывается слишком сложно. Но других идей нет, так что я беру за основу эту и сам поражаюсь тому, как слаженно размытый образ Лицедея соотносится в моей голове с портретом дотошного Юры. Что, если Катька права, и эти двое на самом деле один и тот же человек? Может ли такое быть в действительности, или я уже сам не замечаю, как начинаю сходить с ума следом за Серафимой, собирая воедино ложь, фантазии и истину? В нашу первую встречу Юра сходу налетел на меня, даже не пытаясь начать разговор, значит ли это, что он вымещал свои эмоции из-за наших встреч с Фимой, затолкав на второй план поручение ее отца?

Значит ли это, что он и есть неизвестный враг?

Достаю телефон и набираю Серафиму, надеясь, что она не слушает сейчас музыку на полной громкости, что автоматически вынудит меня бросить все и сломя голову нестись убеждаться в ее безопасности. Она отвечает после второго гудка.

— Как дела? — спрашиваю устало, откинувшись спиной к больничной стене и лишь теперь, при звуке ее голоса чувствуя, как напряжение суматошного дня понемногу меня отпускает.

— Как обычно. — конечно, для нее ничего не изменится, пока я не начну хоть что-то делать. — У тебя грустный голос.

— У меня и самочувствие такое же, — усмехаюсь, на миг прикрыв глаза.

— Что-то случилось?

— Да так… Рабочие моменты, — кривлю душой, покосившись на закрытую дверь кабинета, в котором находится мой обезумевший ученик. — Вернусь, расскажу.

— Возвращайся побыстрее, ладно?

— Ладно, — усталость расслабляет тело, я начинаю было сползать по сиденью вниз, но вовремя принимаю более удобное положение. — Фим, я хотел предложить тебе… Черт, как же это сформулировать? — после всех потрясений голова совсем не варит. — Я хочу, чтобы у тебя не оставалось никаких сомнений в том, что я тот, за кого себя выдаю, понимаешь?

— Я тебе верю, Миш, — перебивает. — Да и мне уже как-то все равно. Пусть этот псих сходит с ума в одиночку, главное, что ты будешь со мной…

— Этого недостаточно, Фим. Пока ты полностью не уверишься в том, что я не Лицедей, он будет вмешиваться, любым способом вселять в тебя сомнения. Мы так далеко не продвинемся. В общем, чтобы раз и навсегда все прояснить, давай… копнем глубже?

— Что ты имеешь в виду? — помешкав, уточняет она.

— Я хочу, чтобы ты попробовала все вспомнить.

Какое-то время Серафима молчит.

— Думаешь, я не пыталась?..

— Нет, послушай, мне сегодня дали контакты одного специалиста по гипнозу…

— Только не гипноз, — вклинивается Серафима, как мне кажется, испуганным тоном.

— Почему?

— Я не хочу! — она заметно повышает голос. — Мне сотню раз это предлагали, но я всегда отказывалась. Я не хочу вспоминать ничего с ним связанного, понятно?

— Нет, — честно отвечаю ей. — Я понимаю только, что для меня это единственный способ обелиться в твоих глазах.

— Да мне без разницы, Миш, ты что, не слышишь? Я буду с тобой вне зависимости от того, Лицедей ты или нет! Это вообще ничего не изменит, тогда зачем заморачиваться?

— Затем, что ты опять, вот прямо сейчас допускаешь саму возможность моего двуличия.

Она снова берет непродолжительную паузу.

— Хорошо…

— Ты все равно будешь об этом думать, Фим. Даже если все у нас будет нормально, во что мне слабо верится, но все-таки…

— Ладно, ладно, ты прав, — нетерпеливо обрывает она меня.

— Так что, попробуем? — дверь кабинета распахивается, являя за собой человека в белом халате.

— Не знаю. Мне нужно подумать.

— Как скажешь. Но мы с этим еще не закончили, — я поднимаюсь навстречу доктору, а в ухо мне уже несутся прерывистые гудки.

Глава 29. ОНА ПРИЧИНЯЕТ МНЕ БОЛЬ

Лицедей

Они вместе выходят из подъезда.

С повышенным вниманием наблюдая за тем, как он тянет до предела вверх молнию на ее черной куртке, а затем ее маленькая ладонь исчезает между его пальцев, я крепко смыкаю челюсть, едва наскребая в себе силы сохранять выдержку. Так рядом и так далеко… Дрожащей рукой отвожу вейп и понемногу заполняю салон терпким паром, причудливо расползающимся по лобовому стеклу.

Она позволяет ему к себе прикасаться.

Нет, я вовсе не так умен, чтобы с поразительной точностью продумывать свои действия на несколько шагов вперед, избегая хаотично разбросанных подводных камней. Понимаю, что совершил непоправимую ошибку, только когда за нее приходится расплачиваться. За каждый из моих промахов в отдельности назначается своя цена, и этот — последний, воистину необратимый — обходится мне слишком дорого. Глупо не признавать очевидного: как бы ни хотелось мне повлиять на изменчивый ход событий, но в этом действии нас уже трое. Я, Принцесса и этот неизвестно откуда явившийся тренер. Для него не было написано роли, но он сумел вклиниться в качестве камео; теперь мне остается лишь ждать, когда один из нас самоустранится по ходу спектакля. Разумеется, это должен быть тот, кому в нашей истории отведена самая маленькая, самая незначительная роль по сравнению с двумя ведущими. Это определенно не ты, моя прекрасная Принцесса. И это не я. Как насчет игры в угадайку, Миха?

— Не смотри на меня так, — разносится по салону сквозь различимые помехи. Опасаясь прослушать что-нибудь важное, я просовываю вейп между зубов и спешно принимаюсь регулировать дерьмовый звук. Прости меня, родная. Клянусь, я никогда не позволял себе заходить так далеко за границы дозволенного, одергивая себя каждый раз, когда желание расширить территорию своего влияния становилось совершенно невыносимым. Мысль о необходимости прослушки пришла в мою чахлую голову сравнительно недавно. Как знать, если бы нормы никому не нужной морали не терзали меня всякий раз, если б я раньше озаботился тем, чтобы день и ночь наблюдать за каждым твоим шагом, ненаглядная, может, и не было бы у нас теперь таких проблем с этим проклятым тренером?

— Фим, — сквозь динамик вновь прорезается его искаженный голос. — Если ты против, лучше скажи сразу. С таким настроем у нас ничего не выйдет.

— Я не против, — даже при неважном качестве записи я чутко улавливаю напряженные нотки в ее голосе.

— Уверена?

— Да, я уверена! — ее плохо скрываемая нервозность передается мне, вонзается под кожу незримыми импульсами.

Просто оставь ее в покое. Разве ты еще не понял, что такая, как она, тебе не по зубам?

— Ты хочешь, чтобы я знала правду, но забываешь, что для этого мне снова нужно будет с головой окунуться в настоящий кошмар. Хотя, — обрывисто смеется, — я все равно не верю в действенность подобных методов, а лишняя прогулка мне точно не помешает.

Прикрываясь мнимой заботой о твоей безопасности, этот ненормальный запер тебя в четырех стенах своей квартиры. Как можно было лишить этот безобразный мир такого прекрасного чуда, как ты, ангел мой?

— Если хочешь знать, гипноз признает действенным даже современная медицина.

— А я и современную медицину не признаю.

— Просто попробуй убедить себя в том, что у нас все получится. От этого зависит конечный результат.

Наивные разглагольствования тренера умиляют не только меня.

— Миш, моя память не просто травмирована, она напрочь стерта бешеным количеством наркотических препаратов. В ней огромная дыра, которую вряд ли можно залатать пустой болтовней с очередным психошарлатаном. Вот ты дашь гарантию, что этот твой гипнотизер действительно поможет, а не внушит мне поддельные воспоминания о том, чего вообще не было?

Что? Теперь уже я начинаю испытывать волнение, снова заполняя автомобильный салон густым облаком молочного пара.

— Он предупредил, что в нашем случае такое возможно. С тобой долгое время работали самые разные специалисты, которые в своих попытках докопаться до правды невольно могли внушить тебе собственные мысли, и под влиянием этих разговоров в твоей голове могла отложиться совершенно иная картина произошедшего.

— А, так ты просто решил поиграться с моим разумом? — едко хмыкает она.

— Прекрати. Ты знаешь, зачем мы это делаем, — она не подтверждает и не опровергает, после непродолжительной паузы тренер заговаривает вновь. — Я полистал кое-что на эту тему. Сам по себе сеанс довольно рискованный, вот почему от тебя требуется максимальная готовность идти на контакт со специалистом.

— Я готова. Но прежде всего, я делаю это для тебя.

Серьезно? Он так тебе нравится, Принцесса? А хочешь, он станет моим тебе подарком на грядущий день рождения?

Она ничего не хотела менять, но он-таки смог ее уговорить. Что ж, возможно, это к лучшему; если моя Принцесса вспомнит обо мне что-то еще, это даже пойдет на пользу нашим с ней невербальным отношениям, укрепит их хотя бы в ее представлении. Она вновь будет думать обо мне, как о том-то очень хорошо знакомом, и постепенно поймет, что я занимаю в ее голове чересчур много места, чтобы быть всего лишь одержимым поклонником без имени и лица.

Я всегда с тобой рядом, ангел, шепчу ее улыбающейся фотографии, окутываемой густым дымом вейпа от моего дыхания. Бросаю прибор на панель и аккуратно пристраиваюсь следом за Михиной машиной, влившейся в общий автомобильный поток. У меня не было ни времени, ни возможности узнать имя специалиста, на закланье которому тренер собирается отвезти мою Принцессу, но это уже не имеет значения. Чтобы быть в курсе всего происходящего на экспериментальном сеансе гипноза, я должен лишь находиться поблизости, иначе проблемный звук совсем исчезнет.

Мы приближаемся к неприметному трехэтажному зданию с покатой крышей и тут разминаемся — Миха проезжает за ворота, а я подыскиваю местечко потише и тоже паркую машину. Риск потерять соединение со слабым «жучком» все возрастает, поэтому я наспех просовываю капельку наушника в ухо, креплю под курткой передатчик и бегу в обход, надеясь обнаружить место для незаметного проникновения внутрь здания.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Не нужно.

Нет, почему же, сходи вместе с ней. Послушай, вдруг ей удастся вспомнить что-нибудь интересное из нашего общего недолговременного прошлого?

Но Миха не движется дальше заветной двери кабинета.

Звук все слабеет, пока не исчезает насовсем. Чертыхаясь одними губами, пересохшими от волнения, спешу к замеченному мною черному ходу для работников, возле которого, к счастью, никого не обретается. Голос моей любимой девочки снова возрождается в моей голове — она где-то поблизости, знакомится со специалистом по гипнозу, имени которого я не смог расслышать. Ничего страшного. Убедившись, что звук подается исправно, оглядываюсь по обе стороны от себя, проверяя отсутствие лишних людей, укоренившейся привычкой хамелеона сливаюсь с ближайшей стеной и весь обращаюсь в чуткий слух. Невидимый мне мужчина рассказывает Серафиме о том, что ему известно о ее истории.

— Вы когда-нибудь подвергались процедуре гипноза?

— Нет, — должно быть, она устраивается в кресле.

— Что ж, это совсем не сложно, даже увлекательно в какой-то степени. Вы будете спать и в то же время находиться в полном сознании. Все, что нам с вами удастся выяснить в ходе сеанса, останется в вашей памяти, даже когда вы откроете глаза.

— Вы сможете мне помочь?

— Я попытаюсь. Но вам тоже придется приложить некоторые усилия. Прежде всего, постарайтесь мне довериться. Каким бы ни было ваше отношение к технике гипноза, мотивируйте себя на положительный эффект нашего эксперимента.

— Да… хорошо.

— Я буду вам помогать, но именно вы станете моим проводником по самым темным закоулкам ваших воспоминаний.

— Звучит… не очень обнадеживающе, — она наверняка силится улыбнуться, маскируя сомнения.

— Ну, почему же?

— По правде говоря, мне немного страшно.

— Вы боитесь того, что можете вспомнить?

— Да, наверное. Загвоздка в том, что я должна вспомнить, иначе у меня вряд ли получится переступить через… определенный этап своей жизни.

— А как вы считаете, насколько велико ваше желание перевернуть истрепанную, до дыр зачитанную страницу прошлого и двинуться дальше? — мягким тенором шелестит невидимый специалист.

— Думаю… оно достаточно сильное, — неуверенно отвечает она.

Что-то раздражающе постукивает в моем забитом капелькой ухе, отпечатывая звуки из недоступного взору кабинета.

— Скажите, Фим, как часто вы видите сны?

Вопрос приводит ее в легкое замешательство.

— В последнее время я почти каждую ночь вижу какие-то страшные образы из своего прошлого. Кажется, это один и тот же сон, но показанный будто бы с различных ракурсов… Не знаю, как это объяснить…

— Я понимаю.

— Может, вы уже сразу вынесете мне готовый диагноз? — нервно хихикает она.

— Ну что вы, Серафима, моя задача состоит совсем в другом, — тоже смеется доктор, но почти сразу его голос приобретает прежние участливо-доброжелательные нотки. — Вы смотрите в бездну. Мы двинемся от обратного и попробуем отвести вас как можно дальше от края, а если повезет, попутно восстановим некоторые из утерянных файлов в вашей памяти. Вы смотрели шоу «За стеклом»?

— Нет.

— Не страшно. Представьте себя в роли зрителя. У вас VIP-место, вы находитесь по другую сторону очень прочного стекла, высокого и бесконечно длинного, и в режиме онлайн наблюдаете за всем, что происходит там, внутри. Вы видите все, но вас не видит никто. Вы в полной безопасности.

— … Ладно.

— Примите удобное положение. Вот так, откидывайтесь на спинку кресла… — я воочию представляю, как невидимый доктор протягивает к моей Принцессе свои руки, помогая ей расслабиться. — Закройте глаза, отпустите от себя внутреннее напряжение. Следуйте только за звуками моего голоса в вашей голове.

Не знаю, насколько поддается гипнозу моя девочка, но на меня отголоски этих поскрипываний не производят никакого эффекта. Должно быть, доктор проводит еще какие-то манипуляции для того, чтобы ввести ее в сомнамбулическое состояние.

— Вы заканчиваете университет, — его интонации скачут, то затихая, то наоборот, возвышаясь на общем фоне. — Какая у вас специальность, экономика?

— Да. Внешнеэкономическая деятельность, — ее голос звучит совсем слабо, я едва могу разобрать отдельные слова.

— Остается совсем немного времени, прежде чем двери университета захлопнутся за вашей спиной. Но пока вы еще здесь, давайте представим вас на одной из последних, наиболее запомнившихся вам лекций…

Он начинает к ней подступ издалека, медленно, капля за каплей вытягивая из моей Принцессы то, что в обычном состоянии она бы не вспомнила за незначительностью подобных эпизодов. Но теперь слова срываются с ее губ легко и непринужденно, словно она описывает все, что происходит с ней в настоящий момент. Приваливаюсь плечом к стене и, прикрыв на мгновение глаза, воочию представляю себе ее за партой, рядом с вертлявой девчонкой, очень похожей на ту, которая погибла при аварии на лесной дороге.

Поразительно, но она в самом деле пересказывает ему содержание лекции двухгодичной давности.

— Вы уже знаете, в чем пойдете на свой выпускной?

— Конечно, — она оживляется, принимаясь описывать ему свое платье. Я тоже его хорошо помню. Оно было светлым, цвета кофе с молоком, и на мой взгляд совершенно ей не шло, притупляло ее красоту, хотя глупые подружки наперебой убеждали Серафиму в обратном. Не имея возможности заткнуть им рты и выступить со своим мнением, я сделал по-другому. Несколько вечеров подряд кликал по страницам интернет-магазинов, придирчиво высматривая среди дикого количества вычурных женских шмоток то самое, пока, наконец, не обнаружил потрясающее платье из тонкой материи яркого красного цвета. Я сразу понял, что это именно оно. Я хотел, чтобы она была в красном и не колебался ни секунды, нажимая на значок корзины для покупок, отправляя туда платье сразу в двух размерах…

— Где вы сейчас, Фим?

— В машине, — бормочет она в ответ. — Мы движемся по проселочной дороге. Вокруг сплошные деревья, и дорога очень узкая. Хорошо, за все это время нам не попалось ни одного встречного автомобиля, иначе пришлось бы ползти по заросшей обочине.

— С вами кто-то еще?

— Да, это Дашка, моя одногруппница.

— Вам знакома эта дорога?

— Нет. Мне немного неуютно, но Володя говорил, что ездил здесь много раз. Он достаточно подробно растолковал мне маршрут, чтобы я не свернула в неправильном месте.

Доктор не спрашивает, кто такой Володя. Он просит ее описать дорогу, останавливается на словесном изображении качающихся ветвей деревьев и ее малозначительных разговорах с одногруппницей. Умело расслабляя мою Принцессу болтовней на различные отвлеченные темы, он все больше погружает ее в транс, раздваивая реальность на две параллельные прямые. Понемногу меня уносит звуками ее теплого голоса в те бесценные мгновения, когда я с трепетом держал ее безвольно висящие руки, касаясь тонких запястий окровавленными губами, впечатывал в себя любимый запах, всеми силами стремясь отдалить неминуемость расставания. Когда я с пылкой страстью рассказывал ей о своей любви, просил уступить мне, в исступлении гладил пальцами ее острые плечи, она ничего не осознавала. Ее глаза упирались в мое обезображенное гримом лицо, но смотрели куда-то сквозь меня, пока я клятвенно обещал ей влачить свое жалкое существование только ради того, чтобы иметь возможность быть с ней рядом.

Эта любовь беспощадно сжигает меня изнутри, но в то же время дарует ни с чем не сравнимое ощущение обретенного смысла жизни, надежды, перманентной эйфории всего лишь от осознания существования на одной планете со мной этой неповторимой девушки. Если бы моя Принцесса жила в другой стране, на другом континенте, в непроходимых тропических лесах или на острове, затерянном посреди бескрайнего океана; если бы она была кем-то или чем-то иным, бесформенной сущностью или внеземной цивилизацией, я истесал бы все ноги до кровавых мозолей, почти неживой и с трудом осознающий реальность вокруг себя, рано или поздно все равно бы нашел ее. Я бы заново придумал ее. Я не могу сбиться с ее следа, чувствую в себе ее жизнь и твердо знаю: ничто на свете не способно разлучить нас, впаянных друг в друга кем-то свыше задолго до того, как мы с ней вернулись в этот мир такими, какие мы есть сейчас. Этого нельзя было избежать.

Понемногу, слово за слово, я пытаюсь донести до нее эту несложную мысль, с горечью наблюдая за тем, как она бредет на мой отчаянный зов, сбиваясь на каждом шагу подобно слепому котенку. Я хочу ей помочь, взять на руки и самому пронести через длинную дорогу к другому краю нашего общего маршрута, но вокруг нее слишком много чужих лиц, способных навредить мне. Как ни прискорбно, но я должен держаться от них подальше. И от нее. Это залог нашей будущей счастливой жизни. Чтобы обрести, я должен потерять все, что у меня есть. Лишь тогда я заслужу право приблизиться к ней в том виде, в каком она должна будет принять меня, узнать, ответить на мою любовь.

— Что-то происходит… Господи… Все вверх дном, я не понимаю, что это значит… — она вдруг захлебывается словами, начиная дышать часто-часто, и тотчас доктор пытается купировать ее тревогу:

— Спокойно, Фим, все хорошо. Все хорошо. Помните, что бы вы ни увидели, это происходит с кем-то за стеклом, не с вами. Вы по-прежнему по другую сторону, я держу вас за руку, вы здесь, со мной, в полной безопасности. Постучите по нему и убедитесь в том, что его нельзя пробить, — он глубоко выдыхает.

— Да…

— Что вы сейчас видите?

— Ничего, — ее дыхание постепенно выравнивается, и я сам не замечаю, как осторожно прижимаюсь лбом к стене, прикрывая глаза рукой.

— Хорошо. Давайте попробуем немного пройтись вдоль стекла.

— Я вижу… перевернутую машину. Себя. Почти нечем дышать, здесь такой тяжелый запах, очень похожий на… кровь, — она снова приходит в волнение. — Даша! Что с ней? Она мертва? Она мертва…

— Ваша подруга не дышит?

— Я… Я не знаю, она не двигается. Мне нужно выбраться отсюда и помочь ей.

— Вы дергаете автомобильную дверцу?

— Замок заклинило.

— Что же вы делаете?

— Я пытаюсь выбраться через боковое стекло. Оно разбито. Мне нечем вытащить осколки, поэтому я хватаюсь за него голыми руками. Мои ладони в крови.

Все так. Осколки стекла беспорядочно впивались в твою нежную кожу, разрезая ладони и запястья, но я впоследствии обработал все твои раны, Принцесса. Все до единой. Я знаю, тебе было больно, хотя ты по большей части молчала, ни словом не обмолвившись о своих ощущениях. Молчала, потому что не могла говорить.

— Что происходит теперь? — после непродолжительного молчания спрашивает специалист.

— Здесь кто-то есть, — зловещим шепотом выдает она.

— Кто-то еще, помимо вас и вашей подруги?

— Еще… Мужчина. Я его слышу.

— Он разговаривает с вами? — настораживается доктор.

— Да… Кажется, да.

— Что он говорит вам, Серафима?

— Не могу разобрать. Стекло не пропускает звуки.

— Давайте сделаем один маленький шаг назад, Фим. Прижмитесь щекой к стеклу и замрите в таком положении. Прислушайтесь к словам мужчины, это очень важно.

— Принцесса, — я вздрагиваю, уловив ее острый всхлип, стрелой вонзившийся мне в самое сердце. — Он называет меня Принцессой. Он обещает помочь, но… — она замолкает, и на этот раз чертов гипнотизер не прерывает ее молчания, дожидаясь, пока она сама продолжит говорить. — Он не собирается этого делать. У него недобрые намерения. Он врет. Я знаю, что он мне врет.

* * *

Время отсчитывает уже не минуты. Время отсчитывает целые года. Я тихо жду своего часа; моего терпения хватит надолго. Я ужасно устал, но могу оставаться в тени, даже если понадобится ждать еще год, два, сколько угодно, прежде чем она поймет весь скрытый смысл моих невосполнимых жертв и сдастся в мою власть, наполнит меня прежней живительной силой. Но теперь обстоятельства изменились. Медлить больше нельзя. Еще немного, и для того, чтобы вернуть себе ее внимание, мне придется перерезать половину города, а простое умерщвление, убийство ради самого убийства привлекает только закостенелых маньяков. Я же забирал жизни вынужденно, как художник, отбирая лучшие кисти и краски для своей будущей картины.

— Я лежу на чем-то очень мягком, — снова заговаривает моя Принцесса, ведомая словесными подсказками невидимого доктора, подталкивающего ее к восстановлению цепочки давних событий.

— Вы можете осмотреться вокруг?

— Нет. За стеклом очень темно, я вижу только отдельные вспышки белого света.

— Давайте пройдемся вдоль него, пока видимость не станет четче?

Заминка.

— Я лежу на кровати. Она очень низкая, но матрас такой толстый, что это почти не бросается в глаза. На мне длинное красное платье с треугольным вырезом и продольным разрезом от бедра. Не понимаю…

— Вам незнакома эта вещь?

— Нет. Это не мое платье! — Чертов эскулап, она снова напугана!

— Рядом с вами есть кто-то еще?

— Я вижу только часть комнаты. Не знаю. По-моему, нет…

Ну же, милая, я ведь был тогда с тобой рядом. Осмотрись хорошенько, я всего лишь в двух шагах от тебя.

— О, Боже, я вижу его! — испуганно восклицает она в тот же миг ответом на мои мысли. — Он сидит на стуле и смотрит прямо на меня. Он не двигается, что-то говорит, но…

— Прислушайтесь, попытайтесь понять, что именно ему от вас нужно?

— Я не знаю, не знаю! Он просто кошмарен, — дрожащим голосом выдает Серафима. На моих щеках играют желваки. — Он похож на безобразного клоуна из грубо сколоченных фильмов ужасов. Эта его широкая улыбка от уха до уха, как у измученной жертвы… Ярко-красный рот… Не хочу, не хо…

— Все в порядке, Фима, все хорошо, — торопливо обрывает ее специалист, пресекая очередной приступ восходящей паники. — Вы не должны бояться. Вы по-прежнему находитесь за толстым стеклом, а то, что вы видите, не имеет к вам ни малейшего отношения.

— Я не хочу на него смотреть, — жалобно просит она.

— Подумайте, может, этот человек напоминает вам кого-то из ваших знакомых?

— Я не смотрю на него! Мне страшно. Нет, нет, не хочу…

— Как пожелаете, Серафима, — не настаивает мужчина. — Давайте пройдем темные участки, пока там, за стеклом, вновь не забрезжит свет.

Она заметно расслабляется:

— Да, я что-то вижу.

— Рассказывайте мне, Фим.

— Он поднимает меня с постели, очень аккуратно прижимает к своему телу и ведет куда-то…

— Что вы видите вокруг себя?

— Головы животных, — на редкость отчетливо произносит она.

— Хм… вы имеете в виду, охотничьи трофеи? — блещет эрудицией гипнотизер.

— Кажется, здесь есть и чучела.

— Как думаете, это место может быть охотничьим домиком?

— Не знаю.

Я медленно поднимаю ресницы, тупым взглядом уставившись в серую стену напротив своих глаз. Этот голос в моей голове, кем бы он ни был, поразительным образом выуживает из моей беспамятной Принцессы куда больше, чем я мог ожидать.

— А человек в гриме? Он молчит?

— Нет, он твердит что-то о долгожданном свидании. Говорит, что не мог больше ждать, особенно когда я прервала с ним общение, отправив его контакт в черный список.

Даже по прошествии времени я вновь испытываю нечто похожее на пробуждающуюся ярость, стоит ей лишь напомнить мне об этой нелепости, о черном списке.

— То есть, вы общались с ним раньше?

— Я никогда не видела его в реальной жизни. Мы общались в социальной сети, но потом его настойчивость начала меня раздражать и даже пугать, поэтому я прекратила общение с ним.

Кому ты доверяешь, Миха? Она будет говорить тебе миллионы слов о своей любви, казаться трогательно беззащитной, незримо привязывая тебя к себе все крепче, и однажды придет момент, когда ты сам не заметишь, как глубоко завязнешь в ней, готовый на все, что угодно только ради одной ее улыбки. И вот тогда-то ты станешь моим самым опасным врагом. Ты станешь таким же, как я.

— Где вы теперь, Серафима?

— Сквозь стекло все ощущается размытым, но… Я вижу круглый стол в очень знакомых декорациях. Это… похоже на сценку, которую моя мама исполняла в театре. Я много раз пересматривала ее в записи. Круглый стол и три красивых девушки в одинаковых платьях, одна из них сидит чуть поодаль, две другие по обеим сторонам. Они очень ярко накрашены. Здесь много воздушных шаров, а по углам стоят плетеные корзины с алыми розами. Цветов так много, что от их запаха у меня кружится голова…

— Ваш спутник рядом с вами?

— Он здесь. Это Лицедей, — впервые я слышу свое прозвище из ее уст. — Он сажает меня в центре и сам устраивается напротив.

— Что происходит, как вы считаете? — теперь в прежде спокойном голосе специалиста по гипнозу сквозит неприкрытая тревога.

— Он обещал мне сюрприз на нашем первом свидании. Это почти точное воспроизведение той сцены, в которой играла мама, — машинально бормочет Серафима. — Это ее самая любимая роль. Девушки ожидают появление Принцессы, они ее прислужницы. А платье на мне… Оно тоже красное, как и на ней.

— Ваша мама актриса?

— Она играет в театре.

— И этот человек напротив, он доподлинно восстанавливает одну из сцен спектакля с ее участием?

— Я… я уверена в этом.

— А девушки? Фима, что делают девушки?

— Они не двигаются. Их глаза широко распахнуты, но взгляды ничего не выражают, кажутся застывшими, как у фарфоровых кукол. Это…

— Фима, все хорошо.

— Это не куклы. Но они не живые. Они похожи на чучела животных, которые были там, в других комнатах.

— Серафима, — заминка доктора объясняется полной неожиданностью от такого поворота сеанса. Он не знает, можно ли расценивать ее слова, как правду, но ему становится не по себе от подобных признаний. — Вы хотите сказать, что эти девушки… такие же, как чучела животных? Вы уверены в этом?

— Они мертвы. Все трое.

Конечно, мертвы, Принцесса. Живыми они бы ни за что не согласились принять участие в нашем маленьком спектакле. С ниточными марионетками иметь дело всегда проще, чем с живыми людьми. Мои актрисы не были избалованы капризной звездной славой.

— Фима, послушайте меня. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на человеке в клоунском гриме. Не бойтесь посмотреть в его лицо, он ничего не может вам сделать. — невольно закусываю губу, ощущая, как все сильнее кружится моя голова. — Он не знает, что вы здесь. Он вас не видит. Всмотритесь в него как следует и попробуйте представить на его месте кого-то очень похожего. Кого-то из ваших знакомых. Вы знаете этого человека?

— Да, — шепчет она, обрывая натянутую до предела нить моего сердца.

Глава 30. УЧИСЬ ОСТАВАТЬСЯ ЖИВОЙ

Серафима

— Я его знаю, — произношу задумчиво, таращась в темный потолок перед собой. В комнате не горит свет, впервые за долгое время я не чувствую в нем никакой потребности. За приоткрытым окном льет шумный осенний дождь. Вполуха прислушиваясь к грохоту тяжелых капель по подоконнику, я лежу на диване лицом к подсвеченному проему в коридор. Мишка где-то на кухне, но это не мешает нашему диалогу. — Мы виделись с ним в реальной жизни. На сеансе я не смогла его рассмотреть, хотя он был рядом, но… все время как будто ускользал от меня. Доктор сказал, это последствие приема той дряни, которой пичкал меня Лицедей. Наркотик стер мою память, оставив от нее жалкие обрывки.

— Но ты все равно уверена, что этот тип — кто-то из твоих знакомых?

— Он прячется среди них. Да, я уверена, — недавний сеанс гипноза помог мне прочистить мозги, хотя так и не подтолкнул к разгадке самого главного вопроса, ответ на который я всегда боялась услышать.

— Но если тебе не удалось его узнать…

— Мне нужно что-то еще, — перебиваю, внутренне ощущая в себе странную готовность двигаться дальше невзирая на сомнения и страх. — Я хочу провести еще хотя бы парочку сеансов.

— Серьезно?

— Это не так страшно, как мне казалось. Я была там, все повторялось вновь прямо на моих глазах, но на этот раз картинка виделась четче, а я чувствовала, что не одна, знала, стоит сказать лишь слово, и весь кошмар сразу же закончится, — очередной раскат молнии на время заглушает мой голос. — Я хочу вернуться в тот момент, когда Лицедей порезал мне лицо, — добавляю тише, не уверенная, что Мишка меня услышит. Но он отзывается:

— Это уже слишком, не думаешь?

— Нет, — возражаю, хотя у меня все же остаются некоторые сомнения в том, что боль можно вылечить болью. Но теперь я как никогда готова рискнуть, даже если для установления истины мне придется столкнуться лицом к лицу со своим главным кошмаром. — Когда он делал это, то был совсем рядом; прикасался ко мне, смотрел прямо в мои глаза, — расплывчатые образы пробирают до мурашек, на миг пошатнув мою уверенность, но я все же упрямо продолжаю. — Если постараться, как следует сфокусироваться именно на этом моменте, думаю, я могу вспомнить что-то, способное натолкнуть меня на верную мысль…

— Если тебе хоть как-то это поможет, давай продолжим двигаться в таком направлении, — голос звучит ближе, вскоре Мишка показывается в дверном проеме, и все прочие раздражители — шум за стеклом, бьющие наотмашь впечатления после сеанса, замерший в тени Лицедей, ждущий моего промаха — незаметно отходят на второй план. — Я все устрою, — Мишка подходит к дивану. — Впервые вижу тебя такой воодушевленной.

— Я просто устала его бояться и хочу узнать правду, — отвечаю с заминкой.

— Даже не верится, что совсем недавно ты ни в какую не желала прибегать к технике гипноза, и поиски правды совсем тебя не заботили, — он опускается на корточках у изголовья дивана, скрывшись из поля моего зрения.

— Ты меня убедил, — оттягиваю длинные рукава свитера, скрывая пальцы. — Знаешь, теперь я все поняла. Ты был прав, нельзя вечно прятаться от своих страхов. В какой-то момент они все равно настигнут, чтобы накрыть с головой, возьмут верх, и вот тогда-то спасаться будет слишком поздно. А я очень хочу спастись. Так что… спасибо тебе за идею.

— Ради тебя — что угодно. Можем даже к гадалке съездить, — парирует он со смешком, перебирая мои распущенные волосы между своих пальцев.

— Если дополнительные сеансы не дадут результата, поедем к гадалке, — соглашаюсь.

— Думаю, все это закончится куда раньше, — подавшись вперед, он легонько целует меня в висок, кладет ладони на мои плечи и потирает их сквозь мешковатый свитер, развивая для меня свою мысль. — Либо чертов псих не выдержит и выдаст себя сам, либо мы даже не станем его ждать и просто уедем куда-нибудь подальше отсюда. Начнем все с самого начала.

— Уедем? — запрокидываю голову, встречаясь с его взглядом, который он тут же отводит в сторону.

— Это… как раз тот редкий случай, когда я предпочел бы прислушаться к голосу разума и отступить до начала боя. Не в смысле сдаться, — добавляет поспешно. — Первым делом я должен вывести тебя из-под прицела. Сейчас ты со мной, и я разорву любого, кто захочет к тебе приблизиться, но быть возле тебя каждую секунду попросту не в моих силах. Даже если я буду таскать тебя за собой днем, а ночью запирать здесь, мы не продержимся такими темпами слишком долго. Однажды меня все равно не окажется рядом, и ублюдок обязательно этим воспользуется.

— Он ждет. Я знаю.

— Теперь и я тоже, — Мишка зарывается лицом в мои волосы, подобравшись поближе к уху, и шепчет вполголоса. — Если он до сих пор не угомонился, значит, в любой момент способен проявить себя вновь. Я не хочу тобой рисковать. Давай уберемся отсюда?

— Но куда?

— Не все ли равно? Где бы ты хотела оказаться?

— На Аляске. С бурыми медведями, — выпаливаю машинально, не задумываясь, оттягивая время для ответа и сам ответ. Меня стопорит; мысль о том, чтобы сорваться с места, покинуть этот серый, ужасный, но такой родной, привычный город, никак не откладывается в моей голове даже при том, что надо мной вновь возникла слишком реальная угроза быть пойманной в хитроумно расставленный капкан.

— А если вместо медведя буду я?

— Ты правда способен бросить все, чтобы увезти меня отсюда? — недоверчиво спрашиваю, приподняв голову.

— Да, — просто отвечает он.

— Потерять все?..

— Меня здесь ничего не держит.

— А семья?

— Вовсе необязательно терять с ними связь.

— Да, но если ты будешь с ними общаться, Лицедею не составит никакого труда нас вычислить…

— Слушай, — Мишка обхватывает ладонями мое лицо, вынуждая меня снова запрокинуть голову. Он смотрит очень серьезно, взглядом передавая мне то, о чем еще не успел сказать. В случае нашего побега из города все изменится раз и навсегда, нам обоим придется начать все с самого начала, и пусть в моем случае это скорее к лучшему, но тянуть следом за собой Мишку, стереть его прежнюю жизнь я не имею никакого права. — В конце концов, это даже обидно. Я признаюсь, что готов все бросить ради тебя, а ты никак не можешь выкинуть из головы своего Лицедея.

— Я ни при чем, это он не дает мне о себе забыть, — и тут же с удивлением подмечаю, что могу говорить о Лицедее почти непринужденно, без привычного содрогания. Когда я рядом с Мишкой, Лицедей заметно теряет в своей власти надо мной.

— Думай обо мне. Пусть он идет к черту, — требует Мишка, наклоняясь и целуя меня в губы. Завожу ладони назад, обнимаю его за шею, притягиваю ближе к себе, сцепляя пальцы на его затылке.

— Пусть идет к черту, — послушно повторяю я. — Иди сюда, полежи со мной, — зову, подвигаясь с края дивана поближе к стенке.

— Лежать с тобой рядом может только мертвый, — хмыкает в ответ Мишка, но положение все-таки меняет, ложится на освобожденный край и обвивает ладонью мою талию, прижимая к себе обеими руками.

— Можешь меня поцеловать если тебе вдруг станет скучно, — великодушно разрешаю я, поерзав в его объятиях.

— Кажется, мне уже скучно. Лежать с тобой — такая тоска, — он сжимает мое податливое тело еще сильнее, покрывая поцелуями щеки, свежий рубец, доставшийся в подарок от Лицедея, подбородок, вновь возвращается к приоткрытым губам. О скуке с ним не может идти и речи. Если так будет всегда, то какая разница, в каком уголке земли устраивать наш новый приют?

Улучив момент, я возвращаюсь к недавней теме:

— Давай уедем, все равно, куда и когда. Если ты правда готов к таким переменам…

— Это ерунда, Фим. Ради тебя я пойду на что угодно, слышишь? На что угодно.

— Просто не бросай меня. Без тебя мне будет очень паршиво, — передергиваю плечами от одной только мысли, что это может произойти.

— Мне без тебя тоже. Но мы ведь до такого не доведем, правда, солнышко?

Ни отсутствие света, ни оглушающий грохот молний за окном не могут напугать меня, когда он рядом. Раньше у меня не хватало духу решиться обрубить все концы, уехать, сбежать ото всех так далеко, чтобы не нашли, и начать жизнь с чистого листа, сделать что-то, способное высвободить меня из невидимой хватки Лицедея. Раньше я была одна против всех. Но теперь у меня есть союзник, который поможет мне победить.

— Правда, — подтверждаю, сдаваясь на волю его ловких рук, забирающихся под мой свитер.

* * *

Проснувшись, я не сразу понимаю, что вторая половина широкой постели не пустует, и, по привычке перекатившись на нее со своей, оказываюсь в теплых Мишкиных объятиях. За окном светит по-осеннему приглушенное солнце, а он все еще здесь, лежит рядом со мной и вроде бы вовсе не торопится покидать меня на несколько долгих часов рабочего дня. Приподнявшись на локте, я касаюсь губами слегка колючей щеки, приобнимаю его за шею, и тонко вскрикиваю, когда он с легкостью подминает меня под себя, обращая невинный поцелуй в долгий и более глубокий. Отвечая ему, забрасываю ладони на его шею и смыкаю ресницы, воспринимая все это как невообразимо приятное продолжение прерванного сновидения.

— С добрым утром, любимая, — ласково шепчет Мишка в мои губы, убирая упавшие на лицо пряди указательным пальцем.

— А оно действительно доброе, — улыбаюсь, вновь распахивая глаза и ловя на себе его взгляд. — Что ты тут делаешь?

— Ничего особенного. Смотрю на тебя.

— Это ты зря, — с сомнением выражаю я, устраиваясь в его объятиях. Мишка натягивает плед мне на плечи. — Я отлично знаю, как выгляжу по утрам, а ты уже пообещал, что меня не бросишь, и, в общем-то, тебе никто не позволит забрать слова назад…

— Я могу повторить их тебе еще сотню раз, если хочешь.

— Хочу.

Он смеется, целуя меня в макушку, но все-таки подхватывает:

— Я тебя не брошу, потому что не отношусь к тем идиотам, которые добровольно выбрасывают кусок своего сердца. Особенно, когда две половины так неплохо ладят друг с другом.

На мой ответный смех, заглушаемый его поцелуем, накладывается звук ожившего мобильного телефона. Не выпуская меня из объятий, Мишка тянется за ним к прикроватному столику, мельком смотрит на экран, нахмурившись, прикладывает телефон к уху, одновременно садясь на постели.

Разговор выходит коротким и для меня малосодержательным. По односторонним фразам я понимаю, что звонит мать одного из Мишкиных учеников, который в данный момент находится в больнице. О том, что вчера произошло в «Олимпе», Мишка рассказал мне в самых общих чертах, свернув тему в самом начале, так как нам нужно было собираться на сеанс гипноза. А после я была слишком увлечена новыми сведениями, и Мишка тоже более не возвращался к этой теме. Но общий смысл звонка я улавливаю. Закончив разговор, он замирает в одном положении, опершись подбородком о край телефона. Я осторожно трогаю его за плечо:

— Что там?

— Да… так, — он не двигается, о чем-то задумавшись. — Получили результаты анализов, в крови Пашки обнаружили следы наркотических веществ. — Мишка негромко чертыхается, не сдержавшись. — Ну, конечно, он не стал бы вести себя подобным образом на ровном месте.

— Ты знаешь его только по вашим тренировкам в зале, но в жизни он может быть совсем другим человеком, — замечаю я.

— Нет. Я хорошо знаю Павла. Сам он в жизни бы не притронулся к этой дряни, — Мишка выбирается из постели, отбросив телефон на край столика, и начинает быстро натягивать на себя водолазку.

— Ты уезжаешь?

— Думаю, мне лучше съездить туда и попробовать с ним поговорить, — Мишка оборачивается ко мне и с полминуты над чем-то размышляет. — Поедешь со мной? Это не займет много времени.

— Лучше отвези меня к родителям, — я тоже принимаю вертикальное положение, не без сожаления расставаясь с теплым одеялом. — Мама звонила, они с папой что-то планируют к моему дню рождения, хочу попробовать убедить их ничего не предпринимать.

— У тебя скоро день рождения?

— Да, случается раз в год, у тебя разве нет?

— Я не в том смысле… И сколько тебе будет?

— Двадцать три.

— Совсем ребенок, — поддевает Мишка.

— Ты сам-то намного старше?

— Порядком старше.

Фыркнув, я принимаюсь подбирать свои вещи, попутно натягивая их на себя, а заодно тренируясь в убеждении на Мишке, который так же, как и родители даже слышать не хочет о том, что день моего рождения, в сущности, ничем не отличается от вереницы других дней.

* * *

Маму я нахожу в комнате, перед широким плазменным экраном, на котором прокручивается старая запись одного из ее спектаклей. Она сидит в мягком кресле спиной ко мне, поглощенная просмотром, поэтому замечает мое появление только когда я опускаюсь на подлокотник ее кресла и кладу ладонь ей на плечо. Она вскидывает голову и тут же, улыбнувшись, тянется к пульту. В последний момент я накрываю ее ладонь своей и сама нажимаю на паузу, захватившую момент, когда четверо девушек оказываются за круглым накрытым столом в декорациях, очень похожих на те, что я рассматривала на вчерашнем сеансе.

Тот самый спектакль. Та самая сценка. Чаепитие Принцессы в кругу ее верных подружек.

— Привет, милая, — немного удивленно говорит мама.

— Привет, — наклонившись, я целую ее в щеку. — Пересматриваешь старые записи?

Стоп-кадр на экране притягивает меня, как магнитом, но голос мой звучит непринужденно и естественно. По крайней мере, хочется в это верить.

— Да, — мама опять смотрит на экран. — Захотелось поворошить прошлое. Это была одна из моих любимых ролей.

— Принцесса. Я помню, — мой взгляд тоже не отрывается от застывшего экрана. — Кажется, именно после этого спектакля тебе подарили моего клоуна?

— Какого клоуна? А, игрушку!.. Да, кажется, после него, — мама улыбается.

— У тебя было много поклонников. Странно, что они не забросали наш дом мягкими игрушками, — захожу издалека.

— Клоуна мне подарил мальчик, — возражает мама, слегка нахмурив брови. — Он сказал, что это его любимая игрушка, поэтому я не хотела ее брать. Но затем он сказал, что я его любимая актриса, и ему очень хочется, чтобы клоун был у меня. Как я могла отказаться?

— А ты помнишь этого мальчика, мам?

— Нет… Не особо. Просто мальчик, темненький, щупленький, самый обычный.

Неужели бывают подобные совпадения? Я только-только нащупала связь между помешательством Лицедея и этим злополучным спектаклем, как мама с какой-то стати засела пересматривать именно эти старые кадры. Между тем, она ничего не может знать о том, что имеет косвенное отношение к произошедшему со мной два года назад. Не может и не узнает.

— Когда-то я думала, что придет время, и ты обязательно сменишь меня в этой роли, — смеется мама, не догадываясь о моих мыслях.

— Но все вышло совершенно иначе. — подхватываю тоскливо, прибавив про себя, что и я тоже имела на свою жизнь совсем другие планы. — Этот спектакль еще проигрывают на сцене?

— Нет, — она печально качает головой. — Зрители потеряли к нему интерес, и спектакль убрали из репертуара.

— Очень жаль, — отвечаю, думая о том, как Лицедей мог с такой точностью воспроизвести одну отдельно взятую сценку из маминого спектакля. Если бы он был в числе зрителей, мог ли он настолько хорошо все запомнить, чтобы повторить уже у себя? А если он посещал спектакль не один раз? Нет, все равно очень сомнительно…

— Ну да ладно, — слишком оживленно говорит мама, дотягиваясь до низкого столика и тарелки с шоколадным тортом на нем. — Не составишь компанию?

— Нет, — отказываюсь, все еще размышляя о возможностях Лицедея. Где бы он мог достать запись? Где-нибудь в театре? У нас дома?.. — Мишкина сестра учится печь пироги, а результаты тестирует на нас, и пока ее интерес к экспериментам только разгорается, мне лучше не увлекаться выпечкой.

— Глупости, — мама окидывает меня придирчивым взглядом. — У тебя моя фигура, так что переживать тебе совершенно не о чем. Но… — она запинается, не решаясь продолжить. — Наверное, я все-таки рада, что тебя вновь начинают заботить подобные мелочи.

— Вовсе не мелочи, — возражаю, положив ладонь себе на талию. — Если их не видно сейчас, это не значит, что так будет всегда.

— Посмотри на свою мать, — вернув себе мое внимание, мама показательно отправляет в рот кусочек торта.

— Ты прекрасна, — соглашаюсь я.

— Вот именно, — ничуть не сомневается мама.

Какое-то время мы дружно смотрим на стоп-кадр, вырванный из давней сценки.

— Давай пройдемся по магазинам? — вдруг предлагает мама, вновь переключившись на меня. — Выберем тебе платье…

— Зачем? Я их уже несколько лет не носила.

— Думаю, стоит начать снова, тем более, через два дня будет отличный повод. На твой день рождения закажем столик в ресторане, все будет тихо мирно, как ты и хотела. Соберутся только самые близкие — мы с папой, ты, Володя…

— Володя? — переспрашиваю в замешательстве.

— Ну да, — невозмутимо отвечает мама.

— Но зачем?.. Подожди, — я поднимаюсь с подлокотника. — Я против ресторана и вообще любых других инициатив по празднованию моего дня рождения, даже самых тихих и самых мирных.

— Симочка, просто положись на нас с папой.

— Нет-нет-нет, — останавливаюсь напротив нее. — Мама, я очень прошу вас остановиться. Я не буду отмечать свой день рождения, а вы не будете на этом настаивать, ладно?

— Ладно, — слишком быстро соглашается мама. — Отменяем ресторан, устроимся прямо здесь, в нашем доме. Позовем Володю, и…

— Зачем вам Володя? — теряя терпение, обрываю я, положив ладонь на спинку дивана.

— Как это зачем? Вы с ним столько лет вместе!

— Я с ним не встречаюсь, мам.

— А он знает об этом?

— Конечно, знает, Даже если не верит, — я устало отвожу с лица прядь волос.

— Он звонил мне вчера, — внезапно огорошивает мама. — Спрашивал, что мы планируем делать, как будем тебя поздравлять…

— Никак! — отрезаю я. — Вы никак не будете меня поздравлять. И он не будет. Если вы намерены настаивать на своем, вам придется связать меня и засунуть кляп в рот.

— То есть, ты хочешь провести вечер дома в одиночестве?

— Я останусь с Мишкой.

— Но это ведь… не серьезно?

— Серьезнее некуда.

— А как же Володя? Ты ведь его любишь.

— Думаю, я никогда его не любила. Теперь мне есть, с чем сравнивать, — не желая углубляться в эту тему, я перевожу взгляд на плазму и тянусь к пульту. — Ты пересматривала свой спектакль. Почему бы нам не посмотреть его вместе?

* * *

Перед тем, как покинуть родительский дом, я решаю заглянуть в свою старую комнату, чтобы забрать игрушечного клоуна, подаренного когда-то моей маме самим Лицедеем. Не знаю, откуда возникло это желание, но игрушку я теперь собиралась держать при себе. Как призрачную связь с Лицедеем. Раскрашенную, набитую ватой тряпку, которой он придавал слишком большое значение.

В моей комнате все осталось так же, как и было при мне, за одним-единственным исключением: клоуна на своем привычном месте я не обнаружила. Потратив десять минут на поиски, я заглянула во всевозможные места, проверила шкафы и полки, но клоун испарился бесследно. Сообразив, что в комнате его не найти, я почувствовала легкий холодок по коже. Кто мог его забрать? Разумеется, это не мои родители.

Лицедей имеет доступ к моей комнате?..

Он мог проникнуть сюда до того, как родители вернулись в город, вряд ли они оставляли в свое отсутствие полк охраны. Но даже если так, он все равно был тут, копался в моих вещах, зачем-то забрал свой подарок маме, что вовсе не имеет смысла. О чем он вообще думал?

Позвонивший Мишка сообщил, что заберет меня минут через тридцать. Сбросив звонок, я покинула комнату и направилась по коридору к лестнице, как вдруг одна из дверей распахнулась прямо перед моим носом, а человек, показавшийся оттуда, едва не сбил меня с ног.

Я остановилась, и он тоже замер на одном месте, глядя на меня со смесью удивления и смутной опаски. Это показалось странным. Я впилась взглядом в его лицо, пытаясь сообразить, почему оно кажется мне таким знакомым. На вид мужчине не больше тридцати, высокий, темноволосый, с широкими плечами под тонкой спортивной курткой. Казалось, он тоже изучает меня взглядом, не решаясь заговорить первым. Тишину нарушает мой голос:

— Кто вы такой?

И он отвечает:

— Я работаю на вашего отца.

— Никогда не видела вас прежде, — хотя это неправда, где-то я его точно видела, но где, вспомнить становится очень трудно.

— Неудивительно. Я редко захожу в дом, — он прячет ладони в карманах черных штанов.

— Но сейчас зашли, — подчеркиваю я, не теряя надежды собрать пазл воедино и понять, наконец, почему этот мужчина кажется мне таким знакомым. — Что вы там делали?

— Анатолий Степанович забыл дома свой ежедневник и просил меня привезти его, — невозмутимо отвечает он, в качестве доказательства демонстрируя мне книжицу в кожаном переплете. Я перевожу взгляд с нее обратно к его лицу:

— Может, вы собираетесь выведать оттуда важную информацию?

Мужчина усмехается:

— Анатолий Степанович мне доверяет, — усомниться я не успеваю, в этот момент звонит его телефон. — Это он, кстати, — и мужчина прикладывает аппарат к уху, докладывая моему отцу, что ежедневник обнаружился и скоро прибудет к нему. Мужчина стоит достаточно близко, чтобы я распознала голос отца, так что сомнения на его счет меня покидают. Посторонившись, я даю возможность пройти мимо меня к лестнице, после чего проскальзываю в приоткрытую дверь, оказываясь в папином кабинете. На первый взгляд, тут все в полном порядке. Но мужчина мог взять отсюда что-то еще, кроме ежедневника, и обыск ему при этом устраивать было совсем необязательно.

Я подхожу к столу, на котором прямо-таки идеальный порядок, бумаги разложены ровными стопками, ручки в подставке, как и прочие мелкие канцелярские предметы. Рядом с настольной лампой фотография в позолоченной рамке — мои родители в обнимку после удачного маминого спектакля. И еще один снимок, на нем изображена уже одна я. В светлом платье и с яркой ленточкой «выпускник» через грудь. Компьютер выключен, и судя по холодному системному блоку, его давно не включали.

Опустившись в папино кресло, я окидываю взглядом каждый уголок кабинета, размышляя, что могло заинтересовать здесь этого мужчину. Я была совсем рядом, но не слышала хлопка двери. Если б он заскочил только за ежедневником, пробыл бы здесь куда меньше. Я тяну на себя ящик под столешницей, извлекаю оттуда какой-то план, перечерканный красной и черной ручками, без особого интереса раскладываю его у себя на коленях и вдруг понимаю, что все это мне очень даже знакомо. Если бы я не сидела, земля наверняка ускользнула б из-под моих ног. В правом углу размашистым почерком кто-то вывел «Клуб Почитателей тлена», а на самом плане, изображающем все до единого помещения, было подписано «зал», «подсобка», «бар», «место охранника». Второй этаж — «Квартира Стевича».

Я держу перед собой план Клуба в самом его зачатке и никак не могу понять, как такое возможно, что он оказался в ящике моего отца, а потом осознание приходит само собой. Я медленно и очень аккуратно складываю бумагу в прежнее положение, вытягиваю ящик и возвращаю план обратно. Это очень просто, жаль, что я настолько тупоголовая идиотка, и раньше мне даже в голову не могла прийти мысль о нереальности происходящего вокруг меня. Клуб не мог существовать сам по себе в том виде, в каком я привыкла к нему и полюбила это место. Он изначально был рассчитан на потерявшихся дураков вроде меня, обжегшихся, но до сих пор верящих в добрые сказки. А потом сполна огребающих за это.

Что тут еще? Целая папка… Показания разнообразных специалистов, рекомендации, какие-то графики… Иллюзия свободы выбора, присутствие цели в жизни, которая потеряла всякую ценность. Весьма увесистый план реабилитации, сверху нацарапана очень знакомая фамилия одного из работавших со мной специалистов, ниже подпись отца, закрепляющая мне приговор.

Мои родители придумали для меня новую жизнь взамен старой. Поверить в это невозможно, но я точно знаю, что права. Выдвинув следующий ящик, нахожу стопку фотографий помещений Клуба, по которым без труда могу проследить, как менялась привычная мне обстановка помещений, прежде чем Клуб гостеприимно распахнул передо мной свои двери. Стараясь сохранять спокойствие, я нажимаю на кнопку автоответчика и уже без особого удивления слышу грубый мужской голос:

— Здравствуйте, Анатолий Степанович. Это Стевич. У вас мобильный выключен, не могу дозвониться. Юра мне все передал. Клуб пока простаивает, и я хотел бы узнать о его дальнейшей судьбе. Не хотелось бы сливать это место, если честно…

Щелчок. Я усмехаюсь, обхватывая голову обеими ладонями. Стевич не хозяин Клуба, и не ему решать, что будет дальше с любимым местом обитания наших фриков. Клуб принадлежит моему отцу. Как и Стевич. А может, как и все наши посетители?..

Я чувствую, как откуда-то глубоко изнутри поднимается волна ярости, резкий протест поступкам отца вызывает неконтролируемую бурю эмоций, сильную боль в височных долях. Я больше не знаю, что в моей жизни является постоянным, а что временным, фальшивым и выдуманным кем-то специально, чтобы я поверила. Лицедей забрал у меня реальность, а мой отец подменил ее сомнительным суррогатом. У меня больше не остается ничего, кроме желания покончить со всем этим раз и навсегда. Но как можно избавиться от лжи, если на смену одним фальшивкам наступят другие, не менее реальные? Как отличить их от ничтожно маленьких крупиц правды? Как выстоять под лавиной вранья близких людей, если кроме них у меня больше никого и ничего не осталось?

Моя рука не дрожит, когда я вытаскиваю из ящика черно-белую фотографию парня с синяком под глазом, в котором сразу же узнаю Никиту. У него еще нет пирсинга, глаза не подведены черным, а на одежде — простая футболка и джинсы — нет никаких металлических заклепок и пряжек, так любимых моим воображаемым другом. Обычный пацан, в чьем внешнем виде нет никаких намеков на мнимое пристрастие к почитанию тлена. Разве что взгляд у него очень грустный и даже какой-то загнанный. Как у маленького беззащитного зверька, оказавшегося у двух смежных стен перед разверзнутой пастью хищника.

«Никита Константинович Шалабанов, 22 года», какой-то неизвестный мне адрес и номер телефона Ника. Чтобы отбросить последние сомнения, достаю свой и убеждаюсь в этом, сверив цифры. Никита Шалабанов был мне другом, теперь оказывается, что и это всего лишь малая часть той самой огромной, воистину безграничной лжи, сплетенной для меня моим любящим отцом. На самом деле, я давно уже сама по себе, друзей у меня нет и, наверное, никогда не было.

Надеясь хоть немного притупить шок, роюсь в карманах, дрожащими руками прикуриваю сигарету, и, мысленно подстегивая себя держать удар, нажимаю кнопку. Голос Ника раздается уже через пару гудков.

— Привет, Никита Константинович, — отвечаю на его приветствие, чем сходу завожу мнимого друга в тупик.

— Стевич показал тебе скан моего паспорта? — Ник предпринимает попытку угадать.

— А у него есть? — спрашиваю с деланым удивлением. — Я думала, ему ни к чему, и все ваши данные хранятся у моего отца, раз уж он заведует кадровым резервом вашего маленького предприятия.

Он какое-то время просто молчит, не находя слов для ответа.

— Спасибо, что не стал отпираться и изображать удивление, — снова заговариваю, сделав глубокую затяжку. — Было бы куда хуже, Никит.

— Послушай, Сим, я не знаю…

— Ты все знаешь. И я теперь тоже, к счастью, — как ни стараюсь держаться, не поддаваясь отчаянию, на мои глаза все равно наворачиваются глупые слезы. — Можно задать тебе один вопрос?

— Задавай, — вздыхает он по ту сторону.

— Во сколько ты оценил нашу дружбу? — это проклятый сигаретный дым, глаза слезятся от дыма. — Нет, я не в претензии, мне просто интересно знать.

— Можешь не верить, но деньги для меня совсем не главное, — его ответ вызывает на моем лице горькую ухмылку. — Клуб был нужен и мне самому. Стевич и твой отец нашли меня в больнице, куда я попал после неудачной попытки свести счеты с жизнью, и предложили присоединиться к ним. Это был мой шанс начать все сначала.

— Здорово.

— Если б не они, я бы предпринял новую попытку, — совсем тихо добавляет Ник.

— Такую же показушную, как и первая?

— Это не было показным, Фим. Я хотел умереть, а не привлечь к себе внимание.

— В любом случае, ты жив и здоров. А мне даже не в чем тебя упрекать, раз уж ты просто выполнял свою работу. Ту, для которой тебя и наняли Стевич с отцом. Конечно, ты ни в чем не виноват, просто я такая дура, что решила, будто ты и в самом деле мой хороший друг.

— Я твой друг.

— Нет. Ты просто самобытный актер, которого нанял такой же самобытный режиссер для паршивого спектакля.

— Я не играл. За все это время я привязался к тебе, по-настоящему. Это не было притворством с моей стороны, Фим.

— Теперь уже нет никакой разницы. Думаю, очень скоро отец распустит свой балаган, и никому больше не придется кривляться по заказу, за деньги, подобно цирковым мартышкам, — меня начинает колотить.

— Как ты можешь обвинять меня в двуличии, когда сама никогда не посмотрела бы в мою сторону, если б не все эти… обстоятельства?

— Ты имеешь в виду похищение? — проглатываю ком в горле.

— Да, Фим, именно. Если б этот тип не возник в твоей жизни, ты бы ничем не отличалась от золотых девочек, которым плевать на скучных мальчиков вроде меня. Мы никогда бы не стали друзьями, потому что такие, как ты, не замечают таких, как я.

Звонок обрывается. Я замираю в отцовском кресле с кипой фотографий в левой руке, держу снимок Ника правой. Мой мир рушится уже в который раз, а я сижу, не двигаясь, пытаюсь осознать все со мной происходящее, но не могу сосредоточиться. Мне хочется рыдать в голос от несправедливости и одиночества, рвать на себе волосы, уничтожить в прах что-нибудь очень дорогое, но вместо этого я тупо остаюсь на одном месте. Бездействую. В таком положении меня застает мама. Ей хватает быстрого взгляда, чтобы свести воедино отдельные части разорванной картинки и понять, что к чему. Мои нервы натянуты подобно тетиве. С шумом захлопнув ящик, бросаю фотографии на рабочую поверхность отцовского стола, швыряю тлеющий окурок в пустую вазочку и иду к двери, где мама, опомнившись, делает попытку схватить меня за руку.

— Сима…

— Спасибо, — не даю ей закончить, усиленно кусая изнутри щеки, чтобы не разразиться истерикой прямо здесь. — Спасибо, что уничтожили меня второй раз, мам.

Ее глаза наполняются прозрачной влагой:

— Мы просто хотели тебе помочь…

— Вы помогли, — киваю, быстро стирая с щеки некстати выступившие слезы. — Ты что, не видишь? Вы вернули мне вкус к жизни. Вы желали мне счастья. Я счастлива!

— Прости меня, — она больше не цепляется за мой рукав, без сил прилегая спиной к дверному косяку. — Мы очень хотели тебя вернуть… Прости нас, милая.

— Это возможно? — мой голос срывается всего на мгновение. — Вы мне не верили, вы никогда не пробовали понять, какого это — оказаться в моей шкуре, но лезли напролом туда, в чем вообще не смыслите. Вы думали, это ваш долг, справедливость? — я отскакиваю от нее, когда мама тянет ладонь к моему плечу. — Прекратите, оставьте меня в покое и никогда больше не приближайтесь, иначе я сама найду способ покончить со всем раз и навсегда. Например, перестану дышать, — цежу сквозь зубы.

— Симочка, что ты говоришь, — ахнув, мама прикладывает ладонь к левой стороне груди, а я вырываюсь вперед и почти бегу по коридору к выходу.

— Не вздумайте посылать за мной своих псов, иначе можете быть уверены, я сама положу этому конец, — бросаю через плечо, ускоряя шаг. Она что-то кричит мне вслед, но я больше не слушаю. Почти задыхаюсь. Мне нужно убраться как можно дальше отсюда.

Глава 31. МАРИОНЕТКИ

Миха

Поговорить с Павлом так и не удалось, к нему не пускали никого, кроме родителей. От них я узнал о том, что их сын потерян, раздавлен эпизодом в спортзале и так же, как все мы, не может понять, почему это произошло. Он полностью осознавал свои действия, по глазам друзей понимал, что заходит слишком далеко, нужно немедленно прекратить, но остановиться не мог, не владея собой в достаточной мере. Сожалея о случившемся, он также упомянул человека, подсказавшего парню виновника всех его проблем, но Павел не смог назвать никаких особых примет своего случайного собеседника. Павел оказался для меня бесполезен.

В общем, больницу я покидал не в самом радужном настроении, по пути набрал отцу и сообщил, что в ближайшее время собираюсь покинуть наш уютный спортклуб, а в перспективе и город. Отец был хмур, сослался на капитальную занятость и посоветовал мне завязывать с юмором, а когда до него дошло, что я не шучу, слушать дальше и вовсе отказался. Всю дорогу до обители Анатолия Степановича я поглядывал на соседнее сиденье в ожидании нового звонка, на сей раз от Катьки, подозревая, что отец непременно прибегнет к ее помощи по вправлению моего мозга, но телефон странным образом молчал. Не похоже на моих родственников.

Я собирался подождать Фиму в салоне, не заходя внутрь, но ее выключенный телефон, и то что условленное время давным-давно вышло, заставляет меня выбраться из машины и немного прогуляться в сторону ворот. Одна из ведущих внутрь створок приоткрыта, что вряд ли типично для семейки Серафимы. Я проскальзываю на территорию без всяких препятствий, лишь на подходе к парадному входу замечаю одного из охранников, спешно выбирающегося из каменной пристройки мне навстречу. Но, привлеченный стуком входной двери, не успеваю с ним заговорить. Слабый женский голос дает охране отбой и просит меня подойти.

— Алина Сергеевна, — я приближаюсь. Мать Серафимы придерживается ладонью о дверной косяк, не двигаясь дальше порога. Выглядит так, точно из нее стихийно откачивают воздух, а она сопротивляется этому из последних сил. — С вами все в порядке?

— Она ушла, — услышав свое имя, актриса поднимает на меня блеклый, ничего не выражающий взгляд.

— Куда ушла? — не уточняю, о ком она говорит.

— Я не знаю. Просто ушла, — женщина обхватывает свое тело ладонями; ее нижняя губа начинает очень мелко дрожать, выдавая стрессовое состояние, что в совокупности с молчащим телефоном Фимы и свободным доступом на территорию дома очень мне не нравится. Я и сам начинаю заметно нервничать:

— Что тут произошло? — спрашиваю с преувеличенным спокойствием, останавливаясь на крыльце рядом с актрисой, которая теперь беспомощно жмется к двери, не реагируя на мои вопросы. — Алина Сергеевна! — она вздрагивает. — Где ваша дочь?

— Она… — по бледным щекам женщины катятся крупные слезы. — Она все знает…

— Что — все?

— Все. Абсолютно все. Она… Столкнулась в доме с Юрой, а потом как-то нашла в Толином кабинете планы Клуба и… все поняла, — глаза актрисы неестественно округляются, в глубине их плещется прозрачная влага.

— Черт, — опираюсь ладонью о внешнюю стену особняка, подстегивая себя соображать здраво и по возможности быстро.

— Я не знаю, что делать. Мы всего лишь пытались уберечь ее от падения… Да, мы были готовы пойти на крайние меры, любые методы казались нам призрачным шансом, поэтому мы испробовали все, что только можно, но ничего не помогало! Пока нам не предложили пойти ей навстречу и дать нашей девочке то, чего она хочет — свободу. Я не хотела этого делать, боялась потерять ее навсегда, но Толя убедил, что в нашем положении выбирать не приходится, и это может сработать. Так оно и вышло… Сима не должна была узнать… В этом весь смысл — заставить ее поверить в жизнь, взять судьбу в свои руки, почувствовать свою власть над ней и вернуться обратно, снова стать прежней. Мы просто хотели вернуть нашу дочь, неужели это так ужасно?!

— Помолчите, — оборачиваюсь к актрисе, чьи оправдания мешают мне сосредоточиться, но она не слушает:

— Я так боюсь за нее…

— Вы приставили к ней целый полк охраны, — выделяю голосом каждое слово, безуспешно маскируя нарастающую тревогу. — Беспокоиться не о чем, вы будете в курсе каждого ее шага.

— Нет, — перебивает Алина Сергеевна, вжимая голову в плечи. — Они подчиняются Толе, а я… Я еще ничего ему не говорила. Сима хочет уйти, на сей раз я не стану ей препятствовать. Пусть она уйдет, а я дам ей столько времени, сколько понадобится. Да все, что угодно… Пусть ей никто не мешает…

— Вы в своем уме?! — не выдержав, грубо встряхиваю женщину за подрагивающие плечи, но, заметив повысившийся ко мне интерес охраны, ослабляю хватку. — Как вы могли ее отпустить?

— Я не хочу, чтобы она что-то с собой сделала! — кричит актриса мне в лицо, обеими ладонями отталкиваясь от моей груди, и едва не летит спиной мимо распахнутой двери. На автомате придерживаю ее за плечо.

— Нет, этого не случится.

Вытаскиваю телефон и уже машинально набираю все еще недоступный номер. Глупые, отчаянные потуги развеять нестерпимое бездействие, но я больше ничего не могу сделать. Я понятия не имею, где нужно ее искать! Остается слабая надежда на то, что она побродит по городу и вернется в мою квартиру, но верится в такое с трудом. Не обращая внимания на присутствие Алины Сергеевны, которая, впрочем, не слишком интересуется моими действиями, набираю сестру и наконец-то слышу длинные гудки вместо обрывистых. Катя не сразу берет трубку, но когда ее голос раздается из динамика, я первым делом прошу сестру съездить ко мне и побыть там какое-то время до моего возвращения. Вряд ли все это имеет смысл, но вдруг?..

Закончив звонок, оборачиваюсь к актрисе, судорожно прижимающей заломленные ладони к груди:

— Где сейчас Юра?

— Его здесь нет, он… уехал.

— Куда?

— Обратно, к Толе. Он заезжал сюда по заданию мужа. Рассказал мне, что случайно столкнулся с Серафимой в доме, я пошла искать дочь, а он уехал и пока не возвращался.

Прекрасно. Насколько велики шансы на то, что в фантазиях моей сестры может быть смысл?

— Вы хорошо его знаете?

— Юру? — Алине Сергеевне сложно перестроиться под мои вопросы, я это вижу, но мне больше не остается ничего, кроме как ждать и пытаться выудить из актрисы хоть какую-то значимую информацию.

— Давно он на вас работает?

— Да, уже… несколько лет, — она тихо всхлипывает, опуская длинные ненакрашенные ресницы. — Толя ему доверяет.

— А вы?

— Я… не знаю, — она трясет головой. — При чем тут вообще этот Юра? Боже, где сейчас моя девочка… — актриса резко подается вперед и цепляется пальцами за мою руку, с надеждой заглядывая мне в глаза: — Прошу вас, верните мне ее. Сделайте что-нибудь, Миш, вы ведь можете, правда? — не отвечая, пытаюсь высвободиться, но она упорно цепляется за меня снова и снова. — А вдруг она больше никогда со мной не заговорит? Я этого не выдержу…

— Нужно ее найти, — говорю скорее сам себе, чем полувменяемой от переживаний женщине. — Возвращайтесь в дом, Алина Сергеевна. И позвоните мужу, — добавляю, подумав, что это будет не лишним.

Спускаюсь вниз по ступенькам и иду обратно к машине, никто из присутствующих не препятствует моему передвижению по территории. Загрузившись в салон, поворачиваю ключ, но какое-то время тупо сижу, не двигаясь, понятия не имея, куда должен ехать, какими путями сворачивать, чтобы отыскать Серафиму прежде, чем она успеет сделать какую-нибудь глупость. Набираю ее номер, слушаю в ответ короткие гудки, сводящие с ума монотонностью, сбрасываю и набираю снова. Какого черта меня понесло в эту больницу? Я не должен был оставлять Фиму, о чем прекрасно знал и ей же говорил накануне, но думал, ее родители могут присмотреть за ней не хуже меня. Рассчитывал, что им хватит соображений как следует скрыть не предназначавшуюся для нее информацию, не травмируя свою дочь еще сильнее. Но нет. Случилось то, что случилось, и это наша общая ошибка — моя тоже, раз уж я умудрился вляпаться в их сомнительные аферы, зная все, но позволяя им водить Фиму за нос под прикрытием благих намерений. Все мы хотели лучшего для нее, не задумываясь, что даже высшая цель не дает права распоряжаться чужой жизнью по своему усмотрению. Честно говоря, даже на это мне было плевать, я не соотносил себя с ними и их тайнами. Я был с ней. Пока Фима принимала все их скрытые манипуляции за чистую монету, двигалась ложными путями, пыталась заново отстроить свою жизнь в новых условиях, я вписывался в ее картину, был нужен ей, чем все-таки пользовался, не имея сил прервать нашу хрупкую связь даже ей во благо.

Если в итоге я ее потеряю, это будет моя вина. И их. Бросаю в сторону особняка неприязненный взгляд, и, буркнув себе под нос:

— Хренова актриса, — срываюсь с места.

Извилистая дорога впереди капота моего автомобиля абсолютно пустынна. Перезванивает Катька. Активировав громкую связь, бросаю телефон на панель и наскоро обрисовываю сестре нехитрую суть ее задачи. У меня нет никакого плана действий, я движусь вперед, говорю с Катькой, сбрасываю и ставлю автодозвон, а потом просто обнаруживаю себя возле подъезда Серафиминой пятиэтажки. Бросив машину внизу, забираю с панели телефон и бегу к двери. По памяти ввожу нехитрый код домофона. Подъем на пятый этаж дается мне легче обычного, я даже не замечаю, как ступеньки заканчиваются, а передо мной вырастает несокрушимая дверь в квартиру Фимы. Приблизившись, заношу было руку, чтобы постучать, но это ни к чему, так как дверь оказывается незапертой. Вот что мне откровенно не нравится. Не медлю на пороге, врываюсь внутрь, кажется, даже не захлопнув ее за собой. В ноздри тотчас ударяет приторный сладковатый запах, по которому я безошибочно определяю недавнего гостя этой унылой квартиры. Продвигаюсь вперед, заглядывая во все имеющиеся двери; громко зову Серафиму по имени, не надеясь услышать ответ. Если б она была здесь, первым делом позаботилась бы о своих драгоценных замках.

По мере моего приближения к комнате запах усиливается, становясь резче, щедро пропитывая собой весь воздух. Толкаю дверь и сразу определяю его источник — огромную корзину кроваво-красных свежих роз, словно напоказ выставленную посреди помещения. Хотя почему «словно»?Ублюдок усиленно привлекает к себе внимание, демонстрируя всем, что имеет беспрепятственный доступ к этой квартире, может приходить сюда и покидать ее незамеченным в любое удобное для себя время. Он оставляет подарки. Неумолимо просачивается в новую жизнь Серафимы, становясь ее неизменной величиной. Свободно передвигается по ее квартире, невзирая на многочисленные замки; перебирает ее личные вещи и наверняка свято верит в то, что сама она принадлежит ему. Он отрицает реальность, принимает на веру лишь собственные больные фантазии, заходит так далеко, что переходит все мыслимые границы. С каждым минувшим днем его становится все больше. Он невидим, но осязаем; он везде, черт бы его побрал!

— Ублюдок, — рычу в бессилии, всаживая кулак в стену рядом.

Широким шагом преодолев расстояние до окна, распахиваю настежь створку, открываю балконную дверь, желая разбавить застоявшийся цветочный аромат свежим воздухом с улицы. Оборачиваюсь к корзине и только теперь замечаю игрушечного клоуна, размалеванного уродца, восседающего на мягкой диванной подушке. Точно такого же показывали Юра с Анатолием Семеновичем, проверяя меня на причастность к личности Лицедея. Забыв о злополучной корзине, хватаю клоуна, верчу дрянную игрушку между ладоней, рассматривая со всех сторон, но не обнаруживаю в ней никаких подсказок к тому, зачем кому-то вообще понадобилось ее здесь оставлять. Просто игрушка, по виду точная копия той, что находится в бывшей комнате Серафимы, а может, сам оригинал — черт его разберет.

С игрушкой в руках сажусь на диван, запрокидываю назад голову и просто вслушиваюсь в устойчивую тишину этого потревоженного безликого помещения, пока ее не прорезает звонок моего телефона. Почти наверняка зная, что это сестрица, все же лезу на аппаратом, но на экране высвечивается другое имя, и я, отшвырнув игрушку куда-то в сторону благоухающей корзины, немедленно подношу телефон к уху:

— Фима! — крепко сжимаю пальцы вокруг корпуса телефона, боясь, что она передумает и бросит трубку. — В чем дело, Фим, где ты?

— Неважно, — далеко не сразу доносится ее голос.

— Еще как важно, — протестую. — Скажи, где ты, я подъеду…

— Зачем? — перебивает, не дослушав. — Хочешь отвезти меня к родителям?

— Меньше всего меня волнуют твои родители.

Это правда. Меня волнует лишь она. Трудно представить, что она сейчас чувствует, проанализировав свою жизнь за последние два года и осознав, что ни один день не принадлежал ей по-настоящему.

— А их волнует все, что происходит вокруг меня, — усмехается.

На фоне слышу не слишком разборчивые посторонние звуки, подсказывающие, что Серафима находится в каком-то оживленном месте. Вокруг нее есть люди. Так себе открытие, но то, что она хотя бы не одна, приносит слабое облегчение.

— Давай поговорим, — ступаю на скользкий путь, ведь следующим ее шагом может быть прерванный звонок и повторное отключение телефона.

— Именно за этим я и звоню, Миш.

— Фим, послушай…

— Нет, лучше послушай ты. Моего отца трудно недооценивать, поэтому через несколько минут я выключу телефон.

— Подожди, — бросаю торопливо, не сомневаясь, что времени у меня остается слишком мало.

— Ты ведь знал об их ненормальных экспериментах, да? — очень тихо спрашивает Серафима, вновь не дожидаясь моих слов.

Понимая, что ответ сразу же перебросит меня в стан ее злейших врагов, я молчу. Нельзя говорить правду, но и соврать ей язык не поворачивается.

— Ты знал, — убежденно говорит она.

— Даже если так, Фим, это ничего не зна…

— Я ведь рассказывала тебе о Клубе и наших ребятах, а ты знал, что все это просто сказки, и ни словом не дал мне понять, как сильно я заблуждаюсь. Наверное, тебе было смешно меня слушать? Вы потом обсуждали между собой мою поразительную тупость? — и тут ее озаряет новая мысль. — А может, ты тоже являешься частью всего этого? Может, тебя тоже наняли изображать передо мной фальшивые чувства?

— Черт, нет, Фим, это полный бред! По-твоему, я похож на актера?

— А я не знаю, Миш. Если актер похож на актера, то это плохой актер.

— Гениально, — бросаю хмуро, уперев локти в колени.

— Мои родители тоже не были похожи на подлых безумцев, а ведь я считала, что мне известно о них все…

— Они хотели тебе помочь, — говорю зачем-то, но Серафима предсказуемо щетинится:

— Нанимая для этого чертову прорву посторонних людей, чтобы те прыгали вокруг меня, как цирковые обезьянки?!

— Фим, я все понимаю, но ты не должна оставаться одна, — выдавливаю из себя, бросив взгляд в сторону валяющейся на полу игрушки. Где сейчас ублюдок, оставивший ее здесь? Что, если он где-то рядом с Серафимой, выжидает удобного момента, чтобы ввергнуть ее в еще больший хаос? А я торчу в этом унылом логове, бесполезный, как уродливый игрушечный клоун, и в случае чего не сумею помочь ей.

— Какая трогательная забота! А кто тебе сказал, что я одна?

— Это не так? — я напрягаюсь, вполне допуская, что она может говорить так специально, чтобы меня позлить.

— Ты не поверишь, — ее звонкий смех звучит очень натянуто. — но в этом городе еще остались люди, не обработанные моими родителями.

— Фима, с кем ты? — спрашиваю требовательно, в мгновение вскакивая с дивана.

— Неважно, — с нажимом повторяет она и добавляет тише. — Кто бы ни находился сейчас рядом со мной, мне бы очень хотелось, чтобы это был ты. Но это не ты, — припечатывает контрольной фразой, даже близко не представляя, что делают со мной ее неосторожные слова.

— Постой, Фим, не бросай трубку! — вставляю поспешно, распознав ее следующее действие. — Я не с ними, слышишь? Я узнал обо всем, потому что Анатолий Степанович проверял меня, когда мы с тобой познакомились. В тот вечер, когда мы сцепились с охранником в вашем Клубе, я еще ничего не знал. Меня предупреждали, чтобы я оставил тебя в покое…

— Но ты решил проявить инициативу? — подсказывает.

— Нет. Я влюбился.

— Сам, или по наводке? — она мешкает.

— Я люблю тебя, и в этом нет ни капли лжи. Неважно, что делают твои родители. Ты согласилась уехать со мной, давай просто сделаем это, и увидишь, как все сразу изменится, весь этот кошмар останется далеко позади. Обещаю, я сумею о тебе позаботиться. Скажи, куда за тобой приехать.

— Никуда, — обрывает она. — Я не готова, и… И мне нужно подумать…

— Фима, не делай глупостей, слышишь?! — возвышаю голос. — Я в твоей квартире, — спешно ловлю секунды до того, как она сбросит звонок. — Если ты снова отключишь телефон, то знай, я буду здесь, пока ты не вернешься.

— В моей квартире?.. — переспрашивает Серафима дрогнувшим голосом. Знает ли она о незапертой входной двери, корзине роз и игрушке?..

— Да, Фим, в твоей квартире. Не сомневайся, я забью на все свои дела и тоже отключу телефон, но без тебя никуда отсюда не уйду, — поддавливаю, ободренный положительным сдвигом нашего бесперспективного диалога.

— Я не вернусь. И тебе тоже нечего там делать.

— Без тебя мне нечего делать в любом месте, так что это еще не самый плохой вариант. Или ты думаешь, со мной здесь может что-то случиться? — нагнувшись за игрушкой, я возвращаюсь на диван. — Так приди и выведи меня отсюда. Я буду тебя ждать, Фим.

— Я не при…

— Или Лицедея, — продолжаю ровным тоном, сверля глазами физиономию ухмыляющегося клоуна. — Он, кстати, уже был здесь, причем совсем недавно. Если тебе еще интересно, оставил новую корзину с розами и зачем-то принес игрушечного клоуна. Такую игрушку мне показывал твой отец.

— Ч-что?..

— Если этот парень вернется раньше тебя, я спрошу его, зачем он это сделал, — обещаю.

— Это блеф? — она сбита с толку, но еще не сдается.

— Черта с два. Как видишь, сейчас не самое лучшее время для раздумий в одиночестве. Фим, позволь мне тебе помочь, — я уже почти прошу ее. — Позволь мне быть рядом. Мы найдем способ справиться со всем вместе. Скажи, откуда тебя забрать или приезжай сама…

Она кладет трубку.

Серафима

Нужно взять себя в руки. Правда на моей стороне, ведь они все меня предали, поселив в иллюзорной сказке и совсем оторвав от реальности, но почему же тогда именно я чувствую себя виноватой? Словно все это моя вина, и только мне предстоит как-то исправлять чужие ошибки. Но я не умею ничего править — все, что я могу, это уничтожать и убегать от проблем. Плевать, что они всегда настигают. Куда более важным кажется то, что из всего моего окружения Лицедей оказался самым честным и неподдельным, ведь от него я изначально не ожидала ничего хорошего.

— Ты кому-то звонила? — слышу из-за спины и, вздрогнув, резко оборачиваюсь к дверному проему.

— Да так… — засовываю телефон в карман толстовки и шагаю навстречу Володе.

— Тебя долго не было, я уже начал волноваться, — он выдает мне одну из своих самых лучистых улыбок и осторожно берет под локоть, но я тут же высвобождаюсь, сохранив прежнюю дистанцию.

Мы возвращаемся за уютный столик у окна к недопитому и уже порядком остывшему кофе, к которому прилагается нетронутый ягодный пирог, аппетитный, но почему-то совсем несъедобный. Зябко потерев плечи ладонями, сажусь на прежнее место и смотрю за окно, на блестящий асфальт, растекшиеся по обочинам лужи и редких прохожих, прячущихся от непогоды за разноцветными зонтами.

— Опять дождь, — лаконично комментирует Володя, проследив за моим взглядом.

— Да… — перемещаю озябшие ладони на стенки чашки и смотрю на него, в который раз за минувшие полчаса силясь понять, что именно в нем так неуловимо изменилось? Внешне это все тот же симпатичный, со вкусом одетый парень, с которым я проводила время два года назад, и фразы у него прежние, взгляд, улыбка, но все же есть в нем что-то еще, заставляющее меня испытывать необъяснимые сомнения относительно своего бывшего друга. Что-то новое, неведомое мне раньше. Может, он наконец начал взрослеть?..

— И все-таки, как ты меня нашел? — пытаюсь переключиться, заодно вспомнив, что еще не получила ответа на этот вопрос.

— Очень просто, — отмахивается Володя. — Увидел, как ты в одной толстовке выходишь из театра и поначалу даже глазам своим не поверил, тебе ведь нечего там делать. Но тебя невозможно с кем-то спутать, — он улыбается, глядя мне в глаза с лукавым озорством. — Кто еще додумается гулять без верхней одежды в такой холод?

— Я как-то совсем забыла про куртку, когда выбегала из дома, — признаю, рассматривая кофейную чашку. — А театр… Если б не… открывшиеся обстоятельства, я бы и не подумала там появиться, — согласно киваю. — Но после разговора с мамой меня что-то накрыло… в поисках хоть каких-нибудь ответов я отправилась именно туда, и… — усмехаюсь краями губ. — Представляешь, первым, что я увидела, был рекламный плакат нового спектакля, в котором главную роль исполняет…

— Алина Сергеевна, — выразительно доканчивает Володя.

— После всего, что я узнала, глупо было удивляться такой мелочи, — выпускаю чашку из ладоней. — Еще глупее представлять, будто мама приезжает в город раз в месяц и время от времени играет в разовых спектаклях, вроде как по старой привычке, — посылаю ему прямой взгляд и спрашиваю как бы между прочим. — А ты знал, что мои родители живут здесь?

— Нет, — пожимает плечами Володя. — Только от тебя и услышал.

— Неужели они и правда не ставили тебя в известность? — прищуриваюсь.

— С какой стати? Я виделся с ними так же, как и ты, только когда мы все вместе собирались у них. Сама посуди — я мог им все засыпать, стали бы твои родители рисковать, посвящая в свои планы такого болтуна, как я?

— Веский аргумент в твою пользу, — склоняю голову набок, все еще ненавязчиво присматриваясь к Володе. — А сам ты что делал возле театра?

— Работал, — кажется, от удивления мои глаза становятся шире, что не укрывается от внимания моего бывшего парня. — Да работал я, честное слово! Почему никто не хочет воспринимать меня всерьез?

— Ты и работа — как-то не вяжется, — признаюсь искренне. — Где же ты работаешь, если не секрет?

— Не секрет. Но тебе я ничего не скажу, — Володя подмигивает, сцепляя ладони перед собой.

— Ах, так? Почему?

— Ты не веришь в меня, и это обидно.

— Еще вчера я сказала бы тебе, что верю. Даже если бы пришлось покривить душой. Но сегодня мне страшно бросаться такими словами — родителям я тоже верила, и как видишь, это было большой ошибкой с моей стороны.

— То, что они сделали, подло. Да, в какой-то степени я понимаю их мотивы, но тебя, — подавшись вперед, он ненавязчиво сгребает мою ладонь своей. — Тебя я понимаю куда больше.

— Ну, ладно, — испугавшись неизвестно чего, я спешно тяну руку обратно к себе, в ответ на это Володя грустно усмехается, но позволяет мне вернуться в зону комфорта. — Спасибо за кофе и за компанию, но мне уже пора…

— Куда? — он поднимает на меня вопросительный взгляд. — Куда ты пойдешь? Вернешься к себе?

Нет. По крайней мере, пока у меня есть все шансы столкнуться там с Мишкой или с Лицедеем, я и носа к себе не суну.

А если встретятся эти двое?..

— Вряд ли, — я поднимаюсь со своего места и Володя тоже выпрямляется почти одновременно со мной.

— Сим, поехали ко мне, — выпаливает он, пугая меня своим предложением еще больше.

— Володь…

— Да подожди, я же без задней мысли, — стремительно перебивает он, осознав свою поспешность. — У меня квартира свободна, ты можешь остаться там на какое-то время, пока не решишь вернуться в свою квартиру.

— Спасибо за предложение, но…

— Ну, куда ты пойдешь? — он разворачивает меня к себе за плечо. — На вокзал? В парке перекантуешься, на лавочке под осенним дождиком? — я только открываю и закрываю рот, не находясь с ответом. — Вот-вот, Симочка. Не глупи, поехали со мной.

— Володь, я не хочу вводить тебя в заблуждение…

— Да о чем ты говоришь? — он закатывает глаза, поражаясь моим аргументам закончить нашу случайную встречу здесь и сейчас. — Я отвезу тебя к себе и уеду, честное слово! У нас сегодня кутеж с ребятами, так что дома меня не будет, — он улыбается, натягивая мне на плечи свою модную куртку, сохранившую приятный запах его парфюма, хотя сам остается в одной рубашке. Застегнув молнию под самое мое горло, берет меня за руку и настойчиво тянет следом за собой к выходу из кафе. — А хочешь, поехали вместе с нами? Развеемся, отдохнем от всех траблов в приятной ненавязчивой обстановке…

— Знаю я вашу обстановку, — невольно растягиваю губы в ответной улыбке, на миг будто бы вернувшись в то время, когда бесконечные Володины компании ввергали меня в состояние перманентного изумления.

— Да ладно, Сим, помнишь ведь, как нам было весело?

— Помню, — и замолкаю, тупым взглядом уставившись на свою руку в его руке.

Помню. Я все помню.

* * *

— Ну, вот, собственно… — закончив с кратким обзором, Володя останавливается передо мной, слегка разведя руки по сторонам. — Ты и так помнишь, где тут что находится, так что будь как дома, круши и ломай мое барахло, если вдруг станет скучно или грустно… А лучше звони мне, будем грустить вместе.

— Запомню на всякий случай, — я устраиваю сумку на столике, прохожу мимо него к балконной двери и, взявшись за ручку, оборачиваюсь к Володе: — Ты не против, если я покурю?

— И даже составлю компанию, если я тебе еще не надоел.

Пожав плечами, выхожу на балкон, упираюсь локтями о парапет и подкуриваю сигарету, пытаясь не думать, что творю не слишком понятные вещи, зависаю в обществе давнего друга, вместо того чтобы вернуться в свою квартиру, к человеку, которого люблю и который тоже вроде бы меня любит… Вроде бы. Вроде бы?.. Позади меня расползается странный сладкий дым, такой плотный и густой, что я, удивленно обернувшись, едва могу рассмотреть за ним своего бывшего парня.

— Классная штука, — со знанием дела говорит Володя, останавливаясь бок о бок со мной и искоса поглядывая в мою сторону. — Пробовала?

— Нет, — А если Лицедей вновь захочет появиться в моей квартире?.. — Что-то подсказывает мне, старый-добрый табак куда действеннее, — словно зачарованная наблюдаю за тем, как Володя сжимает вейп между зубов, наполняя легкие паром.

— Наверное. Но это не менее прилипчивая игрушка, — выражает Володя, пропустив между губ еще одно облако сладкого дыма.

— Игрушка, — повторяю машинально, не имея в виду ничего конкретного.

Он смотрит на меня с полминуты и вдруг протягивает мне прибор со словами:

— Не хочешь попробовать?

Я только качаю головой, выпуская куда меньшее количество отравленного воздуха, но Володя настойчиво сует мне вейп, загоревшись своей новой идеей.

— Попробуй, Сим. Или ты брезгуешь? — я усмехаюсь, настолько нелепой сейчас кажется мне эта мысль, но перехватываю предлагаемый прибор и под пристальным взглядом Володи обхватываю его губами, отставив в сторону тлеющую сигарету.

— Не затягивайся глубоко, — хрипло советует Володя, незаметно придвинувшись еще ближе ко мне, — он крепкий.

Совет оказывается весьма кстати. Вытаскиваю вейп, медленно выдыхаю, и на какое-то время густой белый пар застилает мне весь обзор. Повертев в руках прибор, делаю еще одну затяжку, как вдруг Володя кладет свою ладонь поверх моей, сжимает и отводит в сторону, другой рукой обвивает меня за талию и прижимается губами к моим губам. Мастерски усмирив мою бдительность, теперь он застает меня врасплох. Я не двигаюсь, подвиснув на одном месте, пока его шустрые пальцы пробираются вверх по моей окаменевшей спине, а язык проворно скользит по моим губам, приоткрывая их. Я не отвечаю на его поцелуй и не отталкиваю его, в мыслях разрозненный переполох, а перед глазами совсем другие картинки и другие люди. Он разворачивает меня, вжимая спиной в балконное ограждение, наваливается сверху, крепко стискивает мое тело уже обеими ладонями, успев незаметно избавиться от вейпа. Теперь он пытается высосать уже мое дыхание.

Я отворачиваю голову, морщу лицо и в затяг докуриваю сигарету, не сбивая его рук, беззастенчиво щупающих через ткань мои ребра, грудь и живот. Со стороны Володя, должно быть, выглядит помешанным. С ним что-то происходит, он словно намагничен, его бешеное желание передается мне посредством быстрых касаний пальцев и влажных губ, в то же время я почти спокойно размышляю о том, что заглушить адский грохот в моей голове не смогли бы даже убойные дозы из запасов моего несостоявшегося друга Никиты. Неведомый шум убивает меня, грозясь растерзать на части. Я здесь и одновременно где-то еще; почти не принадлежу себе, мысленно перемещаясь то в Клуб, то в дом родителей, то в свою одинокую квартирку, такую привлекательную для Лицедея и такую опасную для Мишки. В последнюю — чаще всего… А здесь я лишь мимоходом. Это проходная локация для галочки и возвышенных дум, не больше и не меньше.

Меня тянет куда-то еще.

Я не хочу находиться здесь.

— Ответь мне, — с придыханием шепчет Володя, прижимаясь горячими губами к моим ключицам и выше, подбираясь к уголку губ. — Ответь мне, милая, ответь… Ты ведь видишь, я меняюсь, боясь сдохнуть однажды без тебя. Благодаря тебе я уже не тот, кем был раньше, Сима. — высоко вскидываю голову, уворачиваясь от него вместе со спасительным окурком.

Уехать. Я хочу уехать вместе с Мишкой. Все равно куда — хоть к черту на кулички, лишь бы знать, что он на моей стороне и я никогда его не потеряю.

— Как у тебя выходит быть такой невероятной? — жужжит в моем ухе слабый Володин голос. — Ты выбросила яркие тени, перешла на черный карандаш и начисто уничтожила себя прежнюю; ты стала совсем другой как внешне, так и внутренне, а я люблю тебя еще больше, чем в день нашего первого свидания.

Он забирает у меня окурок и бросает прямо себе под ноги, притаптывая о холодную плитку белоснежной подошвой кроссовка. Словно очнувшись, я провожаю его растерянным взглядом, медленно поднимаю глаза на Володю и отшатываюсь, увидев выражение его лица:

— Ты не можешь меня любить.

— Я могу. Я люблю тебя. Я тебя обожаю, — он снова меня обнимает, бросая в жар прикосновениями прохладных ладоней, но на сей раз мне удается преодолеть ступор, на смену которому стихийно заступает гнев:

— Хватит!

— Уступи мне, — он запускает ладони в мои волосы, притягивая к себе мое лицо.

— Хватит, я сказала!

— Это все, чего я хочу.

— Да что с вами происходит?! — срываюсь на крик, активно выбираясь из плотного кольца его рук. — Оставьте меня в покое! Все! — я бегу к выходу, смутно распознавая шум за своей спиной. — Я хочу уйти… — Володя рывком разворачивает меня к себе; его глаза никогда еще не были такими темными и страшными, как в это мгновение.

— Сим… — он прочищает горло, все еще прерывисто дыша.

— Пожалуйста, — прибавляю, хватаясь за ремешок сумки.

— Прости меня, — секунда… две… с вымученным стоном он отходит от меня, с силой обхватывая ладонями голову. — Я не хотел тебя пугать. Прости, Сим.

— Мне лучше уйти.

— Нет! — обрывает он слишком резко и тут же силится вернуть себе прежнюю заливистую улыбку. — Я кретин, не смог сдержаться. Давай забудем об этом? Все в порядке. Сделаем, как и договорились.

Качаю головой, вновь устремляясь к двери, но Володя удерживает меня на прежнем месте:

— Ты мой гость, так что можешь оставаться здесь сколько угодно. Квартира в полном твоем распоряжении. А мне уже пора к ребятам.

Глава 32. СПАСИ СЕБЯ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СПАСТИ ЕЕ

Миха

Дождь лил всю ночь напролет.

Серафима не вернулась.

Пустая комната, серые стены. Неподвижно лежу на ее неудобном, слишком коротком диване, со сложенными на груди руками, прислушиваясь к стуку дождевых капель за настежь распахнутой дверью балкона. Корзина с отвратно воняющими розами выставлена мною вниз, к контейнерам — что-то подсказывает мне, Серафима не стала бы этому противиться. Она терпеть не может розы, или мне просто хочется так думать. Глупо, но откуда-то изнутри поднимается клокочущая ревность при одном лишь взгляде на дары безликого Лицедея, особенно теперь, когда я все яснее понимаю, что теряю ее.

Она моя. Плевать я хотел на все остальное. Если моему неведомому противнику требуется это разъяснить, я не упущу возможности встретиться с ним лицом к лицу, чтобы внести необходимую ясность. Если бы я только мог стереть с его трусливого лица этот чертов грим и посмотреть в глаза того, кто так долго руководит чужими судьбами, мастерски оставаясь в нерушимой тени.

Если бы он только дал мне себя засечь…

Телефон Серафимы вновь оказывается недоступен. Я отправил ей кучу текстовых сообщений, по нескольку штук за каждый минувший час, но все они до сих пор остаются непрочитанными.

Первую половину дня я возился с замком на балконной двери, просто чтобы хоть чем-то себя занять и окончательно не слететь с катушек в этой опустевшей квартире. С замками входной двери дело обстояло сложнее, но я был намерен взяться и за них, но перекрыть все доступные лазейки чертовому Лицедею хотя бы на время, пока он не изобретет что-то новое.

Очередной телефонный звонок заставляет меня раздраженно поморщиться. Вместо входящего номера на дисплее высвечиваются звездочки. Не меняя положения, подношу телефон к уху и слышу непродолжительный скрип из динамика, сменяющийся вскоре глухим, но все еще вполне узнаваемым голосом моей сестрицы:

— Миша…

— Что у тебя с телефоном? — вяло интересуюсь, вновь закрывая глаза.

Скрип. Скрип.

— … Кать? — зову, не услышав от нее ответа.

Какой-то мерзкий скрежет, очень похожий на зубодробительный лязг разрезаемого металла, прерывает тихий Катин голос:

— Не слушай его, Миш. Брось трубку. Что бы он ни пообещал взамен, не приходи сюда ни в коем случае…

— Катерина! — громогласно кричу ей в ответ, моментально вскакивая на ноги. — О чем ты болтаешь?

— Нет, ты ошиблась, это не тот текст, милая, — слышу где-то на заднем фоне вкрадчивый бесполый шепот неведомого существа, сопровождаемый хлестким звуком пощечины и тонким женским вскриком, эхо которого еще долго витает внутри моей головы.

Что все это значит, а? Черт… Черт!

— Катя! — ору вне себя от нахлынувших эмоций, но вместо нее мне отвечает тот чертов смертник, додумавшийся ударить мою сестру практически у меня на глазах.

— Боюсь, Катерина Алексеевна слишком занята и не может с тобой поговорить, Миш. Как хорошо, что тут есть я, правда?

Спокойно.

— Кто ты? — цежу сквозь зубы, до немеющей боли сжимая и разжимая кулак свободной руки.

— А ты еще не догадался? — притворно спохватывается неведомый ублюдок. — Недаром говорят, все спортсмены весьма и весьма недалекие тугодумы.

— Это ты, — не спрашиваю, скорее, констатирую факт, и в подтверждение получаю короткий смешок. — Ну, разумеется… Жаль, что ты рискнул прорезаться лишь теперь.

— Всему свое время, — философски замечает Лицедей.

Это странно. Странно говорить с практически призраком, обратившим жизнь моей любимой девушки в кромешный ад, слышать голос того, в чьем существовании у меня был не один повод усомниться, и понимать, что этот безликий урод не только решил выйти из своей обожаемой тени, но и сумел дотянуться до моей сестры.

Катя. Если хоть один волос упадет с ее головы, я убью эту тварь.

— По-твоему, мое время наступило только сейчас?

— Нет. Твое время уже на исходе.

— Зачем тебе понадобилась моя сестра? — заметно возвышаю голос, безуспешно притупляя мысли о том, что Катька оказалась в лапах неизвестного мне психа, в чью больную голову может прийти что угодно. Если он смог располосовать щеку девушке, которую вроде бы любит, как он может поступить с моей сестрой, при условии, что ему нет до нее никакого дела?

Спокойно….

— Она забавная. Я питаю некую слабость к забавным людям, наверное, потому что сам в каком-то смысле такой же, как и они. Твоя сестренка мне искренне симпатична, поэтому я до последнего надеялся на более благополучный исход для нашей милой девочки. Мне бы очень хотелось ей помочь, но видишь ли, сейчас она может ожидать чуда только от своего любимого брата.

— Скажи прямо, чего ты хочешь добиться?

— Прости, все время выпускаю из виду, что тебе нужно разжевывать каждую мелочь. Кате следует поблагодарить тебя за эту знаменательную встречу со мной. Ты влез не в свое дело, захотел присвоить ту, что тебе не принадлежит, а я со своей стороны всего лишь указываю на твою ошибку. Ты же понимаешь, что твоя сестра меня мало интересует?

— Тогда отпусти ее, черт бы тебя побрал! Катя ничего не знает, какой смысл ее удерживать?

— Все просто. Тебе нужна твоя маленькая сестренка, а я, как отзывчивый человек, очень хочу помочь Кате вернуться к брату. А главным условием этого занимательного ребуса является то, что решение должно оставаться только между тремя участниками; иначе кто-то непременно умрет.

Я напрасно втягиваю в себя дефицитный воздух, от резкого притока адреналина дышать все равно нечем.

— Послушай, ты, чертов недоумок…

— На твоем месте я бы очень боялся никогда больше не увидеть сестренку, — вкрадчиво заползает в мою голову шипение Лицедея. — Пока что с ней все в относительном порядке, но дальнейшая судьба Катюши зависит только от твоих решений. Почувствуй себя на минутку Богом и скажи мне, какого это — держать в руках жизнь своей беспомощной сестры и так беспечно подначивать ее палача, который может слишком разозлиться?

— Я сделаю, как ты скажешь, — стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно и без эмоций, — но Катю следует отпустить немедленно.

— И собственноручно лишить себя главного козыря?! — наигранно изумляется Лицедей.

— Она не твой козырь. Катя не играет никакой роли в твоем спектакле слышишь? Какого черта ты ее вмешиваешь, если тебе нужен я? Давай по-честному, встретимся где-нибудь один на один и уравняем шансы…

— Уравняем? — он смеется так громко, что телефон вместо звуков начинает выдавать помехи. — Что бы ты там обо мне ни думал, но я вовсе не псих и называю это самоубийством, — резонно подсекает Лицедей.

А я — убийством. С особенным, непередаваемым наслаждением я растопчу тебя, как трусливую блоху, паршивый разрисованный ублюдок, способный бить только исподтишка. Давай же, ошибись, сбейся со своего проклятого курса и дай мне повод за тебя зацепиться, а там уж я своего не упущу.

— В общем, так, — переходит мерзавец на резкий деловой тон. — Мы с Катериной будем ждать тебя в одном очень укромном местечке, о котором не должна узнать ни одна живая душа. В противном случае кому-то придется покинуть нашу тесную компанию раньше положенного.

— Хорошо, я все понял, — падаю на жесткий диван, растирая ладонью вспотевший лоб. — У тебя моя сестра и ты вправе диктовать мне свои условия.

— Здорово, что ты так точно улавливаешь самую суть, — противно хихикает Лицедей, ни на секунду не выходя из принятой роли. Я его не знаю, не вижу, да и слышу впервые в жизни, но каким-то образом чувствую сквозящую фальшь в каждом подобранном им слове.

— Катя должна быть в целости и сохранности, — предупреждаю, заранее не собираясь ему верить.

— Разумеется. Я сам придумал правила этой игры, а значит, не могу их нарушать

— Говори, чего тебе надо?

— О! — Лицедей необычайно воодушевляется. — Это уже прямой путь к диалогу. Как я уже сказал, мы с Катей будем тебя ждать. Твоя задача — найти нас быстрее, чем время твоей сестренки подойдет к концу…

Серафима

Последние несколько лет я по-особенному ненавижу день, в который появилась на свет. Для меня это не праздник, а малоприятная необходимость пережить участившиеся звонки давно позабытых знакомых и неизменные попытки родителей закатить вселенский пир хотя бы в масштабах нашего узкого семейного круга. Но на этот раз мне почему-то не хочется оставаться в одиночестве. Сосредоточенно глядя в до блеска начищенное зеркало, возвращаю себе привычный маскировочный вид, зачем-то кладу в сумку неработающий телефон и иду к двери, но приступ спонтанного страха сковывает мои ноги в шаге от выхода. Я не сдаюсь так просто. Желая убедить саму себя в том, что могу это контролировать, храбро берусь за дверную ручку и даже поворачиваю ее вниз, после чего все мои планы покинуть квартиру начинают казаться мне сущей глупостью, а перспектива провести этот день в пределах четырех стен манит своей привлекательностью.

Я возвращаюсь обратно.

Широкая плазма отображает до тошнотворного пафосный концерт с участием самых популярных звезд современной эстрады, чьи песни мастерски заставляют кровоточить мои чуткие уши. Впервые за пару последних лет пробую смотреть сериал, но вид растрепанной девицы, прижимающейся к груди изумленного долговязого парня с криком «Не оставляй меня!..» лишний раз напоминает мне о собственном одиночестве и некстати проснувшейся гордости, которая мешает набрать Мишкин номер и парой аналогичных фраз вернуть себе право так же по-идиотски жаться к нему в поисках защиты и тепла. Теряю интерес к телевидению и перемещаюсь к полкам с Володиными дисками, преимущественно заполненными все теми же популярными песнями и зажигательными хитами минувшего лета. Как это все типично для моего бывшего друга… Как странно, что когда-то это было типично и для меня…

Не выдержав, хватаю телефон и зажимаю верхнюю кнопку, нетерпеливо дожидаясь окончания загрузки. Спустя минуту одно за другим начинают приходить сообщения и уведомления о пропущенных звонках. Больше всех сегодня усердствовали родители, чьи сообщения я пропускаю, безуспешно пытавшийся мне дозвониться Володя и Мишка, послания от которого я открываю и перечитываю по нескольку раз.

Поздравление с днем рождения.

Поразительное разнообразие призывов дать о себе знать.

Напоминание о том, что он все еще в моей квартире и покидать ее не собирается.

Несправедливая критика моего дивана.

Какого черта я торчу здесь, подпитывая свое мертвое эго негласным бойкотом против нескольких человек, которые, вопреки всему, еще не опустили руки в попытках достучаться до моего сознания?

Эти долгие несколько лет были сплошной ложью — но если б не вмешательство родителей, я могла бы изобрести еще какой-нибудь способ расстаться с этим телом. Благодаря им я все еще жива, хотя и совершенно разбита. Вряд ли найдется умелец, способный вернуть осколкам прежний вид; старые трещины не уничтожить ни подручными средствами, ни даже экзотической смесью клея и пепла. Велением судьбы или прихотью помешанного убийцы я останусь такой навсегда. Но теперь, когда первый шок сменяется постепенным осознанием скрытой сути, я уже не так уверена в том, что это лучше, чем жизнь в тщательно подогнанном под меня мире.

В прихожей оживает телефон.

Застываю в дверях, не думая поднимать трубку в чужой квартире. Рядом с телефоном стоит рамка с нашей совместной фотографией — такая же до сих пор красуется в моей старой комнате в родительском доме. На снимке мы с Володей весело улыбаемся в объектив случайного фотографа, он обнимает меня за талию, а я пятерней сбиваю ему тщательно уложенные волосы с невероятным количеством лака. Судя по замеченным мной флаконам, Володя до сих пор с ответственностью подходит к своей прическе.

Звонок прекращается, зато оживает автоответчик.

«Владимир, это Татьяна, из студии детского праздника. Вы сможете подъехать вечером, часам к пяти? Перезвоните нам. Всего доброго»

Студия детского праздника? Я в изумлении хлопаю глазами, не находя ни одной предположительной связи Володи с подобным местом. Никогда не замечала в нем особой любви к детям, да и родственников с маленькими ребятишками, насколько я помню, у него нет. Во всяком случае, он об этом не упоминал, а я не интересовалась.

Увеличиваю громкость на телевизоре и, прихватив сигареты, иду на балкон, где с удобством устраиваюсь в мягком плетеном кресле. Закрываю глаза, бездумно отправляя щедрую порцию живительного никотина в легкие и вдруг резко подпрыгиваю на одном месте, услышав внизу, где-то под самыми окнами Володиной квартиры, нестройное звучание первых аккордов смутно знакомой мелодии.

My immaculate dream made of breath and skin I've been waiting for you[11]

Приподнимаюсь, едва не выпустив сигарету, и на отчего-то ватных ногах подхожу к балконному ограждению.

Happy birthday to you was created for you[12]

Не веря своим глазам, я тупо таращусь вниз, на трех незнакомцев, чьи лица поражают количеством нанесенного на них грима, превращающего этих парней в веселых клоунов с гитарами наперевес. Я смотрю на них, чувствуя, с какой необратимостью ускоряется пульс, а в горле становится сухо, как в самой жаркой пустыне. Нет, это не глупое совпадение. Сегодня мой день рождения, и Лицедей сумел отыскать меня здесь, чтобы…

Cannot believe you're taking my heart To pieces[13]

Явить себя? Забрать меня? Окончательно свести с ума?..

Не сумев совладать с собой, разворачиваюсь и стремительно бегу прочь с балкона, не забыв как следует запереть изнутри балконную дверь. Вдоль лопаток бегут мурашки ледяного ужаса, вызванного новым витком спровоцированных воспоминаний и нечетких образов, от которых больше нигде нет спасения. Стены Володиной квартиры резко перестали казаться мне недоступными для Лицедея, а момент, когда он вновь решит показать мне свое уродливое клоунское лицо, напротив, осязается все ближе и острее.

Я снова боюсь.

Я никогда не прекращала бояться его.

Трясущимися от волнения руками кое-как оживляю свой телефон, пытаюсь попасть пальцами в сенсорные кнопки, но то и дело промахиваюсь, не сразу видя свои ошибки из-за слез, застилающих глаза.

Мне страшно. Я хочу убежать отсюда.

Эта песня и трио под балконом — всего лишь невинная прелюдия к чему-то намного более ужасному, о чем я в силу убогости своей фантазии даже предположить не могу, но свято верю в способности человека без лица. Если он решил, что пришло его время, значит, так и будет. Я могу попробовать сбежать… Но в этом душном городе мне некуда деться и не к кому обратиться за помощью. Не уверена, что все еще доверяю хотя бы самой себе.

И все же… любой из моих знакомых будет предпочтительнее безликого монстра, сделавшего из меня экспериментальный образец под названием «живи и пытайся придумать причину для жизни».

Наконец, мне удается выбрать в адресной книге нужный номер и даже послать вызов, но по необъяснимому стечению обстоятельств абонент оказывается недоступен…

Миха

Я был готов отправляться куда угодно, невзирая на последствия, глупо подставить себя под удар любой мощности, стать живой мишенью, лишь бы вырвать свою сестру из лап неизвестного чудовища, на чьем счету уже скопилось порядочное количество невинных жизней. Думая о Кате, я не мог избавить себя от всколыхнувшихся в памяти образов девушки со светло-фиолетовыми волосами, лежащей на холодном полу в луже собственной неправдоподобно алой крови. Я вспоминал рассказы Серафимы о том, что в качестве «актрис» для своей сумасшедшей постановки Лицедей мог использовать умерших девушек, превратив их сперва в безвольные марионеточные чучела. Я не хотел верить, что теперь его следующей целью может оказаться моя младшая неразумная сестренка, не способная постоять за себя перед лицом столь великой опасности. Я не хочу представлять ее одной из его жертв.

Я не могу этого допустить.

Я готов идти до конца.

Только не Катя.

На улице уже темно. На ворот моей куртки падают первые тяжелые капли начинающегося дождя, когда я выскакиваю из подъезда и почти бегу к своей машине, на ходу выуживая связку ключей. Перестраховываясь, Лицедей загнал меня в четко обозначенные временные рамки, так что я даже не думаю о том, чтобы выйти за них и обратиться к кому-нибудь за помощью; на все это у меня попросту не остается драгоценного времени. Думать некогда, теперь все, что я реально могу сделать, это действовать по чужому указу, слепо поддаваясь судьбе и недружелюбному везению. Не знаю, чем закончится моя сегодняшняя вылазка в неизвестность, спонсируемая человеком-невидимкой, но у мнимого вершителя судеб наверняка имеется план, в то время как у меня все мысли крутятся вокруг Катерины, из-за чего я не могу сосредоточиться и продумать свои действия. Весь мой план состоит из пары незатейливых пунктов — добраться до ублюдка и размозжить ему голову о первый попавшийся под руку предмет.

Но сначала убедиться, что Катя жива.

Стискивая кожаную оплетку похолодевшими пальцами, я вглядываюсь в яркий свет фар, прорезающий вечерний сумрак, мысленно отсчитывая оставшееся расстояние до контрольной точки, по достижению которой Лицедей обещал вновь выйти на связь и сообщить мне о моих дальнейших действиях. Но телефон загорается раньше положенного — я успеваю заметить имя Анатолия Степановича на дисплее, прежде чем его голос врывается в мое ухо торопливым вихрем:

— Нужно встретиться, — сообщает мне Фимин отец, как обычно, не допуская и тени сомнения в моем согласии. — Где вы сейчас находитесь?

Мысленно отвечаю ему в рифму.

— Встретимся, если повезет. Только не сегодня, — едва не пропускаю нужный мне поворот.

— Именно сегодня. У меня появились новости, которые наконец-то смогут пролить свет на всю эту темную историю вокруг моей дочери.

— Здорово. При чем тут я? — бросаю нервно, не отрывая глаз от мокрой дороги.

— Уверен, вам тоже будет интересно узнать, что человек, который…

— … Похитил мою сестру, грозится убить ее, если я опоздаю хоть на пару минут? — доканчиваю за него на свой лад, чем в два счета сбиваю непоколебимость Фиминого отца.

— Вы говорите о Лицедее?

— Бинго. Все-таки вам знакомо это прозвище?

— Он похитил вашу сестру?

— Как видите, мне сейчас немного не до ваших новостей.

— Спокойно, — командует он неизвестно кому. — Только не волнуйтесь, как раз сейчас у нас все под контролем. Нам удалось нащупать след Лицедея, этот кретин наконец-то прокололся и уже совсем скоро будет у нас, вот тогда…

— Совсем скоро — это после того, как от моей сестры останутся одни воспоминания? — скептически уточняю я,

— Мы этого не допустим, — без особой уверенности заверяет Анатолий Степанович, едва не провоцируя меня послать к черту и его, и все эти дурацкие сказочки про установление контроля над действиями человека без имени и лица.

— Я со своей стороны тоже сделаю все возможное, чтобы этого не допустить.

— Только не говорите, что едете сейчас к нему?

— Он меня пригласил. Отказываться, значит подарить ему свою сестру, на что я пойти не готов.

— Но это чистейшей воды самоубийство!

— Или убийство. Посмотрим, кому удастся поставить финальную сцену в этом проклятом спектакле.

— А это еще что значит?

— Вам следовало уделять больше внимания словам своей дочери. Лицедей ставит свой собственный спектакль, вы разве не поняли?

— Это уже не игрушки, сынок, — внезапно меняет пластинку Анатолий Степанович, впервые обращаясь ко мне подобным образом. — Мы уже знаем, кто он и где может скрываться. Тебе нет никакой надобности попусту рисковать своей головой, чтобы спасти сестру — достаточно будет приехать к нам, и…

— И ждать, пока ваши люди будут блуждать в потемках в поисках Лицедея? А он в это время преспокойно разделается с Катей, и никто не сможет ему помешать.

— Он и пальцем ее не тронет, обещаю.

— Вы можете обещать мне это лишь в том случае, если сами являетесь Лицедеем.

— Что ты несешь! — вскипает Анатолий Степанович.

— Я уже и сам не понимаю.

— Зато я наконец-то начинаю понимать. Миш, приезжай сюда. Даю слово, с Катей ничего не случится!

— Анатолий Степанович, я в жизни не брошу свою сестру.

— Это как раз то, чего он добивается, — снова повышает голос Фимин отец. — Он провоцирует тебя на действия, потому что ты стоишь у него на пути и очень мешаешь достичь желаемой цели. Самое глупое и безрассудное из всего, что ты можешь теперь сделать — это слепо идти на поводу Лицедея по его же подсказкам!

— Ну и черт с ним. Для меня главное — сестра, и если для того, чтобы спасти ее, мне придется умереть, пусть так и будет, — отсекаю железным тоном.

— Остановись. Просто остановись!

— Поздно, Анатолий Степанович. Вы там уже приготовились обо мне скорбеть? А я-то по наивности считал, что вы терпеть меня не можете.

Он говорит еще что-то, но я отвожу телефон от уха и швыряю на сиденье, сосредотачивая внимание на дороге.

Серафима

Громкий звонок в дверь, заставший меня в углу дивана с притиснутыми к ушам ладонями, производит эффект разорвавшейся бомбы. В комнату все еще долетают слабые отголоски песни с улицы; кажется, текст и музыка уже совсем другие, но в том, что загримированное трио торчит под окнами в прежнем составе, у меня нет и тени сомнения.

Все меньше сомнений остается и относительно того, находится сейчас за дверью.

Щедрый инициатор неожиданного концерта в честь моего дня рождения. Жестокий клоун без настоящего лица. Лицедей.

Я в ужасе кусаю пересохшие губы, ясно понимая, что запертая дверь в любом случае его не остановит, он пришел сюда за мной и не уберется, пока не получит желаемого. Дверной звонок тем временем сменяется громким стуком и, кажется, я даже могу разобрать слова по ту сторону. Он пытается заговорить со мной? Хочет убедить меня отпереть чертову дверь и самолично впустить его?.. Крепко стискиваю в ладони телефон и нерешительно сползаю с дивана. Мелкими, совсем неощутимыми шажками приближаюсь к прихожей, как раз когда входная дверь сотрясается под новой порцией сильных ударов. Вздрогнув, пячусь назад и в этот момент невидимый мне человек снова начинает говорить:

— Серафима! Я от вашего отца. Откройте, пожалуйста, дверь!

Голос кажется смутно знакомым. С секунду я таращусь на бесполезный телефон, понятия не имея, кто мог бы сейчас помочь мне преодолеть новый виток кошмара, и все же без единого шума подхожу к двери с намерением заглянуть в «глазок» и убедиться, что облик визитера не имеет ничего общего с клоунами. На лестничной площадке вижу хмурого парня из дома родителей, того самого, с которым мы столкнулись у кабинета отца. Словно почувствовав на себе мой взгляд, он смотрит прямо в глазок:

— Серафима, вы меня помните? Я Юра, меня прислал ваш отец. Клянусь, я только хочу вам помочь. Здесь небезопасно оставаться.

Моя рука ложится на связку ключей, и застывает там без движения.

— Вы видели этот концерт внизу? — снова повышает голос парень за дверью. — Как думаете, кто прислал сюда этих клоунов? Ваш отец очень волнуется. Он не переживет, если с вами что-то случится…

Я оборачиваюсь к дверному проему, ведущему к комнате с выходом на балкон, вновь принимаясь кусать губы.

— Вы же видели меня в доме своих родителей, — тяжело вздохнув, продолжает наступать парень. — Вы можете мне доверять. Поймите, у нас уже не остается времени, отсюда нужно убираться немедленно, пока репертуар тех шутов внизу не закончился…

При упоминании мерзких певцов, которые дерут свои глотки даже невзирая на возобновившийся дождь, мои пальцы сами по себе поворачивают ключ в замке. В ту же секунду дверь распахивается, и парень, назвавшийся Юрой, влетает в тесную прихожую, немедленно хватая меня за предплечье.

— Давай быстро за мной! — командует он отрывисто, больно стиснув мою кожу латексными пальцами. Только теперь я замечаю перчатки на его руках.

— Что происходит?

— Много чего откровенно дерьмового, — шипит Юра, подхватывая мою обувь и силой вытаскивая меня из Володиной квартиры. Я пробую возмутиться:

— Эй!

— Заткнись, — грубо обрывает он, подтаскивая меня к лифту. — Я же сказал, мы едем к Анатолию Степановичу. У меня нет времени успокаивать истеричную девицу, поэтому постарайся вести себя тихо, договорились?

Несмотря на то, что зародившееся было доверие к этому человеку стремительно улетучивается, я пытаюсь обратить его внимание на распахнутую дверь в чужую квартиру:

— Нужно ее запереть!

— Нет времени! — одним ловким движением Юра прижимает меня к себе, и я не успеваю опомниться, как оказываюсь в лифте один на один с этим человеком. В его насупленном лице читается злость, нервозность, неприкрытое раздражение, словом, нет и капли того чувства, которое мог испытывать ко мне Лицедей. И все-таки я не тороплюсь выдыхать с облегчением.

Цифры вверху лифта быстро сменяют одна другую. Юра требует обуться, что я и делаю.

— Послушай, — тихо говорит он мне, склоняясь ближе к моему лицу. — Извини. Я просто хочу доставить тебя к отцу в целости и сохранности, а тот, кто заказал концерт, наверняка этому воспротивится, вот почему я немного… нервничаю. Как и ты, я предпочел бы избежать встречи с твоим ненормальным поклонником.

Я смотрю на него снизу вверх:

— Ты знаешь, кто он?

Помедлив, Юра кивает.

— Скажи мне, — я цепляюсь за его рукав.

— Скажу, только позже, — в это время лифт как раз достигает первого этажа, и мне приходится согласиться с Юрой. — Здесь есть другой выход; понадеемся, что твоему клоуну об этом ничего не известно.

И я, кивнув, уже сама иду за Юрой, почти полностью поверив в то, что сейчас он единственный, кто сможет доставить меня к отцу и тем самым помочь избежать опасной встречи с вездесущим Лицедеем. Мы выбираемся из дома, и Юра, нервно оглядевшись по сторонам, тащит меня подальше от входа и света мутно-желтых уличных фонарей, не обращая внимания на дождь, обрушившийся на наши непокрытые головы. Мои мокрые волосы противно липнут к плечам, одежда тоже становится сырой и холодной. Я начинаю дрожать все сильнее, с тоской вспоминая об оставленной в родительском доме верхней одежде, или хотя бы о какой-нибудь Володиной куртке, которую могла захватить с собой, если б не спешка. Куртка Юры тоже блестит от дождевых капель, но под ней все же не в пример теплее, чем мне в моей насквозь промокшей кофте.

Мы приближаемся к темной машине, припаркованной вдали от уличных источников освещения.

— Садись, — командует Юра, открывая передо мной пассажирскую дверь, сам устраивается за рулем.

Пристегивая ремень безопасности, я успеваю заметить мощный заряд света автомобильных фар в заднем стекле, приведший моего неожиданного спутника в еще более взвинченное состояние.

— Черт, вот черт! — сквозь зубы ревет Юра, до упора вжимая педаль газа в пол и резко срываясь с места.

— Это он? — испуганно оборачиваюсь я. Мои зубы стучат друг об друга так быстро, что мне с трудом удается протолкнуть сквозь них даже несколько слов.

— Кто — он? — нервно уточняет Юра, косясь в зеркало.

— Лицедей?..

— Это… — его перебивает звонок моего телефона. — Не бери трубку! — оглушительно громко кричит он, проворно выхватывая аппарат из моих рук прежде, чем я успеваю среагировать должным образом.

— Это папа, — возражаю было, но Юра поспешно бросает звонящий телефон в нишу водительской дверцы, туда, где мне его ни за что не достать.

— Послушай, красавица, — выдает он усталым голосом, давая понять, что разговора с отцом не будет. Неужели это с его людьми мы разминулись у дома Володи?.. — Просто уясни главное: сейчас я единственный, кто реально может тебе помочь. Ни папа, ни мама, ни даже господь Бог, а только — и исключительно — я!

— Что это значит? — прежний страх возвращается; я снова не знаю, кто сидит со мной рядом и чего следует ожидать от человека, назвавшего себя моим союзником.

— Это значит, что я не желаю тебе зла, но причиню его, если ты не будешь действовать со мной заодно. И нет, — он криво усмехается, заметив сменившееся выражение моего лица. — Я вовсе не долбанный псих, запавший на твою мордашку.

— Тогда чего тебе от меня нужно? — выговариваю кое-как, стуча зубами от холода и усиливающегося страха из-за неопределенности своего шаткого положения.

— Ты — гарантия моей собственной безопасности. Видишь ли, — он резко крутит руль влево, съезжая на прилегающую к главной дорогу. — Я оказался в незавидном положении. Твой психованный поклонничек сумел повернуть на меня все стрелки и сделать так, чтобы твой отец заподозрил во мне Лицедея. На самом деле я видел тебя только на фотографиях в доме твоих родителей, и по большему счету ты никогда не интересовала меня больше, чем дочь моего босса. Но твоего отца уже как следует завели поддельными сведениями, так что теперь ему требуются доказательства посерьезнее моих пустых слов. Пока ты со мной, я смогу добыть эти доказательства.

— Каким образом?

— Заставлю настоящего Лицедея выйти из сумрака, само собой, — пожимает плечами Юра, не отрывая внимательных глаз от дороги. Моя ладонь нашаривает дверную ручку; не успев сообразить до конца, правильно ли поступаю, я нажимаю на нее, но дверь не открывается. Заметивший мое движение Юра криво усмехается:

— Забудь об этом, Симочка. Если по моей вине тебя размажет по асфальту, твой отец осерчает и точно сдерет с меня шкуру, а я все еще хочу вернуть себе его доверие. Не бойся, ты нужна мне живой и невредимой. Я буду беречь тебя, как самое ценное сокровище, так что расслабься и просто наблюдай за развитием событий. Все остальное я беру на себя.

— Я тебе не верю!

— Не страшно, твое доверие мне, в общем-то, без надобности. Ты, главное, не мешай мне, и все будет хорошо.

— Куда ты меня везешь?

— Я же сказал — выманивать Лицедея, — на секунду обернувшись ко мне, Юра невесело подмигивает. — Пока все мои друзья устраивают на меня охоту, я единственный реально понимаю, что происходит, и, кажется, даже знаю, как мы с тобой все это прекратим. Ты сама все увидишь, уже скоро мы будем на месте.

— Каком еще месте?..

— А ты не узнаешь дорогу? — притворно удивляется Юра, махнув перед собой левой рукой. И лишь теперь я, нахмурившись, обращаю пристальное внимание на пролетающие мимо нас темные осенние деревья, вспоминаю недавний съезд, сопоставляю разрозненные картинки из прошлого и настоящего…

— Откуда тебе все известно? — поразительно шепчу я, не отрывая взгляда от темноты за окном со своей стороны. — Это ведь… Это та дорога, по которой мы ехали с Дашкой в вечер выпускного?

— Совершенно верно, — кивает Юра, довольный уже хотя бы тем, что я не промахнулась и сходу назвала ему верный ответ. — В прошлый раз тебе не удалось завершись поездку, но теперь мы вместе достигнем конечного пункта, и ты сама сможешь убедиться в том, что Лицедей утащил тебя с места аварии не так уж далеко, как всем казалось.

Лицедей

Внезапно начавшийся дождь несколько путает мои любовно расчерченные планы, хотя в какой-то степени даже помогает сделать их выполнение легче. Натягиваю огромный капюшон плаща-дождевика на лицо, опасаясь, что неугомонные капли размоют мой неподражаемый грим раньше, чем он перестанет быть для меня столь необходимым. Мой драгоценный спектакль медленно подходит к логическому окончанию, но еще не завершен, так что мне пока рано являть настоящее лицо действующего лицедея. Неблагодарная публика еще не готова сыпать аплодисментами, да и финальная сцена пока не отыграна. Главный актер безбожно опаздывает к началу конца, в то время как главный злодей сработал безукоризненно, как следует подготовил свою ловушку и терпеливо ждет момента, когда можно будет ее захлопнуть.

Со стороны дороги слышится шум колес.

Я улыбаюсь, понимая, что до запуска титров остаются считанные мгновения, которые мне хочется растянуть до бесконечности.

В моем любимом спектакле Принц сумел добиться расположения своей прекрасной Принцессы, но в моей личной постановке конец будет совершенно иным. Никогда, даже в раннем детстве, я не ассоциировал себя со скучным Принцем, куда большую симпатию вызывал во мне образ тихого неприметного шута, безнадежно влюбленного в свою Принцессу, и так же презираемого ею. Он появился на сцене лишь пару раз, вызвав громкий смех пресытившихся зрителей своим фриковатым видом и ярко-алым ртом, и так же незаметно исчез, не оставив в их памяти своего гротескного лика. Но я не был таким, как все прочие люди, я смог рассмотреть в его образе то, чего не увидел никто из присутствующих в зале. Я видел надежду в его смеющихся глазах, когда он обращал взгляд в сторону длинноволосой красавицы, мечтающей о бесполезном Принце в окружении своих глупых подруг. Я решил, что сумею устранить несправедливость, поставив этот спектакль заново и распределив существующие роли таким образом, чтобы в итоге все стало на свои места. Шут должен победить, а Принц — доказать всем свою наигранную фальшивость. Я знал, что это единственно правильный исход. Во всех давних сказках гребаный Принц всегда казался мне лишним раздражающим звеном, которое лишь отвлекает внимание от действительно важных событий и по-настоящему интересных персонажей.

А ты даже на Принца не тянешь, Мих.

Но ты здесь. Ты влез в мой спектакль грубо, без разрешения. Мне пришлось наскоро прописывать для тебя текст, вплетать в сюжет новую ветвь так, чтобы не потерять смысл, так что я вправе закрепить за тобой любую роль по своему усмотрению. И я выбираю никчемного Принца.

Шум мотора становится все ощутимее, и я, улыбнувшись, поднимаю заведенный арбалет выше, к уровню своего лица. Активирую встроенный фонарь, как следует прицеливаюсь, чутко ловлю момент и выпускаю стрелу прямиком в лобовое стекло возникшего из-за поворота автомобиля, водитель которого слишком взвинчен и глуп, чтобы вовремя распознать мою бесперебойную ловушку на своем пути. Слышу треск стекла, визг завязших в грязи колес, затем потерявшая управление машина на моих глазах летит с дороги к скользкой от дождя обочине и переворачивается почти так же картинно красиво, как машина Серафимы пару лет назад.

Только в тот день было тепло и не было дождя.

Опустив арбалет, завожу его за спину, поправляю капюшон и неторопливо пересекаю пустынную дорогу по направлению к Михиному автомобилю, из салона которого не подается признаков жизни.

Ступив на вязкий длинный след, едва не соскальзываю вниз, но вовремя удерживаю равновесие и совершаю спуск плавно, пачкая в дождевой слякоти высокие ботинки и края темных штанов. Я чувствую свой приближающийся триумф так же ясно, как если бы стоял на настоящей сцене, окруженный многочисленными парами восторженных глаз и рук, срывающихся на аплодисменты моему неоспоримому мастерству. Я приближаюсь к перевернутой машине медленно, смакуя каждый свой шаг и каждую секунду долгожданного успеха, для завершения которого требуется сделать последнее, решающее действие. И я просовываю руку в перчатке к набедренной кобуре, скрывающей мой любимый нож, тот самый, с которым никогда не расставался мой дед и который он подарил мне незадолго до своей смерти.

Из развороченного падением салона доносится неясное шевеление. Я останавливаюсь в шаге от треснувшего бокового стекла, устанавливаю фонарь на днище машины, внимательно наблюдая за тем, как дверь под слабыми ударами изнутри распахивается, и прямо к моим ногам выползает израненный, но поразительно живучий тренер. Не удержавшись на слабых руках, он падает прямо в склизкую грязь, мешая ее с кровью на своем разбитом лице. Он не замечает меня, хотя я стою прямо здесь, в ничтожных сантиметрах, и в моих руках нож, который спустя мгновение оборвет жалкую жизнь этого ненастоящего Принца. Он натужно хрипит, пытаясь отползти подальше от машины, тянет вперед руку и тут-то натыкается окровавленной ладонью на носок моего ботинка. Замирает. Я пропускаю пару вдохов, не сводя густо обведенных глаз с его обессиленного тела, готовясь к самому долгожданному событию этого бесконечно долгого дня.

— Привет, Миха. И прощай. Последним, что ты увидишь в своей жизни, будет мое лицо, — говорю с наслаждением, желая поймать в его гаснущих глазах немой ужас или мольбу о невозможном прощении, но не улавливаю этого и в помине, только мутный расфокусированный взгляд, простирающийся куда-то мимо моего любовно загримированного лица.

— Катя…

— Умрет, — ядовито улыбаюсь, склоняясь над побежденным врагом. — Вы оба умрете. Но в качестве моего прощального подарка могу пообещать тебе, что посажу вас вместе, рядом друг с другом. Вы с сестрой сыграли свои роли в моей постановке, поэтому я сохраню ваши тела почти такими же натуральными, будто их не коснулась смерть. Не бойся, я знаю, как это делать.

Он хватает слабой ладонью мою ногу, но я лишь смеюсь над его попытками заткнуть мне рот и побороться за свою жизнь, которая вот уже несколько минут, как принадлежит именно мне.

— Мой дед меня научил, — продолжаю рассказывать поверженному тренеру, не собираясь прерывать минуту своей славы так быстро. — Я очень любил своего деда, а он, в отличии от моих родителей, любил меня. Когда мои предки решили эмигрировать за границу, я умолял их оставить меня у деда с бабушкой, но они рассудили, что на новом месте у меня будет больше возможностей для самореализации, чем если бы я остался на воспитании грубого таксидермиста и его скромной жены. У меня не было права голоса, так что пришлось уехать вместе с ними. Но каждые летние каникулы я неизменно возвращался сюда, и эти месяцы были самыми счастливыми воспоминаниями моего детства. Дед научил меня всему, что знал сам, а бабушка привила любовь к театру, за что я вечно буду благодарен им обоим. Показательно, что умерли они в один день, с разницей всего лишь один год.

Носком ботинка отбрасываю от себя его вытянутую руку и перехватываю дедов нож для предстоящего удара.

— Не дергайся, — предупреждаю, — все произойдет очень быстро. Позже, когда я закончу с тобой, обязательно покажу Принцессе результаты своих трудов. Ты ей нравишься, поэтому я не стану тебя уничтожать, напротив, сделаю все возможное, чтобы сохранить это тело в прежнем виде.

Вот и все. Аккуратно провожу пальцами вдоль острого лезвия и заношу нож над телом своей новой марионетки.

Серафима

— Ты что-то недоговариваешь, — допытываюсь я у своего спутника, бросая по сторонам тревожные взгляды. Где-то здесь два года назад моя машина слетела с дороги, и начался откровенный кошмар, смутные отголоски которого все еще бередят незажившие раны в моем сердце.

— Все будет хорошо, — недовольно отмахивается Юра.

— Давай я позвоню отцу и скажу, что ты не Лицедей? — предлагаю, все еще надеясь свернуть этого человека на свою сторону и убедить его отказаться от планов на открытое столкновение с Лицедеем, предполагаемая встреча с которым пугает меня до помутнения рассудка

— Очень смешно, — кривится Юра, побарабанив пальцами по оплетке.

— Нет, правда!

— Заткнись, — советует он. — Тебе меня не провести, поняла? Ты нужна мне, а я нужен тебе. Еще немного, и все это наконец закончится.

— Юра?

— Замолчи наконец, а?

— Куда ты меня везешь? Откуда ты знаешь, куда нужно ехать?

— Знаю, — вновь отмахивается мой спутник. — Я теперь все знаю об этой изворотливой гниде. Мы едем в охотничий домик, ранее принадлежавший его умершему деду, а теперь как следует оккупированный самим деятельным внучком. Об этом месте никто не знает — ну, или ему так кажется. Голову на отсечение даю, го*нюк именно там. Больше этой падали скрываться попросту негде.

— Давай как следует все обдумаем, — дрожащим голосом завожу я, но Юра обрывает:

— Да заткнись уже, а!

— Я не могу, — выдавливаю из себя в отчаянии. — Мне страшно. Мне очень страшно…

— Чего тебе страшно? — зло оборачивается ко мне Юра. — Этот псих повернут на твоей физиономии, так что как раз тебе он ничего не сделает. Это мне надо бояться, но к счастью, я не из пугливых.

— Он разрезал мне щеку…

— Милые бранятся — только тешатся, — неестественно смеется Юра, сам мало веря в то, что мне в нашем предстоящем дельце ничего не угрожает.

— Это не смешно!

— А я не смеюсь. Заткнись, твою мать, или я заключу перемирие с твоим двинутым дружком и отдам тебя ему в безвозмездное пользование, поняла?

Насколько бы ни была реальна угроза, но она действует, и я послушно захлопываю рот. Деревья по обе стороны дороги угрожающе покачивают когтистыми лапами, чудом не задевая летящий в ночь автомобиль моего похитителя. Нет, я совсем не готова к встрече с Лицедеем, но, похоже, Юра в самом деле мой единственный шанс не стать новой жертвой этого безумца. Даже если безликий клоун не планирует лишать меня жизни, его компания для меня столь же опасна, как и для тех девушек из моих воспоминаний.

Подумав об этом, я едва успеваю прикусить язык, чтобы вновь не пристать к взвинченному Юре.

Этот день рождения я точно запомню на всю свою жизнь, даже если она оборвется уже сегодня вечером.

Телефон… Добраться бы до своего телефона…

— Эй, — зовет Юра, странным образом желая меня подбодрить. — Мы его сделаем, правда? Только держись рядом со мной и не вздумать выкинуть какие-нибудь фокусы против меня. Он и пальцем тебя не тронет.

Я ничего не отвечаю, так и не решив для себя, союзник мне Юра или все-таки противник. Внезапно он чертыхается, резко дав по тормозам, из-за чего я, зазевавшись, едва не пробиваю лбом стекло перед собой. Юра хватает меня за плечо, прижимая к креслу, но я сбрасываю с себя его руку и тут же осматриваюсь по сторонам, находя это место чересчур знакомым:

— В чем дело?

— Что-то не так, — он делает мне знак молчать, пристально всматриваясь в свет фар перед капотом автомобиля. Здесь дорога уходит в сторону, и что ждет нас там дальше, рассмотреть решительно невозможно. Я собираюсь было повторить вопрос, но Юра тянется ладонью к карману и кивает мне в сторону двери. — Давай-ка перестрахуемся.

— Наружу? — дрожащим голосом уточняю я, меньше всего желая покидать салон его машины.

— Вылезай, — вновь кивает Юра и первым выбирается в холодный осенний сумрак, щедро приправленный ледяным дождем. Не дожидаясь, пока он обойдет машину и вытянет меня силой, я тоже вылезаю на улицу и мигом теряю эфемерную связь с теплом, ощущая пробирающий холод каждой клеточкой своего тела.

— Держись рядом, — снова напоминает Юра, беря меня за руку, чему я, оглушенная опасностью, таящейся в каждом шорохе этого безлюдного места, даже не препятствую и послушно переставляю ноги следом за своим похитителем.

Путаясь в вязкой грязи и уворачиваясь от дождевых капель, мы добираемся до поворота, и здесь Юра неожиданно останавливается, устремив взгляд куда-то себе под ноги.

— Что? — шепотом спрашиваю я, хотя уже замечаю странный смазанный след чего-то неопределенного, ведущий куда-то за пределы размытой обочины. Так и не ответив мне, Юра резко выпрямляет спину, и проследив за его взглядом, я чувствую, как мои ноги становятся до отвратного мягкими, а все мое насквозь продрогшее тело разбивает противная дрожь. То самое место. Перевернутая машина. Какой-то человек в длинном дождевом плаще, стоящий к нам спиной, на которой вырисовывается нечто, очень похожее на арбалет или какой-нибудь охотничий лук.

Юра зажимает мой рот ладонью, препятствуя громкому вскрику, но я кусаю его пальцы сквозь перчатку, вне себя несусь в ту сторону, поскальзываюсь в дождевой слякоти и с тоненьким визгом падаю вниз, привлекая на свою голову щедрые проклятия Юры и внимание неизвестного человека с оружием за спиной.

Но мне уже на все плевать. Кажется, я узнаю эту машину.

— Сима?.. — в таком знакомом голосе отчетливо слышится растерянность; сегодня моего присутствия здесь точно не ожидали. Из последних сил уперев расцарапанные ладони в вязкую грязь, я приподнимаюсь, узрев слишком близко к своему лицу окровавленное лезвие острого ножа. Медленно, очень медленно подняв взгляд выше, я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать во весь голос, видя перед собой загримированное лицо в ореоле тусклого света от переносного фонаря. Нож незамедлительно исчезает, вместо него ко мне тянется раскрытая ладонь в черной перчатке, но я отшатываюсь, снова падая в размякшую землю.

Лицедей помогает мне принять вертикальное положение.

— Прости, что тебе пришлось все это увидеть, — очень тихо говорит он, глядя мне прямо в глаза и нежным касанием убирая мокрую прядь моих волос, липнущих к влажной щеке. — Ты напугана, девочка моя… Прости меня. Я не хотел, чтобы ты видела кровь на моих руках.

Что-то с треском рушится внутри моей грудной клетки. Устремляю взгляд за его спину, к фонарю и ниже по распахнутой дверце со стороны водителя. Еще ниже, к неподвижному телу, лежащему на грязной земле, в ужасе таращусь на застывшее лицо, с которого дождь безуспешно смывает грязь и свежую кровь. Мои ноги вновь угрожающе подкашиваются, и теперь я почти повисаю на руках Лицедея безвольной марионеткой.

Этого не может быть. Нет. Нет, нет.

— Зачем?.. — я смотрю на Мишку, отказываясь верить в то, что все происходящее с нами — невыдуманная реальность. — Это неправда… Это какой-то глупый дурной сон…

— Послушай меня, — Лицедей дергает мои дрожащие плечи.

— Зачем, Володя?! — не отрывая глаз от Мишки, срываюсь на хриплый крик, царапающий мое воспаленное горло. — Как такое возможно? Как… Почему ты? За что?! Зачем ты все это делаешь?!

— Я люблю тебя, — тихо отвечает он, не давая мне броситься к Мишке. — Пойми, я никогда не желал причинить тебе боль, любимая моя. Все, что я совершал, было только для того, чтобы сделать тебя счастливой.

— Ты бредишь! — мои сжавшиеся в кулаки ладони застывают в его руках.

— Сима, послушай, пусть тебе кажется все это полным безумием, но я точно знаю, что делаю, — торопливо убеждает меня Лицедей, сильнее стискивая пальцы вокруг моих зафиксированных ладоней. — Я вовсе не псих. Ты должна меня понять! Я бы лучше умер, чем позволил себе тебя потерять.

— О чем ты говоришь? Ты чуть не свел меня с ума!

— У меня не оставалось выбора, любимая. Я знал, что образ веселого мальчика был ошибочным, и ты порвешь со мной сразу же после окончания института, поэтому должен был действовать до того, как чертов выпускной разбросает нас по разные стороны жизни.

— Ты безумен!

— Я болен тобой, и это совершенно точно не лечится.

— Не трогай меня! — я пытаюсь вырваться, но он лишь прижимает меня крепче к своему мокрому дождевику.

— Все это должно было произойти позже и по-другому. Как ты здесь оказалась, любимая? Кто тебя сюда привез? — шепчет он, прижимая ладонью мой мокрый затылок и бросая опасливые взгляды вокруг нас. — Какая тварь это сделала?

— Чего ты хотел добиться?! — кричу, не слушая его.

— Оставался один шаг… Последний шаг… Ты бы никогда не узнала обо всем этом, — продолжает он свои спонтанные размышления. — Моя драгоценная девочка, ты осталась совсем одна, преданная всеми близкими. Кроме меня, у тебя больше никого нет… Все складывается правильно: ты веришь только мне, и любишь только меня. Я бы увез тебя так далеко отсюда, что ни одна гнусная тварь не смогла бы нас отыскать. Все почти получилось. Почти… Нет, еще ничего не потеряно…

— Убирайся к дьяволу, урод! — толкаю его в грудь нашими соединенными ладонями, рвусь из его удушливых объятий, и на сей раз мне удается высвободиться, правда, я снова увязаю в грязи, но, не сдаваясь, на четвереньках ползу к неподвижному Мишке.

А навстречу Лицедею в обход подбирается Юра.

Я не обращаю внимания на вновь зазвучавший голос своего недавнего спутника, как не обращаю внимания и на то, что его шаги начинают отдаляться, когда Юра пытается нагнать ускользающую тень человека, получившего вполне реальное лицо. Я падаю рядом с Мишкой, скользкими от грязи руками пытаюсь нащупать его пульс, сначала на одном, затем на другом висящем запястье, но то ли делаю что-то не то, то ли его попросту нет…

— Мишенька, — пытаюсь его растормошить, в то же время безумно боясь причинить ему боль или сделать хуже. — Открой глаза, прошу тебя. Ну же…

По моим щекам нескончаемым потоком текут слезы, смешиваясь с остатками косметики и непрерывным дождем. Я реву в голос, на все лады увещевая Мишку не бросать меня здесь в одиночестве, просто не бросать меня… Я не знаю, как он тут оказался и что с ним произошло, но упрямо пытаюсь тянуть его за собой… Он не отзывается на мой голос. Не хочу верить в то, что его со мной больше нет. Он просто спит и ничего не слышит… Сквозь слезы покрываю поцелуями его лицо, умоляя не сдаваться. Окончательно теряю связь с реальностью, впоследствии чего плохо помню все свои дальнейшие сумбурные действия. В памяти почти не откладывается то, как я, позабыв про усталость и холод, преодолеваю сантиметр за сантиметром, с какими-то нечеловеческими усилиями оттаскивая бесчувственное тело подальше от перевернутой машины в ту сторону, где мы с Юрой прервали наше движение.

… Кажется, я усаживаю Мишку на сиденье, которое совсем недавно занимала сама, старательно пристегиваю его ремнем безопасности и с внутренним содроганием впервые за два минувших года занимаю кресло водителя. Я почти не думаю о том, что больше не могу садиться за руль. Только не после того, как убила свою подругу, не справившись с управлением. Давнюю боязнь водить машину теперь напрочь вытесняет панический страх за жизнь моего любимого, которого немедленно нужно отвезти в больницу или еще куда-нибудь, где есть люди, способные оказать ему помощь. Не такие бестолковые и криворукие, как я…

Нужно успеть. Кто-нибудь еще может ему помочь. Я не верю, что на этом все кончится, только не так, не здесь, не с ним, не…

— Не смей, не смей меня бросать! — верещу как последняя истеричка, сильнее вдавливая педаль в пол и каким-то боковым зрением фиксируя мелькающие в зеркале заднего вида фары мчащихся за мной автомобилей с проблесковыми маячками. Сквозь адский шум в голове слышу голос, призывающий кого-то немедленно остановиться. Не знаю, как тот, к кому обращаются неизвестные люди, но я останавливаюсь, когда впереди показывается знакомый вход, сопровождаемый не снятой табличкой Клуба почитателей тлена.

Это Клуб. Не больница. Идиотка, ты вновь все испортила!

Перегнувшись к соседнему сиденью, я зачем-то вновь трясу Мишку за плечи, на что он по-прежнему не реагирует, касаюсь края безобразной кровавой раны на его щеке, убираю волосы с перепачканного лба и, приблизив свое лицо, губами примыкаю к его холодным губам, но он не отвечает на мой поцелуй.

— Мишка, не смей меня оставлять, — шепчу ему на ухо сквозь слезы. — Я не прощу тебе этого, слышишь?!

Кто-то снаружи рвет на себя дверцу с моей стороны, одновременно с этим распахивается и пассажирская дверь. Неизвестные люди, охарактеризованные шестым чувством, как враги, пытаются вытащить меня наружу, но я лишь сильнее цепляюсь за неподвижного Мишку, не желая покидать его ни на краткий миг. И тем не менее, неизвестным удается вытащить меня из машины, хотя я истошно кричу, царапаюсь и даже пытаюсь кусаться, требуя оставить нас в покое.

Чья-то грубая рука отвешивает мне хорошую затрещину, которая, впрочем, не остужает моего пыла. Фраза, брошенная кем-то «Эй, да он мертв!» переворачивает все мое сознание. Дико кричу и, удвоив свои усилия, все-таки вырываюсь из рук перепуганного мужчины, ничего не понимая и ничего не видя перед собой, бросаюсь наугад в надежде отыскать того, чьи вдохи могу считать до бесконечности, лишь бы знать, что они не прервутся. Вновь издав дикий крик, спотыкаюсь, едва не упав, но тут же ощущаю себя в чьих-то теплых объятиях. Знакомый голос произносит успокаивающе:

— Тише, Сима, успокойся. Все будет хорошо, девочка. Идем со мной.

Стевич?..

Захлебываясь от сдавливающих горло рыданий, мотаю головой и грубо вырываю свою руку из чужого захвата. Вокруг так много незнакомых людей, но я не могу рассмотреть ни одного из них. Все вокруг кажется ненастоящим и кружится, как запущенная карусель для обезбашенных экстремалов. В какой-то момент я попросту не выдерживаю бешеного ритма этого беспрерывного движения в пропасть. Громко всхлипнув, прижимаю к губам обе ладони и сползаю по мокрому боку автомобиля в размякшую дорожную грязь.

Глава 33. ОН НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ПОЛУЧИТ

Серафима

Возвращение к миру, холодному, суженному до привычных очертаний, происходило медленно и очень болезненно. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы заново научиться различать реальность и сон — балансируя на самой грани, я попросту потеряла ему счет. Одно оставалось неизменным — глубокая дыра в моем сердце, разверзнувшаяся после чьих-то неосторожных слов «Эй, да он мертв!», положивших конец всему, что еще могло удержать меня среди всех этих живых мертвецов. Отказываясь принимать такую правду, в исступлении, в полубреду бормоча сухими губами одно лишь его имя, я молила о ясности любого, чей голос набатом врывался в мое сознание, но ответ постоянно ускользал от меня. А может, со мной попросту не говорили, считая это бесполезным занятием. Между тем, опасная грань, за которой меня ожидало необратимое помешательство, с каждым днем становилась все дальше, сменяясь постепенным осознанием недавних событий на лесной дороге. Пусть не сразу, но мне удалось выкарабкаться. Было очень холодно. Лекарства кончались, теряя власть над моим рассудком, и мне волей-неволей приходилось нырять в круговорот событий, тщетно надеясь рассеять туман. Мои постоянные спутники — медперсонал частного реабилитационного центра, чьи лица я вскоре начала распознавать — не могли сообщить мне ничего конкретного о том, что произошло с Мишкой и где он находится теперь. Терзаясь неведением, помноженным на страшные образы той проклятой ночи, я сходила с ума в заточении унылых больничных стен. Все новые и новые догадки, наверняка не имеющие ничего общего с реальностью, сотрясали мою больную голову, в которой все перемешалось. Я думала только о Мишке. Где, в какой момент мы допустили роковую ошибку? Клянусь, теперь мне не требовалось слишком много. Мне хватило бы короткого упоминания о нем, о том, жив ли он, и как вообще произошло, что мы оказались в одном месте при таких ужасных обстоятельствах. Даже бесконечный поток каких-то пилюль не мог вытряхнуть из моей памяти леденящие кровь кадры с Мишкой, неподвижно лежащем на сырой земле, и с ним же, усаженном мною на пассажирское кресло Юриной машины. Но дальше, что происходило с нами дальше? Почему все молчат? Неужели всё — эти нечеловеческие усилия, попытки выжить и спасти любимого человека, борьба с прошлым и настоящим — было зря?

Молчание. Я ничего не знаю. У меня уже совсем не осталось слез, только сквозная рана в левой части груди, вопреки всем усилиям медиков разрастающаяся все сильнее и глубже.

Я хочу знать. Я должна знать. Однако мои предприимчивые родители как следует позаботились о том, чтобы отрезать мне доступ к информации, способной привести меня в состояние повышенной тревожности. Но на самый главный вопрос они, бесконечно поглядывая друг на друга, все-таки дали расплывчатый ответ. Их стараниями я узнала, что Мишка оказался на той дороге, спонтанно ввязавшись в игру с Лицедеем за жизнь своей сестры, а сейчас находится в какой-то из городских больниц, и доктора расценивают его состояние, как критическое. Катю нашли без сознания в том самом доме, куда вез меня Юра. Доза введенного ей препарата позволила специалистам привести ее в чувство только на следующий день. О том, что произошло с Володей, никто мне так и не сообщил, негласно соотнеся эти сведения с запретными. При одном только упоминании мною его имени все мои немногочисленные посетители морщились и торопились перевести тему в более безопасном направлении.

Отец сказал, что больше этот человек никогда не появится в моей жизни, чему я не спешила верить — однажды те же самые слова обернулись ложью, повлекшей собой новый виток затянувшегося кошмара.

Мое восстановление постепенно продвигается, но на улицу меня все еще не выпускают. В поисках обходного пути я выучила каждый путаный закоулок этого здания, исходила длинные коридоры корпуса вдоль и поперек, но обнаружить смогла лишь укромное местечко для курящих, откуда бесчисленное количество раз оказывалась выдворена обратно в одиночную палату кем-нибудь из рассерженного медперсонала.

Время тянется бесконечной вереницей часов. По-прежнему никаких вестей о состоянии Мишки.

Это сводит с ума, я не могу находиться вдали от него, в то время, когда так ему нужна. Не могу набраться терпения и узнавать скупые новости от навещающих меня родителей. Я знаю, почему они молчат — в любую секунду прогнозы могут измениться, поэтому они не спешат уверять меня в том, что все будет хорошо.

В дополнение ко всему, я явственно ощущаю, что тень Лицедея все еще здесь, со мной.

Кажется, еще ничего не закончилось.

Мама во всем винит себя. Узнав о созданной Лицедеем связи между ее нашумевшим спектаклем, ролью Принцессы и самовольной адаптацией постановки в условиях реальной жизни, что привело в итоге к плачевным последствиям, мама сама едва не лишилась рассудка. Вбив себе в голову, что должна всеми способами заслужить мое прощение, она приняла решение уйти из театра, хотя я, как, подозреваю, и она сама, не видела в этом никакого смысла. Все ее визиты в больницу и мои попытки переключить маму с этой темы на то, о чем мне действительно хотелось бы знать, заканчивались одинаково — слезами и пылкими заверениями в том, что она понятия не имела, какой кошмар навлекает на голову своей дочери любимой работой.

Мне страшно наблюдать за тем, что с ней происходит. Страшно вспоминать о минувших событиях, отголоски которых все еще витают в воздухе больничной палаты вместе с тенью мрачного клоуна. Страшно засыпать с мыслью о грядущем дне и страшно просыпаться, памятуя о скорой смене времени суток и том, что судьба Лицедея все еще остается для меня неразгаданной загадкой.

Где он? Каким будет его следующий шаг, и будет ли?

Как-то меня навестил Стевич, чьему визиту я, не взирая на слегка притупившуюся обиду, все же была рада. Несмотря на строжайшие запреты отца выдавать мне ценные сведения, хозяин клуба не смог устоять перед моими расспросами и косвенно пролил истину на один из интересующих меня вопросов, а именно, когда и как на хвост Юриной машины со мной за рулем прицепились полицейские автомобили. Вместо прямого ответа Стевич загадочно улыбнулся, протянул ладонь к моей шее и поблагодарил за то, что я продолжаю носить его недавний подарок, вместо того, чтобы сунуть в какую-нибудь невостребованную коробку. Поместить внутрь кулона отслеживающий маячок было его личной инициативой, благодаря чему помощь к нам подоспела в рекордные сроки еще до того, как я вдавила по тормозам у двери Клуба Почитателей тлена. Стевич знал о намерениях своего брата разыскать настоящего Лицедея, поэтому когда мы с Юрой стихийно исчезли с отцовских «радаров», вовремя успел забить тревогу.

Возможно, мне следовало поблагодарить Стевича за то, что Мишка все еще жив. Если б не маячок, если бы не люди, чьих расплывающихся лиц я уже совсем не помню, кто знает, как могла закончиться эта дрянная история для нас обоих?

Я бы не простила себе его смерти.

Теперь же я корила себя за то, что не могу быть рядом с ним в самые тяжелые моменты пребывания в подвешенном состоянии между жизнью и смертью.

Однажды в дверь моей палаты раздался негромкий стук, чего я не могла припомнить за все время своего пребывания здесь. Затем дверь приоткрылась, и оттуда в нерешительности показался Никита.

— Заходи, — приглашаю, отведя взгляд в сторону. Мой мнимый друг, одетый в привычный глазу черный, просачивается в палату и, оглядевшись, подтаскивает табурет к моей постели, где и устраивается, сложив руки у груди.

— Не надоело ходить в черном? — нарушаю молчание первой.

По его лицу скользит едва заметная усмешка:

— Раньше тебе не приходили в голову подобные вопросы.

— Раньше я не видела в этом ничего странного.

— А теперь?

— Теперь я думаю, что тебе нет никакого смысла продолжать ваш дурацкий спектакль, раз уж мне давным-давно все известно.

— Ты удивишься, — неторопливо тянет Никита, — но спектакль уже завершен. А Клуб и мы с вами все еще существуем. Сегодня вечером я иду на работу.

— В каком смысле? — удивленно уточняю я.

— В самом прямом. Клуб Почитателей тлена входит в обычный режим в прежнем составе. И, кстати, твое место по-прежнему числится за тобой.

— Не самое удачное время для шуток, — я морщусь, но выражение лица Никиты заставляет меня усомниться в своих словах.

— Это не шутка. Твоему отцу Клуб больше не нужен, и он принял решение сделать Стевича его полноправным хозяином. Сейчас они как раз занимаются оформлением всех необходимых бумаг.

Я молчу, мысленно переваривая новую информацию.

— Как ты? — с сомнением интересуется Никита, допуская, что я не стану отвечать на его вопрос. Но бесполезное валяние на одном месте вдали от реальности, в которой сейчас происходит столько всего важного, кого угодно сделает разговорчивее. И я не исключение.

— Нормально. Мне давно пора отсюда убраться, — всем своим видом показываю, что со мной полный порядок.

— Анатолий Степанович так не считает.

— Тебе лучше знать, — искоса поглядываю на фальшивого бармена, скривившегося так, точно я въехала ему кулаком промеж глаз, хотя на деле я даже не пошевелилась.

— Перестань. Я почти не был связан с твоим отцом, — зачем-то объясняет Ник.

— Конечно, не был, — охотно соглашаюсь. — Насколько я могу понять, твоим непосредственным руководителем все это время был Стевич, а мой отец — это уже самая высшая инстанция в вашем маленьком предприятии.

Никита опускает глаза на сцепленные перед собой ладони. Заметив на его пальце крупный перстень в виде черепа в капюшоне, обыденный аксессуар нашего совместного, тленного прошлого, я не могу сдержаться от легкой усмешки, что не укрывается от внимания Ника.

— Когда Стевич и Анатолий Степанович предложили мне… сделать это, я отказался, — поколебавшись, заговаривает он. — Мне было ясно, что нет никакого смысла связываться с этими людьми, о чем я и сообщил им, посоветовав поискать какого-нибудь другого психа в соседних палатах, благо их там завались. Твой отец взглянул на меня, как на размазанное подошвой насекомое, как на жалкий кусок дерьма, и сказал, мол, я в самом деле ни на что не годен, но Стевич зачем-то начал убеждать его в обратном. Они спорили, не слишком беспокоясь о том, что я их слышу, а мне было плевать на все, что они там обо мне говорят. Тогда я доподлинно знал одно: как только контроль за мной даст слабину, я обязательно завершу то, что так неудачно начал.

Никита поднимает на меня взгляд, от которого по моей коже пробегают легкие мурашки.

— Тогда еще у меня не было ни одной причины для того, чтобы продолжать влачить существование внутри этой жалкой шкуры. Но Стевич взял меня за руку, внимательно заглянул мне в глаза этим своим коронным взглядом, и сказал, что… все ерунда. Я личность, и я кому-то очень важен. Ничто на свете не стоит того, чтобы взять и оборвать свою жизнь, ведь она дана нам кем-то свыше совсем для других целей. Нельзя срезаться на полпути, нужно продолжать, даже если желание сдохнуть побеждает. Нужно держаться, когда сил не остается даже чтобы сделать банальный вдох. И если нам кажется, что все в нашей жизни идет дерьмовей некуда, и продолжать вроде как незачем, всегда стоит помнить о том, что кому-то в этот самый момент в сотню раз хуже. Наша задача привести этим людям свой пример и помочь им обрести верный путь, исцеляясь от собственных ран банальным соучастием кому-то другому.

— Твоим примером был Стевич?

— Именно.

— Он действительно убил свою жену?

— Я не знаю, — Никита вновь опускает глаза. — Но он сильно пил, пока Юра не предложил Анатолию Степановичу задействовать Стевича в готовящемся… — искоса на меня посматривает, — предприятии. Стевич не верил, что из этого может выйти что-то путное, но согласился уже хотя бы ради стараний своего брата. Да что там, никто по-настоящему в это не верил, но итог поразил всех нас. Незаметно для самого себя наш хозяин из беспробудного пьяницы превратился в солидного владельца Клуба для всех нуждающихся в помощи, и, думаю, со временем его действительно это увлекло. Ты ведь помнишь, он редко пил на наших глазах. Стевичу стало не до своего любимого занятия, ведь у него появилось место, полное людей, за которых он нес вполне реальную ответственность. Гоша, Панк, бывший недавно обыкновенным Мурзиком, мы с тобой. Графиня Батори, наконец… Неужели ты думаешь, что каждый последующий вечер он тупо играл, выполняя пожелания твоего отца? Как вообще можно так играть?

Я молчу, не зная, что на это ответить.

— Да, быть может, вначале это был стремноватый эксперимент для того, чтобы угодить прихотям Анатолия Степановича, пообещавшего нам всем солидное вознаграждение, но затем Клуб стал чем-то большим для каждого из нас. Для меня, — Никита пожимает плечами. — Дав согласие на участие, я к полной своей неожиданности обрел дом и самую настоящую семью. Я стал воспринимать тебя, как свою младшую сестру, которой у меня никогда не было. Стевич, он словно занял место моего отца, чьего настоящего имени я даже не знаю. Я с головой погрузился в эту новую жизнь, настолько, что почти не вспоминал о разговоре с Анатолием Степановичем и о нем самом. Я был счастлив вместе с вами. Впервые в жизни я, наконец, был счастлив, Фим.

— А я нет, — проговариваю нарочито твердым тоном, цепляясь пальцами за предплечья под тонкой больничной рубашкой. — Меня этот ваш спектакль почти уничтожил. Будь у меня выбор, я никогда не согласилась бы участвовать в таком мерзком обмане.

— Думай что хочешь, а я ни о чем не жалею. И мое к тебе отношение не изменится, — Никита берет мою лежащую поверх покрывала ладонь, легонько пожимая ее.

— Если это правда, ты не отказался бы мне помочь.

Ник мрачнеет:

— Я знаю, о чем ты собираешься меня попросить. Послушай, с ним все будет хорошо, а тебе нужно восстановить силы…

— Ты хочешь наладить со мной отношения, или продолжишь и дальше слушать байки моего отца? — возвышаю голос, приподнявшись в постели.

— Почему бы мне его не послушать, если я точно знаю, что он прав?

— Он не прав!

— Прав, — мягко убеждает меня Никита. — И ты тоже об этом знаешь. Фим, вам с Михой обоим досталось, но я точно знаю, вы сможете это пережить. Да, пока по отдельности, но так будет лучше…

— Кому лучше?

— Фим, — он смотрит на мою неподвижную ладонь таким взглядом, точно пытается понять, как она оказалась в его руке. — Он слаб. Ладно, что там; ему сейчас потребуются все силы для того, чтобы выкарабкаться. Но он жив, и, по-моему, явно не из тех, кто сдается на волю случая. Я видел его, когда привез Катю, и…

— Привез Катю? — машинально цепляюсь за последнюю фразу Никиты, мысленно пребывая где-то рядом с Мишкой, не в силах находиться возле него физически.

— Да, я… — он морщится, — потом тебе как-нибудь расскажу.

— Ты видел его? Как он выглядит?

— Ну… — Никита мнется, не желая прибегать ко лжи.

И тут до меня доходит в полной мере:

— Ник, ты привез Катю?

— Что тебя так удивляет? Между прочим, она тоже едва не погибла и все еще находится в глубоком шоке, — смена темы не слишком воодушевляет бармена, но тут ему хотя бы есть, что ответить. — Кто-то должен за ней присматривать.

— Например, ты?

— Да кто угодно. Пусть даже я, — он начинает заметно нервничать, снова отводя взгляд куда-то в сторону, а затем и вовсе спешно прощается, будто бы опасаясь сболтнуть лишнего.

Он покидает палату. Я все еще остаюсь в неведении.

* * *

Когда мне, наконец, разрешили покинуть больницу, за мной приехала мама в компании Юры, которого я, возвращаясь с последней процедуры, обнаруживаю у двери своей палаты.

— Как дела? — кивает мне, будто старой знакомой, делая вид, что не замечает тени, скользнувшей по моему лицу.

— А у тебя? — встречу определенно нельзя назвать приятной. Но если Юра здесь, живой и невредимый, значит ли это, что мы победили?.. — Вернулся к своим обязанностям?

— Не просто вернулся, но и значительно улучшил прежние условия, — улыбается Юра.

— Рада за тебя, — не дожидаясь новой реплики отцовского вольного пса, просачиваюсь мимо него в палату и попадаю прямиком в объятия светящейся мамы, сходу начинающей говорить мне что-то о ремонте в моей старой комнате, планах на самое ближайшее время, грядущих кардинальных изменениях, обязательной поездке куда-нибудь, где тепло и спокойно… Я не слушаю.

— Мам, я не еду домой, — сообщаю, сбрасывая с себя больничное рубище и быстро натягивая вещи, привезенные мамой из моей квартиры. Теперь, когда меня ничто не удерживает на месте, каждая секунда имеет свою возрастающую цену, промедление невыносимо, оно убивает меня сильнее отступившего недуга.

— Нет? В смысле?.. Но поче…

— Мама, — на секунду прервав сборы, останавливаюсь напротив нее и кладу ладони на ее плечи, без слов выражая все то, что она и без меня отлично знает. Мама отводит взгляд, кивая с пониманием.

— Хорошо. Я должна была попробовать…

— Ты была у него? — спрашиваю тихо, задержав дыхание в ожидании ее ответа.

— Заглядывала, — признается мама. — Постояла у двери палаты. Разумеется, он меня не видел.

— Теперь нет никакого смысла разводить секретность, — растерянно приглаживаю ладонью волосы, не зная, чем еще занять руки.

— Мне… — у нее начинает мелко подрагивать нижняя губа, — мне все еще кажется, что это может измениться, и ты снова… — не выдержав, она поспешно отворачивается, смахнув слезу с бледной щеки.

— Мам, — я бросаю поднятую было куртку на больничную койку и подхожу к ней ближе.

— Все нормально, — она силится улыбнуться, демонстративно оглядывая палату. — Ты ничего не забыла?

— Со мной все хорошо. Я справлюсь, — уверяю ее, проигнорировав уводящий вопрос.

— Да, — она шмыгает носом. — Да, конечно.

Едва нахожу в себе силы подыграть ей и проверить собранные вещи, внутренне сгорая от нетерпения сорваться с места и двигаться наугад куда угодно, пока передо мной не возникнет нужный корпус, а затем и нужная палата. Терпение. Еще немного, и я узнаю обо всем сама, без посредственного участия кого-то из наших общих с Мишкой знакомых. Еще совсем чуть-чуть, и я окажусь рядом с ним. Своими глазами увижу его, наконец-то после долгих дней я смогу взять его за руку и сказать, как много он для меня значит.

Юра заглядывает в палату, держа телефон, который тут же передает маме, сообщив, что папа на связи и интересуется, как у нас дела. Мама отходит к окну с мобильником, прижатым к уху. Воспользовавшись этим, я выскальзываю в коридор следом за Юрой и прикрываю за собой дверь.

— Ни за что бы не узнал тебя без макияжа, — скалится тот, заметив мое движение.

— Я сама бы себя сейчас не узнала, — приваливаюсь спиной к стене, не сводя с Юры взгляда, в ответ на который он и глазом не ведет.

— Кажется, ты хочешь что-то у меня спросить? — вместо этого выдает проницательную улыбку.

— Ты ведь в курсе, что с Володей?

— Нет-нет, — машет руками Юра, не стирая с лица гаденькой улыбочки. — Я больше не ввязываюсь в эту историю, к тому же, она закончилась, а попусту чесать языком я не люблю.

— Именно это ты сейчас и делаешь, — обращаю я внимание.

— Да? Ладно, может быть, ты права, — Юра принимает непринужденный вид. Покосившись на дверь за своей спиной, я делаю к нему короткий шаг:

— Просто ответь на мой вопрос… — договорить не успеваю, так как в этот момент дверь палаты распахивается, и оттуда появляется мама с Юриным телефоном. Забирая аппарат обратно, парень успевает шепнуть мне всего одну короткую фразу украдкой от мамы:

— Вот, что я тебе скажу. Этот парень самый настоящий псих, готовый пойти на все, что угодно. Но теперь он в надежных руках, и больше никому не сможет причинить вреда, — бросив взгляд в мамину спину, Юра добавляет еще тише. — И хоть меня это уже не касается, я рад, что он никогда тебя не получит.

С этими словами он обгоняет нас и движется впереди, прокладывая путь к выходу из реабилитационного центра.

* * *

Длинные коридоры, узкие лестницы с этажа на этаж, люди в белых халатах, посматривающие на меня с легким недоумением. По мере того, как я приближаюсь к палате, мои ноги начинают все сильнее трястись, а мысли в голове путаться. Я чувствую собственный ускоряющийся пульс, слышу частое биение своего спятившего сердца, покусываю нижнюю губу, мысленно увещевая себя не сорваться с катушек и сохранять самообладание, но едва толкаю внутрь дверь и вижу Мишку, лежащего на больничной койке, как все мои попытки подготовиться к долгожданной встрече терпят сокрушительное поражение.

Он в сознании. Наши взгляды неминуемо пересекаются в одной точке, и я застываю глиняной статуей, не в силах преодолеть разделяющее нас расстояние в пару-тройку шагов. Он не сводит с меня глаз. Его эмоции трудно прочесть, возможно, он под воздействием неизвестных мне препаратов и даже не понимает, кто находится перед ним. Но эта мысль уходит, как только я слышу его слабый голос:

— Привет.

И все как-то сразу обретает смысл. Крепко вцепившись пальцами в дверной косяк, единственное, что удерживает меня от позорного сползания на пол, повторяю одними губами:

— Привет…

Он медленно прикрывает глаза, зовет:

— Иди сюда.

— Не могу, — так и есть, после бесконечного ожидания этого момента мои ноги размякли настолько, что попросту отказываются двигаться.

— Так страшно выгляжу?

— Ужасно, — выдаю ему чистую правду, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Тогда, лучше, и в самом деле не стоит приближаться, — на полном серьезе соглашается он.

Трудно вообразить нечто более глупое, чем то, что происходит сейчас в этой палате. Меня не пугает его изможденный вид, бледное лицо, украшенное продолговатыми ссадинами и непривычной щетиной, странные приспособления вокруг постели, одно присутствие которых намекает на туманность прогнозов. Тем не менее, с каждой секундой мне становится все страшнее. Все это время я не могла не думать о том, что могу его потерять, и даже теперь эти страхи по-прежнему со мной, никуда не делись. Я ничего не могу с этим поделать.

Под его взглядом я буквально заставляю себя сделать короткий шаг, а дальше все происходит уже само по себе. Я приближаюсь к постели, тянусь к Мишке дрожащими руками, не видя толком перед собой, так как слезы все сильнее застилают глаза. Я боюсь к нему прикоснуться, но он сам, не глядя, нашаривает мою ладонь и накрывает ее своей рукой.

— Эй, — подбадривает он, силясь улыбнуться, — я буду жить. Мне на роду предписано дотянуть до глубокой старости. Глупо пытаться спорить с высшими силами, всего лишь размалевав красками морду, как считаешь?

— Ты веришь в такие вещи? — я сажусь на край постели, обеими ладонями сжимая его слабую руку.

— А у меня есть выбор? Во что только не поверишь… — он снова закрывает глаза и просит. — Только не реви, ладно?

— Не буду, — обещаю сквозь непроизвольные слезы, которым плевать на мои обещания.

— Я рад, что ты здесь.

— Теперь я никуда отсюда не уйду, — осторожно прижимаюсь к нему, кладя ладонь на мелко вздымающуюся грудь. Он тихо вздыхает:

— Ты в крайности не бросайся, Фим…

— Мы уйдем отсюда вместе, — говорю непререкаемым тоном. — Как только сможем, сразу уйдем. Так что все зависит от тебя.

— Тогда я очень постараюсь нас… не задерживать.

Полностью поглощенная своими обострившимися ощущениями, я не сразу замечаю, как его ладонь безвольно падает на стерильно белую простынь.

— Миш? — зову настороженно, приподняв голову, но ответом мне звучит тишина уединенной палаты. — Миш, ты меня слышишь? Ты слышишь меня?..

Что-то противно пищит. Я нервно оглядываюсь на новый звук, в котором уже распознаю спешные шаги в нашем направлении…

Эпилог

Несколько месяцев спустя

Поправив на плече мешковатую сумку, я опускаюсь на корточках рядом со сладко зевающим Панком и почесываю его между ушками, на что кот лениво приоткрывает один глаз и издает короткий одобрительный звук. Из-за приоткрытой двери Клуба доносятся отголоски гремящей музыки, в которых я, прислушавшись, различаю песню из репертуара Misfits. Вообще-то, я уже здорово опоздала к началу своего рабочего вечера, но возрастающий в последнее время оптимизм позволяет мне надеяться, что Стевич этого не заметит. Тщетно. Едва я успеваю выпрямиться, как хозяин Клуба появляется на пороге и приветствует меня легким взмахом увешанной железом руки. Распознав его присутствие, Панк вскакивает с места и вальяжной походкой плывет прямо в распахнутые объятия своего хозяина.

Подхватив любимца на руки, Стевич исхитряется постучать по циферблату наручных часов, и я тотчас принимаю покаянный вид.

— Одна минута, — обещаю ему, проскальзывая мимо Стевича внутрь здания.

— Тридцать секунд, — несется мне в спину.

— Заметано.

— И самое почетное место на вашей свадьбе! — сразу прибавляет Стевич, поглаживая ящерообразную спинку Панка.

— Это само собой, — соглашаюсь на автомате. Мимо пробирается парочка — длинноволосый парень и девушка с ярко-фиолетовыми дредами — я прижимаюсь к стене, пропуская их.

— Ну вот, — довольно кивает хозяин Клуба. — А этот оболтус все пытается убедить меня в том, что ты категорически против свадьбы.

— Какой оболтус? — оборачиваюсь я к Стевичу.

— А у тебя их много? — отвечает он вопросом на вопрос, беря меня под руку и ведя подальше от входной дери. — Ну, скажем, вот этот.

И по его наводке я самом деле вижу стоящего к нам спиной Мишку, который с самым серьезным видом разъясняет притихшему Гоше об особенностях силовых тренировок и еще что-то о технике защиты и нападения при выкручивании противником рук или ног…. Судя по озадаченному лицу нашего охранника, вся эта странная информация оказывается как нельзя к месту. А главное, недавние терки между этими двумя вроде как вовсе позабыты, в Мишкином голосе сплошное дружелюбие, а Гоша смотрит на моего ненаглядного так, точно обрел в его лице лучшего друга. Стевич рядом со мной негромко фыркает:

— Похоже, мне-таки придется оформлять этого парня к нам на работу.

Мишка оборачивается. Заметив меня, скромно прижимающуюся к стене рядом со Стевичем, он отталкивается от Гошиного рабочего места и идет к нам.

— Я не против, — говорит он Стевичу, приобняв меня за плечи и целуя в волосы у висока. — Пока моя девушка торчит тут ночами напролет, мне абсолютно нечем заняться, — и обнимает меня уже обеими руками, притиснув спиной к своей груди.

Стевич обращается к Игорю:

— Гош, он тебя подсидит, не будь так наивен, не пускай эту лисицу в свой курятник.

Не бойся, друг, я не настолько коварная лисица, — подмигивает Гоше Мишка, и тот в ответ начинает громко хохотать. Стевич посматривает на нашу компанию с ехидным интересом.

— Ладно, — наконец, выражает он, поглаживая щурящегося у него на руках Панка, совершенно равнодушного ко всему, что тут происходит. — Пойду отнесу кота домой, нечего приличным мальчикам слушать всякие глупости.

И только он, развернувшись, уходит вглубь Клуба, как входная дверь за нашими спинами хлопает, являя нашим взглядам графиню Батори, как всегда, эффектную и безумно яркую в своем алом корсете и на умопомрачительно высоких каблуках.

— Всем салют, — Елизавета улыбается, за секунду просканировав взглядом всех присутствующих. — А Стевич…

— Ушел наверх, — отвечает за всех нас Гоша. Кивнув, графиня проскальзывает мимо нас в том же направлении и вскоре исчезает за дверью.

— Не догонит, — выносит свой вердикт Мишка, имея в виду ее каблуки, Гоша согласно кивает.

— Никогда не догоняет. Он быстрее спустится сам.

— Так, ладно, — я аккуратно высвобождаюсь из Мишкиных объятий, вспомнив о своих рабочих обязанностях. — Мне тоже пора внутрь.

— Тогда и мне тоже, — Мишка разводит руками, обращаясь к Гоше.

— Давайте, — отмахивается тот, возвращаясь к своему рабочему месту.

— Тебе вовсе не…

— Мне тоже, — настойчиво повторяет он, пользуясь эффектом неожиданности, притягивает меня к себе за руку и целует в губы, постепенно углубляя поцелуй, стирающий из моей памяти все, что касается насущных дел. Да и вообще — все.

— Это нечестно, — сообщаю, забрасывая ладони ему на плечи. — Мне нужно торопиться, а ты меня отвлекаешь. Это нечестно.

— Кто бы говорил о честности! — его ладонь скользит по моей талии. Спиной я чувствую стену возле двери в беснующийся под ломаными красными лучами зал. А здесь довольно темно, и никому нет до нас никакого дела.

— Стевич рассказывал мне о какой-то свадьбе… — вспоминаю некстати, но эта информация не производит на Мишку никакого впечатления.

— Угу, — соглашается, ловя губами мои губы.

— Угу? И все?

— Можем поговорить об этом, если хочешь.

— Можем. Но только не сейчас, — говорю с сожалением, выворачиваясь из-под его руки и машинально приглаживая волосы на один бок. — Сейчас мне надо работать.

— Отличная мысль. Давай я тебе помогу, — он улыбается, неотступно следуя за мной в глубь ревущего музыкой зала.

— Пожалуй, мне лучше справиться в одиночку…

— Фим, — он хватает меня за руку.

— Позже! — кричу, приблизившись к его уху и, прежде чем он успевает ответить, смешиваюсь с посетителями Клуба, моментально теряя Мишку из виду. Не слишком удачно лавируя между изгибающимися в танце телами, продвигаюсь к подсвеченной барной стойке, где вижу очень занятого Никиту, а рядом, на крутящемся барном стуле, и Катерину в черной кожаной юбке. Вчера она тоже была здесь. И позавчера. И, кажется…

— Привет! — кричит она, заметив меня. Я останавливаюсь с ней рядом, перебрасываюсь приветствиями с Никитой, который тут же отворачивается к двум девчонкам с другой стороны, и очень стараюсь выглядеть в ее глазах по максимуму открытой.

— Как дела? — спрашиваю, избегая натянутого молчания.

— Нормально, — она пожимает щупленькими плечами под черной обтягивающей кофточкой. Никита бросает на нас взгляд украдкой, как бы проверяя, все ли тут в порядке, и это меня почему-то смешит.

— Ему все еще кажется, что мы можем вцепиться друг другу в волосы, — замечаю я, Катя в ответ весело ухмыляется:

— Странно, с чего у него вообще возникают такие мысли?

— Ну да. Странно, — я улыбаюсь, машинально ведя глазами по залу за Катиной спиной в поисках ее испарившегося братца.

— Хотя однажды ты, пожалуй, была близка к тому, чтобы вывести меня на что-то подобное, — добавляет Катя, помахав обернувшемуся к нам бармену.

— Это когда Ник просил меня ему подыграть? — задумчиво хмурю лоб.

— Ага. Я думала, что сойду с ума от злости, — отмахивается Катя, пододвигая к себе бокал с замысловатым коктейлем. — Вы реально здорово рисковали, в гневе я бываю очень… непредсказуемой. Кстати, а где мой любимый братец?

— Где-то здесь. Найдется, — убежденно говорю я.

— Конечно, найдется, — Катя быстро оглядывается по сторонам и, приблизив ко мне лицо, подмигивает заговорщицки. — Возьмешь меня свидетельницей на свадьбу?

— Что это за загадочная свадьба, о которой известно всем, кроме меня? — искренне возмущаюсь, второй раз за вечер уловив эту тему.

— Так ты не знаешь? А, ну еще узнаешь, — и Катя с беспечным видом возвращается к своему коктейлю, я же в который раз забываю о своих рабочих обязанностях и, покинув ее, возвращаюсь обратно ко входу, надеясь уловить где-нибудь здесь ее брата. Мишка стоит на прежнем месте, рядом с Гошей, но безошибочно распознав мое присутствие, оборачивается, тотчас расплываясь в сладенькой улыбочке:

— Уже соскучилась?

— Отойдем на минуту? — предлагаю, вызвав любопытный блеск в глазах обоих переговорщиков.

— Давай хотя бы на полчаса? — вносит Мишка встречное предложение, за что удостаивается легкого толчка в бок, пониже травмированных ребер. Мы выходим на освещенное крыльцо Клуба, где Мишка сразу же предпринимает попытку притянуть меня к себе, но я остаюсь начеку.

— Михаил Алексеевич, о какой-такой свадьбе мне люди рассказывают?

— Ты все-таки хочешь об этом поговорить, — смеется он, старательно испытывая мое терпение.

— Миш, — поднимаю на него взгляд.

— Что, Фим? — он хлопает кристально честными глазами.

— Откуда у них такая информация, а?

— У кого — у них?

— У всех, — я упираю одну руку в бок, принимаясь подсчитывать вслух. — Стевич, Катя…

— Это не все, — резонно замечает Мишка.

— Те, с кем я сегодня успела пересечься, — поправляюсь.

— Понятия не имею. Возможно, им просто нужен повод для праздника?

— Возможно…

— А может, — как ни в чем не бывало продолжает он, — я очень хочу, чтобы ты была только моей во всех возможных и существующих смыслах. Может, мне жизненно необходим штамп в паспорте, который сделает все твои устные заверения в любви ко мне более… правдоподобными. Может, я хочу отрезать тебе все пути к отступлению прежде, чем ты захочешь ими воспользоваться. Или, может, — он берет меня за руку, — я хочу сказать, что люблю тебя, безумно люблю, и буду до последнего надеться, что ты изменишь свое решение и все-таки станешь однажды моей женой, — с этими словами он запускает в карман свободную ладонь и вытаскивает оттуда темный бархатный футляр, при виде которого у меня напрочь перехватывает дыхание. Не сводя с него глаз, я крепче цепляюсь за Мишкину ладонь.

— Так что? — мягко подталкивает он, в свою очередь, не отводя взгляда от моего застывшего лица. Медленно вытаскиваю футляр из его ладони.

— А… что за решение? — додумываюсь спросить, не решаясь открыть его и посмотреть, что внутри.

— Когда-то ты говорила, что не выйдешь за меня замуж, — скромно напоминает Мишка.

— Правда? — я вновь перевожу взгляд на загадочный футляр.

— Абсолютная.

— Я не помню.

— Если б я знал, то не стал бы напоминать, — смеется. — Может, посмотришь? — он кивает на свой подарок в моей руке, и я, помедлив, все-таки откидываю крышку. Внутри находится кольцо, огромный камень в россыпи мелких, что вместе составляет громоздкого паука с изогнутыми сверкающими лапками. Мой восторг трудно передать словами. Не знаю, где ему удалось отыскать эту прелесть, но то, что Мишка своим выбором попал в самую точку, неоспоримый факт.

— Можно начинать паниковать? — смеется он, наблюдая за мной. — У тебя странная реакция.

— Я и сама странная, — напоминаю в свою очередь.

— Точно. Но мне это нравится, и…

— Спасибо, — я, наконец, поднимаю глаза, сталкиваясь с его выжидающим взглядом. — Оно очень красивое.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Я в восторге, — предлагаю еще один вариант, но Мишка все равно остается недоволен. Вздыхает:

— Хорошо, я спрошу по другому. Фим, ты выйдешь за меня замуж?

Некоторое время меня жестко стопорит, я попросту не нахожусь с ответом, хотя и понимаю, что ничего не может быть проще, чем распахнуть рот и сказать одно-единственное слово.

— Ты серьезно? — глупо уточняю, оттягивая время.

— Нет, — он смотрит предельно строго. — Шучу. Фим, ну конечно, я серьезно. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты осталась со мной. Навсегда со мной, — выделяет вкрадчиво, поняв, что соображаю я на удивление туго. — Хорошо, если тебе ничего этого не нужно, то…

— Я согласна, — выпаливаю на одном дыхании, наконец-то собрав мозги в одну кучу.

— Уверена? — улыбается он.

— Ну, конечно!

Мишка сам выуживает из футляра сверкающее кольцо и, взяв мою руку в свою, проворно надевает его мне на палец.

— Как у тебя получилось не ошибиться с размером?.. — изумленно бормочу я, разглядывая кольцо на своем пальце.

— Интуиция. Я не могу ошибаться в том, что так или иначе касается тебя, — охотно выдает мне Мишка, перебирая мои пальцы своими.

Он тесно сжимает меня в объятиях, наклоняясь к моим губам продолжительным поцелуем, Поглощенные друг другом, мы несколько увлекаемся, потому до нас не сразу доходит, что на открытом пространстве перед Клубом мы вовсе не одни. Только когда я отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха и лишний раз полюбоваться на свое новое кольцо, чужое присутствие перестает быть секретом.

— Ну, наконец-то, — раздается где-то совсем рядом с нами странный скрипучий голос. Вздрогнув, я оборачиваюсь на звук и с изумлением вижу плюгавого мужичонку в длинной распахнутой куртке, отороченной светлым мехом, стоящего в паре шагов от нас. — Совет да любовь, что ли?

Мы переглядываемся с Мишкой.

— Не хотите, как хотите, — великодушно отпускает нам этот странный субъект, чуть-чуть склонив вихрастую голову. — Ну, раз уж вы вроде бы закончили, может, мне кто-нибудь подскажет, где в этой дыре можно отыскать Бориса? — неизвестный морщится, описывая ладонью окружность перед собой. Сообразив, чего от нас хотят, я выступаю было вперед с разъяснениями, но меня останавливает Мишка:

— В этом вопросе я уже почти знаток, — доверительно сообщает он мужику, картинно приложив ладонь к груди. — В общем, алкотуса нашего приятеля Борьки находится дальше, в самом конце переулка…

Примечания

1

Неужели ты думаешь, что никто не заметит этот секрет, который ты сохранишь до смерти? (Black Sabbath «Cardinal Sin»)

2

Весь мир наблюдает за тобой. Каждый выкрикивает: «Грешник!» (Black Sabbath «Cardinal Sin»)

3

Король и Шут — российская хоррор-панк-группа

4

Пятьдесят восемь… девять…

5

Мы увидимся опять, Мы увидимся в Аду… (Misfits «Die Die My Darling»)

6

Елизавета (Эржебет) Батори, кровавая графиня, известная серийными убийствами молодых девушек

7

Песня российской панк-группы Король и Шут

8

Джон Уэйн Гейси — американский серийный убийца, также известен, как «убийца-клоун»

9

Ложь и тайны придут в твой мир, В любое время, в любом месте она заберёт меня…. (Misfits «Dig Up Her Bones»)

10

Я видел лицо демона, Я слышал о её смертельном пристанище (Misfits «Dig Up Her Bones»)

11

Моя безупречная мечта обрела жизнь и оболочку Я ждал тебя. (Duran Duran «Come Undone»)

12

С днём рождения, я был создан для тебя. (Duran Duran «Come Undone»)

13

Не могу поверить, что ты разбиваешь моё сердце

На части… (Duran Duran «Come Undone»)

Content

Юлия Амусина
Наедине

Выступление

Пролог

Глава 1. КЛУБ ПОЧИТАТЕЛЕЙ ТЛЕНА

Глава 2. ВЕСЬ МИР НАБЛЮДАЕТ ЗА ТОБОЙ

Глава 3. ХОЛОД И ПУСТОТА

Глава 4. НЕ ДОТРАГИВАЙСЯ ДО МЕНЯ

Глава 5. РАЗБИТЫЕ ОЖИДАНИЯ

Глава 6. МЕНЬШЕЕ ИЗ ДВУХ ЗОЛ

Глава 7. БЕССМЫСЛЕННАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ

Глава 8. ИГРЫ С ТЕМНОТОЙ

Глава 9. НЕ СТРОЙ ИЗ СЕБЯ ЖЕРТВУ

Глава 10. В ШАГЕ ОТ КАТАСТРОФЫ

Глава 11. ЛИЦО ПОД МАСКОЙ

Глава 12. ЭТО ОТ НАС НЕ ЗАВИСИТ

Глава 13. НОЧЬ РАЗОБЛАЧАЕТ ДЕНЬ

Глава 14. ОПРАВДАНИЯ

Глава 15. РИСКОВАННАЯ БЛИЗОСТЬ

Глава 16. МЫ УВИДИМСЯ ОПЯТЬ

Глава 17. СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Глава 18. ЭТО ПРОИСХОДИТ СНОВА

Глава 19. Я НЕ ТО, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ

Глава 20. СОТКАННАЯ ИЗ ШРАМОВ

Глава 21. СПИ, МОЙ АНГЕЛ

Глава 22. КОГДА СЕРОЕ СТАНОВИТСЯ ЧЕРНЫМ

Глава 23. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Глава 24. ТВОЯ ЛЮБОВЬ — САМОУБИЙСТВО

Глава 25. Я ВЫИГРЫВАЮ, ТЫ ПРОИГРЫВАЕШЬ

Глава 26. ДОБЕЙСЯ И РАЗРУШЬ

Глава 27. ЛИЦЕМЕРКА

Глава 28. СЕГОДНЯ Я МОГУ ТЕБЯ УБИТЬ

Глава 29. ОНА ПРИЧИНЯЕТ МНЕ БОЛЬ

Глава 30. УЧИСЬ ОСТАВАТЬСЯ ЖИВОЙ

Глава 31. МАРИОНЕТКИ

Глава 32. СПАСИ СЕБЯ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СПАСТИ ЕЕ

Глава 33. ОН НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ПОЛУЧИТ

Эпилог

Примечания