Евгений Сухов

Резидент

Глава 1

Его убили не здесь

Письмо в Москву было отправлено утренней почтой. Если военно-почтовая служба сработает бесперебойно, то дней через пять послание окажется в домашнем почтовом ящике. Тимофей Романцев сложил нехитрые пожитки в небольшой потертый кожаный чемодан с покоцанными углами — старый и проверенный спутник в долгих командировках. Осталось последнее: посидеть на грубо сколоченном табурете перед дальней дорогой, как это было заведено по русскому обычаю, и отбыть восвояси.

Старшина Щербак нервно покуривал в сторонке и ждал последних распоряжений. А их не было. Вроде бы обо всем уже переговорили, сказали последние слова. Так чего же медлить?

Но капитан Романцев не торопился: хотел дождаться заместителя, старшего лейтенанта Прохора Григоренко, но он, как назло, запропастился по каким-то надобностям, а ведь обещал подойти пораньше. Конечно, можно уйти, не попрощавшись — никто не осудит, — сославшись на безотлагательность. В действительности так оно и было, время поджимало: автомобиль уже стоял «на парах» у самого крыльца, и водитель нетерпеливо поглядывал через распахнутую форточку, ожидая появления капитана. Водилу тоже можно понять, у него свои дела: после того как он выполнит поручение командира полка и отвезет капитана в Червоноармейск, ему следует срочно выезжать в штаб фронта. На лице водителя написано откровенное нетерпение: еще немного, и он начнет поторапливать подзадержавшегося Романцева длинными гудками.

И все-таки не хотелось уезжать, не попрощавшись. Ну, просто ноги не шли! Сколько же таких скомканных разлук пережил за время службы, когда не оставалось времени сказать теплого слова. Попросту забрасывал чемодан в грузовик и катил к новому месту службы. Многих, с кем не удалось попрощаться, уже не было в живых, и душу до крови царапала досада, что прощание не состоялось.

Тимофей посмотрел на часы, неодобрительно покачал головой — ожидание затягивалось.

— Вот что сделаем, старшина. Давай я сейчас напишу записку старшему лейтенанту Григоренко, а ты передашь ему при встрече. Договорились?

— Конечно, товарищ капитан, — охотно откликнулся Щербак.

В военную контрразведку Романцев привлек Богдана Щербака из полковой разведки и ни разу не пожалел о своем решении. Парень мыслил нестандартно, дерзко, что во многом определило арест бандеровца Гамулы, он же сыграл немалую роль в ликвидации всей банды. Так что старшина находился на своем месте.

Вытащив из полевой сумки листок бумаги с простым карандашом, Тимофей принялся писать записку.

Задумался, ушел в себя, может, поэтому прозвеневший телефонный звонок показался ему особенно громким, заставил прервать занятие. Посмотрев на старшину, он сказал:

— Чего медлишь? Возьми! Пока Григоренко не придет, ты здесь за начальника отдела остаешься, а там вам нового назначат. А меня здесь нет, — добавил Романцев, посмотрев на часы. — Уже сорок минут, как должен быть в дороге.

Подняв трубку, Богдан громко произнес:

— Старшина Щербак! — Некоторое время он слушал далекого собеседника с застывшим лицом, потом невольно воскликнул: — Что?! — Тимофей отложил карандаш в сторону, предчувствуя самое недоброе. Слов неведомого абонента было не разобрать, лишь слышна его торопливая нервная речь, искаженная чуткой телефонной мембраной. — Да… Еще не уехал. Я ему передам. — Старшина положил трубку на рычаг и растерянно посмотрел на капитана.

— Что случилось? — спросил Тимофей. — Не тяни!

— Звонили из отдела контрразведки армии, сообщили, что убит старший лейтенант Григоренко. Полковник Александров велел немедленно выехать на место преступления. Вам поручили заняться этим делом и доложить, как началось расследование. Вы его друг, и в отделе полагают, что вам известны многие вещи из его личной жизни. В какой-то степени это поможет найти преступника… Товарищ капитан, извините меня, но не мог я сказать иначе!

Романцев скомкал недописанную записку и швырнул ее в урну.

— Все правильно, Богдан! Никто тебя не винит. По-другому и быть не могло. Где произошло убийство?

— На окраине Немировки, недалеко от железнодорожной станции… Там хуторок небольшой на склоне и…

— Знаю, чего стоим? Выходим!

— Понял, товарищ капитан! — устремился за ним старшина.

Водитель, увидев выскочившего из штаба полка Романцева, облегченно вздохнул и завел двигатель. Распахнув переднюю дверцу, Тимофей плюхнулся в кресло.

— Товарищ старшина тоже с нами поедет? — удивленно посмотрел водитель на Щербака, уже разместившегося на заднем сиденье.

— Да.

— Значит, в город, товарищ капитан! А потом у меня…

— Нет, в следующий раз… Сейчас едем на станцию. И побыстрее!

Заглянув в напряженное лицо капитана, водитель не стал ничего уточнять, лишь развернул автомобиль и покатил к железнодорожной станции.

Еще через десять минут были на месте.

Гулко прогрохотал в отдалении эшелон, груженный тяжелой техникой, заставив подъехавших невольно обернуться. Некоторое время был видел его длинный хвост — открытые платформы, укрытые брезентом, на которых просматривались очертания пушек и гаубиц, — а потом он спрятался за лесной массив, буйно разросшийся вдоль железнодорожного полотна. Патрулирующие автоматчики терпеливо переждали товарняк и размеренно зашагали дальше по хрустящей гальке.

Близ дороги стояла группа из пяти офицеров, среди которых Тимофей увидел двух военных прокуроров, отличавшихся среди присутствующих новенькими кителями: капитан юстиции был из Тринадцатой армии, а хмурого вида майор — из прокуратуры фронта. Два капитана были из военной контрразведки: первый постарше, лет сорока, с сухим неприветливым лицом, другой — ровесник Тимофея, белокурый крепыш. Невысокий майор НКВД с глубокими морщинами на впавших щеках служил в местном отделе. Все присутствующие знали друг друга хорошо — по долгу службы приходилось пересекаться на оперативных совещаниях, участвовать в совместных оперативно-разыскных группах.

Поздоровавшись, Романцев спросил у майора:

— Где он лежит?

— Там… У кустов, — нервно махнул тот в сторону порыжевшего можжевельника. — Сразу там и не увидишь. Мы ничего не трогали, ждали тебя… Вот оно как бывает… Кто бы мог подумать. Чтобы вот так, в тылу… Обидно!

Тимофей подошел к колючим зарослям и увидел в высоком плюще, буйно разросшемся у корней, распластанное тело без сапог. Что за дела, кому это было нужно? Не убили же Григоренко из-за кожаных офицерских сапог! Слегка повернув старшего лейтенанта, он увидел на левой стороне груди глубокую рану, гимнастерка обильно пропиталась кровью. Заглянул в неподвижное лицо Григоренко и невольно стиснул челюсти, стараясь удержать стон, рвавшийся из горла. Глаза у старшего лейтенанта были широко открыты. Так выразительно он не смотрел даже тогда, когда был жив.

— Кто нашел труп? — глухо спросил Романцев, распрямившись.

— Я, товарищ капитан, — вышел из-за спины офицеров невысокий худенький солдатик.

— Как тебе удалось его увидеть? Ведь с дороги сразу и не заметишь.

— Тогда солнце ярко светило, а я по этой стороне дорожки шел. Думаю, что там такое в траве блестит? Подошел, а там старший лейтенант лежит… На руке у него часы, и зеркальце на них поблескивало, — объяснил боец.

— Понятно. А ты никого тут поблизости на дороге случайно не видел? Может, кто-то подходил или мимо проходил?

— Нет, никого, — уверенно ответил боец. — Хотя… — В его голосе послышалось некоторое сомнение. — Не совсем близко, правда, это было… Вон из-под той пихты офицер вышел.

— Не рассмотрел, как он выглядел?

— Лицо не разглядел, но по званию майор был, это точно! Помню, подтянутый такой, высокий. Строевой офицер, их сразу видно!

Склонившись, Романцев внимательно осмотрел место преступления. Ни клочков бумаг, ни стреляных гильз, ничего такого, что могло бы помочь в расследовании. Но ведь что-то же должно быть!

— Что думаете о произошедшем, товарищ капитан? — спросил майор юстиции. — На бытовую ссору не очень-то похоже.

— А кто сказал, что это бытовая ссора?..

— Ну-у, версия такая возникла. Что-то не поделили, и вот…

— Думаю, что старший лейтенант Григоренко был убит диверсантом, проникшим в наш тыл, — уверенно произнес Тимофей. — Посмотрите… Один удар, и точно в сердце! Это не случайность, это их отличительная черта. Рука хорошо поставлена, таким приемам учат в диверсионной школе.

— Возможно, что так оно и есть. Он ведь был вашим другом? — В голосе прокурора прозвучало сочувствие.

— Все так, был…

— Будем работать сообща, мы — по своему ведомству, а вы — по линии военной контрразведки, может быть, что-то и удастся выяснить. Будем делиться информацией. Почему он пошел именно сюда, как вы думаете?

— Для меня это тоже большой вопрос, — озадаченно ответил Романцев. — Мы с Прохором должны были встретиться с час назад, но я его так и не дождался.

— Может, он где-то здесь живет?

— Нет. Квартировался рядом со штабом. Так удобнее. При нем были какие-то документы?

— Только его военный билет. Он у меня. Возьмите. — Прокурор расстегнул планшет и вытащил из него залитый кровью документ.

Какое-то время Тимофей держал его в пальцах. Кожу обжигало свежей кровью. Не удержавшись, он раскрыл билет. С фотографии на него смотрел Прохор Григоренко. Еще живой. Уголки губ слегка приподняты, словно он улыбался. В действительности таковым он был даже в самые серьезные минуты — некая особенность лицевых мышц, встречаемая у очень светлых людей. Аккуратно завернув в лист бумаги военный билет, Тимофей положил его в планшет. Нужно будет переправить его матери. Тяжелая останется память, но по-другому нельзя.

Перевернув Прохора на спину, капитан увидел в его стиснутых пальцах небольшой клочок бумаги. Держал он его крепко, буквально мертвой хваткой. И только когда Романцев коснулся его ладони, пальцы тотчас разомкнулись, будто Прохор знал, кому отдает свою добычу.

— Это клочок от военного билета диверсанта. Пятая страница… Видно, Григоренко каким-то образом понял, что имеет дело с врагом, и стал проверять у него документы. Удар ножом в грудь произошел неожиданно для Прохора и в тот самый момент, когда он перелистывал пятую страницу. Вот кусочек от нее и остался у него в пальцах, — заключил Романцев.

— Нужно дать описание билета с испорченной пятой страницей, может, патрульным удастся его отловить, — сказал молодой прокурор.

— Да. Это мы сделаем.

— Только я одного не пойму, почему Григоренко без сапог?

— Попробуем понять.

Присев, Романцев увидел на влажной земле отчетливые следы от сапог и следы волочения. Значит, Григоренко был убит в другом месте. Диверсант ударил старшего лейтенанта ножом в грудь и оттащил его в кусты, подалее от возможных свидетелей. Действовал решительно и быстро, ведь место не пустынное, могли бы заприметить.

— Его убили не здесь, а где-то там, — пояснил он, — следы уходят от дороги к кустам.

Тимофей продолжал всматриваться в неглубокие кривые борозды. В одном месте трава была примята больше обычного — очевидно, убийца положил Григоренко сначала здесь, но потом решил оттащить труп поглубже в лес.

— Здесь убили Григоренко, — показал он подошедшим офицерам на небольшой истоптанный пятачок травы. — Посмотрите, следы от двух пар сапог. Земля влажная, их хорошо видно… На одних сапогах подошвы подбиты в два ряда аккуратными гвоздиками с квадратной шляпкой, а на другой паре — в один ряд. А еще на вторых сапогах форма подошвы более округлая и подковки набиты. Первые отпечатки — это след от немецких офицерских сапог, а вторые принадлежат старшему лейтенанту Григоренко. Могу предположить, что он увидел отпечаток следов диверсанта и понял, что перед ним враг. Стал проверять документы, а тот его убил. Потом оттащил труп подальше от дороги, снял с убитого сапоги… И надел их! Вот на этом поваленном дереве он переобувался. Вот посмотрите… Сначала к дереву идут отпечатки следов от немецких сапог, а вот отходят уже другие — следы от сапог Григоренко. Уверен, если мы сейчас поищем вторую пару сапог, то найдем их. Они принадлежат диверсанту.

Аккуратно, стараясь не наступать на оставленные следы, офицеры разошлись по сторонам. Ждать пришлось недолго — повезло майору юстиции.

— Нашел! — громко произнес он.

Подошедший Романцев внимательно осмотрел сапоги — вне всякого сомнения, они с ноги диверсанта: тот же самый размер и два ряда гвоздиков на подошве. А кожа добротная, мягкая. Ногам в таких сапогах очень удобно.

— А ведь боец прав, — посмотрел Тимофей на красноармейца, стоявшего в сторонке. — Диверсант прошел именно в сторону пихты лесом, а потом, оказавшись на достаточном расстоянии, вышел снова на дорогу. Вот только никак не думал, что его все-таки могут распознать.

— А это кто там еще? — вдруг спросил молодой прокурор.

Повернувшись, Романцев увидел, как со стороны хутора к ним бежала какая-то девушка.

— Где он? — воскликнула она в отчаянии.

— Послушайте, — попробовал задержать ее белокурый капитан. — Сюда нельзя! Здесь следственно-разыскные действия.

— Пустить мене до нього! — заголосила девушка, вырываясь из его крепких рук. — Як же це так?! Чому так несправедливо? Пустите мене!!![1]

Молодое красивое лицо скривилось от навалившегося горя. Смотреть на чужую скорбь было неловко и больно.

— Пусть подойдет, — остановил крепыша Романцев. — Мы уже все посмотрели. Общая картина ясна!

Офицер отступил в сторонку и, очевидно стараясь загладить прежнюю несговорчивость, произнес:

— Вон там он лежит, у кустов.

Ладные девичьи ноги, обутые в кожаные расшитые сапожки, аккуратно прошлись по высокой траве, остановившись подле убитого. Некоторое время девушка беззвучно плакала, всматриваясь в окаменевшее лицо Григоренко, а потом упала на колени. Худенькие узенькие ладошки, не стесняясь стоявших поблизости мужчин, погладили помертвелые щеки, гибкими руками она обняла его голову и что-то едва слышно произнесла.

Некоторое время офицеры молча наблюдали за скорбной сценой, потом Романцев сделал небольшой шаг в ее сторону и произнес, чувствуя свою неуклюжесть:

— Послушайте, возможно, сейчас не самое подходящее время для разговора, но я все-таки должен переговорить с вами. Как вас зовут?

Девушка поднялась с колен. Лицо онемевшее, словно маска. За последние минуты она много пережила: состоялось прощание с любимым, с надеждами на будущее.

— Полина.

— Полина, как давно вы знали Прохора Григоренко?

— Чотири мисяци, як ви в Немиривку прийшли, — ответила девушка, подняв на Тимофея распухшие и покрасневшие от слез глаза. — Ми одружитися хотили[2].

— Как вы узнали, что Прохор убит?

— Сусидка сказала, що офицера вбили. И я видразу зрозумила, що це Прохор[3].

— Почему?

— Вин збирався вже йти. Кого-то проводити должен был, а тут глянув у викно и сказав: «Що це за майор? Чому вин тут весь час крутиться. Пиду погляну». Попрощався со мною и пишов. Я даже ничого не думала такого. А потим…[4] — Девушка вновь безутешно заплакала.

— А как выглядел этот майор, не видели?

— Не бачила, — покачала головой девушка. — Я тисто мисила[5].

— Что ж… Все ясно. Спасибо, — поблагодарил Романцев. — А теперь возвращайтесь…

— Як же мени тепер без нього?[6] — закусила девушка губу.

— Это трудно, знаю, — посочувствовал Тимофей. — Такое забыть невозможно. Лучше помолитесь, думаю, что он вас услышит.

Подходящие слова были найдены. Лицо девушки слегка просветлело, пусть не намного, но ей стало легче. Теперь ей следовало привыкать жить без любимого.

— Добре. Я так и зроблю[7], — сказала она и, попрощавшись, чуть сгорбившись, будто приняла на плечи ношу, пошла к хатам.

— За истекший час убийца мог уехать куда угодно, времени было достаточно, — задумчиво произнес Романцев, когда девушка отошла на значительное расстояние. — А искать какого-то майора безо всяких примет очень сложно.

— Мы уже отдали распоряжение усилить контроль на КПП, — сказал майор юстиции. — Надежды, конечно, немного, но попробовать стоит.

— Жаль парня, — покачал головой майор НКВД. — Мы ведь с ним еще утром встречались. Веселый такой был, посмеялись о чем-то. Кто бы мог подумать, что так оно может повернуться. Ведь в тылу же… От передовой далеко!

— А вот это вы зря, — поправил хмурый прокурор, — если здесь не стреляют, это не значит, что войны тут нет. Она идет каждый день и каждый час. Конечно, не в таких масштабах, но людей убивают. Вот буквально вчера двух офицеров из двести семнадцатой дивизии убили. Сколько ни искали, найти не могли. Бандеровцы! Кто-то полоснул из леса автоматной очередью, и все! А вчера майор из десятой зенитной дивизии пропал… Днем-то они все примерные крестьяне, улыбаются, правильные слова говорят, а вот вечером это уже другие люди.

Подъехал грузовик. Четверо бойцов в выцветших гимнастерках спешно повыпрыгивали из кузова и остались стоять рядом с машиной, нервно покуривая махорку. Ждали распоряжения, чтобы погрузить тело в машину. Каждый думал о своем, явно невеселом, лишь порой вяло роняя слова. Похороны на войне — дело скорое, очень обыденное: уже через какой-то час Григоренко уложат в каменистую яму, прозвучит нестройный салют над могилой, и все, нужно топать дальше!

— Можете забирать, — сказал Романцев бойцам и зашагал к автомобилю.

— Куда едем, товарищ капитан? — сочувственно спросил водитель.

— Давай в штаб, а там можешь ехать по своим делам.

Вот так оно и бывает на фронте. После письма любимой нужно писать похоронку. Осталось только подобрать для матери подходящие слова. Хотя где найти такие слова? Но пусть знают, что смерть его была не напрасной.

Глава 2

Не трожь товарища Сталина!

Вернувшись в штаб, Тимофей Романцев сел за стол и некоторое время сидел неподвижно, закрыв глаза. Нужно собраться, успокоиться. Никто не должен видеть его растерянным или усталым. Так он поступал всякий раз, когда следовало принять ответственное решение. Но получалось скверно. Сосредоточиться не выходило — мысль ускользала.

Перечеркнутых планов было не жаль, такое случилось не впервые. Жизнь часто вносит свои коррективы, одним махом перечеркивая все задуманное. Не стало хорошего человека, вот в чем горечь…

В это самое время он должен был быть на пути к Киеву. Зоя, взволнованная предстоящей встречей, собиралась, наверное, удивить его каким-нибудь изысканным ужином. Теперь со встречей придется немного повременить.

Когда дыхание стало ровным, а тело полностью расслабилось, Тимофей открыл глаза. Как-то немного полегчало, стало все предельно ясно. Другого пути просто не существовало. Впереди у него лишь узкая колея, с которой не свернуть. Знай езжай себе прямиком! Вместе с осознанием предначертанного пути в душу вернулся потерянный покой.

Подняв телефонную трубку закрытой системы телефонной связи, Романцев произнес:

— Это Триста Восемьдесят Четвертый… Соедините меня с Семнадцатым!

— Соединяю, — услышал Тимофей мягкий женский голос.

Ждать пришлось недолго. Полковник Утехин, начальник Третьего управления контрразведки Смерш, ответил через несколько минут:

— Слушаю!

— Здравия желаю, товарищ полковник!

— Тимофей! Уже выезжаешь?

— Изменились обстоятельства, мне следует на некоторое время задержаться.

— Что-то случилось? — в голосе Утехина прозвучала тревога.

— Убили моего заместителя. Судя по характеру смертельного ранения — ножом в грудь, это был хорошо подготовленный диверсант. Не исключаю, что ему удалось легализоваться и он находится среди офицеров. Следует выяснить, кто это.

— Другого решения нет?

— Никак нет, товарищ полковник! Мы со старшим лейтенантом Григоренко работали вместе, это дело чести… Если я уеду, то меня могут неправильно понять, а мне бы этого очень не хотелось.

— Все та-ак, — протянул Георгий Валентинович. — Вижу, что ты настроен серьезно. Соглашусь с тобой, обстоятельства непростые. Хотя и озадачил ты меня, прямо скажу! Но приказывать или настаивать не имею права, не тот случай. Ты должен сам все решить. Но ситуация у нас складывается такая, что ждать я тоже не могу. У нас тут аврал! Вместо тебя придется взять другого. А там посмотрим, каков будет расклад. Но хочу сразу предупредить: ничего не обещаю, не исключено, что тебе придется остаться в Тринадцатой армии и продолжать там дальше службу.

— Все понимаю, товарищ полковник, — почувствовал Романцев облегчение, — и не в обиде! Мне все равно, где служить, главное — приносить пользу.

— Хороший ответ, другого я от тебя и не ожидал. А твои записки мы анализируем, в них очень много полезной информации. Ты считаешь, что бандеровцы просто так не отступят?

— Никак нет, товарищ полковник! Все очень серьезно. У них многочисленная и хорошо законспирированная армия. Отступая, немцы оставляют им горы оружия. Думаю, что в ближайшие годы эти автоматы будут стрелять!

— Ты сказал горы, я не ослышался? — удивленно протянул Утехин.

— Именно так, товарищ полковник, горы! — убежденно ответил Романцев.

— А как же население? На чьей оно стороне?

— С населением тоже не все так просто. Немало, конечно, людей, симпатизирующих советской власти, но еще больше тех, что поддерживают бандеровцев. Они считают их своими, потому что законспирированная армия в основном состоит из украинцев, из местного населения, и они в любом селе могут отыскать укрытие и поддержку. Пытаться разузнать об их местоположении — очень непростая задача.

— Я тебя понял! Будем думать. Сейчас к нам в главк стекается информация по Первому и Второму Украинским фронтам, и во многом она совпадает с твоими личными наблюдениями. Но твои развернутые справки я бы хотел получать и дальше!

— Приложу усилия, товарищ полковник! — с готовностью ответил Романцев.

— С подполковником Кондратьевым уже познакомился? Заместителем начальника контрразведки армии? Он прибыл недавно в Тринадцатую армию.

— Да, знаком.

— Хотел тебя предупредить, будь с ним поосторожнее! Скажу так, это должно остаться лично между нами, он доверенное лицо… сам знаешь кого. Немного поработает на фронтах, и его заберут в Москву! Ты не смотри, что он такой молодой… У него хватка будь здоров! Как у бульдога! Пока душу не вытрясет, из пасти не выпустит. Не хотелось бы, чтобы возникла ситуация, когда я буду не в состоянии тебе как-то помочь.

— Спасибо, товарищ полковник, за предостережение. Буду иметь в виду!

— Если возникнут какие-то сложности… Дай знать!

Тимофей осторожно положил трубку. Теперь в Червоноармейск! О начале расследования нужно доложить начальнику военной контрразведки армии полковнику Александрову.

Штаб контрразведки армии располагался в трехэтажном здании. В первой свой приезд Тимофей видел над самой крышей следы от пробоин, заделанные красным кирпичом. Сейчас даже следов не осталось, здание было тщательно заштукатурено, грубоватые мазки были видны по всему фасаду. У входа стоял боец с карабином и внимательно поглядывал на каждого пришедшего. Козырнув часовому, капитан Романцев прошел вовнутрь.

Полковник Александров оказался в отделе и принял капитана незамедлительно. Романцев присел за длинный стол, за которым обычно полковник проводил совещания, и тот сразу произнес:

— Ну, докладывай!

Не забегая вперед, стараясь не упускать даже малейших деталей, как того требовал Александров, Тимофей рассказал все, что увидел. Выглядел полковник, как всегда, невозмутимо, лишь карандаш в крепких пальцах, чертивший на чистом листке бумаги какие-то замысловатые фигуры, невольно выдавал его напряжение.

Когда доклад был закончен, полковник бережно, как какую-то хрупкую вещь, отложил в сторону карандаш:

— Вот что хочу сказать, по всей территории Тринадцатой армии происходит подобное. То здесь, то там офицеров убивают! Идет настоящая диверсия против командного состава. Мы уже издали приказ, чтобы офицеры не ходили поодиночке и всегда имели при себе оружие! Забывают, что идет война, думают, что здесь глубокий тыл… Ан нет! Разговаривал с коллегами со Второго Украинского фронта, у них повсюду такая же история. Будем на это реагировать очень жестко, без всякого сожаления!.. — Немного помолчав, Александров продолжил: — Вот тут мне буквально несколько минут назад доложили. Убили капитана сто десятого отдельного моторизованного штурмового инженерно-саперного батальона. — Пальцы полковника вновь ухватили карандаш и начертили ломаную линию. Грифель вдруг сломался, и Александров в раздражении откинул его в сторону. — Ведь я его лично знал, приглашал в Смерш, а он мне ответил, что у нас работа скучная. Иное дело — штурм! Они же все в броне, не так-то просто их убить! В общем, героическая личность… Всю войну без ранения прошел, а тут нашли недалеко, около одного хутора, с простреленным затылком… Разбираемся. Допрашиваем хозяина этого хутора, его домочадцев. Все в один голос твердят, что ничего не знают, ничего не видели и не слышали… Ну, это мы еще посмотрим. Но ведь разве парня вернешь? Мне тут каждый день новые донесения поступают, — слегка приподнял объемную папку полковник. — У немцев на территории расположения нашей армии действует разветвленная агентурная сеть. В последние дни мы ощущаем их активизацию, и с чем это связано, пока понять трудно. Не то замышляется нечто серьезное, что-то вроде подрыва складов с горючим, не то они проверяют боеготовность нашей военной контрразведки. В любом случае мы должны быть готовы к любому раскладу.

— Абверовцы имеют очень сильный координационный центр. Все эти террористические акции происходят едва ли не в одно время, — заметил Романцев.

— Все так… Порой нам не хватает оперативных сотрудников, чтобы вовремя реагировать. Я тут сделал запрос в Москву. В главке располагают куда большими возможностями, чем мы… Мне сообщили, что немцы считают участок расположения Тринадцатой армии одним из приоритетных. Не исключено, что в этом месте они предпримут попытку прорыва.

— Судя по тому, что здесь происходит, на этом направлении у них работает очень опытный резидент.

— По поводу резидента… все так, его рук дело! Никто не знает, откуда он прибыл, как он выглядит. Есть предположение, что он из военных, легализовался в одну из фронтовых частей. Все бандеровские вылазки очень тщательно спланированы, с военным искусством… Любят нападать на какие-нибудь небольшие объекты: магазин, войсковую обслугу. Два дня назад бандеровцы расстреляли бойцов походно-починочной мастерской. Забрали все сапоги! Ясно, что не на продажу, а для пополнения своих нужд. Сапоги на войне всегда востребованы… Так что нам нужна любая информация об этом резиденте… Не буду тебя задерживать, дел у тебя много. Доложишь мне завтра, как продвигается следствие!

— Есть доложить! Разрешите идти?

— Ступай!

Последующие четыре часа Тимофей Романцев в сопровождении двух бойцов обошел близлежащие хутора в надежде отыскать возможных свидетелей убийства старшего лейтенанта Григоренко, но все жители, будто бы сговорившись, твердили одно:

— Не бачили![8] — и старались как можно быстрее завершить неприятный разговор и спровадить нежданных гостей со двора.

Последним, к кому наведался в этот день Романцев, был старик лет семидесяти с отвислыми длинными усами, в широкополой шляпе. Запомнились его глубоко запавшие глаза, в них — непокорность, вызов. Хмуро посмотрев на вошедших, он изрек:

— Зря ви тут шукайте, нихто вам ничого не скаже. Ви пишли, а нам тут ще з сусидами жити. А вже вони ничого не забувають[9].

Так что можно было считать, что день прожит зря.

Уже подъезжая на автомобиле к штабу дивизии, двухэтажному кирпичному особняку с низеньким мезонином без окон (в прежние времена усадьба какого-то зажиточного помещика), он почувствовал некоторое облегчение. Следовало немного отдохнуть, собраться с силами, а там можно и дальше впрягаться в работу.

Не успел Тимофей войти в комнату, как тут же прозвенел звонок.

— Капитан Романцев, — подняв трубку, произнес он.

— А-а, пришел, — послышался чей-то добродушный голос, — а я все звоню да звоню и никак не могу застать хозяина. В работе весь, наверное? А мне ведь переговорить с тобой нужно.

— С кем имею честь разговаривать? — стараясь скрыть раздражение, холодно ответил Романцев.

— Это подполковник Кондратьев тебя беспокоит, заместитель начальника контрразведки армии. Слыхал о таком? — уже с иронией спросили у него на том конце провода, и Тимофей посчитал это скверным знаком.

О предупреждении полковника Утехина он не позабыл. Грудину обожгло неприятным зноем. Звонок был явно не к добру. Утром они повстречались во дворе штаба, но о предстоящем разговоре подполковник не обмолвился ни словом. Выглядел доброжелательным и располагающим, пожелал хорошей дороги и крепко тиснул на прощание руку.

«Чего же случилось? — терялся Тимофей в догадках. — Может, кому-то не понравилось содержание моих писем, отправленных домой? На фронте случается и такое. Следовало быть как-то поаккуратнее».

— Слушаю, товарищ подполковник.

— Вы не заняты? — перешел Кондратьев на официальный тон.

— Занимаюсь текущими делами.

— Понимаю вас, они никогда не заканчиваются. Значит, у вас найдется несколько минут для разговора?

— Найдется.

— Тогда зайдите к нам. Нетелефонный разговор!

Видимо, за прошедшие несколько часов произошло нечто такое, что заставило подполковника Кондратьева пригласить Романцева в отдел контрразведки.

Взяв с вешалки фуражку, Тимофей, терзаемый дурными предчувствиями, вышел за дверь.

Подполковник Кондратьев сидел за своим столом и что-то сосредоточенно писал. Увидев вошедшего капитана, показал ему рукой на свободный стул, стоявший напротив, и произнес:

— Еще минуту… Посиди пока. Нужно срочно дописать донесение.

Тимофей понимающе кивнул и сел на указанный стул.

Кондратьев занимал вполне просторную комнату, которую делил с двумя офицерами штаба, чьи столы стояли у самой стены. Три окна без занавесок, выходившие на две стороны, давали много света, отчего кабинет казался немного больше, чем был в действительности, да и потолок смотрелся повыше. Стол подполковника размещался у самого окна с видом на сжатое пшеничное поле. Надо полагать, что в минуту перерыва он не без удовольствия взирал на его бескрайность.

Наконец Кондратьев дописал, облегченно выдохнул, сложил исписанные листки в папку и упрятал их в верхний ящик стола, который тотчас закрыл на ключ.

— Наши вот-вот пойдут в наступление, а у меня тут писанины только прибавилось. — И уже по-свойски поинтересовался: — У тебя, наверное, не меньше?

— Хватает, — буркнул Тимофей, соображая, в какую сторону повернется разговор.

— Знаешь, как бойцы про нас шутят? Говорят, что ручка у нас главное оружие! Ха-ха-ха! Как это тебе?

— Да, я об этом слышал, — сдержанно ответил Романцев.

Улыбаться не хотелось. Что-то было не до веселья. Да и откуда ему, собственно, взяться?

— Что ты такой напряженный, капитан? Расслабься! Или чего-то видишь за собой? Колись, пока не поздно!

Фраза была сказана в качестве невинной шутки, самое время, чтобы наконец улыбнуться и перенять оживленный тон подполковника, любившего прикинуться свойским парнем, чтобы собеседник не ощущал разницу в звании. Но его простота и маска рубахи-парня были показными.

Не прост товарищ Кондратьев! Ох, не прост!

Впрочем, здесь мог существовать и потайной смысл, рассчитанный на человека со слабыми нервами. Вот сейчас прибывший занервничает, начнет вспоминать мнимые и явные грехи, а там, глядишь, и выложит нечто такое, чего от него совсем не ждут.

— Товарищ подполковник, — нахмурился Тимофей, — если вы считаете, что я пришел сюда для того, чтобы…

— Да не кипишись ты, а то, не дай бог, наговоришь тут мне сейчас всякого, а потом тебя задержать придется до выяснения обстоятельств! Ха-ха! Чего ты опять хорохоришься? Шутки у меня такие. Профессиональные… Моя жена говорит, что я совсем шутить не умею и своими шутками людей до инфаркта могу довести. А я знаешь, что по этому поводу думаю? Она просто настоящего юмора не понимает.

Подполковник Кондратьев был переведен в Тринадцатую армию Первого Украинского фронта с Первого Белорусского около двух месяцев назад. На освобожденной белорусской территории он сумел выявить хорошо законспирированную немецкую агентурную сеть. Надо отдать ему должное: контрразведчиком он был опытным, если не сказать — матерым. Старше Тимофея всего-то на каких-то четыре года, а на плечах уже подполковничьи погоны. Такое надо заслужить! Большие звезды на плечи просто так не падают. По тому, как он держался и как поступал, было понятно, что бремя тяжелых погон на него не давит. Должность заместителя начальника контрразведки армии для него не потолок, поговаривали, что в ближайший месяц его ожидало повышение — начальника отдела военной контрразведки Двадцать четвертой армии.

— Товарищ подполковник, все это, конечно, весьма интересно, но у меня срочные дела. Сейчас я занимаюсь расследованием убийства старшего лейтенанта Григоренко, а потом следует отправить срочное донесение в штаб фронта. Если у вас есть какие-то вопросы, задавайте!

— Ох, какой же ты все-таки колючий, Тимофей! — Кондратьев не мог не знать, что маска рубахи-парня ему определенно шла. Он вообще слыл мастером перевоплощений. — Пришел бы ко мне как-нибудь по-свойски, без всяких там дел, поговорили бы по душам, выпили бы по сто грамм наркомовских… У меня еще трофейный коньячок имеется. Уверен, он тебе понравится!

— Товарищ подполковник…

— Но уж если ты такой нетерпеливый… Хорошо, надолго я тебя не задержу. Вопрос-то — мелочовка! Я вот что хотел у тебя спросить, ты политрука Заварухина знал?

— Знал, — глухо произнес Тимофей.

— Ага… Ты бы не мог мне сказать, при каких обстоятельствах ты с ним познакомился?

К горлу подступил сухой ком. Сдавленно глотнув, Тимофей подумал: «Ничего-то ты не знаешь», — и уверенно посмотрел в глаза Кондратьеву:

— Товарищ подполковник, прошу обращаться на «вы», согласно Уставу.

— А вы, я вижу, службист, товарищ капитан, — усмехнулся Кондратьев. — Не боитесь, это хорошо… Пусть будет на «вы»… Вы бы не могли мне сказать, капитан Романцев, при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

…Свою службу Тимофей Романцев начал в Киевском Особом военном округе, так что Украина для него была не чужой. Именно здесь в июне сорок первого года он встретил войну в составе Криворожского стрелкового полка Двадцать шестой армии под командованием генерал-лейтенанта Костенко. Два месяца воевал в изнурительных позиционных боях западнее Киева в должности командира роты. Затем было длительное отступление, армия расчленилась на части, и он вместе с остатками своего полка двинулся сначала на Пирятин, а уже оттуда на Курск, где в то время размещалась линия обороны Тринадцатой армии Брянского фронта. Кто бы мог тогда предположить, что Вторая танковая группа Гудериана уже прорвала оборону Брянского фронта в районе Глухова и начала стремительное продвижение к Москве.

Еще через пять дней начался отвод войск Брянского фронта. Тринадцатая армия попала в окружение. А далее был долгий двухнедельный переход по Курской области, уже занятой врагом. Прорвав немецкие оборонительные укрепления на рубеже Нижнее Песочное, остатки армии переправились через реку Свапу, где Тимофей едва не погиб. Его тогда сильно контузило, и, если бы не молоденький боец, втащивший его на узенький плот, едва вмещавший двух человек, следующую минуту он бы не пережил.

Дальше было немного проще — остатки армии заняли оборону на рубеже Макаровка — Львов и так вгрызлись в землю, что выбить их не могла даже массированная бомбардировка.

За несколько месяцев изнурительных боев Тимофей пережил столько всего, что такого опыта хватило бы на несколько обыкновенных жизней. Именно там, где человеческая жизнь не стоила ничего, он сумел убедиться в том, что подлость всегда соседствует с безудержной отвагой.

Уже выйдя из окружения, Романцев был переведен в Особый отдел НКВД Двадцать третьей армии Северного Ленинградского фронта, а оттуда впоследствии направлен в Смерш.

В какой-то момент ему показалось, что большую часть из пережитого он сумел позабыть, предать забвению. Во всяком случае, не вспоминал об испытанных ужасах в суете протекающего дня, они могли напоминать о себе только ночью во сне. Тогда он просыпался от ужаса, подступившего к горлу, и долго не мог уснуть. Но сейчас прошлое накрыло его воскресшими воспоминаниями, выбираться из-под обломков пережитого будет непросто.

Видимо, на его лице отобразились какие-то перемены, не ускользнувшие от внимания подполковника, и тот, заметно воодушевившись, спросил, буравя Романцева острым пронзительным взглядом:

— Так о чем все-таки молчим, товарищ капитан?

— Помню я его, — глухо ответил Тимофей.

— Слышу в вашем голосе какое-то пренебрежение, товарищ капитан. И это к политруку? Ой, не порядок!

— У меня нет пренебрежения к политруку… Есть только брезгливость к дрянному человеку.

— Ах, вот как! Так где вы с ним повстречались? — напирал подполковник.

— Политрук Заварухин прибился к нашему отряду, когда мы выходили из окружения под Киевом.

— Кто был командиром отряда?

— Я взял командование на себя.

— Сколько бойцов было в вашем отряде?

— Сначала пятьдесят три бойца, потом меньше…

— Как прошла проверка, когда вы вышли из окружения?

— Из окружения мы выходили со своим оружием и документами. Проверить нас было несложно.

— В чем состояла причина вашего конфликта с политруком Заварухиным?

— Политрук пытался взять командование отрядом на себя.

— Почему?

— Заварухин отчего-то посчитал, что является более опытным командиром. К тому же он был старше по званию. Но бойцы отказывались его слушаться.

— И что было потом?

— Он стал требовать от меня, чтобы я приказал красноармейцам подчиняться ему. Я отказался.

— Почему?

— Они ему не доверяли. Ведь окружение — это не плац, где строевым шагом нужно ходить! Вся дисциплина на личном авторитете держалась.

— Хм, занятная вырисовывается история. А что конкретно вы ему ответили?

— Честно?

— Хотелось бы, как на духу! — заулыбался Кондратьев.

— Послал его «по матушке»!

— Примерно так я и подумал… Как-то непочтительно, что ли, получилось. Почему же вы решили его проигнорировать?

— Какой он командир, мне неизвестно, но я не имел права доверять жизнь своих бойцов и свою лично… извините меня за подробности… какому-то капризному человечишке.

— Как же он отреагировал?

— Сказал, что не простит мне неподчинения и обязательно доложит куда следует.

— А ведь он и доложил.

— Нисколько не сомневался и ждал последствий… Только непонятно, почему об этом вспомнили через столько времени?

— Видно, не сочли нужным… Я же вижу ситуацию совершенно иначе. Хотя в вашем личном деле эта ситуация отражена. Тут может и трибуналом закончиться.

— Это уже зависит не от меня… Во всяком случае, я вывел бойцов живыми из окружения, — хмыкнул Романцев и добавил: — Значит, я не ошибался в своих оценках… Вот она, благодарность от политрука Заварухина за то, что я вывел его живым.

Подполковник Кондратьев выглядел серьезным, от прежнего балагура, каковым он хотел выглядеть в начале разговора, не осталось и следа:

— А спросил я об этом деле вот почему… Политрук Заварухин считает себя правым и продолжает писать жалобы о вашем недостойном поведении, об игнорировании приказов вышестоящих командиров, а также о ведении вами антисоветской агитации. — Полковник выждал паузу. Лицо капитана Романцева окаменело. Заявление было серьезным. — Меня попросили еще раз проверить ваше дело, в особенности этот случай, и дать подобающую оценку произошедшему… Я досконально изучил ваше личное дело, и вот что я хочу вам сказать… Никакой антисоветской агитации я не нашел. Бойцы, которых вы вывели из окружения, подтверждают это. Для политрука ответы красноармейцев — большой минус в личном деле… Своими необоснованными заявлениями он попытался ввести военную контрразведку в заблуждение. Особый отдел также довольно серьезно пообщался с бойцами, которых вы вывели из окружения. Они все за вас горой! А вот о политруке Заварухине отзывались с большой неприязнью. Чем же вы так подкупили бойцов? — неожиданно широко улыбнулся Кондратьев.

— Я не знаю, что они говорили, но медом я их точно не потчевал. Да и меда там не было… Наоборот, держал бойцов в строгости, лишнего не позволял. В армии, а тем более на фронте, без этого нельзя.

— Про вашу строгость мне тоже известно, поговорим об этом попозже… Ну, а сами-то что вы думаете, почему они о вас так хорошо отзывались?

— Возможно, благодарны за то, что удалось выйти живыми из окружения… Правда, вывести удалось не всех. Были серьезные столкновения с немцами.

— Я читал ваши объяснительные, — вновь заговорил официальным тоном подполковник. — Надо сказать, довольно увлекательное чтение, но в них вы рассказали далеко не все.

— И что же именно я упустил?

— Капитана Рогова помните?

— Помню, — негромко произнес Романцев.

…Капитан Рогов прибился к его группе с двумя бойцами сразу после окружения. О себе он рассказал немного и очень неохотно: воевал в сто сороковой стрелковой дивизии на должности командира батальона. Под Уманью дивизия была разбита танковой колонной и рассеяна, а сам он, получив серьезную контузию, долго пролежал в беспамятстве. А когда пришел в себя, попытался выйти к своим; шел ночью, чтобы не быть обнаруженным. Несмотря на офицерские погоны, он безоговорочно принял командование Романцева. Но однажды к Тимофею подошел старшина с обожженным лицом и посоветовал присмотреться к Рогову.

— А в чем дело? — удивившись, спросил капитан.

— Фотографию я у него видел, а на ней здания немецкие, и не по-нашему на них написано.

— Это все?

— Нет, не все. На этих фотографиях дети. Уж больно он смотрел на них любовно, я по взгляду понял, что они его. А еще он от нашего табачка морду ворочает.

— Так, может, он не курящий, — усмехнулся тогда Романцев.

— Курящий он, — убежденно заверил старшина. — Вот только, когда закуривает, всегда в сторонке садится.

— И почему, по-твоему?

— А потому, что дым от этого табачка у него не наш, а немецкий! Я такой дым сроду не нюхал. Вы бы его допросили, товарищ старший лейтенант, ой, не нравится он нам! Честно вам скажу, мы тут решили, что примем свое решение… правильное! Вы уж не обессудьте, товарищ старший лейтенант, боимся, как бы под пули нас не завел.

— Пойдем, посмотрим, — сказал Тимофей.

Капитан Рогов сидел немного в стороне от остальных бойцов. При приближении Романцева и старшины его лицо слегка напряглось. Или все-таки показалось?

— Вы коммунист? — спросил Романцев.

— Как и всякий настоящий офицер, — спокойно отреагировал Рогов.

— Покажите ваш партийный билет.

— Вы его уже смотрели.

— Нет, я смотрел ваш военный билет.

Вопрос о партийном билете был задан не случайно: в случае пленения при первом же обыске обладателя партийного билета немцы расстреливали без промедления. Так что, оказавшись в окружении, многие избавлялись от партийного и комсомольского билетов, как от неминуемого смертного приговора. Берегли только настоящие коммунисты, такая уж была обстановка.

— Хм, — усмехнулся Рогов, — понимаю, к чему вы клоните. Он зашит у меня за подкладкой, мало ли чего может случиться. Не рвать же мне ткань!

— А вы порвите, — настаивал Романцев. — Сейчас как раз тот самый случай.

Разговор двух офицеров привлек внимание остальных бойцов, собравшись в полукруг, они ждали, чем закончится напряженная беседа. Романцев обратил внимание, что многие из красноармейцев взирали на Рогова с откровенной нелюбовью.

Чем же он так не угодил им?

— Ну, если вы настаиваете, — равнодушно пожал плечами капитан и, разорвав полы гимнастерки, вытащил из него партбилет, завернутый в холщовую несвежую тряпицу. — Изволите взглянуть? — протянул он документ.

Романцев внимательно осмотрел партбилет, пролистал страницы: фотография приклеена должным образом, ни смазанных печатей, ни потертостей в персональных данных; листы тоже все на месте. Все как полагается, не придерешься!

Рогов беспокойства не проявлял. Напротив, взирал с интересом, даже слегка улыбнулся пару раз.

— Возьмите, — вернул Тимофей партбилет.

— Значит, убедились? — усмехнулся Рогов. — Вот только жаль, иголки с ниткой нет, не знаю, как и зашивать.

— Хочу напомнить, — уже строже произнес Романцев, — партбилет держится не на заднице, а хранится на груди, у самого сердца. У вас есть еще фотографии? Покажите мне их!

В этот раз по лицу Рогова пробежала едва заметная тень, это не был страх или нечто ему родственное, но вот фотографии показывать он определенно не желал.

— Предположим, и что с того?

— Мне бы хотелось на них взглянуть.

— Товарищ старший лейтенант, — произнес Рогов, слегка повышая голос, — а вы чувствуете разницу между общественным и личным? Это мои фотографии, и показывать я их никому не собираюсь, — и, снова усмехнувшись, добавил: — Если только партийное собрание не обяжет.

Капитан оставался весел, что никак не вязалось с его лицом, продолжавшим хранить суровое выражение. Присутствовало в нем какое-то барство, отличавшее от остальных командиров. И это злило! Вот только эмоции следовало упрятать поглубже.

— Прекрасно представляю, — отозвался Тимофей и властно потребовал: — Фотографии!

Пожав плечами и всем своим видом давая понять, что подчиняется насилию, Рогов расстегнул нагрудный карман гимнастерки, вытащил из него два снимка и протянул их Романцеву:

— Только, пожалуйста, поаккуратнее. Они у меня единственные.

На первой фотографии была запечатлена миловидная женщина, по обе стороны от которой стояли мальчишки: лет восьми и десяти. Наверняка ее дети, уж слишком много на ее лице было отображено любви. Позади них возвышалось здание с полукруглыми балконами и богатой лепниной, на которой польскими буквами было написано «Ławka». На втором снимке женщина держала одного малыша на коленях, а второй, немного постарше, стоял рядышком.

— Кто это?

— Моя жена и дети.

— За границей отдыхаем?

— Это Львов. Там находится мой дом. Эта раньше он был заграницей. До девятнадцатого года город был под властью Габсбургов, с девятнадцатого по тридцать девятый — в составе Польши. А вот с двадцать второго сентября тридцать девятого по сорок первый он вошел в составе Украинской Советской Социалистической Республики, — со значением произнес Рогов. — Разумеется, со всеми людьми, что там находятся. Я — такой же советский гражданин, как и вы. Кстати, вы должны об этом помнить, ведь именно Шестая армия Киевского Особого военного округа вошла во Львов. Ведь вы же в этом округе служили?

— Вот только, в отличие от вас, день вхождения нашей армии во Львов я не помню, — натянуто произнес Тимофей, ощущая какое-то внутреннее сопротивление капитана.

— Все так, товарищ старший лейтенант, потому что Львов — это не ваш родной город. Что было со мной дальше? Дальше окончил школу красных командиров и мне было присвоено офицерское звание. Воевал на Зимней войне[10]. А вас что-то беспокоит?

Доводы основательные, веские. С такими не поспоришь, но сдаваться просто так не хотелось.

— А табачок у тебя откуда? — сурово спросил угрюмый старшина с обожженным лицом.

— А чем тебе мой табак не нравится?

— Уж больно дым от него ароматный идет, как от немецкого.

— Боец, а я смотрю, вы эксперт по табаку. Может, потому, что вы, кроме дедушкиного самосада, ничего другого и не курили? А я вам могу сказать, что курил и немецкий табак, и российский, доводилось курить американский и даже сигары. Их премьер-министр Великобритании особенно уважает. — Поморщившись, Рогов добавил: — По мне, так сигары — дрянь редкостная. Хотя табак крепок! Лично я предпочитаю балканский табак, «Герцеговина Флор». Слышали о таком? У него аромат особенно приятен. Герцеговина — это местечко такое в королевстве Югославии. А табак этот сам товарищ Сталин курит. Не станете же вы всех, кто курит этот табак, в шпионы записывать… Вместе с товарищем Сталиным, — с ухмылкой поинтересовался капитан Рогов.

— Ты товарища Сталина не трожь! — подался вперед старшина.

— Отставить! — гаркнул Тимофей. — Нам еще собачиться между собой не хватало! Все, разошлись! Это приказ! Считаю вопрос закрытым. Документы у капитана в порядке, проверил. А что касается «Герцеговины Флор», так его действительно товарищ Сталин предпочитает.

Красноармейцы расходились неохотно, явно разочарованные результатами следствия. Последним отступил и обожженный старшина.

— Не нравится мне твоя слащавая рожа, капитан, — хмуро обронил он напоследок. — Чувствую, смердячиной от тебя тянет.

— Мне твоя тоже не нравится, старшина. Но не убивать же из-за этого… У нас еще будет с вами возможность поговорить пообстоятельнее, когда мы выйдем к своим.

— Вот только до них сначала добраться нужно, — сквозь зубы процедил тот.

До самого вечера, забравшись в глубину лесной чащи, пережидали проходящие мимо немецкие колонны, двигавшиеся нескончаемым потоком на восток. Иногда, приносимые порывами ветра, были слышны звуки далекой канонады, а значит, фронт отодвинулся дальше километров на сто и двигался он быстрее, чем они шли. Нужно было пройти это расстояние и при этом остаться в живых.

Отряд Романцева был разношерстный: по возрасту, по военной специальности, по месту службы, по жизненному опыту. По характеру тоже были разные: кто замыкался, а кто-то вдруг начинал проявлять характер. Среди бойцов выделялся старшина с обожженным лицом, воевавший еще на Халхин-Голе. Строптивый, дерзкий, не терпевший слов, сказанных поперек. Но к Романцеву относился уважительно. Несколько человек были артиллеристами, прошедшими Финскую войну. Немало было совсем молодых бойцов, призванных перед самой войной.

— Товарищ старший лейтенант, — подошел к Романцеву старшина. — Мы тут с бойцами поговорили… У них такое же мнение, как и у меня. Не верим мы капитану… Есть в нем что-то гнилое. Народ подобрался непростой. Спорить я с ними не стал, но хотел бы предупредить, если с этим Роговым что-то случится… не подумайте, что я.

— Я тебя понял, старшина. Не подумаю.

Кивнув, старшина отошел. Сумерки стремительно сгущались, минут через пятнадцать следовало выдвигаться, да и на дороге было не так шумно — можно было ее пересечь и идти дальше на восток. Бойцы, не дожидаясь команды, затушили небольшой костерок, проверили в который раз оружие, подтянули все ремни, подправили обмундирование, готовясь к длительному переходу.

Капитан Рогов оставался вызывающе бодр, и, похоже, предстоящий переход его совсем не угнетал. Доброжелательно улыбнулся подсевшему рядом Романцеву и предложил табачку:

— Может, закурите, товарищ старший лейтенант? Как-то оно помогает.

— Не время, — отказался Тимофей, — скоро выходим. Будем идти всю ночь.

В глазах Рогова сквозило некоторое ожидание, видно, догадывался, что Романцев подсел к нему не случайно. Но разговор не торопил, терпеливо ждал, когда Тимофей заговорит о главном. В свою очередь, Романцев внимательно присматривался к Роговову: гордец, упрямец и, похоже, ничего не боится. Трудно разгадать, какие именно черти поселились у него в душе. В сравнении с остальными, выглядевшими подавленными от долгого унизительного отступления, капитан смотрелся молодцом, словно сбитые в дорогах ноги не про него. Даже иной раз посвистывал какую-то замысловатую опереточную мелодию, чем невероятно раздражал измотанных бойцов. Складывалось впечатление, будто капитан идет не по захваченной врагами территории, а участвует в боевых учениях. Вот сейчас закончится очередной марш-бросок, и можно будет малость передохнуть, утереть пот со лба и потравить какие-то забавные житейские истории. Вот только нет никаких учений, а есть война, где можно в любую минуту получить пулю в живот или напороться на мину. Нужно топать к своим, несмотря на голод и смертельную усталость, чтобы собраться с силами и гнать врага в обратную сторону.

— Тут вот какое дело… У меня к вам претензий никаких нет, люди бывают разные, и нужно это принять. Но бойцам всего этого не объяснишь. Я не могу за них ручаться и контролировать всецело ситуацию тоже не в силах…

— Кажется, я вас понял, вы хотите, чтобы я ушел, — перебил Рогов. — Иначе меня могут убить.

— Если быть предельно откровенным, то да.

— Нечто подобное я предчувствовал, — кивнул Рогов. — Уж больно взгляды бойцов мне не нравятся. Хорошо… Буду плестись где-нибудь в хвосте, а там просто уйду в лес. Надеюсь, не повторю тех ошибок, что были в вашем отряде. Спасибо за предупреждение!

Еще через полчаса отряд Романцева двинулся на восток. Капитан Рогов пристроился замыкающим. А когда Тимофей оглянулся минут через пятнадцать, то его уже не было. Более он с ним не встречался…

— Что вы можете сказать о Рогове?

— Капитана Рогова я знал всего лишь несколько дней. Бойцы его не любили, в чем-то подозревали. Но я проверил у него документы, в том числе партийный билет, и не нашел ничего такого, что могло бы подкрепить их подозрение. Правда, он был не похож на остальных, это надо признать. Было в нем какое-то барство. Не знаю, откуда оно в нем… Потом мне стало известно, что бойцы просто хотят устроить над ним самосуд, и, чтобы этого не произошло, я посоветовал капитану уйти из отряда. Во время одного из переходов он затерялся в лесу. Как дальше сложилась его судьба, я не знаю. Больше его не видел и ничего о нем не слышал. Все это я уже подробно рассказывал при первом разбирательстве.

— Да. Мы проверили. Капитан Рогов пропал без вести.

— Здесь моей вины нет. Без вести пропал не только он один. Ему не повезло. Повезло другим, мне, например, и моего отряду, сумевшим выйти из окружения. А ведь порой казалось, что это невозможно.

— В вашем отряде много было офицеров?

— Семеро.

— Но подчинялись бойцы только вам, несмотря на то что они были старше по званию.

— Так точно… Были и такие офицеры, которые отсеивались по ходу движения. Их тоже было много. Всех не запомнишь, — хмуро ответил Романцев. — Много было перестрелок. Однажды вошли в деревню, а там немцы… Устроили за нами погоню с разыскными собаками, насилу оторвались, пришлось пробираться через топкие болота, где и тропы-то никакой не было. — Немного помолчав, он добавил: — Но я помню лицо каждого бойца, которого вынужден был отправлять на смерть.

— У нас нет никаких претензий к вашим поступкам во время выхода из окружения. Действовали вы, как опытный офицер, — ровным голосом признал подполковник Кондратьев. От приятельской интонации не осталось и следа, сейчас с ним разговаривал искушенный оперативник, имевший железную хватку. Для Кондратьева этот разговор был сродни шахматной партии, которыми он баловался в редкие минуты отдыха. Имей он на Романцева что-нибудь поконкретнее, беседа протекала бы в другом ключе. Чего же он тогда от него хочет? — Все красноармейцы, выведенные вами из окружения, в один голос утверждали, что у вас ярко выраженные лидерские качества. Установили железную дисциплину, пресекали всякую партизанщину.

— Да, это так. Если бы случилось как-то по-другому, то наша встреча просто не состоялась бы.

Кондратьев очень внимательно посмотрел на капитана, потом взял со стола лист бумаги и продолжил:

— Но тут вот какое дело… Политрук Заварухин пишет, что вы приказали расстрелять перед строем двух красноармейцев. Их фамилии Хворов и Мустафин. Это правда или он все-таки вас оговаривает?

…Упомянутый случай произошел на семнадцатый день окружения неподалеку от села Хавроши, когда они пробирались к основным частям. Двигались лишь ночью, опасаясь быть обнаруженными, а днем, спрятавшись в укрытие и выставив караул, отдыхали. Существовал большой риск напороться на минные поля, но, видно, удача была на их стороне, а может, просто поступали крайне осмотрительно, стороной обходя подозрительные места.

Едва ли не каждую ночь приходилось вступать в кратковременные перестрелки, но немцы, увлеченные наступлением по всему фронту, не особенно отвлекались на мелкие группы частей Красной армии, находящихся у них глубоко в тылу.

Рядовые Хворов и Мустафин заступили в караул, когда отряд устроился на длительный привал: следовало осмотреть и перевязать раненых бойцов, отдохнуть, перекусить из скудных запасов и решить, как действовать дальше. Связь с командованием пропала, но штаб округа эвакуировался в Пирятин. Значит, нужно было следовать в этом направлении.

Во время проверки постов выяснилось, что часовые, прихватив с собой несколько гранат и патроны, скрылись в лесу. Организовывать преследование было опасно: решили упрятать следы своего пребывания и незамедлительно двигаться дальше. Еще через два дня на сбежавших бойцов натолкнулась разведгруппа, вышедшая в дозор, — разбив небольшой бивак, дезертиры спали под открытом небом, отложив карабины в сторону. Их тотчас обезоружили, связали и привели в расположение отряда…

— Нет, все было не так… Я их не расстреливал, — глухо произнес Романцев.

— Ах, вот как? — удивился подполковник. — Вы хотите сказать, что политрук Заварухин слукавил?

— Правильнее сказать, у политрука Заварухина проблемы с памятью… Нам было жаль патронов… Я приказал их повесить. А потом, в том месте, где мы находились, шуметь было нельзя.

— А вам известен приказ товарища Сталина о командирах, злоупотребляющих своей властью? Вместо того чтобы заниматься воспитательной работой, использовать метод убеждения, они просто подменяют повседневную разъяснительную беседу откровенными репрессиями, — строгим тоном проговорил Кондратьев. — Вам известно, что в результате самодурства или просто из-за вседозволенности некоторые офицеры перешли через край! — Подняв напечатанные листы, он продолжал: — Вот здесь у меня лежит донесение, что командир полка застрелил сержанта только потому, что тот медленно слезал с машины. Видите ли, чести ему особой не оказал… А этот сержант был геройский парень! Раньше времени из госпиталя выписался после ранения в руку, чтобы в свою часть попасть! Рука у него не зажила как следует, поэтому он и не смог быстро сойти с кузова. Да вот, на свою беду, натолкнулся на такого офицера-самодура! Полковника, конечно, судил трибунал, наказали по всей строгости, но сержанта очень жаль… А вот другой случай, — вытащил Кондратьев из кипы бумаг еще одно донесение. — Полковой комиссар избил красноармейца только потому, что тот закурил в его присутствии. И таких записок с превышением полномочий у меня предостаточно! На каждый такой случай мы реагируем незамедлительно, и виновный получает по заслугам!

Романцев нахмурился. Своей вины он не ощущал, действовал строго по Уставу, а Кондратьев упорно уводил его в спорную зону, где озвученный приказ можно истолковывать двояко.

— А как тогда прикажете относиться к предателям Родины? Мало того что эти двое струсили, так они еще подвергли смертельной опасности своих боевых товарищей, расположившихся на отдых. Если бы мы не заметили вовремя их отсутствие, то немцы могли бы нас взять в плен или просто расстрелять спящими! Такие случаи не единичны, и вы об этом знаете не хуже меня, — выдержал Тимофей взгляд подполковника.

— Меня смущает другое, ваше решение попахивает партизанщиной, а вы все-таки командир регулярной армии, пусть и находившейся в окружении.

— Предатели были приговорены и расстреляны данной мне властью в период боевых действий. На это тоже есть особый приказ товарища Сталина.

Подполковник Кондратьев немного помолчал, после чего со значением произнес:

— Вижу, у вас есть ответы на все мои вопросы. Хорошие они или плохие, это еще предстоит решить, но вы мне объясните такой случай: у одного из офицеров, влившихся в ваш отряд, обнаружилась немецкая листовка. Как же вы с ним изволили поступить?

Кондратьев обладал недюжинным чутьем, оперативной хваткой, выбраться из его «дружеских объятий» было непросто. Впившись взглядом в Романцева, он старался подмечать малейшее движение лицевого нерва.

— Действительно, такой случай был… Речь идет о старшем лейтенанте Несчетном Глебе Валерьевиче, заслуженном офицере, награжденном в Финскую орденом Боевого Красного Знамени…

— Вы видели его документы?

— Так точно! Ничего такого я не обнаружил. Военный билет был в порядке.

— Продолжайте.

— Наша дозорная группа натолкнулась на него уже истекающего кровью в одном из оврагов, где он скрывался от немцев. Ранен он был в руку. Пролежал бы еще день-другой, и спасти его было бы уже нельзя.

— Значит, вы с ним побеседовали?

— Да. Записал его фамилию, имя, из какой он части. Все это зафиксировано в моем блокноте. Потом все сказанное мною подтвердилось особистами.

— Вы не интересовались, откуда он родом, кто его родители?

— В окружении было не до политбесед, нам нужно было выжить.

— Что было потом?

— У нас оставались кое-какие медикаменты. Наш фельдшер обработал его рану, наложил чистую повязку. Дело пошло на поправку. Потом красноармеец Баширов доложил мне, что видел у Несчетного листовку.

— А я вот полагаю, что вы ошибаетесь, у меня был обстоятельный разговор с бойцом Башировым, он рассказал, что старший лейтенант был некурящим. И со слов Баширова, прежде чем Несчетный положил листовку в карман, он внимательно ее прочитал.

— Баширов не докладывал мне о таких деталях. Хочу сказать одно, когда я проверял у старшего лейтенанта документы, то никаких листовок не видел. Даже если она у него и была, то он использовал ее в качестве курева.

— Вам известно, что произошло между Башировым и Несчетным?

— Знаю, что они не ладили, — несколько устало произнес Романцев. — Всякие конфликты я старался пресекать в корне, но за всеми отношениями я уследить не мог. Может, между ними случилось что-то и посерьезнее, но я не в курсе.

— Что потом стало с этим Несчетным?

— К сожалению, он был убит в одном из столкновений, — выдержал Тимофей жестковатый взгляд подполковника.

— Почему вы отказались от назначения в Москву?

— Мне поручено расследовать убийство старшего лейтенанта Григоренко, и я хочу довести дело до конца.

— Вы свободны, товарищ капитан, — сухо произнес Кондратьев и уткнулся в бумаги.

От казенной строгости подполковника на душе у Тимофея малость отлегло.

Глава 3

Беги, емое!

Романцев вернулся в штаб дивизии. Прочитал полученные донесения от осведомителей. В них не содержалось ничего такого, что было бы достойно внимания: кто-то жаловался на скудное питание, кому-то не дали обещанный орден, а кто-то, не обращая внимания на предупреждения командиров, собирал с земли немецкие листовки на раскрутку. Здесь тоже было свое объяснение: в последнее время с бумагой возникла некоторая напряженка, бандеровцы подожгли склад с имуществом, в котором сгорело десять тонн бумаги, предназначенной на курево.

Тимофей решил пройти на передовую. Все-таки его работа не только штаб, а общение с личным составом. Возможно, кому-то захочется выговориться, а кого-то и подбодрить нужно. На войне любая помощь впору!

Закрыв дверь штаба, он вышел в коридор. Ему навстречу двинулся сержант Сорочан:

— Товарищ капитан, а вы далеко?

Капитан невольно усмехнулся: вот разбаловал бойцов, скоро они рапорт начнут с него требовать, и весело спросил:

— Для какой надобности интересуетесь, товарищ сержант?

— Старшина Щербак приказал присматривать за вами. Ведь что делается-то в округе!

— Ах, вот оно что. А сам-то он где?

— У него дело какое-то в штабе полка образовалось, — широко заулыбался боец.

— Какое еще дело? — удивился Романцев. — Почему я об этом ничего не знаю?

— Дело личного характера. Ему там одна связистка нравится, Марусей ее зовут. Только, на мой взгляд, ничего ему там не светит. Не он первый к ней подкатывает.

— А я думал, что его ничего, кроме службы, не интересует. Схожу к бойцам, посмотрю, что там.

— Тогда мы с вами, товарищ капитан, — вскинулся сержант и, не дожидаясь согласия Тимофея, окликнул стоявшего невдалеке бойца: — Ткачук, ко мне!

Романцев неодобрительно покачал головой, но возражать не стал, понял, что не подействует, все равно увяжутся — боялись старшину Щербака, которого считали пострашнее средневековой чумы!

— Хорошо. Знаю, что не отстанете!

Штабной «Виллис» с открытым верхом стоял у самого крыльца. Тимофей уверенно сел за руль, терпеливо подождал, когда разместятся бойцы, после чего серьезно поинтересовался:

— Ну что, теперь можно ехать?

— Все в порядке, товарищ капитан, езжайте! — ответил Сорочан.

— Ну, спасибо!

Подъехали к деревушке Ковила, за огородами сразу начиналась передовая. Машину Романцев остановил метров за триста от линии окопов, поставив ее за небольшой сарай таким образом, чтобы была не на виду. Поднялся на пригорок, поросший хлипким лесом, и посмотрел вниз. С него хорошо просматривалась ячеистая линия обороны, растянувшаяся фронтально километров на десять, она плавной кривой огибала лесок и прямой линией сбегала к небольшой шустрой речке. Оборонительные позиции состояли из трех укрепленных полос, отстоящих друг от друга метров на пятьсот. На первой полосе три линии окопов с ходами сообщения, служащими для переброски подразделений на передовую и для эвакуации в тыл, построены блиндажи и специальные убежища, так называемые «лисьи норы», рассчитанные на двух-трех человек, в которых можно укрыться во время артобстрела. Искусно вписываясь в рельеф, позанимав господствующие высоты, стояли бетонированные доты, а впереди окопов понатыканы противотанковые «ежи».

На линии соприкосновения последние две недели образовалось некоторое затишье. Красноармейцы, воспользовавшись передышкой, занимались обычными житейскими делами: приводили обмундирование в порядок, брились у осколка зеркала, мусоля огрызки карандашей, писали домой письма.

Лишь иной раз случались вялые стычки, гремели непродолжительные артобстрелы. Все это напоминало оппозиционную войну. Но возникшая ситуация долго не продлится: о предстоящем наступлении были наслышаны все. Его ощущение просто витало в воздухе. Вот только никто не мог знать, когда оно начнется. Затянувшееся ожидание тяготило, действовало на нервы.

Неожиданно в первой линии окопов Тимофей рассмотрел какое-то оживление. Доносились отдельные крики, а со стороны немцев вдруг усилилась стрельба — прозвучали короткие лающие очереди. Достав бинокль, Романцев приложил его к глазам.

От немецких позиций, пересекая простреливаемое поле, в сторону передового рубежа расторопным зайцем бежал солдат. Ему невероятно везло — пулеметные очереди буравили у самых его ступней землю, заставляли пригибаться, петлять, он вовремя прыгал в воронки, дожидался, когда утихнет стрельба, затем быстро поднимался и вновь совершал стремительные броски вперед. В какой-то момент он упал, заставив многих ахнуть. Казалось, что солдат более не поднимется, но через минуту он вскочил и снова кинулся к окопам под одобрительные крики красноармейцев. То была настоящая игра со смертью, которая буквально завораживала, парализовывала, не давала возможности отвести взгляд.

Романцев, сопереживая бегущему солдату, неожиданно для себя начал негромко приговаривать:

— Ну, давай, беги!.. Беги, е-мое!.. Только не падай…

Будто бы услышав его мольбу, боец вновь выскочил из воронки, ловко перекатился в другую. У самой его головы фонтанчиком брызнула земля, заставив поглубже врыться в землю. От разрыва снаряда вздрогнула земля, обдав его комьями спекшейся глины.

Столь же внимательно наблюдал за бежавшим и капитан Ерофеев. Выглянув из своей ячейки, он не удержался от восклицаний:

— Беги! Не упади… Мать твою!..

Раза два Ерофеев невольно ахнул, когда беглец, спотыкаясь, вдруг упал на землю, но облегченно вздохнул, увидев, что ему удалось подняться и продолжить стремительный бег.

До первой линии окопов оставалось каких-то метров двести пятьдесят. В мирной жизни расстояние небольшое, но для войны — невероятно длинная дистанция. Здесь можно погибнуть на каждом шагу. Не удержавшись, капитан прокричал стоявшему рядом пулеметчику:

— Давай поможем хлопцу! А ну-ка, вдарь длинной очередью по левому флангу! — Трескуче заработал пулемет, заставив прекратить стрельбу. — Так его, гада!!. Попал! Давай еще!.. Ну-ка, дай, я попробую! — оттеснив пулеметчика, Ерофеев поддержал бегущего длинными очередями, заставив немцев пригнуться. — Теперь по правому вдарим! Ага, заткнулись, гады!

Воспользовавшись образовавшейся паузой, боец, пригнувшись, что есть силы устремился к первой линии окопов. Упал, уткнувшись лицом в перепаханную осколками землю, но уже в следующую секунду вскочил пружиной и, обманув припасенную для него пулю, прыгнул на бруствер и скатился прямо на самое дно окопа под ноги возбужденных красноармейцев.

— Ну, ты, брат, даешь! — воскликнул кто-то из бойцов. Я в своей жизни таких везунчиков еще не встречал!

— Сразу видно, в рубашке родился! — дружно загудели остальные.

Подхватив упавшего под руки, поставили его на дно окопа и одобрительно хлопали по плечам, спине.

— Посмотри, даже царапинки на нем нет.

Перепуганный, раскрасневшийся, беглец и сам не верил в свое чудесное спасение. С какой-то виноватой и смущенной улыбкой он посматривал на обступивших его красноармейцев, восхищенно взиравших на него. Равнодушных не оставалось, а капитан, уже немолодой дядька лет под пятьдесят, подвинув костистым плечиком плотную толпу, счастливо улыбался и крепко тискал в объятиях перебежавшего бойца:

— Как же тебе удалось-то? Вот как?

Перед ним стоял тщедушный молодой солдатик, от силы лет двадцати. Смущаясь от всеобщего внимания, он как-то неловко, даже немного застенчиво пожимал плечами, а потом просто объяснил:

— Даже не знаю как… Просто жить очень хотелось. — И тут же жалостливо протянул: — Закурить бы мне, братцы, уж и не помню, когда в последний раз табачок смолил.

— Кури, браток, — протянул цигарку коренастый боец, стоявший рядом. — Только запалил. Табачок что надо. Крепкий! До самых кишок пробирает. Затягивайся на здоровье!

— Да постой ты, — попридержал коренастого боец лет тридцати пяти с орденом Боевого Красного Знамени на порыжевшей гимнастерке. — Чего парня дедовским самосадом травить? От него даже тараканы дохнут! Ты вот лучше мой табачок попробуй… Трофейный! Дымок сладкий, будто конфету жуешь.

Солдатик робко потянулся к умело скрученной махорке.

— Погодь, лучше возьми у меня папироску, — громко произнес капитан, раскрыв дюралевый трофейный портсигар. — Это тебе не какой-то там фрицевский табак. Немцы в куреве ни хрена не смыслят! Они больше для форса курят. А нам, русским солдатам, что покрепче подавай! А потом, такого табака ты во всей дивизии не сыщешь. Знаешь, оставлял его про запас… Думаю, вот как пойдем в наступление, как вдарим фашистам под самый хвост, тогда и закурю где-нибудь в немецких окопах. Но раз такой случай, так чего жалеть!

Солдатик был неказистый, тощий, какой-то весь угловатый, смотрел на окруживших его бойцов с опаской, будто ожидал какого-то подвоха. На узких, еще не сформировавшихся юношеских плечах грубоватыми складками свисала истлевшая гимнастерка, явно с чужого плеча. Через дыры на штанинах виднелись почерневшие худые бедра. На ногах — стоптанные старые кирзачи с драными голенищами.

С первого взгляда он вызывал жалость. Именно таким достается больше всего: и нагоняй от начальства, и самая черная работа, первая пуля — тоже про них. Большинство таких недотеп погибают в первом же бою, а вот этому повезло. Оставалось удивляться милосердию судьбы, столь трепетно оберегавшей тщедушное тельце.

Тонкая ладошка бережно взяла предложенную папиросу. Красноармейцы, принимавшие участие в разговоре, одобрительно и понимающе закивали, сполна оценив щедрость ротного. Папиросы на передовой — вещица не частая и особо ценимая. Если и выпадает счастье затянуться таким табачком, так только одну на двоих. Такой удачный перекур воспринимался как праздник и напоминал о гражданской и такой далекой мирной жизни. Более привычен для солдат самосад, который в ходу от простого солдата до командира полка.

Взяв папиросу, беглец прикурил от предложенного огонька и глубоко, насколько позволяли его скукожившиеся легкие, втянул в себя горьковатый дымок.

— А хорошо, братцы! Лучшего табачка в жизни не курил.

— Тебя как звать-то? — добродушно спросил капитан Ерофеев и отцепил от ремня флягу.

— Макар.

— Хорошее имя. Русское, старинное. А родом откуда будешь?

— Из-под Могилева, — отчего-то сконфузившись, произнес паренек.

Капитан одобрительно кивнул и скупо улыбнулся:

— И город хороший. Бывал я в этом городе. В зелени весь, как сад! С этим городом у меня кое-какие воспоминания связаны. Дивчина одна в нем жила, женихался я с ней, да вот… как-то не случилось. А вот теперь даже не знаю, жива ли.

Докурив, паренек закрыл лицо руками и совершенно по-детски шмыгнул носом:

— Не смотрите… Сейчас пройдет… Столько было… Ведь живой! Сто раз могли убить. А я себя всегда невезучим считал. Ведь другие были лучше меня, удачливее, а они в земле лежат. Я сейчас… Я успокоюсь… Вы простите меня, — утер он рукавом слезы. — Тут столько горя, а я о своем.

— Глотни спиртику, успокоиться тебе надо. Он сейчас в самый раз будет, как лекарство, — посоветовал ротный. — Не боись, разбавлен как надо, не обожжет! Можно сказать, что ты второй раз родился. Не каждому так везет, паря! Такая стрельба была, в соседней дивизии слышно было!

Макар сделал два глотка и устало присел на брус:

— Крепкий… Братцы, кажись, я захмелел. Голова кругом пошла.

— Это с непривычки. Ничего, закалишься на наркомовских! — пообещал коренастый солдат.

— Может, у вас хлеб найдется? Давно ничего не ел.

— Прохоров! — строго окликнул капитан ординарца. — Что такое получается? Парня спиртом напоили, а закуски не дали! Это как же мы гостей встречаем? Как-то не по-христиански получается! Давай, принеси похлебку с хлебом и еще что-нибудь… У меня там в вещмешке еще кусок сала заныкан, тащи его сюда! Ну что ты на меня так осуждающе смотришь?

— Товарищ капитан, вы же сказали, до случая.

— Чего жмешься, Прохоров? Сейчас и есть тот самый особенный случай! К нам гость с той стороны прибежал, уцелел чудом, а ты для него кусок сала жалеешь. Ты, случайно, не хохол?

— Бабка у меня была украинкой.

— Во-во, сразу видно!

— Сейчас принесу, товарищ капитан, — сдался ординарец и тотчас скрылся в блиндаже.

Выскочил через минуту, держа в одной руке литровой котелок, до самых краев заполненный борщом, в другой — кусок хлеба с салом.

— Вот держи!

Макар ел быстро, но не жадно, уверенно справлялся с голодом, который буквально излучали его большие серые глаза. Добрался и до сала. Сначала вволю надышался его пряным перченым запахом и только потом откусил маленький кусочек, вкусно заел его черным хлебом. Откусил еще такой же небольшой кусочек и покачал головой:

— Ничего более вкусного в жизни не ел.

— Ты как у немцев-то оказался? — спросил ротный, припрятав в карман портсигар. Курить папиросу не стал. Достал расшитый бисером кисет, высыпал из него табачок на тонкую бумагу и, ловко свернув цигарку, аккуратно провел по краешку листка языком, заклеивая.

— Долгая история. В сорок втором случилось. Под Харьковом… Такое пришлось пережить, что и в аду не встретишь. Ведь мы даже повоевать толком-то не успели. Только из поезда начали выгружаться, а тут немецкие бомбардировщики налетели. Наш поезд в щепки разбомбило! Когда очнулся, вокруг меня лишь трупы да куски разорванных тел лежат. А по полю немцы цепью идут и раненых из автомата добивают. Не то куражатся, не то милосердие проявляют. Подошли ко мне, что-то стали спрашивать. А голоса я их не слышу, только в голове у меня гудит. Один из них автомат мне в грудь наставил и с улыбкой так на меня смотрит. Думал, все, конец!.. Мне эта улыбка долго потом снилась… Смотрю на него, а страха у меня никакого нет, просто подумалось, вот как оно быстро закончилось. Даже глаза закрыл… А тут меня кто-то в спину толкнул, и я едва не упал. Оглянулся, а там другой немец стоит и показывает на пленных красноармейцев, стоящих в сторонке, таких же бедолаг, как и я. Дескать, туда иди, там тебе место… — Солдатик замолчал, думая о чем-то своем.

— А что дальше было?

— Дальше был лагерь для военнопленных. Хотя и лагерем-то его особо не назовешь. Кусок земли посреди выжженного поля, огороженный колючей проволокой. Через месяц переправили в другой лагерь, но там уже были бараки, работали на карьере. Колотили какой-то белый камень, доломит, кажется… В эшелоны его загружали. Дня не проходило, чтобы кто-то не помер. Еда только утром. Да и можно ли ее пищей назвать? Так… небольшой кусок пропеченного теста.

— А как сюда-то попал?

На передовой вновь установилось безмолвье. Лишь иной раз шмякнет рассерженно в бруствер шальная пуля, прилетевшая откуда-то из вражьего далека, или где-то по соседству рванет одиночный снаряд, осыпав крошкой землю — но это даже как-то и не в счет, — и опять поют пичуги.

— Тут неподалеку каменоломни есть, — махнул Макар в сторону немецких позиций. — Руду добывают… Вот туда половину военнопленных из лагеря свезли.

— И что вы там делали? — спросил капитан.

— Разное… Одни камень рубили, а другие его на тачках к окопам свозили. Третьи под присмотром немецких инженеров позиции укрепляли.

— Все понятно. Значит, готовятся фрицы к нашему наступлению. Ты давай, доедай! Скоро тебе не до праздных разговоров будет, — произнес ротный, заметив, как по переходам, пригнув голову, к ним в сопровождении двух автоматчиков спешит капитан Романцев. — Смершевцы идут!

Капитан подошел в тот самый момент, когда Макар ложкой выскребал остатки пищи со дна котелка.

— Где ваш заговоренный перебежчик, которого немецкие пули облетают? — поинтересовался Тимофей, посмотрев на командира роты.

— Здесь я, — поднявшись, подал голос парень в истлевшей гимнастерке.

— Вот, значит, как герои выглядят, — с улыбкой оглядел его Романцев. — Везучий ты, парень… Я переговорю с ним, капитан, не возражаешь?

— Разве бы я посмел? — усмехнулся в ответ ротный.

— Преувеличиваешь, товарищ капитан, — добродушно отозвался Тимофей и уже по-деловому, дав понять, что формальности соблюдены, уточнил: — Значит, это ты такой фартовый?

— Не знаю… — неопределенно пожал плечами солдатик.

— Я вон на той высотке стоял, — кивнул Романцев в сторону разрушенных деревянных строений. — Думаю, что за стрельба там на позициях началась? Неужели немцы в наступление пошли? Глянул вниз и глазам своим не верю: по полю бежит боец! И не просто бежит, а между разрывами как заяц петляет, а еще через пулеметные очереди перепрыгивает. Осколки во все стороны летят, а ему хоть бы что! Заговоренный просто! Ты мне ответь откровенно, у тебя вместо кожи броня, что ли, какая-то?

— Ничего такого во мне нет, кожа да кости… — скупо улыбнулся Макар. Просто повезло. В другой раз может не подфартить.

— Ха-ха, парень! Ну ты даешь, уж не думаешь ли ты снова под автоматными очередями пробежать? Советую тебе не увлекаться русской рулеткой, она вредна для здоровья, — заключил капитан Романцев вполне серьезно.

— Нет… Я к тому, что в следующий раз может не повезти… Будь я в окопе или еще где… Неизвестно, где свою пулю можно подловить.

— Все это правильно, — подтвердил Тимофей. — Знал я одного писаря из штаба армии, все боялся на передовую выходить, оружие только на агитплакатах видел. Так ему однажды трофейную зажигалку подарили в виде «лимонки». Хорошая такая штука, с первого раза зажигалась, кремень хороший, и пламя высокое, ветра совершенно не боялось. А однажды в зажигалке бензин закончился, захотел он ее разобрать да бензина налить. Вот только он, дурья башка, перепутал зажигалку с боевой гранатой. Так рвануло, что мы его потом в радиусе двухсот метров собирали. Хорошо, что в одиночестве разбирал и никто больше не погиб. Еще могу припомнить один случай. Хитрец один был в нашем подразделении, все передовой боялся, так он пальцы себе отстрелил, чтобы не воевать. И что?.. Расстреляли его перед строем за членовредительство… Чего это ты, боец, вдруг пригорюнился? Ладно, напустил я на тебя страхов! У нас в военной контрразведке шутки такие специфические. Ты у командира роты спроси, он тебе подтвердит. Так, Ерофеев?

Капитан Ерофеев, приставив к глазам бинокль, пристально всматривался в немецкие позиции, затем что-то черкал в своем блокноте и старательно делал вид, что происходящий разговор его совершенно не интересует.

— Занят я, товарищ капитан, — буркнул ротный. — Перемещение у немцев какое-то непонятное, нужно его зафиксировать.

— Хорошо, отвлекать не будем, дело важное, — согласился Романцев и повернулся к перебежчику:

— Ты ведь из плена бежал?

— Да.

— Хорошо… А теперь расскажи о себе по порядку! Кто ты таков? Назови свою фамилию, имя. В какой части служил на фронте, как попал к немцам в плен. В каких лагерях побывал, чем там занимался… Меня интересует каждая мелочь.

Присев на бруствере, Тимофей подложил под планшет блокнот, вытащил острозаточенный карандаш и приготовился записывать.

— Товарищ капитан, так я уже рассказывал командиру роты, — неуверенно произнес Макар, посмотрев в сторону хмурого Ерофеева, продолжавшего очень сосредоточенно рассматривать в бинокль позиции немцев.

— Командир роты, вне всякого сомнения, важное должностное лицо, с этим никто не поспорит. Но что поделаешь, у меня имеются свои инструкции, будь они неладны! Я должен выслушать тебя и записать все твои показания. Уверен, что для меня у тебя найдутся какие-то новые подробности, которые ты позабыл рассказать товарищу капитану. Итак, начнем с твоего имени и номера полка, в котором ты служил до того, как попал в плен.

— Меня зовут Макар Григорьевич Забияка. Рядовой триста сорок четвертого полка, сто семидесятой стрелковой дивизии. Попал к немцам в плен двадцать шестого мая сорок второго года. Затем был помещен в сборный пункт под Харьковом. Затем нас переправили под Кременчуг на рудник…

Макар говорил неторопливо, осознавая, что это не просто беседа, а самый настоящий допрос, от которого зависит его дальнейшая судьба.

— Весьма интересно… Что вы там добывали? — перебил Романцев.

— Железную руду.

— Тяжелая работа, поди, насмотрелся ты на эту руду, — понимающе кивнул Тимофей. — И как она выглядит? Серого цвета, наверное, как сталь?

— Именно так, товарищ капитан, — охотно согласился перебежчик. — А еще она очень тяжелая.

— Ну, это понятно, все-таки железо, а оно легким не бывает. А как же вы выносили такую тяжесть?

— На тачках… Грузили и вывозили.

— И как долго ты работал на этих рудниках?

Командир роты неодобрительно посматривал на Романцева. Ему откровенно было жаль паренька, буквально валившегося с ног от усталости. Но всякий раз бедолага усилием воли перебарывал себя и продолжал отвечать на вопросы. Оставалось только удивляться, откуда берутся столь недюжинные силы в таком тощем теле. Ему бы поспать хотя бы часа два, отвлечься от тяжелых дум, а там и к расспросам можно приступать. Но Романцев не желал замечать усталости бойца.

Макар слегка призадумался, вспоминая, после чего уверенно произнес:

— Шесть месяцев.

— Полгода… Это большой срок для рудника. Другие и месяца на такой работе не протянут, а ты целых шесть! Повезло тебе, Макар, и здесь! Судя по твоей комплекции, не сладко тебе пришлось. Видно, характер у тебя кремень! Ты, парень, под счастливой звездой родился, где же ты силы нашел, чтобы все это вынести?

— Послушай, товарищ капитан, — перебил Тимофея Ерофеев. — Я, конечно, все понимаю, контрразведка и прочие дела, нужно бдительность проявлять, но ведь к людям тоже нужно с человеческими мерками подходить. Неужели ты не видишь, что парень едва на ногах стоит. А потом, какой из него шпион? Просто повезло парню! И на руднике, и здесь. В жизни такое случается, это война! Можешь мне поверить, с такими чудесами я едва ли не каждый день сталкиваюсь! — Сняв полевую пилотку, он показал ее Тимофею. — Вот глянь сюда, видишь, дырка? Так это она от пули. Снайпер ее вчера с моей головы сбил. А поднимись я на полвершка повыше, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

Романцев неодобрительно посмотрел на ротного. По долгу службы он просто обязан был заглядывать в личные дела офицеров, и часто от его мнения зависела их судьба. А с Ерофеевым особый случай — прежде он был майором и командовал батальоном. Сейчас он служил в штрафном полку командиром роты, и причин для особого внимания к его персоне было предостаточно. Две недели назад их полк был переведен из-под Витебска в Тринадцатую армию. Для такого решения у командования имелись весьма веские причины: во время запланированного отхода на запасные рубежи ассистенты потеряли Красное Знамя полка. Это был позор! В соответствии с Указом командир полка и офицерский состав подлежали военному трибуналу, а войсковое подразделение должно было быть расформировано. В результате расследования было установлено, что командир полка передал знамя двум ассистентам, чтобы они немедленно доставили его в штаб дивизии. Но при переходе бойцы попали под сильный артиллерийский обстрел: один из ассистентов был сражен осколком снаряда, а второй — тяжело ранен. Знамя было потеряно.

Ввиду того что утрата Красного Знамени произошла не вследствие малодушия личного состава, а в результате гибели и ранения ассистентов, а также учитывая обстоятельства, что в предшествующих боях полк успешно выполнял боевые задания командования, было решено перевести его в разряд штрафных. Всех офицеров, включая командира полка, понизили в звании. Каждому из них предстояло в полной мере искупить вину, чтобы вернуть полку честь и Красное Знамя.

Личному составу полка следовало помнить, что за малейшее нарушение, невзирая на звание и чины, он будет подвергнут аресту.

— Капитан, я тебя внимательно выслушал, — строго посмотрел на ротного Романцев. — Погоны тебе не жмут в плечах? А то, знаешь ли, могу посодействовать, чтобы с тебя их сняли за препятствие следствию… — И уже помягче, осознавая, что переборщил (и так ротному не просто), добавил миролюбиво: — Ты делаешь свою работу, а я свою, так что не будем мешать друг другу.

— Делай что хочешь, — в сердцах махнул Ерофеев, — а только хлопца ты зря мурыжишь!

— Какие вы здесь на передовой все тонкие натуры, как я посмотрю, — буркнул Романцев. — Значит, говоришь, что руда серого цвета, такая же, как сталь? — неожиданно жестко спросил он, и вдруг, не дожидаясь ответа, с размаху ударил перебежчика в челюсть. Охнув, тот упал на дно окопа, сильно ударившись затылком о брус. Не обращая внимания на оторопевших бойцов, Тимофей выкрикнул прямо в перекошенное от боли лицо перебежчика: — Слушай меня, фашистская гадина, ты даже железной руды никогда не видел! Не бывает она серой! Она бурая! Желтая, но не серая! Руки покажи! — Вжавшись в угол окопа, тот опасливо выставил вперед руки. — Руду, говоришь, копал? На тачке ее вывозил? Да у тебя в этом случае все руки должны быть побиты и поцарапаны, гноиться должны, от руды раны долго не заживают! Кем ты у немцев был? Говори!!! Кто тебя сюда послал, абверовский выкормыш?! Капитан Штольц? Хофмайер? А может, сам господин Гемпфрих? Ну, отвечай! — и встряхнул Романцев перебежчика за грудки с такой силой, что у того лязгнули зубы.

— Нет, не Гемпфрих, — в страхе закачал головой Макар.

— Тогда кто? Или ты хочешь, чтобы я тебя прямо здесь пристрелил? — Повернувшись к капитану, Тимофей распорядился: — Выбросите эту падаль за бруствер, чтобы здесь не смердела. Посмотрим, как тебе сейчас удастся уцелеть. — Он вытащил пистолет, добавил: — Я лично проверю, насколько ты везуч!

— Чего встали? — прикрикнул Ерофеев на оторопевших бойцов. — Приказ товарища капитана не слышали?!

Подскочившие бойцы стали заламывать Макару руки.

— Никуда не денешься, гад, — цедили они зло сквозь зубы — Мы тебя за человека приняли, а оно вон как!

— Я все скажу! — упирался Макар. — Я из абверкоманды-102.

— Где учился до этого? Как ты попал в абверкоманду-102? — продолжал напирать Романцев.

Бойцы подтащили перебежчика к брустверу, осталось только спихнуть за край.

— Я учился в Варшавской разведшколе. Начальник разведшколы — майор Марвиц.

— Отставить! — крикнул Тимофей, и бойцы неохотно отпустили предателя. — Сержант, обыскать его, — повернулся он к сопровождавшим его автоматчикам.

Сержант Сорочан закинул автомат за спину и грамотно, не пропуская ни сантиметра ткани, прощупал одежду. За голенищем отыскался нож.

— Дай глянуть, — протянул руку Романцев. — А нож-то немецкий, специальный, для диверсантов. Получается, ты этой финкой собирался тушенку открывать? Что входило в твою задачу?

— Я должен был встретиться со связником.

— Как имя связника?

— Его имя Антип, но это, скорее всего, псевдоним.

— Цель встречи?

— Он должен был свести меня с резидентом.

— Взяли его — и в штаб дивизии, — приказал автоматчикам Романцев, понимая, что сказанная информация не для чужих ушей. — Там с ним поговорим! Я задержусь еще на позициях, с бойцами потолкую.

— А ну, пошел! — слегка подтолкнул Макара в спину Сорочан.

Тот уныло зашагал по траншее. Вжикнула совсем рядышком пуля, заставив его вжать голову в плечи, отчего он сделался еще меньше ростом и стал выглядеть особенно жалким. Стоявшие поблизости бойцы брезгливо поморщились.

Капитан Ерофеев выглядел виноватым и, не глядя в лицо Тимофею, повинился:

— Ты уж не обижайся на меня, капитан. Ошибся я, кто бы мог подумать… Ведь как родного приняли! А он вон какой шкурой оказался!

— Да ты не переживай, ротный, — бодро отозвался Романцев. — Бывает! У каждого из нас своя служба. На твоем месте любой бы мог ошибиться. Я ведь с такими, как он, едва ли не каждый день имею дело.

— И все-таки должен я был распознать, человека ведь сразу видно.

— Он работал на абвер, а там умеют готовить агентов! И потом, не забывай, ему ведь немцы очень серьезно подыграли. Вся эта пальба, стрельба, разрывы, а ему все нипочем! Эти кувырки, прыжки… Так не бывает!

— А когда ты понял, что он враг?

— Сомнение появилось, когда я эти прыжки увидел, — не сразу ответил Тимофей. — По мне, если хочешь жить, замри, вройся в землю, притворись убитым, спрячься в яму, а когда все утихнет, ползи к своим… А там на рожу его взглянул, и сразу стало все понятно. Ладно, бывай, пехота! Надеюсь, что еще встретимся. Чего ты такой смурной?

— Эх, папироску жаль! Лучше бы ее в немецком окопе выкурил!

Глава 4

Какой у него псевдоним?

Романцев вернулся в штаб часа через три. Старшина находился здесь же, старательно писал отчет. Увидев вошедшего капитана, аккуратно сложил листки в стопку.

— Задержанного доставили?

— Так точно! Может, мне его допросить, товарищ капитан? А то на вас как-то все навалилось…

— Ничего, — хмыкнул Тимофей. — Я двужильный, как-нибудь выдержу. Сам допрошу, а ты можешь здесь пока в сторонке посидеть. Опыта набирайся, Богдан! Расти тебе надо, потенциал в тебе вижу! Не все же время тебе финкой перед носом у немцев размахивать. На офицерские курсы направим. Я лично тебе характеристику напишу!

— Так пока я выучусь на офицера, война уже закончится, — невесело буркнул старшина.

— Еще повоюешь! Ладно, где там диверсант?

Выглянув в коридор, старшина выкрикнул:

— Дежурный, диверсанта к капитану!

Еще через несколько минут под присмотром сержанта Сорочана ввели арестованного. Лицо у него серое, озлобленное, от прежней наивности не осталось и следа. Было ясно, что перед ними сидел матерый враг. Искушенный. Хитрый. Хорошо подготовленный. Будет юлить, обманывать. Пытаться выжить.

Впереди ожидал интересный поединок.

— Садись, — указал Тимофей на табурет, отстоявший от стола на полметра. Никаких подлокотников и ничего такого, на что можно положить руки — пусть остаются свободными, подчас они говорят красноречивее всяких слов.

Арестованный присел, дисциплинированно положил ладони на колени.

— Давай начнем с главного, кто ты такой, в какой части служил, в какой должности и звании.

— Меня зовут Валерий Николаевич Федоров. Рядовой. Призвался летом сорок первого… Служил в автомобильном батальоне семьдесят восьмой дивизии. Призван из Липецка. Через месяц попал в плен. Меня расстреляют?

Романцев выждал многозначительную паузу: нужно разрушить всякую уверенность в благополучном исходе дела, сломать его волю. Пусть осознает свое никчемное положение с первой же минуты.

— Гарантировать ничего не могу. Сам знаешь, предателей у нас с цветами не встречают, твою судьбу решит военный трибунал. И как с тобой поступят, будет зависеть от того, насколько ты с нами будешь откровенен. А в докладной, в свою очередь, я отражу свое мнение, думаю, что его учтут… Там люди умные, понимают, что к чему. Ты хорошо меня понял?

— Да, — понуро прохрипел Федоров.

— Итак, мы тебя внимательно слушаем. Куда тебя направили после окончания Варшавской школы?

— Меня перевели в специальный лагерь под Краковом. Там я получил дополнительный инструктаж по разведработе в советском тылу. Там же мне дали документы, снаряжение, оружие, а потом, для окончательного инструктажа, направили в абверкоманду-102.

— Кто начальник абверкоманды-102?

— Обер-лейтенант Даллингер.

— До него был подполковник Гопф-Гойер?

— Он самый. Правда, я его не застал. Говорят, перевели на другой участок работы.

— Дополнительный инструктаж давал Даллингер?

— Да. Это он разрабатывал операцию.

— Где сейчас размещается абверкоманда-102?

— Близ Велички, на территории Польши.

— Где служит связник Антип?

— В семьдесят первой дивизии, — проговорил перебежчик, уверенно посмотрев в глаза Тимофею.

Романцев старался не выдать своего волнения.

— А точнее ты можешь сказать? Какой полк, батальон, рота…

— Обер-лейтенант Даллингер номер полка не называл. Только как-то обмолвился, что полк Антипа стоит близ села Златки.

Рядом со Златками в густом лесочке, спрятанный от случайного и заинтересованного взгляда, расположился сорок пятый отдельный инженерно-саперный полк. Бойцы проживали в землянках и блиндажах, построенных еще два года назад, когда планировалось широкомасштабное наступление.

Блиндажи были срублены из крепкого бруса, с большим знанием дела. Такие строения могут простоять не один год и способны выдержать авианалеты. Район был достаточно хорошо укреплен, первая и вторая оборонительные линии усилены долговременными огневыми точками, повсюду натыканы «ежи», эшелонированная оборона с минно-взрывными заграждениями и минными полями. В мае сорок второго никто даже не предполагал, что немцы предпримут здесь наступление, как, казалось бы, в самом неудачном для них месте — в лесостепной зоне, рассеченной глубокими оврагами. Натиск был стремительный и такой силы, что в первые же часы прорыва была смята первая линия обороны, а вторая, рассеченная на несколько частей, действовала хаотично, пытаясь хоть как-то противостоять напору.

А еще через неделю немцы двинулись дальше, замкнув поотставшие красноармейские части в Харьковский котел. Так что добротно срубленные землянки и блиндажи не были даже толком обжиты. По какой-то своей причине немцы тоже не пожелали их взрывать, а может, полагали, что когда-нибудь в них заселится повстанческая украинская армия.

— Как ты свяжешься с Антипом?

— Он должен подойти ко мне и спросить: я, случайно, не из Ярославля? Мой ответ: нет, я из Воронежа, отец у меня был из Ярославля.

— Не хитро… Тебе показывали его фотографию?

— Не показывали, — отрицательно покачал головой немецкий агент. — Обер-лейтенант Даллингер сказал, что он знает меня в лицо.

Варшавская разведшкола подготавливала агентов-разведчиков, радистов, до прошлого года она размещалась на бывшей даче Пилсудского в местечке Сулеювек, в двадцати километрах от Варшавы, но уже с год обосновалась в Нойгофе, недалеко от Кенигсберга. Разведшкола находилась в непосредственном подчинении штаба «Валли», руководителем которого был профессиональный разведчик подполковник Гейнц Шмальцшлегер, воевавший еще в Первую мировую, которого больше знали под псевдонимом «директор Геллер».

Эта разведшкола считалась одной из лучших — часто ее называли «академией» — и была ориентирована на разведывательную, контрразведывательную и диверсионную работу против Советского Союза. Именно сюда приезжали сотрудники немецких спецслужб для перенятия опыта в подготовке квалифицированной агентуры из советских военнопленных. Брали сюда не каждого, следовало обладать соответствующими способностями, выгодно отличавшимися от способностей прочих кандидатов. А значит, Федоров, несмотря на свою внешнюю тщедушность и внутреннюю слабость, сумел убедить профессионалов в своей нужности. Недооценивать его чревато.

— Этого недостаточно, чтобы выжить. Напрягись, вспоминай, — торопил Романцев.

Перебежчик задумался, острые мелкие зубы покусывали нижнюю губу.

— Вспомнил! Обер-лейтенант Даллингер как-то заикнулся, что связника после формирования поставили командиром отделения.

Нечего было думать о том, чтобы с участием перебежчика начать какую-то оперативную игру. Он провален окончательно. Даже если отыскать причину для его освобождения, то связник вряд ли в нее поверит и отыщет способ сообщить в абверовский центр о провале перебежчика. Значит, этого командира отделения придется искать как-то иначе.

— А с чего ты решил, что он должен будет к тебе подойти? — засомневался Тимофей. — Уж больно время неподходящее. Идет подготовка к перегруппировке дивизий, немцы тоже об этом могут догадываться. Повсюду усилено патрулирование, в местах расположения воинских частей проводится тщательная проверка документов, через КПП тоже просто так не пройдешь. На передовой тем более все очень строго: у входа в окопы, в переходах и у блиндажей — всюду стоят часовые!

— Здесь другое… Связник пойдет на контакт перед самой перегруппировкой основных частей. В это время многие ограничения будут сняты.

— Выходит, что этот Антип знает, когда будет перегруппировка армии? — припустил Тимофей в голос благожелательности. Пусть поймет, что для него не все потеряно, это подтолкнет его к большей откровенности.

— Да. В течение ближайшей недели, — поднял на него взгляд Федоров. В глазах блеснула надежда.

Романцев нахмурился. Информация о предстоящей перегруппировке подразделений подходила под гриф «Совершенно секретно». Несколько дней назад в три гвардейские тяжелые самоходно-артиллерийские бригады поступило на вооружение двести восемьдесят установок СУ-152, способных пятидесятикилограммовыми снарядами легко пробивать броню «Тигров» и «Пантер». Их предстояло передвинуть на позиции западного крыла армии. А сто двадцать штурмовых орудий СУ-122, пришедших еще ранее и тщательно укрытых в лесу, планировалось переместить на восточный край для сопровождения танков. Двадцать четвертый стрелковый корпус выдвигался на передние рубежи. А восемьдесят восьмой отдельный танковый полк подтянуть на передовую для совместного действия со сто двадцать первой гвардейской стрелковой дивизией.

В детали предстоящего передвижения частей капитан Романцев был посвящен всего лишь несколько часов назад, получается, что немецкий агент узнал об этом раньше, чем он сам. Следовательно, утечка информации произошла где-то на самом верху, не исключено, что на уровне высшего командования армии. Неужели в штабе предатель, снабжающий немцев оперативной информацией?

Хотя утечка могла произойти ненамеренно: кто-то ненароком обронил во время разговора фразу о возможной передислокации, ее совершенно случайно подслушал немецкий агент, а там он уже сделал верные выводы.

В предательстве может быть замешан рядовой из шифровального отдела, машинистка, писарь, курьер или еще кто-либо, кто, так или иначе, имеет доступ к высшим секретам фронта. Вычислить его за короткий срок будет непросто.

— И откуда ему это знать?

— Мне неизвестно.

— Цель встречи?

— В залесенный район Немировки планируется высадить десант, большую группу. Я должен передать Антипу, что ему надо подать им сигнал на посадку, три больших костра.

— Когда намечено десантирование? — спросил Романцев.

Федоров медлил, тянул время. Обдумывал ответ.

— Ну?! — громыхнул кулаком по столу Тимофей.

— В ближайшую среду, — немедленно ответил допрашиваемый, подняв на капитана перепуганный взгляд.

— Где именно и во сколько?

— Мне это неизвестно. Клянусь! — выкрикнул Федоров в отчаянии. — Время могло быть обговорено заранее.

— Тогда кому известно? — голос Тимофея сорвался едва ли не на крик. Важно подавить желание к сопротивлению, заставить перебежчика признаться. Пусть ему будет страшно!

Нервно сглотнув, Федоров быстро заговорил:

— Об этом должен знать сам Антип. Насколько мне известно, он уже бывал в этих местах и выполнял подобную задачу.

— С какой целью прибывает десант?

— Штаб «Валли» готовит террористический акт против Ватутина.

Тимофей сунул в уголок рта папиросу, вслепую пошарил на столе ладонью, отыскивая коробок со спичками, и, нервно чиркнув о шершавую боковину, закурил.

— И кто же им скажет, когда прибудет Ватутин?

— Клянусь, я этого не знаю!

— Не нравится мне твой ответ, — покачал головой Романцев, прибавив в голос суровости. — Ты знаешь резидента? — По тому, как дернулись губы Федорова, он понял, что попал в цель.

— Лично не знаком… Но он легализовался в Тринадцатой армии офицером. — Натянутый голос выдавал душевное состояние Федорова.

— Какой у него псевдоним? — слегка повысил голос Романцев.

— Бондарь.

— Почему Даллингер решил рассказать тебе о резиденте?

— Ему потребуется моя помощь.

— Какого рода помощь?

— Связанная с устранением Ватутина.

— Еще кто-нибудь будет помогать?

— Кроме меня еще несколько человек. Они должны будут следить за его передвижением, машиной, подобрать подходящее место для устранения, организовать засаду. Некоторых из числа военнослужащих завербовал Бондарь, других забросил ранее абвер. Есть и из местного населения.

— Где сейчас находятся диверсанты?

— В лесах с бандеровцами, прячутся в схронах.

Добавить в голос эмоционального воздействия. Подавить! Расколоть, как гнилой орех! Пусть трепещет!

— Слушай меня, тварь фашистская! Мне нужна правда, это Бондарь должен узнать, когда в Червоноармейск прибывает Ватутин?

— Я говорю правду! — воскликнул Федоров. — Не знаю! Но, скорее всего, он, у него есть такая возможность.

— Он служит при штабе дивизии, армии? Где именно? — нахмурился Романцев. — Ну, отвечай!

— Мне это неизвестно.

Похоже, что Федоров не врал, допрос давался ему нелегко: со лба стекали крупные капли пота, кончики пальцев слегка подрагивали.

— Хм… А ты знаешь не так уж и мало, как показалось в самом начале. Наш разговор еще не закончен, продолжим в следующий раз.

На лице допрашиваемого отобразилось облечение. Он даже улыбнулся, давая понять, что готов на дальнейшее сотрудничество.

— Караульный! — позвал Романцев и, когда тот вошел, распорядился: — Отведи арестованного.

— Есть, отвести!.. Встать! — шагнул он к диверсанту. Тот поднялся. — Руки за спину! На выход!

Когда за караульным и арестованным закрылась дверь, Тимофей посмотрел на старшину Щербака, продолжавшего сидеть в глубокой задумчивости подле окна.

— Ну, и чего сидим? Пошли!

— Куда? — удивленно произнес старшина.

— А ты не догадываешься? Уж не к Марии твоей, — хмыкнул Романцев.

— Товарищ капитан, и вы об этом, — обиженно проговорил старшина. — Мы с ней так, дружим просто… ничего между нами нет. Ну, захожу иногда к ней, и все!

— Ладно, пошутил я, идем в сорок пятый отдельный инженерно-саперный полк, искать немецкого агента!

Глава 5

Наградят тебя, боец!

Сорок пятый отдельный инженерно-саперный полк размещался на большом поле, заросшем по краям полынью и всякой сорной травой. Его территория была огорожена в два ряда колючей проволокой и охранялась по периметру парным караулом. Снаружи строений не видно, вот только на поле из стоптанной земли торчали трубы, указывающие на печи. Блиндажи добротные, сложенные в три наката из толстых бревен, крепко стянутые и сбитые между собой, а сверху для маскировки и прочности еще усыпаны землей и камнями. Такое сооружение может протаранить только тяжелый снаряд, да и то если случится прямое попадание. Так что солдаты чувствовали себя в таких «домах» вполне защищенными. На одной из сторон, разрывая колючее ограждение, — КПП, калитка, ворота, все как полагается. Пропускной пункт был сколочен из крепких толстых досок, ворота оставались закрытыми, а у калитки, подозрительно всматриваясь в каждого приближающегося, стоял боец лет тридцати. Все строго, просто так не зайти и не выйти.

Война как-никак!

По обе стороны от рядов колючей проволоки росли узкие полоски пшеницы. Их не трогали и не топтали, аккуратно обходили. А за ними тянулся к небу сосновый бор. Место курортное, если не знать, что в каких-то двух километрах уже проходит линия фронта.

— Нам к командиру полка, — показал капитан Романцев удостоверение офицера Смерша.

— Второй блиндаж справа, — уважительно подсказал дежурный по КПП.

Вход в него был закрыт шинелью, немного в стороне стоял дневальный. Спустившись на несколько дощатых ступенек, Романцев откинул полы шинели, весело произнес:

— Можно в ваш дом? — и уверенно вошел в блиндаж.

Он был просторный, но рассчитан на двух человек. По обе стороны вместо сколоченных нар стояли металлические, с панцирной сеткой, кровати. У одной из них на тумбочке стоял патефон. У бревенчатой стены напротив входа — стол, сколоченный из гладких досок, на котором рядом с керосиновой лампой лежала пара вещмешков. За столом сидел командир полка Игнатьев, а у смежной стены на пеньке, заменявшем табуретку, сидел ординарец и латал прохудившуюся на локте гимнастерку.

— Здравия желаю! — произнес Романцев.

— Что-то срочное? — вопросительно посмотрел на него полковник. В его голосе прозвучали нотки беспокойства, не каждый день к нему приходят люди из военной контрразведки.

— Срочное. У нас есть предположение, что в вашем полку легализировался немецкий шпион.

— Что?! — невольно выдохнул Игнатьев. Затем уже спокойно, осознавая серьезность происходящего, добавил: — Чем я могу помочь, товарищ капитан?

— Он прибыл с последним пополнением. Скорее всего, он сержант. Командир отделения. Их не так много. Нам бы хотелось поговорить с каждым из них.

— Мой блиндаж вас устроит для переговоров?

— Вполне!

— Все слышал? — повернулся Игнатьев к ординарцу.

— До единого слова, товарищ полковник, — отчеканил тот.

— Тогда давай быстро к начальнику штаба! Списки все у него. Сколько их там? Пятнадцать, двадцать? Пригласить их всех сюда. Найдите какую-нибудь благовидную причину… Пусть будет уточнение личных данных. Все ясно?

— Так точно!

— А теперь — бегом!

Отложив гимнастерку в сторону, ординарец выскочил из блиндажа.

Еще через десять минут он вернулся вместе с начальником штаба полка майором Серых. Майор положил на стол несколько напечатанных листков бумаги и сказал:

— С последним пополнением прибыли восемнадцат сержантов. Все они оповещены, через минуту будут здесь. Кроме одного… Отсутствует сержант Григорьев. Его не было на внеочередной поверке.

— Что с ним? — спросил Тимофей. — Узнавали?

— Он жаловался на сильные рези в животе. По всем признакам аппендицит. Было решено отправить его в госпиталь. Но теперь выясняется, что до госпиталя он не дошел.

Было видно, что майор нервничает — на гладко выбритых щеках проступил легкий румянец. С военной контрразведкой всегда непросто общаться.

— Вы искали?

— Да. Была отправлена группа автоматчиков с приказом о немедленном его задержании. Но его так и не нашли.

— И вы об этом не сообщили командиру полка? — нахмурился Романцев.

Начальник штаба как-то немедленно подобрался, распрямил спину, выставил вперед подбородок и уверенно посмотрел ему прямо в глаза:

— У нас еще есть время для поисков, мы не исключаем и того, что с ним мог произойти несчастный случай.

Игнатьев по-прежнему сидел за столом, выжидательно хранил молчание и только хмуро посматривал на начальника штаба.

— Товарищ полковник, — вошел в блиндаж дежурный по штабу.

— Что у тебя, Никифоров? — раздраженно спросил командир полка, ожидая услышать очередную неприятность.

— Нашелся сержант Григорьев.

— Ну, я же говорил, что никуда он не делся, — обрадованно проговорил майор. — Обязательно найдется! Ну, прихватило бойца!

— Где он? — с некоторым облегчением спросил Игнатьев.

— Убит!

— Как убит? — воскликнул Серых. — Вот незадача! Где? Когда?

— Убит при переходе на сторону немцев. Только что получили сообщение от капитана Ерофеева, командира восьмой роты.

— Он лежит на обстреливаемой полосе? — уточнил Романцев.

— Нет, капитану Ерофееву вместе с группой бойцов удалось притащить его обратно.

— Что ж, пойдемте посмотрим, что это за сержант Григорьев. — Тимофей поднялся и вышел из блиндажа.

Дружно загрузились в «Виллис» — полковник занял переднее кресло рядом с водителем, остальные, толкая друг друга плечами, разместились на заднем сиденье. Минут через сорок подъехали к деревне Ковила, а далее пешочком по длинным переходам и сообщениям: мимо пораженной взрывами березовой рощицы, через разросшийся чапыжник, пока наконец не вышли к расположению восьмой роты капитана Ерофеева.

— Что-то мы часто стали с тобой встречаться, ротный, — дружески произнес Романцев.

— Надеюсь, что это к добру, — невесело буркнул капитан.

— Показывай, где он лежит?

— Давайте вот по этим окопам, — показал Ерофеев на широкий переход, укрепленный бревнами, который вел дальше, уже к лесочку. — Только голову пригните, тут у нас не везде глубоко, а снайпера работают, никак не могут вычислить подлеца!

Протопали метров триста, пока не вышли к небольшой рощице. По фронтовым понятиям, это уже глубокий тыл. Можно стоять в рост, спрятавшись за хаотично разросшимися деревьями. От снаряда, конечно, не убережет, но вот от шальной пули спасет.

В тенечке на густой траве под присмотром двух бойцов (хотя куда ему, собственно, деться!) лежал убитый сержант, прикрытый шинелью.

Начальник штаба откинул край шинели, некоторое время смотрел в застывшее лицо убитого, а потом произнес:

— Это он… сержант Григорьев.

— Кто стрелял? — спросил Романцев.

— Товарищ капитан, я ведь не знал, что это наш, — виновато проговорил стоявший рядом боец. — Нас никто не предупреждал. Тогда бы и не стрелял! Бывает, ночью линию фронта кто-то перебегает, так не всегда и стреляешь. Может, это разведчики возвращаются, мало ли что… Стреляешь только наверняка, когда знаешь, что враг! А тут вдруг днем, так нагло…

— Расскажи, как все произошло, — потребовал Тимофей.

— Действовал, как положено… Занял свое место в окопе, оно у меня ближе всего к немецкому рубежу… Вдруг вижу, бежит к немецким позициям. Крикнул: «Пароль!» — а он молчит и за деревья стал прятаться. А форма-то на нем наша, тут еще сто раз подумаешь, прежде чем пальнуть… Я опять ему: «Стой, пароль! Стрелять буду!» А он на землю упал и за пригорок начал отползать, а оттуда по низинке легко до немцев добежать. Ну, я прицелился и выстрелил. Что мне теперь будет, товарищ капитан? В штрафную роту отправят? — И тут же с воодушевлением добавил: — А хоть бы и в штрафроту! Главное, этих гадов бить!

— Ты все правильно сделал, боец. Действовал строго по Уставу, к тебе претензий никаких нет. Наградят тебя, боец, — вполне серьезно ответил капитан Романцев.

— Это как? — обескураженно спросил красноармеец.

— По справедливости. — Повернувшись к командиру роты, стоявшему рядом, Тимофей спросил: — Товарищ капитан, есть возможность наградить отличившегося бойца медалью «За боевые заслуги» за проявленную инициативу?

— Будем ходатайствовать перед командованием, — так же серьезно произнес Ерофеев.

— Вы его обыскали? Может, при нем листовка была или еще что-нибудь такое?

— Обыскали, товарищ капитан, — ответил другой боец, постарше и с орденом Славы III степени на белесой гимнастерке. — Ничего такого.

— Еще раз обыщите, уверен, что-то должно быть… За подкладкой, в сапогах посмотрите. Давай, Щербак, помоги!

Красноармейцы стянули с убитого сапоги, сняли брюки и гимнастерку, после чего тщательно, сантиметр за сантиметром, стали прощупывать ткань. Щербак взял сапоги, вытащил стельки, пошарил внутри сапог рукой — пусто! Будь оно неладно…

— Что-то одна стелька толстоватая, — заметил старшина и показал ее Романцеву. Не дожидаясь ответа, вытащил нож и уверенно разделил ее пополам. Внутри оказалась небольшая металлическая пластинка с буквами. — Кажись, нашел, товарищ капитан, — протянул он пластинку Романцеву.

— Вот и пароль, — сказал Тимофей, разглядывая пластинку. — Что же здесь написано? По-немецки… «Моос». Ага, все понятно. Псевдоним начальника Варшавской разведшколы. Да тебе, старшина, не медаль, а орден надо дать, — широко улыбнулся он, посмотрев на смутившегося бойца, — если бы не твоя бдительность, этот гад ушел бы! Вот и отыскался наш связник.

— Значит, я могу не беспокоиться, товарищ капитан? — с некоторым облегчением спросил полковник. — Значит, враг изобличен?

— Изобличен… Вот только жаль, что допросить его нельзя.

Глава 6

Неужели утечка?

Вернувшись в отдел, Романцев достал из кармана ключ, открыл громоздкий сейф, остро торчавший из угла кабинета, и вытащил из него две пухлые папки, синего и белого цветов. В обеих папках находились дела подучетников. В общей сложности их набиралось около трех десятков на дивизию. Эти папки ему достались в наследство от предшественника, начальника отдела контрразведки семьдесят первой дивизии майора Севастьянова. У майора явно была склонность к канцелярской работе, все документы находились в надлежащем виде: листы аккуратно расчерчены простым карандашом, строчки заполнены красивым писарским почерком, донесения подшиты и пронумерованы, необходимые дополнения вклеены; многие места в показаниях, в зависимости от их важности, подчеркнуты синим и красным карандашами.

В синей папке хранились дела подучетников, проходивших как изменники. На них уже было собрано достаточно материала. Провинности самые разные: откровенно пораженческие разговоры, игнорирование приказов, сомнительные пятна в биографии, выявление фактов сотрудничества с немцами.

В белой папке лежали личные дела подучетников, требующих дополнительной проверки, материала для их ареста было недостаточно. Сюда могли попасть даже те, кто рассказал политический анекдот где-нибудь в компании, или уличенные в отправке писем нежелательного содержания. Последние пятеро, оформленные майором Севастьяновым по донесению своего осведомителя под псевдонимом «Рыжик», вызывали у Тимофея сомнение.

Он еще раз внимательно перечитал их дела.

У двоих в карманах были обнаружены немецкие листовки, которые могут послужить пропуском для перебежчиков. Третий пожаловался бойцам, что на кухне старшина обворовывает солдат, а образовавшиеся излишки продает местным. Причем привел конкретные примеры, значит, говорил не голословно. Двое последних, отменные весельчаки, в минуты роздыха любили рассказывать истории о своей жизни в колхозе, звучавшие из их уст самыми настоящими анекдотами. Так что в роту они принесли немало антисоветского «веселья». Все рассказанные ими истории были тщательно записаны. Прочитав каждую из них, выставлявшую в неприглядном свете перегибы с коллективизацией, Тимофей сделал для себя заключение: некоторые истории и в самом деле были очень смешные, другие — сошли бы как материал к серьезному фельетону. Оба парня были отчаянные, служили в разведке, не однажды рисковали жизнью, а потому вводить против них какие-то репрессии будет нецелесообразно.

Из папки следовало изъять всех пятерых. Пусть воюют, как и подобает. А вот старшину, обворовывающего своих, следует взять на заметку.

Аккуратно, листок за листком, Романцев пролистал все дела — были и такие, к которым следовало присмотреться по-серьезному. Минуту он выжидал, потом, отринув сомнения, поднял трубку телефона:

— Соедините меня с полковником Александровым.

— Соединяю, — прозвучал приятный голос связистки, и еще через тридцать секунд он услышал низкий бас полковника:

— Слушаю тебя, Тимофей. Что-нибудь серьезное?

— Так точно! Перебежчик оказался хорошо подготовленным агентом абвера.

— Уже наслышан, жду твоего подробного доклада. Ты его расколол?

— Да. Но возникли некоторые сложности, хотелось бы посоветоваться с вами.

— Пятнадцать минут тебе хватит? Скоро начнется оперативное совещание в штабе фронта, нужно подготовиться.

— Хватит, товарищ полковник!

Еще через полчаса Романцев вошел в кабинет к полковнику Александрову, начальнику контрразведки Смерш Тринадцатой армии.

В последнее время Александров выглядел измученным. Всем было известно, что он серьезно переживает потерю единственного сына, погибшего восемь месяцев назад на Карельском фронте. Полгода назад выяснилось, что у него есть четырехлетний внук, проживающий в Архангельске. Жена дважды приезжала к несостоявшейся невестке и пыталась уговорить ее переехать вместе с малолетним сыном в Москву, однако из этой затеи ничего не выходило. Единственным утешением оставалась фотография внука, которую Александров заботливо хранил в партбилете.

— Что у тебя там? Давай, выкладывай! — отложил он в сторону карандаш.

— Выявлен связник, им оказался сержант Григорьев, сорок пятого отдельного инженерно-саперного полка. К сожалению, взять его живым не удалось, он был застрелен на передовой при переходе через линию фронта.

— Скверно, — покачал головой полковник. — Вижу, что у тебя еще не все… Выкладывай дальше!

— Из разговора с немецким шпионом выяснилось, что немцам известно о предстоящей перегруппировке Тринадцатой армии.

Губы полковника плотно сжались. Продолжение было неожиданное. Не такого он ожидал. Было над чем поломать голову.

— И что ты думаешь? Утечка?

— Сейчас сложно что-то сказать, но не исключаю. Это еще не все… Против командующего фронтом генерал-полковника Ватутина готовится теракт. Им даже известно примерное время, когда командующий прибудет в Червоноармейск и на передовую. Мы предполагаем, что в Тринадцатой армии действует несколько законспирированных немецких агентов, и нам нужно от них избавиться в кратчайшие сроки.

Полковник нервно постучал пальцами по столу и задумчиво проговорил:

— Все это очень серьезно… Командующий должен прибыть сразу после перегруппировки. Твои соображения?

— До прибытия командующего три-четыре дня… Мы продолжаем проводить оперативные мероприятия по выявлению изменников и внедренных в армию немецких агентов, но времени крайне мало. Уверен, что многие из них находятся у нас на заметке. Поэтому в качестве профилактических мер перед самой перегруппировой соединений я предлагаю весь подучетный элемент армии, проходящий по делам как изменники, при наличии достаточной доказательной базы, подвергнуть аресту. Это первое… Второе. Остальные подучетники, на которых недостаточно материала для ареста, из всех войсковых частей должны быть переправлены в запасной полк и в тыловые части. В дальнейшем всех этих недоучетников использовать в самый разгар боя. Третье — перед самым приездом командующего в район действия Тринадцатой армии выставить на пути его следования парные дозоры и «секреты» из автоматчиков отделов контрразведки Смерш корпусов и дивизий, в случае необходимости привлечь подразделения НКВД. В-четвертых, изменить сроки перегруппировки и наступления. В-пятых, в ночь перед самой передислокацией армии за передним краем батальонов выставить караулы из бойцов Смерша. На них возлагается задача не пропустить на сторону противника ни одного человека, чтобы он не сообщил немцам об изменениях в нашей армии и о предстоящем наступлении.

— Ну, и впряг ты меня в разговор, — покачал головой начальник контрразведки. — Значит, ты полагаешь, что немецкие агенты находятся где-то среди подучетников?

— Именно так. Контрразведка берет на заметку всех подозрительных. Важно не пропустить их!

— Все так… Что ж, твои доводы весьма разумные, но есть один минус — арест может негативно отразиться на общем настроении в армии. А наша задача заключается в том, чтобы как раз поднимать морально-боевой дух! Поэтому подучетников, проходящих по делам как изменники, нужно будет отправить в штрафные роты и батальоны. Пусть кровью искупят свою вину! А потом, не время отправлять их по тылам в лагеря, когда сейчас мы даже шестидесятилетних призываем… А по поводу недоучетников я согласен. Разумное предложение! Я передам твои соображения командующему армией, а там мы уже решим. Сейчас иди и составь мне подробный отчет.

Разговор был завершен. Романцев почувствовал некоторое облегчение. Вот только надолго ли?

Тимофей вернулся в штаб дивизии. Распорядился, чтобы привели Федорова, разговор с ним был не закончен. Через несколько минут тот с понурым видом сидел за столом и подробно рассказывал о диверсионной школе, где проходил обучение, о преподавателях, о курсантах, с которыми был знаком. Разговор занял в общей сложности часа три. Исписана была половина блокнота.

После того как диверсанта увели, Романцев достал несколько чистых листков и стал думать, с чего следует начать. Мысли были неоформившиеся, растрепанные, роем блуждали где-то в подсознании и никак не желали принять завершенную форму. Некоторое время он сидел, склонившись над бумагой, тщательно обдумывая каждую фразу. Ничего не получалось — перла какая-то канцелярщина! Конечно, от него не требовалось каких-то художественных изысков (чай, не Достоевский! Да и круг читателей ограничен) — полагалось написать лишь строгое перечисление фактов с кратким анализом случившегося, но хотелось оформить как-то покрасивше, что ли… Чтобы самому было приятно читать.

А может, сменить обстановку, выйти, например, в яблоневый сад, благо что он разросся, а укромное местечко для вдохновения отыскать несложно?

За фасадом усадьбы был разбит яблоневый сад, с расколоченным фонтаном в самом центре. От нескольких фигур, окружавших пруд, остались лишь мраморные осколки, уцелела только одна скульптура — нимфа, и то со следами от пуль. Бандеровцы использовали ее в качестве мишени, тренируясь в стрельбе из пистолета. Судя по щербинам на ее красивом античном лице, можно было сделать вывод, что в стрельбе они преуспели. Сквозь заросли ажурной аркой с ангелочками в венце проглядывала беседка. Издали смотрелась весьма дивно. Только при ближайшем рассмотрении можно было понять, что это всего-то величавые осколки пышного барокко. Но скамейки остались. И на них можно спокойно и вдумчиво написать отчет.

Устроившись на прохладе гранита, Тимофей аккуратно вывел первое слово «Донесение». Подумав немного, созрел на фразу:

«5 августа 1944 года в 13.30 на советскую сторону близ деревни Ковила перебежал бывший рядовой Красной армии Валерий Николаевич Федоров…»

Стараясь не сбить пришедший настрой, он подробно пересказал показания вражеского агента. Информация была серьезная, Федоров рассказал о разведшколе, в которой проходил обучение, о курсантах, с которыми был хорошо знаком. Назвал их имена, псевдонимы. Каждому дал психологическую характеристику, указал на слабые места, особо выделил сильные черты характера.

Неожиданно за спиной Тимофей услышал виноватый голос:

— Товарищ капитан, разрешите доложить.

Повернувшись, он увидел дежурного по роте старшего сержанта Ковалева. Тот стоял смирно, смотрел серьезно, даже не подозревая о том, что какую-то минуту назад спугнул такую легкую и невесомую материю, как вдохновение. Теперь его не вернуть! Во всяком случае, не сегодня. В следующий раз придется забираться в яблоневые гущи, чтобы не достали.

— Как ты меня нашел? — невесело поинтересовался Романцев.

— Интуиция подсказала, товарищ капитан. Она у меня как у разведчика, — радостно сообщил старший сержант.

Тимофей внимательно посмотрел на Ковалева: «Что за чудак? Это он так шутит или все-таки серьезно?»

— А может, все-таки кто-то конкретный подсказал?

— Может, и подсказал… Но ведь надо и человека найти, у кого можно получить нужную информацию. Правильный вопрос ему задать…

— Ладно, докладывай!

— Только что позвонил подполковник Кондратьев из отдела контрразведки армии. Сказал, чтобы вы с автоматчиками выдвигались в деревню Стругачи. Местные видели там подозрительных людей в обмундировании бойцов Красной армии.

Неужели те самые диверсанты, о которых обмолвился Федоров?

Сложив исписанные бумаги в планшет, Романцев распорядился:

— Скажи старшине Щербаку, что мы немедленно выезжаем, и пусть захватит с собой пятерых опытных бойцов. И следопыта какого-нибудь толкового. Сбор у штаба дивизии.

— Товарищ капитан, можно мне с вами в следующий раз? — взмолился старший сержант.

— Ты вот что… Давай развивай пока свою интуицию, может, еще и пригодишься.

Минут тридцать тряслись по проселочным дорогам, прежде чем достигли цели — небольшой деревушки, затерявшейся в лесу. Местность была отмечена следами недавних сражений. В доказательство тому в траве валялась проржавевшая гусеница от танка, а на пригорке, врывшись в прикопанный окопчик, лежала перевернутая станина от станкового пулемета со щербинами от пуль. Где-то вдали, позабыв про войну, в глубине чащи голосисто пели соловушки. Хаты старые, с прохудившимися соломенными крышами, безо всяких порожков. Бревенчатые стены крепко вросли в мохнатую землю.

На первый взгляд деревня была нежилая, но народ в ней жил — захлопали дверьми, едва услышали гул приближающегося грузовика. Когда полуторка проезжала сквозь деревню по неширокой улочке, в волоковых окнах без косяков и рам их встречали одинаковые взгляды — пытливые, с откровенной опаской.

— И куда нам теперь? — спросил Тимофей у водителя. — Ты, кажется, местность знаешь, всю округу вдоль и поперек успел объездить.

— Все так, товарищ капитан, объездил! — охотно откликнулся красноармеец. — Нам к той хатке, что рядом с колодцем.

Поддали немного газку, проехав глубокую промоину на самой середине дороге, и остановились у колодезного потемневшего от времени журавля, бодро задравшего серый клюв к самому небу. Бойцы проворно повыпрыгивали из кузова на землю.

Подле дома стояли трое бородатых стариков с бесцветными тусклыми глазами, одетых в поношенные шаровары, и две женщины в длинных цветастых платьях.

Поздоровавшись, капитан Романцев услышал в ответ тихое:

— Добри день[11].

— И кто тут свидетель? — бодро поинтересовался Тимофей, разглядывая немногих жителей.

— Я бачила[12], — вышла вперед женщина в длинном бесформенном цветастом платье и в широком платке, закрывавшем весь лоб и скулы. Только когда она посмотрела на капитана, стало понятно, что эта совсем молодая женщина, лет двадцати двух.

Провоевав три года, Романцев успел убедиться, что во время оккупации молодые женщины, особенно те, что были попривлекательнее, старались выглядеть постарше и подурнее: надевали длинные старушечьи платья, повязывали широкие платки. Перебор здесь уместен, нередко можно было повстречать симпатичную дивчину с лицом, перемазанным сажей.

Он сдержанно улыбнулся: похоже, что такие хитрости применялись и по отношению к бойцам Красной армии. Не очень-то местное население им доверяло.

Глаза у девчушки были ясные и чистые, будто утренняя роса. Экая лесная фея уродилась!

— Как тебя звать?

— Зося.

— Вот что, Зосенька, давай отойдем с тобой немного в сторону. — Отступили за колодец, спрятавшись под густую тень старой развесистой липы. — Давай рассказывай, что ты видела.

— Бачила четырьох вийсковых, — уверенно заговорила девушка. — Вони через лес шли. На них форма червоноармейцев была[13].

— Чем же они тебе не понравились? — доброжелательно спросил Тимофей. Чем-то девушка напомнила ему Зою. Взгляд такой же ясный и открытый. Соскучился по жене, как тут ни крути!

— Лица у них были якись злые. Вони озиралися весь час, як боялися, що за ними следять. Особливо мени последний не сподобався. Все по сторонам дивився и курив[14].

— Далеко отсюда ты их видела?

— А вот зразу пид лисом[15].

— Показать сможешь?

— Смогу.

Вышли на окраину леса, вдоль которого буйно разросся широким листом подорожник. В глубоких глинистых ямах намытая тяжелой техникой стояла грязная вода, вокруг которой сочно поднималась густая и высокая осока. Далее просматривался уже затянувшийся гусеничный след, уводящий куда-то в самую середину чащи. О былых сражениях напоминали два небольших окопчика, вырытых по самые плечи. Их можно было бы принять за рытвины или промоины, каковых немало в каждом лесу, если бы не бревенчатый бруствер и гильзы крупнокалиберного пулемета, щедро усыпавшие красное глинистое дно. Война пошла дальше, оставив после себя шрамы. Через год-другой затянутся и они. Природа все равно возьмет свое.

— Где именно они прошли?

— Тут, — показала девушка на едва примятую траву.

Тимофей осторожно ступил на тропу, словно преодолевал минное поле. За капитаном так же аккуратно, пристально всматриваясь в густую траву, двинулись разведчики. Романцев прошел уже метров тридцать, как вдруг увидел небольшой окурок, проглядывавший под смятой травой. Подняв его, понюхал. Качественный табак, можно даже сказать, отменный. Повертел его в пальцах — отвердеть не успел, совсем свежачок, выбросили недавно, возможно, каких-то несколько часов назад. Сигарета немецкая, на белой папиросной бумаге остались четыре немецкие буквы «ECKS». Марка сигареты была «ECRSTEI № 5», наиболее популярное курево вермахта. Тимофей Романцев прекрасно знал этот сорт сигарет, накурился их еще в сорок первом во время отступления из-под Киева. Свой российский табачок тогда уже закончился, а вот немецким удалось неожиданно разжиться. В одну из ночей подкараулили фашистский обоз, думали, что в нем продовольствие, а вместо сухого пайка и мясных консервов в ящиках оказались немецкие сигареты. Взяли тогда все, что смогли унести, потом этот табачок здорово выручал, когда проходили селения, где курево разменивалось на кусок хлеба. Так что в какой-то степени капитан испытывал к нему некоторую признательность.

— А теперь, милая, — посмотрел он на девушку, — пообстоятельнее все расскажи: что это были за люди и как они выглядели. Это важно!

— Це немцы?[16] — вскинула дивчина на него заинтересованный взгляд.

— Может, немцы, а может, и шпионы какие, но уж точно не красноармейцы. — Вот что мне скажи, какого были роста? А еще, худые или полные? Как выглядели, во что они были одеты? Ты ведь их хорошо рассмотрела?

— Разглянула, — с готовностью ответила Зося, заметно заволновавшись. — Я даже запах их табака почуяла. Вин мне дюже пахучим здрався. Мий дид махорку курив. Та вона горька була. А у цего дыма солодковатый запах ишов. Я хотела пидибрати окурок и дядьке виддати, а потим думаю: зачем ему немецький табак?

Нехай краще самосад курить![17]

— Все так, девонька, — похвалил Тимофей. — Пускай они сами своим табаком травятся!

— Вони високи були, як ви. На трех були плащи з якими темними пятнами[18].

— Ага, в маскхалатах, значит. Так…

— А ще на плечах речови мишки були. Зразу було видно, що вони тяжки[19].

— С чего так решила?

— Тяжко вони ишли. А ще трохи нахолялися[20].

— А четвертый как выглядел? Во что он был одет?

— Вин був крупний, мязистый. Тильки рюкзака вин не нес. У него за спиной був порожний речовий мешок[21].

— Вспомни еще что-нибудь особенное, чем они от других отличались? Может, наколка какая-нибудь на руках была или какая-то родинка? Может, кто-то прихрамывал? Или на вещах у них что-то написано было?

На какое-то время девушка задумалась, после чего уверенно продолжила:

— Вспомнила! На лямкив рюкзака були две буквы крупно написаны — «Мэ» и «Рэ»[22].

Романцев задумался. Среди солдат действительно существовала такая традиция — помечать свои вещевые мешки. Обычно писали номер части, фамилию или собственные инициалы, чтобы не перепутать его с другим вещмешком.

— Спасибо тебе, девонька. Я у тебя вот что хотел спросить: а почему ты нам помогаешь?

— Так ви ж свои, советские, — просто объяснила Зося. В голосе сквозило легкое удивление: по-другому, мол, и быть не может!

— Жаль, что здесь не все разделяют твои взгляды, — искренне огорчился Романцев. — А не боишься, что к тебе бандеровцы могут прийти?

— Боюсь, — просто призналась она. — Бандеривци моего батька с мамою вбили три роки тому… Когда сюды советская власть прийшла, так його видразу головою колхоза поставили. Вон бандеровцы його и вбили. Мучили довго[23].

Девушка говорила спокойно, безо всяких интонаций, какие обычно сопровождают непростой и тяжелый разговор. Стало понятно, что горе у нее было давнее, выстраданное и выплаканное. В какой-то момент Тимофею захотелось попросту приобнять девушку, утешить ее, приободрить, но он удержался. Сейчас вокруг столько горя, что всех не пожалеешь. И потом, чего же травить девчонке душу!

— Ты бы себя поберегла, Зосенька. Время сейчас очень горькое. Много несправедливого. Не можем мы к каждой дивчине солдата с ружьем поставить.

— А ви не переживайте за мене[24], я сегодня к тетке уеду, меня там никто не найдет.

Зося говорила уверенно и спокойно — видимо, для себя уже давно приняла твердое решение. Вряд ли кому-то под силу уговорить ее ступить на другую сторону. Незаметная. Тихая. Но столько в ее негромком голосе было убежденности и силы, что ее хватило бы на десятерых закаленных бойцов. Такую невозможно заставить, как и победить!

Девушка подправила серый старушечий платок, сползший на самые глаза, и в ожидании смотрела на Тимофея. «Сколько же ей еще предстоит претерпеть и вынести на своих худеньких плечах! Сколько еще горя доведется узнать… Поменьше бы его, девонька!»

— Жениха тебе хорошего, — на прощание пожелал Тимофей, улыбнувшись.

— У мене вже исти наречений[25].

— И кто же он? — не удержался от вопроса Тимофей.

— Командир Красной армии, — с затаенной гордостью произнесла девушка.

— Тогда желаю тебе дождаться его и чтобы он был жив и здоров!

— З ним ничого не трапиться, я це знаю[26].

— Все так, главное, надо верить… Тогда ничего не случится. А потом детишек вам побольше!

— Як розибьемо нимцив, весилля зиграемо[27].

— Меня не забудь позвать. А то ведь я обижусь, если не позовешь, — серьезно произнес Романцев.

— Позову, — так же серьезно пообещала девушка.

— Хорошо, буду ждать! Щербак, дай дивчине продпаек. Да не жадничай! Что у нас там, тушенка, сгущенка? Шоколад не забудь положить!

— Есть, товарищ капитан! — с готовностью отозвался старшина, развязывая вещмешок. Уложив продовольствие в бумажный пакет, он протянул его девушке: — Бери, дивчина!

Попрощавшись, Зося ушла, прижимая к груди угощение.

На примятой лесной траве отчетливо различались следы прошедших здесь недавно людей. Без особых сложностей прошагали метров двести, пока наконец не вышли на твердый грунт. Дальше следы терялись.

И куда теперь топать прикажете?

— Щербак, в группе следопыт есть? — повернулся Романцев к старшине.

— Как же без него, товарищ капитан, — чуть ли не обиделся Щербак: — Строев, — громко окликнул он худенького парнишку, — поди сюда!

— Ты следопыт, что ли? — с некоторым сомнением посмотрел на подошедшего солдата Романцев. Был он жилистым, каким-то нескладным, но в серых глазах чувствовался характер — взгляд серьезен и строг.

— Не следопыт, а охотник, — ненавязчиво поправил боец. После чего добавил: — У нас в роду все охотники.

— А сам откуда будешь?

— Из Сибири. Поселок Хромовка, недалеко от Иркутска.

— Это хорошо, что ты охотник, и хорошо, что из Сибири. Давай, показывай, чему тебя научили.

Присев на корточки, Строев принялся внимательно всматриваться в едва различимые на земле отпечатки. Потом показал на большой валун, лежавший немного в сторонке, и сказал:

— Только я этому не учился, я с этим родился. Видите, камень немного сдвинут?

— Ну?

— Тот, что шел первым, сапог на него поставил. Сдвинул его немного.

Тимофей подошел к камню и увидел на его серой шероховатой поверхности тонкую полоску грязи.

— А ты глазастый. Ни за что бы не заметил, если бы ты не сказал.

— Второй вот здесь присел. Наверняка портянки перематывал. А вот третий, кто рядом с ним был, травинку сорвал. Наверняка в зубах ею ковырял и вот сюда бросил… Вон она лежит. — Следопыт отошел еще на три шага и показал на ствол дерева: — А вот здесь четвертый стоял… Вот его следы. Вещмешком он на ствол дерева оперся. Видите, потертость… Вот в этом месте глаже, чем тут. На коре это сразу заметно.

Капитан внимательно посмотрел на молодого бойца. Остроглазый! Не всякий на такие детали внимание обращает.

— А с чего ты взял, что именно вещмешком он опирался? Мало ли… Может, чего-то другое было?

— Товарищ капитан, неужели вы не видите? — вполне искренне удивился следопыт.

Тимофей внимательно всмотрелся в потертость на коре. На ней не было ни нитки, ни куска ткани, ровным счетом ничего такого, что могло бы указать на вещмешок. А может, парень все-таки голову морочит? Хотя на розыгрыш не похоже… Боец, несмотря на молодость, к делу относился серьезно.

— Ну, и что ты здесь увидел?

— А вот царапинка на стволе. На этом уровне как раз пряжка должна быть от ремешка. Диверсант опирался на ствол, а потом для чего-то повернулся к тому, что на тропе стоял, — показал Строев россыпь камушков, вжатых в грунт. — Наверное, разговаривали они о чем-то, а потом в ту сторону пошли, — махнул он в глубину леса.

— А ты молодец!.. Вот что, идем тихо, смотрим под ноги, чтобы ни одна ветка не сломалась и ни один камень не треснул! Диверсантов брать только живыми! А теперь — вперед! Оперативное совещание закончено.

Строев уверенно вел за собой группу. Иногда он останавливался, пристально разглядывая примятую траву, для каких-то одному ему понятных целей брал в ладонь кусочки глины, растирал ее в пальцах. Один раз, в силу неведомых умозаключений, даже попробовал ее на язык и брезгливо сплюнул. Наблюдать за следопытом было занятно. Но боец не обращал внимания ни на сдержанные улыбки, ни на откровенное любопытство, зорко отмечал лишь одному ему ведомые на земле отметины и уверенно продолжал идти дальше.

У небольшой балки, заросшей густой, колючей, трудно преодолеваемой лещиной, остановились. Повернувшись к капитану, Строев сказал:

— Дальше со следами будет легче, здесь местность другая, глины много. Следы хорошо видны… На этом месте они пообедали. Видите? — показал он на разбитые высохшие комья земли, на которых отчетливо обозначился след от сапога. — Тут они яму выкопали для мусора.

Романцев в который раз подивился наблюдательности бойца. Едва пушок на верхней губе пробился, а следопыт матерый! Не обрати Строев внимания на глинистую россыпь, затерявшуюся в высокой траве, сам бы он проследовал далее, не оглядываясь. Местность виделась однородной, мало чем отличающейся от той, которую миновали. А вот парнишка сумел разглядеть какие-то особые различия.

— Наблюдательный ты.

— Без этого в тайге нельзя, — объяснил боец. — Или зверь задерет, или без еды останешься, а то и заплутаешь… В яме для мусора наверняка что-то интересное есть. Нужно покопаться!

— Давай посмотрим, — согласился Тимофей и зашагал за следопытом.

Диверсанты не стали себя утруждать выкапыванием глубокой ямы: врылись в землю ровно на штык саперной лопаты. В ней обнаружились консервные банки, промасленные обертки от сала и пергаментная бумага от галет. Знатно отобедали, на природе всегда хороший аппетит!

Тимофей аккуратно перебирал содержимое ямы: ни бумаг с записями, ни газет, ничего такого, что могло бы представлять хоть какую-то ценность. Но что-то дельное ведь должны же оставить!

Строев отступил на несколько шагов, что-то внимательно высматривая в кустах, затем прошел в другую сторону, поковырялся палочкой в каком-то бугорке, долго всматривался в примятую траву, хмурился.

Романцев, наблюдавший за его действиями, не выдержал:

— Что у тебя там? Говори! Нашел что-нибудь? — и отшвырнул в досаде пустую консервную банку.

— Пока еще не знаю, товарищ капитан… Мне всю территорию нужно осмотреть, от этого куста до того пригорка. Натоптали они здесь, следов много. А чего они хотели, какова была цель, не могу понять. Пусть сюда пока никто не заходит.

— Хорошо, подождем. Давай, разбирайся!

Некоторое время следопыт кружил, заглядывал под кусты, всматривался в примятую траву.

— Похоже, они что-то искали. Или, может быть, обследовали. Трудно сказать. Двое пошли к той березе, потоптались у нее, затем вернулись. А еще двое, включая того, что нес пустой вещмешок, вон к тому пригорку пошли.

— А с чего ты решил, что именно с пустым вещмешком? — засомневался Тимофей.

— По следам, товарищ майор. У него стопы широкие, сапоги уже растоптанные, и потом, на каблуке с правой стороны ямка имеется, скорее всего, о камень каблук порезал. Следы не проваливаются, сразу видно, что без тяжести шел.

— Хорошо. Что там дальше?

— Затем они вернулись и пошли к тем кустам, — показал Строев на разросшиеся акации и уверенно зашагал по затоптанной траве. — Пойдемте.

Вытянувшись гуськом, контрразведчики зашагали за следопытом.

Примятая трава понемногу поднималась, спрятав у самых корней раздавленные бутоны лесных колокольчиков. Следов уже не рассмотреть, оставалось только дивиться наблюдательности молодого бойца, уверенно уводившего группу в сторону неширокого пролеска, манившего ярким солнечным светом.

Неожиданно Строев остановился и посмотрел на покатый склон, по которому редко произрастали сосны. В той стороне, где он постепенно переходил в низину, застыл покореженный тяжелый немецкий танк «тигр». Громоздкая башня была сдвинута, и гнутый ствол высматривал какую-то ему одному ведомую мишень в самых вершинах деревьев. На бортовых бронеплитах множество вмятин величиной с кулак, в середине башни отверстие, ставшее для него роковым.

— Куда же это он лупил? — удивленно повернулся боец к Романцеву.

— А вон глянь туда, — показал Тимофей на распадок, где темной и узкой полоской петляла дорога. — Видишь шоссе?

— Ну… Так до него же километра два будет…

— Вот он с такого расстояния наши танки и расстреливал, прямой наводкой, когда они на прорыв пошли. А «высотка» у него господствующая, вся округа под контролем.

— Пока ему наш тяжелый танк «Иосиф Сталин» не поддал! — уважительно произнес Щербак. — Только он один и может с такой махиной совладать. Вон он, ниже стоит, у самого оврага, тоже подбили… — показал старшина на почерневший прогоревший танк. — Даже непонятно, как он взобрался на такую крутизну.

Через двести метров вышли на небольшую светлую поляну, на которой, радуя глаз, густо разросся зверобой. Поляна была вытоптана, желтые лепестки раздавлены. Три узкие тропинки, сбивая с толку, расходились с поляны в разные стороны.

— И что все это значит? Для чего они здесь топтались? — неодобрительно произнес Романцев.

— Натоптано много, — согласился Строев, — сразу так и не поймешь, что к чему. Надо подумать.

— Они здесь что-то искали? — предположил Тимофей.

— Скорее всего, прятали.

— Прятали… Вот что сделаем, бойцы… Давайте разойдемся аккуратненько по поляне и посмотрим под каждый куст. Что отыщете, показывайте мне.

— Не нужно искать, — поднял голову Строев, — я знаю где.

Он прошел до края поля, внимательно посмотрел на землянику, разросшуюся вокруг, и вдруг приподнял кусок аккуратно срезанного дерна, потом еще один. Под дерном лежал густой лапник. Убрав его, Строев вытащил со дна ямы рацию и аккуратно поставил ее на траву:

— Вот что они здесь спрятали.

— Ранцевая.

— Моя старая знакомая, — осмотрел Романцев рацию. — Знаешь, как ее немцы любовно называют? — посмотрел он на Щербака.

— Не слышал.

— «Дора»! Как добрую старую тетушку. И накормит как следует, и оставит переночевать. Хотя она и старушка, но работает отменно. Та-ак… А что там у нас еще есть? — заглянул он в яму. Поверх еловых веток, устилающих дно ямы, лежал вещмешок.

Подняв его, Тимофей развязал шнурки и извлек несколько пачек советских купюр, перетянутых обыкновенной резинкой.

— Сколько же здесь денег, товарищ капитан? — понизив голос, спросил старшина.

Романцев внимательно изучил банкноты. Все необходимые знаки были на месте. Никаких смазанных печатей или ненужных потертостей. Для верности он даже слегка смял купюры, присмотрелся к буквам. Краска не сошла, бумага не истерлась, все так же, как бывает только у настоящих банкнот. Вне всякого сомнения, деньги самые что ни есть настоящие. В таком серьезном деле, как агентура, немцы рисковать не любили и предпочитали своих диверсантов снабжать только подлинными деньгами.

— Думаю, что тысяч триста будет, — ответил Тимофей. — А может, даже немного и поболее.

— На эти деньги танк можно купить, — веско заметил Строев.

— Вот мы и купим этот танк. Считай, что внес значительный вклад в победу. Много денег… Значит, эти гады надолго у нас рассчитывают остаться. Что тут еще в мешке?.. Ага! Полный набор, все как полагается: печати, бланки, командировочные удостоверения, — перебирал он, — денежные аттестаты, продовольственные. А если глянуть повнимательнее, и ведь не временные… Ага, все-таки прокололись! — вдруг воскликнул Романцев.

— Заполнены не так, товарищ капитан? — поинтересовался Щербак.

— А вот ты сам на него глянь! — протянул Тимофей аттестат старшине. — Попробуй разобраться, что не так.

— Как будто бы все в порядке, товарищ капитан, у меня в точности такой же. Может быть, только печать другая стоит, но это от ведомства зависит, месяц тот же, — повертел Щербак в руках лист бумаги.

— А что ты скажешь, следопыт? — протянул капитан документ Строеву. — Интересно твое мнение услышать.

Тот глянул на серый лист, слегка потрепавшайся по краям, и, улыбнувшись, сказал:

— Есть одна ошибочка. В строчке «кормовыми деньгами» пропущен мягкий знак.

— Молодец! — довольно протянул Романцев, забирая аттестат. — Ты не только толковый, но еще и грамотный. Будет из тебя толк! Этот гад нам все равно попадется! Уж больно небрежно документик состряпан. Только ведь, пока мы его поймаем, он за это время может много вреда нам принести… Так что отловить этих сволочей нам нужно как можно быстрее!

Бойцы, окружив капитана, ждали его решения.

— Вот что сделаем, — оглядев их, сказал Тимофей, — давайте аккуратно уложим все это на место. Сделаем так, как было… Чего стоим? Строев, положи в яму вещмешок. Ага, вот так… Теперь рацию. — Старшина Щербак поставил «Дору» и обложил ее со всех сторон ветками, затем присыпал землей и заложил яму кусками квадратно вырезанного дерна. — Они обязательно вернутся сюда. Никуда не денутся! Им нужна рация для связи с Центром. Вы вчетвером остаетесь здесь, ты, Кудрявцев, за старшего! Часов через шесть вас сменит отделение Чернобровкина.

— Есть, товарищ капитан! — охотно откликнулся коренастый белобрысый сержант.

Пометив на карте местоположение рации, Романцев сказал:

— А мы попробуем разыскать диверсанта с вещмешком.

— Товарищ капитан, а с чего вы решили, что они не вместе?

— Ты слышал, о чем дивчина рассказывала? Трое были одеты в маскхалаты, а один в обычную полевую форму, с пустым вещмешком. Значит, они должны разделиться на две группы. У каждой из этих групп какое-то свое задание. Примет диверсантов в маскхалатах мы, к сожалению, не знаем, кроме роста… А вот вещмешок приметный, на ремешке две буквы «М» и «Р», не забыл?

— Нет, товарищ капитан.

— Ну, вот и славно. Найти нам его легче будет, а вот когда отыщем, тогда и за остальных примемся. А ты, Строев, сумеешь отыскать нам нужного среди этих следов?

— Я его следы теперь до конца жизни уже не забуду, — улыбнувшись, ответил красноармеец.

— И где же они, эти следы?

— Так вы же на них стоите, товарищ капитан.

— Тогда потопали!

Первый час, когда дорога шла через лиственный лес, Строев двигался довольно бодро, иногда приостанавливался, чтобы уточнить, по тем ли следам они идут, и, убедившись в правильности направления, ускорял шаг. Будто бы чувствуя, что за ним идут по следу, диверсант дважды пересекал ручьи. Оба раза шел очень долго по воде, первый раз поднялся метров на пятьсот, а во второй, напротив, спустился на семьсот метров. Так что контрразведчикам пришлось изрядно поплутать, прежде чем вновь удавалось отыскать прерванный след.

Тимофей все больше мрачнел. Время было упущено. Разыскать диверсанта по горячим следам не получалось. За прошедшие несколько часов шпион мог уехать куда-то на машине, затаиться в каком-нибудь поселке, спрятаться в какой-нибудь землянке. Да мало ли что за это время могло произойти!

Далее потянулись проселочные дороги, по обе стороны от которых на небольших пригорках ютились обедневшие хутора. След был потерян на одной из наезженных дорог. Он просто растворился в дорожной пыли, по которой, разбивая каменистую трассу в щебень, колесили военные большегрузы и тягачи.

— И куда же он мог податься? — в задумчивости протянул Романцев.

— Куда угодно, товарищ капитан, — резонно заметил Строев. — Он мог поехать дальше, а мог просто пересечь дорогу и уйти в соседнее село.

— Все так, боец! Ты способен смотреть в самую суть! Это редкий дар. Вот только у меня возникает вопрос, ведь он мог уехать еще раньше. Например, у села Батрачи, мимо которого мы пару часов назад проходили. Там ведь дорога ближе к селу подходит, и подступы к ней поудобнее, чем здесь. Более лесистые, что ли… Так почему же он решил уехать здесь, а не там? Вот в чем вопрос…

— Может, он просто не знал о той дороге? Она не такая оживленная, машин почти не слышно, да и за деревьями ее не особенно видно.

— Думаю, что знал. Абвер умеет готовить своих шпионов, они не упускают ни одну мелочь. Тут что-то другое.

Метрах в трехстах располагался КПП, трое бойцов проверяли документы гужевого и всякого автотранспорта. В связи с последними событиями был отдан приказ организовать самую тщательную проверку документов. Вряд ли диверсант станет рисковать и ехать в машине. На контрольные пункты подбирают бойцов дисциплинированных, наблюдательных, цепких, с задатками психологов, многие из них имеют боевой опыт. И диверсант должен быть проинструктирован своим руководством на этот счет. Так что проскочить беспрепятственно или во всяком случае незамеченным через КПП у него вряд ли получится.

Если и можно избежать скрупулезной проверки, так только если идти через лес. Но для этого придется совершить немалый крюк. А еще дорогу по лесу осложняли минные поля, до которых у командования пока не доходили руки, а там, где их не было, установлены дозоры и всевозможные «секреты», где на красноармейца, бредущего в одиночестве с вещмешком, обязательно обратят внимание.

— А может, он вообще не уезжал… Может, он пешком пошел?

Неожиданно из-за поворота, энергично стуча по ссохшемуся грунту новенькими яловыми ботинками с обмотками, вышла маршевая рота. Обмундирование у бойцов свежее, через левое плечо — скатанные шинели. Лица молодые, светлые. Смотрели озорно, всерьез уверовав в собственную бессмертность. Каждый из них рассчитывал дожить до победы. Такое настроение продержится только до первого боя. Дальше будут воевать, исходя из собственного опыта.

Во главе колонны вышагивал молодой статный капитан, уже успевший отличиться в боях — на гимнастерке две нашивки за легкое ранение и орден Боевого Красного Знамени. Немного позади — политрук роты, крепкий мужик лет сорока. Смотрел хмуро, улыбки не расточал. Всем своим видом показывал, что война — дело серьезное, шуток не оценит.

— Бодрее, ногу выше! — весело напоминал командир роты.

Был в его голосе какой-то молодой кураж, и колонна, казавшаяся цельным организмом, едва ли не монолитом, топала весело и энергично, даже с каким-то огоньком. Дышала молодостью, отвагой и силой. Со стороны виделось, что нет преграды, которую бы она не одолела. Топали с таким настроением, как если бы их ожидал не смертельной бой, после которого уцелеют единицы, а озороватые танцы в соседнем селе. В какой-то момент даже поверилось, что смерть не для таких хлопцев, но негромкий голос старшины Щербака, повидавшего на войне всякого лиха, прозвучавший громко в установившейся тишине, вернул в реальность:

— Сколько же их уцелеет после первого боя?

О скверном думать не хотелось. Пусть будет как сейчас: молодой задор, бравада. Отогнав от себя тревожные мысли, капитан Романцев поторопил:

— Пойдем! — Повернувшись к Строеву, отчего-то погрустневшему, пояснил: — А ты не забывай на дорогу-то смотреть, может, увидишь его следы среди других.

— Не уверен, — с сомнением протянул следопыт. — Сколько людей за это время прошло! Сколько уже натоптали!

— А вот отчаиваться не нужно! Значит, так… Ясно главное — его направление… Он движется от линии фронта в тыл и пытается как-то затеряться среди бойцов. В нынешней неразберихе с предстоящими передислокациями это вполне возможно. Кое-что за это время я о нем понял. Диверсант не станет понапрасну рисковать, не пойдет напрямую через хутора и села, где масса свидетелей. Возможно, он даже догадывается, что его разыскивают и идут по следу, а потому будет предельно осторожен, выбирая те дороги, где его никто не увидит. Давай сделаем вот что, посмотрим на той стороне шоссе. Может, чего и увидим, — кивнул он в сторону мазанок, белеющих через редкие посадки.

Красноармеец Строев о своей обязанности не забывал: зорко всматривался в оставленные на дорогах следы. Но дело не ладилось, отчего он только хмурился и негодующе покачивал головой. Однажды даже опустился на корточки, пристально всматриваясь в пыль, потом разочарованно разогнулся.

— Что там? — нетерпеливо спросил Романцев.

— Не то, товарищ капитан.

Стороной обошли КПП, оставили позади село. Миновали небольшой хуторок из пяти изб, разместившийся на самой вершине сопки, поросшей гречихой, прошли через пшеничное поле. Вновь вышли к дороге, которая на этот раз была куда более оживленной: по ней, лязгая гусеницами, двигались тягачи, транспортировавшие орудия. В середине колонны катились гаубицы на гусеничном ходу, а в самом конце растянувшейся колонны обыкновенные трактора тащили полковые и дивизионные пушки.

Движение тяжелого вооружения по дороге не могло не привлечь диверсанта. Шла дислокация. Вот только уже ближайшей ночью техника, переброшенная ранее на ложные позиции, под прикрытием ревущих самолетов будет передвигаться совсем в другую сторону. Таков был секретный приказ. Зато днем все напоказ! Пусть враг видит, куда движутся колонны тяжелой военной техники.

Вот головная артсистема что-то притормозила, замедляя общее движение колонны. Трактор натужно, почти отчаянно заревел и не без труда выдернул тысячу килограммов бронированного железа из глубокой рытвины.

Далее, наматывая на гусеницы сочную густую грязь и оттесняя на обочину оглушенную пехоту, последовали артиллерийские системы по долгой, напоминающей бесконечность, серой полоске дороги.

— Товарищ капитан, — подошел к Романцеву Строев.

— Что у тебя? — оторвал Тимофей взгляд от проходящей стороной силы.

— Мне показалось, что я следы диверсанта увидел.

— Тебе показалось или ты все-таки уверен? — раздраженно произнес капитан. — Говори яснее!

— Следы очень похожи. Но там земля очень твердая, мелких деталей не распознать. Но вот неглубокий рубчик на подошве все же заметен!

— Давай, показывай!

— Вот он, — ткнул Строев в растрескавшийся грунт.

Тимофей присел на корточки, но, кроме сухой земли с комочками спекшегося суглинка, ничего не рассмотрел. «И где он тут чего заметил?» — нахмурившись, подумал он.

— Ничего не вижу. Покажи конкретно! Пальцем ткни!

— А вы не туда смотрите, товарищ капитан, — с улыбкой произнес следопыт. — Вы сюда взгляните. — И, присев рядом, показал: — Видите вот эти полосочки?

— Ну? — обескураженно протянул Романцев. — И что это, по-твоему?

— Это и есть след. — Тимофей всмотрелся пристальнее. Едва различимая кривая линия совсем не напоминала след от сапога сорок четвертого размера. — Это контур его каблука. Здесь почва твердая, сразу так не разберешь, — успокоил его красноармеец. — А вот эта линия, — показал он прутом на едва заметную черточку, — и есть выбоинка на каблуке.

Тимофей еще раз внимательно всмотрелся в трещинки и в царапинки на сухой земле, но увиденные черточки не впечатлили, их можно было встретить где угодно, и вообще, они мало чем отличались от тех едва заметных отпечатков, что он видел на дороге, в поле и еще в сотне мест, по которым они сегодня протопали.

— И как давно он здесь побывал? — спросил Романцев, совсем не рассчитывая на ответ.

— Думаю, что совсем недавно, — уверенно ответил следопыт. — Может, час назад, а может, два.

— С чего ты так решил?

— Сейчас довольно ветрено, так эти следы даже пылью не занесло.

— Куда он пошел? — распрямился Тимофей.

— Вот в ту сторону, — уверенно показал Строев на луг, по которому одинокий косарь привычно и монотонно, не слишком широко ступая, косил поднявшуюся по пояс траву.

— Тогда пойдем. Спросим!

Косарем оказался старик лет семидесяти пяти. Одет он был в казачьи синие брюки с широкими красными лампасами, заправленными в сапоги, в рубашку светло-синего цвета, на суховатой голове фуражка с лайковым козырьком, тщедушное тело спрятано в старую выцветшую рубашку, на которой висела медаль: «В память о Русско-японской войне 1904–1905 гг.» и два Георгиевских креста. Седая аккуратно стриженная борода скрывала впавшие щеки и узкий клинообразный подбородок.

Остановившись, он внимательно посмотрел на приближающихся военных. Из потемневших, глубоко ввалившихся глаз озорно блеснуло любопытство. Несмотря на внешнюю ветхость, в его сухих руках чувствовалась сила, какая может быть только у человека, привыкшего к ежедневной трудной крестьянской работе.

— Здравствуй, дед! — бодро поздоровался Романцев. — Бог тебе в помощь!

— Здравствуй, коли не шутишь, — ответил старик, приосанившись. Его голос прозвучал неожиданно басовито и молодо.

— Ты давно здесь косишь?

Старик вытер рукавом взмокший лоб, прислонил косу к тонкой осине и внимательно посмотрел на подошедших военных. Свое он отбоялся еще при царе-батюшке, в войну с японцами. В выцветших глазах ни волнения, ни настороженности. Разговор намечался обстоятельный, да и передохнуть не помешает.

— С утра уже. — Кивнув на скошенный луг, добавил с некоторой горечью. — В молодости часа за три бы управился, а сейчас так не могу. Здоровьице нынче не то… Лежал бы себе на печи… Но бабам, кроме меня, помочь некому. Даже внука забрали, шестнадцать лет мальцу было!

— Это так, сейчас все мужики на фронте… Я вижу, ты дед геройский. Два Георгиевских креста и медаль за войну с японцами.

— Что было, то было, — сухо произнес старик, явно не расположенный обсуждать прошлые заслуги.

— Тебя как звать-то?

— Парамон Сидорович. Так ты чего хотел-то?

— Ты ведь здешний, Парамон Сидорович?

— Тутошний, — кивнул старик.

— Никого тут не видел из чужих? Может, какие-то подозрительные были?

— Был чужой, — после некоторой заминки ответил старик. — И, как ты сказал, подозрительный.

— Кто такой?

— Солдатик один подходил. Старший сержант! Просил меня дорогу на Рябиновку показать. Говорил, что с Барановичей идет, сам же на Тихоновичи указал, а они ведь в другой стороне.

— Как он выглядел?

— Как-то обыкновенно. Как и все нынче… Правда, кости широкой. Стриженый. На ногах кирзачи.

— Может, приметы у него какие-то особые были? Вспомни, Парамон Сидорович, важно очень!

— Так я его особо и не разглядывал, — хмыкнул старик. — Ведь не красная девица! Хе-хе! Плечи вот такие, как у тебя, только росточком будет пониже.

— У него был вещмешок?

— Был, это я сразу подметил. Без него солдату никак нельзя! Ведь нужно же куда-то иголку с ниткой положить, ложку.

— А может, на ремешке вещмешка видел какие-нибудь буквы? Обычно каждый солдатик свою вещицу помечает. Заведено у нас как-то.

— Да знаю, — махнул рукой старик, — сам пятнадцать лет в кавалерии отслужил. Может, и было чего, но я не заметил. Да и зрение уже не то, чтобы так шибко разглядывать.

— Значит, этот солдат на Рябиновку пошел?

— Точно так! — кивнул дед и взялся за косу, давая понять, что перекур закончился. Дела не ждут!

— Спасибо, дед, ты нам здорово помог.

Шаг у старика был размеренный, ровный, движения привычные и правильные, подстриженная трава послушно и аккуратным рядком падала на землю.

Капитан с бойцами пошел в указанную сторону. У самого леса остановились. Вытащив из офицерской сумки карту, Тимофей присел на пень и аккуратно ее расправил:

— Вот она, Рябиновка. Почему именно туда?.. — И вдруг ахнул: — Так там фильтрационный полк стоит! Значит, он легализоваться решил. Хитро! Скажет, что возвращается из госпиталя, или еще какую-то легенду придумает. Да и документики у него подходящие найдутся, а после фильтрации его в действующую часть направят. Та-ак, до Рябиновки километров пятнадцать отсюда будет, и это по прямой. Ему еще часа полтора топать. На дорогу он вряд ли захочет выйти, все машины через КПП идут, а еще и на патруль можно напороться. Так что рисковать не станет, тем более столько прошел… Пойдет через лес, там дорога подлиннее, зато побезопаснее. — Посмотрев на часы, он добавил: — Значит, у нас есть еще время. Прибыть мы должны раньше него. — Сложив карту в планшет, строго глянул на бойцов, присевших подле: — Ну, чего сидим, богатыри? Двигаем к дороге! Мир не без добрых людей, подвезут!

Глава 7

Держу на мушке!

В фильтрационный лагерь прибыли через сорок минут — повезло с попуткой. Заметив ехавший «Студебекер», за баранкой которого сидел водитель лет двадцати, Романцев вышел на середину дороги и, размахивая пистолетом, велел прижаться к обочине. Водитель остановился, но глушить двигатель не стал, опасливо посматривая на бойцов. Наверняка на пассажирском кресле лежит автомат, так что при необходимости может полоснуть и очередью.

Упрятав пистолет, Тимофей подошел к грузовику и, показав удостоверение, коротко представился:

— Капитан Романцев, военная контрразведка. Куда путь держим, рядовой?

— До Рябиновки, — охотно ответил водитель через приоткрытое окно, не спеша открывать дверь.

— Подвезешь меня с бойцами? Нам как раз туда и нужно.

Встреча с военной контрразведкой настроения не прибавила, но удостоверение с крупными тесненными буквами Смерш — аргумент весьма весомый. Тут не поспоришь!

— Садитесь, товарищ капитан, — распахнул водитель дверцу кабины.

— Благодарю, — сел Романцев рядом.

Бойцы проворно забрались в кузов, заставив жалобно проскрипеть деревянные борта.

Громко хлопнув тяжелой дверцей, Тимофей сказал:

— А теперь давай, товарищ рядовой, погоняй свою колымагу! Мне вот так по-быстрому нужно! — провел он ребром ладони по горлу.

— Там два КПП, — предупредил водитель, — а еще затор на перекрестках бывает.

— Не страшно, КПП не помешает, проедем без досмотра, а затор мы объедем. Думаю, дежурный по КПП возражать не станет… Ну, чего стоишь? Жми на газ!

— Понял! — кивнул водитель.

Тяжелые широкие колеса грузовой машины провернулись, накрутив на грубую резину комья земли, и с яростью разбросали их по сторонам, машина, шумно загудев, покатила по разбитому асфальту.

Запасной полк располагался сразу за селом, укрывшись под кронами смешанного леса, разросшегося длинной полосой вдоль железной дороги. Полк состоял из трех батальонов: первый был укомплектовал офицерами, во втором находились те, кто был призван из ближайших мест и прибывал из госпиталей, третий — маршевый батальон, который в скором времени должен отбывать на фронт.

Полк размещался в огромных блиндажах, построенных основательно, добротно, со знанием дела, способных выдержать даже бомбовый удар. Блиндажи были сооружены совсем недавно, и на всю округу распространялся запах свежеструганого теса. Каждый из блиндажей был рассчитан на роту, но многие места в них пустовали — ожидалось свежее пополнение. Командный состав полка проживал отдельно.

В полку была установлена крепкая дисциплина, за которой строго присматривал старший замполит, воевавший еще в Гражданскую и лично знавший самого товарища Ворошилова, о чем он нередко любил рассказывать.

Прибывшего старшего сержанта после короткой беседы перед дальнейшей тщательной проверкой должны были отправить в батальон для красноармейцев, а потому разыскать его среди вновь прибывших было нетрудно. Таких оказалось трое. Романцев решил поговорить с каждым из них.

Начальником контрразведки фильтрационного полка был майор Груздев, с которым у Тимофея сложились приятельские отношения. Выслушав его короткий рассказ о цели визита и о желании побеседовать с прибывшими бойцами, майор отдал распоряжение, и уже через несколько минут Романцев беседовал с подошедшим бойцом, вторично призванным. Первый раз парня призвали из Минска, где он получил боевое крещение. Вместе с группой бойцов выходил из окружения, влился в партизанский отряд и, что особенно важно, пришел с личным оружием и сохранил комсомольский билет. Комиссар партизанского соединения дал ему весьма достойную характеристику, отметив его храбрость. На личном счету парня три эшелона с немецкой техникой, пущенных под откос. Так что фронту он принес немалую пользу. Его проверка много времени не заняла.

Вторым был боец, четыре месяца числившийся погибшим. Но, как выяснилось впоследствии, все это время он провалялся в госпитале с тяжелым ранением в брюшную полость, а его документы в результате какой-то путаницы оказались в списке убитых. После лечения его отправили в фильтрационный полк, где военная контрразведка занялась проверкой его личности и восстановлением утраченных документов. Все сказанное им ранее впоследствии было подтверждено. А начальник госпиталя, оказавшийся по делам службы в запасном полку, тотчас признал в нем тяжелораненого бойца. С сопроводительными документами парня отправили в маршевый батальон. Откуда он вскорости должен будет отправиться на фронт.

Третьим оказался тот самый старший сержант с приметными буквами на вещмешке. Фамилия у него была Зеленчук. Он уверенно вошел в землянку, где проходил опрос, доложился, как и положено, по форме. Крепок, приземист. Лицо круглое, простоватое, лишенное всякой хитрости. Во внешности ничего такого, что может вызвать антипатию. Прижав руки к бедрам, терпеливо дожидался вопроса, взгляда не прятал — смотрел прямо в глаза Тимофею.

Капитан не торопился задавать вопросы, тянул, все более углубляя паузу, — занервничает старший сержант или нет? Но затянувшееся молчание боец встретил спокойно, даже еле заметно улыбнулся.

Наконец Тимофей задал первый вопрос:

— Значит, старший сержант Зеленчук?

— Так точно, товарищ капитан, — с готовностью отозвался вошедший.

— Так вот, товарищ старший сержант Зеленчук, каким образом вы оказались в этой части?

Зеленчук взгляда не отвел, смотрел прямо. Ни во внешности, ни в жестах не было ничего такого, что указывало бы на смятение или растерянность. Если он действительно заброшен для легализации абвером, то прошел отменную школу. Нервы у него просто железобетонные!

— Я не выбирал, товарищ капитан. Был направлен в эту часть из полевого госпиталя.

— Где находится госпиталь?

— В Воронеже.

— Номер госпиталя?

— Девятьсот двадцать один.

— Как долго добирались?

— Три дня.

— Предписание с собой?

— Так точно!

— Дайте взглянуть.

Зеленчук расстегнул верхний карман и вытащил из него вчетверо сложенное предписание. Слегка помятое, с приставшими крупинками табака, оно выглядело подлинным. Бумага немного желтоватая, каковой пользуются даже в штабе фронта. Места изгибов чуток затерты, но ровно настолько, насколько могут быть у бумаги, сложенной вчетверо и пролежавшей несколько дней в нагрудном кармане. Все графы были заполнены и размещались в том порядке, какой предусмотрен инструкциями. Никаких размытых печатей или потертостей. Указаны сроки выписки и время, когда старший сержант должен прибыть в часть. Правда, имелось одно небольшое «но»…

Подняв на стоявшего в ожидании Зеленчука взгляд, Тимофей спросил:

— Вы так рветесь на фронт?

— Не совсем понимаю вопрос, товарищ капитан, — слегка оторопел старший сержант.

— Вы прибыли в часть на несколько дней раньше. Вам ведь положено до десяти дней отпуска. Так? Почему вы этим не воспользовались?

— Не думал, что такой вопрос будет задан, — несколько обескураженно ответил Зеленчук и слегка пожал плечами.

— Товарищ старший сержант, хочу вам напомнить, вы находитесь в военной контрразведке и здесь вам могут задавать самые разные вопросы, в том числе и очень неожиданные, — ровным голосом произнес Романцев, внимательно наблюдая за его реакцией. — Или вас что-то смущает?

— Ничего не смущает.

— Так почему же вы прибыли раньше?.. Знаю по личному опыту, после того как увидишь близких, смерть уже не так страшна. Даже разрывы снарядов не такими громкими кажутся, потому что знаешь, за кого воюешь.

— А нет у меня больше дома, товарищ капитан.

— Как так?

— Бомба в него попала, вся семья погибла, — просто и безо всяких эмоций пояснил старший сержант. Помолчав чуток, добавил: — Так что без надобности мне отпуск. Хотелось с немцами побыстрее поквитаться.

Романцев переглянулся со старшиной Щербаком, сидевшим в углу землянки: неужели ошиблись, неужели «пустышку» потянули? Хотя в жизни еще и не такие совпадения встречаются.

— В медицинском заключении написано, что у вас ранение в грудинный конец ключицы.

— Все так, — кивнул старший сержант, — могу продемонстрировать, — и, не услышав возражений, расстегнул гимнастерку, приподнял ее со спины и показал длинный и кривой багровый шрам, уходивший под самую шею, с едва зажившими краями, какой бывает от недавней операции. — Заживало скверно, — искренне пожаловался Зеленчук, — не знаю почему. Гноилось сильно. Спасибо врачам, можно сказать, с того света за хвост вытащили. От сепсиса мог умереть.

— Понятно… А красноармейская книжка у вас с собой? — все тем же ровным голосом задал следующий вопрос Романцев.

— Конечно, как же без нее? Сейчас такое время, что можно трусы забыть, но не красноармейскую книжку, — протянул он служебное удостоверение.

— А вы, оказывается, шутник, как я посмотрю, — беря в руки документ, усмехнулся Тимофей.

— Без шуток на войне тяжело.

Раскрыв красноармейскую книжку, он внимательно стал перелистывать страницы, каждая из которых была заполнена разными чернилами и разным почерком. Некоторые записи обесцветились и выглядели тусклыми, другие, напротив, — смотрелись сочно и ярко, как если бы слова были написаны вчерашним вечером.

Из книжки следовало, что военная биография у Зеленчука была богатой: призвался из города Клин, воевал на Волховском фронте, затем под Сталинградом, где получил серьезное ранение в плечо и был направлен на Воронежский фронт в Тринадцатую армию в запасной полк.

— Боевая у вас биография, — поднял глаза на старшего сержанта капитан. Но тот выглядел невозмутимым, на крепком скуластом лице, будто бы выточенном из камня, не дрогнул даже мускул.

— Есть такое дело, товарищ капитан, — сдержанно согласился Зеленчук. — Побросало!

— А призывались вы из Клина?

— Так точно!

— Вы родом оттуда?

Всего-то небольшая пауза (что бы это могло значить?), но уже в следующее мгновение лицо старшего сержанта расплылось в добродушной улыбке:

— Сам я из Майского. Поселок такой небольшой, но вот призывался из Клина, это верно!

— Чего я спрашиваю-то? Мой однокашник в военкомате в Клину служит, майор Иванцов. Военкомат ведь находится на улице Ворошилова?

— Именно так, — охотно подтвердил Зеленчук.

Игра в «кошки-мышки» закончилась. Вообще игра закончилась! Разговор начинал утомлять. С этим Зеленчуком было все ясно. Собственно, как и с его красноармейской книжкой.

На каждый предъявленный документ — паспорт, военный билет, предписание, аттестат — военной контрразведкой были введены соответствующие опознавательные знаки, по которым можно было судить о подлинности документа. На недавно обновленной красноармейской книжке тоже должны быть метки. В «Отделе I», касающемся общих сведений, в строчке «Год рождения» черта должна отстоять на значительном расстоянии от последней буквы, в то время как у старшего сержанта она буквально подпирала последнее слово. А это уже ошибка… Год выдачи удостоверения значился как август сорок первого, а вот только листы выглядели непотрепанными. Так не бывает, тем более на фронте. За два года такая книжечка будет пропитана потом, перепачкана землей, листы будут заметно помяты, чернила будут расплываться, уголки страниц станут потрепанными. А тут такое впечатление, что он носил красноармейскую книжку не в нагрудном кармане, а хранил где-то в шкафу.

Закрыв служебное удостоверение, Тимофей широко улыбнулся и едва ли не по-дружески произнес:

— Ну что, абверовский сучонок, а теперь будем говорить правду? Или ты дальше препираться будешь?

— Товарищ капитан!..

— Послушай, прихвостень фашистский, в Клину нет улицы имени маршала Ворошилова! Что же твои господа по ту линию фронта так просчитались? Отвечай! — Романцев неожиданно громко лупанул по столу кулаком и рявкнул: — Кто тебя сюда прислал?! С какой целью?!

— Это какая-то ошибка. Не было такого, по ранению я, — залепетал диверсант, отступая к двери.

— Стоять! — выхватил Тимофей из кобуры «ТТ». — Уговаривать не стану, даю тебе минуту. — Повернувшись к старшине Щербаку, направившему на диверсанта «ППШ», приказал: — Если не скажет, отвести в лес и расстрелять!

— Есть, товарищ капитан! — охотно откликнулся старшина.

— Ну?! — повернулся Тимофей к диверсанту. — Кто тебя сюда прислал?

— Мне сохранят жизнь… если я расскажу?

— Все зависит от того, насколько ты будешь с нами откровенен. Обыщите его! — приказал он двум бойцам, стоявшим в дверях.

— Руки поднял! — подошел к Зеленчуку худенький красноармеец и, когда тот вскинул руки, умело простучал его по карманам, прощупал низ гимнастерки. — Снимай сапоги!

— Без глупостей, — предупредил стоявший за спиной боец-верзила, заметив некоторую неторопливость диверсанта. — Держу на мушке.

— Понял, — невесело отозвался Зеленчук, стягивая сапоги.

— А вот и нож, — поднял худенький боец выпавшую из-за голенища финку. — Ого, именной!

— Дай глянуть, — сказал Тимофей. — Что же вы все немецкие ножи таскаете? Как-то недальновидно, что ли…

— В сапогах же не видно, — высказался худосочный боец.

— Оно так, конечно, — согласился Романцев. — Что-то на ней написано… Ага, «За храбрость и доблесть», — перевел он. — Не каждый такую получит. Где именно ты ее заслужил?

— Эта не моя, — отвернулся диверсант.

— Ладно, об этом потом. А сейчас расскажи, кто тебя сюда направил, капитан Вольф?

— Нет, — уныло произнес диверсант. — Обер-лейтенант Даллингер.

— Из абверкоманды-102?

— Да.

— Мой старый знакомый! И за что же он нас так не любит? Мы к нему со всей душой, а он к нам все непрошеных гостей засылает? Все насолить нам хочет. Как-нибудь спрошу при встрече. А такая встреча, будьте уверены, обязательно состоится! Как твое настоящее имя?

— Иван Бойко.

— В какой абверовской школе учился?

— В Луккенвальде. В разведывательно-диверсионной школе.

— Кто начальник школы?

— Капитан Куппер.

Разведывательно-диверсионная школа Луккенвальда располагалась на окраине Берлина, входила в число лучших. Против советских контрразведчиков играл весьма серьезный противник, умевший подготавливать хороших агентов для ближнего и глубокого тыла Красной армии.

— Как ты оказался на нашей территории? Прошел через линию фронта?

— Да.

— Сколько с тобой было человек?

— Всего нас было четверо, — негромко заговорил Бойко. — Мы перешли через линию фронта в районе села Стрельники. Проводником у нас был доверенное лицо обер-лейтенанта Даллингера. Один старик….

— Откуда он?

— Знаю, что из местных. О себе он ничего не говорил, сказал, что из местных. Обмолвился как-то о том, что еще пацаненком по округе бегал. Служит агентом-проводником на этом участке.

— Что было дальше?

— Как только мы оказались на советской территории, старик указал нам направление, куда нужно идти, а сам вернулся обратно.

— Как он выглядел?

— С виду неприметный обыкновенный старик, с седой бородой по самую грудь. На вид лет семьдесят — семьдесят пять. Высокий, худой, слегка сутулый. Здесь таких много. По выговору он украинец. Сотрудничает с бандеровцами. У немцев на советской территории очень серьезная агентура.

— Ты его раньше встречал?

— Никогда.

— Что за люди с тобой были?

— Их я тоже видел впервые. Встретились только в самолете. Как их звать и кто они по званию, я не знаю.

— Как они были одеты?

— На них были маскхалаты.

— Что ты о них знаешь?

— Знаю, что все они украинцы. Учились в разведывательно-диверсионной школе в Кринице, это в ста километрах от Кракова.

Об этой школе Романцеву тоже было известно: обучение в ней было поставлено серьезным образом, а сама школа была законспирирована под лагеря трудовой повинности.

— Вещмешки у них были тяжелые?

— Да, — ответил Бойко.

Капитан со старшиной переглянулись. Значит, в вещмешках у диверсантов вполне могли быть тыловые шашки с запалами.

— Твое предположение, их задача — совершить диверсию?

— Думаю, что да.

— Куда они могли направиться?

— Я не знаю. Мы об этом не разговаривали, у них свое задание, а у меня свое.

— В чем заключалась твоя задача?

— Я должен был легализоваться через запасной полк. Узнать состав прибывающих: их возраст, национальность, род деятельности, из каких они мест. Сообщить о технике, идущей на передовую — командование особенно интересовало тяжелое вооружение и зенитные установки, — а затем должен был вернуться в расположение абверкоманды-102.

— Когда именно?

— Максимальный срок «командировки» — полтора месяца.

— Каким образом ты сообщишь проводнику о своем решении вернуться назад?

— В расположении запасного полка находится бывшая помещичья усадьба.

— Это рядом со штабом дивизии?

— Да. В саду сохранилась каменная беседка, под скамьей в консервной банке я должен оставить закладку резиденту. Как мне сказали, место тихое и неприметное.

Тимофей невольно усмехнулся: действительно неприметное, в последний раз он сидел там на гранитной скамейке, когда писал отчет.

— Ты его знаешь в лицо?

Бойко отрицательно покачал головой:

— Даже не представляю, кто это. Но обер-лейтенант Даллингер сказал, что он меня знает.

— А ты попытайся!

— Возможно, что где-то пересекались во время подготовки. Например, меня могли показать ему на территории абверкоманды-102 под каким-нибудь предлогом. У немцев такие вещи практикуются.

— Вы были на одной территории и ты его не знал?

— Агенты, имеющие наиболее важное задание, готовятся по индивидуальной программе. Их держат изолированно от курсантов и преподавателей.

Конспирация что надо! Тимофей нервно раздавил выкуренную папиросу о стеклянную пепельницу, едва ли не до самых краев заполненную окурками.

Дело значительно усложнялось. Можно было бы подкараулить резидента и взять его в тот самый момент, когда он захочет извлечь закладку. Но в этом случае Зеленчуку придется предоставить значительную свободу, что является большим риском. Присутствует большая вероятность, что он попытается перехитрить приставленных к нему контрразведчиков и вернуться к немцам. А еще опытный резидент может рассмотреть скрытую опеку, что окончательно спугнет его и заставит в дальнейшем действовать куда более осмотрительно. Значит, придется придумать что-то иное.

— Опиши внешность диверсантов, что были с тобой. Назови их особые приметы!

— Один из них был высокий, долговязый, я понял так, что именно он командир группы. Он самый старший из них, лет сорок будет. Второй — коренастый, широкоплечий. Шея во-от такая толстая, — показал Бойко пальцами. — Третий, радист, самый молодой из них, худощавый, скуластый. Никаких особых примет не заметил… Но вот советскую власть ненавидят люто! Это у них в крови! Насколько я понял, все трое бандеровцы, прошли подготовку в диверсионном лагере. Хотели основательно пошуметь в советском тылу, как один из них выразился, «чтобы москалям на том свете икалось!». Что еще можно сказать… На местности ориентируются хорошо. Возможно, они откуда-то отсюда или им приходилось бывать здесь раньше.

— Не сказали, когда именно должны совершить теракт?

— Про теракт они не говорили что-то конкретное. Просто как-то обмолвились, что после дела уходят в другой квадрат на соединение с УПА.

— С какой целью?

— Повстанцы готовят какую-то крупную диверсию.

— Куда именно они направились, покажи на карте.

Вытащив из планшета карту, Тимофей аккуратно расправил ее. Некоторое время Бойко внимательно разглядывал карту, вчитывался в название местности, потом уверенно ткнул пальцем:

— Вот сюда они пошли! — и вдруг спросил с надеждой: — Меня помилуют?

Немецкий агент указал сорок третий квадрат, через который проходила железная дорога. Получается, что диверсанты собираются подорвать железнодорожный состав. Этот район — наиболее уязвимое место с точки зрения охранения, а значит, наиболее благоприятный для теракта на железной дороге. Залесенный, неспокойный, и в нем постоянно случаются стычки с бандеровцами, чувствующими себя в деревнях и в селах едва ли не полновластными хозяевами.

Охранение железной дороги осложнялось тем, что ее с двух сторон плотной стеной обступали сосны. Подойти к ней можно совершенно незамеченными для патрулей, несущих здесь круглосуточную охрану, за несколько минут заложить под рельсы заряд и так же незамеченными раствориться в чаще.

Романцев поднял на диверсанта потяжелевший взгляд:

— Скажу тебе так, откровенно… Если ты где-то соврал… У тебя нет ни одного шанса выжить. — Посмотрев на караул, стоявший в дверях и ожидающий его приказа, распорядился: — Уведите его!

Когда арестованного увели, Тимофей приказал Щербаку:

— Взять под круглосуточное наблюдение усадьбу… Надеюсь, мне не нужно инструктировать, как это сделать пограмотнее?

Последние слова прозвучали несколько раздраженно. Старшина невольно вытянулся, демонстрируя послушание, и Тимофей тотчас пожалел о сказанном. Не заслужил старшина такого тона, делает все грамотно, старается, следовало бы как-то удержаться от резкостей.

— Никак нет, товарищ капитан. В штабе есть одна комната, через которую просматриваются все подходы к беседке. С внешней стороны тоже поставим наблюдателей.

— Сделайте как-то ненавязчиво, — помягче напомнил Тимофей, — чтобы он ничего не заподозрил. Знаешь, Богдан, мне кажется, что этот гад где-то рядом. В дивизии что-то неладное происходит. На прошлой неделе гаубицы отстрелялись по аэродрому, а ведь он был замаскирован, с воздуха так просто не увидишь. Затем немцы совершили авианалет на школу, где останавливался представитель Ставки… Хорошо, что ему нужно было срочно выезжать, а задержись он на каких-то минут тридцать… А два дня назад машина командарма чуть в засаду не попала. Выручила дозорная группа, выявила засаду.

— Не случайно все это, — согласился Щербак, понимая опасения Романцева.

— У нас нет времени, чтобы ждать, когда где-то еще рванет. Мы должны действовать на опережение. Ты уже давно здесь, местность знаешь хорошо, как думаешь, в какую часть квадрата они могли направиться?

— Сложно сказать… Сорок третий квадрат очень непростой… Особенно уязвим вот этот отрезок, — показал старшина на участок железной дороги, рассекающий сосновую чащу. — Месяца два назад мы здесь выявили бандеровские «схроны».

— Знаю. Где еще может рвануть?

— Думаю, они могут напасть на склад с горючим. Если такая диверсия удастся, то это очень навредит фронту. Склады тоже находятся в этом квадрате. Вот здесь… Могут просто отравить колодцы какой-нибудь холерой. Кто знает, может, у них в вещмешках яд? Особенно благоприятен для диверсии вот этот угол, он граничит с сорок вторым квадратом, где оживленная трасса. Народу здесь всегда много, идет пехота, бараки для жилья стоят, а колодцы прямо к дороге подступают.

Тимофей призадумался. В словах старшины укрывалась истина. Этот участок и в самом деле был очень густо населен, к фронту идут большие группировки войск. Если их поразит тяжелая заразная болезнь, то дальше она может распространиться по всей армии. Тогда придется отводить войска, локализовать район. Хлопот будет много!

— Не могу не согласиться с тобой, — озадаченно произнес он. Некоторое время о чем-то размышлял, прикидывал, потом произнес не без некоторого колебания: — Но без рации им тоже не обойтись. Сделаем вот что, я сегодня свяжусь со штабом армии, попрошу их усилить патрулирование вдоль железной дороги, на складах, в местах скопления военных и гражданских. А мы с тобой вернемся в лес и понаблюдаем за местом, где спрятана рация. Должны же они сообщить своему абверовскому командованию, как устроились и когда приступают к выполнению задания!

— Сейчас отделение Чернобровкина присматривает за рацией, — глянув на часы, сказал старшина.

— Выдвигаемся!

Глава 8

Ты же его убил!

До леса доехали на «Виллисе». Автомобиль трясло и бросало на фронтовых дорогах, как суденышко, угодившее в бурю, в одном месте он даже рухнул передними колесами в глубокую яму и крепко увяз в топкой грязи. Пришлось изрядно покорячиться и попотеть, прежде чем вытащить легковушку на твердый грунт, но обошлись без поломок. Далее предстояло километров пять пройти по лесу пешком. Когда обозначился конец пути, Романцев не выдержал и произнес в некотором раздражении:

— Вот послушай, старшина, мы уже почти подошли к тайнику, а я что-то не вижу никаких дозорных.

— Потому что прячутся хорошо, — довольно улыбнулся Щербак. — Слышали, как сойка свистела?

— И что?

— А помните, сколько раз?

— Я не прислушивался, — буркнул Тимофей.

— А зря. Три раза пропиликала птаха, товарищ капитан. Первый раз — в километре отсюда, когда мы к балке подходили. Второй раз — где-то метров за пятьсот отсюда, когда мимо полянки с ромашками прошли. А в третий раз — метров за сто от тайника. Это разведчики вас так поприветствовали. Передавали вас, так сказать, из рук в руки, чтобы с вами ничего не случилось.

— Тоже мне, ангелы-хранители, — хмыкнул Романцев.

Вышли на полянку, на которой был запрятан тайник.

— Почему здесь никого нет? — повертел головой Тимофей. — Нужно, чтобы кто-то за рацией вблизи присматривал.

— Обижаете, товарищ капитан! Как же можно иначе-то? За рацией тоже следим. Миронов, предстань!

Неожиданно густой смородиновый куст, стоявший метрах в пятнадцати от капитана, ожил, и Романцев увидел довольно улыбающегося Миронова.

— А Каштанов где запрятался? — спросил старшина.

Сухая листва у ног капитана дрогнула и прямо из-под земли возник улыбающайся боец в маскхалате.

— Здесь я… Товарищ капитан, вы мне на ногу наступили. Неужели ничего не заметили?

— Не заметил, — признался Романцев. — Молодцы, неплохо сработали! С ногой все в порядке, надеюсь, не раздавил?

— Мне пришлось потерпеть. Теперь на этом месте синяк будет.

— Ты его бадягой разотри, помогает! — с ухмылкой посоветовал Тимофей. — Можешь записать его как легкое ранение. И много вас таких леших тут попряталось?

— Восемь человек, — ответил Щербак. — А еще на дальних подступах люди стоят. Перекрыты все тропы. Так что мимо разведки никто не пройдет. А если вдруг пойдет что-нибудь не так, так из тройного кольца ему не выбраться.

— Хорошо сработано. Хвалю! Так где мы его подождем? Надеюсь, не на дереве?

— Вон тот бугорок видите? — показал старшина на небольшое возвышение метрах в пятидесяти, заваленное сухостоем.

— Вижу.

— Вот в нем и спрячемся. А из него на все стороны подходы будут видны.

— Ловко придумали, настоящая берлога, когда это вы ее успели соорудить?

— Еще вчера.

— А диверсант, случайно, не увидел все ваши приготовления? — с сомнением посмотрел капитан на старшину.

— Все в порядке, товарищ капитан. Одни делали убежище, а другие подходы охраняли.

— Тогда пойдем!

Куча из сухостоя возвышалась между двумя могучими соснами и выглядела вполне естественно. Такие наносы нередко случаются во время урагана, когда поломанный сухостой прибивает ветром к препятствию. Со временем стихийное сооружение все более крепнет, за него цепляются колючие ветки и трава, оно становится местом погребения листьев. А еще через год превращается в идеальное место для перегноя, заметно проседает, спрессовывается, затем на нем начинает расти трава. Так что место для наблюдения было выбрано весьма удачно. Диверсант пройдет рядом и даже не обратит внимания на сооружение.

Лаз находился у самой земли, пришлось буквально вползать в бугор, распластавшись по земле, но уже внутри было достаточно много места для двоих.

Переждали ночь, выдавшуюся прохладной и росистой. Темнота давила так, что было больно глазам. Но всю ночь Тимофей не сомкнул глаз, усиленно всматривался в черноту, а рядом ворочался старшина, прислушиваясь к тревожным шорохам.

Ближе к утру пропищала дважды сойка, ей отозвалась другая лесная пичуга, столь же задиристо, и Щербак негромко произнес:

— Он идет, товарищ капитан. Сейчас будет здесь.

Минут через пять Романцев увидел человека в маскхалате, приближавшегося к поляне. Подходил он без спешки, ступал аккуратно, старался не наступать на попадающиеся на пути сухие ветки. Останавливался, прислушивался. В общем, шел так, как ходит человек, который хочет остаться незамеченным.

Ступил на поляну, вновь осмотрелся, будто что-то почувствовал. Не решался подходить к тайнику с рацией, все чего-то выжидал, всматриваясь пристально в рассеивающейся сумрак.

— Будем брать, как только он начнет распаковывать рацию, — шепотом напомнил Романцев.

Убедившись в безопасности, диверсант подошел к тайнику. Аккуратно приподнял вырезанный дерн и бережно положил его рядом. Затем вытащил из ямы лапник и уложил рядом. Старшина просвистел сойкой в тот самый момент, когда немецкий агент, присев на корточки, ухватился за ранец с рацией.

Неожиданно из-за дерева выскочили двое бойцов: один со стороны спины, отрезая путь к отступлению, а другой шагнул прямо на него, наставив в грудь автомат:

— Поставь рацию!

Диверсант, не успевший распрямиться, продолжал держать в руках ранец с рацией. В следующее мгновение он швырнул ее в стоявшего напротив бойца и мгновенно вытащил из-за голенища нож. От неожиданного удара рации в грудь боец на какое-то время потерял равновесие, ствол автомата колыхнулся, прицел сбился. Диверсант уже прыгнул на бойца, повалил его на землю и занес для удара нож. Контрразведчик, стоявший позади, подскочил и ударил диверсанта прикладом по затылку. Не удержав вдруг потяжелевший нож, диверсант выронил его из ослабших пальцев и завалился на спину, разбросав по сторонам руки.

Раскидывая в сторону ветки, на поляну, сжимая в руке пистолет, выскочил Романцев. Склонился над упавшим радистом и неодобрительно покачал головой:

— Да ты же его убил, Иванцов! А поаккуратнее как-то нельзя было? Я же всех предупреждал, он нам живым нужен!

— Товарищ капитан, так кто же знал, что он такой хлипкий? — виновато ответил красноармеец.

— Ох, усложнил ты нам задачу! — продолжал сокрушаться Романцев. — Трибунал по тебе плачет!

Старшина Щербак постучал по щекам упавшего диверсанта и обрадованно произнес:

— Кажись, дышит. Вставай, сволочь фашистская! — тряхнул он его за шкирку. — Вставай! — и отвесил хлесткую пощечину. Диверсант открыл глаза, непонимающе уставился прямо перед собой. — Я бы этому гаду еще добавил. Из-за него хороший человек чуть под трибунал не попал. — Старшина умело его обыскал, вытащил из карманов документы, из кобуры выудил «ТТ». — Возьмите, товарищ капитан.

Едва пролистав военный билет и командировочное предписание, Романцев спрятал их в планшет.

— Дай я с ним сам поговорю, — сказал он и наклонился над диверсантом, понемногу приходившим в себя. — Когда от вас отошел старший сержант?

Сжав челюсти, диверсант хмуро смотрел на склонившегося над ним Романцева.

— Я не знаю.

— А кто за тебя будет знать? — Тимофей ткнул ствол пистолета прямо ему в лоб. — Говори, если не хочешь, чтобы мы тебя прямо в этой яме закопали! Твое имя?!

— Григорий Панаевский, — выдавил из себя диверсант, пытаясь приподняться.

— Сидеть! Какова твоя роль в группе?

— Я — радист.

— Кто у вас старший?

— Фрол Кравченко. Он меня сюда послал за рацией и документами.

— Это его настоящее имя?

— Нет, по абверовским документам.

— Как звать второго?

— Василий Рубан, имя и фамилия тоже не настоящие.

— Где они находятся?

— В землянке, недалеко отсюда.

— Вы уже забрасывались сюда?

— Да, — не сразу ответил Панаевский.

— Что за землянка?

— Ее перед самым отступлением соорудили.

— Почему рацию оставили?

— Нести тяжело. А тут еще и взрывчатка.

— Запарились, значит, — хмыкнул Романцев. Достав карту, сказал: — В какой квадрат идете?

— Вот сюда, к этому изгибу. Там небольшой мосток проложен через какую-то промоину, вот под опору и заложим взрывчатку, — показал диверсант на полоску железной дороги, рассекающей зеленое пятно лесного массива. — Наша задача заблокировать участок в районе Детковцы, а потом выдвигаться в Броды. Там нас должны встретить бойцы УПА.

— Зачем?

— Организуется какая-то крупная акция, но какая именно, я не знаю. Я всего лишь радист.

Железная дорога проходила через расположение Тринадцатой армии, была одной из главных артерий, снабжающих боеприпасами Первый Украинский фронт. Удар решено было нанести по самому уязвимому месту. На восстановление путей потребуется немало времени, а значит, в случае наступления немцев Первый Украинский немедленно ощутит нехватку боеприпасов.

— Когда именно они должны подойти к мосту?

— Возможно, уже подошли… Товарняки по этой линии ходят часто, любой из них может быть взорван.

Поезда через Детковцы ходили каждые полчаса. Не исключено, что в это самое время диверсанты уже подкладывали под рельсы взрывчатку. Значит, времени для их задержания практически не остается. Мост может взлететь на воздух в любую минуту.

— Так, где у нас радист? — обернулся Романцев к бойцам.

— Я здесь, товарищ капитан, — вышел вперед боец.

— Разворачивай свою радиостанцию! — приказал ему Тимофей.

Сняв с плеч двадцатикилограммовый груз, красноармеец принялся быстро распаковывать рацию. Вытащил штыковую антенну, включил питание и принялся вращать ручки, настраивая на нужный диапазон.

— Телефонной связи до штаба хватит? — спросил Тимофей.

— Так точно, — откликнулся радист, — даже еще запас останется километров на двадцать!

Романцев взял телефонную трубку — послышались характерные эфирные шумы, иной раз в эфир прорывались какие-то хрипы, но модуляция была устойчивая.

— Первый, говорит Девятый, как слышите меня, прием! — проговорил он.

— Говорит Первый. Что у вас? — отозвался мужской грубоватый голос, измененный эфирными шорохами. — Прием!

— Первый, передаю срочное сообщение. Нами захвачен диверсант. Он утверждает, что в район Детковцы вышла диверсионная группа… — В какой-то момент треск усилился. Усомнившись в том, что его услышали, Тимофей переспросил: — Как слышите меня?

Прием!

— Девятый, слышим вас хорошо, продолжайте, — проговорил тот же голос. — Прием!

Уплывающая модуляция стабилизировалась, треск заметно уменьшился, были слышны лишь едва различимые щелчки.

— Первый, задача диверсантов — подорвать железнодорожные пути вместе с проходящим по нему эшелоном. Не исключено, что диверсанты уже находятся на месте. Мы бы вас просили прекратить на время железнодорожное движение по этой ветке. Как слышите меня? Прием!

Некоторое время в эфире звучал лишь усиливающейся шорох. Информация была услышана. Решение должно быть скорым, а значит, непростым. Кто-то обязан был взвалить на себя ответственность за приостановку боеприпасов Первому Украинскому фронту. В этот самый момент через плотный шорох он различил голос человека, привыкшего принимать ключевые решения. Слова простые, рубленые, как штыковая атака. Затем радист заговорил вновь:

— Девятый, ваше уведомление принято к сведению. Железнодорожное сообщение через мост будет на некоторое время приостановлено. Ваше дальнейшее действие? Прием?

— Первый, идем по следам диверсантов. Как слышите, прием!

— Слышим вас хорошо, постарайтесь взять их живыми. Понапрасну не рискуйте, при оказании сопротивления — уничтожьте! У вас достаточно людей? Может, отправить подкрепление. Прием!

— Первый… Людей для выполнения задачи достаточно. Попытаемся справиться своими силами и взять диверсантов живыми. Передвижная воинская группа может спугнуть диверсантов и вынудить их уйти в другой район, тогда поиски затруднятся. Прием!

— Девятый, вас понял. Мы высылаем к вам саперов для обезвреживания железнодорожных путей. Держите нас в курсе. До связи!

Романцев с видимым облегчением передал трубку радисту. Интересно, кто же это был? Начальник штаба армии или все-таки сам командующий?

Впрочем, какая разница, разрешение получено!

— Жить хочешь? — обратился он к Панаевскому.

— Да.

— Тогда топай давай! С нами пойдешь! Расскажу тебе по ходу, что нужно делать.

Глава 9

Завяжите рану, сдохнет!

— Далеко еще? — спросил Романцев.

— Где-то с полкилометра осталось, — ответил диверсант.

— Сделаешь так, как мы с тобой условились, будешь жить. Если пойдет что-нибудь не так, пеняй на себя! Отправишься к праотцам вместе с остальными. Им все равно некуда деться! Квадрат блокирован. Давай, пошел вперед! И не забывай, мы будем держать тебя на мушке. Если пойдет что-то не так… тебе достанется первая пуля! — предупредил его Тимофей.

Панаевский лишь кивнул и уверенно зашагал в сторону небольшого ельника. Протопав метров пятьсот, спрятался за стволом, сложил руки и прокричал кукушкой. Получилось очень похоже. Ему в ответ, быть может, несколько торопливее, чем следовало бы, ответили кукованием. После чего на тропу вышел командир отряда диверсантов Фрол Кравченко — высокий человек в маскхалате, с сутулыми плечами и непропорционально длинными руками. Точно такой, каким его описывали.

— Что-то ты подзадержался.

— Помехи были… Не мог сразу выйти в эфир.

— Передал в Центр?

— Да. Добрались благополучно. Вышли на объект.

— Что они ответили?

— Пожелали успешной работы.

— А вещмешок принес? — спросил Кравченко.

— Да, здесь он, — скинул Панаевский на траву вещмешок.

— А у нас здесь все не в масть! — сокрушался командир отряда. — Только было заложили мину под рельсы, а все эшелоны куда-то запропастились. То через каждые пятнадцать минут идут, а тут полтора часа уже прошло, и как отрезало. Ни одного! Хотя бы вшивенький какой-нибудь с москалями прошел… Так и такого даже нет! Ну, не везет, что тут сделаешь!

Панаевский внимательно слушал командира группы, напряженно посматривая по сторонам. Кадык на его тощей тонкой шее то поднимался, а то вдруг падал, отсчитывая скорбные минуты. Капитан обещал выйти из укрытия, как только появится командир группы, однако по какой-то неведомой причине медлил.

Вокруг установилась тишина. Ветерка тоже нет, даже листик не шелохнется. В какой-то момент Панаевскому захотелось броситься в близстоящие кусты, затеряться в зарослях. Главное, вырваться из лесного массива, выйти на магистраль, перегруженную транспортом и пешими колоннами, а там среди тысяч людей его никто не отыщет. Под маскхалатом пряталась гражданская одежда, в карманах хорошие документы. На худой конец, первое время можно будет переждать в одной из землянок, каковых здесь понатыкано немало, а дальше продвигаться в глубь территории. Уж там точно о нем никто не слышал! Затеряться среди местного населения, назваться инвалидом. Еще можно будет поменять документы. В нынешнее военное время найти подходящий паспорт не составит большого труда. Сколько мужиков на фронтах перебило! Любая сердобольная баба рада будет помочь! Главное, подойти к ней грамотно, слова подходящие подобрать…

Панаевский даже сделал два крошечных шажка в сторону растопыренных веток, готовых к колючему объятию, но в этот самый момент почувствовал, как в самой середке позвоночника зачесалось. Скверная примета: оказался в прицеле автомата.

— А ты что такой напряженный? — неожиданно спросил молчавший до этого второй диверсант, Рубан, стоявший немного в стороне. — Что-то ты сам на себя не похож. То молотишь без умолку, как мельница, а то вдруг будто воды в рот набрал! Ты онемел, что ли? Или, может, тебе у Советов поплохело?

Ответить Панаевский не успел. Неожиданно кусты за спиной Рубана раздвинулись, и на поляну, замахнувшись автоматом, шагнул старшина Щербак. Удар приклада пришелся точно в центр затылка диверсанта. Ноги Рубана подкосились, и он неуклюже рухнул на бок, подломив под себя ногу.

На другой стороне поляны уже завязалась яростная борьба — командир диверсионного отряда Кравченко активно оказывал сопротивление, пытаясь вырваться из тесных объятий контрразведчиков, но Романцев с бойцами сбили его с ног, перевернули на живот. В отчаянном усилии Кравченко пытался дотянуться до голенища, за которым пряталась финка, но капитан яростно вжимал колено ему в спину, не давая возможности подняться; еще двое контрразведчиков держали его за голову и ноги. Сопротивление было сломлено. Диверсант глухо рычал, матерился, выкрикивал проклятия, но Романцев уверенно заламывал ему руки за спину.

— Никуда ты не денешься! — затягивал Миронов на запястьях диверсанта веревку. — Отбегался, голубчик!

— Посади его, — распрямился Тимофей.

Бойцы подняли Кравченко за ремень и посадили на траву. Второй диверсант, уже со связанными руками, продолжал лежать, понемногу приходя в себя.

— Приведите его по-быстрому в себя, у нас нет времени ждать! — сказал Романцев.

— Сделаем! — охотно отозвался старшина. Открыл флягу и брызнул спирт на разбитую голову. Диверсант негромко простонал, открыл глаза и посмотрел по сторонам. — Эти иуды все живучие!.. Чего вылупился-то? — хмыкнул старшина. — Отвоевался ты!

— Усадите их рядышком… — Бойцы подтащили Рубана к Кравченко. — Вот так… Все правильно, пусть посмотрят друг на друга, подумают малость, авось что-нибудь да вспомнят, — сказал Романцев, доставая табачок, умело и быстро свернул самокрутку. Теперь торопиться было некуда, времени достаточно, чтобы насладиться дымком. Вполне заслуженный передых! — А воздух-то какой свежий, — проговорил он, сделав первую затяжку. — Все хочу завязать с куревом, да как-то не получается. Знаешь, все из-за нервов… Вот из-за таких нелюдей, как вы, приходится дымом природу травить. А так бы стоял в лесу и дышал полной грудью! Э-эх, а хорошо-то как, мать вашу!.. Вот сидишь ты здесь, Кравченко, на траве, отдыхаешь… Думаешь о чем-то там своем… Мечтаешь! Война для тебя уже закончилась… Если что и ждет тебя, так это виселица, как предателя Родины! А мне вот еще таких прихвостней фашистских ловить нужно. Что я и делаю с большой радостью и буду дальше ловить… Пока жив! Ладно, побалакали, и хватит! А теперь отвечай на вопрос: какое у вас было задание? Предупреждаю сразу, лимит на терпение исчерпан. Ждать не стану! Начнем с тебя, — повернулся Тимофей к Рубану и отшвырнул остаток цигарки в сторону. — Ну?

— Мне ничего неизвестно, — произнес Рубан, не отрывая взгляда от земли. — Все распоряжения получал командир группы, вот с него и спрашивайте.

Романцев перевел взгляд на Кравченко — перед ним сидел матерый враг, просто так его не победить, придется потрудиться. Такой тип людей понимает только силу — грубую, беспощадную, ломающую хребет. Так хочется быть добрым, великодушным, улыбаться всем подряд, а жизнь постоянно вносит свои коррективы. Самое время доставать железную дубинку!

— Не люблю капризных… Приказываю данной мне властью, — суровым голосом произнес Тимофей, — расстрелять бывшего бойца Красной армии Василия Рубана за измену Родине… Так ведь тебя зовут? Хотя какая, в сущности, разница, под каким именем эта собака сдохнет! Выполнять приказ!

— Есть, выполнять приказ! — охотно откликнулся Щербак и скинул с плеча автомат.

— Послушайте, чего вы так сразу-то, — побелел Рубан, — ведь можно же как-то…

Короткая очередь пробила грудную клетку предателя — в стороны брызнули лоскуты маскхалата и обожженной плоти, и он тяжело упал в траву. Щербак по-деловому закинул автомат за спину.

— Итак, твоя настоящая фамилия? — обратился Тимофей к диверсанту.

— Павличенко… — побледнев, ответил тот.

— Уже лучше, вижу, одумался, — хмыкнул капитан. — Значит, Павличенко… Хрен редьки не слаще… Итак, Павличенко, повторяю еще раз, какое у вас было задание?

Диверсант нервно и сдавленно сглотнул, покосился на старшину, который, оторвав ромашку, принялся срывать с нее лепестки, загадывая на любовь. У каждого свои дела. Интересно, на кого это он гадает? Наверняка на связистку Марусю. Второй боец с интересом рассматривал немецкий нож.

— Не было никакого задания.

— Дай мне сюда финку, — повернулся Романцев к бойцу.

Тот немедленно передал капитану клинок. Вещица и в самом деле была качественной. Лезвие из крепкой легированной стали без малейшей щербинки. Ручка из темного орехового дерева, на широком заклепе герб Третьего рейха.

— Хорошая игрушка, — одобрительно произнес Тимофей, потрогав остро заточенное лезвие, — таким лезвием даже бриться можно. Что же на нем написано? Готический шрифт… «Meine Ehre heißt Treue». «Верность — моя честь», — перевел он. — Чья это?

— Того, — показал Павличенко на убитого диверсанта, валявшегося в траве.

— Теперь она ему без надобности. Только я хочу сказать, что наш красноармейский «финач» не хуже будет. Я своим «НР-40» целую дюжину таких гадов, как он, на тот свет отправил. А этим даже банки консервные открывать побрезгую. О какой чести тут написано?! — спросил Романцев и с силой воткнул клинок в бедро диверсанту.

Тот дернулся и дико взвыл:

— Ааа!!

— Это эсэсовский кинжал! Как давно ты в эсэс?! — Диверсант глухо стонал. — Отвечай, иуда! — занес Романцев руку с кинжалом для второго удара.

— Шесть месяцев, — поспешно произнес диверсант.

— Сколько же ты крови успел пролить, гадина фашистская! Теперь знаешь, как это больно, когда собственная кровушка течет! Клятву эсэс давал?! Не слышу? Громче! — пнул Романцев по раненой ноге.

— Ааа! Давал!

— Повтори мне ее сейчас, здесь! Ну?! — приставил Романцев кинжал к горлу диверсанта.

— «Клянусь тебе, Адольф Гитлер… как фюреру и канцлеру Рейха… Быть верным и мужественным… Я торжественно обещаю быть преданным тебе и назначенным тобой начальникам до самой смерти, да поможет мне Бог».

— Значит, Адольфу Гитлеру решил прислуживать, а не трудовому народу служить! Иуда! — Тимофей со всего размаха пнул в лицо диверсанту. — Я тебя здесь же сейчас прирежу, как пса шелудивого!

— Товарищ капитан, — шагнул вперед старшина. — Здесь ведь…

— Отставить! — громко выкрикнул Романцев, зло посмотрев на Щербака. И уже тише добавил: — Меня не интересует твое мнение… Тебе все понятно, старшина?

— Так точно, товарищ капитан! — слегка вытянулся старшина.

— Тогда ладненько… Итак, продолжим, — произнес он миролюбивым голосом. — Какое задание было у вашей группы? В следующий раз я воткну этот нож тебе в горло.

— Мы должны были подорвать железную дорогу, — простонав, заговорил Павличенко. — Дальше пробраться на железнодорожный вокзал и подложить в кучу с антрацитом мину.

— С размахом работаете, — хмыкнул Тимофей. — Как выглядит эта мина?

— Она у меня в вещмешке. Очень напоминает кусок угля.

Капитан поднял вещмешок и вытащил из него предмет, очень похожий на большой угловатый кусок антрацита.

— Это, что ли, мина?

— Да, она.

Тимофей повертел ее в руках. Ничего, что было бы похоже на взрыватель или хотя бы место, куда можно завернуть запал.

— Откуда она у тебя?

— Ее для нас сработал технический отдел абвера.

— Как работает мина?

— Не могу сказать точно, — пожал плечами Павличенко. — Наша задача проследить, чтобы во время загрузки она попала в паровоз, а как только она окажется в полыхающей топке, так тотчас сработает.

— Какова сила взрыва?

— Как нам объяснили в абвере, вагон разнесет к чертовой матери! Если эшелон будет загружен боеприпасами, так снаряды тотчас сдетонируют. Будет один сплошной взрыв длиной в поезд… Перевяжите меня, — взмолился диверсант, зажимая рану ладонью. — Ведь хлещет же, как из кабана!

— Перевязку сначала заслужить нужно. Какие еще диверсии должна провести ваша группа?

— Неподалеку отсюда в селе Семячи есть продовольственный склад. Он плохо охраняется, планировали взорвать его. Если повезет, подорвать еще несколько продовольственных магазинов. Желательно в гарнизонах.

— Каким образом? Думаете беспрепятственно привязать мину на ручку двери и вас при этом никто не заметит?

— В вещмешке есть несколько буханок хлеба, это мины, хотели подбросить их в магазин. Перевяжите…

Романцев заглянул в вещмешок и вытащил из него две буханки, практически ничем не отличимые от настоящих. Даже свежие на ощупь, с вкусным запахом, разве что немного потяжелее обычного хлеба. Но оно как-то незаметно, если не сравнивать. А потом, кто же откажется от дополнительных граммов? Так оно посытнее будет!

— Как ты собирался их подкладывать? Рассчитывал ходить по магазинам и предлагать свой хлеб, так, что ли? — сурово спросил Тимофей.

— Нет… Нам обещали помочь. У повстанцев в каждом селе свои люди.

— Как вы собирались попасть на железнодорожный вокзал? Это режимный объект, он находится в ведении НКВД.

— В Тринадцатой армии у абвера есть свой человек, он должен был передать нам пропуска.

— Что за человек? Как он выглядит?

— Не знаю… Его знает только командир отряда повстанцев, лично поддерживает с ним связь. Знаю, что по званию он — майор.

— Где находятся бандеровцы? — развернул карту Романцев.

— Мы должны были выйти в этот район, — ткнул пальцем допрашиваемый в неприметный ручеек. — Там нас должны встретить и отвести в землянку.

— Кого ты знаешь из этого отряда?

— Только командира отряда… Ну, перевяжите же!

— Потерпишь. Как ты с ним познакомился?

— Мы вместе учились в Полтавской диверсионно-разведывательной школе. Он местный… После первой командировки он по заданию командования остался с повстанцами и возглавил отряд…. Вы хотите выманить их из леса? Из этого ничего не выйдет. Если они почувствуют что-то неладное, ни за что не пойдут на контакт. А еще хуже — положат всех из автоматов. Я бы на вашем месте не рисковал.

— Товарищ капитан, тут у второго в вещмешке еще и булыжники какие-то лежат, — сказал старшина, вытаскивая камень.

— Поосторожнее, — предупредил диверсант, — внутри взрывчатка. Взлетим все на воздух!

Романцев осмотрел извлеченную из вещмешка взрывчатку. По внешнему виду от камней не отличима.

— Это тоже для диверсии?

— Да.

— Где вы должны были их установить?

— В местах скопления войск и на пути движения колонн. Такие взрывчатки чудовищной силы, взрыв происходит от акустических колебаний, срабатывает при прохождении колонны солдат. Сама мина с большим поражающим эффектом, во взрывчатку начинены гвозди и металлические шарики.

— И все это придумано в абвере? Тоже в техническом отделе?

— Да, — подтвердил Павличенко.

— Как часто проводятся взрывы с использованием маскировки? — спросил Романцев. Попробовав буханку на вес, тщательно осмотрел: ни отверстия, куда мог вы вкрутиться запал, ни каких-то кнопок для нажима. Как же она все-таки работает?

— Постоянно! Все операции с применением специальных мин имеют высшую оценку результативности. Знаю, что абвер очень ценит разработчиков этих мин.

— Кто-нибудь, кроме вас, готовился к таким диверсиям?

— Да. Нас было три группы, — негромко, преодолевая боль, через стиснутые зубы произнес Павличенко. — Краем уха я слышал, что не одну группу должны были сбросить где-то над Москвой, а другую под Ленинградом. Но куда именно, не знаю. Обсуждать между собой предстоящие задания строго запрещено. В случае нарушения инструкций — сразу отправляют в штрафной лагерь.

— Значит, где-то под Москвой и в Ленинграде… Проверим, — угрюмо пообещал капитан Романцев, черкнув в блокнот. Информацию следовало передать полковнику Утехину, он знает, как грамотно ею распорядиться. — Куда вы заложили мины?

Павличенко повернул голову и показал через редколесье на железнодорожную насыпь:

— Видите у поломанной сосны небольшой мостик? Заложили под правую опору.

— Разберемся… Подождем саперов, скоро они подойдут. И завяжите ему рану, сдохнет ведь! Нам он живой нужен.

Глава 10

История предательства

Солнце слегка посмурнело, оно и к лучшему. Последние несколько дней жара приближалась к точке кипения. Потянуло влагой, скукожившиеся легкие расправились. Напротив него за небольшим столом смиренно сидел Иван Бойко и терпеливо ожидал вопросов. Торопиться было некуда. Разговор предстоял обстоятельный и долгий, а без курева в таких делах никак!

Тимофей распечатал пачку папирос. Обычно он предпочитал махорку, оставляя папиросы для особого случая, но сейчас решил не скупиться. Вчера вечером в качестве поощрения командир полка выделил ему от своих щедрот пять пачек «Беломорканала». Для передовой такой изысканный табак — настоящее богатство!

Первую пачку Романцев искурил с час назад. Если так пойдет дальше, то к концу недели от подарка останутся только приятные воспоминания. Следовало поумерить аппетит, но рука вопреки его воле сама потянулась к пачке.

— Начнем сначала… Как ты попал в плен?

— Может, папироской угостите, а то без курева совсем тошно, — попросил Бойко.

Делиться табачком с немецким агентом в планы Романцева не входило. Но допрос — штука деликатная, имеет свои неписаные правила, психологические приемы, их следовало соблюдать, чтобы достигнуть нужного результата. А потому отказывать в желании арестованному было бы ошибочно. Пусть немецкий холуй видит, что его уважили, глядишь, станет более красноречивым.

— Держи, — протянул ему папиросу Тимофей.

— «Беломорканал», — едва ли не с придыханием протянул диверсант. — Лучшего курева и не бывает.

— У немцев таких не курил?

— Нет у них таких. Табачок должен быть ядреный и горький, а у них такой, как будто бы конфетой закусил.

Романцев поднял со стола зажигалку, чиркнул кремневое колесико и поднес вспыхнувший огонек к губам Бойко. Тот, поблагодарив кивком, пыхнул дымом.

— Я ведь такие папиросы только до войны курил. Неожиданно разоткровенничался: — Можете не верить, но мне запах этого табака даже снился. Сплю, а у меня нос дерет, горло щекочет, хочется почесаться, а сделать ничего не могу. Вот и просыпаюсь среди ночи… Когда в лагере был, мне думалось, что за одну затяжку могу половину жизни отдать.

— Кто знает, может, и отдашь, — усмехнулся Тимофей. — Посмотрим, как наш разговор с тобой будет складываться. Слушаю!

— В плен я попал в сорок втором, в июне, под Воронежем. Поначалу вроде бы даже наступать начали, а потом вдруг нам в тыл немецкие танки ударили. Оказалось, они прорвали наш фронт и сами пошли в контрнаступление… Большего страха я в жизни не испытывал… Гусеницы крушили на своем пути все подряд! Лязг стоит, треск, грохот! Даже не знаю, как и уцелел… Столько людей они на свои гусеницы намотали, что и представить страшно. — Похоже, что воспоминания для Бойко были тяжелыми, крепился как мог. Голос звучал спокойно, выдавали лишь слегка подрагивающие пальцы. — Вот поймите наше состояние, мы наступаем, жмем немца изо всех сил! Воюем неплохо, а нам в спину немецкие орудия колотят! А дальше нашу дивизию заперли в районе Барвенково. Ни вперед, ни назад — нет выхода! Пытаемся прорваться, а только все без толку. Столько народу напрасно полегло… А тут еще и авиация на наши позиции налетела. Били так, что голову нельзя было поднять. Шарахнуло и меня… А когда глаза открыл, смотрю, фриц идет. В одного пальнул, во второго, а я у него на очереди… Раненых они достреливали. И тут даже не представляю, откуда во мне силы взялись. Поднялся и смотрю на него. Думаю, главное, не свалиться, вот если сейчас рухну, так он меня просто лежащего пристрелит. Вижу, что-то в его взгляде переменилось, он качнул так стволом, дескать, туда иди. Глянул я назад, а там нескончаемая колонна из таких вот горемычных, как я… И у каждого в глазах такое отчаяние, что скулы сводит.

— Что было потом?

— А что было? Ад был! — как-то просто пояснил Иван Бойко. — Для нас даже помещения не нашлось. Просто огородили кусок территории в поле, вот это и был для нас лагерь. А сколько таких лагерей было по всей России!.. Никто и не считал… Каждый день более десятка красноармейцев умирало: кто от голода, кто от жары, кто от жажды… От ран, конечно, очень много поумерло. Ведь помощи-то никакой.

— Как ты стал служить на немцев?

Губы болезненно сжались, образовав в самых уголках морщины. Вот с этих морщин и начиналась история предательства.

— А потом пришел пропагандист и начал агитировать на сотрудничество с немцами. Холеный такой, с тонкими усиками. Парфюмом от него за версту разило. Как припомню этот запах, так у меня тошнота к горлу подступает… В общем, не буду рассказывать, что он там говорил, но слова находил очень правильные… И про колхоз, и про товарища Сталина… Через час беседы я был в числе тех, кто согласился на сотрудничество.

— Неубедительно! Хотелось бы все-таки услышать, почему ты начал служить немцам?

Папироса была докурена, но расставаться с ней Бойко не спешил. Лишь мял короткими толстоватыми пальцами, словно пытался вытеснить из нее душу.

— Почему? — задумался глубоко, после чего ответил: — Сейчас думаю потому, что жить просто хотелось… Но вот когда он говорил, посчитал, что по идейным соображениям. Думал, поглядим, как там дальше повернется. А вот только дальше для меня уже и не было ничего. Даже случай не представился, чтобы куда-то в сторонку свернуть.

— Значит, тебя никто не заставлял?

— Насильно никого не заставляли Родину предавать. Это надо признать… Действуют только убеждением. У них такие пропагандисты, что нашим комиссарам у них еще поучиться нужно! В душу залезут, наизнанку всего тебя вывернут, а потом думаешь, как же я сам таких очевидных вещей не увидел?

— Бумагу о согласии сотрудничества с немцами подписал?

— Подписал, чего греха таить, — вздохнув, подтвердил Бойко. — Ее все подписывают… Только вот, в отличие от всех этих бандеровцев, у меня надежда оставалась, что я еще к своим вернусь и какую-то пользу смогу Родине принести.

— Нет у тебя здесь своих, — хмуро напомнил Тимофей. — Ты теперь на той стороне. Что было потом?

— Потом был особый предварительный лагерь. А уже после него меня определили в разведывательно-диверсионную школу в Луккенвальде. Обычно там учатся от трех до шести месяцев. Могут еще продлить, если задание особой важности… Это когда учишься по особой программе.

— Почему ты попал в этот лагерь? Агентуру там подбирают серьезную!

Небольшая заминка с ответом, после чего Бойко уверенно посмотрел в глаза Романцеву и произнес, отвернувшись:

— Я попал в нее как активист предварительного лагеря.

— Твои обязанности в особом лагере?

— Был старостой барака.

— Понятно… Сколько человек было в вашей школе на тот момент?

— Одновременно обучались около двухсот человек.

— Какие предметы изучались?

— Разные… Ведение разведки в советском тылу. Много часов отводилось на подрывное дело. Проходили также радиодело. На теоретических занятиях изучали взрывчатые вещества, зажигательные устройства. Диверсионное дело. Детально штудировали еще и специальное оружие. Среди них немало было и таких, которые делают именно в техническом отделе абвера.

— Как комплектовались ваши группы? По каким критериям?

— По-разному… Сначал обучались все вместе, а последние недели разбивались на мелкие группы, у каждой из которых было собственное задание… По какому признаку формировались группы, я не знаю. Здесь немцам виднее. Бывало так, что в одной разведывательно-диверсионной группе были собраны люди, которые просто не переносили друг друга. Возможно, в этом была какая-то своя хитрость, чтобы не сумели договориться. А бывало и так, что собирали единомышленников. Последнее больше для бандеровцев и прибалтов подходит. На конечном этапе в группе было от трех до пяти человек, обязательно включался радист. В каждой группе назначался старший.

— В какие районы проводилась заброска агентов?

— Главным образом в район Москвы и Ленинграда, — немного подумав, ответил Бойко. — Хотя в последнее время очень много групп забрасывали на Северный Урал. Немцы считали это направление очень перспективным.

— Можешь сказать, какие задания получали слушатели школы?

— У каждой группы были свои задания, но в основном специализировались на диверсиях, выводили из строя наиболее важные военные и промышленные объекты. Очень много групп отправляли на железные дороги.

— Проводились ли диверсии против высшего командования Красной армии?

— Да, устраивались.

— Каким образом удавалось добираться до высшего командования?

— Этот метод уже опробован… Легче попасть к высшему командованию легальным бойцам. Агенты легализировались через запасные полки… Проходили проверку, адаптировались в частях, затем отправлялись служить в боевые части, а там при помощи агентуры, внедренной в штабы Красной армии, устраивали диверсии. Много было агентуры, внедренной еще до войны.

— Значит, ты должен был осуществить диверсию?

— Да.

— Против кого?

— Против командующего Воронежским фронтом Ватутина.

— Та-ак, — невесело протянул Романцев. — Кто тебе должен был помогать?

— Какой-то штабной офицер, но кто именно, не представляю.

— Какие задачи ставились перед теми, кого забрасывали на север?

— Агентам рекомендовалось войти в контакт с репрессированными, а также установить связь с переселенцами и создать на местности повстанческие отряды.

Неожиданно зазвонил черный телефон на краю стола, соединявший его напрямую с начальником контрразведки армии. Дав знак часовому увести арестованного, Тимофей поднял трубку:

— Капитан Романцев!

— Ты сейчас занят? — без вступления спросил полковник Александров.

— Никак нет, товарищ полковник, — бодро ответил Тимофей, посмотрев на закрывающуюся дверь.

— Сейчас в моем кабинете собираются начальники отделов, нужно кое-что обсудить. Жду у себя через час!

Ответить Тимофей не успел. Полковник тотчас положил трубку.

Глава 11

Знаю я вас, мужиков

В восемь часов вечера старшина Щербак договорился встретиться с Машуней, связисткой штаба, где-нибудь на окраине села, подалее от людских глаз. Он никак не мог поверить в удачу, неужели девушка все-таки «выбросила белый флаг» и сдалась на его милость? Неужели пробрало?

Трижды Богдан подкатывал к ней с серьезными разговорами о встрече наедине, задаривал трофейным шоколадом, дважды дарил цветы. Но все вхолостую! Характер у дивчины оказался покрепче, чем линия Маннергейма. Приятели, заметив его непосильные потуги, лишь хитро ухмылялись, называя Марусеньку «крепостью Измаил». И вот когда он уже хотел прервать долговременную изматывающую осаду и убраться восвояси, девушка вдруг мило улыбнулась и предложила встретиться.

Все последующие часы старшина проживал в предвкушении предстоящей встречи. Но весь день проходил в хлопотах. Первым пунктом в этом списке значился прием оружия. Вооружение поступило прямо с завода и было буквально в масле, но это ничего не меняло — следовало протестировать каждый ствол. Дело серьезное, спешки не терпит. Особенно порадовало, что вместе с автоматами пришли четыре крупнокалиберных станковых пулемета Дегтярева. Этим обязанности старшины не исчерпались: бойцы сдали три десятка пистолет-пулеметов с дефектом, и их следовало отправить в ремонт. А тут командир роты, черноглазый красавец Ефимов, вверил ему обязанности ротного, а сам выбыл в штаб армии, предупредив, что вернется только к обеду следующего дня, так что старшина Щербак остался в роте за старшего.

Прошелся по всем постам, сделал внушение трем бойцам за неряшливый вид и велел им доложиться по исправлению недостатков. А когда наконец скинул с плеч текучку, к своему неудовольствию отметил, что на свидание опаздывает.

Чтобы прибыть вовремя, предстояло идти полтора километра в тыл ускоренным шагом. Кратчайший путь пролегал через цепь выставленных караулов — для обычного бойца такой маршрут невозможен, как минимум его завернут обратно на первом же посту, при худшем раскладе — могут завести дело за уход с позиций. А вот удостоверение военной контрразведки Смерш позволяло беспрепятственно проходить через все посты и контрольно-пропускные пункты.

Предстоящему свиданию Щербак отводил два часа. Этого времени вполне достаточно, чтобы налюбиться всласть, да еще останется несколько минут, чтобы передохнуть, привести себя в порядок и возвратиться в часть: должен же кто-то делать взыскания провинившимся бойцам! А у старшины это получается лучше, чем у кого-либо.

Машуня не разочаровала. Дождалась, разлюбезная! Сердце обожгла волна признательности. Девушка сидела на узкой лавочке на окраине поселка и вдумчиво курила. Мило улыбнулась подошедшему Щербаку, безжалостно вогнала недокуренную «козью ножку» в дощатое сиденье и просто, как если бы они уже встречались не однажды, произнесла:

— Ну что, пошли?

— Куда? — непроизвольно спросил старшина, остановив взгляд на слегка задранной юбчонке, оголивший круглые аппетитные коленки.

Девушка слегка улыбнулась и ответила назидательным тоном, каким обычно строгая классная дама делает внушение нерадивому ученику:

— А кто должен знать, если не ты? Ты мужчина, ты пригласил на свидание девушку, значит, у тебя имеется какая-то программа. Ведь ты хочешь меня как-то удивить или по крайней мере как-то порадовать, разве не так? Ну, и чего ты замер? У тебя столбняк? Право, ты меня смешишь, Богдан! Не учить же мне тебя всему, — лукаво добавила она.

Это был тот редкий момент, когда старшина Щербак почувствовал себя полнейшим болваном. Девушка была языкастее, чем показалось поначалу. Корить себя за провал было поздно, но важно не показать растерянность — тогда все пропало! Постулаты военной науки диктуют — развивать первоначальный успех! И Щербак выпятил грудь:

— Может быть, сначала хлебнем? А там продолжим.

— Все в духе военного времени… Сгодится, — согласилась Маруся.

— Вот, возьми, — отцепил старшина флягу.

Маруся сделала два больших глотка, после чего вынесла верный вердикт:

— Спирт! Слегка разбавлен.

— Да, чуток разбавлен. А иначе ведь всю глотку обожжет.

Не сговариваясь, они поднялись с лавки и затопали в ближайший лесок, скрывавший в себе не одну любовную фронтовую тайну. Прошли первый ряд сосен, за ним второй, и когда за толстыми стволами уже не видно было жилищ, старшина по-простому предложил:

— Может быть, здесь ляжем?

Маруся придирчиво осмотрела землю, как будто выбирала место для жилья, и произнесла:

— Главное, чтобы не на муравейник, а то потом чесаться будем. А я этого не люблю.

Скинув с себя маскхалат, старшина постелил его на траву и широким жестом, словно это было не казенное изрядно обветшавшее обмундирование, а бобровая шуба с барского плеча, предложил:

— Слово моей дамы закон для меня. Прошу, сударыня!

— Какие мы слова знаем. Прямо, гусар! — фыркнула Маруся. — Попроще нужно быть, товарищ старшина.

Она села на маскхалат, аккуратно поджав под себя ноги. Старшина присел рядом и по-хозяйски, уже совершенно не опасаясь быть отвергнутым, погладил ее ногу.

— Так вот сразу? — недовольно спросила Маруся, но противиться не стала.

— А что? — удивился старшина, ощущая под пальцами приятное женское тепло.

— Как же у вас мужиков все просто получается. А где обхождение, где красивые слова, где цветы, наконец?

Щербак невольно нахмурился: если день не заладился с самого утра, он так и будет ковылять хромаючи до самого отбоя, пока, не загнется.

— Маруся, даже не знаю, что и сказать… По-твоему, я сейчас должен бегать по лесу, задрав штаны, чтобы цветы на полянах собирать? Сегодня я вместо ротного остался, дел у меня невпроворот было. Едва вырвался, и сразу к тебе. Просто не до цветов было! Виноват, каюсь, но…

— Ну чего ты завелся? — миролюбиво протянула девушка, погладив его по руке. — Пошутила я! Знаешь, я такая язва! Меня это когда-нибудь погубит.

— Может, еще спирта? — предложил Богдан.

— Ага, знаю я вас, мужиков, — погрозила Маруся пальчиком. — Что на «гражданке», что здесь на фронте, все вы одинаковые! Вам бы только девушку в койку затащить. Сначала напоите ее, бедную, а потом воспользуетесь ее беззащитностью.

Как себя вести со связисткой, старшина не знал. Под ее карими, слегка навыкате глазами он чувствовал себя непроходимым глупцом. Голову просто заклинило от разного рода переживаний! Кто же поймет, что у нее за речи такие: тонкая девичья игра или завуалированный отказ? Стоило тогда переться в эту чащу, если ничего не обломится! На девичьи коленки, что ли, посмотреть? Может, просто подняться и топать восвояси?

— Ну, если ты не хочешь… — неуверенно протянул он.

— Чего же вы, мужики, какие-то половинчатые? Сначала добиваетесь девушки, а когда до цели остается всего-то шаг, сразу на попятную! Оробел ты, старшина, совсем, как я посмотрю. А мне со всех сторон девчата твердят, чего ты на Богдана не смотришь? Ведь он же разведчик! Геройский парень. Вся грудь в орденах и медалях!

— Послушай, Маруся, я по-серьезному…

— Ладно, давай оставим этот разговор на потом. Сейчас, глядя на голые девичьи коленки, ты можешь много всякого наобещать… Все вы так говорите, когда бабу хотите! Вот будешь потрезвее, тогда и поговорим… Ну, чего застыл истуканом? Поухаживай за девушкой! Как у вас там положено, спиртику ей крепенького предложи!

Богдан охотно протянул Марусе флягу. Девушка выпила один глоток, потом второй. Вдруг как-то разом сомлела, тело ее размякло, и она протянула к нему тонкие красивые руки:

— Ну, иди ко мне, чего вдруг оробел? — Богдан подался вперед, зацепился ногой за край маскхалата и упал прямо на Марию, придавив ее к земле. — Боже мой, какой ты все-таки нетерпеливый! Ну, не так же энергично! Девичью красу помять можешь! Не врали, девчата, когда говорили, что ты очень страстный! Давно у меня таких нетерпеливых не было! Ох, повезло же мне, дурехе! Знаешь, ты мне одного старшеклассника напоминаешь. Нравился он мне очень. Говорил, в армию скоро уйду, а девушки у меня еще не было… Договорились с ним на следующий день встретиться. Думаю, вот он, мой первый мужчина! Статный, высокий, красивый! Все как я мечтала. Но он так разволновался, что у него ничего не получилось. — Неожиданно в голосе Маруси прозвучала тоска. — И уже больше никогда не получится… Убили его в сорок первом… Послушай, что там на небе? — вдруг громко спросила она. — Кажется, парашют.

— Какой парашют? — механически спросил Щербак, мысли его были заняты совсем другим.

— Большущий… Приближается.

— Что? — невольно опешил Богдан.

— Не о том ты думаешь, старшина! — раздраженно бросила Маруся и попыталась приподняться. — Глянь туда!

Старшина, почувствовав некоторое сопротивление, притянул девушку к себе.

— Да что ты делаешь?! — возмутилась Маруся. — Сказано же тебе, парашютист над лесом. Сейчас сядет. Диверсант это!

— Да какой, на хрен, диверсант! — ни на шутку разозлился старшина. — Откуда им здесь взяться? Ты знаешь, сколько до линии фронта? У нас тут тыл глубокий! А потом, через каждую сотню метров патруливание.

Богдан провел жадными пальцами по ее животу, бедрам, вжал в землю, но девушка вдруг стала яростно сопротивляться, извиваясь пойманной ящерицей.

— Отпусти, сказала! — уперлась она в его грудь обеими руками. — Сейчас укушу!

По раскрасневшемуся разгневанному лицу Маруси было понятно, что она настроена решительно — в этот раз у них ничего не выйдет. А ведь на предстоящий вечер у него были такие серьезные надежды! Все обломалось!

В какой-то момент Богдану захотелось отвесить связистке крепкую оплеуху за неоправданные ожидания. Ведь предупреждали его приятели, что она девушка с характером, что к ней подобающий подход надо иметь, отыскать нужную струнку. Может, все-таки стоило начать с цветов? Будь они неладны!

Маруся вырвалась из ослабевших мужских рук, вскочила на ноги и принялась торопливо одергивать задравшуюся юбчонку.

— Да глянь же туда! — вскинула она руку.

Повернувшись, Щербак увидел в просвете между густых крон удаляющийся купол парашюта, сносимый сильным порывистым ветром в глубину леса. Вне всякого сомнения, это был диверсант. Никаких таких учений в прифронтовой полосе не проводилось.

Девушка уже затянула на гимнастерке ремень, разгладила юбку. На щеках оставался небольшой багрянец — единственное свидетельство растрепанных чувств, — невероятно ее украшавший.

— Нужно сообщить о диверсанте в штаб армии, — потупившись, сказал Богдан. — Послушай, Маруся, может, как-нибудь встретимся в другой раз? Ты знаешь, у меня ведь к тебе не просто так….

— Не продолжай, — нахмурилась она, — все вы так говорите. Не знаю, как у нас дальше сложится, но ты мне нравишься. Может, что-нибудь и получится… Если будем живы. А теперь иди! Все, пора! Нужно поймать этого гада!

— Ты доберешься сама?

— Не переживай, ухажер, не маленькая, доберусь как-нибудь! Не пропаду!

Глава 12

Милый, ты в раю!

Кабинет начальника военной контрразведки армии был переполнен — собрались все начальники подразделений. Полковник Александров сидел во главе стола и зорко посматривал на подошедших. Неторопливый, степенный, никогда не повышающий голоса, он производил доброжелательное впечатление на всякого, кто его видел. Правда, палитра этого спокойного уравновешенного голоса бывала настолько широка, что могла ввести в дрожь даже самых закаленных.

— Кажется, все собрались, — обвел долгим взглядом офицеров Александров.

В этот раз его голос был слегка приглушен, что придавало сказанному большую значимость, интонации слышались эмоционально повышенными, добавляли сказанному глубокий смысл.

Полковник был опытным докладчиком, умело играл полутонами: то поднимая их до предельной высоты, в зависимости от сказанного, а то вдруг делая значимые паузы и проставляя акценты.

— Товарищи офицеры, в настоящее время мы готовимся к серьезному наступлению. До него остаются считаные часы, — вновь окинул полковник внимательным взглядом собравшихся. — Наши усилия в дезинформации противника достигли цели. Немцы с нашего участка фронта отвели на северо-западное направление одну пехотную дивизию и два полка: один — караульный, другой — моторизованный. Немецкое командование полагает, что именно в районе Прибалтики произойдет генеральное наступление наших войск, поэтому в значительной степени ослабили вторую линию обороны. Наша задача заключается в следующем… Не допустить утечки информации о предстоящем наступлении, а потому каждый из нас должен усилить меры контроля на своем участке работы. По оперативным данным разведки, немцами в нашем тылу оставлена крупная разветвленная агентурная сеть, которая весьма плотно сотрудничает с украинским националистическим подпольем… Они намерены отторгнуть часть советской территории и создать буржуазное националистическое государство, враждебное Советскому Союзу, со всеми вытекающими последствиями. В настоящее время среди украинского населения против нас ведется бескомпромиссная информационная война. И надо признать, многое у них получается. Значительная часть граждан просто оболванена свалившейся на них ложью и враждебно относится к советскому строю и советским войскам. Главная наша задача остается прежней, нам необходимо выкорчевать бандеровское подполье, представляющее для целостности государства прямую угрозу, с корнем. — Вроде бы и сказано тихо, но окраска речи была такова, как если бы полковник гаркнул во все горло. — А потому со всеми фашистскими пособниками, предателями и холуями следует поступать предельно жестко! Не церемониться! Второе… Нам также известно, что в ближайшее время должна десантироваться большая группа диверсантов, в задачу которой входит попытка дестабилизировать обстановку в нашем тылу…

Неожиданно прозвучал телефонный звонок. Выждав несколько секунд, он поднял трубку.

— Полковник Александров… — Некоторое время слушал собеседника, все больше хмурясь. Чуткая мембрана разносила по кабинету чей-то глуховатый голос. Вот только слов не разобрать. — Примем меры, — ответил Александров и мягко положил трубку. — Кто у нас работает в сорок втором квадрате?

— Эта зона нашей ответственности, товарищ полковник, — поднялся с места капитан Романцев, одернув гимнастерку.

— Мне только что доложили, что в этом квадрате десантировался парашютист. На место уже отправлен батальон для прочесывания местности. Вы должны на месте скоординировать все действия и не дать возможности врагу уйти!

— Разрешите приступать?

— Ступайте! И не забывайте… Диверсант нужен нам живым!

Еще через сорок минут Тимофей Романцев был в сорок втором квадрате.

Акция по поимке диверсанта выливалась в масштабную операцию. Для прочесывания местности был задействован триста сорок пятый специальный батальон НКВД, имевший немалый опыт в подобных мероприятиях. Привлечен также запасной полк: офицерский батальон был отправлен на патрулирование, батальон рядового и сержантского состава перекрыл все тропы вокруг лесного массива и установил КПП на основных магистралях. В местах возможного движения диверсанта военной контрразведкой были устроены «секреты».

Район высадки диверсанта был залесен, изрезан оврагами, что значительно затрудняло прочесывание. Скорого результата никто не ждал. Главное, не дать ему выскользнуть.

Задерживали всех, в ком имелось хотя бы малейшее сомнение. Таких набралось двадцать три человека. По каждому из них решили провести более глубокую проверку. Соединения между собой сообщались по рации, докладывали о прочесанных участках. Диверсант находился где-то внутри сжимающегося кольца. Затаился. Выжидает. Но деться ему некуда!

Бойцы НКВД, разбившись на четыре группы, рассыпались в длинные цепи в пределах видимости и двигались к центру лесного массива. Тимофей шел немного впереди первой цепи, возглавляя оперативно-разыскную группу из десяти человек. На шестой час поисков вышли к небольшому дому, срубленному из свежих толстых сосен и огороженному хлипкой деревянной изгородью. К узкой и низкой двери с деревянным утоптанным порожком вела узкая тропинка, уложенная серым угловатым камнем.

Капитану Романцеву приходилось бывать в этой местности, месяц назад этого сруба здесь не было.

— Постой! — попридержал он старшину. — Что-то здесь не так.

Некоторое время наблюдали за срубом из-за деревьев: не объявится ли кто? Но вокруг и внутри сруба никакого движения. Беспокойными выглядели лишь полевые цветы, слегка покачивающие бутонами при порывах ветра.

— Выдвигаемся понемногу, только осторожно, — предостерег капитан. — Растянулись в цепь! Не нравится мне все это. Здесь могут быть бандеровцы.

Встав в оцепление, Тимофей, полный энергии и жажды действовать, неспешно зашагал в высокой траве. Рядом так же осторожно двигались автоматчики. Прошли каких-то шагов десять, как вдруг раздался звук разбитого стекла, и из окна хищно глянул ствол «шмайсера».

— Ложись! — успел крикнуть Романцев. Ожесточенно прозвучала гавкающая автоматная очередь, сорвавшая с его головы пилотку. Перекрывая автоматную очередь, он прокричал: — Не стрелять!!!

Повернувшись, увидел, что бойцы залегли, заняли правильные позиции (не придерешься!) — кто затаился за деревом, кто умело укрылся в низине. Ни суеты, ни спешки, ни лишних движений, все рассчитано, все грамотно, в действиях бойцов просматривалась серьезная штурмовая выучка.

Пряча голову в траве, подполз Щербак. Ловкий, крепко сбитый, дерзкий, он возбужденно проговорил:

— Товарищ капитан, дымовой шашкой нужно, а там поближе подползем. — В его голосе звучало плохо скрываемое нетерпение.

— Не торопись.

Чуть приподнявшись, через лепестки колыхающихся ромашек Тимофей увидел мелькнувшую в расколоченном окне тень, а потом раздался отчаянный вопль:

— Живими не дамося, москали! Не вийде![28]

Со стороны дома вновь прозвучала длинная остервенелая очередь, дробно застучав в могучие стволы сосен.

— Ах ты гад! — проскрежетал зубами старшина. — Огрызается! Гранатой бы его, сразу бы выкурили!

— Отставить! Обойдемся без гранат. Раненые и убитые есть? — спросил Тимофей, поднимая с травы пилотку. Рядом со звездой оказалось небольшое отверстие от пули.

— Все живы, товарищ капитан, раненых тоже нет. Товарищ капитан, кажись, во второй раз с вас пилотку пуля сбивает.

— Третий за последний месяц, — поправил Романцев. — Жаль, испортил хорошую вещь, — и натянул пилотку на лоб. — Придется поменять, а я ведь с ней уже свыкся.

— Везучий вы… Поберегли бы себя, товарищ капитан, а то прямо на пули лезете.

— Щербак, ты прямо как моя жена, — усмехнулся Тимофей.

— Скажете тоже, — обиделся старшина. — А только чего понапрасну-то рисковать? Другой головы-то не будет!

— Дом окружили?

— Так точно! Никуда они не денутся.

— Хорошо… Сдавайтесь! — выкрикнул Тимофей. — Даем вам пять минут на размышление! Если не сложите оружие, то будете уничтожены!

В ответ прозвучал нервный смех. За ним, будто бы переругиваясь, застрекотали два автоматных ствола: первый, короткими очередями и очень яростно, — «ППШ», второй захаркал, будто бы выплевывал пули, готовый захлебнуться собственной злобой, — это работал «шмайсер».

— Ну что ж, я свои условия предложил, — произнес капитан и посмотрел на часы: — Время пошло!

Один из бандитов, представ на крыльце едва ли не в полный рост, швырнул гранату: ахнул взрыв. Еще одна брошенная граната — и землю под животом тряхнуло, над головой сыпануло осколками. А дальше — шквальный огонь из автоматов, заставивший бойцов поплотнее вжаться в землю.

— На прорыв решили пойти, гады, — проскрежетал зубами старшина. — Вот только ничего у них не выйдет!

Приподняв голову, Тимофей увидел, как три человека, одетые в «гражданку» и с автоматами в руках, яростно отстреливаясь, устремились в лес. Им в ответ, отрезая путь, стрекотали красноармейские «ППШ». Сейчас бандеровцы были как на ладони, их можно было уложить одной длинной очередью. Видно, без жертв уже не обойтись.

— Огонь! — выкрикнул Романцев и, взяв на прицел бежавшего первым, нажал на курок.

Бандеровец будто бы споткнулся, помедлил чуток и, неуклюже согнув колени, упал в траву. Рядом, получив очередь в грудь, упали два других бандита.

Красноармейцы поднимались осторожно, опасаясь прицельных выстрелов, но никто из упавших не пошевелился, изба тоже выглядела пустой.

— Проверь, кто это такие, — приказал Романцев сержанту Сорочану. — Может, документы при них будут или еще что-нибудь ценное.

Держа пистолет наготове, он вошел в избу.

Едва Тимофей перешагнул земляной приступок, как в лицо тотчас ударило прохладой и настоянной сыростью. Пол в избе был земляной, только под окнами настелен досками. Под ногами зловеще заскрипело расколоченное стекло.

— Кажись, никого, товарищ капитан, — произнес шедший позади старшина Щербак. — Избушка маленькая, спрятаться особо негде.

— Погреба здесь нет?

— Не видать.

— А то, знаешь ли, как бывает…

— Не видно, что накопано. Хотя сруб добротный! В нем и зиму можно переждать. Вот только пол настелить осталось.

— Видно, им не до того было.

У самого окна на нетесаных досках лежали три старых грязных матраса, на которых комом валялись байковые солдатские одеяла, в головах — вдвое сложенные телогрейки. Жилище было временным, вряд ли бандеровцы останавливались в нем надолго, только чтобы передохнуть, обсушиться малость во время дождя и топать дальше. В углу стояла немецкая канистра литров на двадцать. Свернув металлическую пробку, Тимофей понюхал содержимое — потянуло бензином. На небольшом низком столе три пустые банки из-под тушенки и две металлические поцоканные кружки, в одной из которых еще оставался недопитый чай. Притронувшись к кружке, старшина Щербак произнес:

— Теплый еще… Не ждали они нас, товарищ капитан.

— Не ждали, — согласился Тимофей. — Давай посмотрим, кто это такие.

Вышли из сруба и подошли к убитым. Бойцы положили их рядком, руки каждого покоились вдоль тела. Снятые сапоги лежали рядышком. Тимофей всмотрелся в их заросшие неподвижные молодые лица. Двоим было около двадцати пяти лет, третий — чуть постарше. Выглядели мирно, безмятежно и совсем не походили на тех молодцев, которые какую-то минуту назад яростно кричали и отстреливались из автоматов. На всех обыкновенная крестьянская одежда, какую носят в этой местности: вышиванки, брюки. У того, что постарше, поверх вышиванки румынский китель. У каждого добротные немецкие сапоги, подбитые металлическими гвоздями.

— Документы нашли? — спросил Романцев у сержанта.

— Пусто!

— Может, за подкладкой есть, знаешь, как это бывает…

— Прощупали каждый сантиметр, ничего! — сообщил Сорочан. — В сапогах тоже ничего не нашли.

— Понятно… Диверсанта, которого мы сейчас ищем, среди них нет. Он затаился где-то в лесу, они должны были его встретить. Что ж, прочесываем дальше! А кто увидел десантировавшегося диверсанта?

— Я, товарищ капитан! — охотно отозвался Щербак. Выглядел он таким окрыленным, гордым, что Тимофей невольно хмыкнул и произнес:

— Молодец, объявляю тебе, старшина, устную благодарность. Где именно ты его заметил?

— За селом лесок реденький есть, вот я оттуда его и узрел.

— Как это тебе удалось? Красотой неба, что ли, любишь наслаждаться? А ты, оказывается, романтик! Знаешь, старшина, прежде я не замечал в тебе такой черты. Может, ты и стихи еще пишешь?

— Тут другое, товарищ капитан, — смутился Богдан. — Даже и не знаю, что меня заставило вверх глянуть. Наверное, предчувствие какое-то… Задрал я голову к небу, а над лесом белый купол парашюта. Ну, я в штаб армии об этом немедленно сообщил, а потом и вы подъехали…

— Дальше я все знаю, — прервал его Романцев. — А что ты делал-то за селом? Ты же должен в расположении быть.

— Посты проверял, — серьезно ответил старшина.

— Какие еще посты? — посуровел Романцев. — Там, кроме тыловых частей, больше никого нет.

— А я там пару «секретов» поставил…

— И что это за инициатива, для какой такой надобности? Коров, что ли, стеречь? А может, какую-то делянку с ягодами?

— На всякий случай… Предчувствие у меня возникло, вдруг парашютист какой будет.

— Озарение, стало быть, нашло?

— Ну-у…

— Что-то темнишь ты, старшина, — неодобрительно покачал головой Романцев. — Тебя бы в контрразведку, да допросить как следует! — усмехнулся он.

— Товарищ капитан, — прижал руки к груди Щербак. — Как на духу говорю, ведь…

— Ладно, поверил, природу любишь. Пойдем дальше прочесывать, натуралист ты наш… Надо найти этого гада! Не должен он уйти, все дороги перекрыты. Он где-то здесь затаился. А шел он сюда, к этим бандеровцам!

Растянувшись в длинную цепь, держа наготове оружие, красноармейцы двинулись в глубину леса. Дальше будет труднее: сначала путь преградит широкая балка, заросшая травой, а за ней потянется длинный овраг, остро врезавшийся в ржаное поле. Место глухое, топкое, за раз его не обойти, неужели он направился именно туда?

— След, товарищ капитан, — произнес шедший впереди красноармеец Строев.

Наклонившись, Тимофей увидел узкую дорожку примятой травы, уводившую в сторону сбегавшего по белым камушкам тонкоголосого ручейка. Прошел немного дальше и разглядел на влажном грунте отпечаток каблука немецкого сапога, подбитого гвоздями. След от немецкого сапога не спутаешь ни с каким другим, каблуки на сапогах советских военнослужащих круглые, с заклеенной подметкой, а немецкие вырезались квадратом и подбивались гвоздиками с широкими шляпками.

— По ручью он пошел, — предположил Строев, — на той стороне следов не видно. — Вот только вопрос куда: вверх или вниз? Можно разделиться на две группы, чтобы выяснить.

— В общем, так, времени у нас в обрез! — посмотрел Романцев на старшину. — Делим наш оперативно-разыскной отряд на две группы. Ты, Щербак, пойдешь вверх по течению, а я вниз по ручью. В твоей ответственности группа захвата. Этого гада нужно брать живым! Если вдруг услышишь выстрел, идешь прямо на него. Все понятно?

— Так точно! Первый взвод, за мной! — сказал Богдан подошедшему сержанту. — Идем вверх по ручью! И поаккуратнее, не греметь понапрасну!

Тимофей с группой бойцов, шагавших друг за другом, заспешили вниз. Яловые сапоги ощущали холод бегущей воды, под ногами хрустел галечник, бичевник, торчавшие камни затрудняли движение. При должной сноровке диверсант мог уйти прямо по ним, не оставив никаких следов, так что надежда только на внимательность бойцов, шедших по обе стороны от ручья.

Неожиданно между деревьев мелькнула полевая форма, затем кто-то из солдат, шедших немного впереди, потребовал:

— Военная контрразведка… Товарищ лейтенант, предъявите документы!

В просвете между деревьями Тимофей рассмотрел долговязого лейтенанта лет двадцати восьми. Через плечо болталась полевая сумка, на голове матерчатая фуражка с полевой звездочкой. Обмундирование на нем было не новое, изрядно выцветшее, какое бывает у военных, большую часть времени пребывавших на солнце. Вот только возникал вопрос: что ему делать в глухой части леса, вдали от расположения?

Тимофей показал рукой в сторону лейтенанта, а бойцы мгновенно поняли приказ: растянулись и стали обходить лейтенанта, окружая его в полукруг. Двое из них уже вышли в распадок, и лейтенант должен был увидеть их периферическим зрением, услышать негромкое похрустывание веток, раздавленных подошвами сапог.

— Чем же таким я заинтересовал военную контрразведку? — удивленно и вполне добродушно поинтересовался лейтенант, напустив на себя безмятежный вид.

— Предъявите ваш военный билет, — более требовательным тоном произнес боец, который первым увидел его.

— Ну, если так надо… — лейтенант расстегнул планшет, сунул в него ладонь. — Сейчас достану…

Смершевец предупредительно приподнял ствол автомат, давая понять, что шутить не намерен, и пристально наблюдал за движениями офицера. Взгляд у контрразведчика недоверчивый, очень недобрый, привыкший ко многим фронтовым неожиданностям. Такой не растеряется!

Неожиданно лейтенант упал на спину и, выдернув руку из планшета с пистолетом в ладони, дважды выстрелил в автоматчика. Контрразведчик не сплоховал — мгновенно юркнул в сторону, перекатился и выпустил короткую автоматную очередь над головой лейтенанта, не давая ему подняться.

— Не дать ему уйти!!! — выкрикнул Романцев. — Брать в кольцо!

Бойцы приближались вплотную, отрезая диверсанту путь к отступлению. Но тот умело отходил, прятался за деревьями, прицельно стрелял по наседавшим бойцам.

— Сдавайся! — выкрикнул капитан. — Тебе все равно не уйти! Ты окружен!

Пуля смачно шлепнула в сосну, всего-то на вершок выше головы. «Вот стервец! — невольно присел Тимофей. — Что-то не везет сегодня, так и без головы можно остаться!» Диверсант был матерый, опытный, умел точно стрелять на звук. Просто так его не взять, нужно что-то придумать.

— Не торопись, капитан! Мы еще повоюем! Мне терять нечего!

— Вот что, Щербак, — сказал Романцев подползшему старшине, — ты сколько языков взял?

— Не считал, товарищ капитан, — ответил старшина. — Кажись, двадцать четыре будет.

— Хорошее число. Значит, этот диверсант для тебя будет юбилейным. Возьми на подмогу кого-нибудь из опытных бойцов, постарайся зайти к нему со спины и взять его, пока я его здесь буду заговаривать, кажется, он из словоохотливых. Но придумай какую-нибудь хитрость, чтобы он тебя не обнаружил. Ты ведь мастак на это.

— А то, — довольно протянул старшина.

— И еще вот что, не лезь под пули, нам еще с тобой до Берлина топать. Путь неблизкий!

— Постараюсь, товарищ капитан.

— А как возьмешь, так мы этого юбилейного гада обязательно отметим!

Щербак отполз с пригорка вниз. Поманил кого-то из бойцов и, пригнувшись, прячась за кусты, зашагал в сторону лейтенанта.

Диверсант на месте не стоял, стремительно перемещался, прятался, приседал, занимал удобную позицию, делал несколько прицельных выстрелов и вновь двигался к густым зарослям, за которыми начинался овраг с крутым залесенным склоном. Если он туда спустится, то взять его будет куда сложнее. Бойцы, не давая ему уйти, обстреливали заросли. Сбитые листья в яростном танце падали на землю, терялись в высокой траве, прятались в куриных лапах корней.

— Послушай меня, тебе все равно отсюда не уйти, отдашь жизнь ни за грош, — громко кричал Романцев, — а я со своей стороны обещаю объективное расследование.

В ствол впились две пули. Диверсант расхохотался:

— Ты мне сказки рассказываешь, капитан! Знаю я все ваши разбирательства! Я даже до стенки не успею дойти, как вы меня шлепнете!

Романцев видел, как Щербак с сержантом Сорочаном обходили диверсанта с двух сторон. Увлеченный беседой, тот даже не смотрел по сторонам. Щербак почти приблизился на расстояние прыжка. Оставалось только дождаться удобной минуты.

Подкравшийся Сорочан выглянул из-за поваленного дерева, выстрелил поверх головы диверсанта и тотчас откатился в сторону. Реакция абверовца оказалась мгновенной — повернувшись, он пальнул точно в то место, где еще мгновение назад прятался сержант. Срезанный пулей сук болезненно царапнул его щеку.

В следующее мгновение на диверсанта из своего укрытия выпрыгнул Щербак. Выбитый пистолет отлетел на несколько метров за ствол. Не достать! Старшина крепко обхватил диверсанта ногами и стал заламывать руку. Но тот, оказавшись невероятно гибким и жилистым, вывернулся из железных объятий Щербака, перевернулся на бок и, вытащив из-за голенища финку, взметнул ее для удара. В широко распахнутых глазах старшины Тимофей прочитал ужас, к которому примешивалась откровенная досада: «Вот надо же такому случиться, воевал с первых дней, не получил ни одной царапины, и приходится погибать в тылу от руки диверсанта!»

Невесть откуда подскочивший сержант с размаху опустил ствол автомата прямо на лоб диверсанта. Тот обиженно ойкнул, потерял к поединку интерес и, выронив финку, завалился на спину.

— Вот тебе, гад, за царапину! — утер он со щеки кровь. — Всю крастоту испортил! Как я теперь с девками целоваться буду?

Старшина тяжеловато поднялся, без надобности отряхнул галифе и озадаченно присел на расщепленный ствол поваленного дерева. Слегка подрагивающими пальцами свернул «козью ножку». Мысли его блуждали далеко. Через какое-то время пришло осознание: не окажись сержант таким расторопным, всего этого могло не быть: ни ветерка, остужавшего лицо, ни пиликанья птиц, радовавших душу, ни дыма, которым он сладенько затянулся. Собственно, его самого тоже бы не было.

— Ну что же ты так? — укорил капитан сержанта. — Нужно было как-то поаккуратнее, что ли. У тебя же силы немерено! Объявляю тебе устное замечание!

— Так легонько же совсем, — оправдывался сержант. — Едва приложился.

Романцев наклонился и слегка постучал упавшего по щекам. Диверсант негромко застонал.

— Живой! Вот, гад! Из-за какого-то гада взыскание получать! — возмутился Сорочан. — Я бы ему еще добавил!

— А вот этого не нужно. Достаточно. Он свое получил. А вообще, молодец! — улыбнулся Тимофей.

Открыв глаза, диверсант произнес:

— Где я?

— В раю, милок! Архангелы мы, к исповеди приготовился? — весело ответил капитан.

Осмотревшись, диверсант попытался подняться.

— Лежать! — толкнул его ногой старшина. Диверсант болезненно скривился и упал на спину. — Это тебе не санаторий, с тобой тут церемониться никто не станет.

— Связать его! — приказал Романцев.

Смершевцы действовали привычно и быстро. Перевернув диверсанта на живот, заломили ему за спину руки и, не обращая внимания на его хриплый натужный рык, крепко затянули на запястьях веревку, после чего посадили на траву перед капитаном, неторопливо раскуривающим папиросу.

— Говорить будем? — пыхнул дымком Тимофей и слегка прищурился от удовольствия, в полной мере вкусив сладость ядреного табака. Ведь два часа всего прошло, как покурил, а кажется, что целая вечность миновала. Оказывается, на фронте без табачка никак нельзя! Соскучился! И теперь, наслаждаясь, пыхтел дымом. Вполне заслуженный перекур.

— Нет, — ответил диверсант, отвернувшись.

— С чего так?

— Я не грешник, а вы не архангелы, — поморщился диверсант.

— Разобрался, значит. А я уж думал, что ты поверишь.

— А потом, я ведь неверующий.

— Атеист, значит?

— Не то чтобы атеист… Но не шибко верующий.

— А может, ты еще и коммунист? — усмехнулся Романцев. — Я ведь тоже не шибко верующий. Хотя знаешь, когда над тобой разрывы грохочут, как-то невольно верить начинаешь.

— Говорить не стану… — скривился диверсант. — Не убедишь!

— Это как посмотреть… Знаешь, у меня завидный дар убеждения, но как-то не хочется к нему прибегать, когда можно договориться полюбовно. Будем считать, что я не слышал твоих слов. Терпения у меня достаточно, поэтому начнем сначала… Кто ты? Твоя фамилия, с какой целью и откуда именно заброшен на советскую территорию в прифронтовую зону? — Диверсант молчал. — Вижу, что у нас полюбовного разговора с тобой не получается. Жаль! Ну что же вы меня все время расстраиваете-то? Ну, не хочу я применять крайние меры, однако, видно, никуда не денешься, придется. Постараюсь убедить тебя быстро, а то совсем нет времени! Мне еще таких гадов, как ты, нужно сегодня вылавливать!

— Можете меня сразу расстрелять, — приподнял голову диверсант, вскинув острый подбородок. — Ничего от меня не услышите.

— Расстрелять, говоришь, — усмехнулся Романцев. — А немного ли для тебя чести получать смерть от пули? Мы на суку тебя повесим, как иуду. Старшина! — окликнул он Щербака.

— Я, товарищ капитан!

— Надеюсь, веревка в твоем хозяйстве отыщется?

— А как же, товарищ капитан, — широко заулыбался Щербак. — С превеликим удовольствием! — Развязав вещмешок, он вытащил из него пеньковую веревку. — Вот она, наша дежурная веревочка. Как говорится, как веревочке не виться, все равно конец будет! Помните, кого мы в прошлый раз на ней повесили?

— Помню, — охотно откликнулся Романцев, умело подыгрывая. — Немецкого фельдфебеля.

— А в позапрошлый раз?

— В позапрошлый раз, — призадумался на секунду Тимофей, — на лицо-то помню, а как он назвался, позабыл. Но здоровущий такой диверсант был. Мордастый!

— Все так. А вот я и звание помню, и как зовут. Повалием себя назвал! Эсэсовец он был. Шарфюрер. По-нашему это будет младший сержант.

— Ну, и память у тебя, Щербак! Тебе бы в офицерах ходить. А то и в старших! А ты у нас все старшина. Непорядок! Учиться тебе надо!

— Учиться надо бы, конечно, да времени нет. Война! Вот после войны…

— И на кого бы ты хотел выучиться?

— Геологию хотел бы изучать. Я даже книжки по геологии собираю…

— Ты меня удивляешь, никогда не подозревал у тебя такую тягу к естественным наукам. Этот Повалий тоже был такой же неразговорчивый?

— Такой же, — кивнул старшина.

— В этот раз веревку забирать не нужно. Другую найдем! Пусть висит, пока его тут воронье до самых костей не обглодает!

Сделав петлю, Щербак перекинул веревку через толстый иссохший сук, проверил его на прочность.

— Сгодится! — хмыкнул довольно и крепко затянул узел.

Диверсант безучастно наблюдал за этими приготовлениями.

— Поднимай его — и в петлю! — распорядился Романцев, отступив немного в сторонку. Отметил, что в глазах диверсанта плеснуло нечто похожее на страх, тот прекрасно осознавал, что все складывается по-серьезному. Обратного пути может не быть. — А ты что думал? Тебя тут уговаривать никто не будет! Колхоз — дело добровольное! С врагами у нас разговор короткий. Если бы ты заговорил, тогда у тебя еще оставался бы мизерный шанс выжить. Ты свою судьбу выбрал, когда немцам стал служить.

Смершевцы действовали слаженно, привычно. Было понятно, что вешать предателей для них привычное ремесло. Сколько таких иуд по всей Украине болтается… И не сосчитаешь! Веревка каждого отыщет!

Боец Миронов приподнял диверсанта, сержант Сорочан набросил ему петлю на шею.

— Не развяжется? — по-хозяйски поинтересовался Щербак, наблюдая за приготовлениями немного поодаль. — Помнишь, когда обершарфюрера вешали, чернявый такой фриц был, с крупным носом.

— Ну? — переспросил сержант Сорочан.

— Чего ну-то? Развязался узел!

— Так не страшно, все равно повесили ведь, — хмыкнул сержант.

— Повесили, — согласился старшина. — А только как-то хлопотно получилось. Он ведь тогда обгадился со страха, от него дерьмом разило! Дополнительные хлопоты вышли.

— Ну, этот, кажись, покрепче будет. Авось не обгадится!

— Может, надо было дать ему возможность облегчиться?

— Послушай, с каких это пор ты стал таким сердобольным? Может, ты ему еще и спиртику напоследок предложишь? Пусть предатели в собственном дерьме помирают! Отпускай его!

Боец разжал объятия: толстый гибкий сук слегка прогнулся под неожиданной тяжестью, веревка натянулась, и тело диверсанта, повиснув в воздухе, стало извиваться. Его лицо налилось кровью, открыв рот, он пытался что-то сказать.

— Никак все-таки исповедаться хочет? — предположил Тимофей.

— Товарищ капитан, а может, он хочет, чтобы мы его последнюю волю исполнили?

Диверсант продолжал хрипеть.

— Поднимите его!

Миронов приподнял диверсанта. Сорочан умело ослабил веревку, давая ему возможность отдышаться.

— Исповедоваться будешь или опять в петлю полезешь? Мне ведь все едино, меня за твою смерть наказывать не станут. Зато земля наша на одну гадину чище станет. Выбирай! — стиснув челюсти, злобно произнес Романцев.

— Хорошо, капитан, все расскажу. Твоя взяла! — выдохнул диверсант.

— Поставьте его.

С шеи диверсанта сняли веревку. Поставили на землю.

— Может, закурить дадите? — попросил он. — А то меня трясет всего. Знаешь, и под пулями приходилось лежать, и смерти не однажды в глаза смотрел, но никогда прежде такого страха не испытывал. Пули-то не видно, только свистнет где-то рядышком и в поле ушла. Если попадет, так даже не поймешь, что убит! А тут эта веревка, как врезалась в горло, как стала давить, как начала душу выжимать… — Сорочан свернул самокрутку, раскурил ее и сунул в рот диверсанту. Тот благодарно кивнул. — Ох, сладенькая!

— Развяжите ему руки, — приказал Романцев, — пусть покурит по-человечески.

Сержант развязал диверсанту руки, отступил назад, продолжая держать его на прицеле. Мало ли какой фортель надумает выкинуть! Тимофею приходилось видеть людей, истосковавшихся по табаку. Но ни один из них не курил столь жадно, как пойманный диверсант. Видно, так перед смертью приговоренные утоляют свое последнее желание. Накуриться до одури, а там и в петлю можно!

Его никто не торопил, проявляли понимание, а когда окурок уже стал обжигать пальцы, Тимофей спросил:

— Твоя фамилия, имя, воинское звание?

— Меня зовут Седых Георгий Васильевич, воинское звание — старший лейтенант. Родом я из-под Витебска.

— Когда попал в плен?

— Два год назад. Сначала держали в военном лагере под Минском, потом перевели в лагерь под Одессу. Там был завербован пропагандистами абверкоманды-106. Проходил предварительную проверку в особом лагере, а уже оттуда был направлен в разведшколу при самой команде…

— Где была организована эта школа?

— В деревне Парканы Тираспольского района.

— На кого тебя обучали?

— На разведчика… Но диверсионное дело тоже очень хорошо преподавали. Был там один русский спец без одного пальца. Псевдоним Беспалый… Говорил, что взрывом руку покалечило. Наверное, так оно и было, но свой предмет знал досконально!

— В каком подразделении служил?

— В подразделении «3С». Оно работает с группой армий «Северная Украина» и действует против Первого Украинского фронта.

— Откуда производилась заброска?

— Из Винер-Нойштадта… Есть такой небольшой городишко под Веной.

— Наслышан. Кто готовил фиктивные документы?

— При команде есть хорошая группа специалистов, вот они и занимались документами… Капитан, может, тебе это покажется и странным, но я все-таки верующий. Нас десять детей в семье было… Мой отец очень набожным был, все проклинал тех, кто купола с церквей сбивал. Иудами их называл! Вот садимся мы за стол, а он молитву читает, и пока ее не доскажет, так никто из нас даже ложку со стола не поднимет. А тут вишу я на этом толстом суку, раскачиваюсь, и меня страх передернул, неужели мне как Иуде помирать придется?! Если бы вы меня сразу пристрелили, так я бы даже и не пикнул!

— Не переживай, еще успеем! Сколько у тебя было командировок за линию фронта?

— Три. Все прифронтовые. Все в этот район. Так что я его хорошо изучил.

— Какие задания получал прежде?

— Ничего такого, за что можно было бы повесить… На моих руках крови нет.

— Это мы еще проверим. Поподробнее давай.

— Хорошо. В первую командировку, это было в марте, следили за железной дорогой. Во второй — взорвали склад с горючим…

— Где конкретно произошла диверсия?

— В Семиричах.

— С кем тебя забрасывали?

— Первого звали Семен. Учились вместе в разведшколе. Где он сейчас, я не знаю, но слышал, что он где-то проштрафился и его перевели в штрафной лагерь. Во вторую и в третью меня сбрасывали с Полипом. Из третьей командировки он не вернулся, и возвращался через линию фронта я один.

— Он должен был остаться?

— Точно не скажу. Возможно, что так оно и есть. В карантине меня долго не держали, значит, руководство посчитало, что задание прошло успешно.

— Кто тебя встречал на нашей территории?

— Бандеровцы, которые проходили подготовку в разведшколах абвера.

— Много таких здесь?

— Много! Мне известно, что их готовили целыми группами. Даже диверсионно-разведывательные школы есть, где подготавливают только бандеровцев.

— Какую цель преследовали немцы, подготавливая националистов?

— С их помощью они готовили разветвленную диверсионную цепь. Помогали им в создании законспирированной повстанческой армии. Сейчас она успешно действует на советской территории.

— В этот раз бандеровцы тоже должны были тебя встретить?

— Да. Я к ним шел… Ждали в избушке неподалеку отсюда. Но когда услышал стрельбу, понял, что они обнаружены, и решил скрыться. Но тут напоролся на вас…

— Не напоролся, — язвительно произнес Романцев. — Мы тебя искали! Где хранится взрывчатка для диверсий?

— В схроне.

— Схрон вырыли бандеровцы?

— Не совсем. Такие схроны бандеровцы строить не умели. Им помогали спецы абвера. Это один из тех схронов, что они построили… Сейчас они делают грамотно. Будешь стоять на нем и не за что не догадаешься, что под ним целый взвод повстанцев прячется.

— Далеко отсюда этот схрон?

— Километров пять будет. Послушай, капитан, у меня есть шанс, хотя бы маленький, чтобы выжить?

— Пока ты мне ничего такого не сказал, чтобы я тебя как-то обнадежил, — откровенно ответил Романцев.

— А если я что-то важное сообщу, зачтется?

— Со своей стороны я напишу все, что требуется, но потом будет еще следствие, а далее суд. Как он решит, так и будет, но мое мнение учтется. Трудись! Зарабатывай помилование!

— Ладно, так и быть! — махнул в отчаянии рукой диверсант. — Со мной еще двое было. Меня раньше сбросили, а с ними самолет на другую точку полетел.

— Куда именно?

— Откуда мне знать? Нам такие вещи не сообщают.

— Что ты знаешь об этих двоих?

— С одним я учился в разведшколе. Парикмахером он у нас был. Стрижет хорошо… Знаю его под фамилией Гаврилов. Зовут Иваном. Но не думаю, что имя и фамилия подлинные, скорее всего псевдонимы. У нас так принято. В школе под одним именем учишься, забрасывают под другим. Карантин проходишь, третье имя дают. Все конспирация!

— Как выглядел этот Гаврилов?

— Интеллигентного вида, белобрысый, сухощавый. Лет тридцати. Что еще… От него вечно разило каким-то одеколоном! Где он ими запасался, я не знаю. Тот еще щеголь! Все за внешностью своей следил. Даже перед отправкой надушился. А когда свой вещмешок развязал, так из него таким духаном поперло, как из парфюмной лавки.

— В каком он был звании?

— Старший сержант.

— Как ты думаешь, чем он должен заниматься в нашем тылу?

— Не знаю, — пожал плечами Седых. — У каждого из нас собственное задание было. Знал я троих, которые любили ненужные вопросы задавать. Двоих в штрафной лагерь отправили для усиленной проверки, а другого просто перед строем расстреляли.

— Без следствия?

— Было следствие, ну, а там кто знает… Зачитали приказ, сказали, что это русский шпион.

— Какой багаж был у этого старшего сержанта?

— При нем ничего не было. Ни баулов, ни сумок, ничего! Один только тощий вещмешок, какие обычно личному составу положены. Я так думаю, ему поставили задачу как-то легализоваться. Может, через запасной полк, может, еще как-то.

— Что по третьему можешь сказать? — спросил Романцев, когда записал его показания в блокнот.

— Ничего особенного, мы его даже толком рассмотреть не сумели. Его подвезли на легковой машине перед самым нашим отлетом. Когда он вышел из машины, так на нас даже не глянул. Все в плащ-палатку кутался. Майор Греф с ним все о чем-то говорил, видно, какие-то последние инструкции давал. Потом достал из сумки коньяк с махонькими рюмками, и они выпили на пару. — В голосе Седых прозвучала откровенная неприязнь. — Наверное, какая-то очень важная птица. Когда он в салон зашел, так даже не поздоровался, просто сел в темный угол и плащ-палаткой закрылся. Вид сделал, что спит.

— Понятно, — в задумчивости протянул Тимофей, черканув в блокнот несколько строк. — Раньше, значит, ты его тоже не встречал?

— Никогда.

— Какая на нем была одежда?

— Одет в офицерское полевое обмундирование, это я могу точно сказать. На ногах были хромовые сапоги. Больше ничего не знаю…

— Что ты знаешь о здешнем резиденте?

— Ничего не знаю. Если кто о нем что-то и знает, так это тот офицер в плащ-палатке. Не летаю я так высоко! Есть у меня хоть один шанс избежать расстрела? — еще раз с надеждой спросил Седых. — Знаешь что, капитан, никогда не думал, что мне так жить захочется.

— Не могу обещать, все будет зависеть оттого, как пойдет следствие.

Глава 13

Не туда таращишься, арестованный!

Еще через два часа капитан Романцев был с докладом у начальника контрразведки армии. Полковник Александров слушал внимательно, ни разу не перебив, а когда доклад был закончен, спросил:

— Значит, к беседке так никто и не подошел?

— Нет.

— Скверно.

— Мы ищем. Он где-то здесь. Если взять резидента, то выявим всю сеть.

— У тебя есть предварительный план действий?

— Так точно, товарищ полковник, — ответил Тимофей и достал из планшета несколько листков бумаги, напечатанных на машинке.

— Все это хорошо, — взял листы полковник. — Но мне бы хотелось услышать все это из твоих уст.

— О третьем диверсанте в офицерском обмундировании мы мало что знаем. У нас нет даже точных описаний, как он выглядит, зато нам многое известно об этом Иване Гаврилове. Если вкратце, то предлагаю начать поиски именно с него. Он поможет нам отыскать того третьего и выйти в конечном счете на резидента!

— А с чего ты решил, что этот третий должен быть непременно где-то здесь, а самолет не улетел на другой фронт? Может, его сбросили где-нибудь на Третьем Украинском!

— Самолет обслуживал абверкоманду-106, подразделение «3С», а оно действует исключительно против Первого Украинского фронта. Уверен, этот третий топчется где-то поблизости! А потом, у нас находится Седых, он прекрасно знаком с Гавриловым и поможет нам в его поисках.

— И где ты предлагаешь его искать? — в некотором раздражении спросил полковник. В какой-то степени его тон был оправдан. В последнее недели немцы усилили заброску своей агентуры. Готовилось что-то серьезное. Поиски отдельных агентов требовали очень много усилий. Катастрофически не хватало людей! А тут еще заброс диверсантов в район, через который планировался генеральный прорыв. Неужели каким-то образом немцы узнали о планах советского командования? — Или ты решил бегать по всему фронту?

— Нет… Думаю, что он захочет легализоваться, найти подходящее прикрытие. Возможно, осесть в хозяйственной части.

— С чего ты так решил?

— Во время допроса Седых обмолвился о том, что этот Гаврилов хорошо стрижет. Кроме того, хозяйственные части и интендантские службы не подвергаются с нашей стороны такой пристальной проверке, как боевые, и немцам это прекрасно известно. Там ему будет легче всего затаиться.

— Что ж, разумно, — в задумчивости ответил начальник контрразведки армии. — Тогда так и сделаем, займешься поисками этого Гаврилова. Хозчастей в армии не так уж и мало, но надеюсь, что ты управишься скоро. Только с этим диверсантом будьте поаккуратнее, не дайте ему улизнуть, он наша единственная ниточка к этому таинственному майору.

Начать поиски диверсанта Гаврилова решили с полкового банно-прачечного дезинфекционного отряда, где как раз началась большая стирка. В ладных гимнастерках, зауженных и приталенных, явно не по Уставу, девушки развешивали белье на веревки. Приподнимаясь на цыпочки, заголяли крепкие мускулистые икры, показывали бедра. Поглазеть на развернувшийся спектакль сбежалась едва ли не половина полка. Ядреная баба-старшина когда крепким словом, а когда злым тычком отваживала понабежавших зрителей от созерцания прекрасного. Снисхождение делала только для офицеров, которых на этом пятачке тоже набралось немало, в основном молодых лейтех, недавно прибывших из училищ, да старлеев — их присутствие превышало всякую критическую массу на квадратный метр площади. Причем каждый из них старательно делал вид, что оказался подле банно-прачечного отряда по чистой случайности.

Едва не сворачивая шеи и одобрительно улыбаясь, прошли мимо контрразведчики. Жалко, что остановиться здесь не дают, а то покурили бы, поглазели…

— Не туда таращишься, арестованный! Смотри, не пропусти этого Гаврилова, — строго предупредил Романцев Седых.

— Смотрю, — уныло обронил тот в ответ.

Обошли все склады, осмотрели каждое хозяйственное и жилое помещение, после чего Седых уверенно произнес:

— Нет его здесь.

Далее осмотрели еще два банно-прачечных отряда, располагавшихся в соседних полках. Обстоятельно поговорили с командирами, которые твердо заверили, что в последнее часы к ним никто не поступал и посторонних на территории отряда замечено не было.

Четвертый банно-прачечный наряд находился в соседней деревне, где размещалась стрелковая дивизия. За полчаса доехали на легковой автомашине и зашагали в сторону деревянных строений, в расположение банно-прачечного дезинфекционного отряда.

Седых, шедший в окружении смершевцев, зыркал по сторонам, всматривался в проходящих. В какой-то момент Романцев крепко задумался, на верном ли они пути? Ведь существовала вероятность, что диверсант, почувствовав опасность, мог перебраться в другое место. Но неожиданно Седых прервал его размышления взволнованным голосом:

— Вон он, Гаврилов, на лавочке сидит рядом с кроватью.

Повернувшись в указанную сторону, Тимофей увидел молодого тридцатилетнего мужчину неприметной наружности, с посеревшим лицом. На его ссутулившиеся плечи был наброшен белый халат, а сам он, пристегнув кожаный ремень к спинке кровати, старательно подправлял об него складную бритву, пускавшую по сторонам веселые солнечные блики.

Педант, порядок любит!

— Ты уверен? — унял Тимофей волнение.

— На все сто!

Капитан Романцев впечатал тяжеловатый взор в стриженый затылок диверсанта. В нем не было ровным счетом ничего такого, что отличало бы от сидевших поблизости красноармейцев. Встретишь где-нибудь такого в ином месте, так мимо протопаешь, даже взглядом не зацепишь. Один из сотен, каковые повстречались за последние сутки. Ни суетливости в движениях, ни нервозности, ровным счетом ничего такого, что выдавало бы в нем врага или хотя бы как-то насторожило. В движениях Гаврилова отсутствовала суетливость, какая-то нервозность, отличавшая всякого чужака.

— Щербак, и вы двое, — поманил Романцев бойцов, и когда те подошли, строго продолжил: — Думается мне, что он непростой, этот гад, матерый! Но взять его мы должны только живым! Морды у вас простоватые, не баре! То, что нужно! Слепите их еще попроще, без всех этих суровостей в бровях, и топайте в его сторону с шутками-прибаутками, а как поравняетесь, вяжите его! Если что, ломайте сопротивление безо всяких сантиментов! Мне потери не нужны!

— Есть, двигать с шутками, — озоровато отозвался Щербак.

Бойцы с равнодушным видом зашагали по тропе, подле которой уверенно, не обращая внимания на приближающихся красноармейцев, расположился Гаврилов. Периферическим зрением он уже должен был заприметить красноармейцев, но держался спокойно, подчеркнуто равнодушно затачивая лезвие. В какой-то момент рука с бритвой застыла на ремне, именно в эту самую секунду он решал: остаться на месте или все-таки попытаться уйти, но уже в следующее мгновение острое лезвие аккуратно легло на толстую дубленую кожу и с тихим шорохом скользнуло вверх.

Угадав настроение диверсанта, старшина, демонстрируя веселость, громко расхохотался, невольно привлекая к себе внимание других бойцов, расположившихся поблизости на пеньках. Слегка повернул голову и Гаврилов. Его сухие щеки растянула сдержанная улыбка.

— Ну, ты даешь! Прямо в лесу?

— А то как же! — отозвался ему Миронов столь же весело.

— Так там же мины! Что же она сказала?

— А ничего такого. Ты, говорит, только мне бушлат под спину подложи, а то потом будет все тело болеть, как будто меня отлупили!

Оба вновь довольно расхохотались, заставив улыбнуться находившихся вблизи бойцов. Видно, рассказанная история и впрямь была очень смешной, если они оба так закатываются от смеха. В какой-то момент шаги красноармейцев сделались немного поспешнее, чем следовало. Гаврилов повел головой и встретился взглядом с капитаном, равнодушно шедшим к нему с другой стороны.

Тимофей увидел обычное лицо, простую улыбку. Вот только прищур глаз выдавал его шальную мысль. В этот самый момент Романцев осознал, что он раскрыт. Вскочив, диверсант отбросил бритву, мгновенно вырвал из кобуры пистолет и пальнул в уже набегавшего на него капитана. Пуля опалила висок. Петляя между деревьями, Гаврилов устремился вниз по склону, продолжая отстреливаться.

— Уйдет, товарищ капитан! — скинул Щербак с плеча автомат.

— Отставить! — гаркнул Тимофей. — Я сам!

Диверсант бежал грамотно: прятался за деревья, пригибался и все далее уходил в глубину леса. Затаив дыхание, Романцев сумел взять его на мушку в тот самый момент, когда Гаврилов выскочил из-за дерева и приостановился перед большой кучей валежника, чтобы ее перепрыгнуть. В этот момент он представлял весьма удобную мишень: спина распрямлена, правая нога высоко заброшена. Тимофей плавно надавил на курок. Руку повело от отдачи вверх, а диверсант, будто бы споткнувшись, повалился прямо лицом на колючий валежник. Немилосердно взвыл, зарычал, разразился проклятиями и, крутанувшись на земле, пустил пулю точно в ствол, за которым успел укрыться Тимофей.

У подножия склона протекала узенькая речушка с каменными берегами и с дощатым помостом, уходившими на глубину: бабы полоскали здесь белье. К опорам была привязана лодчонка, покачивающаяся на быстром течении. Вот если он доберется до лодки, спустится вниз по реке, то далее его поиски могут усложниться, хотя раненым далеко он не уйдет!

Приподнявшись, диверсант, подволакивая ногу, заторопился к лодке.

— Отрезайте ему дорогу! — крикнул капитан.

Вскинув автомат, Щербак пальнул немного впереди уходящего диверсанта, срезав у его ног разросшиеся васильки. Диверсант отпрянул, а потом залег, всматриваясь в наседающих контрразведчиков, — выставил пистолет и терпеливо стал подыскивать подходящую цель.

Тимофей, размахивая пистолетом, побежал к реке, перекрывая возможный отход.

— Не дайте ему подняться!

Затрещали автоматные очереди, заставив диверсанта срастись с землей. В какой-то момент стрельба смокла. Гаврилов приподнял голову, чтобы осмотреться, и в этот момент подскочивший Романцев ударом ноги под самый кадык перевернул неприятеля на бок. Ухватившись за горло, тот долго не мог отдышаться. Тимофей, наклонившись, поднял выбитый из его ладони пистолет и терпеливо стал дожидаться, когда тот придет в себя.

— Крепко вы его, товарищ капитан, припечатали. Если отдышится, инвалидом будет.

— Здоровье ему ни к чему, — с усмешкой ответил Романцев. — Все равно скоро к стенке поставим. Главное, чтобы языком мог шевелить.

— Как бы вам взыскание не сделали, товарищ капитан, — серьезно проговорил старшина. — Уж больно он человек нужный!

— Пошути у меня тут… Остряк выискался!

Диверсант уже отдышался. Зыркал глазами на обступивших его красноармейцев. Из простреленной ноги на примятую траву обильно сочилась кровь. Побледневшее лицо выдавало сильную боль.

— Перевяжите ему рану, — распорядился капитан. — Нам его еще до штаба донести нужно.

Старшина проворно, как это делает только человек бывалый, привыкший иметь дело с бинтами, осторожно, чтобы не причинить излишнюю боль, разрезал брючину, осмотрел ранение и цокнул языком:

— Кажись, артерия перебита. Жгут нужно наложить.

Вытащив из вещмешка жгут, он умело перетянул бедро немного повыше раны. Затем аккуратно забинтовал ногу.

— Кажись, кость не задета, но пуля сидит глубоко.

— Ничего, потерпит, — сказал Романцев. — Документы!

Диверсант достал из нагрудного кармана красноармейскую книжку. Белая обложка была затерта до серости, как и полагалось неоднократно используемому документу. Оттиски букв правильные, не придерешься. Раскрыв книжку, Тимофей прочитал: «Старший сержант Осипов Александр Петрович». Перевернул страницу, внимательно осмотрел все записи. Все тайные отметки были на своих местах. Бумага заметно помятая, в некоторых местах разводы от влаги, кончики листочков слегка потрепанные, какие бывают только при долгом ношении в кармане. Скрепки тоже не подвели — из обычной проволоки, какими скрепляют красноармейские книжки.

Документ был изготовлен с большим знанием дела, на высочайшем уровне. На обычного диверсанта столько усилий не тратят, значит, его готовили к чему-то более серьезному, чем рядовая диверсия.

Бойцы уже принесли носилки, подогнали поближе грузовик.

— Где твои вещи?

— В каптерке, на скамейке лежат, — простонал диверсант.

— Миронов, принеси, — распорядился капитан.

Красноармеец скорым шагом направился в сторону банно-прачечного отряда. Еще через несколько минут он принес вещмешок.

— Тяжелый, — протянул он Романцеву. — Вы бы поосторожнее, товарищ капитан, вдруг там мина!

— Что у тебя в вещмешке? — посмотрел Тимофей на лежавшего диверсанта.

— Ничего особенного, — скривился тот от боли. — Личные вещи.

Тимофей аккуратно развязал тесемку и глянул внутрь. До самой половины он был заполнен пачками денег, стянутых тесемками.

— Личные вещички, значит, — хмыкнул он. — Хороши вещички!

Вытащив пачку купюр, внимательно пролистал. Деньги выглядели настоящими.

— Это сколько же здесь грошей-то будет? — ахнул из-за плеча старшина Щербак.

— Много, старшина, много, — протянул в задумчивости капитан. — Тебе за всю жизнь не заработать! А тут у нас еще что? — вытащил он небольшой черный мешок из холщовой ткани. Развязав его, увидел, что в нем лежали красноармейские книжки на разные фамилии. Вот только фотография в них была попавшегося диверсанта. В отдельной пачке, перетянутой жгутом, находились бланки командировочных предписаний, продовольственные аттестаты, удостоверения об освобождении по болезни, трудовые книжки, партийные и кандидатские карточки.

Тимофей внимательно пролистал каждый документ, пытаясь увидеть тайные знаки, что могли бы изобличить заброшенного врага. Но каждый документ был изготовлен добротно. Не придраться!

— Серьезно тебя готовили, как я посмотрю. Какое у тебя было задание?

— Мне нужно в госпиталь…

— Все вы жить хотите, как я посмотрю… Когда припрет! Помощь получишь в том случае, если ответишь на мои вопросы. Как ты связываешься со своим руководством?

— Я могу истечь кровью.

— Это не смертельно, не переживай, собаки, они все живучие, — процедил сквозь зубы Романцев. — Жду ответа!

На лбу диверсанта выступили крупные капли пота. Боль подтачивала его силы, отнимала волю к сопротивлению.

— Хорошо… Я скажу. Здесь неподалеку я спрятал рацию.

— Где именно? Ну? — поторопил Тимофей. — Назови точное место!

Было заметно, что диверсант слабел с каждой минутой. Разговор ему давался с большим трудом:

— Нужно идти прямо через лес. Дойдете до поваленной сосны, вот под ней я и спрятал рацию. Вы это место сразу увидите, там лежат срубленные ветки.

— Миронов, сходи и посмотри! Если рация там, неси ее сюда!

— Есть! — отчеканил рядовой и тотчас устремился в указанном направлении.

— Как твое настоящее имя? Звание?

— Кривошеев Савелий Федорович. Рядовой.

— Вас было трое, что ты знаешь о том человеке, что был в плащ-палатке?

В глазах диверсанта плеснула растерянность. Но уже в следующую секунду лицо перекосило от боли, смяв прежнюю оторопь, и теперь перед капитаном сидел опытный диверсант с невероятно развитой интуицией, переиграть такого непросто.

— Это не так, я был один.

— Не будем терять время, нам все рассказал твой приятель Седых, ты с ним учился в разведшколе. Вас троих посадили в один самолет. Он выпрыгнул раньше, а вы вдвоем полетели дальше! Если не хочешь сдохнуть, советую тебе быть пооткровеннее.

— О третьем пассажире я ничего не знаю. Но знаю, что он у командования на особом счету.

— Почему у тебя такие серьезные документы?

— Командование посчитало, что так будет правильно. В последнее время участились провалы. В руководстве решили перестраховаться.

— Тебя забрасывали к нам в тыл раньше?

— Да. Три раза.

Подошел Миронов, за спиной которого находилась портативная рация в ранце.

— Рация работает? — посмотрел капитан на Кривошеева.

Изрядно побледневший, нервно покусывающий губы и уже почти теряющий сознание, тот едва слышно произнес:

— Да.

— Давайте на носилки его — и в машину! — приказал Романцев.

Раненого Кривошеева определили в госпиталь, приставив к нему охрану из двух смершевцев. Выздоравливающие, узнав, кто лежит с ними в палате, лишь только хмурились и брезгливо морщились, но строгих автоматчиков обходили стороной. Только однажды двадцатилетний артиллерист, раненный в грудь, не без труда дотопав до его койки, процедил сквозь зубы прямо в обескровленное лицо:

— Еще не сдох? Не будь здесь охраны, так я бы тебя, гада, собственными руками добил бы! Вот такие, как ты, мою семью сожгли в Белоруссии!

В соседней палате лежали два раненых немца, попавшие в плен с месяц назад, оба молодые, каждому из них не более двадцати лет. Первый был ранен в голову, но, несмотря на сложный послеоперационный период, он активно шел на поправку, другому пуля попала в живот, но тоже оказался весьма крепким малым — после двух перенесенных операций уже расхаживал по коридору. Бойцы поглядывали на них с интересом. Нередко можно было наблюдать, как бывшие противники, сидя во дворе на лавочке, совместно раскуривали табачок и о чем-то разговаривали, мешая русские и немецкие слова. Идиллией здесь не пахло, но ненависть оставалась за порогом госпиталя. Иное дело диверсант, предавший Родину и поднявший оружие против соотечественников.

Так что охрана к Кривошееву была поставлена не напрасно. Задавили бы в первую же ночь! А терять такого ценного агента было нельзя.

Глава 14

Шрам на левом боку

На следующий день Тимофей Романцев встретился с начальником военной контрразведки армии полковником Александровым и рассказал ему об изъятой у диверсанта крупной сумме денег и о хорошо изготовленных документах.

Александров выглядел усталым; лицо посерело, под глазами набрякли морщинистые мешки.

— Значит, на документах ты не увидел ни одного тайного знака? — в задумчивости спросил он.

— Ни одного! Все документы были сработаны просто идеально! Не придраться. Остановил бы я его для проверки документов где-нибудь на дороге, так ничего бы не заподозрил. Я ведь эти документы с последними инструкциями сравнил, все в точности, до последней запятой и точки!.. Даже в предписаниях, а ведь инструкции к ним мы в прошлом месяце получили.

— Не нравится мне все это, — все более хмурился полковник. — Может, где-то произошла утечка и последние инструкции с тайными знаками попали в абвер? Как думаешь?

— Не могу знать, товарищ полковник, — бойко ответил капитан.

— Вот и я тоже… Не исключено, что абвер подключил аналитический отдел, а там тоже не дураки сидят… Как бы там ни было, но об этом нужно будет доложить, пусть разбираются, каким образом враг узнал о последних изменениях в документах. Для дела будет лучше, если они разработают новые инструкции к ним. И в кратчайшие сроки! Ты его еще не допросил?

— Только во время задержания. Сейчас он находится в госпитале.

— Допроси! Хватит ему отлеживаться, не на курорт попал! Потом доложишь.

— Есть, доложить! Товарищ полковник, в документах меня еще очень беспокоит их отменное качество. Изготавливал очень грамотный специалист. Мне думается, что помогал ему целый штат консультантов. Были учтены даже малейшие мелочи, на что немцы прежде не обращали внимания.

— Например?

— Немцы ведь очень большие аккуратисты, любят, чтобы каждая буковка была на своем месте, а у нас ведь как-то все попроще. И строчка может кривенько пойти, и бумага может некачественной быть. Все эти нюансы были строго соблюдены. Очень плохо, если немцы научились думать так же, как мы, и займутся производством документов массово.

— Вот ты это и выясни, — заметил начальник контрразведки армии, — единичный это случай или массовый.

Еще через час Тимофей Романцев наведался к диверсанту в прифронтовой госпиталь. Кривошеев уверенно шел на поправку. Выглядел он свежо. Бледность с лица понемногу ушла, кожа приобрела прежний вид. Трехдневный отдых явно пошел ему на пользу.

Выздоравливающие, проявляя понимание, вышли на солнышко покурить, оставив контрразведчика наедине с диверсантом. Оставался лишь автоматчик, охранявший диверсанта и сидевший неподалеку.

— Продолжим разговор, — сказал Тимофей, раскрывая блокнот. — Откуда ты родом?

— Из-под Тамбова.

— Кто родители?

— Не помню. Беспризорник я. Говорят, что их расстреляли. В детдоме вырос. Нас много таких было.

— Что дальше?

— Завод, армия. Как у большинства.

— К немцам сам пришел?

— Нет. Контузия у меня была, вот и попал в плен.

— Слышал я эту историю уже не однажды… Послушаешь вас, так вы все ни при чем. А предателем тоже по обстоятельствам стал? Может, лучше честно сказать: холуйствовал за кусок хлеба, товарищей предавал, чтобы выжить, над мирным населением измывался, потому что приказали! — едва сдерживая злобу, произнес Романцев.

Арестованный промолчал, а потом выдавил из себя:

— Не знаю, как у других, я за них не ответчик. Про себя говорю.

— Ты мне вот что скажи, кто тебе такие документы надежные выправил? Ты у них на особом счету, что ли? Не каждому такие выправляют.

— Не каждому, — охотно согласился Кривошеев. — Первый раз, когда меня забросили, так у меня не такие надежные были. Перед второй заброской документы мне уже в техническом отделе изготовили. Там у них отменные специалисты.

— Куда тебя забросили в первый раз?

— Под Воронеж. Пробыл недолго, всего лишь неделю.

— Что там делал?

— Следил за передвижением военных частей в прифронтовой зоне.

— А во вторую командировку куда?

— Под Курск. Немцы чувствовали, что готовится что-то серьезное. Вот я целый месяц на железнодорожной станции путейщиком проработал.

— Кто конкретно делал для тебя последние документы?

— Какой-то уголовник… Прежде он занимался изготовлением фальшивых документов. Пару раз с ним в курилке сталкивался… Как-то он обмолвился, что в прежнее время у него клиентура была по всему Советскому Союзу.

— Редкий мастер, значит?

— Получается, что так.

— А он почему стал служить немцам?

— Когда немцы вошли в Минск, он находился в следственном изоляторе. Рассказывал, что уже в камеру вошли, чтобы его расстрелять, да тут бомба шарахнула! Надзирателей всех поубивало, а ему ничего. В общем, повезло! На войне так случается. Из-под обломков выбрался и домой пошел. А потом немцы его отловили, он же стриженый был, думали, что красноармеец. Хотели его в лагерь для военнопленных отправить, так он сказал, что обычный уголовник, занимался изготовлением фальшивых документов, вот его абвер и привлек к работе.

— Как фамилия этого уголовника?

— Фамилия Федосеев, звали Петр. Но, скорее всего, имя и фамилия вымышленные. У немцев он в большой чести. За консультацией к нему даже из других школ приезжают.

— Какое у тебя было задание?

— Сначала должен был легализоваться в банно-прачечном отряде, — ответил Кривошеев. — Там особой проверки не требуется.

— Что думал делать дальше? После того как пройдешь легализацию?

— До войны я парикмахером работал, курсы даже специальные заканчивал. У меня и клиентура своя была. Чаевые хорошие получал… Жить можно было, не бедствовал. Начинал я еще в армии стричь. Парикмахера тогда не нашлось, вот старшина и указал на меня: «Парикмахером будешь! Вот тебе рота бойцов! Учись!» Пришлось заняться… Как-то приноровился. Служба была несложная, обычно всех бойцов «под ноль» стрижешь! А вот офицеров полагается стричь как положено, чтобы на голове волосы оставались и чтобы стрижка была приличная. В абвере мне рекомендовали проявить свое мастерство перед каким-нибудь старшим офицером, может, он и в ординарцы потом к себе возьмет. Каждый из них ведь любит хорошо выглядеть, чтобы ему рожу брили, а еще чтобы прическа была красивой и аккуратной.

— Хм, хитро придумано. Теперь давай поговорим о третьем попутчике.

— Может, папироской угостите… А то без курева совсем тошно, — посуровев, сказал Кривошеев. — Тут я одного выздоравливающего попросил чинарик мне оставить, а он мне говорит: «Мне для тебя только пули не жалко!» Вот такие у меня соседи.

— А что ты хотел? — хмыкнул Тимофей и вытащил дюралевый портсигар, сделанный из обшивки самолета, такие вещички на войне в цене. Щелкнул миниатюрным замком и вытащил папироску. — Никто с предателями церемониться не станет. То, что можно простить немцу — все-таки приказ выполняли, под пули шли, — никогда не простят предателю!

— Знаю я это… Так что с табачком-то?

Тимофей протянул папиросу, чиркнул зажигалкой. Стиснув папиросу зубами, Кривошеев потянулся к крохотному огоньку. Крепко и очень сладко затянулся. Было видно, что папироса пришлась ему по нраву, глаза от удовольствия сузились, как у кота, греющегося на весеннем солнышке.

Пусть подумает, соберется с мыслями. Глядишь, поразговорчивее станет.

— Знаю я третьего, — выдохнул наконец Кривошеев, — нас свели на последнем этапе подготовки. Псевдоним у него Бондарь. Как его зовут на самом деле, я не знаю. У командования он на особом счету, много раз бывал за линией фронта. Имеет офицерское звание гауптштурмфюрер. До войны окончил диверсионно-разведывательную школу «Краков» при Абверштелле. Школа комплектовалась практически из одних украинцев, настроенных отрицательно к советской власти. Случайно или нарочно, не знаю, обмолвился о том, что перед самой войной был заброшен на территорию Советского Союза для подрывной деятельности и легализовался в одном из воинских подразделений.

— Какое у него задание сейчас?

— Сбор разведданных вблизи железных дорог. На низовых работах железной дороги — стрелочниками, сцепщиками, смазчиками — работают агенты абвера. Бондарь держит с ними связь. Еще он должен организовать устранение командующего Ватутина.

— Резидент он?

— Да.

— Почему же он был без связи?

— Радист, с которым он осуществлял заброску, сломал ногу. Пришлось осуществлять его эвакуацию через линию фронта. В поддержку к Бондарю была направлена опытная группа с радистом, но они все пропали. Сообщили о своем благополучном приземлении и пропали. После этого Бондарь перешел линию фронта и сообщил, что находится без связи… Просил помочь. Вот меня с ним потом и отправили.

— Ты знаешь кого-нибудь из пропавших?

— Не знаю никого… Слышал, что у командира группы псевдоним — Фрол Кравченко.

— Как часто ты должен был встречаться с Бондарем?

— Планировалось встречаться раз в неделю. Он оставляет в тайнике разведданные, я их зашифровываю и отправляю в Центр.

— Где находится тайник?

— Под большим серым камнем за территорией банно-прачечного отряда.

— Когда именно он должен был передать записку?

— Вечером в тот день, когда вы меня повязали.

— Как тебе удалось легализоваться в банно-прачечном отряде?

— Документы у меня были хорошие. Показал командиру отряда справку о ранении, сказал, что из запасного полка направили в отряд и что могу еще и стричь. В армии это ценится… Вот они меня и оставили.

— Как выглядит этот Бондарь?

— Высокий. Статный. Светлый.

— Кто по званию?

— Майор.

— Что еще? Поподробнее!

На какое-то время Кривошеев задумался.

— Скуластый малость. Сухощавый. Конечно, не писаный красавец, но бабам такие мужики нравятся.

— У него были какие-то особые приметы? Скажем, родинка на лице или шрам на лбу, какие-то порезы на руках?

— Ничего такого не припомню, — пожав плечами, ответил Кривошеев. — Черты лица правильные. Может, нос слегка курносый, но это не примета… Ага, вспомнил! У него шрам был на боку под рукой.

Романцев старательно записал особую примету, после чего внимательно посмотрел на него:

— Что-то ты мне не договариваешь, откуда знаешь про шрам? Ты ему в баньке спинку, что ли, натирал?

— В бане я с ним не парился, — посмурнел диверсант. — А только когда мы с ним однажды перед самой отправкой приемы джиу-джитсу отрабатывали, он так сильно вспотел, что снял с себя рубашку, ну, я и увидел этот шрам. Он буквально через всю спину шел.

— Ранение?

— Оно самое, но какое именно, я так и не понял. На пулевое вроде бы не похоже. Может, осколок зацепил.

— Какой по характеру этот Бондарь?

— Характер у него дерзкий. Этого не отнять… Чувствуется в нем какая-то сила. Это трудно объяснить, но вот спорить с ним отчего-то желания не возникает. А глянешь на него, так сразу видно, что летает высоко!

Вошел военврач лет пятидесяти с погонами майора. Выглядел он старомодно, с седенькой бородкой, прикрывающей узкий подбородок, и в белой медицинской шапочке. Поздоровавшись, спросил:

— Я не помешал, а то, знаете ли… Процедуры назначены!

— Нет, товарищ военврач, — закрыл блокнот капитан. — Я уже выяснил, что нужно. Вы можете сказать, как долго арестованному еще здесь лежать?

— Рана не опасная, пуля извлечена, заживает хорошо. Думаю, что дня через три он уже сможет понемногу передвигаться, если не возникнет каких-то воспалений. — Приподняв старомодные очки, врач с интересом посмотрел на Романцева: — А вы это с какой целью спрашиваете? Интересуетесь, дойдет ли он самостоятельно до стенки? — И, досадливо поморщившись, добавил: — Лечишь больного, а потом оказывается конец один. Да-с…

— Это как повезет, — усмехнулся Тимофей. — Нам очень нужно, чтобы через три дня он был на ногах.

Ранним утром следующего дня Романцев встретился с полковником Александровым. Начальник контрразведки армии внимательно выслушал доклад, а потом спросил:

— Уж не тот ли это майор, которого мы ищем?

— Мне думается, что он резидент! Поэтому о нем никто ничего не знает, во время подготовки к заданию немцы держали его отдельно от всех остальных.

— Возможно, что оно и так. Какие у тебя имеются соображения по этому делу?

Вытащив из планшета несколько листков бумаги с машинописным текстом, Тимофей положил их на стол перед полковником. На листках крупными буквами было напечатано: «Предварительный план «Операции Майор».

— Подготовился, значит?

— У меня было время. Предлагаю операцию по поимке резидента назвать «Операция Майор».

— Годится. Продолжай.

— Немецкий агент Кривошеев легко идет на контакт, в своих показаниях достаточно откровенен. Эту его словоохотливость нужно использовать. Если немцы хотели, чтобы он стал парикмахером, так пусть он им и будет. В этом случае он будет находиться под нашим круглосуточным наблюдением, а мы, в свою очередь, сможем контролировать все его контакты.

Тимофей говорил уверенно, твердо, безо всяких сомнений. Александров призадумался — было понятно, что капитан продумал каждую мелочь.

— Ну что ж, принимается, — после некоторого размышления произнес он. — Пусть так оно и будет. Пусть служит парикмахером у офицеров. Когда, ты думаешь, его можно будет привлечь?

— Через три дня. Я уже разговаривал с доктором.

— Глаз с него не спускать ни днем ни ночью!

— Есть, товарищ полковник! — отозвался Романцев с заметным облегчением.

Глава 15

Сомнительные контакты

Неделя миновала, но Бондарь так и не объявился. Не исключено, что он просто перебрался на другое место. Наверняка прослышал про задержание немецкого радиста — стрельба была, будь здоров! А такие вещи на фронте распространяются быстро.

Следовало поговорить с информаторами, может, они что-то знают. По штату Романцеву полагалось иметь агента в каждом отделении. Военная контрразведка должна знать, чем дышит прибывшее пополнение, о чем говорят старожилы, кого ругают, кого хвалят простые бойцы, какое настроение у красноармейцев перед предстоящим наступлением. На войне мелочей не бывает.

Он никогда не вызывал информаторов по отдельности, в этом был свой резон: на них не должно упасть подозрение в сотрудничестве со Смершем. А поэтому обязательно смешивал их с прочими бойцами, подбирая для предстоящей беседы какую-нибудь нейтральную причину. Так было и в этот раз — среди двух десятков приглашенных бойцов было шесть осведомителей. Даже если случится, что кто-то узнает об их настоящей роли, то вряд ли к ним станут относиться хуже — среди них было немало геройских солдат, проявивших себя в боях. Информаторами они стали по убеждению, искренне полагая, что тем самым помогают приближению победы. Но вот откровенничать в их присутствии красноармейцы более не станут.

Беседа с бойцами была непродолжительной, часто состояла всего-то из нескольких вопросов: «Все ли дома в порядке? Нужна ли какая-то помощь?» Затем понемногу, стараясь разговорить бойца, капитан узнавал, что происходит в подразделении, о чем думают и рассуждают сослуживцы.

В этот раз трое из опрошенных агентов не сказали ничего нового. Поведали лишь о том, что в последнее время красноармейцы стали все чаще поговаривать о наступлении. Еще выражали неудовольствие по поводу задержки курева и наркомовских ста граммов. Но все недочеты были вполне исправимы. Три дня назад были взорваны железнодорожные пути, что затруднило запланированные доставки. До окончания ремонта «чугунки» цистерну со спиртом и вагон с табаком отогнали на запасные пути, приставив к ним усиленный караул, как и полагалось особо важному стратегическому грузу. В ближайшие часы железнодорожные пути будут восстановлены, и положенная норма спирта вскорости прибудет в часть. Так что неприятные разговоры умолкнут сами собой.

Еще трое агентов заприметили, как четверо бойцов подобрали сброшенные с самолетов листовки. Поднимать их запрещалось, не рекомендовалось использовать даже в виде самокрутки для курева. Но командование было осведомлено, что бойцы нередко нарушали приказ из-за перебоя с бумагой. К тому же размер листовок был очень удобен: не большой и не маленький, ровно с партбилет. Оставалось только насыпать табачку на лист, смачно послюнявить края и завернуть. Качество бумаги у листовок тоже было весьма подходящим — не толстая и не тонкая, в точности такая, чтобы затяжка была долгой и ядреной.

Будь сейчас сорок первый год, возможно, Романцев обратил бы внимание на этот сигнал. Тогда перебежчиков хватало! Но сейчас такие случаи — редкость. Перебегали лишь по крайней необходимости: чтобы избежать возможного ареста или перед предстоящим наступлением. Но агент назвал фамилии дисциплинированных солдат, не замеченных в каком-то шкурничестве, которых Тимофей знал лично, причем с весьма хорошей стороны. Не иначе листовки подняли на курево, а то и для гигиенической надобности, так что тревожиться не стоит.

Последним информатором был сержант Федор Михеев — кряжистый домовитый боец лет сорока, призванный откуда-то из-под Иркутска.

— Не заметил что-нибудь подозрительного в подразделении? — задал вопрос Романцев, перевернув исписанную страницу блокнота.

Сержант Михеев приосанился, невольно ощущая свою значимость, как это он делал всякий раз, когда беседовал с капитаном, и степенно заговорил:

— Есть кое-что непонятное. Я тут как-то к связистам заходил, дело у меня там было по службе…

Романцев понимающе кивнул. Служба есть служба! Информатора следует уважать, внушить, что он необходим, что все его донесения столь же важны, как и первая линия обороны. Тут и сигареткой можно угостить, вместе посмеяться над шуткой, при необходимости помочь в каких-то делах, посодействовать семье. Но никогда не следовало позволять информатору переступать грань, за которой начинались приятельские отношения.

Появление Михеева у радистов было не случайным. В отдельной роте связи на должности командира отделения телефонно-кабельного взвода у Романцева служил осведомитель, который рассказал ему о Федоре: третий месяц тот крутил роман с ефрейтором Ларисой Егоровой, работавшей на радиостанции.

— У одной связистки, ефрейтора Егоровой, я на руке часики видел, — договорил Михеев.

— И что с того? — удивился Тимофей. — Мало ли какие у кого часики. Вот посмотри, у меня… — приподнял он гимнастерку, — тоже часы есть.

— В том-то и дело, что часики не простые! Золотые они! И я вот все думаю, откуда у простой телефонистки такие часики могут быть? Денежное довольствие у нее небольшое, значительную часть суммы еще домой отправляет, матери и малолетнему сыну. А тут такие часы! Да на них целый год копить нужно!

Тимофей невольно насторожился. В нем мгновенно проснулся охотничий инстинкт, следовало проверить информацию — тут попахивало чем-то противозаконным.

— А ты поинтересовался у нее, откуда она такую красоту раздобыла?

— Спросил, — нарочито равнодушным голосом произнес Михеев.

— И что же она тебе ответила?

— Сказала, что у нее эти часики уже давно лежат. Вот только сейчас решила надеть. А ведь я точно знаю, что у нее их не было!

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Знаю, и все! — колюче отрезал сержант.

— Послушай, Федор, а у тебя с этой связисткой, случайно, никаких амурных дел не было? Между нами, конечно.

— Вот стервецы! — хмыкнул Михеев. — Уже донес кто-то… Ну, было… Недолго, правда… Тогда мне казалось, что у нас все в порядке. Ведь как оно прежде было: не успею я ее поманить, а она уже ко мне в койку прыгает! А тут прихожу как-то к ней, а бабу как будто подменили! Я с ней и так, и эдак, а она все ни в какую! — уже сердито продолжал сержант. — Между нами, говорит, все кончено! Раньше хохотушка была, а сейчас слова из нее не вытянешь… Короче, не хочет она со мной общаться!

— Послушай, Федор, а тут личного мотива нет? Может, ты решил наказать ее с моей помощью?

— Если бы хотел наказать, то не стал бы ни у кого помощи просить, — нахмурился Михеев. — Просто подбил бы ей глаз, и пусть бы ходила по подразделению с огромным синяком! Лариска мне и нравиться после этого перестала. Будто бы переродилась, чужая какая-то стала!

— Значит, ты думаешь, что ей кто-то эти часики за дело подарил? — задумался Романцев.

— Так точно! У меня ведь нюх контрразведчика выработался. Поговорил с ней немного, и такое впечатление, что она что-то важное от меня скрывает.

Цигарка была выкурена. Вжав тлеющий остаток в пепельницу, Федор посмотрел на капитана, давая понять, что ему нечего добавить к сказанному.

— Хорошо, я разберусь!

Сержант Михеев ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Полученный сигнал был серьезным, нуждался в немедленной проверке. Связисты всегда находились на особом счету, каждый из них проходит очень серьезную проверку, ведь через них шли сведения особой важности.

Романцев знал ефрейтора Егорову. Внешне она производила впечатление весьма серьезной барышни. На болтушку не походила. Именно таких предпочитали привлекать для работы в штабах.

Сложив бумаги в стол, Тимофей вышел из комнаты и заторопился на узел связи. Ларису Егорову он отыскал в комнате для радистов — как раз закончилась ее смена, и, примостившись у окна, она писала письмо, мечтательно посматривая через окно в сад.

На левой руке из-под гимнастерки выглянул желтый циферблат. Часики действительно были золотыми. Работа тонкая, очень качественная, такие часы — редкость. Наверняка трофейные, немцы любят красивые вещи и делать их умеют.

Увидев вошедшего офицера, девушка поднялась. Небрежно махнув рукой, капитан разрешил ей опуститься на место, сам присел рядом и внимательно посмотрел на нее. Лариса выглядела спокойной, обычно так взирают люди, которым нечего скрывать. Что ж, тем не менее следовало проверить.

Девушка взирала с некоторым недоумением, не решаясь прервать молчание.

— Красивые часики, — показал взглядом Тимофей на ее левую руку.

— Да, красивые… — широко улыбнулась Лариса. Похвала была приятна. — Но ведь не запрещено?

— Нет, не запрещено… Можно их посмотреть?

Расстегнув ремешок, девушка охотно протянула Романцеву часики:

— Пожалуйста, товарищ капитан!

— Золотые… Клеймо вижу. Ого, какая высокая проба! Трофейные… А теперь отвечай мне на вопрос, откуда у тебя эти часы?

— Мне их подарили, — не отводя взгляда, проговорила Лариса.

— Кто? — спросил Романцев. Девушка молчала, нервно покусывая губу. — Я из тебя клещами должен тянуть ответ?

— Я не могу сказать, это военная тайна.

— Че-е-го?! — едва не поперхнулся Тимофей. — Какая такая еще военная тайна? Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь?

Внутри у него все закипело. Эта Лариса действительно так глупа или просто хочет казаться таковой? Спокойно, стараясь не поддаваться нахлынувшим эмоциям, он произнес:

— Послушай меня внимательно, девонька, ты затеяла очень опасную игру. Ты же знаешь, что я не просто какой-то там капитан… Я из военной контрразведки. Мне достаточно одного слова, чтобы тебя здесь не было. Ни здесь, ни где-то еще… И я не собираюсь делать снисхождения на твои слезы. Ты хорошо меня поняла?

— Да, — негромко ответила связистка, готовая расплакаться.

— И вот теперь я задаю тебе тот же самый вопрос… Кто и за какие услуги тебе подарил эти золотые часики?

— Мне их подарил один майор.

— Та-ак, дело сдвинулось, уже хорошо… Что за майор?

— Он — подчиненный генерального комиссара госбезопасности товарища Берия, сказал, что выполняет его особые распоряжения.

Ответ был неожиданный и обескураживающий. Неужели здесь замешаны люди Лаврентия Берии? Этого еще не хватало! Но почему они полезли в дела военной контрразведки? Как минимум они должны были сообщить о своих действиях в штаб армии.

— Какие такие распоряжения? Чего ты тут лепечешь? Что он еще о себе рассказывал?

Поджав губы, девушка справилась со спазмами и заговорила вновь:

— Он сказал, что служит в НКВД и выполняет особые распоряжения товарища Берия.

— Я спрашиваю, что это за распоряжения?! — теряя терпение, выкрикнул Тимофей. Пусть поймет, что никто с ней церемониться не собирается. Вздрогнув, Лариса прикрыла лицо руками и зарыдала. — А ты думаешь, тут с тобой в бирюльки будут играть? Ты не на бабушкином огороде, а на войне! За твою беспечность люди жизнями будут расплачиваться! Тебя инструктировали, чтобы ты ни с кем не трепала языком?

— Говорили, — едва слышно пролепетала девушка.

— Предупреждали, чтобы ты не шла ни на какие сомнительные контакты?

— Предупреждали, — всхлипнув, произнесла она, растирая кулаками зареванные глаза.

— Тогда какого лешего ты с ним лясы точила и подарки от него принимала?! — не удержавшись, громыхнул Тимофей по столу кулаком.

— Он мне, товарищ капитан, свою офицерскую книжку показал, а еще предписание о высочайших полномочиях, подписанное самим товарищем Берия. Что я могла сделать? — девушка зарыдала пуще прежнего.

Может, все-таки действительно этот майор из ведомства Берии? В таком случае придется тщательно обдумать каждый свой шаг. Романцев вытащил из нагрудного кармана платок и протянул его Ларисе:

— Утрись… И расскажи мне пообстоятельнее, как ты с ним познакомилась. Повторяю, это важно! Твой бериевский майор далеко, а военная контрразведка на соседнем стуле сидит. И скажу тебе откровенно… Если я захочу, тебе даже сам генеральный комиссар госбезопасности не поможет! Мне перед своим начальством ответ держать!

Девушка немного успокоилась, вытерла мокрые от слез глаза. Порозовевшие щеки добавили ей очарования, и теперь она выглядела по-настоящему хорошенькой. Глупая, молодая, житейского опыта ни на копейку. Такую, как она, любой лейтеха окрутить может. А тут погоны старшего офицера, внимание, подарки, теплый взгляд. Не устояла девонька!

Но услышанное встревожило капитана Романцева не на шутку. Во время своей службы ему не однажды приходилось сталкиваться с сотрудниками НКВД. Крепкие и цепкие ребята, хорошо знающие свое дело. Не однажды ему приходилось участвовать с ними в совместных операциях, когда интересы военной контрразведки и наркома внутренних дел тесным образом переплелись. Случалось и такое, что интересовались одними и теми же фигурантами. Особенно много было работы по полицаям, оставшимся после отступления немцев на советской территории.

Но на этот раз с их стороны был откровенный перебор! Не должны они действовать в прифронтовой зоне! Здесь шагу нельзя ступить без разрешения фронтовой контрразведки. А может, такое разрешение все-таки получено, а он просто не в курсе? Может, готовится какая-то сверхсекретная операция, о которой не сообщают младшим офицерам?

Такое тоже случается с высоким уровнем секретности.

Но даже если такое разрешение получено, оперативники внутренних дел должны действовать в плотном контакте с военной контрразведкой, а этого как раз и нет. «Что-то здесь не вяжется, — призадумался Романцев. — Нужно будет поинтересоваться непонятным гостем из ведомства Берии в контрразведке армии. Александров должен знать».

Окончательно успокоившись, Лариса сидела тихо, положив ладони на колени, и напоминала примерную школьницу старших классов. Сколько же таких недоучившихся ушло на фронт? Тимофей внезапно ощутил щемящую боль и буркнул:

— Платок себе забери.

— А как же вы? — удивленно спросила она.

— Ничего, проживу как-нибудь и без платка… У меня соплей нет! Ну, чего ты мнешься, забирай! Он мне без надобности. А тебе будет чем в следующий раз глаза вытирать. Так, продолжим… Ну, а как хоть зовут этого твоего таинственного майора?

— Только он не мой, — угрюмо проговорила Лариса. — Он сказал, что у него семья есть. А зовут его Трофим Павлович Надеждин.

— И что хотел от тебя этот майор Надеждин?

— Трофим Павлович велел мне подписать бумагу о неразглашении государственной тайны, со всеми вытекающими последствиями.

— Ага, значит, грозил, что сотрет в лагерную пыль, — усмехнулся Романцев.

— Про пыль он ничего не говорил, — запротестовала ефрейтор.

— Ладно, это я для красного словца. И ты, значит, подписала такую серьезную бумагу?

— Подписала…

— Что еще он говорил?

— Сказал, что в одном из подразделений служит немецкий шпион, и его задача — выявить этого шпиона, а я ему должна в этом помочь. Еще он сказал, что враг будет интересоваться минометной установкой «БМ-13». И вся информация, которая идет о ракетных установках, должна немедленно передаваться ему.

— И как он это объяснил?

— Чтобы провести более тщательное шифрование. Неужели вы мне не верите?

— Верю, девонька, — хмуро произнес Романцев. Ситуация выглядела куда серьезнее, чем показалось поначалу. — Что еще он спрашивал?

— Спрашивал про штурмовые бригады.

— Что именно?

— Интересовался, на каком участке фронта идет их концентрация.

Тимофей лишь неодобрительно покачал головой. Отдавать ее под суд было жаль. Трибунал не будет искать смягчающие обстоятельства, влепит лет десять за связь со шпионом. Но не отразить этот факт Романцев не мог. Как же спасти дуреху?

— Расскажи, как выглядел этот майор, только пообстоятельнее. И пойми, сейчас от твоих показаний зависит даже не твоя судьба, а жизнь!

— Я поняла! — мелко закивала Лариса. — Высокий он… Волосы у него светлые. Такого соломенного цвета.

— Так, годится, это уже характеристика. У него были какие-то награды?

— Орден у него есть. Трофим Павлович давно на фронте.

— Что за орден?

— Орден Боевого Красного Знамени.

— Какие-нибудь особые приметы есть? Родимые пятна, скажем, шрамы, может, ожог какой-нибудь заметила?

— Шрам у него есть, — потупив глаза, ответила девушка. — На боку. — И торопливо добавила: — У него гимнастерка порвалась, вот он просил меня ее зашить.

— Уж не с правой ли стороны? — насторожился Тимофей.

— С правой… А вы откуда знаете?

— Мы много чего знаем. А часики когда он тебе подарил? После того как ты ему гимнастерку зашила или немного раньше?

— Нет, раньше. Неделю назад.

— А часы как давно носишь?

— С позавчерашнего дня.

— А за что такой щедрый подарок, не сказал?

— Сказал… Глаза, говорит, у тебя красивые, а к ним «ходики» нужны подходящие, — потупив взор, ответила Лариса.

— А чего же ты сразу часы не надела?

— Трофим Павлович сказал не носить их пока. А вот дней через десять можно.

— А не сказал, почему именно через десять дней?

— Нет.

— А ты, значит, не удержалась и решила их нацепить? — внимательно посмотрел на девушку Романцев.

— Да, не удержалась. Сначала просто их примерила, а потом уж больно они мне понравились, и решила больше не снимать.

— Чего ты краснеешь? С женщинами такое случается. Возьми! — вернул Романцев часы. — Смотри, не потеряй, все-таки подарок.

— Спасибо, товарищ капитан, — растроганно произнесла она и улыбнулась.

— Ты мне вот что скажи, Лариса, когда твой Трофим Павлович должен объявиться? Ведь вы же с ним не навсегда расстались.

— Товарищ капитан, — вспыхнула девушка, — он не мой! Я уже говорила вам. Просто он… хороший знакомый.

— Ладно, не цепляйся к словам. Когда он объявится?

— Я не знаю, — захлопала она ресницами. — Он никогда не предупреждает. Говорит, что в настоящее время у него работы очень много по поимке шпионов, точного времени не знает, но появится на днях.

— Понятно… Занятой, значит, все за шпионами бегает! Как бы дыхалку не подорвал! Ты какой язык в школе изучала?

— Немецкий.

— Я тоже немецкий. Знаешь, как переводится ефрейтор с немецкого?

— Забыла, — слегка смутилась Егорова.

— Означает «освобожденный»… То есть солдат, освобожденный от каких-то некоторых обязанностей. Присуждается это звание рядовому составу за воинские отличия. То есть отличному бойцу! А ты у нас отличный боец?

— Да, товарищ капитан, — негромко произнесла девушка. — Стараюсь!

— Это хорошо, что стараешься… Во что я тебе хочу сказать, товарищ ефрейтор, о нашем с тобой разговоре никому ни слова! Ты меня поняла? Это для твоего же блага.

— Как же тут не понять, — совсем не по уставу ответила Лариса.

— Положено отвечать «так точно», — добродушно проворчал Романцев. — Ну да ладно, что с тобой поделаешь. Как только появится этот Трофим Павлович, ты должна нам немедленно сообщить.

— Сообщу, — пообещала ефрейтор Егорова.

— А теперь давай пойдем к писарю младшему сержанту Шабанову. Он у нас дипломированный художник. Поработаешь с ним. Расскажешь, как выглядит этот Трофим Павлович. Только постарайся быть поточнее! А с твоим начальством я договорюсь.

Еще через три часа со слов ефрейтора Егоровой был нарисован портрет майора. С серой бумаги на Тимофея Романцева смотрел худощавый мужчина с высоким лбом и волевым взглядом. Кого же он ему напоминает? Некоторое время Тимофей копался в закоулках своей памяти и, не отыскав подходящего ответа, положил рисунок на стол.

— Напечатать снимок и разослать его по всем подразделениям, — распорядился он. — Может, что и выявится.

Рисунок размножили и отправили во все подразделения военной контрразведки Тринадцатой армии.

Еще через час позвонил капитан из прокуратуры Тринадцатой армии и сообщил, что по рисунку узнал майора-штабиста Кожича из десятой зенитной артиллерийской дивизии, пропавшего десять дней назад. Тот был уличен в небрежном обращении с документами и, заметив интерес к своей персоне, незамедлительно исчез.

В течение суток было несколько сообщений о том, что похожего человека видели в разных полках. Однако при проверке выяснялось, что информация не соответствует действительности. Через сутки пришли первые серьезные результаты. О похожем подозрительном майоре сообщил начальник гарнизонного патруля. Именно человек с такой внешностью был замечен на железнодорожных путях, где стоял эшелон с тяжелой военной техникой. На открытых платформах среди танков и самоходок, с изменением внешних контуров, было упрятано несколько минометно-зенитных установок. Очень хотелось верить, что диверсанта удалось перехитрить.

Романцев снял показания с начальника гарнизонного патруля — крепкого паренька с двумя медалями «За отвагу», остановившего подозрительного офицера. С его слов, задержанный безо всякого колебания и с большой уверенностью предоставил удостоверение сотрудника Смерша на имя майора Надеждина, заместителя начальника военной контрразведки восемнадцатой стрелковой бригады и, поблагодарив патруль за бдительность, беспрепятственно удалился. Вот только сотрудник с фамилией Надеждин в бригаде не значился.

Усилили патрулирование на железнодорожных станциях и подступающих к ним дорогах.

Немногим позже поступил еще один сигнал. Похожий человек был замечен подле запасного полка, но вот выявить его контакты не удалось.

Майор был замечен еще в двух местах расположения Тринадцатой армии, в основном примыкающих к железнодорожным узлам.

Получалось, что он находился где-то рядом, топтался, кружил. Но вот никак не давал себя зацепить и не желал попадаться в уже расставленные сети. Постепенно определился квадрат его обитания. Незаметно, так, чтобы не привлекать к себе внимания, смершевцы обошли все возможные места его пребывания: бараки для командированных офицеров, частный сектор. Здесь им улыбнулась удача — один из офицеров узнал в нем человека, с которым делит жилье последние несколько дней. Его сосед вышел какой-то час назад и обещал вскоре вернуться. Однако в снятом жилье он больше не появлялся. В доме устроили засаду, но Романцев не верил, что майор там появится. Враг был матерый, опытный, обладающий недюжинной интуицией на опасность. Почувствовал ее и немедленно скрылся!

Во всех местах его возможного появления расставили группы задержания. Оставалось ждать результатов.

Глава 16

Любовь — штука непростая

Было решено установить за ефрейтором Егоровой круглосуточное скрытное наружное наблюдение по ее месту службы и за домом, в котором она квартировала. Контрразведчики вели себя деликатно, старались держаться на значительном расстоянии, дежурили в три смены, чтобы не примелькаться, но результаты оставались нулевыми. Никто из посторонних с Ларисой не контактировал, никто не заходил к ней в гости, а немногие встречи, что случались у нее на пути к службе или к дому, были с теми, кого она хорошо знала.

По логике вещей следовало, что диверсант должен объявиться у нее в доме, когда она будет в одиночестве, чтобы не застать свидетелей. Вечерами через светящееся окно было видно, что ефрейтор Егорова ведет себя спокойно, ничем не озабочена, ходит по горнице, что-то шьет и даже вышивает. В общем, занимается обычными женскими делами, на которые даже на фронте у девушки остается немного времени. Затем, не утруждая себя долгим бодрствованием, Лариса ложилась спать, затушив керосиновую лампу.

Вместе со всеми заступал на дежурство и Романцев. Однажды Тимофею показалось, что в зарослях сирени он увидел чье-то лицо. У него даже перехватило дыхание от напряжения, в груди образовался легкий холодок. Вглядываясь в темноту, он вытащил из кармана пистолет, дал знак стоявшему рядом старшине обойти куст, но в этот самый момент через тучи пробилась луна, ярко осветив окрестность. Тимофей едва не застонал от досады — то, что он принял за лицо, было не что иное, как свежесрезанный толстый сук дерева.

Надо же было так ошибиться!

Вокруг безлюдно, молчаливо. Полнейшее затишье, какое может быть только на войне в глубоком тылу. То громыхание и далекая канонада, а то вдруг такая тишина, что в ушах звенит. А еще такое безмолвие возможно на изломе лета, когда солнце еще продолжает радовать своим теплом, но в буйно разросшиеся кроны предвестником грядущих природных перемен уже закрался первый желтый лист.

Неужели все-таки показалось?

Всю ночь капитан Романцев и старшина Щербак провели подле дома Ларисы. Шпион не появился, не случилось и крайностей, какие нередко могут быть в прифронтовой зоне. Однако выявилось несколько эпизодов, не укладывающихся в армейскую дисциплину: солдаты, расквартированные в соседней избе, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, повылезали из окон и огородами направились в сторону длинного барака, в котором проживали девушки из вольнонаемного штатного состава.

— Видал? — строго спросил капитан у старшины, показав на удалявшихся бойцов.

— Товарищ капитан, можете не переживать, — горячо заверил Щербак, — я комбату сообщу, с них такую стружку снимут, что им еще долго икаться будет!

— Они ведь из пятьсот сорок четвертого отдельного стрелкового батальона? — уточнил Романцев.

— Точно так. Прибыли с последним пополнением.

— Не нагулялись, значит, на гражданке, — улыбнулся Тимофей.

— Мы этих красавцев вмиг отыщем! У меня там осведомители есть!

— Не нужно никого искать.

— Это почему?

— Не сегодня-завтра в наступление идти. Неизвестно, как для них оно сложится. Может, кроме этой ночки, в их жизни ничего больше и не будет. Ведь совсем молодые ребята!

Уже когда окончательно рассвело, подталкиваемый сомнениями, Романцев подошел к тому месту, где, как ему показалось, он различил чье-то лицо. Даже не удивился, когда заметил на земле четкие отпечатки сапог. След был свежий. Неизвестный находился здесь в одно время с ними и ушел так же незаметно, как и появился.

Наклонившись, Тимофей стал внимательно изучать следы. Это были офицерские армейские сапоги: подошвы и каблуки были подбиты аккуратными небольшими гвоздиками в один ряд. На влажной земле отчетливо запечатлелся закругленный каблук.

— Кто-то был здесь, — разогнувшись, произнес он. — Вот глянь сюда… Отпечаток советских офицерских сапог.

— Это так, — поддакнул старшина. — А ведь тот майор в сапоги Григоренко переобулся. Может, это он был здесь?

— Может, он, а может, кто-то другой. Но нужно быть начеку. Матерый, вражина! Приведешь Егорову ко мне в отдел. Может, мы чего-то упустили, расспросим еще раз поподробнее.

Ближе к вечеру ефрейтор Егорова пришла в штаб дивизии, где размещался отдел военной контрразведки. Однако ничего нового добавить девушка не смогла.

Для удобства наблюдения контрразведчики заняли четыре избы, располагавшиеся по соседству. Главное преимущество состояло в том, что жилище Егоровой размещалось на перекрестке улиц и можно было контролировали все подступы, просматривались даже околица и огород, упиравшийся в лес дощатым покосившимся забором. В одном из домов, стоявшем на дальнем подступе, поселились Романцев с Щербаком.

— Как у тебя с Марусей-то? — неожиданно спросил Тимофей. — Славная девчонка! Я тут как-то в штаб заходил, и знаешь, о чем она меня попросила?

— О чем? — невольно подался вперед Щербак.

— Вы, говорит, товарищ капитан, не обижайте моего кавалера, он хороший парень.

— Так и сказала, товарищ капитан? — просиял Богдан.

— Так и сказала, а что тебя, собственно, удивляет?

— Нет, просто… Подумалось. Жениться я на ней хочу. Тянет меня к ней, ничего не могу с собой поделать!

— А ты и не делай ничего, — посоветовал Романцев. — Зачем через себя-то переступать?

— Похоже, что я ей тоже не безразличен. Вот все хочу на свидание пригласить, да как-то пока не получается.

— Так и пригласи. Знаешь, Богдан, на войне все очень быстро происходит… Куда быстрее, чем в обычной жизни. По собственному опыту тебе говорю. Сегодня не пригласишь, а завтра сделать это будет невозможно… И жалеть об этом будешь всю жизнь.

— Все так, товарищ капитан. Закончим с этим делом, выйдет у меня свободная минутка, тогда и позову… Хотя и приглашать-то особо некуда… Здесь ведь передовая, а не тыловой город. Ресторанов и заведений не имеется. Приглашу к себе в блиндаж и скажу все как есть!

— Хороший ответ, — улыбнулся Романцев, — вот так и действуй!

Егорова дисциплинированно являлась на службу, несла суточные дежурства, исправно исполняла должностные обязанности. У командования она была на хорошем счету, в один голос все отмечали ее старание, служба продолжалась без нареканий. Никто из офицеров, служивших в роте связи, даже не подозревал, что она находится под плотной опекой военной контрразведки.

И все-таки усилия Смерша даром не пропали. Широколобый объявился под самый вечер на пятый день. Естественный, органичный, непринужденный, покусывая сорванный по пути стебелек, майор неторопливо шел по улице.

Первым его заприметил старшина Щербак, приоткрыв занавеску, он показал на долговязого майора, неторопливо шагавшего по улице:

— Это он, товарищ капитан… Ну, прямо как с рисунка, ну, молодец, этот Шабанов! Прямо Репин настоящий! Это так точно нарисовать! Его бы к ордену представить!

Выглянув в окно, Тимофей увидел шедшего по улице майора, направлявшегося прямиком к дому связистки. Надеждин очень напоминал одного офицера, с которым он выходил из окружения в августе сорок первого. Тимофею потребовалась еще сотая доля секунды, чтобы осознать, что это именно капитан Рогов. Его походка, овал лица, манера держаться. Даже взгляд все тот же. За прошедшие годы виски майора малость посеребрило, взгляд сделался более бескомпромиссным. Кто бы мог подумать, что встреча может выйти именно таким образом. Романцев вытащил из кобуры пистолет, для себя он уже все решил.

Дорога проходила через заросли акаций, в которых затаились двое контрразведчиков. Будто бы почувствовав неладное, майор остановился, оперся об изгородь и обернулся. Получилось вполне естественно, будто он кого-то поджидал. С этого места взять его будет сложно, он должен пройти с десяток шагов, чтобы оказаться в окружении контрразведчиков. Вот тогда ему не вырваться!

Некоторое время майор просто стоял и пожевывал травинку. А потом, что-то решив для себя, двинулся дальше.

— Выходим! — сказал Романцев и, приоткрыв хлипкую, хорошо смазанную дверь, выскользнул на крыльцо.

За домом Егоровой присматривали три контрразведчика — крепкие ребята, неоднократно принимавшие участие в задержании. На них можно было положиться, в каких-то особых инструктажах они не нуждались. Главное, лишить диверсанта возможности воспользоваться оружием.

Романцев со старшиной двигались на значительном расстоянии, негромко разговаривали, вели себя вполне нейтрально. Дружеская беседа, в которой невозможно было распознать какой-то тайный замысел. Метрах в пятидесяти от них по другой стороне дороги навстречу шли еще двое контрразведчиков. Через минуту майор окажется в клещах.

«Пока все идет строго по плану», — подумал Тимофей. До дома Егоровой оставалось каких-то метров двадцать. Майор распахнет калитку, войдет во двор, и прямо на него выйдут контрразведчики, засевшие в саду.

Капитан невольно напрягся, чувствуя приближение развязки. Рука непроизвольно потянулась к кобуре. Но неожиданно майор перемахнул через изгородь, выстрелил в бежавших к нему смершевцев и спрятался за сарай. Пуля смачно влепилась в дерево. Романцев инстинктивно присел и, отрезая диверсанту пути отхода, пальнул немного вперед. Смершевцы подступали все ближе, теснили короткими очередями диверсанта к избе.

— Окружай! — крикнул Романцев. — Может уйти огородами!

В какой-то момент, спрятавшись за разросшуюся малину, диверсант оставался невидимым, за кустами стояла хлипкая изгородь, далее петляла узенькая дорожка, по обе стороны от которой буйно разросся лес. Нужно не дать ему возможности прорваться в чащу.

Приподнявшись, Романцев осмотрел двор: ни в подсобных помещениях, ни в саду майора видно не было. Значит, все-таки вышел к дороге!

Тимофей выскочил из-за дерева и… чуть ли не лицом к лицу столкнулся с диверсантом, наставившим на него оружие. Невольно сглотнул: ствол пистолета смотрел точно ему в грудь. Он сознавал, что не успеет приподнять пистолет, диверсант выстрелит раньше. Тому достаточно всего лишь легкого нажатия на курок, и пуля пронзит грудь капитана насквозь.

На губах диверсанта промелькнула усмешка:

— Вот мы и встретились с тобой, Тимофей. Не ожидал? А я знал, что ты здесь. Следил за тобой. Вижу, что ты уже капитан.

— Брось пистолет, Рогов! — Страх пропал с первыми же словами. — Тебе не выбраться, ты окружен! — Горячо дохнув в затылок, подошел старшина Щербак. Автоматчики взяли стоявших в круг, но держались немного в отдалении, наставив на диверсанта автоматы. — Подними руки и сдавайся, — спокойным голосом произнес Романцев. — Это твой единственный шанс на спасение.

— Значит, ты мне гарантируешь жизнь? — На губах майора мелькнула скептическая улыбка.

— Рогов, Бондарь… или как там тебя еще, все будет зависеть от нашего с тобой разговора. И потом, у тебя просто нет выхода.

— Ты это серьезно? — вяло улыбнулся майор. — Выход всегда есть, и я к нему готов.

И, прежде чем Романцев успел что-то ответить, он приложил ствол к виску и выстрелил. Череп брызнул осколками, и диверсант повалился на землю.

— Ушел, гад! — зло проговорил Тимофей.

— Вы его знали, товарищ капитан? — спросил Щербак.

— Да… Приходилось встречаться, — не стал вдаваться в подробности капитан.

— И что теперь?

— Не знаю. Тут уж ничего не поделаешь, доложим, как все было. Хотя очень жаль, уж мы сумели бы его разговорить. Остается много вопросов.

Диверсанта обыскали — при нем оказался военный билет с оторванным клочком от пятой страницы на имя майора Трофима Павловича Надеждина. Еще через полчаса подошел капитан из штаба десятой зенитной артиллерийской дивизии, который тотчас узнал в убитом майора Кожича.

— Разрешите идти, товарищ капитан? — спросил Щербак.

— Куда это ты собрался? — невольно удивился Романцев.

— Дело у меня есть одно, личного характера, — широко заулыбался старшина.

— Прямо сейчас?

— Да. Вы же сами сказали, что потом может быть поздно.

— Все так… Созрел, значит?

— Так точно, товарищ капитан, созрел!

— Ну, ступай, только смотри, для этого личного дела цветы не забудь нарвать. Для девушек это очень важно.

— Так они же завянут!

— Хм… Богдан, мы все неотесанные мужики. Знаешь, что делает соловей, чтобы самку завлечь?

— Поет, наверное.

— Все так. Музыкой ее завлекает. Поет о том, что какой он красивый и хороший, чтобы самка на него внимание обратила. А если это не помогает, так он ей веточку какую-нибудь в клювике своем несет, дескать, давай вместе гнездо вить. А так как у тебя, Богдан, слуха вообще никакого нет, а вместо голоса один паровозный гудок, то для тебя принесенная веточка в самый раз будет. Понимаешь?

— Как никогда, товарищ капитан, — серьезно отозвался Щербак.

— А если так, то тогда давай быстрее топай! Пока твоя Маруся кого-нибудь другого не выбрала… поголосистее и с цветами!.. Богдан! — остановил капитан уже отошедшего старшину. — Советую собрать полевые ромашки. Они нарядные, а в этом лесу очень крупные. Знаешь, где их лучше набрать?

— Где?

— За военторгом лесочек смешанный начинается, а дальше заросший овражек будет с ручейком на самом дне, вот за ним целая поляна ромашек растет. Там еще не все их сорвали!

— Я понял, товарищ капитан, — просветлел Щербак.

— Да, вот еще что, — строго сказал Романцев. — Ты там все ромашки-то не срывай, оставь остальным влюбленным.

— Обещаю, товарищ капитан, — улыбнулся Богдан.

Глава 17

Желаю тебе больших звезд!

Из четырех разведгрупп, отправленных за линию фронта, отозвались только три. Последующие несколько часов Маруся неоднократно выходила в эфир, пыталась вызвать молчавшую группу на связь, но разведчики не отзывались. В трубке раздавались лишь трескучие эфирные шумы. Несколько раз подходил командир полка, спрашивал, как обстоят дела, но Маруся лишь пожимала плечами, отвечая:

— Волга на связь не выходит.

— А ты пробуй, Маруся, пробуй, — советовал полковник. — Никаких пауз! Не должны они пропасть!

Разведгруппа с позывным Волга была одной из самых опытных. Около двадцати раз они переходили за линию фронта и всегда возвращались, а ведь были куда более сложные ситуации. В этот раз они должны были проверить информацию о переброске танкового корпуса к Ярославу для усиления пехотных немецких полков и на следующий день возвратиться обратно.

Свое дежурство Маруся покидала расстроенная, каждого из разведчиков она знала лично, а командир группы старший лейтенант Барышев даже пытался как-то за ней ухаживать, правда, делал он это как-то неуклюже, совсем по-ребячьи. Хотя где ему было научиться таким премудростям, сразу со школьный скамьи ушел на фронт.

Вернувшись в комнату отдыха, где ей предстояло отдохнуть последующие четыре часа, Маруся долго не могла уснуть, все думала о пропавших разведчиках. Может, у них просто повреждена рация и они не могу выйти на связь. Надежда еще оставалась — случалось, что разведгруппы возвращались даже тогда, когда заканчивались крайние сроки.

Неожиданно в дверь постучали. Кто же там такой деликатный?

— Входите, — произнесла Маруся.

В дверь, заметно смущаясь, вошел старшина Щербак, в большой потемневшей ладони он как-то неумело сжимал букет ромашек, стебли которых были перетянуты тонкой веревкой.

Кого уж она не ожидала, так это Богдана.

— Мне сказали, что ты здесь… Знаешь, мне хотелось бы принести тебе гладиолусы или как их там… хризантемы какие-нибудь, вот только где их взять на фронте? — неуверенно подошел он к Марусе и протянул букет. — Вот вернемся с победой, тогда я каждый день тебе буду гладиолусы дарить.

Девушка взяла букет, вдохнула летний запах ромашек.

— Обещаешь? — посмотрела она на Богдана снизу вверх. Все-таки какой же он высокий!

— Что буду дарить цветы каждый день? Можешь не сомневаться, — убежденно заверил старшина. — Если я сказал, так оно и будет! Железно!

— Нет… Я не о том, — ответила Маруся и вдруг поняла, что не может оторвать взгляда от его ясных глаз. Что же это за наваждение на нее такое нашло. Вот тебе раз, неужели влюбилась?

— А о чем же? — недоуменно спросил Щербак.

Руки у него оставались пустыми, и казалось, что он просто не знал, что с ними делать: сжимал пальцы в кулаки, сцеплял замком. Такое впечатление, что им явно не хватало автомата.

— О том, что вернешься, — произнесла Маруся слегка дрогнувшим голосом. — Не нужно мне никаких цветов, главное, чтобы ты живой был!

Глаза Богдана неожиданно повлажнели. Его руки, большие и мускулистые, ухватили Марусю, и она буквально потерялась в его могучих объятиях.

— Обещаю!

— Больше мне ничего не нужно.

Дверь неожиданно распахнулась, и в проем заглянула сменщица.

— Ой! Извините, — произнесла девушка сконфуженно. — Я только хотела сказать, что Волга вышла на связь. — Дверь тотчас закрылась.

— Завтра мы с тобой распишемся, — твердо произнес старшина. — Нет, сегодня! Чего же тянуть? Знаешь, на войне все как-то быстро происходит… Командир полка здесь?

— Да, — растерянно произнесла Маруся.

— Вот пусть и засвидетельствует наш брак.

— Но у нас с тобой даже ничего еще не было.

— А что у нас еще должно быть, кроме любви, — искренне удивился Щербак. — Вот тебе раз, ты почему плачешь, Маруся? Ведь все же хорошо.

— От счастья, — произнесла девушка, вытирая кулаком слезы.

Уже подходя к кабинету Александрова, Романцев столкнулся с Кондратьевым.

— Послушай, капитан, что хочу тебе сказать…. Сработал хорошо. Хвалю! Про первую твою встречу с Роговым тоже знаю… Думаю, что тогда в твоем отряде он оказался не случайно, хотел завести в какое-нибудь село, оккупированное немцами, и сдать вас! Та еще сволочь! Хотя вопросов еще много осталось… Ему ведь удалось каким-то образом легализоваться в Красной армии, получать информацию. Сейчас об этом уже никого не спросишь…. В живых никого не осталось.

— Кто он такой?

— Служил в «Украинском Легионе Самообороны», позже этот легион получил наименование «31-й шуцманшафтбатальон СД». Каратель, одним словом!

— Теперь для меня многое прояснилось.

— Надеюсь, ты на меня не в обиде за прошлый наш разговор. Сам понимаешь, работа у нас такая. А тут у тебя такое дело… Выходил из окружения и ни одной царапинки не получил! Это ведь такая редкость. В Москву еще перевели… А сейчас вижу, все заслуженно, работать умеешь! Полковник Александров тобой очень доволен, а он зря не похвалит. Ты что дуешься-то? Может, нам еще вместе в одном отделе служить. Забудь! — протянул он руку. — И поздравляю!

Тимофей колебался мгновение, потом крепко стиснул протянутую ладонь:

— Спасибо, — и открыл дверь кабинета полковника.

— Докладывай, — коротко сказал начальник военной контрразведки армии.

Романцев, не пропуская подробностей, доложился. Полковник Александров внимательно слушал его. По его спокойному и невозмутимому лицу трудно было понять, что он думает о случившемся. Но исход был отрицательный, взять врага живым не удалось. Значит, чего-то не учли, что-то просмотрели. Можно было бы поступить как-то иначе. Пообстоятельнее, что ли… Но предвидеть всего невозможно. Закончив докладывать, Тимофей посмотрел прямо в глаза Александрову, ожидая приговора, но тот вдруг неожиданно улыбнулся и сказал:

— Такого волчару накрыли! Ты садись, чего напрягся-то? Получается, ты его знал?

— Да, — садясь на стул, ответил Тимофей. — Мы с ним встретились, когда я со своей группой выходил из окружения.

Полковник Александров едва заметно кивнул и тихо проговорил:

— А ведь он мог тебя убить.

— Я это знаю.

— Думаешь, не стал стрелять из благодарности, что ты тогда его отпустил?

— Я старался поступать по закону, у меня не было оснований, чтобы его расстрелять.

— Что ж, тебе виднее. В твоей шкуре оказаться непросто. Я тут навел о нем справки, открылось много интересного. Оказывается, он один из доверенных лиц самого Бандеры. Конечно, хотелось бы взять его живым… — Полковник развел руками и закончил мысль: — Но ничего не поделаешь. А потом, еще неизвестно, заговорил бы он или нет. Жалко мне с тобой расставаться, но, видно, ничего не поделаешь, все-таки придется. Третье управление запрашивает тебя обратно. Похоже, что будут готовить к какой-то серьезной работе. Чего ты так сияешь?

— Жену увижу, — признался Тимофей.

— Понимаю твою радость, — тоже широко заулыбался полковник. — А знаешь, я сегодня хорошую новость получил. Внук к нам должен в Москву приехать!

— Внук — это здорово… Поздравляю, товарищ полковник, — искренне обрадовался Романцев.

— Спасибо.

— Когда мне отбывать?

— Машина подойдет за тобой через час, — сказал Александров. — Возьмешь все самое необходимое и езжай! Тебя доставят до штаба фронта, а оттуда на самолете прямиком в Москву. А мы тоже здесь не засидимся, — посмотрев на часы, добавил он. — Идем в распоряжение Центрального фронта. Выступаем! А если вдруг тебя из Третьего управления погонят, так возвращайся к нам! Всегда будем рады принять. Желаю тебе дослужиться до больших звезд!

— Спасибо, товарищ полковник! Разрешите идти?

— Иди.

Романцев вышел из кабинета. Облечение не наступило. Напротив, ощущение было такое, как будто бы накрыло чем-то тяжелым, придавило к самой земле и не давало распрямиться. Потребовалось немало времени, чтобы освободиться от давящего груза.

Вернувшись к себе, Тимофей сложил нехитрую поклажу в коричневый затертый чемодан. Посидел перед дорогой, как того требовал старый русский обычай, и вышел за дверь.

По дороге грохотали тягачи… Началась перегруппировка. Уже к исходу следующего дня в расположение Тринадцатой армии должен был прибыть командующий фронтом генерал-полковник Ватутин.

Сноски

1

Пустите меня к нему! Как же это так?! Почему так несправедливо? Пустите меня! (укр.)

2

Четыре месяца, как вы в Немировку пришли. Мы пожениться хотели (укр.).

3

Соседка сказала, что офицера убили. И я сразу поняла, что это Прохор (укр.).

4

Он собирался уже уходить. Кого-то проводить должен, а тут посмотрел в окно и сказал: «Что это за майор? Почему он здесь все время крутится. Пойду посмотрю». Попрощался со мной и ушел. Я даже ничего не думала такого. А потом… (укр.)

5

Не видела. Я тесто месила (укр.).

6

Как же мне теперь без него? (укр.)

7

Хорошо. Я так и сделаю (укр.).

8

Не видели! (укр.)

9

Зря вы тут ищете, никто вам ничего не скажет. Вы ушли, а нам тут еще с соседями жить. А уж они ничего не забывают (укр.).

10

Война с Финляндией.

11

Здравствуйте (укр.).

12

Я видела (укр.).

13

Видела четырех военных. Они лесом шли. На них форма красноармейцев была (укр.).

14

Лица у них были злые. Они оглядывались постоянно, будто боялись, что за ними следят. Особенно последний мне не понравился. Все по сторонам глядел и курил (укр.).

15

А вот сразу за лесом (укр.).

16

Это немцы? (укр.)

17

Разглядела. Я даже запах их табака почуяла. Он мне очень хорошим показался. Мой дед махорку курил. Так она горькая была. А у этого дыма сладковатый запах был. Я хотела подобрать окурок и дядьке отдать, а потом думаю: зачем ему немецкий табак? Пусть лучше самосад курит! (укр.)

18

Они высокие были, как вы. На троих были плащи с темными пятнами (укр.).

19

А еще на плечах вещмешки были. Сразу было видно, что тяжелые (укр.).

20

Тяжело они шли. Наклонялись (укр.).

21

Он был крупный, мускулистый. Только рюкзака он не нес. У него за спиной был пустой вещмешок (укр.).

22

На лямке рюкзака были две буквы крупно написаны — «Мэ» и «Рэ» (укр.).

23

Бандеровцы моего отца с матерью убили три года назад. Когда сюда советская власть пришла, так его сразу главой колхоза назначили. Вот бандеровцы его и убили. Мучили долго (укр.).

24

А вы не переживайте за меня (укр.).

25

У меня уже есть жених (укр.).

26

С ним ничего не случится, я знаю. (укр.).

27

Как разобьем немцев, так свадьбу сыграем (укр.).

28

Живыми не дадимся, москали! Не выйдет! (укр.)

Content

Евгений Сухов
Резидент

Глава 1 Его убили не здесь

Глава 2 Не трожь товарища Сталина!

Глава 3 Беги, емое!

Глава 4 Какой у него псевдоним?

Глава 5 Наградят тебя, боец!

Глава 6 Неужели утечка?

Глава 7 Держу на мушке!

Глава 8 Ты же его убил!

Глава 9 Завяжите рану, сдохнет!

Глава 10 История предательства

Глава 11 Знаю я вас, мужиков

Глава 12 Милый, ты в раю!

Глава 13 Не туда таращишься, арестованный!

Глава 14 Шрам на левом боку

Глава 15 Сомнительные контакты

Глава 16 Любовь — штука непростая

Глава 17 Желаю тебе больших звезд!

Сноски