Александр Коротков

ПОВЕРЖЕННЫЙ АНГЕЛ

Исторический роман

Предисловие

В этой книге автор рассказывает о восстании чомпи — наемных рабочих шерстоткацких мануфактур Флоренции XIV века. Чомпи не имели своего цеха и поэтому были совершенно бесправны, во всем зависели от хозяев мануфактур. В мастерских за каждым их шагом следили надсмотрщики и «чужеземный» (из другого города) чиновник, который штрафовал их за каждую малость, своей властью мог приказать выпороть любого рабочего и даже заключить его в тюрьму.

Летом 1378 года доведенные до отчаяния чомпи вместе с беднейшими ремесленниками подняли восстание. Они захватили правительственный дворец и создали новое правительство во главе с бывшим чесальщиком шерсти Микеле ди Ландо. В ответ «жирные» закрыли мастерские и организовали голодную блокаду Флоренции. Вместе с тем они постарались отколоть от чомпи их союзников, мелких ремесленников, которым посулили политические права. В конце августа «жирным» с помощью Микеле ди Ландо удалось подавить восстание чомпи, цех наемных рабочих был ликвидирован. Однако волнения среди чомпи продолжались до 1382 года, когда окончательно укрепилась власть «жирного народа». Восстание чомпи — первая попытка захвата власти предпролетариатом, и в этом его историческое значение.

Книга первая

АЛЬБИЦЦИ

Quando passava il collegio de’Capitani, erano più per la citta scappucciate e trarre di berrette, che a’ Priori… ogni uomo tremava di loro.

Cronaca fiorentina di Marchione di Coppo Stefani[1]

Глава первая

о том, как синьор Алессандро решил проиграть выигрышную партию

В доме Николайо Альбицци царила тишина. В нем всегда было тихо, потому что хозяин дома не выносил шума. Многочисленные слуги двигались неслышно, разговаривали шепотом, и даже младенцы плакали, казалось, тише, чем в других домах.

Весенним вечером 1360 года в одной из комнат этого дома за шахматным столиком сидели два человека — отец и сын. Николайо Альбицци, крупный, плотный старик с большой, чуть откинутой назад головой и породистым выразительным лицом, казался намного значительнее и даже красивее своего сына. Алессандро, младший сын синьора Николайо, хотя и был недурен собой, в свои неполные тридцать лет уже начал лысеть, к тому же, будучи немного близоруким, постоянно щурился, что придавало его немного одутловатому лицу какое-то страдальческое выражение.

Отец и сын долго сидели молча, глядя на фигуры, разбежавшиеся по доске, то ли размышляя над ходами, то ли занятые какими-то своими мыслями.

— Я рад, что ты пришел сегодня, — тихо проговорил синьор Николайо, не поднимая глаз от доски.

— Мне захотелось тебя видеть, — также тихо, не взглянув на отца, ответил синьор Алессандро.

— Это похвальное желание, — заметил синьор Николайо, — но все равно пощады тебе не будет! — И с этими словами он двинул вперед фигурку королевы.

Синьор Алессандро хотел было сказать отцу, что этим опрометчивым ходом он открывает его фигурам прямую дорогу к своему королю, но промолчал и только чуть заметно улыбнулся.

В этот момент к креслу синьора Николайо подошел слуга и что-то прошептал ему на ухо. Выслушав его, синьор Николайо опустил веки, и слуга исчез.

— Лапо пожаловал, — помолчав, сказал синьор Николайо. — Вечно он не вовремя! Твой ход, Сандро.

Синьор Алессандро поднял было руку, но тут дверь распахнулась, и в комнату вошел мессер Лапо ди Кастильонкьо, выборный глава Гвельфской партии, человек, перед которым трепетала вся Флоренция.

— Садись, Лапо, — сказал синьор Николайо, небрежно махнув рукой в сторону кресла, стоявшего у столика.

— Здравствуй, Никколо, — проговорил мессер Кастильонкьо, кивком ответив на поклон синьора Алессандро. — Слышал новости?

Синьор Николайо и мессер Кастильонкьо были почти одногодками, их семьи, одинаково старинные и почитаемые, испокон веков дружили друг с другом и не однажды роднились. Однако с годами, старея, они все больше отдалялись друг от друга. Тому, конечно, были причины, главная из которых заключалась в том, что за последние десятилетия семья Альбицци стала самым могущественным и влиятельным кланом во Флорентийской коммуне, в то время как род Кастильонкьо и по богатству и по влиянию должен был довольствоваться (вместе со многими не менее родовитыми семьями) вторыми ролями. Правда, став во главе партии, безраздельно господствовавшей в государстве, мессер Кастильонкьо занял весьма видное положение, считался всемогущим, ибо держал в своих руках судьбу каждого флорентийца. И все же во всех мало-мальски важных делах он и шага не мог ступить, не посоветовавшись с синьором Николайо, а прямее говоря — не спросив его указаний.

— Новости? — переспросил синьор Николайо. — Если ты хочешь рассказать мне о заговоре Бартоломео Медичи, то это уже не ново.

— Вот как? — удивленно и с нескрываемым разочарованием воскликнул мессер Кастильонкьо.

— Не сердись, Лапо, — с усмешкой сказал синьор Николайо, — но, по-моему, ты плохо распоряжаешься деньгами. Я трачу меньше, но, как видишь, узнаю обо всем раньше тебя… Но ты прав, — продолжал он, после того как слуга, поставив на столик у кресла мессера Кастильонкьо его любимое вино и три золотых кубка, удалился, — этот выскочка, этот торгаш из захолустья слишком уж обнаглел. Подумать только, вместе с бандой своих дружков и прихлебателей он чуть ли не в открытую смущает цеховых людей, вдалбливает им в их дубовые башки мысль, будто они имеют столько же прав вершить дела государства, сколько и мы! Он, изволите видеть, считает противозаконными аммониции, налагаемые партией!..

— И еще имеет наглость говорить, — не без ехидства вставил мессер Кастильонкьо, — что в первую голову следует повесить тебя, а весь род Альбицци изгнать из Тосканы.

— Да, ты прав, пора его остановить, пока не дошло до бунта, — сверкнув глазами в сторону мессера Лапо, сказал синьор Николайо. — Ты ведь догадался захватить список злоумышленников, не так ли?

— Вот он, — ответил мессер Кастильонкьо, извлекая откуда-то из-под одежды свернутый в трубочку лист бумаги и передавая его синьору Николайо.

— Так, все сходится, — пробормотал тот, просмотрев первые строчки. — Дини, его давно надо было повесить. Ну, кто же тут еще? О! Смотри-ка, Сандро, наш друг и родственник! И он туда же!

Синьор Алессандро удивленно взглянул на отца.

— Твой своячок, — отвечая на его взгляд, с брезгливой улыбкой сказал Альбицци-старший.

— Дуранте Арсоли? — воскликнул синьор Алессандро. — Не может быть!

— Почему же это не может быть? — возразил синьор Николайо. — Яблоко от яблони недалеко падает. Его папаша, Ламберто Арсоли, всю свою жизнь только и делал, что мутил народ. Нет, не случайно он здесь! — Старый Николайо постучал кольцом по списку. — И пусть он будет нам хоть десять раз родственник, я первый скажу: Флоренция должна навсегда освободиться от рода Арсоли.

«И чего он так раскудахтался? — подумал синьор Алессандро, глядя на отца. — Можно подумать, что у Флоренции нет врагов опаснее, чем этот полунищий Арсоли!»

Внезапно в голове у него мелькнула новая мысль, столь неожиданная, дерзкая и вместе с тем простая, что он чуть не задохнулся от волнения. Синьор Николайо вместе с Кастильонкьо еще долго обсуждали судьбу каждого из заговорщиков, однако синьор Алессандро их больше не слушал. Наконец, просидев чуть ли не час, мессер Кастильонкьо распрощался и ушел.

— Фу, надоел! — сказал синьор Николайо, откидываясь на спинку кресла. — Вечно принесет его нелегкая, когда не надо!.. Ты не забыл, Сандро, твой ход.

— Отец, можешь ты сделать для меня одну безделицу? — спросил синьор Алессандро.

— Ну что ж, говори, — отозвался синьор Николайо, снова обращая взгляд на доску.

— Не трогай Арсоли. Пусть Кастильонкьо арестует кого-нибудь вместо него.

Синьор Николайо поднял глаза.

— Ты, верно, шутишь? — сказал он.

— Нисколько, — ответил синьор Алессандро, кажется впервые за весь вечер встречаясь с отцом взглядом. — Я даже знаю, кого надо арестовать вместо Дуранте. Чекко Форжьере. Он сиенец. Когда-то за такие же точно дела его изгнали из родного города.

— Нет, Алессандро, ты просто сошел с ума! — пробормотал синьор Николайо. — При чем тут какой-то Чекко? Он причастен к заговору?

— Не думаю. Чекко человек тихий. Но он мог участвовать в заговоре Медичи. Он сосед Арсоли, к тому же женат на его двоюродной сестре.

— Это уж слишком! — прервал сына синьор Николайо. — Значит, ты не шутя предлагаешь мне не трогать виновного и покарать невинного? Да как у тебя язык повернулся?

«Будто ты караешь одних виновных!» — пробормотал про себя синьор Алессандро.

— Подумай о своей дочери, — сказал он вслух.

— Что мне о ней думать? — раздраженно возразил синьop Николайо. — Пусть хоть завтра же возвращается в этот дом и живет, как раньше жила.

— Никогда она сюда не вернется, — сказал синьор Алессандро. — Она любит Дуранте, и, если его казнят, думаешь, она не догадается, чьих это рук дело?

— Ну, так пусть идет в монастырь или куда хочет! — почти крикнул синьор Николайо. — Если мы из-за сестер, дочерей, тетушек станем мирволить крамольникам, они перережут нас в наших собственных постелях.

— Но ведь сестра не одна, у нее сын, — упрямо продолжал синьор Алессандро. — Твой внук, отец.

— Я возьму мальчика к себе и сделаю из него истинного гвельфа, — сказал Альбицци. — Надеюсь, отец еще не успел его испортить.

— Значит, ты мне отказываешь? — тихо спросил синьор Алессандро.

— Отказываю. И чем скорее ты выбросишь эти глупости из головы, тем лучше.

Наступило молчание. Оба сидели, потупив головы, не глядя друг на друга, раздраженные и расстроенные.

— Жалко… — пробормотал наконец синьор Алессандро.

— Я понимаю тебя, Сандро, — уже гораздо мягче проговорил синьор Николайо. — Тебе жаль сестру, в этом нет ничего удивительного. В твоем возрасте это вполне естественно. Но, в то время как ты думаешь о сестре, о ее слезах, я думаю о Флоренции, о благополучии государства. В политике нет места родственным чувствам, запомни это.

«Знал бы ты, какие у меня чувства!..» — усмехнувшись про себя, подумал синьор Алессандро.

— А теперь давай-ка лучше доиграем партию — и за стол, — обычным своим тоном продолжал синьор Николайо. — Ужин небось нас заждался…

— Я проиграл, — сказал синьор Алессандро, роняя на бок своего короля, и встал с кресла.

Глава вторая

из которой читатель узнает, почему синьору Алессандро полюбился дом нелюбимой сестры

На следующее утро синьор Алессандро встал поздно, разбитый и злой. Он сел на кровати, спустив на пол босые ноги, подпер кулаками колючие, небритые щеки и погрузился в раздумье. Как же теперь быть, как избавиться от ненавистного Чекко? Будь отец посговорчивее, завтра на рассвете все бы уже уладилось без всяких хлопот с его стороны — Чекко навсегда бы исчез, и никому не пришло бы в голову заподозрить, что он, Алессандро Альбицци, причастен к этому делу. Скажи он вчера всю правду, отец, может быть, и внял бы его просьбе, но в том-то и беда, что он никому не посмел бы назвать вслух ту единственную причину, из-за которой жаждет гибели сиенца.

Все началось незадолго до смерти Симоны. Если бы он знал наперед, что женитьба на хилой, болезненной Симоне Сеньино обернется для него столькими хлопотами и переживаниями, что привольная, веселая доселе жизнь станет унылой, как октябрьское небо, он, верно, не захотел бы богатого приданого, что принесла ему жена, и, может быть, даже посмел бы ослушаться отца. Но в то время он был как в чаду. Все было для него внове, заманчиво и виделось в радужном свете. Ко дню свадьбы отец отстроил ему дом, передал мастерскую и выделил капитал, который сразу чуть ли не удвоился благодаря приданому жены. Он вступил в цех Ланы и с головой ушел в дела мастерской — вникал во все мелочи, дрожал над каждой лирой и через год мог уже похвастаться солидной прибылью. Но если дела мастерской шли в гору, то дома у него с каждым днем становилось все тоскливее. Жена не любила его, к тому же, одолеваемая бесчисленными хворями, неделями не вставала с постели, так что, живя под одной крышей, они виделись не часто и, вместо того чтобы сближаться, все больше отдалялись друг от друга. Чтобы не видеть ее исхудавшего лица и бледной, виноватой улыбки, он все чаще стал уходить из дому, допоздна засиживался у отца или у кого-либо из его друзей, почтенных шерстяников, пировал с холостыми приятелями, а однажды на какой-то праздник даже заглянул к сестре, которую не любил с самого детства. Впрочем, дома ее никто не любил, кроме старой няньки.

Она была в семье третьей дочерью, и само появление ее на свет вызвало всеобщую досаду. Все ждали мальчика, и вдруг… Синьор Николайо не пожелал даже пойти взглянуть на новорожденную. С младенчества ощущая к себе всеобщую неприязнь, девочка росла замкнутой и угрюмой, а всем казалось, что она злая и себялюбивая. К тому же она была на редкость некрасива, и с годами этот недостаток не только не сглаживался, но, напротив, становился все заметнее. Когда подошло время выдавать ее замуж, оказалось, что нет ни одного претендента на ее руку. Год проходил за годом, а женихов не появлялось, тем более что весьма скромное приданое, выделенное ей отцом, ни в коей мере не могло заставить хотя бы одного из них забыть о ее непривлекательной внешности. Одному богу известно, сколько слез пролила она, как мучилась и страдала, каждодневно ощущая себя чужой в своей собственной семье, никому на свете не нужной дурнушкой.

Однажды в церкви, когда она горячо молилась перед изображением пресвятой девы, ее случайно увидел Дуранте Арсоли. Какая-то неземная одухотворенность, озарившая некрасивое, залитое слезами лицо девушки, чистота и искренность, светившиеся в ее широко раскрытых глазах, с мольбой обращенных к лику богоматери, благородство и удивительная женственность, которые сквозили в каждом ее движении, захватили его воображение, и он ушел из церкви с неодолимым желанием увидеть вновь это удивительное существо. Нечего и говорить, что сватовство молодого человека, привлекательного на вид и принадлежавшего к тому же к древнему роду, было более чем благосклонно принято родителями невесты. Сыграли скромную свадьбу, и счастливый Дуранте ввел молодую жену в свой старый дом на веселой и шумной Гибеллинской улице.

Поселившись в доме Арсоли, молодая женщина стала совсем другой, словно до сих пор жила съежившись, а теперь распрямилась. Движения ее стали свободными, плавными и даже грациозными. Синьор Алессандро, не видевший сестру с того дня, как обосновался в собственном доме, просто не узнал ее. Однако больше, чем перемена, происшедшая с сестрой, его поразил и больно уколол в самое сердце дух приязни, царивший в доме Арсоли. Всё, любой пустяк говорил там о полном согласии между мужем и женой. Там всегда был праздник. Глядя на Дуранте и сестру, синьор Алессандро еще острее ощутил холод и унылую будничность собственного очага. Чтобы не бередить сердце, он тут же решил не бывать больше в доме сестры. Но судьбе было угодно, чтобы очень скоро он забыл о своем решении.

По случаю праздника Арсоли позвали в гости соседей — чету таких же, как они, молодых супругов. Чекко Форжьере был родом из Сиены. За участие в бунте против местных грандов он был изгнан из города и вместе с молодой женой обосновался во Флоренции. Его жена Матильде, приходившаяся двоюродной сестрой Дуранте Арсоли, была флорентийкой, но почти всю жизнь прожила в Сиене, где ее и выдали за Чекко незадолго до его изгнания.

Чекко, щуплый, невысокого роста мужчина, был рыжеват, белобров и весь обсыпан веснушками, особенно густо проступавшими у него на шее и под глазами и выбегавшими даже на пальцы рук, поросших рыжим пухом. Само собой разумеется, никто не считал его красавцем, однако рядом с женой бедняга выглядел еще более неказистым. Матильде была с ним ровна и приветлива, хотя относилась к нему чуть-чуть снисходительно, как к ребенку. Наверное, она не любила его, просто очень привыкла к нему, привязалась и, свято блюдя клятву, данную ему перед алтарем, не представляла себе жизни без своего смешного Чекко, тем более что он был человеком тихим, покладистым и обожал ее до самозабвения. К тому же у них росла дочка, в которой оба души не чаяли.

Знакомясь с супругами Форжьере, синьор Алессандро тотчас отметил про себя бросающуюся в глаза несхожесть между ними, но в отличие от тех, кого эта несхожесть смешила или удивляла, у него она вызвала глухое раздражение, чуть ли не злобу. Его злило, казалось обидным и несправедливым, что ему, богачу, знатному и привлекательному на вид мужчине, досталась в жены такая невидная, вечно хворая, жалкая женщина, в то время как другой, не в пример менее достойный, какой-то сиенец без роду без племени, к тому же плюгавый и конопатый, обладает истинным сокровищем, женщиной, которая могла бы украсить двор любого короля.

После вечера, проведенного в доме Арсоли, синьор Алессандро зачастил к сестре. Не потому, конечно, что проникся вдруг к ней симпатией, но единственно в надежде снова увидеть Матильде. Надо сказать, что это почти всегда ему удавалось, поскольку женщины, как то водится между добрыми соседками, по нескольку раз в день забегали друг к другу и по делу и просто так, поболтать. Конечно, Матильде очень скоро поняла, что побуждает этого богатого аристократа столь часто посещать дом, куда он до сих пор и носа не показывал. Однако, будучи женщиной набожной и строгих правил, она ничем не поощряла своего тайного вздыхателя, хотя, с другой стороны, и не показывала, что ей неприятно его общество. Мало-помалу к приходам синьора Алессандро привыкли, он стал своим в доме Арсоли; когда бывал в хорошем настроении, играл в прятки с их сыном Нандино и его подружкой, дочерью Матильде, маленькой Марией. Забавляясь с детьми, он то и дело обращал взгляд к Матильде, сидевшей с рукоделием на своем любимом месте у окна. Иногда она поднимала глаза и улыбалась ему своей тихой, загадочной улыбкой, и тогда он бывал почти счастлив. А потом все кончилось.

За те долгие три месяца, что он провел в мастерской и у постели умирающей жены, допекаемый докучливой жалостью родственников, ему ни разу не пришлось увидеться с Матильде. Когда же все кончилось, когда кончились его печальные заботы и хлопоты, он вдруг почувствовал, что ничто в его душе не изменилось. Больше того, оказавшись наконец свободным, он смог откровенно признаться себе, что любит Матильде, любит сильнее прежнего, любит ее одну и не в силах бороться со своей страстью.

Ему показалось, что и Матильде обрадовалась, увидев его снова в доме Арсоли. Это ободрило его, удвоило его настойчивость. Не довольствуясь встречами с Матильде в доме сестры, он умудрялся изыскивать множество благовидных предлогов, чтобы видеться с ней наедине, подстраивая все так, что каждый раз это выходило как бы случайно, и, уж конечно, не упускал случая сходить с ней к Святому Галлу. После каждой такой встречи он все больше укреплялся в мысли, что, не будь Чекко, исчезни он вдруг куда-нибудь, Матильде оказалась бы не столь неприступной и гораздо более благосклонной к нему.

С того дня, как эта мысль угнездилась у него в голове, он стал словно одержимый. Целыми днями он придумывал всевозможные способы, как извести ненавистного мужа Матильде, однако все они оказывались на поверку чистой фантазией. Наконец вчера представилась не надуманная, а вполне осуществимая и вернейшая возможность избавиться от Чекко, но и ее развеяло, словно дым, упрямство отца.

Его вывел из задумчивости робкий голос слуги, который, просунув голову в дверь, спросил, не прикажет ли синьор Алессандро впустить синьора Луиджи Беккануджи, который уже битый час дожидается в трапезной.

— Пошел к черту со своим синьором! — внезапно приходя в бешенство, закричал синьор Алессандро и, схватив с полу башмак, пустил его в голову слуги. — Впрочем, ладно, черт с ним, пусть войдет, — добавил он, подавив свой беспричинный гнев.

«Небось опять какую-нибудь сплетню притащил, хоть отвлекусь немного», — подумал он про себя, снова забираясь под одеяло.

Луиджи Беккануджи был бледный юнец, почти мальчик, с шапкой роскошных вьющихся волос на голове, с тонкими чертами лица. С первого взгляда он казался довольно смазливым, даже красивым, но стоило к нему приглядеться, и он начинал нравиться все меньше и меньше. Во всем, и в лице его с большим ртом, и в манерах, и даже в голосе, сквозило что-то порочное. Синьор Алессандро познакомился с ним у своего приятеля Андреа Бальдези во время одной из ночных попоек. Луиджи был лет на десять моложе синьора Алессандро, но это не помешало им подружиться.

Синьор Алессандро не обманулся в своих ожиданиях — Луиджи примчался к нему с новостью, касавшейся скандала, который прошлой ночью случился во дворце подеста. Из «камеры коммуны», находившейся в здании дворца под охраной сего блюстителя законности и порядка, пропал мешок с золотом и серебром, принятый приорами на хранение от епископа города Казентино. Кроме казначея и самого подеста, доступа в «камеру» не имел никто. К несчастью для последнего, казначей все последние дни не выходил из дому, прикованный к постели жестокой лихорадкой, так что вся ответственность падала на подеста. Разгневанные приоры объявили, что, если до утра следующего дня он не сумеет оправдаться, его будут судить.

Луиджи ликовал. Имея на подеста зуб за то, что тот не раз налагал штраф на него и на его приятелей, таких же шалопаев, как он, за их буйства и всевозможные проделки, теперь, когда его обидчик сам проштрафился, он не прочь был сыграть с ним какую-нибудь штуку.

— Уж мы ему устроим! — повторял он.

— Ничего ты не устроишь! — внезапно вскакивая с постели, закричал синьор Алессандро. — Слышишь? И обо всей этой истории никому ни слова. Понял ты? Никому!

— Но почему? — робея, пробормотал Луиджи.

— Не твоего ума дело, — отрезал синьор Алессандро. — Раз говорю, значит, так надо.

Без всяких церемоний выпроводив Беккануджи за дверь, он потребовал, чтобы к нему немедленно прислали цирюльника, и через какой-нибудь час уже входил во дворец подеста, где царили уныние и растерянность.

Глава третья

в которой синьор Алессандро терпит крах в одном верном деле, а некая вдова выигрывает состояние

Подеста заставил синьора Алессандро просидеть в нижней зале ровно столько, сколько полагается заставлять ждать посетителя, дабы не выглядеть в его глазах бездельником, после чего уединился с ним в своей рабочей комнате. По-видимому, беседа доставила удовольствие обоим, ибо, прощаясь с посетителем, подеста не казался уже ни растерянным, ни подавленным, а синьор Алессандро, выходя из дворца, что-то напевал себе под нос, что случалось с ним не так уж часто. Епископ Казентино получил свои деньги и в тот же день отбыл из Флоренции. Приоры, сменив гнев на милость, не только не изгнали подеста из города, но даже выразили желание, чтобы он остался еще на один срок. И никому, даже такому пройдохе, как Луиджи Беккануджи, не удалось пронюхать, с чьей помощью подеста спас свою пошатнувшуюся было репутацию.

Через день после описанных выше событий на рассвете капитаны партии арестовали всех, кто, по сведениям мессера Лапо ди Кастильонкьо, был причастен к заговору Бартоломео Медичи. После пыток, которым подвергли несчастных, и недолгого судебного разбирательства семерых из них, в том числе и Арсоли, казнили, остальных навечно изгнали из города. По закону имущество бунтовщиков конфисковалось в пользу партии. Таким образом вдова Дуранте Арсоли вместе с маленьким Ринальдо осталась без всяких средств к жизни. Синьор Алессандро, посетивший сестру в день совершения приговора, сообщил ей о своем решении взять мальчика к себе и воспитать, как собственного сына. Убитая горем женщина не возражала, однако, когда речь зашла о ней самой, наотрез отказалась вернуться в дом отца и предпочла монастырь.

Можно себе представить, как были опечалены и напуганы всеми этими ужасными событиями ближайшие соседи Арсоли, чета Форжьере. А тут еще Андреа Вальдекки, старый приятель Чекко, тоже сиенец, уже десять лет как осевший во Флоренции и служивший писцом во дворце подеста, принес тревожную весть. Забежав тайком в дом Форжьере, он сообщил ему, что получил от начальства на переписку указ, где подеста повелевает не выпускать из города некоторых граждан Флоренции разного звания, среди которых Андреа встретил и имя Чекко Форжьере. Хорошо зная, что следует за такими приказами, Чекко решил не сидеть сложа руки: заложил у ростовщика-еврея все самое ценное, что имелось в доме, собрал свои сбережения и весь этот немалый капитал, почти в тысячу флоринов, тайно передал на хранение настоятелю маленького монастыря Сан Сальви. Настоятель обещал свято исполнить его волю — передать доверенные ему деньги дочери Чекко, Марии, в качестве приданого, если, конечно, сам Чекко или его жена не возьмут их раньше.

Выполнив свой долг перед дочерью, Чекко решил воспользоваться тем, что его пока оставляют на свободе, и позаботиться о жене. В его доме не осталось ни золота, ни мало-мальски ценных вещей, но был сам дом, который можно было заложить. Недолго думая он так и поступил. Вырученные деньги они с Матильде положили в шкатулку и зарыли в одном лишь им известном укромном местечке во дворе дома Андреа. Теперь Чекко оставалось только ждать своей судьбы. И она скоро явилась в образе троих мрачных, неразговорчивых стражников подеста. Чекко поцеловал на прощанье плачущую Матильде и ушел вместе с ними, чтобы никогда уже не вернуться в свой старый дом на Гибеллинской улице.

Матильде никогда не была влюблена в мужа, последнее же время, привыкнув к нему и узнав все его недостатки, иной раз даже тяготилась его присутствием. И только теперь, лишившись его, она впервые поняла, чем он был в ее жизни, сколько забот нес на своих плечах, какой опорой и защитой было для нее само его существование. Разом потеряв все это, она почувствовала себя одинокой и беззащитной. А тут еще соседи, вдруг переставшие замечать ее из страха быть заподозренными в дружбе с крамольниками. Поэтому ее даже обрадовал приход синьора Алессандро, полного сочувствия, доброжелательного и в то же время исполненного силы, выглядевшего в глазах несчастной женщины почти всемогущим.

Выслушав жалобы Матильде на соседей, синьор Алессандро, ликовавший в душе по случаю столь успешного исполнения своего замысла, постарался придать своему лицу самое мрачное выражение и под конец решительно объявил, что не может ее оставить в таком бедственном положении. Он знает одну одинокую вдову, которая была бы рада, если бы Матильде согласилась поселиться у нее в доме. Правда, женщина эта самого простого звания, но вполне добропорядочна, набожна, хорошая стряпуха и к тому же очень любит детей. Он уверен, что Матильде будет там хорошо, во всяком случае, лучше, чем здесь, где каждая вещь и косые взгляды соседей все время будут напоминать ей о несчастье. Решительность синьора Алессандро и отчаяние, владевшее женщиной, заставили ее побороть все сомнения и согласиться на это предложение, казавшееся ей бескорыстным и исполненным христианского человеколюбия.

Вот так получилось, что через несколько дней после ареста Чекко его жена вместе с дочуркой поселилась на другом конце города, на виа дель Порчеллана, неподалеку от церкви Всех Святых.

Первое время синьор Алессандро не появлялся на виа дель Порчеллана, дожидаясь, когда Матильде попривыкнет к своему новому положению. Потом как-то заглянул невзначай, будто только затем, чтобы узнать, каково живется его подопечной на новом месте. Вскоре он зашел еще раз, с игрушкой для Марии, потом зачастил чуть не каждый день, всегда принося с собой то какое-нибудь лакомство, то подарок для Матильде. Мало-помалу между ними установились дружеские, почти нежные отношения. Матильде без друзей и знакомых было на новом месте если и не так тоскливо, как в старом доме на Гибеллинской улице, то все же не слишком весело, и она каждый раз искренне радовалась приходу любезного, умного собеседника. Ей льстило его внимание, его восхищение ее красотой, они подолгу беседовали о всякой всячине и только об одном ни разу не обмолвились ни словом — о судьбе несчастного Чекко. Это и радовало и тревожило синьора Алессандро. «Неужели она так скоро забыла мужа? — спрашивал он себя. — Или я ей действительно нравлюсь?..»

Дни шли за днями, и чем дальше, тем он все больше склонялся к последнему предположению. Чтобы покончить с сомнениями и приблизить минуту своего торжества, он под конец решил первым коснуться этого больного вопроса. Однако, прежде чем сообщить Матильде печальную весть, он посетил подеста и имел с ним долгую и откровенную беседу, по сути дела и определившую судьбу ни в чем не повинного сиенца, которого решено было навсегда заточить в подземной тюрьме Стинке.

Матильде приняла новость без слез, может быть, потому, что уже подготовила себя к ней, а возможно, из привычней осторожности, ибо в то трудное время, пронизанное всеобщим страхом, не принято было во всеуслышание жалеть тех, кого объявили врагом святой матери-церкви и Флорентийской коммуны. Вечер прошел тихо, Матильде часто задумывалась и словно забывала о присутствии синьора Алессандро, чему тот нисколько не удивлялся, полагая, что так оно и должно быть. Прощаясь с Матильде, он долго стоял молча, сжимая в ладонях ее послушные руки, и удовлетворенно улыбнулся про себя, когда почувствовал, как они ответили ему чуть слышным, нежным пожатием. Если бы он знал тогда, что это была последняя ее ласка!..

На другой день, когда солнце уже задело за крыши домов, к синьору Алессандро прибежала вдова, у которой он поселил Матильде. Глотая от волнения слова и тараща свои круглые глазки, она объявила, что с синьорой нехорошо. Утром, как пробили терцу, она вышла из дому, не сказавшись, а вернулась лишь много после полудня, как показалось вдове, сама не своя. Не переодевшись, стала ходить по комнате будто потерянная и обедать не захотела и даже на дочку накричала, чтобы та не приставала.

— А потом утихла, — торопливо продолжала вдова. — Ну, думаю, слава тебе господи, унялась. Вдруг глядь — входит и девочку ведет. Посиди, говорит, с ней, я прилягу. А потом тихонько так коробок на стол ставит. Вот, говорит, возьми и схорони, если что такое случится, не бросай Марию. Вам хватит. А приданое ее в монастыре Сан Сальви… Ну, я, конечно, ладно, ладно, а самой чудно: что, мол, такое может случиться? Как ушла она, я коробок-то открыла — а там деньги! Ужас сколько, и все золото. Ну, тут я прямо к вашей милости, потому, думаю, не к добру это…

Последних слов женщины синьор Алессандро не слышал. Выбежав из комнаты, он как безумный помчался к виа дель Порчеллана.

Матильде полулежала на постели. Синьор Алессандро не узнал ее, так страшно она переменилась. Глаза и щеки ее ввалились, бескровное лицо посинело, почерневшие губы жадно ловили воздух.

— Что ты наделала? — воскликнул синьор Алессандро, бросаясь к постели. — Боже, Матильде, что ты наделала?

Матильде открыла глаза, и на ее лице, искаженном болью, появилось выражение ужаса и отвращения.

— Не подходи! — крикнула она. — Не трогай меня! Зачем ты здесь?

В ее крике было столько ненависти, что синьор Алессандро невольно остановился.

— Уходи, дай умереть… — прошептала Матильде.

— Что ты сделала? Что ты выпила? — беспомощно топчась на месте, бормотал синьор Алессандро. — Зачем? Господи, зачем? Я же люблю тебя, мы были бы счастливы!..

Внезапно с нечеловеческим усилием Матильде приподнялась на постели. Грудь ее судорожно вздымалась, как от рыданий.

— Зверь! — хрипло крикнула она. — Счастливы?.. С тобой? Зверь! Я все знаю… Ты погубил Чекко… Вчера у подеста… вы говорили… Я все знаю! Вас слышали… — Она закашлялась. — Я клялась перед богом… Чекко… А ты… ты сатана… искуситель… Ты хотел обманом… Но господь… уберег меня… О мадонна!

Она упала навзничь, скорчилась в судороге и застонала жалобно, тоненько, как ребенок. Этот стон ожег синьора Алессандро, будто удар хлыстом. Он бросился к дверям и столкнулся с запыхавшейся вдовой.

— Лекаря! — крикнул он. — Беги! Скорее!

Врача привели, когда Матильде уже отходила. Чтобы не видеть ее страшных мук, синьор Алессандро ушел из комнаты и, будто пьяный, побрел следом за вдовой на ее половину. Взглянув на его помертвевшее лицо, женщина суетливо побежала к сундуку, стоявшему в переднем углу, под распятием, и извлекла из его недр флягу с виноградной водкой.

— Присядьте, ваша милость, — проговорила она, наполнив кружку. — Выпейте. На вас лица нет.

Синьор Алессандро взял кружку и выпил мутноватую жидкость, не чувствуя вкуса и даже не понимая хорошенько, что делает.

— Девочку, Марию, приведешь ко мне, — сказал он.

— Слушаю, ваша милость, — угодливо кивнув, ответила вдова. — А что с коробком-то делать?

Синьор Алессандро взял со стола шкатулку, ту самую, что Чекко вместе с женой зарыл во дворе дома Андреа Вальдекки, открыл ее и увидел золотые флорины. «Не меньше пятисот», — машинально подумал он, закрыл крышку и, зажав шкатулку в руке, направился к двери. Он уже ступил через порог, как вдруг, словно передумав, вернулся назад, бросил шкатулку на стол и быстро вышел из комнаты. Едва стихли его шаги, вдова схватила шкатулку, метнулась к своему сундуку, спрятала ее на самое дно, потом подошла к столу и дрожащей рукой наполнила кружку, из которой только что пил синьор Алессандро…

— Дай вам бог здоровья, ваша милость, — пробормотала она и, по привычке понюхав содержимое кружки, выпила ее всю, до последней капли.

Книга вторая

ТАЙНА САЛЬВЕСТРО МЕДИЧИ

Si levo il Popolo di Firenze ad arme, per paura di esser oppressati di grandi cittadini e per i mali governi e discordia di soppradita Signoria.

Diario di memorie Ricardiana[2]

Глава первая

о том как благодаря дождю и неудаче, постигшей тюремную прачку, Нучче посчастливилось спасти дочь от ведьмы

Напротив церкви Санта Тринита, у моста, на углу набережной Аччайуоли и богатой улицы Торнабуони высился величественный и мрачный, сложенный из дикого коричневато-серого камня дворец Спини. Упираясь в небо огромными прямоугольными зубцами, он угрюмо гляделся широкими глазницами решетчатых окон в зеленые воды Арно, больше похожий на средневековую крепость, нежели на дворец. Как у многих старинных флорентийских дворцов, вдоль стен у него были устроены широкие каменные скамьи, на которых часами просиживали горожане всякого звания и достатка, делясь новостями, сплетничая, играя в кости, беседуя о делах или просто предаваясь сладкому ничегонеделанию. С той стороны дворца, что выходила на набережную, еще в начале века мессер Джери Спини приказал пристроить черепичный навес на легких каменных столбиках, под которым, особенно в летнее время, постоянно толклись люди.

Майским вечером тысяча триста семьдесят восьмого года в лоджии Спини (так с добродушной насмешкой прозвали флорентийцы невзрачный навес, который пристроил к своему дворцу один из богатейших людей Флоренции) было оживленнее, чем обычно, главным образом из-за дождя, шумного весеннего ливня, хлынувшего вдруг как из ведра и загнавшего под навес даже тех, кто не имел привычки коротать досуг на его холодных каменных скамьях. Последней под спасительную крышу, которая хоть и протекала во многих местах, но все же служила достаточной защитой от потоков воды, низвергавшихся с неба, тяжело отдуваясь, торопливо вошла высокая, крепкая старуха с двумя связанными ремнем корзинами через плечо. Не успела она опустить свою ношу на сухое место, как вокруг распространился такой пронзительный запах пропотевшего грязного белья, что стоявший рядом монах-доминиканец и несколько пополанов поспешили отойти подальше, а двое сидевших на самом конце скамьи и игравших в кости шорников, насквозь пропитавшихся острым запахом кожи и мокрой пеньки, с неохотой встали с удобного места и, сквозь зубы бормоча что-то о проклятой арестантской прачке, отправились на другой конец лоджии. Старуха проводила их злобным взглядом, ногой пододвинула свои корзины поближе к скамье, уселась на освободившееся место и, упершись руками в колени, стала мрачно смотреть на стекавшую из желоба струю воды, которая, падая на камни мостовой, разлеталась крупными брызгами среди озерца белой пены.

Шорники, в сердцах назвавшие старуху арестантской прачкой, нисколько не погрешили против правды: она и в самом деле работала прачкой при страшной подземной тюрьме Стинке. Почти весь день она проводила на реке, отстирывая вонючее арестантское белье, а по утрам приторговывала на Старом рынке салатом, сельдереем и другой зеленью. Ветхий домишко тетушки Камиллы, лет сорок назад построенный неподалеку от церкви Сан Пьеро Маджоре ее покойным мужем Пьетро Ландо, совсем врос в землю и выглядел одинаково убого как внутри, так и снаружи. Когда-то она знала лучшие времена: у мужа ее была своя красильная мастерская, и они с Пьетро мечтали, что их единственный сын Микеле, заменив отца у красильных чанов, расширит дело и, может, бог даст, станет независимым, состоятельным мастером. Но потом хозяином сукнодельческой мастерской, от которой Пьетро получал в окраску. куски сукна, стал Алессандро Альбицци, и дела Пьетро пошатнулись. Превратившись в самостоятельного хозяина, синьор Алессандро сразу начал заводить новые порядки, вернее, перенимать те, что уже давно существовали во многих других мастерских цеха Ланы. В первую очередь они коснулись чомпи, как презрительно называли наемных рабочих, гнувших спину в сукнодельческих мастерских, — трепальщиков и чесальщиков шерсти, промывальщиков, аппретурщиков — словом, тех, кто обрабатывал сырую шерсть, выполняя самую грязную и тяжелую работу. За свой труд они и раньше-то получали гроши, восемь — десять сольдо в неделю, а теперь их заработок уменьшился чуть ли не наполовину из-за штрафов и всевозможных поборов. Чомпи не принадлежали ни к какому цеху, поэтому не имели ни защиты, ни прав. У них не было даже права пожаловаться на хозяина — никто не стал бы их слушать, к тому же устав цеха Ланы прямо запрещал им это, зато хозяину мастерской давал право без суда отправлять недовольных в тюрьму.

Красильщиков до поры до времени не трогали, поскольку в то время они представляли собой довольно замкнутую корпорацию, занимавшую особое и весьма важное положение во всем производстве знаменитых флорентийских сукон. Красильщик, даже самый небогатый, был фигурой заметной, хотя бы потому, что одно лишь оборудование красильной мастерской стоило не меньше восьмидесяти — ста флоринов. К тому же окраска сукна была делом чрезвычайно сложным, недоступным тем, кто не владел секретами этого тонкого ремесла, секретами, которые хранились в строжайшей тайне и передавались от отца к сыну. Недаром красильщикам не разрешалось переезжать в другой город, а тех, кто нарушал этот запрет, карали огромным штрафом в двести лир.

Скоро, однако, и Пьетро почувствовал тяжелую руку нового хозяина. Дела в красильной мастерской Пьетро шли все хуже. Наконец настал день, когда, израсходовав все свои сбережения, Пьетро вынужден был обратиться к синьору Алессандро за ссудой в счет будущих заказов, чтобы хотя бы расплатиться со своими подмастерьями. Денег Альбицци не дал, более того — через несколько дней Пьетро узнал, что к концу месяца должен отдать все долги. Первые дни он метался как угорелый в надежде как-нибудь наскрести нужную сумму, но скоро понял, что только попусту тратит время и унижается.

От тюрьмы Стинке, той самой, что давала сейчас кусок хлеба тетушке Камилле, Пьетро освободила черная смерть. Красильную мастерскую и все, что было в доме мало-мальски ценного, описали и передали цеху Ланы. Камилла с тринадцатилетним Микеле осталась без всяких средств к существованию. Вот тогда-то она и пошла в прачки. Богатые пополаны, отдававшие ей в стирку свое белье, были придирчивы, а платили гроши. Чтобы прокормить себя и ребенка, она работала днем и ночью. Микеле был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, как трудно приходится матери, поэтому он даже обрадовался, когда однажды после ранней обедни священник церкви Сан Пьеро Маджоре подозвал его и сообщил, что синьор Алессандро Альбицци, снисходя к просьбе его матери и к ее нужде, согласился взять его к себе в мастерскую учеником.

С самого детства родители внушали Микеле, что единственное, к чему следует и стоит стремиться, — это богатство. Из года в год он только и слышал: когда вырастешь, переймешь все секреты ремесла, наймешь еще работников, станешь богаче отца. И ему стало казаться, что он затем и родился, чтобы нанять еще работников и стать богачом, и что все люди только ради того и живут, чтобы приумножать богатство отцов.

Но вот наступил день, когда у него не стало отца, не стало предназначенной ему мастерской. Отца призвал к себе всевышний, мастерскую забрал в счет долга Алессандро Альбицци. Микеле стал нищим, однако в глубине души он продолжал испытывать к разорителю своего отца то же почтение, что и прежде, потому что тот был богат и мог позволить себе все, что хотел.

Первые год-полтора, числясь в мастерской учеником, на самом же деле он был просто мальчиком на побегушках. Через два года, когда мальчик присмотрелся к работе, ему дали в руки карду и сделали чесальщиком шерсти. Вместо двух-трех он стал приносить домой шесть, а то и восемь сольдов в неделю, и поначалу они с матерью вздохнули свободнее. Но проходили год за годом, жизнь дорожала, а заработок Микеле, да и не только его, а и вообще всех чесальщиков, становился все меньше. Факторы без всякого снисхождения урезали и без того скудное их жалованье, налагая штрафы за малейшую промашку. Не успел шерсть уложить после работы — двух сольдов в получку недосчитаешься; показалось фактору, что плохо сделал работу, — заставит переделать да еще вычтет два сольда штрафа.

Особенно трудно пришлось Камилле после того, как Микеле женился и родилась маленькая Филиппа. Поэтому, когда на реке с неотжатым бельем в руках внезапно умерла Биндотта, Камилла добилась ее места прачки при тюрьме Стинке. Работа оказалась тяжелой, зато платили получше, чем в частных домах, и не так взыскивали. К тому же оказалось, что человеку смекалистому и не слишком робкого десятка ее новое место, кроме жалованья, может приносить и кое-какой побочный доход. Источником этого дохода были заключенные.

За узниками в Стинке был особо строгий надзор, им не разрешалось сноситься с родными, получать от них письма и посылки, запрещалось даже разговаривать с тюремной стражей. Поэтому для них так драгоценна была возможность подать о себе весточку на волю. В первый раз просьбу «передать на волю весточку от безвинно осужденного» тетушка Камилла услышала чуть ли не на второй неделе своей службы на новом месте. После недолгого колебания, рассудив, что риск, пожалуй, не так уж велик, она сунула измятый клочок бумаги под ворох грязного белья и быстро вышла из камеры. Вознаграждение оказалось даже щедрее, чем она ожидала. Пересчитывая дома медяки — первые деньги, доставшиеся ей без труда, — она дала себе слово никогда впредь не упускать таких счастливых оказий.

В тот майский вечер, с которого начинается наше повествование, она как раз ходила с одной из таких записок, переданных ей стариком из нижней камеры. Однако на сей раз ее постигло разочарование. По данному адресу жили уже совсем другие люди, от которых она узнала, что нужный ей человек по имени Андреа Вальдекки давно умер.

Неудача вконец испортила тетушке Камилле и без того неважное настроение. У нее было такое чувство, будто ее обманули, лишили чего-то уже ей принадлежащего, и поэтому она злилась на всё и на всех, даже на свою старую подругу Нуччу, которая, подобрав юбки, перебиралась сейчас через огромную лужу, образовавшуюся перед входом на мост Санта Тринита. Судя по тому, что ее башмаки были сплошь облеплены грязью, она шла к мосту напрямик, через площадь Фрескобальди, отличавшуюся от всех флорентийских площадей тем, что даже после маленького дождя покрывалась слоем липкой грязи, а при таком ливне превратилась, верно, в настоящее болото. «Эк выгваздалась!» — с неодобрением подумала Камилла и совсем было решила сделать вид, что не заметила подругу, даже стала смотреть в другую сторону, но в конце концов, чувствуя, что не успокоится, пока не узнает, куда это Нучча мчится в самый дождь, первая окликнула ее и предложила присесть рядом.

— Куда это ты летишь? Хоть бы погоду переждала, — хмуро проговорила Камилла.

— Куда, известно куда — по дочкиному делу, — отжимая подол, отозвалась Нучча. — Фьора говорит, беги, потому, мол, чувствую, край подходит.

— Ну? — удивилась прачка. — Что так рано?

— Вот и по нашим расчетам выходит — прежде времени. А Фьора свое: иди да иди. Ну, бог ее знает, может, и вправду…

— Боится, вот и гонит, — с неодобрением заметила Камилла. — Вчерашний день Леончино заходил, говорит, через неделю только за бабкой посылать.

Муж Фьоры, Леончино ди Франкино, был закадычным приятелем Микеле. В мастерской синьора Алессандро они сидели рядом и частенько после работы вместе закатывались в кабачок — «пропустить стаканчик с устатку».

Услышав о зяте, Нучча поджала губы. Это не ускользнуло от внимания прачки.

— Или неладно что? — спросила она.

— Не пойму я его, — ответила Нучча. — Первое время носился: Фьора, Фьора. А теперь будто и не рад, что дитя будет. Никакой заботы от него нет…

Камилла махнула рукой.

— Микеле тоже такой был, — сказала она. — И не подойдет, бывало, к люльке. А теперь души в дочке не чает.

Нучча вздохнула и промолчала.

— И к кому же ты ходила? — спросила прачка, чтобы переменить разговор.

— К Мануччоле, к кому же еще? — ответила Нучча. — Только ее дома нет. Говорят, она у Ченни. Вот к ним и иду.

— Ну, ступай, ступай… — зловеще промолвила Камилла и отвернулась.

— А что? — Нучча оставила свой подол и, раскрыв рот, испуганно уставилась на подругу.

— Дура ты набитая, вот что, — не поворачивая головы, ответила прачка. — Уж раз не понимаешь ни шиша в этом деле, так спроси у сведущих людей. А то бежит сломя голову…

— Так наставь, Христа ради! — взмолилась Нучча.

— Молва о ней, о твоей Мануччоле… — после некоторого молчания сказала Камилла. Безропотность подруги смягчила ее гнев, и она говорила уже не таким сварливым тоном. — Худо о ней говорят, хуже некуда. А надобно хорошую бабку найти, о которой бы добрая слава шла. Потому многие из них ведьмы…

— Господи Иисусе! — пробормотала Нучча. — Что же теперь делать?

— Что делать? Другую бабку искать, о которой, кроме доброго слова, ничего не услышишь. От людей-то ведь не спрячешься, люди всё видят, не беспокойся.

— Да где же ее такую найдешь так-то, вдруг?

— Найдешь. Если уж такое дело, я тебя сама к ней сведу.

— Господи, Камилла! Да за такую милость я тебе… не знаю что…

— Ладно, будет тебе… — благодушно пробормотала прачка. — Вон, кстати, и дождь кончился. Помоги-ка корзинки поднять, да и с богом. Тут недалеко. А на вид ее ты не обращай внимания, — продолжала Камилла, удобнее устраивая на плече толстый ремень. — Это ее от старости скрючило. Потому ее и прозвали Паучихой. Дело же свое она знает.

Глава вторая

в которой Сальвестро Медичи получает два неприятных известия

В жаркий день пятого июня, ровно через месяц после того, как Нучча счастливо избежала знакомства с ведьмой, во дворце коммуны приоры встали из-за стола после обильного обеда. Прежде других, сославшись на неотложное дело, трапезную покинул гонфалоньер справедливости Сальвестро Медичи. Оставив приоров допивать свои кубки, он через Зеленую залу вышел в галерею, набожно перекрестился, проходя мимо раскрытых дверей капеллы, миновал Зал аудиенций и вошел в зал поменьше, расписанный геральдическими лилиями, благодаря чему он и получил название Зала лилий. Широкие двери в глубине зала вели в гардеробную приоров, а низенькая, неприметная дверца с правой стороны выходила на крутую лестницу, по которой можно было подняться на наружную балюстраду, тянувшуюся вдоль всего здания. В зале не было никакой мебели, лишь вдоль одной из стен стояли сдвинутые в несколько рядов длинные деревянные скамьи. Едва Сальвестро показался в дверях, с одной из них тотчас поднялся высокий, дородный мужчина, одетый с такой пышностью и до того пестро, что в первое мгновение как-то не замечалось, что у него есть голова, словно со скамьи сама собой поднялась большая груда разноцветной одежды. Однако в следующее мгновение вы уже могли оценить своеобразную грубоватую красоту его породистого лица с крупными, резкими чертами, большим прямым носом и черными, немного навыкате глазами.

— Ну, дорогой мой, — воскликнул он низким, трубным басом, делая несколько шагов навстречу Сальвестро, — долго же ты заставляешь себя ждать! Вот что значит стать гонфалоньером!..

— Не сердись, Джорджо, — ответил Сальвестро, — во всем виноват этот дуралей Джиноццо. От чрезмерной почтительности он стал так жевать слова, что у него ничего не поймешь.

Рядом с высоким, торжественным Скали Сальвестро казался незначительным в своем сером, хотя несомненно дорогом костюме, небрежно причесанный, в домашних туфлях на толстой войлочной подошве. Лицо его было под стать фигуре, такое же невзрачное, с мелкими, расплывчатыми чертами, вялым, как у женщины, подбородком. Чаще всего на этом лице не было никакого выражения, когда же на нем появлялась улыбка, что случалось не часто, то улыбались только губы, глаза же оставались холодными и равнодушными. И все же что-то в этом человеке заставляло всех невольно подчиняться ему. Вот и сейчас, слушая объяснения Сальвестро, звучавшие почти как извинения, Скали чувствовал виноватым себя и думал только о том, как бы загладить неприятное впечатление от своей несдержанности.

— Пустяки, Сальвестро, — проговорил он, — не стоит об этом. Мне и в голову не приходило упрекать тебя. Я к тебе за делом. Худые вести. Завтра утром, как только Восемь войны начнут переговоры с партией, их в полном составе арестуют.

— Тс-с! — прошептал Сальвестро, приложив палец к губам.

Он оглянулся на дверь, через которую только что вошел, быстро прошел через зал и приоткрыл дверь, ведущую в гардеробную, после чего подошел к Скали и дружески взял его за локоть.

— По-моему, нам лучше выйти на воздух, — сказал он, увлекая друга к боковой двери, выходящей на лестницу. — Душно. Наверно, перед грозой…

Пока гонфалоньер и его гость медленно карабкаются по крутым ступеням полутемной лестницы, к тому же не огражденной перилами, мы вполне успеем рассказать читателю, кто такие Восемь войны и почему Гвельфская партия вдруг ополчилась против них. Комиссия Восьми войны во главе с Сальвестро Медичи родилась три года назад, после того, как Флоренции пришлось вступить в войну с папской курией.

Ко времени нашего рассказа война уже близилась к концу, и все же забот у Восьми войны не убавилось. С самого первого дня своего существования комиссии Сальвестро Медичи приходилось вести войну на два фронта — с папскими войсками и со своими грандами, которые, хоть и объявили торжественно о своем невмешательстве, сочувствовали папской курии и помогали противнику. Однако бороться с грандами, иначе говоря с Гвельфской партией, было делом очень нелегким. После неудачного заговора Бартоломео Медичи в шестидесятом году сила ее возросла во много раз. Дошло до того, что ни приоры, ни советы коммуны не могли уже без ее согласия принять ни одного мало-мальски важного решения.

Правда, за годы своего существования комиссия Восьми также приобрела немало сторонников и стала заметной силой в государстве, но открыто выступить против партии, разгромить и изгнать из города грандов она еще не могла. Чтобы освободиться от гнета партии, Восьми войны и их сторонникам нужен был могучий союзник. Таким союзником мог быть только народ. Но население Флоренции, тот самый народ, о котором так любят говорить политики, не был какой-то однородной массой. В городе жили и члены цехов, богатые, имевшие огромную власть и влияние, и бедные, затюканные жизнью, не имевшие почти никаких прав ремесленники. Жили и многие тысячи наемных рабочих — чомпи, у которых не было ни прав, ни средств к существованию, ничего, кроме пары своих собственных рук.

В военное время самым важным было отношение партии к войне. Втайне она была на стороне папской курии, может быть, даже ожидала поражения коммуны, во всяком случае, никак не хотела скорого мира. Поэтому Сальвестро прежде всего спросил себя: кто, какая часть населения города больше других пострадала от войны и жаждала мира?

Не было никаких сомнений в том, что солонее всех пришлось чомпи. Война привела их, лишенных какого-либо материального достатка, на грань голодной смерти. Ради того, чтобы выжить, чтобы получить хоть небольшую прибавку к жалованью и обрести какие-то права в государстве, они пошли бы на все. Поднявшись, они уже не остановились бы на полпути. Кажется, лучшего союзника и желать нечего. Беда была лишь в том, что, каждодневно притесняемые и обираемые хозяевами мастерских и их служащими, они видели своих врагов прежде всего в жирных пополанах и тех правителях, которые вели разорительную войну. Такой союзник сулил больше опасностей, нежели выгод. Поэтому Сальвестро сразу отмел их, перестал о них думать. Они могли все передохнуть от голода, ему было безразлично. Они не подходили для его целей, значит, не существовали для него.

Вот мелкие купцы, мелкие ремесленники, приписанные к младшим цехам, — это другое дело. Война разоряла их, рушила их самую заветную мечту — сравняться с жирными в достатке и правах. Сейчас они больше всего на свете хотели мира, а на пути у них стояла Гвельфская партия. Если их объединить, повернуть лицом к их врагам — грандам, посулить мир и пообещать, что в правах младшие цехи сравняются со старшими… О! Ради своей выгоды, ради возможности прорваться к власти они не то что грандов, — они самого дьявола в бараний рог скрутят.

Но на все это надобно было время — и на то, чтобы собрать их воедино и растолковать каждому, в чем его выгода, и на то, чтобы сочинить от их имени петицию, где потребовать равенства всех цехов, как то было объявлено «Установлениями справедливости» еще сто лет назад. На все это надобно было время, а его-то и не было у Восьми войны.

Почувствовав, что Восемь войны и их сторонники становятся силой, угрожающей их единовластию, руководители партии решили разделаться с Сальвестро Медичи и его сторонниками. Первый удар они нанесли месяц назад, в апреле, неожиданно для всех аммонировав четверых граждан, выдвинутых на май — июнь приорами и гонфалоньерами, и одного из Восьми войны.

Удар был силен, и Сальвестро нечем было на него ответить. Тогда-то он и решил вступить в переговоры с капитанами партии, надеясь добиться каких-нибудь уступок или, на худой конец, выиграть время. Но оказалось, что руководители партии согласились на переговоры только затем, чтобы, заманив к себе Сальвестро и остальных членов комиссии, арестовать их и, может быть, даже казнить.

С высоты балюстрады весь город был как на ладони. Справа торчала тупая зубчатая башня дворца подеста, напротив нее вонзался в небо тонкий, как игла, шатер колокольни древней Бадии. Дальше, но так близко, что, кажется, рукой можно достать, рядом с огромным телом собора гордо высилась ослепительно белая кружевная колокольня Джотто, у подножия которой скромно приютился восьмигранник Сан Джованни. За ним и перед ним от самого подножия дворца широко разлилось черепичное море крыш, там и сям вздыбленное громадами богатых палаццо и монастырей с островерхими колокольнями и рассеченное на две неравные половины серой от ветра широкой лентой Арно. Отсюда, с высоты, глаз разом охватывал всю огромную чашу долины, приютившую город, которая, медленно поднимаясь по краям, заканчивалась голубеющим вдали зеленым бордюром холмов. С севера, от Сан Миниато, ползли лохматые сизые тучи, торопливо пожирая прозрачную синь неба.

— Будет дождь, — проговорил Сальвестро, не отрывая взгляда от величественной панорамы, раскинувшейся перед ним, — и, наверно, сильный.

Скали, стоявший у него за спиной, нетерпеливо пожал плечом.

— Не сердись, Джорджо, — добродушно продолжал Сальвестро, повернувшись к Скали и дружески похлопав его по руке, — я совсем не так равнодушен, как тебе кажется. Просто я не очень удивлен.

— Но все-таки что же мы предпримем? — спросил Скали.

— Ничего, — улыбаясь одними губами, ответил Сальвестро.

На лице Скали обычное выражение надменности сменилось растерянностью.

— Я всегда думал, что мы друзья, — сказал он обиженно. — Почему же ты мне не доверяешь?

— Бог с тобой, Джорджо! — воскликнул Сальвестро. — С чего ты взял, будто я тебе не доверяю?

Он и в самом деле был искренен с друзьями во всем, что касалось плана уничтожения партии. Однако никто, даже его самые ближайшие сподвижники не догадывались о тех сокровенных помыслах, которые он таил в груди. На людях, при свете дня, он скрывал их даже от самого себя, дабы ни на мгновение не выйти из роли фанатичного борца за интересы коммуны. Зато по ночам, оставаясь наедине со своими мыслями, распахивал он самые темные тайники своей души, выпускал на волю неутолимых демонов честолюбия, тщеславия и гордыни и любовался сладостными картинами, которые они услужливо рисовали его воображению. Он видел себя, как всегда скромного, в окружении восхищенных друзей и единомышленников, превозносящих его за мудрость и решительность и молчаливо признающих его превосходство над собой. Он видел себя на советах, где сотни самых достойных граждан, богатейших, могущественнейших, ловили, как милостыню, его скупое слово. Потом он видел себя на площади среди людского моря, вскипающего кликами восторга и преданности. Все это ждало его в будущем, пока же именно ради этого будущего надо было молчать и притворяться.

— Кому же мне доверять, как не тебе? — продолжал Сальвестро. — Что касается переговоров… Мы просто не пойдем на эти переговоры.

— Но как же? — удивленно пробормотал Скали. — Ведь мы сами хотели…

— Верно. Но теперь благодаря тебе мы знаем, чем это нам грозит.

— Но что же подумают капитаны партии?

— Вот в этом-то все и дело. Капитаны партии не дураки. В прошлом месяце они здорово щелкнули нас по носу и стали ждать, чем мы им ответим. Мы предложили идти на мировую. Почему? Верно, уж не от хорошей жизни. И вдруг мы не являемся. Что должны будут они подумать? Что наше предложение начать переговоры — уловка, что мы не так уж слабы. Конечно, они захотят узнать все точно. На это у них уйдет время. А там уже будет готова наша петиция.

— Клянусь нашей дружбой, Сальвестро, — с чувством сказал Скали, — я жалею о словах, которые сказал сгоряча! Теперь я все понял.

Сальвестро улыбнулся. Наступило молчание. Гонфалоньер, нахмурясь, о чем-то задумался. Скали не хотел перебивать его мысли и тоже молчал.

— Нет, — проговорил наконец Сальвестро, покачав головой, — я был неправ, когда говорил, что мы ровно ничего не предпримем. Мы должны выиграть время, как можно скорее составить петицию. Как ты думаешь, Джорджо, если бы нам привлечь на свою сторону Альбицци?

— Старика Николайо? — изумленно воскликнул Джорджо.

— Нет, его сына, Алессандро. Ходит слух, он поссорился с отцом, так что сейчас, пожалуй, самое подходящее время. К тому же говорят, к нему из Парижа приехал племянник, ученый легист. Почему бы этому ученому юнцу не помочь нам в составлении петиции? Пока он все равно болтается без дела. А мы бы с его помощью управились за неделю или чуть больше…

— Но он же обо всем разболтает своему дяде, тот — отцу, Николайо прикажет капитанам партии, и нам конец.

— Ну, это я беру на себя. Думаю, он будет молчать как рыба. Впрочем, я еще подумаю об этом, а мессерам капитанам будет над чем поломать голову…

Внезапно, будто вспомнив что-то, он сокрушенно покачал головой.

— Что такое? — с тревогой спросил Скали.

— Забыл, — убитым голосом отозвался Сальвестро. — Совсем из головы вон! Внизу небось уже ждет капитан народа, чтобы представить приорам нового барджелло. Воображаю, какими манерами блеснет этот сер палач из захолустья.

Проводив друга до лестницы, которая вела к боковому входу со стороны улицы Львов, Сальвестро прежним путем не спеша вернулся в Зеленую залу, где капитан народа уже представил канцлеру Калуччо Салутати и приорам сера Нуто Пьери, нотариуса из Читта ди Кастелло, приехавшего по приглашению коммуны, чтобы занять во Флоренции должность барджелло.

Вопреки предположению Сальвестро Медичи сер Нуто оказался вполне отесанным человеком. Даже рядом с Калуччо Салутати, славившимся своей сдержанностью, вкрадчивыми манерами и изысканностью в одежде, он не выглядел грубым или невоспитанным. Высокого роста, довольно плотный, с правильными чертами лица, он производил внушительное впечатление и мог бы, пожалуй, показаться привлекательным, если бы не змеиная замедленность движений и не тусклый, немигающий взгляд водянистых глаз, сообщавшие всему его облику что-то неприятно звериное.

Когда Сальвестро неслышно в своих войлочных туфлях подошел к зале и незамеченный остановился у дверей, барджелло рассказывал приорам, как, подъезжая к Флоренции, неподалеку от монастыря Сан Сальви наткнулся на шайку разбойников, как благодаря своей осмотрительности, вовремя спрятавшись вместе со слугой в кустах, избегнул верной смерти, и, наконец, о том, как почти у него на глазах злодеи напали на двух путников, не смутившись даже тем обстоятельством, что один из них был юноша, а другой — беспомощный старик.

— Как! — воскликнул капитан народа. — У самых городских стен бесчинствует шайка разбойников, а мы ничего о том не знаем?

Сер Нуто пожал плечами и торжественно объявил, что, вступив в должность, постарается выполнять свой долг, очистит окрестности города от лихих людей, а тех злодеев, коих сам видел, разыщет и прикажет примерно наказать.

— И что же, — спросил канцлер, — эти разбойники убили тех несчастных путников или только ограбили?

— Нет, ваша милость, — ответил барджелло, — по чистой случайности они не смогли сделать ни того, ни другого. Юноша оказался на редкость отважным человеком: смело сразился с главарем шайки, поверг его наземь, потом ранил еще двоих, а остальные в страхе разбежались.

Один из приоров, язвительный сапожник по имени Симоне Бартоломео, с сомнением покачал головой.

— Не в правилах разбойников соблюдать рыцарские обычаи, — сказал он. — Вот если бы они все скопом напали на тех путников, этому бы я поверил. А то как на турнире…

— Они бы, верно, так и сделали, — возразил сер Нуто, — но их предводитель крикнул им, чтобы они не смели вмешиваться, что он сам хочет разделаться с тем юношей.

Сальвестро досадливо покачал головой и, по-прежнему никем не замеченный, отошел от дверей и направился в свои покои. Поистине сегодня был несчастливый день. Все словно сговорились преподносить ему дурные вести. Сперва Джорджо, теперь вот этот трусоватый сер Нуто…

Из всех, кто слушал в зале рассказ барджелло, только Сальвестро доподлинно знал, что за разбойники повстречались серу Нуто у монастыря Сан Сальви, потому что сам послал их на дорогу. Еще вчера утром ему донесли, что посланец партии, молодой дворянин по имени Лука да Панцано, которого Лапо ди Кастильонкьо послал вести переговоры с легатами папы, возвращается во Флоренцию. В другое время Сальвестро не обратил бы особого внимания на подобное обстоятельство: капитаны партии многократно сносились с курией. Теперь же, когда вместе с членами комиссии Восьми он вел переговоры с курией о заключении мира, миссия Панцано не на шутку его встревожила. Когда же он узнал, что Панцано побывал в Риме и встречался там с кардиналами, ему стало ясно, что партия готовится не только разрушить все его планы, но и ликвидировать «Установления», превратить пополанскую республику в олигархическое государство и хочет для этого заручиться поддержкой папы. Положение было настолько серьезным, что всякое промедление или нерешительность были равносильны гибели. Поэтому он решил перехватить посланца партии, отобрать у него письма кардиналов, которые он несомненно вез с собой, и, узнав таким образом, что замышляет партия, принять своевременные и решительные меры.

Задуманное им не было чем-то необычайным или трудновыполнимым. В политической борьбе та же партия не гнушалась ни кинжала, ни яда, ни клеветы. К тому же Панцано ехал один, значит, все можно было обделать без лишнего шума. Трудность заключалась лишь в том, чтобы найти подходящего исполнителя. В конце концов он остановил свой выбор на некоем Луиджи Беккануджи.

Когда-то у Луиджи было состояние, но он довольно скоро частью промотал его в кутежах, частью потратил на женщин, до которых был большой охотник (недаром его прозвали Волокитой). Оказавшись на мели, он влез в долги и сейчас жил в вечном страхе перед кредиторами. Чтобы поправить свои дела, он посватался к приемной дочери своего старого приятеля Алессандро Альбицци, за которой давали хорошее приданое. Однако сердце девушки склонилось к другому, и этим другим был Панцано.

Как и предполагал Сальвестро, уговорить Луиджи оказалось делом нетрудным. Поняв, что одним махом он может убить трех зайцев — освободиться от долгов, получив обещанную награду, разделаться с соперником и завладеть приданым Марии, — он тотчас согласился и в тот же день, собрав ватагу своих приятелей, выехал навстречу Панцано. Чем все это закончилось, читатель уже знает.

В передней комнате, непосредственно примыкающей к спальне гонфалоньера и называемой им «студио», сидел над бумагами сер Доменико Сальвестри, его нотариус и доверенный человек. Услышав шум затворяемой двери, сер Доменико поднял голову и вопросительно взглянул на своего патрона.

— Собирается дождь, может, даже гроза, — сказал Сальвестро.

Сер Доменико улыбнулся.

— Мне страх как не хочется, чтобы ты вымок, — продолжал Сальвестро, — но ничего не поделаешь. Захвати плащ и поезжай к Алессандро Альбицци. Скажи ему, что я хочу его видеть сегодня же.

Нотариус поклонился.

— Да, чуть было не забыл, — направляясь в спальню, небрежно проговорил Сальвестро. — Беккануджи убит или тяжело ранен. Писем он не достал. — Он сиял домашние туфли, пошарил ногой под кроватью и, не нащупав башмаков, в сердцах отбросил туфлю в дальний угол комнаты. — Хвастун! Влюбленный дурак! — пробормотал он сквозь зубы. — Устраивать турнир, когда надо было просто пырнуть ножом!.. Доменико! — крикнул он совсем другим тоном, увидев, что нотариус с плащом через плечо направляется к выходу. — Сделай милость, пришли ко мне этого бездельника Джиноццо. Не могу найти свои башмаки.

Глава третья

о том, как сер Доменико Сальвестри до смерти напугал синьора Алессандро, а также о том, как достойный граф Аверардо выручил мессера Панцано

От дворца Спини к церкви Санта Тринита площадь поднималась пологим, скошенным к реке горбом, из-за чего после дождя вокруг сухого островка под навесом лоджии Спини на ней долго стояла глубокая лужа. Часом позже описанных выше событий на краю свежей лужи, разлившейся после недавнего дождя, появился щегольски одетый всадник, в котором нетрудно было узнать синьора Алессандро. Оглядевшись вокруг и убедившись, что объехать лужу невозможно, Альбицци тронул повод, осторожно, чтобы не забрызгать костюм, послал коня напрямик по самому глубокому месту и удалился вверх по набережной.

Пока синьор Алессандро не спеша, то и дело переходя на шаг, едет по грязной набережной к Старому мосту, вернемся к тому дому, откуда он только что выехал, невзирая на ненастье, тем более что возле него как раз остановился всадник, с которым нам интересно будет познакомиться поближе. Судя по золотым шпорам, рукояти меча, отлитой из того же металла, и зелено-коричневому дорожному костюму, под которым виднелась великолепная кольчуга, сработанная миланскими мастерами, он был посвящен в рыцари меча. При тусклом свете, падавшем с неба, ему можно было дать лет двадцать пять или даже того меньше. Но как раз благодаря столь молодому, чуть ли не юношескому возрасту все знавшие его относились к нему с подчеркнутым уважением, ибо знаки рыцарского звания, которые он носил, яснее слов говорили о его исключительной отваге, силе и благородстве.

Рядом с рыцарем на лохматой, неказистой на вид, но крепкой лошадке сидел нахохлившись, как сивый кречет, его скудьере, плотный и еще не очень старый мужчина, который, однако, то ли из-за густой, с сильной проседью бороды, то ли по контрасту со своим очень молодым хозяином казался совсем стариком. На левой руке он держал щит рыцаря с изображенным на нем соколом, сбивающим цаплю, а правой рылся в объемистой суме, притороченной к луке его седла.

— Ну чего ты копаешься? — нетерпеливо воскликнул рыцарь.

— Ваша милость, мессер Тотто, — жалобно отозвался скудьере, — не могу я так, ей-богу! Виданное ли это дело — чуть не месяц промаяться на чужбине, воротиться и даже домой не заглянуть! Хоть бы рану перевязали, о другом уж не говорю…

— С каких это пор ты каждую царапину стал называть раной? — перебил его рыцарь.

— Царапину?.. — с укоризной протянул скудьере. — Будто я не видел, как он, антихрист этакий, Волокита проклятый, рубанул. Эх, думаю, быть его милости без руки. И как вас господь уберег?

Рыцарь засмеялся.

— А смеяться тут нечему, — наставительно продолжал старик. — Надо благодарить бога, что все обошлось. И обошлось ли? Вон кровь по сию пору точится, — добавил он, указывая на пропитанный кровью платок, стягивавший левую руку рыцаря повыше локтя.

— Ну, хватит, — нахмурясь, проговорил рыцарь, — разболтался. Доставай ковчежец да поезжай домой. Скажешь матери, что я у синьора Альбицци по неотложному делу. Как освобожусь, тотчас приеду.

— По делу, — проворчал старик. — Какое у вашей милости может быть с ним дело? Он к вам убийцу подсылает, а вы к нему с делом. Или вам неведомо, что синьор Алессандро Волоките первый друг?

— Вздор! — возразил рыцарь. — Откуда Альбицци знать, что я возвращаюсь во Флоренцию? Да и никогда наши семьи не враждовали.

В этот момент у него за спиной послышался стук копыт и раздался радостный возглас. Он оглянулся и увидел графа Аверардо.

Мессер Аверардо делла Кампана, которого никто во Флоренции не звал иначе, чем «граф Аверардо» или просто «мессер граф», был немецким дворянином, лет пять назад неизвестно каким образом оказавшимся во Флоренции. Если верить словам самого графа, в Германии у него был замок и большое имение, однако, судя по тому, что он не торопился вернуться домой, это имение существовало лишь в его воображении. Скорее всего, он давно уже спустил все, что имел, и стал одним из тех многочисленных искателей приключений, которых в те времена можно было встретить в ополчениях чуть ли не каждого итальянского города.

Граф был высок ростом, широкоплеч, обладал роскошными усами, которые торчали в обе стороны, как пики, словом, имел весьма внушительный вид. За время своего пребывания в Тоскане он научился местному языку, на котором говорил довольно бегло, хотя не всегда понятно благодаря сильному акценту.

— Поже мой, Лука, какая феличайшая фстреча! — воскликнул граф Аверардо, подъезжая к рыцарю. — Ты, оказалось, уше во Флоренции! А я-то думаль, ты еще ф Риме спаифаешь картиналоф.

— Да, милый мой граф, я уже во Флоренции, — улыбаясь, ответил рыцарь, — хотя, мне кажется, кому-то очень хотелось, чтобы меня здесь не было, — и он показал на свою окровавленную повязку.

— О! Ты уше успел потраться! — без всякого удивления заметил граф Аверардо. — А как сторофье тфоей матушки?

— Я еще не был дома, — ответил мессер Панцано.

— Фотт как! Что ж, ф таком случае, ты телаешь фосле эттой лисьей норы? — спросил граф, кивнув в сторону дома Алессандро Альбицци.

— Хочу войти туда.

— Фотт как! — повторил Аверардо с какой-то странной ухмылкой. — Я пы на тфоем месте не сталь этто телать.

— Да вы что, сговорились, что ли? — воскликнул рыцарь. — Ну, когда этот трус, — он кивнул на своего оруженосца, — когда он стращает меня, я хотя бы могу его понять — он боится за мою жизнь, — но ты! Ты же не думаешь, что мне устроили там засаду?

— Конешно, нет, — ответил граф. — Если пы я так тумаль, я бы сказали — итем вместе.

— Так в чем же дело? Что тут случилось, в нашей несчастной Флоренции? Чума, что ли, началась или запретили людям ходить друг к другу в гости?

Граф хмыкнул.

— Нет, — сказал он, — никто не запретили. Я теперь поняли, ты ше еще нитшего не снаешь: когта ты уехали, вскорости синьор Алессандро… как этто… разорфалься со сфоим отцом. Расрукался фтрыск! И сказали, что снать не хочет партия и ее телишки. Так гофорили…

— Вот оно что!.. — пробормотал мессер Панцано.

— Теперь ты понимаешь? — продолжал граф. — Мессер Кастильонкьо, уж этто путь уферен, нынче же узнает, что, фернувшися фо Флоренцию, ты перфым толком пошель ф том этого претателя Альбицци, что у тепя с ним какие-то телишки…

— Граф! — крикнул мессер Панцано, сверкнув глазами. — Ты, конечно, шутишь, но знай, даже в шутку я не позволю тебе пятнать мое имя!

— С ума сошель!.. — пробормотал граф Аверардо, немного оробев перед этим взрывом ярости.

— Мои, как ты изволил сейчас выразиться, делишки никого не касаются, я никому не позволю совать в них нос, — гневно продолжал рыцарь. — Если же кто-нибудь посмеет обвинить меня в предательстве, он смоет оскорбление своей подлой кровью!

— Поже мой, мессер Панцано, та фспомни ты, ф какое фремя мы жифем! — воскликнул немец. — Кого ты фысофешь на поединок? Старика Кастильонкьо или фесь Софет капитанов партии? Та никто с топой не станет траться. Тепя просто арестуют и посатят ф тюрьму. А ф наилучшем случае аммонируют. И фсе рафно тепе уже никокта не стать капитаном партии. Что ты ф таком случае путешь делать?

— Что я буду делать? — переспросил мессер Панцано. — Если у мессера Кастильонкьо и Совета капитанов партии хватит нахальства обвинить меня в предательстве, я плюну им в лицо и уйду. Я отрекусь от партии, как от банды подлецов без чести и совести. Но пусть не думают, что Фридольфи прощают оскорбления. Нет! Я соберу свою партию, объявлю им войну и не успокоюсь, пока не уничтожу всех до последнего. Вот что я сделаю, дорогой граф, если заденут мою честь. Но кое в чем ты прав, — добавил он уже гораздо более спокойным тоном, — и, по правде говоря, подоспел вовремя.

— Я фсекта потоспефаю фофремя, — важно проговорил граф. — И фсекта праф. Тепе не нато захотить ф эттот том.

— Ну, войти-то туда я войду, — с улыбкой возразил мессер Панцано, — хотя бы потому, что дал слово собственноручно вернуть в дом этот драгоценный ларец. Но теперь я знаю, что мне ни в коем случае нельзя входить в дом синьора Алессандро с теми письмами, которые я везу. Поэтому, дорогой мой граф, я прошу тебя взять их с собой, отвезти в мое имение и передать моей матушке. Накажи ей, чтобы она берегла их пуще глаза.

С этими словами он извлек из-под плаща послание кардиналов и донесения шпионов, которых Кастильонкьо держал в Риме, и передал их графу Аверардо.

— Ну вот, теперь я спокоен, — проговорил рыцарь, убедившись, что граф спрятал письма как следует и не потеряет их по дороге. — Итак, граф, с богом. И прошу тебя, не ввязывайся по дороге ни в какие драки.

— Не фолнуйся, — с достоинством ответил граф Аверардо, — я тостафлю тфои письма ф целости и сохранности и перетам тфоей матушке ф сопственные руки. А когта ты фернешься, мы устроим феличайшую попойку.

— Согласен.

— А тфоего скутьерро нато непременно попить, — продолжал граф Аверардо, — тогта ф тругой раз он не посмеет учить сфоего госпотина.

— Хорошо, мессер граф, — смеясь, сказал рыцарь, — только прошу тебя, не делай этого вместо меня.

Он дождался, когда немец вместе с Казуккьо скрылись за поворотом, слез с коня и взялся за деревянную колотушку, висевшую у дверей дома Альбицци.

Если бы мессер Панцано знал, какие события произошли за этими дверями незадолго до его приезда, он, возможно, отбросил бы всякие опасения, ибо хозяину дома было не до него.

Семья только что отобедала, когда к синьору Алессандро пожаловал сер Доменико Сальвестри, нотариус и доверенный человек Сальвестро Медичи, и сообщил, что гонфалоньер справедливости просит его нынче прийти во Дворец приоров.

После ухода нотариуса испуганный и встревоженный синьор Алессандро заметался по дому. Кликнув слугу, он приказал немедленно седлать коня. Потом закрылся с женой и дал ей подробное наставление насчет денег и ценностей. Наконец, уже одетый в дорогу, он призвал к себе племянника. Сер Ринальдо Арсоли, юноша двадцати одного года, всего недели три назад вернувшийся из Парижа, куда синьор Алессандро послал его изучать право, тотчас прошел в студио дяди.

— Ринальдо, — сказал синьор Алессандро, едва юноша появился на пороге, — я уезжаю и не знаю, когда вернусь и вернусь ли.

— Дядя…

— Ты сам слышал: за мной прислал Сальвестро Медичи. Это не шутка. У меня нет времени объяснять тебе, насколько основательны мои опасения. Скажу только одно: род Медичи искони враждует с нашей семьей. Для этой вражды есть много причин. Злые языки утверждают даже, будто не Кастильонкьо, а мой отец отправил на эшафот мятежного братца Сальвестро, Бартоломео. Всю жизнь Сальвестро копил ненависть к нашему роду, всю жизнь он мечтает о мщении. Но до сих пор Альбицци всегда были сильнее Медичи. Теперь же, став первым синьором коммуны, он, конечно, не упустит случая рассчитаться с нами. И мне, как видно, выпало стать первой жертвой…

Ринальдо хотел было возразить, но синьор Алессандро жестом остановил его и продолжал:

— Сейчас я хотел сказать тебе о другом. Полмесяца назад я поручил тебе разобраться в работе моей мастерской, конечно, только вчерне, в самых общих чертах…

— Да, дядя, это было нетрудно.

— Тем лучше. Значит, я со спокойной совестью могу оставить ее на тебя. Следи за мастерами, сам веди учет и запомни: главное — чтобы порядки, установленные мной, выполнялись так же неукоснительно, как если бы я сидел в этой комнате.

После отъезда синьора Альбицци в доме воцарилась гнетущая тишина. Челядь собралась на кухне, вполголоса обсуждая причины внезапного отъезда хозяина. Домашние синьора Альбицци, жена его, мадонна Джертруда, с дочерью Паолой и молоденькая воспитанница синьора Алессандро Мария, проводив главу дома, остались в нижней зале, большой комнате с узкими стрельчатыми окнами и огромным неуклюжим столом, стоявшим на возвышении в дальнем ее конце. Во всем доме, почти полностью перестроенном и заново отделанном, радовавшем глаз яркой обивкой и свежими фресками, только эта зала осталась нетронутой, напоминая новому поколению древнего рода Альбицци о суровой простоте и непритязательности предков.

Через несколько минут к женщинам присоединился Ринальдо, убедивший себя в том, что сейчас его долг — успокоить мадонну Джертруду, совсем павшую духом. Однако, если говорить откровенно, спуститься в залу его побудило не столько человеколюбие, сколько желание лишний раз увидеть Марию.

Уезжая в Париж несколько лет назад, он оставил ее голенастой, угловатой девочкой-подростком. В то время он почти не замечал ее, занятый своими заботами. Велико же было его удивление и восхищение, когда, вернувшись домой, он нашел вместо гадкого утенка красавицу в полном расцвете юной свежести и обаяния. Нечего и говорить, что с первого же дня он принялся ухаживать за девушкой, стараясь завоевать ее благосклонность.

Конечно же, Мария очень скоро заметила, что нравится юноше, и нельзя сказать, чтобы это открытие было ей неприятно. Напротив, она находила удовольствие в его обществе, с интересом слушала его рассказы о далеком, таинственном Париже и расспрашивала, какие там в моде наряды. Болтая с симпатичным, умным юношей, бывшим когда-то товарищем ее детских забав, она нет-нет да и бросала на него лукавые взгляды или поощряла ласковой улыбкой. На первых порах Ринальдо склонен был принимать эти улыбки за знак особого расположения, но скоро понял, что девушка не питает к нему ничего, кроме дружеской приязни. И все же он не терял надежды, что со временем, живя с ним под одной крышей, Мария привыкнет к нему и, возможно, в душе ее пробудится наконец чувство более нежное, нежели братская дружба. Пока же, как мы заметили, он старался почаще попадаться ей на глаза.

— Ну подумай сама, тетя Геда, — говорил юноша, то и дело поглядывая на Марию, — может ли сейчас случиться то, чего ты опасаешься? Я недавно во Флоренции, но уже достаточно знаю, чтобы сказать — нет! Сейчас у Сальвестро Медичи другой, куда более страшный враг — Гвельфская партия и все ее сторонники, а их чуть ли не полгорода. Вот увидишь, тетя Геда, — бодро сказал он под конец, — через час-два дядя вернется живой и здоровый да еще с какой-нибудь хорошей новостью. Не станет же гонфалоньер справедливости призывать к себе такого человека, как Алессандро Альбицци, без особой надобности.

— Это правда, ма, — подхватила Мария, — я верю, что все будет хорошо. У меня нет дурного предчувствия. А помнишь, когда Гвидо утонул, я места себе не находила.

— Дай бог, чтобы так оно и было, — со вздохом проговорила мадонна Джертруда.

В этот момент в залу вошел слуга и замер в почтительной позе, ожидая разрешения говорить.

— Что там такое? — спросила мадонна Джертруда.

— Ваша милость, у дверей дожидается мессер Лука да Панцано дей Фридольфи, который говорит, что привез синьору Алессандро ковчежец, освященный самим папой.

— Это добрый знак, ма! Сам господь направил его к нам! — воскликнула Мария. Она вскочила со стула, словно готова была сама бежать навстречу рыцарю.

— Что с тобой, Мария? — удивленно подняв брови, проговорила мадонна Джертруда. — Признаться, я не понимаю, почему приезд этого отчаянного юноши такой уж добрый знак, но все равно неудобно держать его на улице. Пусть проведут его сюда, — добавила она, обращаясь к слуге.

Поклонившись, слуга удалился. За столом наступило молчание. Все смотрели на дверь, будто за ней и взаправду скрывалось существо, способное разом повернуть все в лучшую сторону.

— Нет, никак не могу вспомнить, что это за Фридольфи, — пробормотал Ринальдо. — Кто он такой, тетя Геда? Почему… — он хотел сказать: «Почему Мария так обрадовалась его приходу?», но вовремя удержался и спросил первое, что пришло в голову: — Почему я его не знаю?

— Потому что ты шесть лет жил в Париже, — с ноткой раздражения в голосе ответила мадонна Джертруда. — А что до Панцано… Он старинного рода, не такого древнего, может быть, как род Альбицци, но все-таки… Богат и, по-моему, достаточно честен. Только уж очень отчаянный. Это у них в роду. И прадед его, и дед, да кого ни возьми по мужской линии, ни один своей смертью не умер. А так жених хоть куда…

— Чей жених? — с живостью спросил Ринальдо.

— Я говорю, вообще жених завидный, — ответила мадонна Джертруда. — Но тише, он идет…

В дверях показался эконом, громко объявивший о приходе рыцаря. Следом за ним в залу быстрым шагом вошел мессер Панцано. Ринальдо, полный нетерпеливого интереса, окинул его быстрым взглядом. Рыцарь был красив той мужественной красотой, которая в сочетании с молодостью делает мужчину особенно привлекательным. К тому же подчеркнутая скромность и достоинство, проступавшие в каждом его движении, сообщали всему его облику какую-то особую приятность и благородство.

Мессер Панцано подошел к возвышению, на котором стоял стол, поклонился дамам и спросил, не может ли он видеть синьора Альбицци.

— Не знаю, когда он вернется и вернется ли, — тихо ответила мадонна Джертруда.

— Помилуйте, мадонна Джертруда, — возразил рыцарь, — почему же ему не вернуться?

Джертруда махнула рукой.

— То же самое твердит мне и сер Ринальдо Арсоли, — сказала она, кивнув в сторону юноши.

Мессер Панцано остановил на юноше пристальный взгляд и слегка поклонился. Ринальдо, после слов мадонны Джертруды смотревшему в оба, показалось, будто в глубине глаз рыцаря блеснули стальные клинки, которые, впрочем, тотчас погасли и сменились непроницаемой чернотой. «Черт возьми, — подумал он, отвечая на поклон, — не хотел бы я быть твоим врагом».

Между тем мадонна Джертруда приказала принести вина и предложила рыцарю присесть.

— Благодарю, мадонна, — с улыбкой ответил мессер Панцано, — кубок вина мне не помешает, особенно после одного маленького приключения, которое случилось со мной почти у самых городских стен.

— Приключение? — воскликнула Мария. — Что-нибудь плохое?

— Нет, нет, монна Мария, — поспешно проговорил рыцарь, — во всяком случае, ничего такого, что стоило бы минуты вашего беспокойства. Клянусь, я даже жалею, что упомянул о нем. Но прежде я хотел бы исполнить обет, который дал, уезжая из Флоренции.

С этими словами он вытащил из-под плаща ковчежец и передал его мадонне Джертруде.

— В этом ларце, — торжественно сказал он, — который я дал обет оставить в дар вашему дому, — кусочек камня от гроба господня, такой же, что хранится в церкви Санти Апостоли. Правда, святыню эту я получил оскверненной прикосновением ростовщика-еврея, но папа, собственноручно освятивший ковчежец, вернул ему прежнюю чудодейственную силу.

Растроганная мадонна Джертруда с благодарностью приняла из рук рыцаря драгоценный дар и сказала, что передаст его мужу, как только он вернется.

— Разве я не говорила, ма, — радостно воскликнула Мария, — разве не говорила я, что мессер Панцано послан самим богом нам в утешение?..

В этот момент от движения рыцаря пола его плаща откинулась назад, и девушка увидела у него на руке кровавую тряпицу.

— Святая мадонна! — воскликнула она, вскакивая из-за стола. — Но ведь вы же ранены!

— В самом деле, мессер Панцано, — подхватила мадонна Джертруда, — что же вы сразу не сказали?

— Не тревожьтесь, бога ради, это просто царапина, — пробормотал рыцарь, стараясь прикрыть руку плащом.

— Нет, нет, не царапина, — возразила Мария. — Платок весь мокрый от крови. — Она уже была возле рыцаря. — Так и есть, смотрите. Надо сменить повязку. Ньола, Ньола… Вечно она где-то пропадает. Ничего, я сама все принесу. — И она выбежала из комнаты.

— Право же, мадонна Джертруда, не стоило так беспокоиться, — говорил между тем рыцарь. — В любом сражении не обращают внимания на десяток таких царапин…

— Вы хотите, мессер Панцано, чтобы мы спокойно смотрели, как у нас за столом гость истекает кровью? — с нежной укоризной заметила Мария, появляясь в дверях в сопровождении служанки, которая несла тазик с водой и куски полотна. — Нет уж, тут извольте слушаться. Дайте руку… Боже мой, сколько крови!

Видя, что своими слабыми пальцами девушка не может развязать засохший узел, затянутый Казуккьо, рыцарь попробовал было ей помочь, но она мягко отстранила его руку и, пробормотав: «Я сама», стала развязывать платок зубами.

Ринальдо смотрел на Марию и не верил своим глазам. Словно по волшебству, вместо наивного существа, милой полудевочки перед ним явилась женщина. В ней все изменилось — и улыбка, и движения, и голос, даже фигура ее словно стала другой, совсем взрослой, и ходила она теперь иначе, плавно, уверенно, красиво. Рядом с рыцарем стояла теперь новая Мария, нисколько не похожая на ту, что он видел полчаса назад. Когда, взяв рыцаря за руку, она зубами старалась развязать узел на его повязке, он, делая вид, что хочет помочь ей, склонился почти к самому ее лицу и что-то шепнул ей. В ответ, не поднимая головы, девушка исподлобья посмотрела на него таким взглядом, что Ринальдо, не спускавший с них глаз, побледнел. Его привел в себя голос мадонны Джертруды, которая, оторвавшись от созерцания драгоценного ларца, без обычной строгости сказала:

— Что ты там копаешься, Мария! Разрежь узел ножом.

— Я уже развязала, — весело ответила девушка, выпрямляясь и переводя дыхание.

О Ринальдо на время забыли. Воспользовавшись этим, он постарался взять себя в руки. Однако волнение его все же было замечено. Паола, на которую никто за столом не обращал внимания, глядела во все глаза, и от нее не укрылась бледность юноши. Проследив за его взглядом, она тотчас поняла причину его волнения и хихикнула в кулак. В ее возрасте укусы ревности, испытываемые другими, не вызывают сочувствия, а лишь смешат. До сих пор она скучала, а сейчас ей вдруг стало весело, и, когда после перевязки рыцаря усадили за стол, на котором появился золоченый кубок и чеканной работы фляга со старым вином, она без тени смущения обратилась к рыцарю с просьбой рассказать о чудодейственном камне, заключенном в ларце.

— И еще мне очень хочется узнать, как он к вам попал, — добавила она с милой улыбкой. — Наверно, это такая таинственная история…

— Стыдись, Паола, — вмешалась мадонна Джертруда, — мессер Панцано с дороги, присесть еще не успел, а ты уже к нему с вопросами. Мария, — продолжала она, — что же ты сидишь? Налей гостю вина.

Мессер Панцано с благодарностью принял кубок, отпил из него, похвалил вино и сказал, обращаясь к Паоле:

— Увы, милая девушка, никакой таинственной истории не было. Была печальная история. Недавно умер один старый человек… Вы его не знаете. Когда-то он был дружен с нашей семьей и завещал нам свое имущество. Среди его бумаг оказались несколько расписок и закладных. Я разыскал еврея-ростовщика Самуэля из Реймса, у которого хранился сей бесценный ковчежец, отдал ему ссуду и проценты, он мне — залог. Вот и вся история.

— Ну, а сам священный камень? — не унималась девушка. — У него ведь тоже есть история? Как он попал к этому человеку, к тому, что умер?

— Этого, вероятно, мы не узнаем никогда, — ответил мессер Панцано. — А у камня действительно есть история. Я узнал о ней из древней рукописи, которая хранится у семьи Пацци. Оказывается, было два кусочка от гроба господня. Один принадлежал мессеру Паццо дей Пацци, другой — рыцарю, имя которого прочитать мне не удалось, оно совсем стерлось. В течение ста с лишним лет камень, принадлежавший мессеру Паццо дей Пацци, находился в семейной часовне. Потом внук великого крестоносца, выполняя обет, передал его настоятелю только что построенной церкви Санти Апостоли. Второй же камень бесследно исчез. Никто не знал, где он находится. Думали, что он совсем потерян, и вдруг спустя много лет я обнаружил его у еврея-ростовщика.

В эту минуту дверь распахнулась, и в залу вошел запыхавшийся слуга, посланный синьором Алессандро к Луиджи Беккануджи.

— Что случилось? — нахмурившись, спросила мадонна Джертруда.

— Прошу прощения, мадонна, — тяжело переводя дух, ответил слуга, — что осмелился обеспокоить вашу милость. Но я подумал… может, это важно…

— Ну, что же ты замолчал? — проговорила мадонна Джертруда.

— Синьор Луиджи Беккануджи ранец, лежит без сознания, — сказал слуга. — Какой-нибудь час назад его нашли за городом истекающим кровью.

— Боже милостивый! — воскликнула мадонна Джертруда. — И тяжело он ранен?

— Говорят, жив будет. Только вот много крови потерял.

— Ты говоришь, его нашли за городом? — спросил Ринальдо.

— Да. За воротами Сан Фредьяно.

— Странно, — пробормотал Ринальдо. — Зачем ему было выходить из города?

— С вашего позволения, сер Ринальдо, — ответил слуга, — я перекинулся словечком с его слугой, так вот, он говорит, что все это из-за нотариуса.

— Какого нотариуса?

— Сера Доменико, нотариуса синьора гонфалоньера. Он будто бы чуть свет пришел к синьору Луиджи. Так слуга его говорит. А как синьор Луиджи проводил сера Доменико, так тотчас же приказал седлать коня, будто на войну, и уехал.

Слова слуги прояснили для рыцаря многое. Теперь он знал, кто замыслил покушение на него, и, главное, понял, что побудило Сальвестро дойти до такой низости. Следовало немедля предупредить капитанов партии. Он решительно встал, поблагодарил хозяев за гостеприимство и попросил разрешения откланяться.

— Видит бог, как мне не хочется уходить, — сказал он, многозначительно взглянув на Марию, — но, по правде говоря, вам сейчас не до меня, да и мне пора домой. Матушка небось бог знает что уже передумала.

— Значит, вы прямо к нам, даже дома не были? — делая большие глаза, спросила Паола.

— Я должен был исполнить обет, — ответил рыцарь, не спуская глаз с Марии, потом поклонился и покинул дом синьора Алессандро.

Глава четвертая

о том, как Сын Толстяка одолжил свой кафтан племяннику синьора Алессандро

Утро выдалось ясное и тихое. После вчерашнего ненастья, серого неба и слякоти оно казалось особенно праздничным и ярким. Невысокое еще, но ослепительное солнце растопило фиолетовую дымку, прозрачной фатой прикрывавшую сонный лик города, и он засиял озорной улыбкой, как рожица шалуна, которого ради христова воскресенья чисто умыли, причесали и нарядили в новую курточку.

Ринальдо сбежал с лестницы, отодвинул засов и, толкнув дверь, оказался на залитой солнцем улице, под голубым небом. Откуда-то издалека, с Ольтрарно, долетал робкий звон запоздалого колокола, оглушительно кричали воробьи, но все эти звуки нисколько не нарушали прозрачной утренней тишины. Мимо юноши торопливо прошли две служанки с плетеными кошелками, обе востроглазые и румяные от холодной воды. Из дома напротив вышел монах-доминиканец с корзинкой на руке и, не взглянув по сторонам, не подняв глаз от земли, направился вверх по улице. Из-за поворота показался ослик, нагруженный двумя огромными, больше его самого, корзинками с мусором. За осликом, с удовольствием шлепая босыми ногами по прохладным плитам мостовой, шел мусорщик, молодой парень с копной густых черных волос на голове. Поравнявшись с Ринальдо, он скорее от избытка чувств, нежели по необходимости крикнул: «Арри!» — и приветливо улыбнулся юноше. «Как я мог жить без этого?» — подумал Ринальдо.

Чтобы продлить удовольствие от чудесного утра, он решил спуститься к реке и побродить по набережной, тем более что в запасе у него оставалось добрых полтора часа.

Накануне синьор Алессандро вернулся за полночь, веселый и довольный. Из-за позднего времени он не стал рассказывать Ринальдо о своем разговоре с Сальвестро Медичи, сказал только, что все хорошо, и сообщил ему, что выговорил для него хорошее место. «Завтра, как пробьет терцу, будь во дворце, — сказал он, — там все узнаешь».

Спустившись к мосту Тринита, Ринальдо облокотился о каменный парапет набережной и стал смотреть за струйками тумана, которые, извиваясь, скользили у поверхности воды и таяли у него на глазах. Неожиданно что-то изменилось. Погруженный в задумчивость, Ринальдо не сразу догадался, в чем дело. Слышались тревожные голоса, кто-то быстро пробежал у него за спиной, отчаянно залаяла собака. Наконец по возгласам и запаху гари он понял, что где-то недалеко пожар.

Из всех стихийных бедствий чаще и свирепее других постигает людей стихия огня. Но странное дело, именно огонь не только не отвращает, но напротив, привлекает, притягивает их к себе, очаровывает и веселит. Не потому ли с такой охотой, как на развлечение, сбегаются люди поглядеть на пожар?

Горел двухэтажный домик почти у самой набережной, в переулке, позади церковного сада. Перед домом толпилось уже порядочно окрестных жителей. Огня еще не было видно, только из распахнутых дверей вырывались клубы едкого дыма. Когда Ринальдо подбежал к месту пожара, какой-то парень в белой холщовой рубахе, по виду чесальщик, расставлял людей цепочкой к ближайшему колодцу, крича время от времени на женщин в толпе, чтобы скорее несли ведра. Перед толпой металась Нучча, знакомая уже читателю подруга тюремной прачки.

— Люди добрые! — вскрикивала она, взмахивая руками. — Помогите, Христа ради! Дочка там с внучеком. Задохнутся ведь! Ох, беда, беда! Люди добрые!..

Никто, однако, не трогался с места. Наконец Ринальдо не выдержал, растолкал людей и вбежал в дом. Такие порывы бесшабашного удальства случались у него и прежде. Иногда ему приходилось жалеть о них, как однажды в детстве, когда его чуть не растоптал бык. Чаще же он просто не замечал необычности своих поступков.

После яркого солнца полумрак прихожей казался кромешной тьмой. К тому же ядовитый дым, застилавший все вокруг, ел глаза. Вытянув вперед руки, Ринальдо попытался нащупать дверь в кухню, но тут в висках у него застучали чугунные молотки, он почувствовал, что задыхается, и, спотыкаясь, побежал назад, к свету.

— Лестницу… тащите! — крикнул он, кашляя и ожесточенно протирая кулаками слезящиеся глаза.

Как всегда бывает в таких случаях, лестницы под рукой не оказалось.

— А, черт!.. — пробормотал Ринальдо, озираясь вокруг и стараясь придумать какой-нибудь способ добраться до окон второго этажа.

Между тем из окон кухни высунулись первые языки пламени. Неожиданно взгляд юноши остановился на старой липе, росшей позади дома. Узловатые ветви дерева простирались над самой крышей дома.

— Помогите-ка мне! — крикнул Ринальдо. — Да поворачивайтесь вы!

С помощью двух пополанов, побежавших за ним следом, он быстро добрался до нижних ветвей, через минуту был уже на крыше и стал осторожно сползать к краю.

— Погоди, без веревки не влезешь! — крикнул ему парень, распоряжавшийся у колодца.

Ринальдо не ответил. Свесив голову за край крыши, он, к своей радости, увидел рядом с окном две скобы, вбитые, как видно, для того, чтобы ставня не ударялась о стену и не обивала штукатурку. Не колеблясь ни минуты, он ухватился руками за верхнюю скобу, быстро перебрался на подоконник и исчез в комнате.

— Вот чертяка! — восхищенно воскликнул парень. — Только как он слезет? Эй, кто поближе живет? — крикнул он, обращаясь к толпе. — Живо веревку! Мигом!

Два или три человека побежали вверх по переулку. Между тем в доме что-то затрещало, из верхних окон повалил дым.

— Наверх пробило, — пробормотал парень. — Ах, чтоб тебе…

В этот момент в окне показался Ринальдо, держащий на руках безжизненное тело ребенка. Несколько мгновений он стоял, качаясь, как пьяный, жадно глотая воздух.

— Погоди, друг, погоди немного! — крикнул парень. — Сейчас веревку притащат…

— Дядя Мео, дядя Мео! — раздался вдруг из-за церковной ограды звонкий мальчишеский голос. — Мы лестницу нашли! Только через загородку никак не перетащим!

— Вот молодцы ребята! — обрадовался парень.

С помощью ватаги ребятишек он приставил к окну большую садовую лестницу и быстро взобрался наверх.

— Надышался очень, надо бы лекаря, — сказал Ринальдо, передавая ему ребенка.

— А Фьора? — спросил Мео.

— Женщина эта? Там, у лестницы. Еле нашел их. Сейчас притащу сюда.

— Я тебе помогу! — крикнул парень, поспешно спускаясь вниз.

Передав ребенка попечению женщин и велев одному из мальчишек бежать что есть духу на улицу Спада за лекарем, парень снова взобрался на лестницу. Ринальдо не появлялся.

— Плохо дело, — пробормотал Мео.

Он оглянулся, ища, кого бы позвать на помощь, и увидел подбежавшего к дому коренастого человека, очень смуглого, черноволосого, заросшего густой черной бородой.

— Эй, Симончино! Конура! — что было мочи заорал Мео.

Бородатый услышал и со всех ног бросился к тому месту, где стояла лестница.

— Слушай, Конура, — продолжал Мео, — там сестра Тамбо, не успела, понимаешь, выскочить. За ней уже пошел один паренек, да что-то долго не возвращается. Лезь наверх, стань на мое место, а я схожу посмотрю.

С этими словами он ловко влез на подоконник и спрыгнул в комнату. Тем временем Конура стал тяжело взбираться по тонким перекладинам. Не успел он добраться до последних ступеней, как в окне появился Мео, легко, как ребенка, держа на руках худенькую молодую женщину. Женщина была без сознания.

— Здорово угорела, — хрипло проговорил Мео, тяжело переводя дыхание. — Там дымище…

Он перегнулся через подоконник, передавая женщину Конуре, и увидел внизу троих мужчин, один из которых, высокий, белокурый, с крупными чертами лица, всхлипывая и хватаясь за волосы, все порывался взобраться на лестницу следом за Конурой, крича:

— Пустите, дьяволы! Муж я ей или не муж?

— Не пускайте его! — крикнул Мео. — Лестница хлипкая. Леончино, — продолжал он, — перестань бесноваться. Подержи лучше лестницу. Вот она, твоя жена.

Придерживаясь одной рукой за перекладины, Конура стал осторожно спускаться вниз, а Мео бросился обратно в комнату. На этот раз он не появлялся в окне гораздо дольше. Фьору уже снесли вниз и положили рядом с ее ребенком на циновку, когда он, кашляя, высунулся наружу, волоча за собой еле живого Ринальдо.

— Держись, — бормотал он, — держись. Садись-ка сюда, на ветерок… Вот так. Ветерком обдует, сразу легче станет.

В эту минуту под окном появился запыхавшийся мальчишка, посланный за лекарем.

— Нету лекаря, — закричал он. — Чем свет ушел куда-то. Я учителя встретил. Он сюда бежит.

Между тем Ринальдо мало-помалу приходил в себя. С помощью Мео он кое-как сполз с лестницы, присел на траву у ограды и только тут почувствовал жгучую боль в руке. Оказалось, что его левый рукав во многих местах прогорел насквозь, и там, где огонь коснулся кожи, вздулись большие водянистые пузыри.

— Вот везет мне, — с усмешкой заметил он.

— Ничего, — отозвался Мео, мельком оглядев его руку, — у меня для тебя такой лекарь есть — лучше не надо. Посиди немножко, очухайся, я мигом. — С этими словами он со всех ног бросился к тем, что без устали подносили ведра, заливая огонь в кухне.

Тотчас же оттуда донесся его уверенный голос:

— Куда льете, ребята? Там лестница занялась, верх отстаивать надо. А ты чего топчешься без толку? — крикнул он Леончино. — Не твое, что ли, горит? Иди помогай. Дайте ему ведро. И мне тоже.

Ринальдо попытался было встать с земли в надежде оказать посильную помощь там, где, выбиваясь из сил, боролись с огнем, но сразу понял, что не сможет не только поднять ведро воды, но, пожалуй, даже и на ногах-то не устоит. «И надо же мне было так треснуться об эту чертову перекладину! — со вздохом подумал он. — Спаситель, нечего сказать! Самого спасать пришлось…» Неподалеку от того места, где он сидел, несколько женщин хлопотали вокруг Фьоры и ее ребенка. Потом кто-то крикнул: «Учитель идет!» Ринальдо повернул голову и увидел невысокого тщедушного старика с белоснежной бородой и такими же, только сильно поредевшими волосами, растрепавшимися от ветра и пронизанными солнцем. Сливаясь с бородой, они окружали его тонкое и все еще красивое лицо сияющим серебряным ореолом.

«Вот так штука! — с радостным изумлением подумал Ринальдо. — Ведь это же Гваспарре дель Рикко. Ишь, старичок! И ведь почти не изменился. Все такой же живой и поджарый. Сколько же ему теперь лет?..»

Когда-то они были соседями. До того, как отца Ринальдо по чьему-то подлому доносу казнили, семья Арсоли, и Рикко жили в одном переулке неподалеку от церкви Сант Амброджо. Гваспарре держал школу на Гибеллинской улице, где учил детей бедняков грамоте и счету, а в свободное время возился с ящерицами, мышами и разными мелкими тварями, пытаясь, по его словам, постигнуть суть и устройство живых и неживых тел. Он не делал тайны из своего увлечения и поплатился за это. Его обвинили в ереси, пытали, но он стойко перенес мучения и не признал за собой никакой вины. Тогда его упрятали в тюрьму, самую страшную в городе подземную тюрьму Стинке, и продержали там без малого пять лет. Однако, выйдя на волю, он как ни в чем не бывало снова набрал детей в свою старую школу на Гибеллинской улице и, как в былое время, просиживал ночи напролет, читая книги и производя свои таинственные опыты, о которых, впрочем, никому уже не говорил ни слова. Таков был человек, приближавшийся сейчас к толпе женщин, окружавших несчастную Фьору.

Став на колени перед циновкой, учитель прежде всего склонился над ребенком. Неожиданно движения его стали резкими, торопливыми. Быстро подняв у него распашонку, он приник ухом к его груди, долго-долго не поднимался, наконец медленно выпрямился, осторожно опустил рубашку и приказал одной из женщин унести его пока к себе домой.

— Как же помочь-то ему? — спросила она.

— Ему уже не поможешь, — ответил учитель.

— Боже милостивый, а мы-то!.. — всплеснув руками, воскликнула женщина и поспешно перекрестилась.

Остальные тоже стали креститься. Учитель между тем занялся Фьорой. Потребовав ковш воды, он смочил ей голову, брызнул в лицо, потом взял ее за руки и сделал несколько энергичных движений, какие делают, откачивая утопленников. Женщина вздохнула, открыла глаза. Смертельная бледность, покрывавшая ее щеки, сменилась легким румянцем, она что-то прошептала, наверное о ребенке, и попыталась сесть.

— Ну вот, — сказал учитель, с трудом, по-стариковски, поднимаясь с колен. — Теперь кто-нибудь отведите ее в дом, уложите в постель и потеплее укройте. Да приготовьте тазик, ее может тошнить.

— А не натереть ли ее гусиным салом? — робко спросила одна из женщин.

— Себя натирай, если такая умная! — сейчас же выходя из себя, крикнул учитель. — Делайте, что велено. — И, сердито вздернув бороду, направился к тем, кто тушил огонь.

Наконец огонь потушили, и Мео, чумазый, в мокрой рубахе, подошел к Ринальдо и помог ему подняться с земли.

— Не били еще терцу? — спросил юноша.

— Что ты, нет еще.

— Как пробьет терцу, мне надо быть во Дворце приоров.

— Ого! — с удивлением воскликнул Мео. — Вот где я никогда не был да и не побываю, наверно. Нашему брату ход туда заказан. Ну что ж, идем скорее к моему лекарю. Там и в порядок себя приведешь, а то в таком виде во дворец…

Ринальдо хотел сказать, что живет совсем рядом и мог бы получить помощь дома, но тотчас представил себе лукавую улыбку Марии, холодное удивление тетки, равнодушные вопросы об умершем ребенке и решил принять предложение Мео. Спустившись вниз по набережной до моста Каррайа, они прошли немного по Борго Оньи Санти, мимо красилен, расположившихся по обе стороны улицы, свернули на улицу Порчеллана, с нее — в узкий, извилистый переулок, ведущий к старой церкви Сан Паолино, и, наконец, на узкую дорожку, протоптанную вдоль церковной ограды, которая привела их в зеленый, поросший травой тупичок. Ринальдо никогда не предполагал, что во Флоренции, в самой гуще каменных улиц, могут существовать такие совсем сельские улочки. В тупичке стояло три одноэтажных, чисто выбеленных домика, разделенных деревьями и зарослями малины, два — друг против друга и один поодаль, в самой глубине тупика. К нему-то и повел Мео удивленного и немного растерянного Ринальдо.

Дверь была распахнута настежь. Возле чистого, в три ступеньки крыльца сидела, распустив крылья, большая пестрая курица, рядом с которой, тонко попискивая, бегало с дюжину желтых цыплят. Завидев чужих, курица квохнула и увела цыплят в сторонку. В доме никого не было.

— Должно быть, за водой пошла, — взглянув в угол на лавку, сказал Мео. — Садись, подождем.

Ринальдо сел на табурет и огляделся. Дом, по-видимому, состоял из двух комнат. Передняя, та, где они сейчас находились, служила в одно и то же время приемной, столовой и кухней. На столе, вокруг которого аккуратно стояло несколько тяжелых, грубо сколоченных стульев, был собран завтрак — пресный хлеб, круглый и плоский, как лепешка, и миска с сушеными фигами. Вдоль свежепобеленных стен стояли скамьи, почерневший от старости сундук и поставец с тяжелой оловянной посудой. Рядом с ним, в углу, был большой очаг. С закопченных балок потолка свисали серые бороды сушеных лекарственных трав, вязки лука и чеснока. Кирпичный пол чисто вымели и сбрызнули водой, отчего в комнате было прохладнее, чем на дворе.

Неожиданно светлый прямоугольник дверей заслонила тень, и в комнату боком вошла девушка с двумя большими пузатыми кувшинами в руках.

— А вот и наша лекарка, — проговорил Мео, принимая из рук девушки тяжелые кувшины и ставя их на лавку. — Что, брат, — с добродушной усмешкой добавил он, перехватив удивленный взгляд Ринальдо, — думал, наверно, раз лекарка, значит, какая-нибудь старая карга вроде Паучихи? Нет, вон она у нас какая, наша Эрмеллина.

— Да будет тебе, Бартоломе! — краснея, тихо пробормотала девушка, потом чинно, по-старинному поклонилась Ринальдо в пояс и, показав на стол, пригласила молодых людей подкрепиться чем бог послал.

— Нет, Лина, сейчас нам не до еды, — возразил Мео. — Парень немножко поджарился. — Он указал на Ринальдо.

Услышав его слова, девушка разом переменилась. От робости, вызванной смущением, не осталось и следа. Быстро подойдя к Ринальдо, она осторожно, так, что он даже не почувствовал ее прикосновений, осмотрела его обожженную руку, насколько это позволяла одежда, и сделала знак Мео, чтобы он помог ей снять с Ринальдо прожженный кафтан.

— С пожара вы, что ли? — проговорила она, подняв глаза на Мео, и тут только увидела его грязную, промокшую рубаху и измазанное сажей лицо. — Ой, матушки! — воскликнула она. — А вы и впрямь с пожара! Со свету-то я сразу не разглядела. Где же горело?

— У Леончино, — ответил Мео. — Самого-то его не было. Старуха что-то недоглядела, ну, и пошло…

— Тихонько, Бартоломе, — сказала Эрмеллина, увидев, что Ринальдо сморщился от боли, когда начали стягивать прогоревший рукав.

Рубашку снимать не стали. По совету девушки, Мео взял нож и распорол рукав до самого плеча.

— Ой, бедняга! — со вздохом проговорила Эрмеллина, осматривая покрасневшую руку Ринальдо с тремя огромными водянистыми волдырями. — Ну ничего, сейчас будет легче. Потерпите.

Став на цыпочки, она достала с полки завязанный тряпицей горшочек, заварила в котелке какие-то травы, из другой комнаты принесла большую полотняную тряпку и, пока Мео разрывал ее на узкие полоски, присела у очага и принялась процеживать отвар. Она не бегала по дому, не суетилась, движения ее были неторопливы, но все, за что она бралась, делалось быстро и красиво. Ринальдо, занятый своей рукой и с беспокойством прислушивавшийся, не бьют ли терцу, поначалу не очень к ней приглядывался, однако скоро поймал себя на том, что следит за каждым ее движением и не просто провожает ее глазами, а любуется ею. Ее ладная фигурка, красоту которой не могли испортить даже грубое домотканое платье и старушечий передник, слишком широкий и длинный для нее, толстая каштановая коса, спускавшаяся ниже пояса, смуглое личико с большими серыми глазами, обрамленными пушистыми, словно бархатными ресницами, будили в нем щемящее и сладкое воспоминание о чем-то далеком-далеком, может быть случившемся в детстве, а может, и никогда не случавшемся.

Между тем Эрмеллина, развязав горшочек, густо намазала желтой, как мед, пахучей мазью две тряпочки и подошла к Ринальдо.

— Ну, вот, — сказала она, накладывая тряпочки на обожженную часть руки, — теперь не будет так больно. И как это вас угораздило так обгореть?

— Спешил очень, — смущенно ответил Ринальдо. — О перекладину стукнулся — и больше ничего не помню. Недаром говорят: поспешишь — людей насмешишь.

— Плохой был бы смех, не подоспей я вовремя, — заметил Мео, передавая Эрмеллине длинную полоску полотна. — Еще немного — на тебе бы вся одежда занялась.

— Я знаю, что ты мой спаситель, — сказал Ринальдо. — А я вот никого не спас, только хлопот вам прибавил.

— Как это — никого не спас? — возразил Мео. — Не ты ли первый в окно полез? А кто ребенка вынес?

— Постой, Бартоломе, — подняв голову, сказала Эрмеллина, — о каком это ты ребенке? О сынишке Фьоры?

— Эх, не хотел я сейчас об этом, — с досадой проговорил Мео, — но уж раз начал…

И он в нескольких словах рассказал о бедняжке Фьоре и ее сынишке, угоревших во время сна, и о том, как Ринальдо, рискуя сорваться с крыши, ухитрился проникнуть в комнату и вынес младенца, к несчастью уже задохнувшегося в дыму.

Девушка слушала, сжав руки, в ее огромных глазах дрожали слезы. Она отошла к столу, села и, подперев голову руками, долго молчала, как будто совсем забыла о присутствии Ринальдо и Мео. Со двора долетел далекий звон колокола Бадии — звонили терцу. Ринальдо растерянно взглянул на Мео.

— Мне надо идти, — тихо сказал он.

Мео кивнул.

— Ну, полно, Лина, полно, — сказал он, подходя к девушке и кладя руку ей на плечо. — Жалко, конечно, что тут говорить, но на все воля божья. Бог дал, бог и взял…

— Боже мой, боже мой, как же она теперь? — прошептала Эрмеллина.

— Да ведь не старики они, — возразил Мео. — Будет у них еще ребеночек, утешатся…

Девушка вздохнула и покачала головой.

— Ничего ты не знаешь, — сказала она, медленно встала, взяла кружку с настоем и подала ее Ринальдо со словами: — Выпей это, и боль утихнет.

— Да мне и так уже не больно, — сказал Ринальдо. — Ты просто волшебница…

— Я хотела тебе сказать, — перебила его девушка, — только вот не умею выразить… Я не знаю, кто ты, не знаю твоего имени, но я знаю теперь, у тебя доброе сердце… Да благословит тебя бог!..

— Спасибо на добром слове, — ответил юноша, отпивая из кружки терпкую тепловатую жидкость. — А зовут меня Ринальдо Арсоли, я живу недалеко отсюда, в доме дяди, синьора Алессандро Альбицци.

Мео удивленно присвистнул.

— Я много лет жил в Париже, — пояснил Ринальдо, по-своему истолковав удивление Мео, — дядя послал меня туда учиться. Он богатый человек, и, думаю, если я скажу ему о беде, постигшей эту несчастную семью, он охотно поможет деньгами и…

— Боже тебя упаси! — воскликнул Мео. — Раз уж ты все про себя рассказал, я тоже скажу. Все, кто меня знает, зовут меня Сыном Толстяка. Сословия я самого низкого, ниже некуда, — работаю чесальщиком шерсти в мастерской твоего дяди. Между прочим, вместе с Леончино, мужем Фьоры. И вот, хотя я — последний чомпо, а он синьор, я от него гроша не возьму, и никто из нас не возьмет. Не нужна нам его милостыня, мы не нищие. Вот. Хочешь обижайся, хочешь нет.

— Что мне обижаться? — сказал Ринальдо. — Может быть, я даже понимаю тебя отчасти. Как ни мало я в городе, а уже кое-что уразумел. Одного не пойму, — усмехнувшись, добавил он, — как я в таком виде во дворце появлюсь. С оторванным рукавом…

— Ах, чемер тебя забери! — с облегчением воскликнул Мео, радуясь, что Ринальдо сам переменил неприятный разговор. — А я и забыл совсем, что тебе к приорам.

— Даже не к приорам, а к самому гонфалоньеру Медичи, — поправил его Ринальдо. — Главное ведь, к сроку велено прийти. Боюсь, рассердится — терцу-то уже били…

— Что бы такое придумать, Лина? — спросил Мео, повернувшись к девушке, которая тихо стояла в стороне, подавленная горем.

— Домой сходить? — вслух размышлял Ринальдо. — Так ведь еще больше опоздаю. Да и как я в таком виде по городу пойду?

— Бартоломе, — неожиданно проговорила Эрмеллина, — а если твой новый кафтан? Ты ведь его еще не надевал…

— А не широк он будет?

— Вот и хорошо, что широк, — возразила девушка, — ведь его собственный-то из-за повязки на него не налезет.

— Умница ты у меня, — улыбаясь, сказал Мео. — Тащи его сюда.

Кафтан Мео, сшитый из грубого сукна, больше походил на праздничную куртку селянина. Однако по его достатку это была очень дорогая вещь, справить которую он мог, может быть, раз в десятилетие. Чесальщик был немного выше Ринальдо и гораздо шире его в плечах, поэтому в его кафтане юноша выглядел мешковатым. Впрочем, Эрмеллина и особенно хозяин кафтана находили, что выглядит он хоть куда, что в такой одежонке не зазорно явиться к самому епископу. Для Ринальдо же главное достоинство его новой одежды заключалось в том, что она была чистая и не давила на повязку, так что он мог почти одинаково свободно двигать обеими руками.

Приведя себя в порядок, насколько это позволяли скромные возможности бедного жилища Эрмеллины, Ринальдо поклонился своей исцелительнице, горячо поблагодарил ее и, пообещав прийти завтра, чтобы сменить повязку, вышел из дома. У церкви Сан Паолино его догнал Сын Толстяка, решивший проводить его до набережной и заодно помочь чем может несчастным погорельцам.

Глава пятая

о том, как Ринальдо попробовал бражки

Дни неожиданно помчались с такой сумасшедшей стремительностью, что Ринальдо едва мог заметить, когда кончался один и начинался следующий. Удивительнее всего, что для всех остальных время продолжало двигаться столь же незаметно, неторопливо и размеренно, как год, и два, и три назад. Так же, как раньше, люди подолгу просиживали на прохладных каменных скамьях лоджии Спини, не жалея времени торговались на рынке, часами сплетничали и судачили на Фраскато, просиживали за стаканом кислого вина в погребках, а когда спадала жара, рассаживались у дверей своих домов. Глядя, как прихожане степенно бредут к вечерне, останавливаясь по дороге покалякать с соседями, как еще медленнее возвращаются домой к ожидающим их постелям, Ринальдо с недоумением спрашивал себя: неужели и у него было когда-то столько досуга? Теперь, с тех пор как по рекомендации Сальвестро Медичи его негласно определили нотариусом при комиссии Восьми войны, он мечтал лишь о том, чтобы выспаться хорошенько.

И все же новая служба пришлась ему по сердцу. Окружавший ее ореол таинственности как нельзя лучше отвечал романтическому складу его души, еще не успевшей замкнуться в сухую скорлупу житейской прозы, а ее смысл, самыми возвышенными словами изложенный Сальвестро Медичи, казался ему значительным и благородным.

Петиция разрабатывалась комиссией Восьми войны в доме Луиджи Альдобрандини. Сальвестро, не имея возможности покидать Дворец приоров, каждое утро принимал кого-либо из членов своей комиссии, передавал через него свои соображения и рекомендации и таким образом заочно руководил всей работой. К несчастью, среди Восьми войны не было ни одного юриста, способного грамотно, по всей форме записать согласно принятые решения. Именно эту часть работы и поручили Ринальдо.

За свое недолгое пребывание во Флоренции юноша еще не приобрел никаких политических симпатий, не примкнул ни к какому сословию и даже к сторонникам Гвельфской партии относился бы, верно, без особой антипатии, если бы не питал непреодолимого отвращения ко всякой тирании. Конечно, рано или поздно он выбрал бы для себя путь, больше всего отвечающий его гражданским и нравственным идеалам, но случилось бы это скорее поздно, чем рано, ибо не так-то просто вытравить из сердца привычку к буйной вольности, привычку равнодушно взирать на все, что совершается за пределами тесного мирка университетского товарищества, поневоле приобретаемые за долгие годы учения на чужбине, вдали от бед и треволнений, потрясающих родину. Если бы не Сальвестро Медичи, столкнувший его в самую стремнину политической борьбы, он бы, наверное, еще долго барахтался в тихой заводи бездумного благополучия, и, вероятно, прошел бы не один месяц, прежде чем он ощутил бы себя частичкой своего народа, болеющим его болью, разделяющим его радости. Беседа с гонфалоньером и политические споры, которые велись по ночам в доме Альдобрандини, не очень-то помогли ему разобраться в сложной, запутанной ситуации, сложившейся в это время во Флорентийской коммуне. Зато они побудили его пристальнее оглядеться вокруг и призадуматься над тем, чего раньше он, может быть, не удостоил бы своим вниманием или просто не увидел бы, потому что из окон богатого особняка Алессандро Альбицци мир кажется совсем не таким, каким он представляется из лачуги бедняка. А как раз в такую лачугу он и торопился в субботний вечер двенадцатого июня.

За последнюю неделю с юношей случилось столько необыкновенного, что он уже решил ничему больше не удивляться, хотя, впрочем, каждый раз удивлялся заново. Сначала он удивлялся тому, что Сальвестро Медичи, не зная о нем ничего, кроме того, что он состоит в родстве с Алессандро Альбицци, сыном его злейшего врага, ни с того ни с сего пожелал приобщить его к своим тайнам. Потом стал удивляться необыкновенной сдержанности дядюшки. По всей видимости, ему вроде бы полагалось заинтересоваться новой службой племянника, а он, напротив, ни о чем не спрашивал и даже как будто не замечал, что тот которую уже ночь не ночует дома. Наконец, он с удивлением заметил, что нечаянное знакомство с Сыном Толстяка и его друзьями, этими нищими, необразованными чесальщиками шерсти из мастерской его дяди, не только не прекратилось само собой, но, наоборот, стало потихоньку переходить в дружбу.

В первые дни после пожара, когда ему еще досаждала обожженная рука, он думал, что к маленькому домику в зеленом тупичке за церковью Сан Паолино его привлекает естественное желание поскорее вылечиться и отчасти сама лекарка, девушка свежая, миловидная, не похожая ни на одну из тех, с которыми он когда-либо был знаком. Но прошло несколько дней, рука его благодаря чудесным снадобьям Эрмеллины почти совсем зажила, и он понял, что обе эти причины — вовсе даже не причины, что есть нечто большее, гораздо более важное, что симпатии и антипатии, возникающие вдруг в нашем сердце, совсем не зависят от обстоятельств, а подчиняются тайным душевным склонностям, о которых до поры до времени мы и сами подчас не ведаем.

Словом, как бы там ни было, а эти люди были ему симпатичны, и сейчас, в этот субботний вечер, он шел к ним на именины, решив в душе, что ему все равно, узнают об этом или нет, поднимут его на смех или оставят в покое.

Войдя в тупичок, Ринальдо тотчас почувствовал, что тут праздник. Эрмеллина, а как раз на ее именины и позвали юношу, уже успела, как видно, угостить соседей, поэтому из обоих домиков доносился громкий говор, женский смех, кто-то пытался запеть песню, а ребятишки, возбужденные всеобщим весельем, с криками и визгом носились взапуски по всему тупику, распугивая кур и вызывая осуждение степенного гусака.

Приближение Ринальдо заметили из окна. Все вышли на двор и шумно встретили его у порога дома, а Сын Толстяка на правах хозяина тотчас потащил его к столу.

— Постойте, друзья, постойте, дайте хоть на именинницу взглянуть! — взмолился Ринальдо.

— Вон она, вон наша именинница, — улыбаясь во весь рот, громко проговорил Сын Толстяка, вводя Ринальдо на кухню (все мужчины были уже навеселе и говорили громче обыкновенного). — Вот, полюбуйся, — с добродушным возмущением продолжал он, указывая рукой на сестру, присевшую на корточки у очага. — Да брось ты свои горшки! — крикнул он. — Видишь, гость пришел!

Эрмеллина встала и, вытирая руки о свой старушечий передник, смущенно поклонилась юноше. Ринальдо открыл было рот, чтобы поздравить девушку, но тут к ней подбежала миловидная молодая женщина, вся словно пронизанная светом, с белокурыми кудрями, огромными голубыми глазами, в голубом платье, украшенном белой розой. Заслонив собой Эрмеллину, женщина сдернула с нее передник, ловким движением расправила ей платье, смахнула со лба бисеринки пота и пригладила волосы.

— Ну вот, — сказала она, быстро оглядев девушку с головы до ног, — а то бог знает что. Горюшко ты мое, — шепотом добавила она и с передником в руках убежала в соседнюю комнату.

Эрмеллина опустила глаза, густой румянец залил ей щеки. Чтобы не увеличивать смущения девушки, Ринальдо поспешил пробормотать поздравление, сунул ей в руки шкатулочку с серебряными браслетками и пояском, также шитым серебром, которые накануне купил ей в подарок на Старом мосту, и позволил Сыну Толстяка усадить себя за стол. Следом за ним сели и остальные гости, которых было четверо, поскольку Симончино с женой, завсегдатаи в этом доме, гостями не считались. Пока Симончино разливал по кружкам вино, а жена его, сменившая Эрмеллину у очага, подавала на стол кушанья, Сын Толстяка познакомил Ринальдо со своими гостями.

— У нас тут попросту, все свои, — говорил он, — так что без церемоний. Вон Конура, — кивнул он в сторону Симончино, — так его иначе, как Конура, и не зовем. Или вот Доменико. Иные и не знают, что он Доменико: Тамбо и Тамбо…

Рядом с Сыном Толстяка, по правую руку, сидел Лука ди Мелано, русобородый крепыш, умеющий так заразительно смеяться, что ему просто невозможно было не ответить улыбкой. Пожалуй, в большой степени благодаря ему Ринальдо с самого начала почувствовал себя за этим столом легко и уютно. Марко ди сер Сальви Гаи, подставлявший Конуре обливные глиняные кружки, которые тот наполнял вином, внешне был совсем не похож на Луку. Черноволосый, кудрявый, с тонким, одухотворенным лицом, на котором черными угольками поблескивали умные, проницательные глаза, он был по-настоящему привлекателен, и этого благоприятного впечатления нисколько не портила ироническая улыбка, время от времени кривившая его красиво очерченные тонкие губы.

Прямо напротив Ринальдо молча сидел Доменико ди Туччо, по прозвищу Тамбо, вместе со своей женой Катариной, той самой блондинкой в голубом платье, которая промелькнула перед юношей, когда он входил в дом. Тогда она показалась ему необыкновенной, какой-то воздушной, как видение. Сейчас, разглядев ее как следует, он увидел, что она, напротив, довольно плотного сложения, даже немного полновата, что у нее натруженные руки, знакомые, наверно, с любой работой, что ее кокетливое платье — из простого грубого полотна и кажется таким нарядным только потому, что очень ей к лицу, а роза, так искусно подобранная к платью, — просто цветок шиповника с куста, растущего у самых дверей дома. Только ее глаза оказались точно такими, какими он увидел их в первое мгновение: огромными, удивленно-радостными, как кусочки весеннего неба.

Говорят, что у мужа и жены всегда есть что-то общее. Коли это верно, то чету, сидевшую сейчас напротив Ринальдо, можно было назвать редким исключением, потому что трудно было себе представить людей более несхожих между собой, нежели Катарина и Тамбо. Она ни минутки не посидела спокойно, то, как птичка, склонив голову, заглядывала в лицо мужу, то наклонялась к сидевшей рядом Эрмеллине, без умолку болтала, то и дело по-детски всплескивала руками и звонко смеялась, иногда просто так, от полноты душевной. Он же за все время не проронил ни слова, сидел смирно и только улыбался глазами, встречаясь со взглядом жены. Иногда она, даже не замечая этого, прижималась к нему плечом или вдруг поглаживала по руке, и тогда он замирал, будто боясь потерять хоть крупицу этой ласки, и на его смуглом лице проступал румянец. «Так вот вы какие, — подумал Ринальдо, вспомнив рассказ Сына Толстяка об одном из своих друзей, у которого пятый год — медовый месяц, — вот вы какие „счастливчики“».

Между тем вино было разлито по кружкам. Гонелла, жена Симончино, уставила стол всевозможной снедью, и пиршество началось. Первую кружку, как водится, выпили за здоровье именинницы, а дальше всяк волен был предлагать свой тост или, если хотел, обходиться совсем без тоста. Все наперебой потчевали Ринальдо, а особенно Гонелла, ревниво следившая, чтобы его миска не пустовала. И Ринальдо не заставлял себя упрашивать, хотя вино, самое дешевое, какое только можно найти в городе, было далеко не лучшего качества, а блюда, которыми его угощали, он отродясь не пробовал. В другое время и в другом месте, отведав такого вина, он, наверное, состроил бы гримасу, а здесь, то ли потому, что приходилось пить из толстенных глиняных кружек, то ли еще отчего, это вино казалось юноше вполне сносным и довольно крепким. Не отказался он и от солонины, мастерски поджаренной на угольях, и от мильяччи, и от салата из капусты, обильно заправленного уксусом. Даже бузеккио, к которому сначала он отнесся с недоверием, оказался вполне съедобным и даже вкусным, а рыбешка с палец величиной, поджаренная в сотейнике, несмотря на то что состояла, казалось, из одних костей, украсила бы, по его мнению, стол любого синьора.

Отдав должное угощению, гости отложили ножи, и за столом начался тот веселый, пересыпанный шутками и смехом праздный разговор, без которого не обходится ни одно застолье ни в богатом палаццо, ни в хижине бедняка.

— Эй, Конура! — закричал Сын Толстяка, когда заметил, что смех и разговоры начали понемногу затихать. — Налей-ка нам по кружечке!

Конура потряс кувшин, заглянул в него и развел руками.

— Пусто, — сказал он.

— Пусто так пусто, — весело отозвался Сын Толстяка. — Ну-ка, Лина, выставь-ка нам бражки. Сама варила, — кивнув на сестру, добавил он. — Забористая вышла.

Эрмеллина встала из-за стола, с помощью Симончино поднесла к столу высокую глиняную корчажку с брагой, подала ковшик.

— Может, Ринальдо не стоит ее пить, — тихо сказала она, наклоняясь к брату. — Непривычный он к такому зелью. Лучше уж еще вина принести, а?

— Боже вас сохрани! — возразил Ринальдо, услышавший слова Эрмеллины. — Правда, брагу мне еще пить не приходилось, это верно. Ну так что же? Тем лучше — попробую. Что я, из другого теста?

Брагу все признали отменной. Только Ринальдо она показалась несколько странного вкуса, но, несмотря на это, он одним духом осушил кружку до дна и со стуком поставил ее на стол.

— Вот это по-нашему! — воскликнул Сын Толстяка.

Ринальдо улыбнулся, чувствуя, как к голове теплой волной приливает хмель. Лица напротив него затуманились и качнулись. Откуда-то издали доносились голоса. Ринальдо показалось, что говорят о погорельце.

— Да, как он, оправился после несчастья? — не очень кстати спросил Ринальдо.

— А что ему? — отозвался Лука. — Денег ему собрали довольно, чего ему еще надо? Жена его — это другое дело. Вот ей несладко. Аж почернела вся.

— Что нас спрашивать, как мы живем? — то ли с насмешкой, то ли сердясь, неожиданно заговорил Марко. — Ты лучше дядюшку своего спроси, как можно жить на четыре сольда, да еще с семьей. Как живем… Перебиваемся из куля в рогожу…

— Что с тобой, Марко, какая муха тебя укусила? — краснея, тихо проговорила Эрмеллина.

— В самом деле, чего ты взъелся? — спросил Симончино.

Марко собрался было ответить, но в этот момент в дверях появилась смешная фигура в коротких штанах, до колен, пестрых чулках и длиннополом камзоле.

— Дядюшка Никколо! — радостно всплеснув руками, воскликнула Эрмеллина и, выскочив из-за стола, побежала навстречу гостю.

Никколо дельи Ориуоли, известный всему городу часовых дел мастер, смотритель главных городских часов на башне Дворца приоров, стариннейший друг семьи, знавший с пеленок и Мео и сестру его Эрмеллину, был седой как лунь, но еще очень крепкий старик, высокого роста, с большими, сильными руками кузнеца, крупными чертами лица и ясными, нисколько не выцветшими от времени карими глазами, окруженными сеткой добрых и лукавых морщинок. Расцеловав именинницу в обе щеки, он вручил ей украшенный медным узором ларчик, который своими руками смастерил в долгие зимние вечера и приберег к этому торжественному дню. Сбоку у ларчика была приделана ручка в виде изогнутой змейки. Когда часовщик, взявшись за змеиный хвостик, стал медленно крутить ручку, в ларчике заиграли колокольчики, вызванивая знакомый напев фроттолы. Эрмеллина замерла, пораженная. Она с таким благоговением держала в руках чудесный ларчик и на лице ее был написан такой неподдельный восторг, что Никколо не удержался и прижал ей пальцем кончик носа, как будто она снова стала маленькой девочкой. Услышав музыку, все повскакали с мест и побежали полюбоваться на диковинку. За столом остались только Ринальдо и Тамбо. Первый побоялся, что не слишком твердо стоит на ногах, а второй, опасаясь, как бы гость не обиделся, увидев себя всеми брошенным, решил составить ему компанию.

— Нет, как хочешь, несправедлив он, — сказал Ринальдо, вспомнив неожиданный выпад Марко.

— Не обращай на него внимания, — отозвался Тамбо. — Напился, вот и бормочет невесть что.

— Нет, он все правильно говорил, — возразил юноша. — Жить вам так нельзя. Только вот на меня зачем обижаться? Что я могу сделать?..

Неожиданно у него мелькнула мысль, от которой, как ему показалось, он почти протрезвел.

— Послушай, Тамбо, — взволнованно проговорил он, — ты знаешь, какое дело поручил мне Сальвестро Медичи?

— Откуда же мне знать? — ответил чесальщик. — Нам в такие дела нос совать не полагается. Да и зачем сейчас о делах? Ты выпил… мы тоже выпили… Мало ли что может случиться.

— Ты хочешь сказать, что я сболтну что-нибудь спьяну, а потом пожалею? — воскликнул Ринальдо. — Нет! Дядюшке своему я и пьяный и какой хочешь ничего не скажу. А вам надо знать. Слушай.

И он в нескольких словах рассказал Тамбо о петиции, сочиненной Медичи, о тех послаблениях и выгодах, которые она сулит ремесленникам, мелким торговцам и другим младшим цеховым людям.

— Даже о крестьянах, о всех жителях контадо упоминается, — горячась, продолжал он, — и только о вас, о чесальщиках, о ткачах, трепальщиках шерсти и всех остальных, всех, кто своими руками выделывает сукна, приумножает богатство коммуны, только о вас, о чомпи, ни слова нет в этой петиции, как будто вас и нет вовсе.

— А тебе в диковинку? — мрачнея, проговорил Тамбо. — Да они, цеховые то есть, испокон веков за людей нас не считают. А о старших цехах да о дворянах и говорить нечего.

— Кого это за людей не считают? — спросил Сын Толстяка.

Все налюбовались ларчиком и теперь снова рассаживались вокруг стола.

— Нас, кого же еще, — ответил Тамбо.

— Да будь у нас свой цех… — сказал Конура, снова берясь за ковшик. — А так некому за нас заступиться.

— Некому заступиться! — со злостью крикнул Ринальдо. — Смотри ты, детки какие! Да знаете ли вы, сколько вас в городе, кто по найму работает? Не считали? Так я вам скажу. Не одна тысяча и не две. Если вы все дружно выйдете на улицу…

— Думали уж об этом, — с усмешкой сказал Лука ди Мелано. — Выйти-то можно, а потом что?

— А вы попробуйте хоть разок, — не сдавался Ринальдо. — Под лежачий камень и вода не течет. Сговоритесь… ну хоть через неделю, восемнадцатого числа.

— Почему же непременно восемнадцатого? — спросил Марко.

— Он прав, — неожиданно вмешался в разговор дядюшка Никколо, — восемнадцатого — самый удобный день.

— Вот те раз! — со смехом воскликнул Марко. — И Никколо туда же. Не верьте им, братцы, они сговорились.

— Будет зубоскалить-то, — добродушно оборвал его часовщик. — Скажи, юноша, — обратился он к Ринальдо, — это число ты назвал случайно?

— Нет, — ответил Ринальдо.

— Так, — сказал часовщик. — Тогда послушай, что я скажу, и подтверди, верно ли я понял.

— Нет, так не годится! — закричал Сын Толстяка. — Прежде всего ты должен выпить за здоровье именинницы. Что же это у нас за именины?

Дядюшка Никколо не возражал. Все выпили по кружке браги, часовщик, как и подобает гостю, опоздавшему к началу пиршества, плотно закусил тем, что заботливо подкладывала ему Эрмеллина, и, ополоснув пальцы в плошке с теплой водой, рассказывал друзьям о том, что приключилось с ним нынче утром.

Как всегда по субботам, он начал свой день с осмотра и чистки часов Дворца приоров. Соскабливая там, где мог дотянуться, голубиный помет, смазывая оси огромных колес, он постепенно спустился почти к самому основанию башни и тут вдруг услышал голоса. Голоса раздавались так явственно, будто говорившие находились рядом с ним, в башне. Никколо даже на всякий случай посветил фонарем и огляделся вокруг, но, конечно, никого не увидел. Наконец он понял, что разговаривают в комнате, расположенной под самой башней. «Ну вот, — произнес голос, в котором часовщик тотчас узнал голос Сальвестро Медичи, — здесь нам, пожалуй, не помешают». — «Что это за мерзопакостная нора?» — спросил незнакомый часовщику низкий голос. «Это, дорогой мой Джорджо, обитель сера Нуто. Здесь он вытягивает жилы, а вместе с ними признание у наших сограждан, иногда виновных, а чаще ни в чем не повинных», — ответил Сальвестро и засмеялся. «Отвратительное место, — проговорил тот, кого назвали Джорджо. — Эти цепи, эти клещи… Брр!» — «Не обращай внимания, — отозвался Сальвестро. — Будем надеяться, что нам не придется познакомиться со всеми этими игрушками ближе, чем сейчас. Расскажи лучше, как дела с синдиками». — «Они готовы. Восемнадцатого числа ополчение всех младших цехов и еще цеха меховщиков с утра будут на площади перед дворцом подеста. Обещают пошуметь на славу. Так что советам волей-неволей придется принять твою петицию». — «Дай-то бог, дай-то бог», — рассеянно промолвил Сальвестро. Потом они заговорили вполголоса или отошли в дальний угол комнаты, потому что часовщик ничего больше не мог разобрать, кроме того, что говорили о какой-то услуге, которую обещал им оказать Алессандро Альбицци.

— Так, так, — пробормотал Ринальдо, со злостью подумав, что дядя его, как видно, гораздо больше знает о намерениях Сальвестро, чем может показаться.

«А я для них пешка, мальчишка, которого надо занять, чтобы не бездельничал, — все больше выходя из себя, думал он. — Ну нет, дорогие мои, я докажу вам, что не затем столько лет корпел над латынью, чтобы быть для вас писцом. Эти люди, что от души потчуют меня требухой, много честнее и искреннее вас, и я помогу им получить хотя бы малую толику того, что им полагается и что вы по жадности и алчности своей вырываете из их голодных ртов». Выпитое им вино, смешавшись с брагой, гулко шумело у него в голове, настраивая на самый воинственный лад и словно проясняя то, о чем на трезвую голову он не очень задумывался.

Между тем Симончино снова взялся за ковшик и, стуча им по столу, требовал, чтобы ему подставляли кружки, но на него не обращали внимания. Дядюшка Никколо о чем-то громко спорил через стол с Марко, Катарина смеялась веселым шуткам Луки ди Мелано, а Сын Толстяка, стараясь перекричать всех, грозил самолично выпить всю брагу и не оставить никому ни капли, если сию же минуту не перестанут говорить о делах.

— Зачем мы собрались тут? — гремел он. — Чтобы выпить и повеселиться.

— Верно! — крикнул Ринальдо. — Давайте споем. Но прежде надо промочить горло. Конура, вот моя кружка!

— Послушай, Ринальдо, — тихо проговорил Тамбо, — ты не знаешь, какая это забористая штука. Пережди разок, не пей.

— Э, нет! — помахав перед носом пальцем и хитро подмигнув, возразил Ринальдо. — И не уговаривай. Пусть я упаду тут при последнем издыхании, я все равно выпью, клянусь Бахусом и всеми его лозами! И ты выпьешь со мной, и все выпьют. Потому что мы пьем за счастье в этом доме…

— А! Попробуй возразить что-нибудь! — крикнул Сын Толстяка. — Конура! Тресни-ка Марко по лбу своим ковшиком, чтобы он замолчал. Выпьем, братцы. Не беспокойся, все будет хорошо, — вполголоса добавил он, обращаясь к Тамбо.

Когда все выпили, Сын Толстяка отвел Ринальдо в другую комнату и попытался уложить на кровать, однако тот заупрямился и ни за что не хотел ложиться, когда все веселятся.

— Ну, пес с тобой, не хочешь — не надо, — сказал Сын Толстяка и, пододвинув к дверям тяжелое кресло с высокой резной спинкой и без одной ручки, попавшее в этот дом, скорее всего, от старьевщика, усадил на него юношу так, чтобы ему было видно все, что делается на кухне.

А там, сдвинув стол к стенке, плясали старинный крестьянский танец, наивный и чинный, но в то же время такой озорной, такой бесшабашно-веселый, что зрителям невозможно было усидеть на месте. Танцевали Катарина и Лука ди Мелано. Кавалер бесхитростно и даже немного неуклюже пытался показать восхищение своей партнершей, а та, чуть поводя плечами, опустив глаза и кокетливо склонив голову, уплывала от него, недоступная, почти равнодушная. Вдруг она вздрогнула и замерла на мгновение, словно проснулась, и зрители, хлопавшие в ладоши и без слов напевавшие монотонную мелодию, уловив это ее движение, захлопали чуть скорее, запели чуть живее, мелодия, оставшись как будто прежней, разом преобразилась, подхватила плясунью, и она, будто вспорхнув над полом, понеслась по кругу. Чуткие руки ее, до этой минуты молчавшие, ожили. То как крылья взлетая у нее над головой, то плавно сплетаясь, то расходясь в стороны, они запели радостный гимн разбуженному чувству, красоте и грации, победившим девичье смущение и робость. Услышав это безмолвное признание, кавалер ее забыл о своей неловкости, завертелся, закружился вокруг нее, выделывая замысловатые коленца, выказывая свое удальство и неутомимость, неистовый, радостный, упоенный своей победой.

Но вот пение смолкло. Танец кончился. Раскрасневшаяся Катарина в изнеможении плюхнулась на колени к мужу, откинулась ему на плечо и, закинув руку, потрепала его по волосам, будто хотела вознаградить за те минуты, когда не принадлежала ему, когда знала над собой лишь одну власть — власть танца. Все стали шумно восхищаться искусством плясунов, Ринальдо тоже что-то кричал, не спуская глаз с Катарины, еще не отдышавшейся, счастливой и гордой всеобщим одобрением. Потом все вокруг — и лица, и сами стены отодвинулись, стали нереальными. И сам он словно поплыл на своем кресле между полом и низким потолком.

Глава шестая

в которой Аньола рассказывает новости

В пятницу восемнадцатого июня Ринальдо проснулся рано. Косые лучи солнца, только-только выглянувшего из-за крыши соседнего дома, еще не добрались до его кровати, когда он, уже одетый, тихо вышел из своей комнаты и спустился вниз.

Во внутреннем дворике не было ни души, однако Ринальдо готов был поклясться, что здесь только что прошла женщина. «В такую-то рань! Чудеса!» — подумал Ринальдо, входя в привратницкую, и тут удивился еще больше. Рядом с привратником, который, против обыкновения, был уже на ногах, стояла служанка Марии Аньола.

— О, тебе, я вижу, тоже не спится! — воскликнул Ринальдо. — Решила прогуляться? Не рано ли?

Девушка уже оправилась от испуга.

— Слава богу, это вы, — облегченно вздохнув, пробормотала она. — А уж у меня душа в пятки ушла. Неужели, думаю…

— Кого же ты так испугалась?

— А вы не догадываетесь?

— Черт возьми, как я могу догадаться о том, чего не знаю? За последние дни я и дома-то почти не бываю.

— Правда, — проговорила Аньола. — Не помню уж, когда вас видела в последний раз. Ни за обедом ни за ужином вас не бывает…

— Еще бы! — с усмешкой заметил Ринальдо. — По милости Сальвестро я не то что обедать — спать-то по-людски отвык. Однако ты, я вижу, собралась уходить, — добавил он, заметив, что девушке неловко говорить в присутствии привратника. — Хочешь, провожу тебя?

— Конечно, хочу! — обрадовалась Аньола. — По совести говоря, страшновато одной в такую рань.

— Так что же такое у нас происходит, коли тебя в такую рань послали из дома? — спросил Ринальдо, когда они свернули на пустынную виа дель Пургаторио и направились к церкви Санта Тринита.

— Бог знает что! — ответила Аньола. — И все из-за того оборванца.

— Какого оборванца?

— Да того, что на прошлой неделе приходил. Микеле его зовут, Микеле ди Ландо.

— А!.. — протянул Ринальдо. Он вспомнил, что об этом Ландо говорили на памятной вечеринке в доме Сына Толстяка.

Оказалось, что неделю назад этот Ландо пришел к ним в дом и принес синьору Алессандро записку, которую его мать, прачка при Стинке, вынесла из тюрьмы, но не смогла передать по назначению, потому что человек, которому она предназначалась, умер. Прочитать записку, написанную по-латыни, Ландо не смог, он разобрал лишь имя Алессандро Альбицци и решил на всякий случай показать ее хозяину. Прочитав каракули, нацарапанные на грязном клочке бумаги, синьор Алессандро изменился в лице, поднялся вместе с Ландо к себе в студио и плотно затворил за собой дверь, что, впрочем, не помешало Лупаччо, камердинеру синьора Алессандро, подслушать весь их разговор. Синьор Алессандро будто даже задабривал оборванца, расспрашивал о житье, обещал помочь выйти в люди, а под конец назначил надсмотрщиком у себя в мастерской. После ухода Ландо он приказал оседлать себе коня, надолго уехал куда-то из дому, а вернувшись, объявил своей воспитаннице, что решил выдать ее за Луиджи Беккануджи. Несчастная Мария попробовала было заикнуться о мессере Панцано, но тут синьор Алессандро пришел в страшную ярость и объявил, что еще не сошел с ума, чтобы породниться с грандом, особенно в такое время, как сейчас. Всю ночь Мария проплакала, а наутро послала служанку известить рыцаря о несчастье. С того дня Аньола каждое утро чуть свет бегает к церкви, относит рыцарю записки своей хозяйки и возвращается с посланиями мессера Панцано.

Увлеченный рассказом служанки, Ринальдо и не заметил, как они дошли до площади и остановились в тени невысокой каменной стены против бокового придела церкви Санта Тринита. Почти в ту же минуту к ним подъехал мессер Панцано, сопровождаемый верным Казуккьо. Ринальдо по скромности хотел было отойти в сторонку, однако рыцарь удержал его.

— У меня нет секретов. Не только вам, которого считаю другом, но самому злейшему врагу своему не побоюсь сказать в глаза, что люблю Марию и не откажусь от нее, хотя бы против меня восстали все силы земные и небесные, — с горячностью проговорил мессер Панцано, потом повернулся к девушке, передал ей свернутое трубочкой и перевязанное шелковой ниткой письмо и добавил: — Вот, отнеси своей госпоже и скажи ей, что я молю ее не падать духом, что всеми мыслями своими я с ней и надеюсь увидеть ее нынче, как обычно, у Святого Галла…

— Простите, мессер Панцано, — вмешался Ринальдо, — но раз уж я невольно слышу все, что вы говорите, то не могу не предостеречь вас. По-моему, лучше Марии не выходить нынче из дому.

— Что так? — нахмурившись, спросил рыцарь.

— Взгляните на площадь, — ответил Ринальдо.

Рыцарь обернулся и не смог сдержать возглас удивления. На площади перед церковью, на прилегающих к ней улицах, на мосту, еще недавно пустынных, как и всегда в столь раннюю пору, сейчас было полно народу. Люди шли в одиночку и группами по нескольку человек, иные молча, иные громко переговариваясь. В этом шествии не было ничего праздничного, напротив: сосредоточенные лица людей, их возбужденные голоса, даже их смех, отрывистый, как бы через силу, наконец, то, что все они шли в одном направлении, к площади, — все это носило тревожный, даже зловещий характер.

— Куда они идут? — спросил рыцарь.

— Вы и в самом деле ничего не знаете? — в свою очередь спросил Ринальдо. — Я думал, что во дворце Гвельфской партии уже все известно.

— Я не был во дворце Гвельфской партии, — резко отозвался рыцарь. — Не в моих правилах ходить туда, где меня не хотят видеть. Но вы правы. Аньола, — обратился он к служанке, — сама видишь, что творится в городе. Убеди же свою хозяйку, что лишь беспокойство за ее безопасность заставляет меня отказаться от свидания с ней.

— Будьте спокойны, мессер Панцано, — ответила девушка, — я все передам, как надо.

— Так что же все-таки это все значит? — кивнув на толпу проходивших мимо чумазых лудильщиков, спросил мессер Панцано.

— Бунт, — ответил Ринальдо и, поскольку никому не обещал хранить в секрете то, что узнал за последние дни, рассказал рыцарю о том, как последние две недели помогал Восьми войны готовить петицию от имени младших цехов, как Сальвестро в обход всех правил решил добиться ее одобрения советами, а потом уже передать на рассмотрение коллегии приоров.

— А эти люди? — спросил мессер Панцано.

— Они соберутся перед дворцом подеста и заставят советы одобрить петицию. Вы же знаете, что не только в коллегии приоров, но и в советах немало сторонников партии.

— Значит, петиция Сальвестро против нас, против партии?

— В этом не может быть никаких сомнений. Кстати, знаете, что сказал Марии мой дядя, а он, как я теперь понимаю, гораздо лучше меня осведомлен о планах Сальвестро? Он сказал: «Я еще не сошел с ума, чтобы породниться с грандом, особенно сейчас».

Панцано нахмурился.

— Так вы полагаете, они поднимут бунт? — спросил он, помолчав.

— Их могут подтолкнуть на это Сальвестро и Восемь войны, — ответил Ринальдо. — Впрочем, я не удивлюсь, если бунт вспыхнет сам собой, — добавил он. — Слишком велика ненависть народа к партии, к грандам и тем жирным, что вместе с партией притесняют и обирают его. В народе сильны традиции. Со времен Джано делла Белла флорентийцы привыкли видеть во главе своего государства тех людей, которым они верят. Вы думаете, пополаны не видят, что, какое бы правительство они ни выбрали, оно все равно будет под башмаком у партии? Думаете, они не понимают, что в городе, которым они вроде бы управляют сами через своих выбранных в советах, по сути дела они бесправны? И все равно, — добавил он, помолчав, — сколько бы они ни бунтовали, что бы ни совершали, все это будет той водой, что льется на мельницу Сальвестро.

— Странный вы человек, сер Ринальдо, — проговорил рыцарь. — Вместе с этими торгашами и выскочками из комиссии Восьми войны вы сочиняете закон против грандов, а потом рассказываете об этом мне, гранду, рыцарю и не последнему человеку в Гвельфской партии, и рассказываете такими словами, что вас никак не примешь за сторонника Сальвестро. Дружеское расположение ко мне не мешает вам без обиняков осуждать благородных людей, партию, их объединяющую, а значит, и меня самого, за дела, которые никому не делают чести. На чьей же вы стороне, сер Ринальдо? За кого вы?

Ринальдо пожал плечами.

— Наверно, меня и в самом деле нелегко понять, — сказал он. — Но таким воспитал меня отец. Совсем недавно я ответил бы вам: я не за кого, я за что. Я за справедливость. Теперь же я скажу вам: я с теми, кто обездолен больше других, кто больше других терпит несправедливости, кто больше других нуждается в помощи и сочувствии. Знаете ли вы, мессер Панцано, сколько тысяч таких же, как мы, флорентийцев, живущих бок о бок с нами, влачат самое жалкое существование, чуть ли не умирают с голоду? На их плечи взвалили самую грязную, самую тяжелую работу. А что они получают за свой труд? Четыре сольдо в неделю и всеобщее презрение. Нет у них ни прав, ни надежды на человеческую жизнь. Никому до них нет дела, ни грандам, ни жирным, ни тощим, ни Сальвестро, хотя он и выдает себя за друга и защитника народа.

— Так это же…

— Да, — с жаром продолжал Ринальдо, — это чомпи, бесштанники, рвань, плебеи, так их называют в нашей благословенной Флоренции. Я же называю их флорентийцами, и я с ними. Сейчас я иду на площадь с одной целью — встретиться там с их вожаками и вместе с ними решить, стоит ли чомпи примкнуть к младшим цехам, если те, паче чаяния, рискнут бунтовать.

Мессер Панцано остановился и пристально посмотрел на юношу, то ли удивленный, то ли восхищенный его прямотой.

— Бог вам судья, — сказал он. — Конечно, всяк волен выбирать себе друзей по вкусу, но как хотите, я вас не понимаю. Ступайте туда, куда велит вам совесть…

— А почему бы нам не пойти вместе?

— Мне? На площадь? Зачем?

— Вы же сами только что сказали, что у каждого свои друзья. Я иду, чтобы помочь своим друзьям, вы же, узнав, одобрили советы петиции или нет, сможете помочь своим, хотя бы предупредить их.

Рыцарь снова взглянул на юношу и рассмеялся.

— Ей-богу, вы мне все больше нравитесь, — сказал он. — Не знаю, что нас ждет, может быть, вы окажетесь в стане, противном моему, но все равно, клянусь благословенным именем моего святого покровителя, моя шпага никогда не скрестится с вашей. Теперь же нам остается только придумать, как пролезть на площадь.

В самом деле, судя по толпе, вздувшейся в конце улицы, и площадь и все подходы к ней были уже забиты народом.

— Эх, надо было пораньше, — пробормотал Ринальдо.

Оставалась единственная надежда — пробраться на площадь по узкому проходу позади Бадии, о котором достоверно знали только мальчишки с окрестных улиц. Предводительствуемые Ринальдо, рыцарь вместе с Казуккьо свернули на виа дей Магадзини и, пройдя немного по ней, углубились в глухой тупик, образовавшийся на месте давно разрушенного дома. Тупик кончался невысокой каменной стеной, в которой зиял пролом, достаточно широкий, чтобы пропустить всадника. За стеной стояло несколько вросших в землю хибарок, поддерживаемых подпорками, такими же прогнившими и почерневшими от времени, как и стены, которые они старались удержать. Эти убогие жилища, стиснутые со всех сторон большими, важными палаццо, вместе с их обитателями никогда не видели солнца, не знали ароматов весны, живых красок вольной природы. За много лет, прошедших с тех пор, когда Ринальдо еще мальчишкой забредал сюда с Гиббелинской улицы, здесь ничего не изменилось. Только несколько деревцев, так и не успев вырасти, засохли без света и топорщили голые узловатые ветки. Для Ринальдо вся эта картина была привычной, на рыцаря же она произвела гнетущее впечатление. Конечно, он знал, что в городе есть бедняки, знал, что они живут в каких-то отвратительных, грязных домах, но они копошились где-то неизмеримо ниже той вершины, где пребывал он и ему подобные, и, если бедность в образе оборванца-рабочего или убогой хижины попадалась ему на глаза, она все равно оставалась в другом мире, не касалась его, он мог не замечать ее, как облака в небе. Здесь же, на этом вонючем пустыре, она, эта бедность, тесно обступила его со всех сторон, в полном смысле слова встала у него на пути сальными лужами и кучами гниющих отбросов, которые надо было обходить и перешагивать.

— Будто нищие на костылях, — пробормотал мессер Панцано, с неприязнью оглядываясь на убогие домишки, упиравшиеся в землю своими подпорками.

— Но это тоже наша Флоренция, — заметил Ринальдо.

Рыцарь промолчал. Между тем они выбрались наконец к неровным, во многих местах покрывшимся зеленым мхом стенам древней Бадии и, обойдя ее справа по узкому, выложенному камнем проходу, вышли на площадь как раз против дворца подеста.

Глава седьмая

где Ринальдо знакомится с людьми, с которыми не имел никакой охоты знакомиться

Как и ожидал Ринальдо, возле самого дворца капитаны цеховых ополчений поддерживали какой-то порядок, поэтому все трое без особого труда выбрались на площадь. На всякий случай оставив Казуккьо с лошадьми у прохода, мессер Панцано вместе с Ринальдо отошли к соседнему дому, возле которого с незапамятных времен лежал огромный камень. Взобравшись на него, Ринальдо надеялся увидеть кого-нибудь из чомпи, с которыми условился встретиться нынче утром у дворца подеста. Однако, хотя площадь была не очень широкой, заполнившие ее люди стояли так тесно, что нечего было и думать разглядеть в этой толпе отдельного человека. Там и сям над головами людей поднимались знамена и значки цеховых ополчений. Ринальдо насчитал их больше дюжины, из чего можно было заключить, что ко дворцу пришли выборные почти от всех младших цехов. Здесь были и мясники, и кузнецы, и ветошники, зарабатывавшие себе на жизнь тем, что чинили и перепродавали подержанную одежду. В дальнем конце площади толпились торговцы вином, маслом и солью, кожевники и дубильщики кож. В центре, перед самыми окнами дворца, стояли степенные кузнецы и изготовители подков, а за ними Ринальдо с удивлением увидел знамя меховщиков. Меховщики принадлежали к старшим цехам, петиция их не касалась, и им совершенно нечего было здесь делать. Как видно, на их счет у Сальвестро имелись особые планы, о которых Ринальдо не знал.

Площадь глухо и грозно гудела, словно гигантский улей, населенный исполинскими пчелами. Время от времени в окне второго этажа показывался кто-нибудь из Восьми войны, коротко сообщавший о том, как идет обсуждение петиции, и тогда ропот толпы переходил в оглушительный рев. В тот момент, когда Ринальдо собирался уже спрыгнуть с камня, в окне снова появилась фигура, в которой юноша узнал Бенедетто Альберти. Альберти крикнул, что обсуждается вопрос о запрещении купцам и банкирам вести дела грандов.

— Все согласны, только Карло Строцци и его люди против! — кричал он.

— Смерть грандам! — заревела толпа.

— Убить Строцци и всех, кто с ним!

— Вышвырните его из окна! Мы с ним поговорим!

— Разрубить их на куски! Всех, кто против!

В двух шагах от того места, где стояли рыцарь и Ринальдо, расположилась довольно внушительная группа пополанов, одетых более или менее прилично и державших укрепленный на палке значок, на котором очень натурально была изображена баранья туша на вертеле. По этому значку нетрудно было догадаться, что тут собрались владельцы гостиниц, остерий, кабачков и винных погребов. Впрочем, если бы у них вовсе не было никакого значка, об их занятии можно было бы без труда догадаться по разговорам, которые они вели между собой. Покричав в очередной раз, они как ни в чем не бывало возвращались к прерванной беседе, сетовали на дороговизну и чрезмерные налоги, говорили о деньгах и выгоде.

Может быть, издали, из окон дворца, толпа, собравшаяся у его стен, действительно казалась грозной и свирепой. Вблизи же она оказывалась совсем другой. Глядя на трактирщиков, стоявших рядом, Ринальдо не замечал в них никакого энтузиазма.

Брезгливо послушав некоторое время вопли толпы, рыцарь сказал, что на всякий случай предупредит оруженосца, чтобы не отходил от лошадей, и направился к Казуккьо.

В эту минуту в окне снова показался Альберти.

— Честные флорентийцы! — что есть мочи крикнул он. — Совет капитана народа и Совет подеста приняли петицию, которую от вашего имени представил благородный Сальвестро Медичи!

Над площадью пронесся восторженный вопль, заглушивший его последние слова. Альберти замахал руками, требуя тишины.

— Ваш посланец, — закричал он, когда шум немного утих, — достойнейший посланец народа Сальвестро Медичи, без страха и оглядки защищал ваши справедливые требования. Он не побоялся открыто бросить в лицо вашим врагам смелые слова правды. Вот что он сказал, слушайте! «Я хотел сегодня, — сказал он, — хотел излечить город от злодейской тирании грандов и всех других могущественных людей. Вы еще поймете мою правоту и примете требования народа не на год, как сейчас, а навечно. Да здравствует народ!» Кричите, честные граждане, кричите: «Да здравствует народ и свобода!»

— Да здравствует народ и свобода! — заревела толпа. — Да здравствует народ и свобода!

— Слушай, Пьеро, — проговорил стоявший неподалеку от Ринальдо трактирщик, дергая за рукав своего товарища, державшего значок цеха и самозабвенно кричавшего вместе со всеми. — Ведь это же условный знак!

— Какой такой знак? — недовольно отозвался тот.

— Ты что, не слышишь? «Да здравствует народ и свобода!» — с ударением на последнем слове воскликнул трактирщик.

— Верно, а мне и невдомек!

«Что же это за условный знак? — думал Ринальдо. — Что еще задумал этот лукавый политик?» Занятый своими наблюдениями, он не видел, как из соседнего дома вышел человек в сером костюме и тихо остановился у него за спиной.

— Сер Ринальдо Арсоли, не так ли? — спросил человек в сером, которого с одинаковой степенью вероятности можно было принять и за врача или аптекаря и за нотариуса.

— Да, — удивленно ответил Ринальдо. — Но откуда вам известно мое имя?

— Сию минуту все объясню, только, ради бога, поторопимся, — ответил незнакомец и, схватив юношу под руку, потащил за собой.

— Да подождите вы! — воскликнул Ринальдо, вырывая руку. — Куда вы меня волочете? Объясните все по порядку.

— Хорошо, — согласился незнакомец, — хотя, клянусь Эскулапом, нам лучше поторопиться. Видите ли, синьор Арсоли, я врач и сегодня с утра нахожусь у одного синьора вон там, в соседнем доме. — Он указал на приоткрытую дверь. — Неожиданно моему больному стало плохо. Признаюсь, я ожидал этого. Почувствовав неладное, синьор послал слугу за священником, а меня попросил найти и привести нотариуса, потому что давно уже собирался изменить свое завещание, но все откладывал. Я вышел на улицу и тут убедился, что в город мне не пройти, да вы и сами видите, что здесь творится. Тогда я стал расспрашивать всех этих людей, нет ли среди них нотариуса. Наконец какой-то человек сказал, что видел здесь знакомого, о котором точно знает, что он нотариус, потому что встречался с ним у Сальвестро Медичи. «Да вот он, кто вам нужен, — сказал он и указал на вас, — зовут его сер Ринальдо Арсоли».

— Где же этот человек? — спросил Ринальдо, оглядываясь по сторонам.

— Не знаю, — ответил незнакомец, — только что был тут. Должно быть, где-то в толпе. Но ради бога, не будем терять время. Синьор каждую минуту может скончаться.

— Хорошо, я пойду с вами. Только прежде я должен предупредить приятеля, — сказал Ринальдо. — Мессер Панцано! — крикнул он, однако за шумом рыцарь не услышал его голоса и продолжал разговаривать со своим оруженосцем. — Мессер Панцано! — еще громче крикнул Ринальдо.

На этот раз рыцарь услышал и обернулся.

— Мессер Панцано, подождите меня! — крикнул юноша.

В ответ рыцарь кивнул и успокоительно махнул рукой.

— Пойдемте же, сер Арсоли, — нетерпеливо сказал незнакомец.

Пропустив юношу вперед, он вошел следом за ним, быстро захлопнул дверь и задвинул засов. Наступила тьма. Дом, куда ввели Ринальдо, был построен так же, как большинство флорентийских домов. От входной двери длинный, чаще всего сводчатый проход вел во внутренний дворик, откуда по наружным лестницам и балконам, протянувшимся вокруг всего дома, можно было попасть в любую часть здания. Оказавшись в темноте, Ринальдо машинально обратил взор на светлый квадрат в противоположном конце прохода, в котором, как картина в черной раме, зеленел залитый солнцем газон и серебрился маленький фонтан. Неожиданно боковые стороны этой рамы шевельнулись, и на светлом фоне появились силуэты двух мужчин, которые до этой минуты стояли, как видно, прижавшись к стенам. Похоже было, что его заманили в ловушку. Но кому он понадобился? Как бы то ни было, следовало попытаться выбраться из этого дома и заодно узнать, чего нужно от него этим людям.

— Ах, черт возьми! — как можно беззаботнее воскликнул он, делая шаг к двери. — Совсем забыл сказать моему приятелю…

— С твоим приятелем поговорят в другом месте, — со смешком проговорил незнакомец, становясь перед дверью, — а с тобой мы потолкуем здесь. Не бойся, долго мы тебя не задержим. Ответь на наши вопросы, и можешь идти на все четыре стороны. А пока, сер Арсоли, — насмешливо добавил он, — не угодно ли пройти в дом?

— Никуда я не пойду, — ответил Ринальдо. — И, прежде чем отвечать на какие-нибудь вопросы, я должен знать, кто меня спрашивает.

— Ну что ж, можно поговорить и здесь, — сказал незнакомец. — Правда, тут немного темновато, но это даже лучше… для нас. — И он засмеялся неприятным дребезжащим смехом.

— Кто вы такие? Почему я должен вам отвечать? — повторил Ринальдо.

Он понимал всю бесполезность своих вопросов и вовсе не ждал, что ему ответят. Он хотел лишь выиграть время, дождаться, когда глаза привыкнут к полутьме, царившей в проходе, и, осмотревшись, попытаться найти путь к спасению. Правда, до сих пор ему не угрожали, но он не забыл нападения на Панцано и не сомневался, что по теперешним временам во Флоренции возможно любое беззаконие.

— Кто мы такие? — переспросил незнакомец. — Любопытные. Вот я, к примеру, с детства страх как любопытен. Поверишь ли, как только я узнал, чем ты занимаешься по ночам в доме Альдобрандини, меня разобрало такое любопытство, что я тотчас решил с тобой познакомиться и узнать, как говорится, из первых рук, что же такое затевает этот твой приятель Сальвестро Медичи, а заодно и об условном сигнале, о котором блеяли эти бараны, что толкутся сейчас на площади. И, уж конечно, ты не станешь скромничать и шепнешь мне на ушко, о чем вы сговаривались с этим мессером Панцано и что у него за делишки с неким предателем и изменником, который, кажется, приходится тебе дядей. — И он снова засмеялся.

— Ну, уж раз ты столько знаешь, — принимая шутливый тон незнакомца, сказал Ринальдо, — было бы несправедливым не сказать тебе остального. Могу шепнуть тебе на ушко, — добавил он, понижая голос почти до шепота и делая шаг вперед, — вот это!

С этими словами он что было сил ударил незнакомца в подбородок, благо тот невольно выставил его вперед, стараясь хорошенько расслышать то, что собирался шепнуть ему юноша. Удар получился таким метким и неожиданным, что незнакомец, не пикнув, как сноп, рухнул навзничь, глухо ударившись затылком о каменные плиты пола. Не теряя ни секунды, Ринальдо перешагнул через него, рывком отодвинул засов, толкнул дверь и ступил на улицу.

— Панцано! — отчаянно крикнул он, видя, что рыцарь уже поставил ногу в стремя, собираясь сесть в седло. — Панцано!

В этот момент две пары дюжих рук рванули его назад. Он уцепился за дверь, но те двое, что стояли в проходе, оказались сильнее. Его снова втащили в дом, захлопнули дверь и поволокли внутрь прохода. «Только бы засов не задвинули», — подумал юноша. В ту же минуту, будто подслушав его мысли, бандиты остановились.

— Подержи его, — прохрипел один из них, — надо дверь запереть.

— Давай, — отозвался другой бандит.

Он навалился на Ринальдо сзади, заломил ему руки за спину и стиснул, словно в тисках. Сопротивляться было бесполезно. Да юноша и не думал сопротивляться. Напротив, он расслабил все мускулы и постарался как можно тверже встать на ноги. Тот, что держал его сзади, тотчас почувствовал эту перемену.

— Ну, ну, смотри у меня! — проворчал он.

Его товарищ, уже собиравшийся отойти, быстро повернулся и спросил:

— Что тут еще?

Он остановился прямо против Ринальдо, окидывая его подозрительным взглядом, и в ту же секунду в голове юноши возник дерзкий план. Прицелившись, он почти без замаха ударил бандита ногой в живот. Удача сопутствовала ему и на этот раз: удар оказался точным. Бандит со стоном согнулся в три погибели и плюхнулся на мнимого врача, все еще лежащего без чувств поперек прохода. Не теряя ни секунды, юноша наклонился вперед, заставил сделать то же самое и человека, державшего его сзади, затем резко выпрямился и с силой ударил затылком его в лицо. Бандит хрюкнул и грязно выругался. Тиски немного ослабли. Воспользовавшись этим, Ринальдо рванулся вперед и оказался на свободе. Оставалось только перепрыгнуть через лежащее на полу тело, но он не успел сделать и шага. Что-то горячее, словно раскаленная игла, впилось ему в бок. Все поплыло у него перед глазами, и он упал на колени. В этот миг дверь распахнулась, и на пороге, заслонив свет, возникла фигура мессера Панцано с обнаженной шпагой в руке. Окинув быстрым взглядом поле сражения, рыцарь тотчас понял, что здесь произошло. Жизнь, которую он вел последние годы, жизнь, полная неожиданностей и смертельных опасностей, приучила его действовать быстро и решительно, однако она научила его также не пренебрегать осторожностью. Поэтому он не оставил без внимания быстрое движение, которое сделал человек, сидевший у него на пути, и тотчас заметил длинный нож, тускло блеснувший в руке другого бандита. Он знал, с какой ловкостью и силой умеют эти люди бросать свое «перышко». Будь он в доспехах, ему бы, конечно, и в голову не пришло обращать внимание на такую безделицу. Сейчас же самая длинная шпага не могла защитить его от этого плебейского оружия. Надо было действовать молниеносно, тем более что бандит, сидевший на корточках к нему спиной, начал медленно подниматься.

Одним прыжком рыцарь оказался возле него. Мелькнула шпага, раздался крик боли, звонко звякнул о камень отлетевший в сторону кинжал. Но прежде чем прозвучал этот короткий металлический стук железа о камень, рыцарь вдруг ощутил опасность. Он не видел, чтобы другой бандит, стоявший в нескольких шагах от него, сделал какой-нибудь угрожающий жест или хотя бы шевельнулся (к слову сказать, редко кому удавалось уловить то еле заметное движение кистью, которое делают итальянские разбойники, пуская с огромной силой свой отточенный, как бритва, нож), но какое-то особое чутье подсказало ему, что страшный миг близок. Он не думал о том, как защититься от смертельного удара, все произошло так быстро, что у него просто не было времени подумать. Едва его шпага коснулась противника, как сила более властная и более быстрая, чем мысль, заставила его присесть за спину раненого бандита, не выпуская шпаги, схватив его под мышки и, прикрывшись его телом, как щитом, тотчас снова встать на ноги почти на том самом месте, где он только что находился. Нужно было обладать поистине сверхъестественным хладнокровием, чтобы заметить этот маневр и удержать руку, уже нацеленную на бросок. Бандиту это оказалось не под силу — слишком велико у него было желание поскорее разделаться с новым, невесть откуда взявшимся противником. Рыцарь не видел, как мелькнул в воздухе стальной клинок, он только почувствовал, как дернулся у него в руках раненый бандит, и услышал душераздирающий вопль. Отбросив в сторону разом обмякшее тело, мессер Панцано бросился на второго бандита. Тот уже понял свой промах и, выхватив из-за пояса тонкий стилет, прыгнул навстречу врагу, но наткнулся на шпагу рыцаря и, захрипев, повалился на пол.

— Собака! — пробормотал мессер Панцано. Он вырвал шпагу из тела противника, обтер ее концом его плаща и наклонился к Ринальдо.

Юноша лежал ничком, как-то странно подогнув колени, и не шевелился. На правом боку у него расползалось большое кровавое пятно.

— Казуккьо! — крикнул рыцарь.

Показавшийся в этот момент оруженосец со всех ног бросился к своему господину.

— Боже милостивый! — воскликнул он, увидев валявшиеся вокруг трупы. — Опять мы влипли в историю…

— Перестань болтать, — оборвал его рыцарь. — Лучше помоги мне. Его надо вынести отсюда, и как можно скорее. Сейчас сюда набежит целая свора этих негодяев.

Неожиданно Ринальдо пошевелился, открыл глаза и попытался подняться.

— Слава богу, очнулся! — с радостью проговорил оруженосец.

— Сер Ринальдо, вы в силах встать? — спросил рыцарь.

— О, мессер Панцано! — со слабой улыбкой пробормотал юноша. — Вы все-таки успели. Теперь я ваш должник, вы спасли мне жизнь.

— Чепуха! — нетерпеливо отозвался рыцарь. — Вы можете встать? Если нет, мы вас понесем.

— Кажется, могу, — ответил Ринальдо.

С помощью рыцаря и его оруженосца, поддерживавших его с двух сторон, юноша встал на ноги и довольно твердыми шагами вышел на площадь.

— Сумеете ли вы удержаться в седле? — с беспокойством спросил Панцано, взглянув на бледное, без кровинки лицо юноши.

— Попробую, — ответил тот.

С помощью Казуккьо он кое-как вскарабкался на его лошадь и, поддерживаемый, как прежде, с одной стороны рыцарем, с другой — его оруженосцем, медленно двинулся по направлению к Бадии.

Никто на площади не обратил внимания на них, так как все взоры были обращены к окну во дворце подеста, в котором появился сам Сальвестро Медичи. Картинно взмахивая рукой, он что-то кричал толпившимся внизу пополанам, когда, нечаянно взглянув на противоположную сторону площади, увидел Ринальдо.

Если бы юноша просто стоял на площади и кричал вместе со всеми, это было бы понятно и естественно. Но в тот момент, когда Сальвестро его увидел, он не стоял на площади, а выходил из дверей дома, буквально на днях купленного за бесценок, а правильнее сказать — отнятого всемогущим главой партии Лапо ди Кастильонкьо у богатого пополана Симоне ди Риньери Перуцци, к тому же выходил не один, а вместе с этим проклятым рыцарем, которого после своего неудачного покушения Сальвестро ненавидел и боялся даже больше, чем Кастильонкьо.

Оканчивая свое короткое, заранее составленное слово к народу, Сальвестро, прищурившись, наблюдал, как Ринальдо, даже не взглянув в его сторону, сел на лошадь и в сопровождении рыцаря направился к Бадии. Дождавшись, когда толпа, кипевшая внизу, подхватив его последние слова, восторженно заорала: «Да здравствуют цехи! Да здравствует народ и свобода!», он обернулся к человеку, стоявшему у него за спиной, и стал что-то быстро говорить ему, несколько раз кивнув через плечо в сторону Бадии. Когда же, изобразив на лице улыбку, он снова повернулся к народу, ни Ринальдо, ни рыцаря нигде не было видно. Они исчезли, словно сам дьявол унес их с площади.

Глава восьмая

о том, как достойному графу Аверардо удалось опохмелиться

У домов, как у людей, есть своя судьба. Встречаются дома-счастливцы, дома-баловни, всегда ухоженные, поражающие взгляд изяществом форм, красотой отделки и потому, наверное, слывущие украшением города. Бывают дома-франты, бьющие в глаза показной роскошью, и дома-труженики, скромные и добрые к своим обитателям, а бывают и такие, которых иначе, как городскими пасынками, и не назовешь. Самым невезучим из флорентийских домов был, конечно, палаццо Кане, неуклюже примостившийся на углу виа дей Черки и невзрачного переулка, формой своей напоминавшего полусогнутый палец. В свое время городские власти дали ему какое-то имя, однако никто этого имени не помнил, и все с незапамятных времен звали его Собачьим переулком. За что его так окрестили, никто не знал; может быть, за то, что своими очертаниями он немного походил на задранный собачий хвост, а может быть, в честь первого владельца того дома-неудачника, о котором мы упомянули.

Выстроил его к своей свадьбе богатый сукнодел Коппо дель Кане[3]. Свадьба расстроилась. После этого Коппо так невзлюбил свой новый дом, что сразу продал его одному богачу из рода Барончелли, тот с выгодой перепродал его кому-то еще. Словом, ко времени нашего рассказа злополучный дом сменил уже пятерых или шестерых владельцев, так ни разу не удостоившись чести приютить под своей крышей ни одного из них и оставаясь прибежищем мышей, расплодившихся в подпольях, и голубей, устроивших свои гнезда на чердаке. Последний хозяин палаццо Кане не имел средств привести дом в порядок и решил сдать его внаем, чтобы он приносил хоть какой-то доход. Но время шло, а охотников поселиться в запущенном, необжитом доме не находилось. И вдруг нежданно-негаданно объявился доброволец, знакомый уже нам граф Аверардо, согласившийся занять в доме три-четыре комнаты при условии, что их приведут в порядок и как-нибудь обставят за счет владельца дома. Хозяин согласился, граф, со своей стороны, тоже был весьма доволен сделкой, поскольку в это время в очередной раз очутился на мели, а плата, запрошенная хозяином, была вполне терпимой даже для его тощего кошелька.

Таким-то вот образом неожиданно для себя достойный граф стал полновластным хозяином большущего трехэтажного дома. Правда, справедливости ради мы должны заметить, что он вполне довольствовался теми тремя довольно скромными комнатами, которые ему отвели, и не имел ни малейшего желания пользоваться остальными, отчасти из-за пыли и грязи, накопившейся в них за долгие годы, отчасти же, а, может быть, главным образом из-за слухов, о которых узнал от своего слуги Оттона чуть ли не на другой же день после того, как вступил во владение своими новыми апартаментами. Перед сном, помогая своему господину раздеться, слуга шепотом сообщил ему, что все жители Собачьего переулка восхищаются храбростью его милости графа.

— Что ше я такое софершиль? — поинтересовался граф.

— Ничего ваша милость не совершили, — ответил Оттон.

— Отчего ше они так меня восфеличают?

— Никак они вас не величают, — с некоторой досадой проговорил слуга. — Они говорят, что поселиться в этом доме — все равно что голой рукой орла принять.

— Опять ти за сфое! — сердито воскликнул граф. — Сколько раз я тепе прикасыфать не гофорить мне эттих тфоих птичьих слоф. Расскасыфай фсе как есть, без тфоих турацких орлоф!

— Слушаю, ваша милость, — пробормотал Оттон.

Здесь мы должны сделать маленькое отступление и в двух словах рассказать историю графского слуги Оттона, который, к слову сказать, получил это императорское имя в тот самый день, когда поступил на службу к мессеру Аверардо, поскольку имя, данное ему при крещении, показалось немцу неблагозвучным и чересчур трудным для произношения. Прежде чем стать слугой графа, он состоял сокольничим в имении одного из братьев Кьярмонтези, откуда был изгнан за нерадивость. Получив напоследок отпущенную ему милостью синьора порцию розог, Оттон, по его собственным словам, отправился искать местечка для своего гнезда на другом дереве, перепробовал с десяток разных служб, пока наконец не стал Оттоном, слугой, поваром, конюхом, экономом, оруженосцем и бог знает кем еще при особе графа Аверардо делла Кампана. Довольно легко смирившись со своей новой жизнью, частенько полуголодной, беспокойной, а иногда не лишенной опасностей, он тем не менее никак не мог отвыкнуть от своего прежнего лексикона сокольничего, чем сердил хозяина, которому не всегда были понятны замысловатые выражения слуги.

О доме Кане все жители Собачьего переулка в один голос говорили, что там «нечисто». Не случайно же, в самом деле, такой хороший дом столько лет пустует! Кроме того, молва уверяла, что в самый глухой час ночи из дома доносятся тяжкие вздохи и горестные стоны, слышатся какие-то шорохи, будто кто-то невидимый бродит в темноте по комнатам, вздыхая и жалуясь.

— Люди говорят, это духи бродят, хозяева бывшие, жалеют как бы, что не пришлось им пожить в своем доме, — закончил свой рассказ слуга.

— Ерунтофин фсе этто, — со смешком проговорил граф. — Папьи сказки. И штопы таказать тепе, трусу, што ничего такого тут нет, ти в отин момент перешь сфешу, и ми пойтем посмотреть тфоих духоф.

Оттон с большой охотой поверил бы графу на слово, но, поскольку последний уже вылез из постели и как был, в одной длинной, до пят, ночной рубашке, сунув только ноги в мягкие шлепанцы, направился к двери, он не посмел ослушаться и, взяв со стола свечу, на цыпочках двинулся следом за своим господином.

Пройдя свои комнаты, расположенные анфиладой, одна за другой, наши смельчаки отворили дверь и вышли в просторный зал, пустой и гулкий, с белыми медальонами на стенах, предназначенными для фамильных портретов. За залом начинался длинный, загибавшийся в конце под прямым углом коридор, куда выходили двери нескольких комнат. Было тихо, как в склепе. Мягкие шлепанцы графа и башмаки Оттона, который по-прежнему шел на цыпочках, ступали почти бесшумно. Отчетливо слышалось даже слабое потрескивание фитиля свечи.

Так они прошли полкоридора. Вдруг какой-то непонятный звук заставил их вздрогнуть. Быстро обернувшись, они увидели, как одна из дверей медленно, с протяжным скрипом отворилась, будто кто-то решил выглянуть в коридор, потом с таким же противным скрипом снова встала на место.

— Видите! — прошептал Оттон.

— Eh, aufgepasst![4] — сквозь зубы пробормотал граф, решительно подошел к двери и рывком распахнул ее.

Комната была пуста, если не считать грубого стола, на котором стоял глиняный кувшин и две кружки. Из окна тянуло сквозняком.

— Чертовщина какая-то! — по-немецки пробормотал граф себе под нос и быстро захлопнул дверь, потому что от вида накрытого стола в пустой комнате заброшенного, необитаемого дома становилось жутковато. — Фитишь, этто фетер, — громко сказал он, обращаясь к слуге, и звук его голоса, подхваченный гулким эхом, прокатился до самого конца коридора.

— Бога ради, ваша милость, не говорите так громко! — взмолился Оттон.

Графу и самому стало не по себе от этого дикого эха, и до поворота оба прошли, не проронив ни звука. За углом продолжался такой же коридор, с тою только разницей, что он был покороче и заканчивался лестницей. Граф и его слуга остановились, чтобы оглядеться, и в этот момент до них донесся приглушенный стон, такой жалобный, что у графа по спине побежали мурашки, а Оттон едва не выронил свечу. И слуга и господин невольно придвинулись друг к другу и, вытянув шеи, стали прислушиваться. Стон замер, но через минуту возник снова. Теперь он был гораздо отчетливее и ближе, и его можно было принять за бессвязный лепет плачущего ребенка, если бы не звучавшая в нем беспредельная звериная тоска, от которой леденела кровь.

— Wo ist das? — шепотом спросил граф.

Оттон хотел было что-то сказать, но с его дрожащих губ срывались лишь какие-то бессмысленные звуки, напоминавшие блеяние барана.

— Я спрашифай, гте этто плашет? — повторил граф.

— Ве-ве-ве-ве… — снова заблеял Оттон. Свеча плясала у него в руке, огромные изломанные тени, кривляясь, прыгали по стенам и потолку, и от этого бедняге становилось еще страшнее.

Неожиданно что-то пронеслось у них под ногами, будто множество живых существ протопало мягкими, бесшумными лапами. Пахнуло холодом, свеча погасла, и во мраке опять раздался зловещий плач.

Издав вопль ужаса, который, наверное, слышали все окрестные жители, Оттон отшвырнул ненужную теперь свечу и бросился назад, к спасительному огоньку, мерцавшему в комнате графа. Однако, как он ни мчался, мессер Аверардо вбежал в комнату почти одновременно с ним, хотя шлепанцы, на каждом шагу норовившие соскочить с ног, и длинная, чуть ли не до полу, рубашка очень мешали ему показать всю прыть, на какую он был способен.

Оказавшись в своей постели, он приказал Оттону хорошенько запереть двери и лечь спать у самого порога его комнаты, конечно, с единственной целью — чтобы тот не так боялся, находясь вблизи своего храброго господина. Всю ночь они ворочались, прислушиваясь к шорохам, наполнявшим дом, вздрагивая и крестясь, когда стоны и завывания раздавались уж слишком громко.

И все же не зря говорят, что человек ко всему привыкает. Прожив недели две-три на новом месте и видя, что духи, если только они обитали в этом доме, не причиняют им никакого вреда, и господин и слуга почти перестали обращать внимание на стоны и шорохи, раздававшиеся по ночам за их дверями, спали, как младенцы, и по утрам вставали в превосходном настроении.

Впрочем, в то утро, о котором мы рассказываем, граф проснулся в самом скверном расположении духа, но не из-за привидений, а из-за того пойла, которым хозяин таверны на Фраскато потчует своих гостей. С трудом оторвав голову от подушки, граф кликнул слугу и без особой надежды потребовал вина.

— Что вы, ваша милость, какое у нас вино! — жалобно возразил Оттон. — Пусть я никогда больше не надену колпачка на сокола, если в доме у нас корка хлеба найдется, не то что вино.

Граф и не ждал другого ответа, поэтому снова бросился на постель, зарылся головой в подушку и поклялся себе, что не встанет, пока не свершится чудо и на столе не появится столь необходимая ему сейчас бутылка вина.

Как ни странно, достойный граф имел все основания уповать на чудо. Сколько раз он оказывался в таком положении, когда только чудо могло его выручить, и оно неизменно свершалось, как по заказу. Свершилось оно и на этот раз. Не зная, чем отвлечься, чтобы обмануть пустой желудок, Оттон выглянул в окно, выходившее в переулок, и вдруг издал такой вопль, что граф как ужаленный вскочил с постели и схватился за шпагу.

— Поше мой, что случилось? — спросил он, выглянув из двери.

В комнате никого не было, кроме Оттона, который приплясывал, держа в одной руке огромные шпоры своего хозяина, в другой — его парадную шляпу.

— Туралей! — тотчас успокоившись, со смехом воскликнул граф. — Ты сел на мои шпоры? Ха-ха-ха!

— Нет, ваша милость, — весело отозвался слуга. — К вам гости. Мессер Панцано, да не один, а с каким-то рыцарем. Небось уже у дверей стоят. Пожалуйте, вот ваши шпоры…

— Тупица! Кута я притшепляй тфои шпоры? — закричал граф, в ярости задрав ночную рубашку и выставив напоказ свои тощие волосатые ноги. — Кте мои штаны?

В этот момент снизу донесся громкий стук в дверь.

— Кте штаны, путь ти нелатен? — заорал граф.

Оттон заметался по комнате, собирая принадлежности хозяйского туалета, в гневе разбросанные графом накануне по всем углам, после чего бросился вниз, получив наказ по возможности задержать гостей, дабы граф успел одеться.

К счастью для графа, времени, чтобы привести себя в порядок, у него оказалось даже больше, чем надо, правда вовсе не благодаря изворотливости слуги, а потому, что Оттону вместе с мессером Панцано пришлось чуть ли не на руках вносить наверх раненого Ринальдо. Потеряв много крови, юноша еле-еле держался в седле, а под конец почувствовал себя до того плохо, что мессер Панцано не рискнул везти его дальше и решил поместить на некоторое время у своего приятеля, графа Аверардо. Обо всем этом рыцарь в нескольких словах рассказал графу, пока Оттон, перетащив в комнату графа свой тюфяк, готовил для юноши временную постель, а Казуккьо, разорвав на полоски единственную чистую простыню, имевшуюся в доме, перевязывал его рану. За время службы у мессера Панцано он научился делать это быстро и ловко, как заправский лекарь. Скоро Ринальдо в тугой повязке уже лежал на своей временной постели, благословляя небо за то, что больше не надо трястись на лошади, каждое движение которой причиняло ему нестерпимую боль. Видя, что юноша закрыл глаза и задремал или впал в забытье, все перешли в другую комнату.

— Что такое, Казуккьо? — спросил мессер Панцано, заметив, что его оруженосец неодобрительно покачивает головой, скатывая в трубочку остатки простыни.

— Нехорошая у него рана, ваша милость, — ответил оруженосец. — Очень нехорошая.

— Глубокая?

— Не то чтобы очень глубокая, но какая-то нескладная. Да и низковато удар пришелся. Просто диву даюсь, как он сюда-то добрался.

— Што скутьере мошет понимать ф ранах? — важно заметил граф. — Сколько я их полючаль, ой-ой-ой! И што ше? Хорошая путилька вина, нетеля сроку, и опять ф сетле! Только фот настшет путилька… — замявшись, добавил он. — К феличайшему сошалению, как раз секотня…

— Боже мой, ну, конечно! — воскликнул мессер Панцано. — Казуккьо, подай кошелек.

— Ти, пошалуста, не потумай, я пы никокта о такой бестелице… — забормотал граф. — Но, фитишь ли, фтшера так проикрался, ф тым!..

Мессер Панцано улыбнулся про себя, молча положил на стол горсть серебра и, объявив, что в городе беспокойно и ему надобно немедля во дворец партии, вместе с Казуккьо направился к дверям.

— Я приду вечером, — сказал он, остановившись на пороге, чтобы дружески обнять графа. — Не сомневаюсь, что ты не сочтешь за труд позаботиться о Ринальдо.

— Wo! Hören sie das?[5] — с комическим возмущением воскликнул немец. — Я сочтешь за трут! Ф таком слутшай мошешь не приходить софсем! Фот! Я сам прифесу тепе мальшик, сторофый, как пык! Путет нато, пософу наилутший фратш!..

— Нет, дорогой граф, этого ты не сделаешь, — становясь серьезным, проговорил мессер Панцано. — Я еще не знаю, кому Ринальдо встал поперек дороги. И может статься, что твой наилучший врач тоже окажется убийцей, только более ловким.

— Фот как! — пробормотал граф. — Ф таком слутшай я не фыхожу из эттой комнаты. Путь спокоен.

Предоставим воспрянувшему духом графу вместе с голодным Оттоном обсуждать план грандиозной опохмелки и последуем за мессером Панцано во дворец Гвельфской партии, тем более что сегодня там собрался весь цвет партии, что случалось не так уж часто. Впрочем, прежде заглянем, пожалуй, в другой дворец, не такой новый, как дворец Гвельфской партии, и не такой помпезный, но не менее известный жителям Флоренции. О том, кому принадлежал этот дворец, читатель узнает из следующей главы.

Глава девятая

в которой Сальвестро Медичи рассыпает перлы своего красноречия

Если от гигантского бело-розового кристалла кампанилы Джотто направиться вдоль кружевного фасада собора Санта Мария дель Фьоре, мимо столь любимого Данте мраморного восьмигранника баптистерия Сан Джованни, то непременно попадешь на одну из самых замечательных улиц Флоренции — на виа Мартелли. Замечательна она главным образом тем, что испокон веков, вот уже добрых полтысячелетия, служит флорентийцам излюбленным местом встреч. На виа Мартелли по сию пору назначают свидания влюбленные, устраивают деловые встречи почтенные отцы семейств, уславливаются о встрече подружки и монахи, мальчишки и старцы, бедняки и миллионеры. В те времена, о которых мы рассказываем, она не была, конечно, такой оживленной и блестящей, не кишела туристами, как в наши дни, зато на ней случались встречи, каких теперь не бывает, встречи, заканчивавшиеся кровавыми поединками или долгожданным появлением сватов.

Через несколько домов от угла по левую руку стоял (и по сию пору стоит) изящный дворец, принадлежавший богатой фамилии Мартелли. Немного дальше, там, где улица, расширяясь, образует нечто вроде площади, незадолго до описываемых нами событий поставили церковь Сан Джованнино, а напротив нее возвышался мрачноватый, крепостного типа дом, куда мы и проникнем тихо и незаметно, как подобает проникать незваным гостям, тем более что хозяин дома, Сальвестро ди мессере Алломано дей Медичи незадолго до этого вернулся из дворца подеста в прескверном настроении.

Казалось бы, ему только радоваться: все складывалось даже лучше, чем он ожидал. Советы приняли, правда всего на год, все же приняли, его петицию, а дружное выступление пополанов перед дворцом подеста сулило успех главному его предприятию, о котором он пока не говорил вслух. Словом, все было бы хорошо, если бы не Ринальдо.

Увидев окна юношу, выходившего вместе с Панцано из дома, принадлежащего Кастильонкьо, Сальвестро тотчас поручил одному из своих людей под любым предлогом привести Ринальдо к нему во дворец подеста или, на худой конец, узнать, куда он направляется. Однако Ринальдо исчез, будто сквозь землю провалился.

Исчезновение юноши так встревожило Сальвестро, что он, не дожидаясь, пока разойдется народ, первым покинул дворец, никем не замеченный вышел через задние двери на улицу Джеральди и, сопровождаемый только сером Доменико Сальвестри и слугой, кратчайшим путем направился домой, на улицу Мартелли. Всю дорогу он угрюмо молчал и только около самого дома спросил нотариуса, послал ли он за синьором Альбицци и остальными. Нотариус ответил, что сделал все, как было велено.

— Как придут, тотчас проводи их ко мне, в студио, — распорядился Сальвестро.

Студио, или, говоря нашим языком, рабочая комната Медичи, всем своим обликом и каждой вещью как нельзя лучше отвечала вкусам своего хозяина и являлась как бы материализованным отражением его натуры, его всегдашнего стремления под личиной скромной, незаметной внешности и нарочитой простоты скрывать свою безудержную, неутолимую жажду власти, богатства и всевозможных земных утех. Свежего человека, заглянувшего в эту просторную, высокую комнату, прежде всего поражала суровая, монастырская бедность ее голых, выбеленных известкой стен, и лишь потом, отдав дань восхищения скромности и почти аскетической непритязательности хозяина комнаты, он с изумлением замечал наполнявшие ее бесценные сокровища. Здесь все, начиная с рабочего стола Сальвестро, покрытого тончайшей резьбой, гнутых кресел, низкого ложа, застланного драгоценным бархатным покрывалом, стоявшего рядом резного столика из слоновой кости и кончая золотыми и серебряными канделябрами, древними амфорами и усыпанной самоцветными камнями курильницей, находившейся некогда в покоях фараона, — все, каждая мелочь, было произведениями искусства и свидетельствовало о тонком вкусе хозяина. Убранство студио довершали две бесценные скульптуры из нежного, почти прозрачного коринфского мрамора, в свое время украшавшие прекрасные храмы Древней Эллады. У этой удивительной комнаты, казавшейся в одно и то же время и бедной и роскошной, был еще один секрет, известный лишь немногим, потому что мало кто удостаивался чести ступить за ее порог. Под вечер и в пасмурные дни, несмотря на все заключенные в ней сокровища, она все же казалась пустой и чересчур строгой, в ясную же погоду, особенно по утрам, когда низкие лучи солнца, проникая сквозь цветные стекла оконных витражей, разбрасывали вокруг тысячи разноцветных бликов, она превращалась в сказочный чертог.

Было как раз такое ясное, солнечное утро, когда сер Доменико ввел в студио чесальщика Леончино ди Франкино, знакомого уже читателю погорельца с набережной Санта Тринита. Ослепленный феерической игрой света, заливавшего комнату, блеском золота, вспышками самоцветных камней, Леончино не тотчас разглядел хозяина студио, сидевшего за столом между окнами. Не поднимая головы от бумаг, Сальвестро бросал исподлобья быстрые взгляды, наслаждаясь растерянностью чесальщика, подавленного и устрашенного окружающей его роскошью.

— А, Леончино! — проговорил он наконец, подняв голову. — Зачем пожаловал?

— Я? — испуганно пробормотал Леончино. — Мне сказали… Ваша милость велели прийти… Вот я и…

Сальвестро пожал плечами.

— Они всё напутали, — сказал он. — Я просто поинтересовался, как у тебя дела. Но раз уж ты пришел, садись.

Леончино, который боялся прикоснуться к шелковому сиденью кресла, не то что сесть на него, сказал, что лучше постоит.

— Ну, как знаешь, — небрежно заметил Сальвестро. — Так как же ты живешь? — продолжал он. — Получил вспомоществование? Оправился после несчастья?

— Как же, получил, — оживляясь, ответил чесальщик. — Бог наградит вашу милость за доброту… Жена вот… никак в себя не придет. Все убивается…

— Как же тут не убиваться? — возразил Сальвестро. — Все-таки единственный ребенок…

Наступило молчание.

— Ну, расскажи еще что-нибудь, — сказал Сальвестро.

— Что прикажете, ваша милость?

Сальвестро недовольно поморщился.

— «Что прикажете»! — передразнил он. — Не все ли мне равно. Ну, хоть о мастерской расскажи. Я слышал, у вас новый надсмотрщик.

— Микеле, сын тюремной прачки. Микеле ди Ландо. Вчера еще вместе с нами с кардой сидел, и вот поди ж ты…

Сальвестро чуть прищурился.

— Значит, заслужил, — сказал он. — Как считаешь, что он за человек?

— Обыкновенный… — Леончино впился глазами в лицо Сальвестро, стараясь угадать, что тот хочет услышать, но лицо Медичи не выражало ничего, кроме равнодушия. — Как все… Только вот разве…

— А? — рассеянно спросил Сальвестро, словно до сих пор совсем не слушал собеседника.

— Я хочу сказать, ваша милость, жаден он больно, до денег жаден. Правда, дочь у него почти на выданье, тоже можно понять. Но уж он как-то чересчур… И жестокий. Ведь вчера еще сам с кардой сидел…

— Ну, тут ты, по-моему, пристрастен, — возразил Сальвестро. — Строг? Но ведь такая у него служба! Вам дай волю, так вы самого хозяина по миру пустите… Да, вот кстати вспомнил, — перебил он сам себя, принимаясь рассеянно перебирать бумаги на столе. — Не слышал, что сталось с тем юношей, что в тот день на пожаре отличился?

— Это вы, ваша милость, о Ринальдо? — спросил Леончино.

— Да, кажется, его зовут Ринальдо Арсоли.

— Влюбился в сестру одного нашего чесальщика, Сына Толстяка. Бегает к ней чуть не каждый день. Там он и с Конурой познакомился, и с Тамбо, и с Лукой…

— Такой ученый юноша, из такой семьи и влюбился в сестру какого-то оборванца чомпи? — с сомнением покачав головой, сказал Сальвестро. — Нет уж, придумай что-нибудь еще…

— Клянусь вам, ваша милость! — с горячностью воскликнул Леончино. — Да об этом все знают!

— Хм, — промычал Сальвестро. — Так, может быть, и сегодня он там находится… у этой сестры?

— Нет, ваша милость, не было его там нынче, это я наверняка знаю. Он и на площадь не пришел. Тамбо, Симончино и вообще все наши уговорились встретиться с ним там утром, а он так и не пришел. Может заболел?..

— Значит, чомпи тоже были на площади?

— Были. Кое-кто. Я тоже был. Из любопытства.

В этот момент распахнулась дверь, и в студио быстрым шагом вошел Джорджо Скали, как всегда, разодетый, тщательно причесанный и важный, как павлин.

— Боже мой, Сальвестро, я уж думал, у тебя что случилось! — громко воскликнул он, потом вдруг замолчал и удивленно, с неприязнью оглядел с ног до головы высокого парня в залатанной холщовой рубахе и стоптанных сандалиях на босу ногу.

— Здравствуй, дорогой Джорджо! — выходя из-за стола, проговорил Сальвестро. — Хорошо, что ты пришел. Присядь, пожалуйста, я сию минуту освобожусь. Ну что ж, Леончино, иди, — сказал он, обернувшись к чесальщику. — Я бы с тобой еще поболтал и о нашем влюбленном, и о твоих приятелях, и о вашем новом надсмотрщике, да сам видишь — дела. Так что как-нибудь в другой раз. Может, к тому времени что новое узнаешь. А вот это возьми на обзаведение, — добавил он, достав из шкатулки на столе золотой флорин и вложив его в руку чесальщику. — Ну, иди.

Низко кланяясь и бормоча слова благодарности, Леончино, пятясь, вышел за порог и тихо затворил за собой дверь.

Дождавшись, когда чесальщик, выйдет из комнаты, Сальвестро подсел к Скали и похлопал его по колену.

— Ты прав, Джорджо, — сказал он, — ничего пока не случилось. Но недаром ведь говорят: береженого бог бережет. Ты знаешь мои планы, от тебя, слава богу, я ничего не скрываю. Ты знаешь, я мечтаю о сильном, справедливом государстве. И во главе его будешь ты. Молчи, это не я решил, это решили все. Тебе мы вверяем, вверяем без страха и сомнения свои судьбы, судьбу коммуны. Когда мы сокрушим всевластие партии, а я верю, что день этот близок, очень близок, когда мы изгоним из наших стен стаю этих хищных волков, у кормила станешь ты и твердой рукой поведешь нашу ладью к обетованным берегам мира и благополучия.

— Amen! — торжественно проговорил Скали.

Цветистая речь Медичи приятно щекотала его самолюбие и поднимала в собственных глазах. Сейчас он искренне считал, что во всей Флоренции не найдется человека, более его достойного возглавить коммуну. Сознание своей важности рождало в нем желание быть снисходительным и благосклонным к окружающим.

— Ты так превозносишь мои достоинства, — сказал он, — право же… слишком. И забываешь о своих собственных. А ведь что мы все без твоих мудрых советов?

— Ты прав в одном, — улыбнувшись про себя, ответил Сальвестро. — Я действительно всей душой болею за наше общее дело. Поэтому я и позвал тебя. Видишь ли, Джорджо, наш неверный ворон улетел и не вернулся.

— Ворон? — опешив, переспросил Джорджо. — Какой ворон?

— Ринальдо Арсоли, наш молодой нотариус, — ответил Сальвестро и в нескольких словах рассказал Скали о том, что видел из окна дворца подеста. — С той минуты его нигде не могут найти, — закончил он.

— Боже мой! — вскакивая с кресла, воскликнул Скали. — А если он о чем-нибудь пронюхал и…

— …и рассказал этому ничтожеству Кастильонкьо, — подхватил Сальвестро, — или самому Николайо Альбицци…

— Синьор Альбицци, — приоткрывая дверь, шепотом возвестил сер Доменико. — Пусть подождет или…

Услышав имя Альбицци, Скали посерел и снова плюхнулся в кресло. Сальвестро расхохотался в душе, хотя внешне остался таким же спокойно-доброжелательным, как всегда.

— Зови, конечно! — громко отозвался он.

В следующую минуту дверь распахнулась, и на пороге появился Алессандро Альбицци, одетый не менее роскошно, нежели Скали, однако с большим вкусом и изяществом.

— Ах, синьор Алессандро, — воскликнул Сальвестро, направляясь навстречу гостю и дружески обнимая его за плечи, — вы представить себе не можете, как я рад, что вы откликнулись на мое приглашение!

— Я почел долгом… — проговорил Альбицци.

— Помилосердствуйте, какой может быть долг? — Сальвестро изобразил на лице самую искреннюю обиду. — Одолжение! Одолжение с вашей стороны. Кстати, вы, по-моему, незнакомы? Позвольте, в таком случае, представить вам моего лучшего… я чуть было не сказал — и единственного друга, синьора Джорджо Скали.

Скали и синьор Алессандро обменялись церемонными поклонами.

— Между прочим, синьор Алессандро, — продолжал Сальвестро, — перед тем как вам войти, мы с Джорджо как раз говорили о вашем племяннике.

— Что с ним такое?

Сальвестро замялся.

— Как вам сказать… — пробормотал он и во второй раз, только теперь уже подробнее, принялся рассказывать о том, что успел увидеть из окна дворца подеста.

— Так вы подозреваете… — проговорил синьор Алессандро, выслушав рассказ Сальвестро. — Но этого не может быть! Я голову могу дать на отсечение…

Сальвестро развел руками.

— Увы, — с печалью в голосе сказал он, — если бы я не видел всего этого собственными глазами!..

— Нет, нет, это невозможно! — взволнованно проговорил Альбицци. — Я понимаю, я рекомендовал мальчика, мне и отвечать за него…

— Что вы, синьор Алессандро, в наше-то время? — со смехом воскликнул Сальвестро. — Да у нас теперь за безусым отроком, у которого молоко на губах не обсохло, и то не углядишь.

— Но Ринальдо не может предать нас партии, — все больше горячась, возразил Альбицци. — Он ненавидит партию, она отняла у него отца, состояние, дом, все! Правда, долгая жизнь в Париже притупила эту ненависть, но она осталась. И ничто никогда не вытравит ее из его сердца. Потому-то, узнав о ваших благородных намерениях, я и рекомендовал его вам в помощники…

— Да успокойтесь вы, бога ради, — проговорил Сальвестро, — ни у кого из нас нет и тени сомнения в вашей искренности, не так ли, Джорджо?

— Конечно, — важно сказал Скали.

— Но Ринальдо исчез, его нигде не могут найти. А если вспомнить, что в последний раз его видели в обществе этого авантюриста Панцано, от которого всего можно ожидать, то наше беспокойство вполне объяснимо.

— Тут вы правы, — сказал Альбицци. — И я рад, что отказал ему от дома.

— Перед вашим приходом, синьор Алессандро, — продолжал Сальвестро, сделав вид, что не обратил внимания на замечание Альбицци, — мы решили кое-что предпринять, чтобы потом не говорили, будто мы, граждане, известные всему городу, сидели сложа руки, глядя, как нашего нотариуса увозят неизвестно куда. По-моему, Джорджо собрался даже пойти и навести справки.

— Да, да, синьор Алессандро, — растерянно пробормотал Скали, у которого до этой минуты и в мыслях не было мчаться куда-то на поиски пропавшего юноши, — можете быть совершенно спокойны, я сделаю все, что можно. С моими знакомствами и с моим влиянием, вы понимаете…

— Бесценный человек, — проговорил Сальвестро, когда Скали, раскланявшись, удалился. — Главное его достоинство в том, что его легко убедить в чем угодно. Лучшего претендента на должность гонфалоньера справедливости, пожалуй, и не найти.

Альбицци бросил на Медичи быстрый взгляд и тотчас отвел глаза, но, как ни быстр был этот взгляд, Сальвестро перехватил его.

— Ах, синьор Алессандро, — с легкой укоризной проговорил он, покачав головой, — когда же вы поверите в мою искренность так же, как я поверил в вашу? Конечно, я слышал и раньше о вашей размолвке с семьей, но вот я повидался с вами, и мне открылось все благородство и — не побоюсь громкого слова — величие вашего решения. Вот человек, сказал я себе, пришедший из враждебного стана. Его отец, вся его семья с детства воспитывали его в ненависти к роду Медичи. Всю жизнь ему внушали, что роду Альбицци самим богом предназначено править флорентийцами, что воля и желание рода Альбицци выше древних законов коммуны. И что же? Сейчас, когда, казалось бы, Альбицци ближе всего к заветной цели, когда устрашенная Флоренция трепещет под властной десницей беспощадного Николайо Альбицци… простите, что я так говорю о вашем отце, но так говорят все… так вот, в этот момент надежда семьи вдруг порывает с отцом, оставляет стан притеснителей, чтобы стать на сторону бесправных и притесняемых. Что же двигало им в сем отчаянном поступке? — спрашивал я себя и не находил ответа.

— Любовь, — тихо проговорил Альбицци.

— Вот! — с жаром подхватил Сальвестро. — Вот слово, вернее которого не сыскать. Любовь к отечеству своему, истинно государственная забота о процветании и приумножении могущества Флоренции, истинно христианская любовь к малым сим, к народу нашему.

Как и все, кого Медичи опутывал сетями своего красноречия, Альбицци не устоял. Исподволь, незаметно для себя он против воли, может быть, стал смотреть на все вокруг и на свою собственную персону так, как этого хотелось Сальвестро. Нет, он не отказался от своих честолюбивых замыслов, толкнувших его на отчаянный шаг — разрыв с семьей, однако тога бескорыстного ратоборца за благо народа, того мелкого люда, которого на самом деле он ненавидел и боялся, тога, подброшенная ему Сальвестро, показалась ему столь привлекательной, настолько отвечала тщеславной жилке, постоянно бившейся в его душе, что он не удержался и напялил ее на себя, тотчас превратившись как бы в другого человека, именно такого, какой нужен был в данную минуту Сальвестро Медичи.

— Да, синьор Алессандро, — продолжал между тем Сальвестро, — я верю вам больше, нежели всем остальным, и без опаски скажу то, чего не сказал даже своему другу Джорджо. Вы, конечно, и сами не раз думали, что самоуправству партии когда-нибудь должен прийти конец, ибо терпение народа не беспредельно. Нынче на площади я понял, что час близок. Скоро, очень скоро народ свергнет тиранию грандов, изберет своих приоров, конечно же более приверженных справедливости, но, увы, неопытных в делах правления. Джорджо Скали мог бы направить их деятельность на благо коммуны, он честен и решителен, к тому же всегда готов прислушаться к разумному совету…

Альбицци наклонил голову и чуть заметно улыбнулся в знак того, что понял и оценил иносказание Медичи.

— Но беда в том, — вздохнув, проговорил Сальвестро, — что его не любит простой люд. Боюсь, пополаны не захотят избрать его гонфалоньером. Вот если бы у нас с вами был еще человек, столь же благоразумный…

— Есть у меня один, — сказал Альбицци, покусывая ноготь, — правда, самого низкого звания, чесальщик в моей мастерской, но парень с головой, честолюбивый и характер есть. Между прочим, чомпо-то он стал из-за отца своего. Не разорись старик, быть бы сейчас Микеле по крайней мере синдиком цеха красильщиков.

Сальвестро поджал губы.

— А не начнет ли он своевольничать, вознесясь вдруг из грязи?.. — спросил он. — Кстати, как, вы сказали, его зовут?

— Микеле ди Ландо, — ответил Альбицци. — А своевольничать он не станет. Невыгодно ему, да и не посмеет. Самое же главное — жаден он. За деньги что угодно сделает, а уж за хорошие-то деньги…

— Ну, дай бог, — отозвался Сальвестро. — А знаете, синьор Алессандро, — продолжал он, — все-таки отрадно сознавать, что, не стремясь к власти, мы тем не менее живем делами коммуны. И отрадно, что мы сидим сейчас рядом. Ну разве же от дружбы нашей не больше пользы, нежели от вражды?

Глава десятая

в которой Лапо ди Кастильонкьо попадает в смешное положение, а Оттон доказывает, что у него хорошая память

Предоставим же новоиспеченным друзьям, подобно эзоповским героям, расхваливать друг друга сколько душе угодно и поспешим следом за мессером Панцано. Выйдя от графа, он сел в седло и в сопровождении Казуккьо не спеша направился по улице Таволини, обогнул Орсанмикеле, окруженную грудами отесанного камня и строительного мусора, миновал улицу Калимала и въехал на необычно пустынную площадь Нового рынка. В то время, о котором мы рассказываем, на ней еще не было знаменитой лоджии Джованни дель Тассо. Вместо нее стояли лотки торговцев шелком и столы менял, сегодня, по случаю чрезвычайных событий, сдвинутые в сторону. Миновав площадь, мессер Панцано проехал немного по узкой улице Капаччо и остановился перед внушительным, похожим на крепость дворцом Гвельфской партии. Пока он ожидал, чтобы медлительный и осторожный привратник отворил ему, к другому входу подбежал запыхавшийся человек, судя по всему — простого звания. Взбежав по ступенькам высокого крыльца, он несколько раз постучал особым образом; ему тотчас открыли и, ни о чем не спросив, впустили внутрь. Что-то в облике этого человека показалось Панцано знакомым, однако он так и не сумел вспомнить, где мог его видеть, а войдя в огромный зал на втором этаже, и вовсе забыл о его существовании.

Зал, как, впрочем, и лестница и другие помещения, был полон людей. Некоторых мессер Панцано знал в лицо, многих же видел впервые, в чем не было ничего удивительного, поскольку во дворце собралось в это утро не меньше трех сотен рыцарей и богатых пополанов — почти все, кто занимал хоть сколько-нибудь заметное место в партии. Все — и высокомерные гранды, и богачи шерстяники, привыкшие к тому, что каждое их слово почтительно ловят на лету, и сошка помельче, — все были одинаково взволнованы, громко говорили, перебивая друг друга и слушая только себя.

Не успел мессер Панцано войти в зал, как один из грандов, по имени Бенги Буондельмонти, стоявший неподалеку в окружении рыцарей и что-то с жаром рассказывавший, окликнул его и сообщил, что о нем недавно спрашивал мессер Лапо ди Кастильонкьо.

— Где он? — спросил мессер Панцано, неприятно удивленный развязным и несколько даже насмешливым тоном рыцаря.

— В Золотом зале, — ответил Буондельмонти.

В этот момент в зал вбежал красный, взъерошенный Карло Строцци.

— Слушайте! — крикнул он. — Слушайте!

Все лица обернулись в его сторону, разговоры на минуту смолкли.

— Советы приняли петицию Медичи! — прокричал Строцци. — Будь они прокляты! Это конец…

— Как? Почему! Что же вы глядели? Ты же там был! Расскажи, как было дело! — закричали со всех сторон.

— «Как было дело»! — в ярости передразнил рыцарь. — «Как было дело»! Когда все высказались, подбегает ко мне Карлоне, Бенедетто Карлоне, сапожник, хватает меня за грудь и кричит: «Знай, Карло, знай, теперь-то дела пойдут иначе, чем ты думаешь. Засилье ваше, кричит, будет совершенно уничтожено». И никто ему ничего не сказал, слышите? Никто не поставил его на место! Вот как было дело!

Ропот возмущения пронесся по залу. Десятка два рыцарей, схватившись за мечи, объявили, что тотчас идут ко Дворцу приоров. Шумно высыпав на улицу, они с криками: «Мы еще посмотрим, кто осмелится изгнать нас из Флоренции!» — двинулись к площади. Но это была капля в море. Большинство же не решилось даже выйти на улицу. Пробравшись на чердак, они по крышам разбежались кто куда и постарались загодя незаметно исчезнуть из города. Скоро мессер Панцано увидел, что остался один в зале. Он пожал плечами и пошел искать Кастильонкьо.

Глава Гвельфской партии, как и говорил Буондельмонти, находился в Золотом зале. Когда вооруженная стража отворила перед мессером Панцано его высокие золоченые двери, там происходило нечто вроде военного совета. Вокруг большого стола, поставленного посреди зала, с трех сторон в креслах сидели истинные властители Флоренции — знатнейшие и могущественные гранды Мазо Альбицци, Каниджани, Пацци, Адимари, Карло Строцци, Буондельмонти, Садерини и несколько богатых пополанов. На почетном месте, во главе стола, в золоченом кресле сидел прямой, как палка, холодный и надменный Лапо ди Кастильонкьо. У противоположной ему, ближайшей к двери стороны стола никто не сидел. Там стоял простой табурет.

«Ого, граф-то оказался прав», — подумал мессер Панцано и, стараясь ничем не выдать своего волнения, со спокойным достоинством поклонился собранию. Сидевшие за столом гранды, не вставая, ответили на поклон, а Кастильонкьо жестом предложил ему занять место на табурете.

— Мессер Лука ди Тотто да Панцано дей Фридольфи, — ледяным голосом проговорил Кастильонкьо, — мы призвали тебя, дабы ты ответил перед нами за свои поступки. Мы знаем тебя не один год, всегда видели в тебе истинного гвельфа, готового пожертвовать всем ради приумножения величия и мощи нашей партии. Потому-то, когда понадобилось выполнить известное тебе важное и деликатное поручение, выбор пал на тебя. Не скрою, это было последнее испытание, которому мы подвергли тебя, прежде чем поставить капитаном партии. Каждый твой шаг становился нам известен, и в этом, я думаю, ты не должен видеть ничего для себя обидного. Справедливости ради должен сказать, что тебя не в чем было упрекнуть и с поручением ты справился как нельзя лучше. Однако если в Риме ты был истинным гвельфом и верным слугой партии, то, ступив в стены Флоренции, словно переродился. Все поступки, совершенные тобой по возвращении на родину, никак нельзя назвать похвальными, напротив — они скорее враждебны нашей партии, и это не может не вызывать у нас тревоги и глубокой печали. Окажись на твоем месте человек, в чью преданность нашему делу мы верили бы не так глубоко, как до недавнего времени верили в твою, он был бы давно осужден Тайным советом. Тебе же, помня твои заслуги перед партией, мы даем возможность оправдаться перед нами.

У мессера Панцано все кипело внутри, его бесил снисходительный тон Кастильонкьо, его привычка (от беспредельного высокомерия) не договаривать слова, так что приходилось вслушиваться, чтобы понять, о чем он говорит, раздражала торжественная важность, застывшая на лицах грандов и придававшая им одинаково тупое выражение. Больше же всего его возмущала та легкость, с какой его самозванные судьи убедили себя в том, что он, дворянин, мог запятнать себя каким-то бесчестным поступком.

— Итак, мессер Панцано, будешь ли отвечать нам по чести и совести, не лукавя, как подобает рыцарю? — после многозначительной паузы спросил Кастильонкьо.

— Да, — сказал мессер Панцано, подняв голову и с вызовом взглянув в холодные рыбьи глаза Кастильонкьо, — да, я буду отвечать, хотя не считаю себя в чем-либо виновным. Я буду отвечать, потому что сам хочу этого, а не потому, что признаю за вами право чинить мне допрос. Я буду говорить, как подобает рыцарю, никогда не унижавшему себя ложью. Спрашивайте, я готов отвечать.

Сохраняя прежнюю бесстрастность, Лапо ди Кастильонкьо дождался, когда утихнет смутный ропот грандов, и приступил к допросу.

Мессер Панцано слушал скрежещущий голос Кастильонкьо, и ему становилось тошно. Он уже не испытывал к своим судьям ни злобы, ни ненависти. Ему только хотелось, чтобы вся эта подлая затея поскорее кончилась и он вышел бы на свежий воздух, если только ему вообще суждено выйти из этого дома.

— Ну что ж, мессеры, — проговорил он вслух, когда Кастильонкьо кончил свою длинную речь, — я терпеливо и внимательно выслушал ваши обвинения и могу сказать одно: ваши осведомители постарались как следует отработать свое жалованье. Они следили за каждым моим шагом, подслушивали все, что только могли услышать, и все же вы им переплатили.

— Мессер Панцано, мы собрались здесь не затем, чтобы выслушивать твои дерзости, — нахмурясь, прервал его Кастильонкьо.

— Я говорю то, что есть, — возразил мессер Панцано. — Да, возвратившись из Рима, я прямо от городских ворот поехал в дом Алессандро Альбицци. Этого ваши шпионы не проглядели. Впрочем, в этом нет ничего удивительного — я ведь не таился, ехал открыто, средь белого дня. Другое удивительно, мессеры: как это ваши осведомители просмотрели засаду, устроенную мне на проезжей дороге чуть ли не у самых городских стен?

— Засаду? Кто мог устроить тебе засаду? — раздалось сразу несколько голосов.

— Кто? — усмехнувшись, переспросил мессер Панцано. — Я же говорю, вы переплачиваете своим шпионам. Сдается мне, что не вам у меня, а мне у вас следовало бы спросить об этом. Впрочем, если вам интересно, могу сказать, кто. Сальвестро Медичи. Это он каким-то образом нал обо всем, что я делал в Риме, пронюхал о послании кардиналов и послал своих людей, дабы они напали на меня врасплох, убили и завладели письмами, которые я вез. К счастью, господь был на моей стороне. Двоих негодяев я уложил на месте, третьего покалечил, сам же отделался легкой раной в руку. Конечно, получив такое предупреждение, я первым делом переправил письма в надежное место, а потом уж отправился по своим делам в дом Алессандро Альбицци. Судите же, мессеры, насколько справедливо ваше обвинение. Разве, замыслив предательство, решив передать тайное послание кардиналов в руки врагов партии, разве стал бы я в таком случае принимать неравный бой с людьми, единственным желанием которых было заполучить это послание? Что стоило мне тихо, без свидетелей передать его людям Сальвестро, вместо того чтобы подвергать себя смертельному риску, а потом тащиться через весь город, на виду у всех стучать у дверей Альбицци, да еще в такое время, когда хозяина нет дома?

Он на минуту замолчал и окинул взглядом рыцарей, которые сидели, уперев глаза в стол, и молчали.

— Не большего стоят, мессеры, и остальные ваши обвинения, — негромко продолжал мессер Панцано. — Я не стану ронять своего достоинства и оспаривать их одно за другим. Скажу лишь о сегодняшнем утре. Меня упрекают в том, что в этот тревожный день я не примчался чуть свет сюда, в этот дом, подобно всем остальным, и тем якобы выказал свое равнодушие к судьбе партии. Отворите двери, мессеры, пройдите по залам дворца партии. Они пусты. Где же, скажите мне, где сотни отважных рыцарей, гордых грандов, толпившихся здесь утром, грозно сверкавших глазами и произносивших смелые речи? Их нет! Прыгая по крышам, пробираясь закоулками, они разбежались по своим норам, подобно трусливым зайцам, при одном известии о том, что советы одобрили петицию Сальвестро. Неужели после этого у вас станет духу упрекать меня в трусости, предательстве или бог знает в чем?

Рыцари, сидевшие по обе стороны стола, зашевелились. Кастильонкьо исподлобья метнул на Панцано быстрый колючий взгляд и так сжал губы, что они побелели и словно стерлись с его побледневшего лица. Он ждал чего угодно — криков, даже драки, — но чтобы этот молокосос, годившийся ему чуть ли не во внуки, ухитрился поставить его, главу партии, в смешное положение, этого он никак не мог предположить. Надо было спасать собственный престиж, и он выложил свои последние козыри.

— Мессер Панцано забыл сказать вам, мессеры, — проговорил он дрожащим от ярости голосом, — что в то время, когда честные гвельфы, преданные нашей партии, поспешили в этот дворец, движимые благородным стремлением объединиться в минуту опасности, он тайком совещался с доверенным человеком Сальвестро Медичи, а потом попытался открыто помешать нашим намерениям, убив преданных нам людей, исполнявших мой приказ.

— Ах, вот оно что! — воскликнул мессер Панцано. — Значит, эти подлые убийцы действовали по твоему приказу, мессер Кастильонкьо? Браво! Не понимаю только, почему ты враждуешь с Сальвестро, — вы же как два башмака на одну ногу. Он не верил, что я обесчещу себя предательством, и подослал ко мне убийц, ты не верил, что Ринальдо по доброй воле или за деньги откроет тебе планы Сальвестро, и хладнокровно уготовил ему пытки и смерть. Да и как ты мог рассчитывать на откровенность этого юноши? Разве не ты безвинно казнил его отца? И таких, как Ринальдо, — тысячи. Ты держишь их в страхе, потому что сам трепещешь перед ними. Ты окружил себя наемными убийцами, шпионами, негодяями, потому что не рассчитываешь на поддержку честных людей! Ты боишься их, как чумы. Ты трус!

— Замолчи! Мальчишка! — громыхнув кулаком по столу, в бешенстве крикнул Кастильонкьо.

Остальные рыцари тоже повскакали с мест. Раздались гневные восклицания, некоторые схватились за оружие.

— Уймись, Лука, не играй с огнем! — крикнул Буондельмонти.

— Ну нет, я не замолчу, пока не выскажу все, что думаю, — возразил мессер Панцано. Он также встал со своего табурета и стоял перед разъяренными рыцарями, выпрямившись во весь рост, положив руку на эфес шпаги. — Направляясь сюда, в этот дворец, я, видит бог, не помышлял о ссоре. Я ехал, чтобы чем могу помочь своей партии, своему сословию оборониться от наскоков Сальвестро и его приверженцев, которых немало, мессеры, и которые, судя по тому, что я видел на площади, решили взяться за оружие. Направляясь сюда, я надеялся, что мой ратный опыт, мое влияние помогут капитанам Гвельфской партии объединить грандов, разобщенных стремлением к личной выгоде, привыкших командовать и не умеющих повиноваться. И вот я здесь, но что же я увидел? Я увидел, что капитанов, вас, мессеры, меньше всего заботит судьба партии. Вы палец о палец не ударили, чтобы объединить те сотни грандов, которые разбежались отсюда по своим домам и многие из которых, я уверен, уже торопливо собирают золото и драгоценности, готовясь бежать из города. Да, мессеры, не я, а вы предали партию…

Вместо того, — продолжал он, повысив голос, чтобы перекричать возмущенный ропот, прокатившийся по рядам грандов, сидевших по обе стороны стола, — вместо того, чтобы в минуту смертельной опасности подумать о сохранности партии, вы устроили это позорное судилище. Наконец, этот случай с Ринальдо Арсоли. Я не святоша, мессеры, я воин. Немало людей отправил я на тот свет вот этой рукой. Таких же итальянцев, как я сам. Не причинивших мне никакой обиды. Но я убивал их на поле боя, в честном поединке, защищая независимость своей родины. Убивать же, как вы, безоружного, безвинного, из-за угла, ножом! У меня все сжимается внутри, как только я подумаю, что, опоздай я на минуту, и этот ни в чем не повинный юноша, почти мальчик, был бы уже мертв, убитый вашими руками, вашей злой волей. И после этого мне идти с вами дальше? Нет, мессеры, моя рыцарская честь, мое достоинство дворянина восстают против этого. Я беру назад свое согласие принять капитанство, я больше не считаю себя принадлежащим к Гвельфской партии, я ухожу, мессеры. Прощайте.

С этими словами он повернулся и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Казуккьо с лошадьми стоял у боковых дверей. Увидев своего господина, выбежавшего из дворца, от тотчас подвел ему коня и хотел поддержать стремя, но мессер Панцано нетерпеливым жестом отстранил его, вскочил в седло, приказал оруженосцу поспешать следом и, послав коня с места рысью, поскакал к Орсанмикеле. Привыкший за долгие годы беспокойной бивачной жизни к безусловному повиновению, Казуккьо, не теряя времени, с необыкновенным для своего возраста проворством взобрался на свою лошаденку и помчался вслед за рыцарем. У дома графа мессер Панцано спешился, велел Оттону, сбежавшему вниз, ввести лошадей во внутренний двор и поставить в конюшню, а сам, прыгая через три ступеньки, побежал наверх. Граф встретил его в первой комнате и, сделав знак соблюдать тишину, сообщил, что вскоре после его ухода Ринальдо стало совсем худо, началась лихорадка и поднялся такой сильный жар, что бедняга то и дело впадает в беспамятство.

— Придется все же звать врача, — сказал мессер Панцано. — Только вот кого?

— Мошет, сера… о шорт! Запыль его турацкий имя. Ну, тот некотяй, который сотраль з тепя чуть не пять флориноф за какой-то пустякофый фыфих.

— Ах, дорогой граф, я думаю, что это будет последний человек, к которому мы можем обратиться, — проговорил рыцарь и в нескольких словах поведал приятелю обо всем, что произошло с ним во дворце Гвельфской партии.

С необыкновенной для него серьезностью выслушав рассказ рыцаря, немец присвистнул и некоторое время молчал, почесывая кончик носа.

— Снаешь што, мессер Панцано, — сказал он без улыбки, — теперь я не тал пы за тфою шизнь и тфух кфатриноф.

— Ну, если станет известно, что ты прячешь меня в своем доме, то за твою жизнь дадут не больше, — усмехнувшись, заметил рыцарь.

— Плефаль я на них! — крикнул граф и добавил по-немецки такое забористое выражение, подобного которому мессер Панцано при всем желании не смог бы найти в тосканском наречии.

— Что же нам все-таки делать? — задумчиво пробормотал он.

— Мальшик гофориль, — отозвался немец, кивнув в сторону соседней комнаты, — путто снает какую-то тефушку… путто она ефо лешиль… Я думаль, петняга, претит, фспоминайт сфою тефушку…

— Нет, нет, нет, — с живостью возразил рыцарь, — я тоже слышал от него об этой лекарке. Он не сказал, где ее найти?

— Как путто гофориль, только мне нефтомек…

— Ах, граф! — с досадой воскликнул мессер Панцано.

Внезапно немец хлопнул себя по лбу.

— Постой! — пробормотал он. — Оттон ше быль рятом! Он толшен помнить! Оттон! — крикнул он, выглянув в коридор.

Через минуту запыхавшийся слуга вбежал в комнату.

— Ну, пестельник, отфетшай мессеру, — грозно нахмурившись, проговорил граф.

— Что прикажете отвечать, ваша милость?

— Он еще спрашифайт! — возмущенно воздев руки, воскликнул граф. — Отфетшай, ти бил ф той комнате, — он указал на соседнюю комнату, где сейчас находился Ринальдо, — кокта мы попрафляли пофяску петному юноше?

— Был, ваша милость, а как же? Был.

— Што я токта тепе прикасыфал?

— Чтобы я не смел дотрагиваться до той бутылки на полке, а о той, что в шкафу…

— Палфан! — покраснев прервал его граф. — Я приказыфаль тепе запомнить, кте шифет лекарка, о которой кофориль мальшик! Приказыфаль или нет?

— Не приказывали, ваша милость.

— Што?

— То есть, может, приказывали, а может, не приказывали. Но я все равно запомнил. За церковью Сан Паолино, в тупичке…

В этот момент дверь в соседнюю комнату со стуком растворилась, и на пороге появился Ринальдо. Лицо его пылало, невидящий взгляд застыл, устремленный в одну точку, на боку по рубашке расползалось красное пятно.

— Mein Gott! Та он ф горячке! — воскликнул граф.

Уцепившись за притолоку двери, Ринальдо попытался сдвинуться с места и несомненно рухнул бы на пол, если бы рыцарь не подскочил к нему и не подхватил на руки, как ребенка.

— Посылай за лекаркой! — крикнул он, оглянувшись на графа. — Не мешкай!

— Слышаль? — свирепо вращая глазами, рявкнул немец, обращаясь к слуге. — Штопы миком у меня! И никому ни слофа, поняль?

— Понял, ваша милость, бегу! — трепеща от страха, ответил Оттон и опрометью бросился вон из комнаты.

Глава одиннадцатая

из которой читатель узнает, почему в домах Сальвестро Медичи и Алессандро Альбицци не ложились спать

Утро двадцать второго июня выдалось неожиданно холодным. С фьезоланских холмов задул пронзительный ветер, из-за горизонта высунулись черные горбы туч. Солнце еще не встало. На продрогших пустых улицах царило безмолвие. И все же город не спал. Он словно затаил дыхание в ожидании чего-то страшного и неотвратимого. За плотно закрытыми ставнями домов угадывалось какое-то движение. Там и сям на безлюдных улицах внезапно появлялись закутанные в плащ фигуры, торопливо и бесшумно, как тени, пробиравшиеся в одном направлении — к виа Мартелли. Оказавшись на этой улице, они убыстряли шаги и, оглядевшись по сторонам, исчезали за низкой боковой дверью дома Медичи.

Внутри его кипела совсем дневная жизнь. Проворно сновали важные, одетые в малиновое слуги, на кухне, стуча ножами, повара готовили ранний завтрак на много персон. В просторном Голубом зале на втором этаже возле пылающего камина стояли и сидели человек пятнадцать влиятельных и богатых пополанов, из тех, кто входил в комиссию Восьми войны, и тех, кто своими деньгами и красноречием поддерживал ее начинания в надежде на выгоду в будущем.

Здесь был и аптекарь Джованни Дини, и винодел Маттео Сольди, и Джованни ди Леоне, разбогатевший на торговле зерном, и Луиджи Альдобрандини, в чьем доме по ночам составляли петицию Медичи. У самого камина, поминутно сжимая в кулаке свою густую рыжую бороду, сидел сапожник Бенедетто Карлоне, о котором с такой обидой рассказывал грандам мессер Карло Строцци. Поодаль, в тени, облокотившись локтями о стол и прикрыв глаза, сидел Джованни, младший брат Сальвестро Медичи. Сам хозяин дома в неброском серо-голубом костюме и домашних туфлях на толстой войлочной подошве, как всегда сдержанный и доброжелательный, стоял против Джорджо Скали, тщательно одетого и причесанного, несмотря на ранний час. Он только что пришел и поэтому то и дело протягивал к огню озябшие руки.

Все молчали, обдумывая и мысленно оценивая значительность только что принесенных им новостей. Первая, касающаяся бегства из Флоренции многих грандов, и вторая, о ссоре мессера Панцано с Кастильонкьо и капитанами партии, были встречены собравшимися с откровенной радостью. Зато третья новость, принесенная Скали, повергла их в уныние. Она касалась событий, происшедших накануне во Дворце приоров, куда с рассветом собрались избранные накануне представители всех младших цехов, чтобы потребовать от правительства проведения в жизнь решений, принятых советами восемнадцатого числа. Много было криков, споров, взаимных упреков, но дело от этого не сдвинулось ни на йоту: приоры, большинство из которых принадлежало к Гвельфской партии, отказались признать законность решения советов. Обо всем этом Восемь войны знали еще вчера. Однако им еще не было известно, что сразу после ухода выборных младших цехов приоры приняли во дворце троих посланцев Кастильонкьо и о чем-то совещались с ними до поздней ночи. Это могло означать только одно: партия готовила ответный удар.

Первым нарушил молчание Сальвестро.

— Ну что ж, вчера партия показала нам свои когти, сегодня пустит в ход зубы, — сказал он. — Я ни минуты не сомневаюсь, что еще до полудня всех нас объявят гибеллинами, дома наши сроют, а нас самих вышлют из города или казнят.

— Клянусь мадонной, ты прав! — вскакивая с кресла, воскликнул Карлоне. — Сейчас они вполне могут все повернуть в свою пользу. Выходит, рано мы радовались.

— Надо было сразу добиваться, пока они еще в страхе были, — проговорил аптекарь. — Ведь что делалось — дома свои бросали… а теперь, конечно…

— Что было, то было, что об этом говорить, — вмешался Альдобрандини. — Сейчас надо думать, что делать дальше.

— Послушай, Сальвестро, — поднимая голову, сказал Джованни Медичи, — ты ведь, наверно, что-нибудь уж придумал. Скажи нам, что делать?

Сальвестро окинул собрание торжествующим взглядом и чуть заметно улыбнулся. Наконец-то настала та великая минута, о которой он мечтал все последние годы.

— Надо опередить их, — сказал он. — Мы должны лишить их имущества и денег, припрятанных ими по монастырям, должны изгнать их из города прежде, чем они соберутся сделать это с нами.

— Легко сказать — лишить имущества, изгнать из города! — усмехнувшись, заметил аптекарь Дини. — Нас горстка. Стоит нам напасть на первый дом, как нас тотчас передушат, как котят.

— Кто сказал, что мы будем нападать на чьи-то дома? — возразил Сальвестро. — Не мы, дорогой Джованни, а народ, весь цеховой люд.

— Народ? — презрительно скривив губы, проговорил молчавший до этого Маттео Сольди. — Твой народ, Сальвестро, так запуган партией, что годен только на то, чтобы ломать шапку перед любым грандом да кричать «слова».

Сальвестро покачал головой.

— Вот, вот в чем роковая ошибка всех, кто пытался противоборствовать партии, — сказал он. — Никто из них, ни брат мой Бартоломео, царствие ему небесное, никто не думал о народе. Да, он запуган, заморочен партией, наш народ. Он кланяется и славит своих лиходеев и из страха и по привычке. Но главное, он всегда хочет жить лучше. И знает, кто ему в том мешает. Я не говорю об этих голодранцах, о чомпи. Они как бродячая собака, готовая лизать любую руку, которая бросит им корку. Они — не народ. Я говорю о младших цехах. Они жаждут сравняться со старшими цехами и в достатке, и в уважении, и во власти.

— Пусть так, — прервал его аптекарь, — пусть все так, как ты говоришь. И все равно они — стадо, эти твои цеховые. Вспугни их, и они разбредутся кто куда. Да, стадо может растоптать что угодно, но прежде его нужно собрать и направить в нужную сторону, а для этого надобен пастырь и надобно время.

Вместо ответа Сальвестро подошел к столу и звякнул в колокольчик. На пороге бесшумно возникла фигура слуги.

— Ну? — спросил Сальвестро.

— Все пришли, ваша милость, — ответил слуга, — от всех младших цехов. И от меховщиков…

Сальвестро кивнул.

— Ты прав, Маттео, стаду надобен пастырь, — тихо, словно про себя, проговорил он, — и этим пастырем стал я. Долгие месяцы я собирал его, выбивал страх и животную покорность из душ, взращенных в страхе и покорности. Я вникал в нужды этих жалких себялюбцев, разжигал их алчность и честолюбие, исподволь внушал им слепую веру в каждое мое слово. Я показал им пряник — нашу петицию, сулящую им кусочек власти, — и они бросились за ним, готовые ради него исполнить все, что я прикажу. — Он вдруг вскочил, не в силах сдержать возбуждение. — Нынче в ночь, — продолжал он, повысив голос, — они вооружились и собрались в условных местах, тысячи, все стадо, все младшие цехи. Сейчас они ждут своих выборных, чтобы узнать от них, чьи дома надобно сжечь, какие грабить монастыри, кого изгнать из города, а кого привести сюда, дабы предать справедливому суду…

— Боже мой, Сальвестро! Монастыри! Грех-то какой!.. — пробормотал аптекарь.

Сальвестро махнул рукой.

— Все грех, — сказал он. — Но мы не можем поступить иначе. У змеи надо вырвать жало, надо лишить грандов, партию ее главной силы — богатства. Знаешь ли ты, где они прячут свое золото? Мои люди узнали все досконально. Сер Доменико, — добавил он, повернувшись к нотариусу, — скажи нам, в каких монастырях свято чтут монастырский устав, воспрещающий настоятелю и братии вступать в богопротивные сделки с мирянами? В каких монастырях не прячут золото грандов?

— Увы, таких монастырей нет, — улыбнувшись, ответил нотариус. — Больше же всего денег в Санта Мария Новелла, Санто Спирито и…

— Пусть начнут с этих, — прервал нотариуса Сальвестро. — Увидев их плачевный пример, остальные, может быть, сами отдадут в казну не принадлежащие им богатства. Однако, друзья мои, время дорого. Уже совсем светло. Прежде чем на Бадии пробьют терцу, мой человек, спрятанный в башне Дворца приоров, ударит в колокол, а перед тем, как замычит корова[6], стадо должно знать, в какую сторону бежать. Вы слышали, внизу ждут выборные цехов. Мы должны сказать им, чьи дома надо жечь в первую очередь. Сер Доменико, назови нам имена.

Кашлянув, нотариус встал, взял бумагу и начал читать:

— «Во имя блага святой нашей матери-церкви, во славу справедливости и благоденствия города и контадо Флоренции комиссия Восьми войны с согласия и благословения всех четных флорентийцев, истинных гвельфов и верных сынов церкви, на основании прав, дарованных ей коммуной, постановляет и советует всем добрым пополанам, вставшим с оружием против бесчинства и самоуправства грандов, сжечь и разгромить дома и всякие другие постройки, принадлежащие мессеру Лапо ди Кастильонкьо, — три дома, Каниджани, Садерини и все дома Альбицци, кроме дома младшего, Алессандро. Надлежит также сжечь дворец Пацци, все дома Адимари, дом и лоджию, принадлежащие Бенги Буондельмонти, оба дома Гваданьи, дома Кавиччоли, Корсини, Барбадоро…»

Пока нотариус читал этот страшный список, Сальвестро жадно всматривался в лица тех, кого называл друзьями и соратниками, но никто не сказал ни слова против. В эту минуту у них не было своей воли. Они, как то стадо, о котором с таким презрением говорил аптекарь, подчинялись его воле, молчаливо признав его превосходство над собой. Разве не об этой минуте торжества мечтал он все последние годы? И вот она наступила. Тысячи людей, больших и малых, влиятельных и ничтожных, можно сказать — весь народ Флоренции покорен его воле, послушен его желаниям и уже не выйдет из повиновения, что бы ни случилось.

— Ну вот, — сказал он, когда сер Доменико дочитал список, — теперь, когда мы всё обсудили, тебе, Джорджо, остается только спуститься вниз и объявить выборным народа наше решение.

— Как!.. Мне?.. Я?.. — растерянно пробормотал Скали. — Почему же я? Да я и не упомнил ничего.

— Почему именно ты? — переспросил Сальвестро. — Потому что надо, чтобы народ, все это стадо знало, что ты был с ним с самого начала, что ты направлял его и привел к успеху. И когда им придет время выбирать… ты понимаешь? А запоминать тебе ничего не нужно. С тобой пойдет сер Доменико.

Пока заговорщики во главе с Сальвестро Медичи ждут условного сигнала, который должен возвестить о начале восстания, заглянем ненадолго в другой дом, где также не спят в эту ночь, хотя совсем по другой причине, нежели у Медичи. Дело в том, что хозяин дома, синьор Алессандро Альбицци, вместе с чадами и домочадцами скоропалительно готовится к помолвке своей воспитанницы Марии с сыном старого Бернардо Беккануджи, назначенной на нынешнее утро. По правде говоря, еще накануне вечером синьор Алессандро и не думал ни о какой помолвке. Ему, слава богу, и без нее довольно было забот. Одного исчезновения Ринальдо, столь неожиданного и загадочного, с лихвой хватало, чтобы лишить его покоя. Нетрудно поэтому представить себе, какое чувство вызвал у него приход Луиджи Беккануджи, который заявился чуть ли не в одиннадцатом часу вечера, да к тому же не один, а в сопровождении своего друга-приятеля Андреа Бальдези, взявшего на себя роль свата. «Вот уж не ко времени черт вас принес!» — подумал синьор Алессандро, но изобразил на лице радушие и встретил их, как дорогих гостей. Волокита отказался от угощения. Ему так не терпелось передать самую свежую новость, что он тотчас перешел к делу. Знает ли будущий тесть, что мессер Панцано разругался с Кастильонкьо, порвал с партией и теперь невесть где обретается! Синьор Алессандро ничего об этом не знал, однако новость ему понравилась. Ведь если Сальвестро видел Ринальдо вместе с мессером Панцано и в тот же день рыцарь порвал с партией, где его ждало место капитана, так не справедливо ли предположить, что Панцано и не думал вовлекать юношу в число сторонников партии? Это в корне меняло дело и значительно укрепляло положение самого синьора Алессандро.

— Так ведь это же великолепная новость! — воскликнул он и даже потер руки от удовольствия.

По всей вероятности, Волокита ожидал совсем другого ответа. Он как-то дико взглянул на синьора Алессандро, беззвучно открыл рот и наконец закричал:

— Что ты такое говоришь, тестюшка?

С того дня, как Луиджи получил согласие на свой брак с Марией, он уже не называл синьора Алессандро иначе, как дорогим тестем или даже тестюшкой. Это «тестюшка» каждый раз коробило синьора Алессандро, однако, вспоминая, что его новоиспеченный зять согласился взять за Марией всего триста флоринов, хотя мог потребовать впятеро больше, он не протестовал.

— Что ты говоришь? — повторил Волокита. — У Панцано теперь одна дорожка — уезжать из Флоренции. Навсегда, заметь это. А он один ни за что не уедет, даю голову на отсечение. Не мне тебе рассказывать, как он влюблен в Марию. Он ее просто выкрадет, и все тут, и ничего ты не сделаешь. Разве ты не знаешь Панцано?

«Зятек-то, пожалуй, прав», — подумал Альбицци.

— Так что же ты предлагаешь? — спросил он.

— Что тут предлагать? Обвенчаться надо нам с Марией, вот и все. Прямо сейчас. Пока не нагрянул окаянный.

— Постой, постой, как это сейчас? Вы даже и не помолвлены.

— А! — махнув рукой, досадливо воскликнул Волокита. — Будто без этого не венчают! Соберемся завтра утречком, как бы на помолвку, а тут священник. Согласны? Согласны. И все. Мария и оглянуться не успеет, как станет мадонной Беккануджи. А тогда уже все. Я своего не выпущу. — Он хихикнул. — Ну как, тестюшка, по рукам?

«А что, если и вправду — одним разом?..» — подумал синьор Алессандро. Эта мысль, неожиданная для него самого, поначалу даже казавшаяся смешной, тотчас потянула за собой целый рой других мыслей, до того простых и дельных, что оставалось только удивляться, как это они раньше не приходили ему в голову. Ну разве не было ему предостережения свыше, явившегося в образе этого чомпо Микеле ди Ландо, в чьих руках оказалась ниточка к его тайне, ревниво оберегаемой им от всех, даже от жены, — та злополучная записка, которую он поспешил предать огню. Тогда он со страхом подумал: «Боже, так Чекко жив, он не умер!»

Потом он успокоился. Слава богу, тот, кто нацарапал эту записку, сидит в Стинке, а оттуда выходят лишь ногами вперед. Эта мысль на какое-то время убаюкала его тревогу. И только сейчас он отчетливо осознал, что, как ни толсты стены тюрьмы, как ни глубоки ее подземные казематы, узник, пока он жив, может все же выбраться на свет божий, и тогда… тогда крах! Если же не мешкая, хотя бы и завтра, отдать Марию вместе с этими несчастными тремя сотнями флоринов влюбленному дураку, что сидит сейчас перед ним, тараща свои круглые глазенки, то всем его страхам конец. Тогда уже никто не посмеет спросить его, куда ушло приданое его воспитанницы, тогда это семейное дело будет касаться только его и Беккануджи. И всё, как любит говорить его будущий зятек.

— Ладно, будь по-твоему, — с добродушной усмешкой проговорил наконец синьор Алессандро. — Благословлю вас. Только уж о священнике и свидетелях сам позаботься. Мне и без того забот хватит.

Когда ошалевший от радости Волокита выбежал из дома, синьор Алессандро переоделся в домашнее платье и отправился на женскую половину. Постояв перед дверью, ведущей в покои мадонны Джертруды, он так и не открыл ее, махнул рукой и, пройдя до конца коридора, решительно вошел в комнату воспитанницы. Мария, задумавшись, сидела у открытого окна. Повернув голову на скрип двери и увидев на пороге синьора Алессандро, девушка вскочила со стула и прижалась к стене, испуганно глядя на своего воспитателя, появившегося в столь неурочное время.

— Что случилось, па? — пролепетала она.

— Ничего не случилось, — стараясь говорить как можно мягче, ответил синьор Алессандро. — Просто я зашел напомнить тебе, что пора спать. Завтра у нас торжественный день, и надо, чтобы ты хорошо выглядела.

— Торжественный день? — рассеянно пробормотала Мария. Снедаемая тревогой за Панцано, который впервые не сдержал слова, не пришел на свидание, обеспокоенная исчезновением служанки, она не поняла значения этих слов. — Где Аньола, па?

— Успокойся, с твоей Аньолой ничего не случилось, — с трудом сдерживая раздражение, отозвался синьор Алессандро. — Просто я посадил ее под замок.

— Господи, за что?

— И ты еще спрашиваешь! Разве не ты посылала ее, как какую-нибудь сводню, к этому рыцарю? Разве не ты с ее помощью, забыв девичий стыд, убегала к нему на свидания? До поры до времени я смотрел на все эти глупости сквозь пальцы, но сейчас, когда Панцано порвал с партией, когда его разыскивают по всему городу, всякая связь с ним грозит бедой всей нашей семье. Поэтому мне пришлось принять свои меры. Кстати, имей в виду, привратник, помогавший вам в ваших шашнях, уже не живет под нашей крышей.

— Святая мадонна, — пролепетала девушка, — где же он? Что с ним?

— С привратником? — насмешливо спросил синьор Алессандро. — Впрочем, я знаю, о ком ты говоришь. Признаться, мне все равно, где он. Думаю, удрал из города.

— Не может быть! — с горячностью воскликнула Мария.

— Все девушки в твоем возрасте думают одинаково, — с усмешкой проговорил синьор Алессандро. — Все вы воображаете, будто на вас свет клином сошелся. Не может быть! А что, скажи на милость, ему делать? Оставаться в городе — для него верная смерть. Впрочем, сейчас не время спорить об этом, — добавил он, направляясь к дверям. — Служанку я пришлю, она тебе понадобится. Как-никак завтра у тебя помолвка.

— Помолвка? С кем?

— С Луиджи Беккануджи, с кем же еще? — ответил синьор Алессандро и, притворив за собой дверь, направился к себе в студио.

Мария кинулась было вслед за ним, но тут силы оставили ее, и, упав на кровать, она залилась слезами. В таком положении и застала ее Аньола.

— Святая мадонна заступница! — воскликнула служанка, вбегая в комнату. — Что с тобой, монна Мария, кто тебя? Что случилось?

Глотая слезы, Мария поведала служанке обо всем, что узнала от синьора Алессандро.

Стоя на коленях перед кроватью, на которой, опустив голову, сидела Мария, ласково поглаживая ее по руке, Аньола, как ни старалась, ничего не могла придумать ей в утешение и от этого злилась и на себя и больше всего на синьора Алессандро, причинившего обиду ей самой и грозившего загубить жизнь ее хозяйки.

— Не пойду я за проклятого Волокиту! — всхлипывая, твердила Мария. — Скорее руки на себя наложу!.. Господи! Господи! И не убежишь отсюда, и не скроешься никуда!.. И Ринальдо пропал куда-то… И Лука… Не верю я, не может он уехать, не может бросить меня на произвол судьбы. Скажи, Аньола, ты же его знаешь, может он бросить меня?

— Кто, мессер Панцано? — воскликнула служанка, радуясь, что может хоть чем-то подбодрить свою хозяйку. — Никуда он не уехал, — решительно продолжала она. — Голову даю на отсечение. Где-нибудь поблизости скрывается и, уж будь спокойна, не сидит сложа руки. Вот тебе крест, монна Мария, но я ни капельки не удивлюсь, если он сейчас высунется из-за окна.

Обе невольно повернули головы и посмотрели в окно, за которым, увы, ничего не было, кроме темного неба.

Внезапно Аньола отстранилась и села себе на пятки.

— Постой, монна Мария, — пробормотала она, — постой, постой. Кажется, я что-то придумала.

Она вскочила на ноги и помогла подняться хозяйке.

— Пойду разведаю, что в доме делается, — сказала она. — Подожди меня, монна Мария, и не плачь. Слезами горю не поможешь. Мы еще утрем им нос, вот увидишь. А пока знаешь что? Собери-ка в кошелек все, что есть у тебя поценнее. Мало ли что…

Глава двенадцатая

повествующая о том, как слуги Луиджи Беккануджи подложили свинью своему хозяину

Оставшись одна, Мария взяла со столика ларец, в котором держала деньги и украшения, села на кровать и высыпала свои богатства на покрывало. Богатства были невелики: около трех флоринов серебром, две золотые цепочки, серебряный браслет и три простеньких колечка. Девушка со вздохом сложила все это в кошелек и бросила его на постель. С такими деньгами нечего было и думать выбраться на волю. В этот момент в комнату вбежала Аньола. Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы понять, что она несет дурные вести.

— Что случилось, Ньола? Говори. Лучше уж все сразу, — упавшим голосом сказала Мария.

— Не знаю, как и начать-то, — проговорила Аньола. Она села рядом с Марией на кровать, уронила руки и некоторое время молчала, собираясь с духом. — Одним словом, был здесь недавно Волокита со своим сватом.

— Ну и что же?

— А вот что. Завтра утром Волокита приедет не один, а со священником. Понимаешь? Обвенчают вас, и вся недолга!

— Быть того не может! Как же так, вдруг?

— А уж так. Лупаччо своими ушами слышал. Пошел, как всегда, вечером к синьору Алессандро, слышит за дверью разговор. Ну, как водится, не утерпел, послушал, а потом со всех ног — к жене. Как же, такая новость. Ну, а теперь уж весь дом знает.

— Что же делать, Ньола? Я руки на себя наложу!

— Не надо так говорить, монна Мария. Грешно так говорить. Даже думать грешно. Даст бог, все уладится. Коп-по нам поможет, он обещал.

— Какой Коппо? Никто уж мне не поможет, Ньола.

— Ну Коппо, господи! Наш садовник. Он обещал, что поможет нам бежать. И уж будь уверена, он в лепешку расшибется, а сделает все, что в его силах, потому что я ему обещала…

— Что ты ему обещала? — пробормотала Мария. — Вот, смотри, это все, что у меня есть! — С этими словами она снова высыпала из кошелька свои жалкие сокровища.

— А! — пренебрежительно махнув рукой, воскликнула Аньола. — Будто это ему нужно! Я обещала, что выйду за него замуж.

— И ты пошла на это ради меня?

— Бог с тобой, монна Мария, — со смехом возразила служанка. — Ты совсем ребенок. Я бы и так согласилась. Просто я его немного помариновала. Мужчину нужно выдержать, как хорошее вино… Но чу! Это он.

Она встала, отворила дверь и впустила в комнату худого, длинноногого парня в кожаном фартуке. Парень неловко поклонился Марии и замер на пороге, комкая в руках шапку.

— Ну? — спросила Аньола.

— Есть только одно средство, — проглотив слюну, ответил Коппо. — Под видом этих… ну, которые рыбу принесли.

— Какую рыбу? Говори толком и все по порядку, — строго сказала служанка.

Коппо кивнул и сбивчиво, поминутно запинаясь и краснея, принялся объяснять свой план. Только что двое подростков принесли корзину свежей рыбы, присланную Луиджи Беккануджи к завтрашнему торжеству. Если бы удалось задержать их в доме и завладеть их плащами и корзиной, то можно было бы выйти под видом слуг Беккануджи, тем более что они сами сказали привратнику, что скоро пойдут обратно.

— А если привратник нас узнает? — спросила Аньола. — Ты понимаешь, что будет с монной Марией? О себе я уж не говорю. Мне тогда совсем крышка.

— Надо так… повернуть, чтобы не узнал, — пробормотал Коппо. — Может, я еще чего придумаю…

— «Может»! — воскликнула Аньола. — У людей жизнь решается, а он, может быть, что-нибудь придумает! И дернуло меня связаться с тобой!

— Ньола! — с укором проговорила Мария.

— Я придумаю, правда придумаю, — залепетал садовник. — Вы не беспокойтесь. Я ведь понимаю…

— А другого способа, повернее, нет? — спросила Аньола.

Коппо пожал плечами.

— Э, будь что будет, — махнув рукой, проговорила служанка. — Одежду принесешь сюда.

Коппо кивнул.

— Ну, я пойду? — сказал он, потоптавшись на месте, после чего взял зачем-то шапку под мышку и боком вышел за дверь.

— Вот видишь, монна Мария, голубка ты моя, видишь, все и улаживается, — воскликнула Аньола. — Да ты не тревожься, все будет как надо. Коппо только с женщинами такой телок, вообще-то он парень хоть куда… Ну, а теперь давай собираться.

Сборы не заняли у них много времени. Мария взяла с собой кошелек, куда сложила и записки Панцано — единственное, что ей было дорого в этом доме, — да поверх своего повседневного платья, по совету служанки, надела еще одно, голубое атласное, особенно любимое ею. Аньола же, сбегав к себе в комнату, постаралась напялить на себя чуть не весь свой гардероб, отчего заметно пополнела и стала выглядеть довольно неуклюжей. Покончив с этими делами, девушки сели рядом на кровать и стали дожидаться прихода садовника, прислушиваясь к звукам, непривычным в ночном доме, и жалобному посвистыванию ветра в щелях закрытых ставен. Так прошел, наверно, час, показавшийся девушкам годом. Наконец за дверью послышалось царапанье. Аньола вскочила и впустила в комнату садовника с большой круглой корзиной в руках и со свертком одежды под мышкой.

— Ну вот, — сказал он. — Напоил их, теперь дай бог к обеду очухаются. У меня в каморе дрыхнут. Хотел с них штаны стянуть, да подумал, противно вам будет надеть их. Пакостники они, сидеть-то с ними и то тошно было…

Выпитое им вино сделало его болтливым, он чувствовал это, стыдился самого себя, но совладать с собой не мог.

— Куда же ты годен такой? — с гневом проговорила Аньола.

— Это сейчас выветрится, — опуская глаза, возразил Коппо. — Выйду на ветерок — и как рукой снимет. Я уж знаю…

— Ты уж знаешь! — сердито передразнила его служанка, однако не прибавила больше ни слова, потому что Мария, прервав ее, принялась расспрашивать садовника о том, как он надеется вывести их из дома.

План Коппо был довольно мудреным. Переодевшись, девушки должны были тихонько спуститься во двор, подобраться поближе к дверям привратницкой и там начать пьяную ссору, а еще лучше потасовку, помять два-три куста роз, а главное — наделать побольше шуму. Тут в игру вступит разъяренный Коппо, схватит мнимых юнцов за шиворот и с позором выставит на улицу.

— Боже милостивый! Зачем все это — шум, драка? — воскликнула Аньола. — Сбегутся люди, нас узнают, и пиши пропало!

— Думаешь, привратник не посмотрит, кого выпускает из дому? — возразил садовник. — Еще как посмотрит! А так — совсем другое дело. Разве придет кому в голову, что барышня со служанкой дерутся во дворе на глазах у всех? Тут уж нечего проверять да разглядывать…

После недолгих споров решили последовать совету садовника, тем более что ни Мария, ни Аньола не могли придумать ничего лучшего. Спровадив Коппо вместе с корзиной во двор, девушки принялись за переодевание: приподняли подолы платьев, чтобы они не высовывались из-под плащей, нахлобучили шапки, предусмотрительно захваченные Коппо, тщательно закрепили застежки плащей, чтобы те, не дай бог, не распахнулись в самое неподходящее время, и надвинули капюшоны.

— Ну, чем я не парень? — воскликнула Мария, поворачиваясь перед служанкой.

Теперь, когда минула неизвестность и тревога ожидания, страх ее почти совсем прошел, уступив место какому-то азарту, как у игрока, ставящего последний сольдо, тому басшабашному удальству, когда, махнув на все рукой, говорят себе: «А, была не была!»

— Вот уж истинно! — отозвалась служанка. — Молодчина ты у нас, монна Мария, право слово.

— Ну, с богом, — проговорила Мария и, перекрестившись, первая вышла из комнаты.

Замирая при каждом шорохе, девушки миновали коридор, спустились по лестнице, прошмыгнули мимо дверей кладовой, за которыми слышались громкие голоса кухарки и кого-то из слуг, и наконец благополучно выбрались во двор, где их поджидал Коппо.

— Ну как, похожи? — прошептала, обращаясь к нему, служанка.

— Ничего, — так же тихо ответил садовник, пытаясь разглядеть девушек при слабом свете, просачивавшемся сквозь щели жалюзи из двух-трех окон. — Главное, не забывайте, что вы пьяны, еле на ногах стоите.

Подведя мнимых слуг Волокиты к розовым кустам, росшим напротив дверей привратника, Коппо шепнул: «Начинайте» — и исчез в темноте.

— Святая мадонна, помоги нам! — тихо проговорила Аньола и, взвизгнув пьяным голосом, бросилась на хозяйку.

Та ответила тем же. Под конец они так натурально вцепились друг в друга, что ни у слуг, появившихся в окнах нижнего этажа, ни у привратника, высунувшего голову из-за приоткрытой двери, не осталось никаких сомнений в том, что перед ними подвыпившие слуги Беккануджи.

— Господи, да разнимите кто-нибудь этих сорванцов! — крикнула кухарка.

— Разнимешь их, — со смешком отозвался кто-то из темноты. — Ишь как остервенели!

— Ах негодяи, ах вы поганцы этакие! — подскакивая к девушкам, закричал садовник. — Лучший куст поломали, паршивцы! Ну, так вам это не пройдет!

— Выдрать бы их хорошенько, чтоб не безобразничали в чужом доме, — вставил привратник.

— И кто им только вино поднес? — продолжал Коппо. — Молоко еще на губах не обсохло, а туда же, за вино…

— «Поднес»! — ехидно заметили из темноты. — Небось стянули где-нибудь. От них только того и жди. Недаром говорят, каков синьор, таков и слуга…

— А-а! — заверещала Аньола, делая очередную попытку наброситься на свою хозяйку.

— Что тут происходит? — донесся внезапно с балкона голос синьора Алессандро.

— Да вот парнишки, — отозвался садовник, — ну, те, которых синьор Луиджи с рыбой прислал. Напились, изволите ли видеть, и разодрались совсем…

— Так выставьте их вон! — сердито проговорил синьор Алессандро.

— Слушаю, синьор Алессандро! — радостно крикнул садовник. — Отвори-ка двери, — добавил он, обращаясь к привратнику. — Сейчас я их…

— Бери одного, а я другого, — проговорил привратник. — Уж я его, стервеца, турну…

— Не позволяй! — зашипела Аньола.

— Стой! — внезапно крикнул Коппо. — Брось нож! Брось, тебе говорят!

— Господи, ну и разбойники! — пробормотал привратник, поспешно отступая назад.

Воспользовавшись этим, садовник вместе с девушками быстро выскочил на улицу.

— Вот что, — обернувшись, сказал он привратнику, — провожу-ка я этих оболтусов до дома синьора Луиджи, а то, не ровен час, порежут друг дружку, а мы отвечай.

— Верно. Тогда постучишь, — ответил тот, захлопнул дверь и с шумом задвинул засов.

— Ну вот, монна Мария, — тихо воскликнула Аньола, когда беглецы отошли на несколько шагов от дверей дома, — вот мы и на воле…

Внезапно она замолчала и, схватив Коппо за руку, указала ему на черную тень, притаившуюся у стены дома по другую сторону улицы.

— Кто это там? — прошептала она.

Заметив, что его увидели, незнакомец отошел от стены, перебежал дорогу и постучал в двери, откуда только что вышли наши беглецы.

— Ну, что еще? — донесся из-за двери недовольный голос привратника. — Никак не уйдете?

— Открой, — вполголоса проговорил незнакомец.

— А кто ты такой, чтобы я тебе открыл? — спросил привратник.

— Меня зовут Микеле ди Ландо, — еще тише ответил незнакомец. — Синьор Алессандро приказал меня впускать в любое время дня и ночи.

— Может, и приказал, только не мне, — отозвался привратник. — Я тут первый день. Но уж коли тебе так невтерпеж, пойду узнаю.

Микеле с досадой стукнул кулаком о кулак и пробормотал что-то не слишком лестное для привратника.

— Святая мадонна! — прошептала Аньола. — Это тот самый парень! Он узнал нас!

— Какой парень? — спросила Мария.

— Тот, что приносил записку синьору Алессандро, — нетерпеливо прошептала служанка. — Он меня в кухне видел. Сейчас его пустят, он, конечно, сразу доложит о нас синьору Алессандро, и сцапают нас как миленьких.

— Боже мой, что же делать? — в отчаянии прошептала Мария.

— Бежим, монна Мария, — решительно проговорил садовник. — Пока его впустят, пока он расскажет, пока соберутся за нами в погоню, мы будем уже далеко. Бежим!

Миновав церковь, беглецы спустились к набережной и остановились, чтобы перевести дух и решить, что делать дальше. До сих пор все их помыслы были об одном — любой ценой выбраться из дома Альбицци. Никто из них не подумал о том, где же они найдут пристанище, оказавшись на свободе. Ни у Марии, ни у ее служанки не было в городе никого, кому они могли бы довериться, где могли бы найти приют хотя бы на первое время. У Коппо, правда, была какая-то дальняя родственница, жившая в селении милях в двух от Флоренции, но, чтобы добраться до нее, надо было ждать, когда откроют городские ворота…

— Вот так штука! Куда же нам деваться? — растерянно пробормотал садовник. — Не можем же мы всю ночь бродить по улицам. Если нас не задержит ночная стража, то сцапают люди синьора Алессандро, это уж как пить дать.

— Может быть, спрятаться в церкви? — спросила Мария.

Садовник покачал головой.

— В городе неспокойно, — сказал он, — нам не откроют. Лучше уж пойти на кладбище, там нас наверняка искать не станут.

— Господи! — в ужасе прошептала Мария.

— Постойте, я знаю, куда нам идти, — вмешалась Аньола. — К погорельцам, к той женщине, которую спас Ринальдо. Ведь он и ребенка ее вынес.

— Но ребенок умер, — тихо заметила Мария.

— Тут уж Ринальдо не виноват. Он сам обгорел и чуть не погиб. Не может быть, чтобы у этой женщины не осталось к нему хоть на столько благодарности. Ты, монна Мария, назовись сестрой Ринальдо, вы ведь и вправду какие-то родственники, расскажем все начистоту, авось приютят на ночь.

— Где дом, я знаю, — заметил Коппо, — ходил смотреть, здорово ли выгорело.

— Идем, монна Мария, — решительно проговорила Аньола и, не дожидаясь согласия Марии, схватила ее под руку и вместе с ней побежала вслед за садовником, который быстрым шагом шел впереди, указывая дорогу.

Дом уже поправили. О пожаре напоминали только черные разводы сажи под крышей. На стук садовника очень скоро в окне показалась женщина в ночной рубашке. Взглянув вниз, женщина без удивления, почти равнодушно спросила у незваных гостей, кто они и чего им нужно.

— Я воспитанница Алессандро Альбицци, — волнуясь проговорила Мария, — это моя служанка, а этот добрый человек помог нам бежать из дому.

— Бежать из дому? — удивленно переспросила женщина. — Среди ночи?

— Мой опекун или воспитатель, одним словом — синьор Алессандро, решил выдать меня замуж, — торопливо начала объяснять Мария. — А я скорее в Арно брошусь, чем выйду за Беккануджи. И мы убежали…

Женщина недоверчиво покачала головой…

— Вы богатые люди, — сказала она, — а мы нищие чомпи. Вы и за людей-то нас не считаете. Почему бы вам не пойти к своим, к синьорам? Разве мы чета вам?

— Никого у меня нет, — со слезами в голосе воскликнула Мария, — никого на всем свете! А о вас я знаю от Ринальдо, он мне родственник. Помните юношу? Он ребенка вашего вынес тогда, на пожаре…

В этот момент издали, с набережной, донеслись голоса, гулкие и неправдоподобно громкие среди безмолвия ночных улиц.

— Мадонна! Что это? Слышите? — воскликнула Мария.

— Это за нами, — с каким-то даже торжеством проговорила Аньола. — Они не канителятся.

«Не то что некоторые», — хотела было добавить она, но промолчала. Осторожность и подозрительность женщины, у которой она сама советовала попросить приюта, казались ей чрезмерными, выводили ее из себя.

Прислушавшись, женщина молча отстранилась от окна и закрыла ставни.

— Похоже, не миновать мне Стинке, — тихо пробормотал садовник.

Однако не успел он договорить, как дверь с легким скрипом отворилась, и на пороге показалась женщина, уже успевшая накинуть платье и покрыть голову белым траурным платком.

— Войдите, — сказала она. — Дом Леончино ди Франкино беден, но тут никогда не отказываются приветить ближнего.

Вокруг была кромешная тьма. Пока женщина запирала двери и от уголька в очаге зажигала масляную плошку, наши беглецы стояли там, где их оставила хозяйка, не зная, куда идти. Наконец фитилек разгорелся, и Мария смогла разглядеть свою спасительницу. Это была еще совсем молодая женщина, отмеченная той своеобразной суровой красотой, какая отличала женщин Тосканы конца прошлого века, запечатленных на фресках художников. Ее бледное лицо с тонкими, немного резкими чертами показалось Марии удивительно знакомым, хотя она была убеждена, что видит его впервые в жизни. Только гораздо позднее она вспомнила, где видела это прекрасное лицо, будто озаренное изнутри непроходящей скорбью: на фреске Джотто «Смерть святого Франциска» в церкви Санта Кроче.

— Садитесь, — сказала женщина, обращаясь к Аньоле и Коппо и указывая на скамью у стены. — Садись, девочка, — продолжала она, усаживая Марию на табурет у стола. — Расстегни плащ. Если хочется тебе облегчить душу расскажи о своей беде, а не хочется — не рассказывай. Об одном прошу тебя: не говори мне «вы» как синьоре. Зови меня просто Фьора, и все.

В этот момент голоса на улице, до того еле слышные, стали вдруг отчетливыми и близкими.

— К нам в переулок свернули, — сказала Фьора. — Не загасить ли свет? Не дай бог, увидят.

Она дунула на фитилек, и комната погрузилась во тьму.

— Ишь рыскают, волки окаянные, — тихо пробормотала Аньола. — И все из-за этого негодяя. Так бы нас до утра не хватились.

— О ком ты говоришь, девушка? — раздался в темноте голос Фьоры.

— О ком, об этом оборванце, — ответила служанка, — о Микеле. Небось впереди всех бежит, выслуживается…

Слова служанки, по-видимому, очень взволновали хозяйку дома.

— Каков он собой, этот Микеле, и как он оказался у вас в доме? — быстро спросила она.

— Какой? — ответила Аньола. — Да статный такой, красивый, глазищи большие, и волосы вьются. А попал он к нам в дом по милости своей матушки, арестантской прачки.

— Боже мой милостивый! — пробормотала Фьора.

В эту минуту голоса раздались совсем рядом, и кто-то громко постучал в дверь.

— Сидите тихо, — шепнула Фьора и, бесшумно встав с табурета, стала осторожно подниматься по скрипучим ступенькам на второй этаж.

Скоро беглецы услышали, как она отворяет ставни, и услышали ее голос.

— Святая Мария, что там такое? — зевая, проговорила она. — Кто так дубасит?

— Здоровы же вы спать! — отозвались с улицы. — Что не отворяете?

— Да кто это? — сердито спросила Фьора.

— Микеле.

— Какой еще Микеле?

— Микеле ди Ландо. Не узнала спросонок? Скажи Леончино, пусть выйдет.

— Нет его. Не ночует нынче.

— Где же его черти носят?

— Не знаю. Сказал, дело какое-то.

— Понятно, — помолчав, проговорил Микеле ди Ландо. — Ну ладно, спустись, дай нам напиться.

— Ты в уме? — возмущенно ответила Фьора. — Подумай, что скажет Леончино, когда узнает, что я среди ночи впустила в дом целую ораву мужиков? Постыдился бы говорить такое. Иди лучше спать, будет куролесить-то.

Ставни со стуком захлопнулись, и наверху наступила тишина.

— Послушай, Фьора! — крикнул Микеле ди Ландо.

Женщина не ответила. Люди за дверью потоптались немного, тихо о чем-то совещаясь, потом голоса их отдалились и умолкли.

— Ушли, — сказала Фьора, спускаясь с лестницы. — Слышала, девочка? — продолжала она, садясь в темноте на табурет у стола. — Это твое счастье, что муж нынче не ночует дома. Он бы тебя выдал, это как пить дать. Они с Микеле такие друзья — водой не разольешь.

— А вдруг он придет? — со страхом спросила Мария.

— Не придет, — ответила женщина. — Он сказал, только утром вернется. А чуть забрезжит, я, так и быть, сведу вас в надежное место. Тут недалеко.

Свет решили не зажигать. Утомленная волнением и переживаниями, Мария облокотилась на стол и задремала. Аньола о чем-то тихо шепталась с Коппо. Фьора неслышно подошла к окну, приоткрыла ставень и стала смотреть на улицу, поджидая первые проблески рассвета. Наконец на посветлевшем небе обозначились невидимые дотоле силуэты домов на противоположной стороне улицы. Фьора отошла от окна и ласково тронула девушку за плечо.

— Пора, — сказала она.

— Боже мой, я, кажется, заснула, — пробормотала Мария, испуганно вскакивая на ноги. — Вот уж не думала, что смогу уснуть после всего…

— И слава богу, что поспала, — улыбнувшись, сказала Фьора. — В твоем возрасте это главней всего.

На улице гулял пронизывающий северный ветер, злой трамонтано.

— Господи, как холодно! — прошептала Мария, дрожа всем телом.

Она прижалась к Аньоле, поплотнее запахнула на груди вонючий плащ слуги своего несостоявшегося жениха и, съежившись, не замечая ни дороги, ни даже направления, в котором они двигались, побежала вместе со служанкой вслед за Фьорой, быстро шагавшей впереди. Нельзя сказать, чтобы путь их был долгим, хотя Марии казалось, что они никогда не доберутся до места. Неожиданно Фьора свернула в какой-то узкий проход, мостовая кончилась, под ногами у беглецов зашуршала влажная от росы трава. Фьора прошла немного по тропинке и остановилась у знакомого уже читателю домика в тупичке за церковью Сан Паолино.

— Тут вас искать не станут, — сказала она, негромко постучав в дверь. — Микеле сюда и носа не сунет.

Она снова постучала, погромче. Ответа не было.

— Вот те раз! — растерянно пробормотала Фьора. — И ключа на месте нет, — продолжала она, пошарив рукой под ступенькой крыльца.

— Может, спят, не слышат? — проговорил Коппо.

В этот момент от налетевшего вдруг ветра дверь скрипнула и приоткрылась.

— Так ведь не заперто! — воскликнул садовник.

— Господи помилуй! — прошептала Фьора. — Что же они так? Или беда какая случилась?..

— Надо узнать, — сказал Коппо и, отворив дверь, первым вошел в дом.

Женщины, замирая от страха, столпились у порога.

В комнате, слабо освещенной отблеском тлеющих углей в очаге, не было ни души. Над угольями чуть слышно булькал котелок, распространяя вокруг горький запах каких-то трав. Где-то, может быть даже снаружи, тихо скрипел сверчок. Неожиданно к этому жалобному, однообразному скрипу присоединилось неясное бормотание, исходившее из кучи тряпья, сваленной у очага. Куча зашевелилась и обернулась сгорбленной старухой. Кряхтя, охая и недовольно бормоча себе под нос, старуха поднялась с низкой скамеечки, на которой сидела, и, не обращая внимания на пришельцев, стала помешивать длинной лучиной варево, кипевшее в котелке.

— Кто это? — в ужасе прошептала Мария.

— Тетушка Козина! — воскликнула Фьора. — Как ты сюда попала?

Тетушка Козина, или Паучиха, как все звали ее за глаза, не оглянулась и ничего не ответила. Не переставая ворчать, она сняла с крюка закопченный котелок, процедила его содержимое через тряпицу в глиняный горшочек, покрыла его плошкой и отнесла на окно студить. Двигалась она странно, согнувшись в пояснице, но делала все быстро и ловко, а ее руки, сухие и узловатые, как сучки, были, как видно, совершенно нечувствительны к жару.

Неожиданно она обернулась и заговорила громко, как говорят люди, которые сами плохо слышат.

— Кого же это бог послал? — сказала она, взглянув исподлобья на нежданных гостей. — Не разберу…

— Это я, — выходя вперед, сказала Фьора. — Помнишь меня, тетушка Козина? Ты моего ребеночка принимала.

— М-м, — пробурчала старуха и пошевелила губами. — Верно. Сослепу-то не разглядела. Но что же это ты по ночам бродишь? Стряслось что опять?

— Стряслось, тетушка Козина, только не со мной, а вот с этой девицей, — ответила Фьора и принялась пересказывать старухе все, что сама знала о побеге Марии из дома Альбицци.

Против ожидания, Паучиха все расслышала и поняла с первого раза.

— Так вот оно, значит, как обернулось, — проговорила она, по стариковской привычке пожевав губами. — Это ему за жадность господь посылает, младшему-то Альбицци. Племянника ножом пырнули, а воспитанница вон из дому сбежала. Теперь небось локти кусает. Сдается мне, не без выгоды он тебя, девушка, замуж-то выталкивал…

— Кого ножом? — крикнула Мария. — Бабушка, скажи, бога ради, кого? Ужели Ринальдо? За что же его?

— А я будто знаю, — отозвалась Паучиха. — Придут хозяева — у них и спросишь. Мое дело лечить. И не убивайся так, выходим. Не таких выхаживали. Эрмеллинка от него не отходит. Только не совладать ей одной. Лихорадка у него началась. Ну, а вдвоем-то выходим…

Фьора заторопилась домой, «пока мой не вернулся», как сказала она Паучихе.

— Иди, иди, — сказала старуха. — Тут они как у Христа за пазухой.

Мария подошла к своей спасительнице проститься и вдруг с какой-то болезненной остротой почувствовала, что эта женщина совсем не такая, какой показалась ей сначала. «Будь у нее другой муж, и она бы была другая», — почему-то подумала Мария. Ей захотелось сказать что-то ласковое, но она не знала, что сказать, молча обняла женщину и прижалась лицом к ее плечу.

— Ну, ну, — пробормотала Фьора. — Иди-ка спать, девочка. Тетушка Козина, уложи ее…

На дворе совсем рассвело. Для Марии разобрали узенькую кроватку Эрмеллины. Аньола, не раздеваясь, легла на жесткое ложе Сына Толстяка, Коппо, подложив под голову шапку, растянулся на лавке в кухне. Паучиха заложила дверь на щеколду и снова устроилась на скамеечке перед очагом. Некоторое время она смотрела на подернутые пеплом красноватые уголья, что-то невнятно бормоча себе под нос, потом голова ее склонилась на грудь, седые пряди волос, выскользнув из-под повязки, упали ей на лицо, и она стала похожа на большую нахохленную птицу.

Книга третья

ЗНАМЯ БОЖЬЕГО НАРОДА

L’infima Plebe si armò, e per forza occupo il Palazzo, et i Signori, ed il Gonfalonière furono forzati cedere alla mala Fortuna ed abbandonare il Palazzo, e lasciar tutta la Città, e Governo, e stato di quella in potere dell’ultima Plebe, e da Ciompi, la quale messe nel Supremo Magistrato Michele di Landò, scardassiere.

Comentarii Civili. Ricardiana[7]

Глава первая

в которой достойному графу Аверардо доверяют обязанности сиделки

Зазвонил колокол. Ринальдо мог поклясться, что это колокол древней Бадии. Но почему он звучит так непривычно близко! И сколько же это пробило?

— Нону, — ответил чей-то голос.

Странно… Ему отвечают. Но разве он сказал что-нибудь вслух? И чей это голос? А, теперь он знает! Это все затем, чтобы он открыл глаза. Но он не откроет глаза. Он не хочет, чтобы снова появилось это видение, преследующее его уже бог знает сколько дней. Оно возникало каждый раз, стоило ему открыть глаза. Сперва над ним склонялось личико Эрмеллины, потом Эрмеллина исчезала, будто таяла в воздухе, и ее место заступала старуха, безобразная, как фурия. Старуха смотрела на него, качала головой и жевала бескровными губами. Он знал, что она пришла из детства, пришла, чтобы пугать его, как пугала темными осенними вечерами, когда он, маленький мальчик, завернувшись до самых глаз в одеяло, всматривался в зыбкие тени на стенах, страшась узнать в них ее жуткий образ. Он и сейчас боялся ее, каждый раз спешил зажмуриться, но даже с закрытыми глазами видел ее жующий беззубый рот.

Сухая, шершавая, будто деревянная рука легла ему на лоб.

— Ну вот, совсем другое дело, — сказал старушечий голос. — На поправку идет. Посиди-ка с ним, ваша милость. Пить попросит — питье вот, в кружке. А не попросит, пусть спит, это ему первое лекарство.

Ринальдо приоткрыл глаза и увидел свою старуху. Но нет, это была другая старуха. И глаза у нее были другие — все в добрых морщинках, и жевала она совсем не страшно, скорее смешно. Рядом, важно кивая головой и снисходительно улыбаясь, стоял граф Аверардо. Увидев графа, юноша тотчас вспомнил, как оказался в этой комнате, на этой постели, вспомнил, что ранен, и догадался, что старуха — скорее всего лекарка. Дождавшись, когда ее сгорбленная фигура исчезла из поля его зрения, он попробовал пошевелиться и приятно удивился, не испытав боли. «Быстро же меня вылечили», — подумал он и вслух спросил:

— Граф, какой нынче день?

— О! — воскликнул граф, чуть не подбегая к его постели. — Закофориль! Молотец! Как сторофье, мой мальшик?

— Я здоров. Только ослабел немного, — ответил Ринальдо. — Так какой же нынче день?

— Понетельник.

— Понедельник? Постойте, граф, постойте! Выходит, только вчера?..

— Фтшера? — закричал граф, расхохотавшись. — Месяц! Скоро месяц, как ты… нестороф. Фтшера! Июль на тфоре, так-то, мой мальшик!

Похохатывая, граф подтащил к постели Ринальдо тяжелый стол, на котором в ту же минуту появилась объемистая фляга с вином и внушительных размеров кружка, уселся в кресло и с видимым удовольствием принялся рассказывать юноше о событиях, происшедших за время его болезни.

Через три дня после нападения на Ринальдо бандитов, подосланных Кастильонкьо, во вторник двадцать второго июня, приоров чуть свет разбудил оглушительный звон большого колокола дворцовой башни. Подбежав к окнам, они увидели внизу сотни маленьких фигурок, группами и в одиночку сбегавшихся к площади. Не прошло и четверти часа, как все пространство перед дворцом и прилегающие улицы были забиты вооруженным народом.

Пока приоры торопливо одевались, сер Нуто, из предосторожности ночевавший во дворце, сломя голову помчался наверх с намерением поймать на месте преступления злоумышленника, тайно проникшего во дворец и посмевшего самовольно, без разрешения приоров, ударить в колокол, чем, несомненно, подал сигнал к началу беспорядков. Однако к тому времени, когда он добрался до лестницы, ведущей в башню, колокол уже замолчал. Вместе с тремя людьми из дворцовой стражи, которых он захватил с собой, сер Нуто обежал все лестницы и помещения верхнего этажа, обыскал балюстраду и башню, но злоумышленник словно в воду канул. Наконец, уже отчаявшись найти кого-нибудь, сер Нуто вдруг обнаружил, что дверь, ведущая на одну из боковых улиц, не заперта. «Вот он куда сбежал», — подумал барджелло и, крикнув стражникам: «За мной!», бросился вниз по лестнице. Как он и предполагал, наружная дверь тоже оказалась открытой. Распахнув ее, он вместе со своими спутниками оказался на тихой, очень узкой улочке, совсем еще безлюдной в этот час. Только у дверей крошечной остерии на противоположной стороне улицы толпилось несколько оборванцев, по виду чесальщиков шерсти. Как раз в тот момент, когда сер Нуто вывалился на улицу, один из них, усатый, в длинной, до колен, холщовой рубахе, со словами «Беги и смотри в оба» хлопнул по плечу парнишку лет шестнадцати, который кивнул и бросился бежать в сторону улицы Нинна. «Стой, — крикнул сер Нуто. — Держите его!» От неожиданности парень остановился и в тот же миг оказался в руках стражников. «Что он вам сделал, сер Нуто? — не своим голосом закричал усатый. — За что вы его?» — «Он знает, за что, — ответил барджелло. — Ведите его наверх!» Стражники поволокли упирающегося парня вверх по лестнице, сер Нутто сам запер двери на засов и, не обращая внимания на неистовый стук, доносившийся снаружи, направился следом за арестованным.

Между тем площадь заполнили отряды ополчений младших цехов и огромная масса кое-как вооруженного народа. Впереди несли знамя цеха меховщиков, который лишь по привычке считали старшим цехом. На самом же деле он и по богатству, и по всем другим статьям не шел ни в какое сравнение, скажем, с цехом Ланы, и приписанные к нему ремесленники ни достатком, ни привилегиями не отличались от остальной массы ремесленников Флоренции. Из грозного ропота многотысячной толпы выплескивались крики: «Да здравствует народ и цехи!», «Смерть грандам!», «Слава Сальвестро!», «Хотим „Установлений“!», «Да здравствуют народ и цехи!» Из небольшой группы, окружавшей знамя меховщиков, крикнули: «Пусть приоры выйдут! Хотим говорить с приорами!»

Приоры, толпившиеся у окна, переглянулись. «Не ходите, друзья, Христом-богом заклинаю вас, не ходите!» — пролепетал винодел Спинелло.

Тем временем на площади произошла какая-то перемена. Плотная толпа цеховых ополченцев вдруг распалась на отдельные отряды, которые с криком «К домам! К домам!» покинули площадь, рассыпавшись по окрестным улицам. Судя по уверенности и слаженности их движений, они хорошо знали, куда и зачем идут. Не прошло и получаса, как в разных концах города над крышами поднялись зловещие черные султаны дыма.

Первыми запылали три дома Лапо ди Кастильонкьо. Восставшие ворвались в них одновременно, что свидетельствовало о заранее разработанном плане. Рассыпавшись по многочисленным комнатам, они хватали, тащили, ломали все, что только можно было унести и сломать. Утварь и посуда, деньги, драгоценности и украшения, оружие и съестные припасы, все, что наполняло эти богатейшие во Флоренции дома, было в мгновение ока разграблено или перепорчено. Однако главного, ради чего они перевернули все три дома от подвалов до чердаков, им так и не удалось найти. Глава партии, снискавший всеобщую ненависть, Лапо ди Кастильонкьо, исчез. Как ему удалось ускользнуть, где он нашел убежище, этого не знал никто, даже его ближайшие родственники. Подпалив все три дома, восставшие бросились к маленькому монастырю Ромити дельи Аньоли, где, как показали под страхом смерти родственники Лапо, семья держала главные свои богатства.

Между тем в разных концах города уже пылало десятка полтора домов, принадлежавших грандам. К полудню лишь почерневшие стены остались от лоджии и дома Бенги Буондельмонти, догорали дома Адимари, занялся дворец Пацци, вовсю шли грабежи и царил полнейший разгром в домах Каниджани, Николайо Альбицци, Содерини, в монастыре Санта Мария Новелла.

Поджоги и грабежи были в самом разгаре, когда в доме Сальвестро Медичи случился небольшой переполох. Не спеша позавтракав, хозяин дома удалился к себе в студио и едва опустился в кресло с намерением заняться письмами от своих тайных осведомителей, как вдруг дверь со стуком распахнулась, и на пороге появился красный, запыхавшийся сер Доменико Сальвестро «Что такое, пожар, что ли?» — недовольно воскликнул Сальвестро. «Хуже! — прерывающимся голосом ответил нотариус. — Чомпи, человек двадцать, собираются поджечь и разграбить дом Алессандро Альбицци». — «Кто позволил? — вскакивая, закричал Сальвестро. — Как они смели, голодранцы проклятые!.. Да полно, верно ли это?» — «Так же верно, как то, что я стою перед вами, — ответил сер Доменико. — Прибежал Микеле ди Ландо. Он своими ушами слышал, как они сговаривались». Сальвестро оперся руками о стол и на секунду задумался. «Этот Ландо еще здесь?» — спросил он. Нотариус утвердительно кивнул головой. «Приведи его сюда», — уже обычным своим, спокойным голосом приказал Сальвестро. Когда сер Доменико ввел Микеле ди Ландо в студио, Сальвестро сидел за столом и что-то быстро писал на листе желтой бумаги. «Подойди сюда, — не поднимая головы, сказал он. — Знаешь зачинщиков?» — «Знаю», — ответил Микеле. «Хорошо. Слушай и запомни, что я тебе скажу, — продолжая писать, проговорил Сальвестро. — Возьмешь мою записку — и бегом к Дворцу приоров. Во дворец тебя, конечно, не впустят. Сошлись на меня, вызови капитана дворцовой стражи, отдай ему эту записку и попроси не мешкая позвать сера Нуто, барджелло. Сообщи ему имена зачинщиков и тотчас возвращайся сюда. Ты все понял?» — «Все», — ответил Микеле и, сунув за пазуху запечатанное красной восковой печатью послание Сальвестро, вышел из комнаты.

Через два дня волнения улеглись. В четверг двадцать четвертого июня утреннее солнце, выглянувшее из-за холмов, осветило закутавшийся в сиреневую дымку мирно спящий город, тихие, безлюдные улицы, какими они всегда бывали в такой ранний час, шустрые стайки воробьев и ворчливых голубей, выклевывавших овес из конского навоза, еще не убранного подметальщиками. Все вокруг дышало таким покоем, что, казалось, не было вовсе да и не могло быть никакого восстания, и не было криков и звона оружия, не было слез отчаяния и злобы, не было грохота выламываемых дверей и рушащихся балок. Можно было подумать, что в этом утреннем городе никогда не было и не могло быть ничего подобного, если бы не кислый запах гари, упорно державшийся между домами, и не зловещее сооружение, нелепо торчавшее на площади перед церковью Санта Кроче. То была грубо сколоченная и выкрашенная черной краской виселица. Под перекладиной тесно, почти касаясь друг друга, висели, покачиваясь на ветру, шесть трупов, одетых в лохмотья. Пятеро повешенных были чесальщиками из мастерской синьора Алессандро Альбицци, теми самыми, чьи имена назвал серу Нуто Микеле ди Ландо. Шестым был мальчик, схваченный барджелло возле Дворца приоров. Не выдержав пытки на дыбе, он признался во всем, в чем его обвиняли его истязатели, и разделил судьбу столь же безвинно осужденных чомпи.

Пока в городе жгли и грабили дома грандов, в палаццо Кане Эрмеллина и Паучиха боролись с лихорадкой, сжигавшей Ринальдо. Оттон нашел-таки Эрмеллину и привел ее вместе с братом, который не согласился отпустить девушку одну с незнакомым человеком. На следующее утро ей на подмогу пришла Паучиха, да не одна, а в сопровождении троих беглецов из дома синьора Алессандро. Мессер Панцано, увидев Вдруг на пороге улыбающуюся, счастливую Марию, чуть не сошел с ума от радости. К вечеру палаццо Кане принимал новых гостей. Узнав от Сына Толстяка о несчастье, постигшем Ринальдо, пришли навестить больного его друзья чомпи. С тех пор не проходило дня, чтобы в тихий дом в Собачьем переулке не заглянул Симончино или Лука ди Мелано, Марко Гаи или Тамбо, не говоря уже о Сыне Толстяка, который скоро стал там своим человеком…

— Мошешь мне поферить, мой мальшик, — говорил граф, в очередной раз прикладываясь к бутылке, — с тех пор как тепя принесли ф этот комнат, весь том софершенно перефернулся.

— Как это — дом перевернулся? — спросил Ринальдо.

— Сталь софсем друкой. Был тихий, пустой, кроме нас с Оттоном та мышков, по нему бротили только прифитения. Клянусь моей шапкой! Я сам, сфоими гласами фител по крайней мере тфа! А теперь, што ни тень — полно лютей! И фсе тфои приятели! Раскофаривают, спорят, софетуются. Петные прифитения, наферно, упешаль ф трукой том! Ха-ха-ха! А мне нрафится, клянусь эфесом. Та и Лука… я хотель гофорить, мессер Панцано уж на што тфорянин то моска костей, и тот с утофольстфием ситит с ними целыми фетшерами.

— Вот уж не думал, что вам так приглянутся мои голодранцы, — усмехнувшись, проговорил Ринальдо.

— Не нато так гофорить о трусьях, пусть таше ф шутку, — заметил граф без улыбки. — Та, они петны, но расфе в том есть их фина? Они песпрафны, фсе рафно как бротячие сопаки, но расфе этто спрафедлифо? Расфе они не флорентийцы? Расфе они не рапотают на коммуну самый трутный и грясный рапота? Но глафное не ф эттом. Они шифут как сопаки, но остафаются топрыми христианами! Фот што я заметили.

— Поверьте, граф, — проговорил Ринальдо, — я очень рад, что сословная гордость не помешала ни вам, ни мессеру Панцано разглядеть в этих чесальщиках хороших людей. Но о чем же они тут спорят?

— О, мой мальшик, этто польшая тайна! — воскликнул немец. — Они хотят стелать фосстаний, допиться хорошей шизни. И, клянусь, они прафы. Тафно пора! Мессер Панцано тоше на их стороне…

Когда цеховые люди взялись за оружие и начали жечь и грабить дома грандов, многие чомпи не пожелали упустить своего, присоединились к восставшим и принялись жечь и грабить вместе с ними, а иногда и без них, выбирая жертвы по своему разумению. Признанные вожаки чомпи, люди, снискавшие себе в своем кругу всеобщее уважение, хорошо знали, что, примкнув к восстанию ремесленников, которым сказали: «Все, что захватите, — ваше», даже самые честные их товарищи не удержатся ни от грабежей, ни от насилия. Как быть в таком положении? Стать во главе своих людей без всякой надежды удержать их от грабежей или отойти в сторонку — творите, мол, что хотите, не наше дело? Утром на второй день восстания, когда среди шумных, возбужденных толп народа уже замелькали молчаливые фигуры, нагруженные награбленным добром, в палаццо Кане собрались чомпи, признанные вожаками. Здесь был и Симончино, по прозвищу Конура, посланный бедняками, жившими у ворот Сан Пьеро Гаттолино, и Паголо дель Бодда из Сан Фриано, от Сан Лоренцо пришел Камбио ди Бартоли, за свой рост прозванный Великаном, были здесь и Тамбо, и Сын Толстяка, и Марко ди сер Сальви Гаи, пришел также часовщик Никколо дельи Ориуоли и еще несколько не менее уважаемых людей. Спорили до хрипоты, но так ничего и не решили. Наконец кому-то пришла мысль спросить мнение учителя. Он человек ученый и не раз давал хорошие советы. Ближе всех с ним был Сын Толстяка. Его и решили послать вместе со спокойным, рассудительным Тамбо.

Гваспарре дель Рикко был не в духе, больше того — он просто кипел от возмущения. Однако ни Тамбо, ни тем более Сына Толстяка это нисколько не удивило. Право, сейчас было бы куда удивительнее застать его в благодушном настроении. «А! Так вам тоже захотелось! — закричал он, с трудом дослушав сбивчивую речь молодых чомпи. — Ну что ж, ступайте! Приумножьте толпу глупцов, которые сейчас орут от восторга, радуясь, что могут безнаказанно творить суд и расправу над теми, перед кем вчера трепетали, и не ведая о том, что завтра наступит тяжкое похмелье. Думаете, это ради вас заваруха? Нет, голубчики. Это богатые друг с дружкой счеты сводят, а вы тут ни при чем. Ни вы, ни цеховые, которые сейчас бегают по улицам и жгут дома. Ничего они не получат, не будет им никаких „Установлений“, и богаче они не станут, сколько бы ни награбили. Хотите знать, ради кого старается сейчас тощий народ? Ради жирных, которые не хотят делить власть с грандами, с партией. О, Сальвестро хитро придумал! Мастер чужими руками каштаны из огня таскать. Чего хотят младшие цехи? Сравняться со старшими и в богатстве и во власти. Вот он, Сальвестро, и посулил им новые „Установления“, будто бы нарочно для них составленные. Но ведь не даром посулил, не просто так, а за то, чтобы они разорили грандов, обезглавили партию. И грабежи благословил, потому что это ему выгодно, ему и всем жирным. Ведь чем беднее станут гранды, тем легче с ними сладить. Когда же все уляжется, когда тощий народ разойдется по домам, они вместо изгнанных грандов изберут своих людей и в советы и в приорат и станут полновластными хозяевами в коммуне. И можете бросить в меня камень, если после этого Сальвестро вспомнит о своих обещаниях».

«Учитель, нам понятны ваши слова, — произнес Сын Толстяка, дождавшись, когда дель Рикко выговорился, — но что же все-таки нам делать, что мы должны отвечать нашим товарищам, которые приходят к нам и говорят: „Младшие цехи взялись за оружие, хотят лучшей жизни. А разве мы не живем в сто раз хуже их? Разве мы не подобны рабочей скотине? Почему же мы сидим сложа руки?“ Что нам делать, учитель? Отговаривать ли тех наших товарищей, которые примкнули к восставшим и сейчас жгут и грабят вместе с ними, или призвать всех последовать их примеру?»

Некоторое время учитель молчал, насупившись, потом снял с полки пожелтевшую от времени рукопись и, прищурившись, спросил: «Слышали вы о Чуто Брандини, чесальщике из прихода Сан Пьеро Маджоре? Вот слушайте. — Он развернул рукопись и, держа ее на вытянутой руке, потому что под старость у него развилась дальнозоркость, стал читать: — „В день двадцать четвертый мая триста сорок пятого капитан Флоренции, а именно мессер Неччо из Губбио, схватил ночью Чуто Брандини, чесальщика, и двух его сыновей. Означенный Чуто, будучи человеком низкого происхождения, плохого поведения, образа жизни и дурной славы, помышлял обманом и хитростью, побуждаемый дьявольским духом, по внушению этого врага рода человеческого под предлогом дозволенного совершить недозволенное. Среди других преступных деяний, затеваемых им в городе, означенный Чуто устраивал тайные сборища, подговорил своих единомышленников, кои собирались неподалеку от Дворца приоров, в церкви Санта Кроче, и составили тайный заговор. Участниками этих противозаконных сборищ являлись чесальщики шерсти и другие наемные рабочие цеха Ланы из разных приходов Флоренции. Вместе со многими и многими другими он решил по собственному разумению образовать братство чесальщиков и других работающих в цехе Ланы в возможно большем количестве, дабы оно действовало в разных местах Флоренции и имело бы своих советников и глав… На указанных сборищах Чуто Брандини произносил подстрекательские речи и призывал установить между членами этого братства сбор доброхотных даяний и пожертвований… Когда означенному злоумышленнику зачитали приговор на итальянском языке, он подтвердил, что все это правда. Затем названный Чуто был повешен“».

Гваспарре дель Рикко отложил рукопись и, подняв брови, взглянул на сидевших напротив чесальщиков.

«Вот вам пример, дети мои, — тихо проговорил он. — Доведите до конца дело, ради которого этот честный и отважный человек пошел на эшафот. Образуйте свободное братство чесальщиков, трепальщиков, ткачей — словом, всех наемных рабочих цеха Ланы, разъясните им, что не месть и ненависть к тем, кто обирает и притесняет их, должны стать их помыслами. Убедите их, что они должны не мстить, а сражаться за справедливость. Я не знаю, какой путь вы изберете, знаю только, что никто, ни один из вас не должен запятнать себя грабежом, дабы никто и никогда не посмел назвать вас ворами и разбойниками, голодранцами, дорвавшимися до чужого добра».

Глава вторая

о том, как по случаю прихода ночного гостя Ринальдо дают его одежду

— Просто голова кругом идет! — пробормотал Ринальдо, когда граф Аверардо вкратце рассказал ему то, что знал об июньских событиях.

— О, мой мальшик, я еще не гофориль тепе самого неопыкнофенного! — воскликнул немец. — На трукой день после того, как началась этта зафаруха, тфои трусья, Тампо, Конура, Сын Толстяка, сгофорились с цеховыми захватить тюрьму Стинке и выпустить на фолю фсех арестантов. Сам мессер Панцано, как узнал, отоприл: плагое тело. Я, гофорит, сам фас пофету! А потом… Фот черт! — внезапно вскричал он, встряхнув флягу и обнаружив, что она пуста. — То чего ше маленькие телают путильки!.. Оттон! Оттон!

Пока граф препирался со слугой, который, ссылаясь на строжайший приказ Эрмеллины, никак не соглашался заменить опустевшую флягу на новую, Ринально, обессиленный, откинулся на подушку, пытаясь разобраться в обрушившейся на него лавине новостей.

Итак, порядок, существовавший в коммуне все время, сколько он себя помнил, в один день рухнул и рассыпался, как замок из песка. Гвельфская партия, эта всесильная уния знатнейшего рыцарства Флоренции, подобно Самсону, за одну ночь лишилась всей своей мощи. Слывшие храбрейшими рыцари, словно зайцы, разбежались кто куда перед толпой почти безоружных ремесленников. Что принесут городу эти перемены? Куда, к какому берегу прибьют необузданные волны народного волнения его самого, ничтожную песчинку в безбрежном людском океане?

Два месяца назад, покидая беспокойный Париж, он вполне основательно рассчитывал занять во Флоренции какую-нибудь прибыльную и достаточно заметную должность, жениться на приличной девушке из хорошей семьи, обзавестись своим домом. И вот он на родине. И что же? Первая же должность, которой удостоила его коммуна, вместо награды принесла ему ножевую рану, едва не оказавшуюся смертельной. Его друзьями стали нищие оборванцы чесальщики, отверженные, бесправные, всеми презираемые чомпи. Место девицы из хорошей семьи заняла Эрмеллина, сестра нищего чесальщика, ученица невежественной знахарки. Его пристанищем стала жесткая постель авантюриста-немца, живущего на подачки мессера Панцано, поскольку, война кончилась и некого стало грабить. Единственный из его друзей, добившийся определенного положения в городе, мессер Панцано, сам выволок себя из числа добропорядочных горожан, став во главе городских низов и занявшись абсолютно незаконными деяниями вроде освобождения заключенных тюрьмы Стинке.

А сам он, образованный нотариус, сам он разве лучше? Разве не находится он в стане тех, кто едва не спалил дом его дяди? Разве он, законник, осуждает беззаконие? Что же осталось от его мечты? Увы, ничего. За те два месяца, что он прожил на родине, все перевернулось вверх тормашками и в городе и в нем самом. И что самое удивительное — все это ему нравилось. Ему нравилась эта убогая, кое-как обставленная комната, нравилось прохладное кисловатое питье, приготовленное руками Эрмеллины, он радовался, что Мария сбежала от дяди и соединится с любимым человеком, ему была интересна и совсем не в тягость полупьяная болтовня немца, который на своем чудовищном итальянском языке живописал перипетии штурма подземной тюрьмы Стинке толпой ремесленников и чомпи, превозносил храбрость и находчивость мессера Панцано и с трогательным сочувствием описывал несчастных узников. С особым же воодушевлением, возможно, оттого, что Оттон принес ему наконец желанную флягу, он принялся рассказывать о встрече мессера Панцано с теперь уже бывшим главой Гвельфской партии Лапо ди Кастильонкьо.

Дождавшись, когда последнего узника вывели из подземелий Стинке, мессер Панцано отыскал в толпе Симончино, Тамбо и Сына Толстяка и предложил расходиться по домам.

Обогнув полукруглую стену Колизея, друзья очень скоро вышли на площадь Санта Кроче, неподалеку от фонтана, около которого две женщины, опасливо оглядываясь, набирали воду. За фонтаном торчали две толстые тумбы почти в человеческий рост высотой и тянулись врытые в землю низкие коновязи. Четырехугольник площади, окруженный древними домами, замыкала сложенная из желтоватого фьезоланского камня францисканская церковь Санта Кроче — последнее творение Арнольфо ди Камбио. Голый, без каких-либо украшений фасад церкви напоминал о суровой простоте дантовских времен.

У церкви мессер Панцано задержался, чтобы раздать милостыню нищим, обсевшим ступени паперти перед главным входом. Когда он опускал монетку в последнюю жадно протянутую к нему руку, из боковых дверей вышел высокий монах-францисканец в капюшоне, низко опущенном на глаза. Быстро оглядевшись по сторонам, монах сошел со ступеней и направился в сторону улицы Художников. Что-то в его манере поворачивать голову, немного сутулиться, в гусиной походке показалось рыцарю удивительно знакомым, и ему захотелось проверить свою догадку. Будучи человеком решительным, привыкшим действовать не раздумывая, он сделал своим спутникам знак подождать его и бросился догонять монаха. Услышав за собой погоню, тот, не оглядываясь, ускорил шаг, потом почти побежал. Однако, как он ни старался, его старым ногам не под силу было тягаться в выносливости с молодыми ногами рыцаря. На углу переулка дельи Гьечи мессер Панцано все же нагнал его.

— Брат, подожди, — сказал он, легонько тронув монаха за плечо.

Почувствовав прикосновение рыцаря, монах остановился, тяжко дыша широко открытым ртом, как пескарь, вытащенный из воды.

— Брат мой, — продолжал мессер Панцано, — удели мне немного времени, я хочу исповедоваться.

— Тут… не место… — задыхаясь, пробормотал монах.

— Плохо же ты, брат мой, блюдешь устав своего ордена, — сокрушенным голосом заметил рыцарь, заступая ему путь. — Разве не велит он вашей братии в любой час наставлять словом божьим погрязших во грехе мирян, особенно когда они хотят покаяться? Ты же бежишь от меня, как черт от ладана, и не хочешь даже выслушать!

С этими словами он заглянул под монашеский капюшон и увидел бледную испуганную физиономию бывшего главы Гвельфской партии мессера Лапо ди Кастильонкьо. На минуту глаза рыцарей встретились, и Кастильонкьо понял, что погиб. Достаточно мессеру Панцано произнести вслух его имя, и тотчас сбежится толпа рассвирепевшей черни. Уж с кем с кем, а с ним-то не станут церемониться. Его просто разорвут на куски.

Мессер Панцано взглянул на трясущиеся щеки переодетого рыцаря, на его округлившиеся глаза, в которых застыл ужас, и в душе его шевельнулась жалость к этому запыхавшемуся старику, уже поверженному судьбой в самую бездну отчаяния. Нет, он не выдаст рыцаря восставшим ремесленникам. Если монашеская одежда поможет Кастильонкьо невредимым выбраться за городские стены, пусть так и будет. Но посмеяться-то напоследок он может?

— Видишь ли, брат мой, — насмешливо проговорил мессер Панцано, скорчив постную мину, — я только хотел спросить у тебя, не согрешил ли я перед богом и людьми, когда, не спросив разрешения у закона, помог толпе освободить всех узников, заключенных по приказу партии в тюрьме Стинке? Но раз ты так торопишься, я не стану тебя задерживать. Ступай себе с богом, мессер монах.

И, не дожидаясь ответа Кастильонкьо, он повернулся и быстрым шагом направился назад, к церкви Санта Кроче, где его ждали друзья…

Слушая рассказы графа Аверардо, Ринальдо не переставал размышлять об удивительных событиях, происшедших за время его болезни, и о тех переменах, которые они внесут в его жизнь. Под конец и эти бесплодные мысли, и речь немца, после каждого стакана становившаяся все более невнятной, так утомили юношу, еще не окрепшего после болезни, что веки у него сами собой сомкнулись, и он уснул крепким сном выздоравливающего человека.

Его разбудил шепот и сдавленный смех. Он открыл глаза и сперва ничего не увидел, кроме отблеска свечи, заслоненной чьей-то спиной, однако немного погодя, окончательно проснувшись и привыкнув к полумраку, царившему в комнате, он разглядел в дальнем углу три женские фигуры. Спиной к нему, низко склонив голову и перетирая что-то в ступке, сидела Эрмеллина. За ней, у скамьи, освещенной свечой, стояла Мария, как показалось Ринальдо, очень похорошевшая, в богатом розовом платье. Третьей была Катарина. Присев на корточки, она колдовала над платьем Марии и оживленным шепотом рассказывала о чем-то, как видно, очень забавном. Но вот она выпрямилась, отступила на шаг, чтобы оценить свою работу, потом обняла Марию и звонко поцеловала ее в щеку.

— Красавица ты моя! — тихо воскликнула она. — Так я за тебя рада, так счастлива, сказать не могу!

Ринальдо стало не по себе. «Бог знает что! — подумал он. — Они же воображают, что я сплю».

Он попробовал приподняться и с радостным удивлением отметил, что это ему нисколько не трудно. Он не чувствовал ни слабости, ни боли. Он был здоров! Откинув одеяло, он сел и стал машинально шарить босыми ногами по полу, пытаясь нащупать туфли.

Эрмеллина первая услышала возню у себя за спиной. Она оглянулась, быстро поставила на стол ступку и не перешла, а как бы перепорхнула со своего стула к постели Ринальдо.

— Что ты, бог с тобой! Ложись скорей, тебе нельзя! — прошептала она, стараясь уложить юношу обратно под одеяло.

— Еще как можно! — смеясь, возразил Ринальдо. — Я совсем здоров. Право…

Он взял девушку за руки, легко притянул к себе и чуть не вскрикнул, пораженный. Как она переменилась! Худенькое личико ее заострилось, стало совсем прозрачным, даже каким-то голубым, глубоко запавшие глаза обвела густая синева, отчего они выглядели неестественно огромными и зияли на бескровном лице, как бездонные провалы. И руки ее, когда-то смуглые от солнца и твердые от работы, тоже стали прозрачными и голубыми, тонкими, как плеточки, слабыми и беззащитными.

— Что с тобой? — спросила Эрмеллина, удивленная его неподвижностью.

— Боже мой, Лина!.. — прошептал он.

Жалость, признательность, нежность и еще какое-то щемящее чувство жарко всколыхнулось у него в груди. Сам не зная, как это у него получилось, он притянул девушку еще ближе и поцеловал в холодную щеку.

На мгновение Эрмеллина замерла, прикрыв веки, разомкнув губы, будто к чему-то прислушиваясь, потом вдруг отшатнулась и с неожиданной силой вырвала руки.

— С ума сошел!.. — прошептала она.

Сколько раз душными ночами, прислушиваясь к неровному дыханию Ринальдо, она с замиранием сердца мечтала об этой минуте! И вот она наступила, но все вышло совсем не так, как ей хотелось. Главное, они были не одни. «Господи, как все нескладно! — подумала Эрмеллина и почему-то ни с того ни с сего рассердилась на Ринальдо. — Ну хорошо же!» — пробормотала она про себя и громко позвала:

— Катарина! Мария! Помогите. Никакого сладу с ним нет!

— Подумать только, не успел воскреснуть и уже буянит! — весело проговорила Катарина, вместе с Марией подходя к постели Ринальдо. — Знаешь что, синьор раненый, — продолжала она, грозя ему пальцем, — если ты станешь перечить своей сиделке, мы позовем Тамбо и мессера Панцано, и они привяжут тебя к кровати веревками.

Ринальдо хотел крикнуть, что они, верно, совсем ослепли, если не замечают, как извелась девушка, что в постель следует уложить не его, уже совсем выздоровевшего, а его сиделку, которая стала словно тень, но, взглянув на Эрмеллину и поняв ее смущение, решил поддержать шутливый тон и помочь девушке выйти из неловкости.

— Как бы не так! — воскликнул он. — Если только они посмеют напасть на меня, я буду сражаться за свою свободу до последнего любым оружием, которое окажется у меня под рукой, хоть этим! — Он поднял подушку. — Но вы никого не позовете, — продолжал Ринальдо. — Может быть, даже сами поможете мне поскорее выбраться из этой комнаты.

— Почему бы это? — с шутливой насмешкой спросила Мария.

— Потому что ни ты, сестра, ни твои подруги не захотят, чтобы я пропустил торжество, на котором просто не могу не быть, ибо это было бы против всяких правил, — серьезно ответил Ринальдо.

В первый раз в жизни он назвал Марию сестрой. До сих пор он никогда почти не вспоминал о связывавших их родственных узах. Мария была для него просто Марией, симпатичной, умной девушкой, жившей в доме у дяди. Теперь же, едва он произнес это ласковое, доброе слово, все словно осветилось новым светом, стало другим, и сами они будто переменились, по-иному взглянули друг на друга.

Услышав ответ юноши, Мария вспыхнула и опустила ресницы.

— Так ты уже все знаешь? — тихо спросила она.

— Все, — ответил он, — и на правах брата и единственного твоего родственника я благословляю твой выбор. Будь счастлива, сестра, и… не забудь позвать меня в церковь, когда будешь венчаться.

— Не забуду, братец, — улыбаясь, сказала Мария. — Лишь бы Эрмеллина позволила, ее проси.

— Лина… — с шутливой мольбой в голосе простонал Ринальдо.

Конечно, он дурачился, однако, встретившись с ним взглядом, Эрмеллина увидела, что глаза его совсем не смеются, а смотрят на нее с беспредельной нежностью и немножко грустно. От этого взгляда ей стало так легко и радостно, что она забыла о своем смущении.

— Как же мы с ним поступим? — лукаво взглянув на Катарину, спросила она.

— Катарина, ты из нас самая мудрая и рассудительная, — прежним тоном воскликнул Ринальдо, молитвенно сложив руки. — Пойми же, я здоров! Я поправился, совсем поправился. Правда, может быть, не так, как ты, — шутливо добавил он, потому что только теперь заметил, как располнела и округлилась ее фигура, что особенно бросалось в глаза сейчас, когда она стала рядом с худенькой Эрмеллиной. — Право слово, Катарина, — со смехом продолжал юноша, — твой Тамбо так тебя раскормил, что ты стала поперек себя шире.

— Да замолчишь ты наконец? — в сердцах крикнула Мария, стукнув его по плечу. — Господи, вот глупый-то! Неужели ты не понимаешь?..

— Чего я не понимаю? — заморгав глазами, озадаченно проговорил Ринальдо. Он снова оглядел Катарину с ног до головы и тут только догадался, в чем дело. — Tête bleu![8] — смущенно пробормотал он, краснея. — Надо же так опростоволоситься! Прости, Катарина, но я никак не мог предположить… Да и темно… Как тут догадаешься? Хоть бы предупредил кто…

Замешательство юноши и его неловкие попытки оправдать свой промах выглядели до того комично, что обе девушки прыснули со смеху. Даже Катарина, очень смутившаяся в первую минуту, под конец не выдержала и тоже звонко расхохоталась.

В этот момент дверь в соседнюю комнату отворилась, и на пороге появился Сын Толстяка.

— Ну и ну! — воскликнул он, увидев хохочущую компанию. — Друзья, вы только посмотрите, что тут творится! Мы, как дураки, сидим и шепчемся, чтобы, боже сохрани, не потревожить больного, а этот больной вовсю зубоскалит с девицами и только что не пляшет!

В ответ из-за двери раздались веселые восклицания, и в ту же минуту в комнату быстрым шагом вошел мессер Панцано.

— Ах, Ринальдо, ты не можешь себе представить, как я рад, как все мы рады, что ты наконец пришел в себя! — воскликнул он, вместе с Сыном Толстяка подходя к постели юноши. — Тебе, я вижу, лучше, не так ли?

— Вот уже полчаса я доказываю, что совсем здоров, — ответил Ринальдо.

— Но тебе как будто не верят? — улыбнувшись, заметил рыцарь. — Впрочем, мы можем все узнать из первых рук. Как ты думаешь, Эрмеллина, в состоянии он немного посидеть в кресле? — спросил он, обернувшись к девушке.

— Рана закрылась, но еще не зарубцевалась как следует. Если она откроется, опять начнется лихорадка, и тогда не знаю, сладим ли мы с ней, — ответила Эрмеллина.

— А если он будет осторожен? Он нам очень нужен, Эрмеллина, потому что, видишь ли, к нам пожаловал Сальвестро Медичи.

— Сальвестро? Сюда? — воскликнул Ринальдо.

— И в такой час! — подхватила Мария. — Лука, что это значит? Что-нибудь плохое?

— Не знаю, Мария, — отозвался мессер Панцано. — Одно ясно: после полуночи просто так не приходят, тем более в дом, где тайно собрались заговорщики. Хочет что-то разузнать? Не похоже. Уж одно то, что он нашел этот дом, свидетельствует, что ему многое известно. Скорее всего, он пришел с каким-то предложением. Вот тут-то нам и поможет Ринальдо. Законнику легче распознать подвох, а Сальвестро такой человек, от него всего можно ждать… Так как же, Эрмеллина?

— Ну, если уж так нужно и если он побережется… — проговорила девушка.

— Будь спокойна, Лина, — сказал Ринальдо.

— Оттон! — крикнул мессер Панцано, потом, обратившись к женщинам, добавил: — А вам лучше побыть у Марии. Не надо, чтобы Сальвестро знал о нас всю подноготную.

В этот момент в комнату, протирая на ходу заспанные глаза, вбежал слуга графа Аверардо.

— Оттон, одеться серу нотариусу! Живо! — приказал мессер Панцано. — А ты, Мео, проводи женщин. Там темно…

Глава третья

в которой Бароччо приносит плохие вести

Наспех одевшись с помощью Оттона, Ринальдо встал с постели и тут вдруг понял, что не может сделать ни шагу: ноги были как ватные и не слушались, стены и пол качались и куда-то плыли… Чтобы не упасть, он уцепился за мессера Панцано и некоторое время стоял, смущенно улыбаясь и не решаясь двинуться с места.

— Вот залежался… — пробормотал он.

— Ничего, это скоро пройдет, — заметил рыцарь и, поддерживая юношу под руки, тихонько повел его к двери.

Комната, куда они вошли, показалась Ринальдо просторной, как зала, светлой и празднично-веселой. На большом столе перед плотно закрытыми окнами горели четыре толстые свечи. Кроме Тамбо, Гаи, Луки ди Мелано и Сына Толстяка, вокруг стола стояло и сидело еще человек десять незнакомых Ринальдо мужчин, судя по одежде — таких же чомпи, как и его друзья. Сбоку, опираясь рукой о крышку стола, стоял Сальвестро Медичи в обычном своем сером костюме, спокойный, улыбающийся, благодушный, будто не его, незваного, встречают в этом доме, а, напротив, он с радушием хлебосольного хозяина принимает всех этих людей. Когда Ринальдо, поддерживаемый мессером Панцано, неожиданно вошел в комнату, на лице Сальвестро отразилось самое неподдельное изумление, которое в следующее мгновение сменилось еще более благодушной улыбкой.

— Так вот ты где, сер Ринальдо! — воскликнул он. — Живой и здоровый… А твой дядя уже отчаялся тебя найти, не знает, что думать, то ли ты на том свете, то ли на этом. И мессер Панцано с тобой! Вот не ожидал!

— Я был болен, — ответил Ринальдо. — Но теперь-то, конечно, я извещу дядю, чтоб зря не тревожился.

— Время позднее, — негромко заметил пожилой чомпо, сидевший во главе стола. Как потом узнал Ринальдо, его звали Лоренцо ди Пуччо Камбини, он был чесальщиком шерсти, пользовался огромным уважением среди наемных рабочих и теперь возглавлял заговор. — Скоро уж пора расходиться.

— Я понимаю ваше нетерпение, — проговорил Сальвестро, — поэтому немедля перейду к делу.

Он пододвинул табурет и сел к столу.

— Вам, конечно, интересно узнать, как я нашел этот дом, — начал Сальвестро. — Клянусь богом, случайно. Но если бы даже я не нашел его, то все равно встретился бы с вами где-нибудь в другом месте. Потому что я должен вам сказать, что все знаю и сочувствую вашему делу.

Он замолчал на секунду и бросил быстрый взгляд на сидевших вокруг чомпи. Никто из них не пошевелился. В комнате царила напряженная тишина.

— Еще месяц назад, — продолжал он, — многих из вас, здесь сидящих, видели в бедных кварталах во всех концах города — и в Санта Кроче, и в Санто Спирито, у ворот Сан Пьеро Гаттолино, и в Беллетри. Вас встречали в ткацких мастерских и в мастерских шерстяников, в красильнях, за городскими воротами и в церквах. В будни и в праздники, на гуляньях, вы призывали бедноту подняться на своих притеснителей, добиться равноправия с остальными горожанами, чтобы у детей ваших всегда был кусок хлеба. Вас слушали, ваш призыв находил отклик у многих. Сперва их были сотни, затем тысячи. Я узнал, что вы собираете деньги, и сперва посмеялся. Нищие приносили вам свои последние медяки! Когда же у вас собралось три мешка этих медяков, я понял, что вы мудры. Потом мне стало известно, что мессер Панцано, мессер граф Аверардо и вот этот юноша, — он кивнул в сторону Тамбо, — вместе с сотнями добровольных помощников, вместе с кузнецами, которые по ночам тайно ковали наконечники для стрел, что все они день и ночь собирают оружие. И я окончательно убедился, что нас ждет большая смута, может быть, настоящее восстание. Но мне еще не были известны ваши планы. И не только мне. Ни приоры, ни Гонфалоньер справедливости, ни капитан народа — никто даже не подозревал да и сейчас не знает о грозящей буре, хотя тысячи людей готовились к ней. И только два дня назад, в прошлое воскресенье, я узнал, чего вы хотите. Да, друзья мои, в Ронко среди двух тысяч ваших товарищей был верный мне человек…

— Предательство! — вскакивая с места, крикнул молодой аппретурщик Бетто ди Чьярдо. — Нас предали!

Этот крик, как искра, брошенная в стог сена, разом воспламенил всех.

— Имя! Как его имя?.. Смерть предателю!.. Скажи, кто нас предал? — закричали со всех сторон.

Сальвестро скрестил на груди руки и с невозмутимым видом стал дожидаться, когда умолкнет шум.

— Нет, друзья мои, — сказал он, когда крики немного утихли, — я вам не скажу его имени. Вы еще пристукнете его сгоряча, а потом будете жалеть. Да и мне жаль лишаться преданного человека. Могу только поклясться, что, кроме меня, он никому не сказал ни слова, ни одной живой душе. Иначе на что бы он мне был нужен?.. Вы кричите «предательство», — продолжал он, повысив голос, — а скажите: если бы он или я задумали предательство, разве стал бы я вам рассказывать о том, что знаю? Разве пришел бы к вам один, безоружный? Что мешает вам запереть меня в этом доме, связать и держать заложником, наконец, просто убить? Подумайте, разве мое поведение похоже на предательство?

— Мы вас ни в чем не обвиняем, — негромко произнес Камбини. — Но вы сказали нам либо слишком много, либо слишком мало.

— Сто раз справедливо, клянусь спасением моей души! — воскликнул Сальвестро. — И мое единственное желание — чтобы мы сказали друг другу всю правду, дабы между нами воцарилось полное доверие, какое должно быть между друзьями и союзниками.

— Союзниками? — усмехнувшись, с горечью проговорил Марко ди сер Сальви Гаи. — Кто же это хочет к нам в союзники?

— Те, кто мне доверяет, от чьего имени я сейчас говорю с вами, — ответил Сальвестро. — Те, кто, подобно вам, с утра до ночи гнет спину и живет в подчинении и бедности, — младшие цехи. Разве не схожи ваши чаяния, как братья-близнецы, разве не общий у вас притеснитель? И разве, скажите, не станете вы вдвое сильнее, действуя сообща? Чего вы добиваетесь, готовясь взяться за оружие? Вы не хотите подчиняться богатым горожанам, владельцам мастерских, на которых вы работаете. Но ведь и младшие цехи не хотят быть в подчинении у старших цехов, не хотят быть зависимыми от них во всем. Вы не хотите более быть людьми без всяких прав, вы хотите стать такими же гражданами Флоренции, как все остальные ее жители. Хотите ли вы все стать мастерами или даже владельцами мастерских? Нет! Вы говорите: мы будем исполнять ту же работу, что прежде, делать то, что умеем и привыкли делать, если только, конечно, нам будут лучше платить, но мы хотим, чтобы во Флоренции для всех граждан, и бедных и богатых, был один закон, чтобы бедные граждане пользовались уважением наравне с богатыми, чтобы они вместе решали все дела. Но ведь того же хотят и младшие цехи!

— По-вашему выходит, что мы, что цеховые — одно и то же! — вставая с места, воскликнул Сын Толстяка. — А разве это так? На самом-то деле мы и они — это небо и земля. Я уж не говорю о мясниках или кузнецах, но взять тех же ветошников, или плотников, или кожевников, или торговцев, да кого хотите — все в своем цехе. А что это значит? А это значит, что каждый ремесленник, какой-нибудь дубильщик кож или лудильщик, знает: чуть что — в обиду его не дадут! А взять нашего брата, хоть шерстобита, хоть чесальщика, даже того же ткача, — кому какое дело, как его обирают и притесняют? Кому за него заступиться?

— Вот именно! То-то и оно! — раздалось сразу несколько голосов. — Одно дело — в цехе, другое — на милости у шерстяника!

— Да кто же с этим спорит? — повысив голос, чтобы перекричать шум, воскликнул Сальвестро. — Конечно же, у вас есть и свои заботы, и свои обиды, и свои требования. Вы хотите иметь своих консулов, прямее говоря — желаете создания своего цеха, цеха наемных рабочих. Это справедливо. Вы требуете навсегда уничтожить должность чужеземного чиновника, изгнать лиходеев из города, ибо они, аки псы, притесняют вас и мучают за малейшую провинность. И это ваше требование законно. Вы хотите, чтобы вам платили наполовину больше, чем сейчас. И опять справедливо…

— Что ты обо всем этом думаешь? — тихо спросил мессер Панцано, наклонившись к Ринальдо.

— Не знаю, что и сказать, — также шепотом ответил юноша. — Я не верю ему, не знаю, чего он хочет, что толкнуло его к нам, только уж никак не любовь к чомпи. Он их ненавидит. Месяц назад он подбил на восстание тощий народ, но, как видно, своего не добился. Теперь к чомпи примазывается…

— Но, друзья мои, — продолжал между тем Сальвестро, — никто же по доброй воле не выполнит ни одного вашего требования. Хозяева мастерских, где вы гнете спину, и не подумают расстаться с чужеземными чиновниками, которые так хорошо блюдут их интересы, и не прибавят вам ни кватрино. А советы и приорат ни за что не согласятся учредить новый цех. Вы можете добиться своего только силой, и чем сильнее вы будете, тем вернее добьетесь, не на словах, а на деле добьетесь исполнения своих требований…

— Конечно, ему наплевать и на нас и на младшие цехи, — прошептал Ринальдо, снова склонившись к рыцарю, — но в одном он, несомненно, прав: если к нам присоединится тощий народ, пусть даже ненадолго, мы станем намного сильнее… Намного! Да и сам Сальвестро… Он так много знает, что уж лучше иметь его союзником, нежели врагом.

Рыцарь кивнул, потом незаметно пересел ближе к Лоренцо Камбини и что-то тихо прошептал ему на ухо.

— Синьор Сальвестро, — вставая с места, проговорил Камбини, когда Медичи закончил свою патетическую речь, — я не мастер говорить и, может, не так выражусь, но, право слово, вы верно сказали: не признают нас за людей. И не один жирный народ. Тощие, особенно что позажиточней, тоже не очень нас жалуют: чомпи, мол, голодранцы… Так что если уж они к нам на подмогу идти вызываются, так, значит, не без выгоды. Выходит, мы им тоже нужны. Ну и слава богу. Хотят помочь — милости просим, со всей душой. Но одно скажу: такого, как в июньские дни, не будет. Мы решили драться, до конца стоять будем, до последнего, пока не признáют нас за людей. Пусть богатые так и знают. И еще пусть знают: если уж мы решились на такую крайность, если взялись за оружие и пошли на площадь, то не потому, что на чужое добро заримся. Грабить мы не будем и другим не позволим. Мы бедны, но мы не воры и не грабители, мы за справедливость деремся…

Он остановился, удивленный тем, что ухитрился произнести такую длинную речь, и смущенно добавил:

— А вам, синьор Сальвестро, спасибо на добром слове. Ведь мы только и слышим: чомпи, бесштанники. Так что кто к нам с добром, мы это очень чувствуем. А теперь пора расходиться. Белый день на дворе. Значит, как пробьют терцу, ждите сигнала. Ударят на Сан Фриано, а потом на Санта Мария дель Кармине, — значит, пора…

Все шумно поднялись со своих мест. Задули оплывшие свечи, распахнули ставни. На улице было совсем светло, хотя солнце еще не встало. Свежий утренний ветерок занес в душную комнату сердитое воркование голубей.

— Свежо на дворе, — зябко поежившись, заметил Лука ди Мелано.

В этот момент снизу донесся какой-то шум, громкие восклицания, кто-то, топая, взбежал по лестнице, с треском распахнулась дверь, и в комнату влетел запыхавшийся чесальщик по имени Бартоломео ди Якопо, вероятно за свою неимоверную силу прозванный Бароччо[9].

— Конуру пытают! — хрипло выкрикнул он.

— Кто? Где? С ума сошел! Говори толком! — закричали со всех сторон.

— Сейчас, братцы, отдышусь, — проговорил Бароччо. Увидев на столе кувшин с водой, он схватил его и принялся с жадностью пить прямо из горлышка.

— Да будет тебе! — дернув его за рукав, нетерпеливо воскликнул Сын Толстяка. — Говори, что случилось!

— Сейчас, — ответил Бароччо, оторвавшись наконец от кувшина и вытирая губы рукавом. — Так вот. Ушел я от вас и, как условились, двинул прямо ко дворцу Стефано. Предупредил, чтобы были готовы, насчет ворот Сан Барнаба условился, одним словом, все обговорил — и назад. Иду и думаю: «Как бы меня стража не сцапала — рассвело совсем». Только прошел Старый мост, гляжу — бежит Никколо, часовщик, взъерошенный весь, а на самом лица нет. Я его цап: что такое, говорю, стряслось, куда ты как угорелый среди ночи? А он слова сказать не может, задохся совсем. Посадил я его на приступку, отдышался он маленько и все мне рассказал. Сидит он, значит, у себя в башне, вдруг слышит внизу голоса. Он сразу узнал — Гвиччардини, Гонфалоньер наш новый, с канцлером разговаривают, а меж ними сер Нуто, как бес, встревает. «Двоих негодяев я уже допрашивал, говорит, Паголо дель Бодда и Филиппо ди Симоне…»

— Так их тоже схватили? — воскликнул Сын Толстяка.

— То-то и оно! — ответил Бароччо. — Так вот. «Я, говорит, их допрашивал в капелле, перед распятием, и оба говорят одно и то же, что, мол, завтра, как пробьет терцу, поднимется волнение». Тут Гвиччардини кому-то приказывает, чтобы к утру на площади собрали двести пятьдесят копьеносцев из охраны приората, сверх того цеховые ополчения, а канцлер спрашивает у сера Нуто, назвали ли, мол, негодяи своих зачинщиков. «Нет, синьор Салутати, — отвечает сер Нуто, — они говорят: мы, мол, люди маленькие, никого не знаем, Симончино, мол, главный, у него спросите». Ну, тут они втроем решили у Конуры все выпытать. «Испытаем, говорят, его на дыбе, чтобы сказал правду». Немного погодя Никколо слышит — привели Конуру. Сер Нуто ему говорит: мол, твои товарищи во всем признались, а ты скажи, кто у вас зачинщиками. «А этого, — говорит Конура, — я вам не скажу». — «Ладно, — говорит сер Нуто, — попробуешь дыбы, так поумнеешь». Никколо сидит ни жив ни мертв, не знает, что делать, то ли бежать к нам, то ли слушать. И тут вдруг Конура как закричит. Часовщик говорит, даже голоса его не узнал. Долго кричал. Когда Никколо мне рассказывал, так аж дрожал весь. «До гробовой доски, говорит, этот крик помнить буду».

— У, ироды!.. — сжимая кулаки, пробормотал Лука ди Мелано и выругался сквозь зубы.

— Потом Конура замолчал, — продолжал Бароччо, — а сер Нуто опять к нему: кто зачинщики. «Хорошо, — говорит Конура, — скажу. Аммонированные зачинщики: аптекарь Джованни Дини, мостильщики Гульельмо и Андреа и Мазо, веревочник. А больше никого не знаю».

— Молодец Конура! — воскликнул Камбини. — Пусть-ка поищут их! Их и в городе-то нет!

— То-то и оно! — подхватил Бароччо. — И Никколо это сразу сообразил. Не выдал нас Конура! Но тут часовщик понял, что пора ему выбираться, дело спасать и Конуру выручать. Наврал с три короба стражникам и давай бог ноги…

— Куда же он побежал, не сказал тебе? — спросил Камбини.

— Как же не сказал? Побежал домой за оружием. Буду, говорит, народ поднимать, потому, если раньше срока не начнем, крышка нам.

— Верно рассудил старик, — заметил Камбини. — Ну, ребята, с богом, — добавил он, обращаясь к вожакам чомпи, сгрудившимся тесным кольцом вокруг Бароччо. — Ждите в условных местах, как договорились.

— И запомните, — выступая вперед, торжественно проговорил Сальвестро Медичи, — все мы, и тощий народ, и Восемь войны, все мы с вами. Мы уж придумаем, как выручить вашего товарища…

— Мы сами его выручим, — нахмурившись, прервал его Камбини. — Пойдем на площадь и скажем, чтобы отдали нам всех троих. А не захотят, мы в два счета дворец спалим, вместе с приорами и сером Нуто.

— Пора, друзья, а то как бы не опоздать, — сказал Бароччо и первый направился к двери.

Следом за ним, стараясь не шуметь, вышли и остальные. В комнате, кроме Ринальдо и мессера Панцано, остались только Тамбо, Сын Толстяка и Лоренцо Камбини.

— Тамбо, — проговорил мессер Панцано, — спроси у жены, готово ли знамя.

Молча кивнув головой, Тамбо вышел и скоро вернулся, пробормотав:

— Сейчас принесут.

Через несколько минут дверь отворилась, и в комнату вошла Катарина, неся перед собой сложенное в несколько раз белое шелковое полотнище. За ней, словно почетная стража, шли Мария и Эрмеллина. Подойдя к мужчинам, порозовевшая от волнения Катарина поклонилась и передала им свою драгоценную ношу.

— Да принесет оно вам и славу и победу, — сказала она и снова поклонилась.

— Аминь, — тихо произнес мессер Панцано.

Знамя развернули и, поддерживая за углы, стали рассматривать. Посреди белого полотнища парила искусно вышитая Катариной крылатая фигура ангела в длинных голубых одеждах. В одной руке ангел держал меч, в другой — крест. Такой же точно ангел, символ единства всех обездоленных и угнетенных жителей Флоренции, реял над головами обреченных соратников Чуто Брандини три десятилетия назад. Завтра под сень его крыл встанут их сыновья и внуки. Будут ли они счастливей и удачливей своих отцов и дедов? Кто знает?

— Будто и вправду летит, — тихо проговорил Камбини.

Тамбо с гордостью и нежностью посмотрел на жену, потом отвел взгляд и, ни к кому не обращаясь, негромко сказал:

— Пора.

— Верно, — подхватил Камбини, — давно пора.

Знамя аккуратно сложили, Сын Толстяка запихал его под рубашку и вместе с Тамбо, мессером Панцано и Камбини быстро вышел из комнаты.

Ринальдо, которому строго-настрого приказали и носа не высовывать из дому, пока за ним не придут, со вздохом посмотрел им вслед и, стараясь ступать как можно увереннее, чтобы Эрмеллина не заметила его слабости, поплелся к своей постели.

Глава четвертая

из которой читатель узнает, как освободили Конуру и его товарищей

Всю жизнь Никколо дельи Ориуоли, смотритель башенных часов Дворца приоров, не знал никакой хвори. И только последний год, уже подобравшись к шестому десятку, стал жаловаться на боли в ноге. Нога болела к погоде. Пока светило солнышко и стояло вёдро, было еще так-сяк. Иногда старик даже забывал о ноге и без особого труда взбирался по бессчетным ступенькам на свою верхотуру. Но вот перед дождем, дня за два, за три, начинались его мучения.

В памятный день двадцатого июля нога старого часовщика заявила о себе еще с ночи, а к рассвету так разболелась — хоть кричи. По правде говоря, именно из-за нее он и остался на ночь в башне, ибо одна мысль, что придется спускаться по этим бесчисленным лестницам, тащиться через весь город домой, а назавтра чуть свет снова взбираться наверх, приводила его в ужас, и он предпочел ночевку в холодной башне, тем более что все равно не надеялся уснуть. Однако недаром, видно, говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. Как раз благодаря этому несчастному для него обстоятельству он и узнал об аресте Симончино и его товарищей.

Радуясь, что благодаря счастливой случайности сумел вовремя предупредить друзей о несчастье, и отдышавшись немного, он, прихрамывая и ругая шепотом непослушную ногу, побежал домой, мимо лавок золотых дел мастеров на Старом мосту, по улице Якопо, по Санто Спирито, мимо церкви Сан Фредьяно, пока наконец, совершенно обессилевший, не добрался до своего домика, приютившегося почти под самыми городскими стенами, у ворот Сан Фредьяно. Через минуту в недрах домика что-то загремело и разбилось, потом дверь распахнулась, и показалась фигура часовщика с арбалетом на плече.

— Некогда мне передыхать! — буркнул он, обернувшись на пороге, и заковылял вниз по улице.

Он не прошел и двух десятков шагов, когда в дверях появилась его жена, маленькая сухонькая старушонка, удивительно чистенькая и аккуратная, несмотря на ранний час, уже совершенно одетая, в белоснежном чепце на голове. Старушка волокла за собой по полу большой меч, кое-где потемневший от ржавчины.

— Постой! — крикнула она. — Никколо! Чем же ты будешь защищаться? Никколо!

Часовщик не остановился, только досадливо махнул рукой и что было мочи закричал:

— К оружию, люди добрые! К оружию! Приоры схватили Симончино! Сер Нуто, барджелло, пытает его во дворце! Люди! Вооружайтесь! Вооружайтесь, бедняки, если не хотите умереть!

Захлопали ставни, кое-где распахнулись двери. Наспех одеваясь, люди перекликались через улицу.

— Что так рано? — кричал кто-то из глубины комнаты.

— Симончино пытают! Надо выручать! — отвечали ему.

На сходке в Ронко было решено, что сигнал к началу выступления даст колокол церкви Санта Мария дель Кармине. К ней-то и побежал Никколо, крича на бегу о несчастье, постигшем Симончино. У церкви его встретил священник отец Аньоло. Оказалось, что звонаря еще нет и неведомо, когда он придет.

— Как же быть, падре? — взволнованно воскликнул часовщик. — Ждать-то нет никакой возможности!

— Видно, придется мне самому, — поколебавшись минуту, ответил священник и, задрав рясу, чуть не бегом стал взбираться по крутым ступеням колокольни.

Часовщик поднял голову и стал ждать, кляня в душе медлительность священника. Наконец сверху донесся первый короткий, неуверенный удар колокола, за ним другой, третий, и вот уже все вокруг, весь воздух загудел медным звоном, особенно громким и неожиданным в этот ранний час. На голос Санта Мария дель Кармине откликнулся Сан Пьеро Гаттолино и почти тотчас Сан Никколо. Потом издали, от Старого моста, донесся колокол Сан Стефано, к нему присоединились колокола Сан Пьеро Маджоре, наконец ударили у Сан Лоренцо. От колокольни к колокольне, заполняя все небо, плыл над Флоренцией набатный звон. Однако он нисколько не походил на тот торжественный и праздничный благовест, тот ликующий, иногда чуть ли не озорной перезвон, который оповещал жителей Флоренции о великом празднике воскрешения спасителя. Нет, сейчас этот звон был тревожным и злым, он не пел о празднике, он кричал о беде.

Хотя сигнал был подан намного раньше условленного срока, среди восставших не было заметно и тени замешательства. Как было решено в Ронко, по первому удару колокола чомпи, вооружившись кто чем мог, стали собираться в условленных местах. В приходе Санто Спирито, по ту сторону Арно, вокруг Никколо дель Ориуоли, Баккано и Лоренцо Рикомани собралось больше тысячи человек. В Сан Стефано, куда послали Тамбо и Гаи, набралось четыре сотни. У Сан Пьеро Маджоре, где во главе отрядов встали Сын Толстяка, Лука ди Мелано и Лоренцо ди Пуччо Камбини, в полном порядке стояло восемь сотен восставших. И, наконец, в Сан Лоренцо из Беллетри и соседних кварталов, заселенных беднотой, под начало Камбио ди Бартоли, Бетто ди Чьярдо, заменившего Симончино, и еще пятерых чомпи собралось такое количество бедноты, что подсчитать их не было никакой возможности.

Первым на площадь вошел отряд из Сан Пьеро Маджоре. Впереди шел Сын Толстяка со знаменем чомпи, укрепленным на высоком древке. Следом за первым отрядом через узкую улицу Вакеречча пришел второй — из Сан Стефано. Скоро всю площадь и прилегающие улицы заполнили отряды вооруженных чомпи. Никогда доселе Дворец приоров не видел у своих стен такой огромной дикой толпы, нечесаной, босоногой и грязной. Казалось, какой-то великан свалил к его подножию все тряпье, какое только нашлось в городе. Впрочем, среди этого скопища оборванцев попадались островки почище. В большинстве своем они жались к стенам домов, окружающих площадь, и состояли из учеников, подмастерьев и членов младших цехов, тех, что победнее, которые, услышав колокола, также побежали ко дворцу и присоединились к восставшим.

Каждый новый отряд вступал на площадь с криком: «Да здравствует народ и цехи!», и тогда тысячеголосый гам, висевший над площадью, взрывался ответным громовым кличем: «Да здравствует народ и цехи! Народ и цехи!»

Камбио ди Бартоли и часовщик, пришедшие на площадь позже других, с последними отрядами, протолкались вперед, к самому дворцу, где под знаменем с летящим ангелом, окруженные тесной толпой чомпи из прихода Сан Пьеро Маджоре, стояли Сын Толстяка, Гаи, Тамбо и Лоренцо ди Пуччо Камбини.

— Верните нам людей, которых вы держите там, наверху! — кричали из толпы. — Верните Симончино!

— Отпустите Конуру! — ревел кто-то голосом, похожим на иерихонскую трубу.

— Или вы их отпустите, или мы всех вас сожжем во дворце! — крикнул Камбио.

Наверху безмолвствовали. Можно было подумать, что дворец необитаем.

— Небось уже прикончили Конуру, вот и молчат! — раздался чей-то голос.

— Смерть негодяям! Сжечь их всех! Отомстим за Симончино! — закричали со всех сторон.

Внезапно кто-то крикнул:

— К дому гонфалоньера!

Толпа зашевелилась. Десятка три чомпи с криками: «К дому гонфалоньера! Сожжем его! Спалим дом Гвиччардини!» — бросилась к улице Вакеречча.

Никто из вожаков чомпи не смог бы задержать их, даже если бы захотел это сделать. Поэтому Лоренцо, обернувшись к Гаи, ограничился тем, что велел ему последить, чтобы не было грабежей.

— Чтоб ни одной нитки, слышишь? — крикнул он ему вслед.

— Нет, видно, одними криками ничего не добиться, — проворчал Лука ди Мелано. — Дай-ка твой лук, приятель, — добавил он, обратившись к стоявшему рядом чесальщику.

— Я и сам умею, — ответил тот и, натянув тетиву, пустил стрелу в одно из окон дворца.

В ту же минуту еще десятка полтора стрел, пущенных из луков и арбалетов, взвились над толпой и скрылись в черных проемах дворцовых окон.

— Так-то лучше, — пробормотал Лука. — А ну-ка, ребятки, — крикнул он, обернувшись к толпе, — ну-ка, еще по одной!

Пока восставшие кричали и метали стрелы, которые никому не могли причинить вреда, а лишь символизировали решительные намерения людей, заполнивших площадь, за стенами дворца, в зале, выходившем окнами на площадь, шла жестокая перепалка. Решалась судьба арестованных чесальщиков.

После долгих и бесплодных споров, когда все устали, потому что приходилось напрягать голос, чтобы перекричать шум, долетавший с площади, поднялся Пьероццо Пьери, приор от прихода Санта Кроче.

— Мой друг Аламано Аччайуоли прав, — сказал он. — Мы не сможем уважать себя и в глазах всего народа прослывем трусами и ничтожествами, если позволим этому сброду, — он кивнул за окно, — командовать нами, синьорами Флоренции. Не мы должны их бояться, а они нас. И чтобы показать им наше презрение, я предлагаю отдать им их драгоценных оборванцев в двух кусках[10]. Если надо будет, наш барджелло с удовольствием поможет нам в этом, не так ли, сер Нуто?

Сер Нуто улыбнулся и развел руками, как бы желая сказать: «За мной дело не станет».

В этот момент в окно влетела стрела, с огромной силой пущенная из арбалета. Чиркнув по верхней перекладине, она отлетела почти к середине зала, туда, где стоял стол, и вонзилась в скамью, пригвоздив к ней щегольские штаны сера Нуто. Сам барджелло, по счастливой для него случайности, остался цел и невредим, если не считать царапины, которую стрела оставила у него на мягком месте. Однако в первую минуту, услышав стук и почувствовав боль, он страшно перепугался. Вскрикнув, он схватился рукой за больное место, нащупал стрелу и завопил не своим голосом.

— Боже мой! Что случилось? Что с вами, сер Нуто? — закричали со всех сторон встревоженные приоры.

— Убили! — взвизгнул барджелло. — Ай! Ай! Убили!

— Кого убили? — оглядываясь по сторонам, спросил Салутати.

— Меня! Меня убили! — со слезами в голосе ответил барджелло.

— Полно, сер Нуто, успокойтесь, — проговорил бледный как полотно Луиджи Гвиччардини. — Встаньте, посмотрим, что с вами такое.

— Не могу! — в отчаянии крикнул сер Нуто, дергаясь, как жук на булавке.

Под конец с помощью одного из приоров он все же встал на ноги и, оставив на скамье изрядный лоскут своих роскошных штанов и мелькая прорехой, сверкавшей на самом неприличном месте, отбежал к дверям, подальше от окна.

— Это уже не шутки, синьоры, — сказал Гвиччардини, указав на стрелу, торчавшую из скамьи. — Эй, — крикнул он приставу, стоявшему у дверей, — позвать сюда Нофри!.. Чем, позволь тебя спросить, заняты твои люди? — строго проговорил он, когда запыхавшийся капитан дворцовой стражи вбежал в зал. — Смотри, какие подарки посылают нам эти негодяи.

— Ничем не заняты, ваша милость, — ответил Нофри, равнодушно взглянув на стрелу. — Стоят и смотрят…

— Вот как!. Смотрят! — воскликнул Гвиччардини. — И не могут отогнать эту чернь подальше от дворца?

— Прошу прощения, синьор, — ответил Нофри, — у меня всего восемьдесят человек. Было бы безумием…

— Почему восемьдесят? — удивился Гвиччардини. — Вчера еще цеховым ополчениям приказано было прислать ко дворцу не меньше трехсот человек.

— Никто не пришел, — сказал Нофри. — Побоялись.

— Негодяи! Трусы! — вскричал Гвиччардини. — Синьоры, — продолжал он, обращаясь к приорам, — у нас нет другого выбора…

— Смотрите! — внезапно крикнул сер Нуто, указывая на столб черного дыма, появившийся за окном.

Забыв об опасности, все бросились поближе к окну.

— Мой дом… — прошептал Гвиччардини. — Синьоры! — Голос его стал тоненьким, как у женщины. — Если мы станем упорствовать, если пойдем наперекор их требованиям, они убьют наших жен и детей у нас на глазах! Будьте благоразумны!

Никто не ответил ему ни слова.

— Нофри, — с внезапной твердостью сказал Гвиччардини, — сведи арестованных вниз. Я сам передам их этим… — Он замолчал, подбирая слово, но, так и не найдя его, махнул рукой и вышел из зала.

— Ничтожество! — процедил сквозь зубы Аччайуоли и, пожав плечами, направился к своему месту за столом.

В сумятице никто не заметил, когда ушел из зала канцлер Калуччо Салутати.

Пока во дворце спорили о том, отпустить или не отпустить троих пленников, на площади происходили события куда более значительные. Не успел Марко ди сер Сальви Гаи скрыться в толпе, как к Лоренцо и его товарищам торопливо подошел мессер Панцано, сопровождаемый сияющим графом Аверардо, который, засидевшись в четырех стенах, с удовольствием прислушивался к звону оружия и наблюдал за воинственно настроенными оборванцами, организованными не хуже настоящей армии. Так старый боевой конь, заслышав приближающуюся битву, раздувает ноздри и нетерпеливо бьет копытом, предвкушая ратную потеху.

— Фот нахалы! — воскликнул он, узнав, что приоры не хотят отпускать Конуру. — Мой софет: нато фсять тфорец, и фся нетолка! Я фишу, у них почти нет сольтат…

— Погоди, граф, прежде надо запастись индульгенцией, — прервал его мессер Панцано и в нескольких словах рассказал Лоренцо, Сыну Толстяка и их товарищам о плане, который пришел ему в голову, когда он вместе с графом проходил мимо дома исполнителя справедливости.

Вероятно, затем, чтобы оградить себя от нападения чомпи, тот выставил в окне знамя гонфалоньера, которое и привлекло внимание рыцаря.

— Конечно, народ вам сочувствует, — говорил он. — Люди же понимают: дальше вам невмоготу. И все-таки, как только вы начнете драться, поджигать дома, все станут глядеть на вас как на самоуправцев, чуть ли не разбойников. Уж так устроены люди. Если же у вас будет знамя гонфалоньера справедливости, тогда, сами понимаете… тогда совсем другое дело…

Предложение рыцаря было тут же одобрено всеми. Отобрать знамя гонфалоньера справедливости! Об этом они и не мечтали! Калоссо и Симоне Бьяджо вызвались помочь мессеру Панцано и, взяв с собой небольшой отряд, человек в пятьдесят, побежали к дому исполнителя справедливости.

А площадь бурлила, как кипящий котел. Стрелы одна за другой, словно проворные птицы, влетали в окна дворца. Кто-то приволок охапку хвороста и бросил у самых ног стражи, охранявшей вход во дворец. В другое время смельчак дорого бы поплатился за свою дерзость, теперь же, боясь рассердить толпу, стражники сделали вид, будто не замечают приготовлений восставших. Неожиданно из дверей вышел отряд солдат с алебардами. Когда солдаты расступились, взяв алебарды на караул, все увидели Симончино и обоих его товарищей.

— Конура! — крикнул Сын Толстяка и, как был, со знаменем чомпи в руках, бросился к другу.

В этот момент на пороге показался сам Гонфалоньер справедливости Луиджи Гвиччардини.

— Приоры решили проявить милосердие и освободить арестованных… — начал он.

— Да здравствует Гонфалоньер! Слава Гвиччардини! — крикнул одинокий голос.

Однако этот крик потонул в оглушительном реве толпы.

— Ага, испугались! Братцы, приоры-то струсили! — восторженно заорали со всех сторон.

Гвиччардини пожал плечами и в сопровождении солдат скрылся во дворце, так и не сумев произнести приготовленное заранее слово к народу.

После первых сбивчивых расспросов всех освобожденных, и Симончино, и Бодда, и Филиппо ди Симоне, измученных пытками, невзирая на их протесты, отправили по домам.

— Нынче и без тебя управимся, — сказал Сын Толстяка, легонько подталкивая Симончино в спину.

— Иди, иди, — добродушно улыбаясь, поддержал приятеля Тамбо. — Подумай о жене. Она же места себе не находит.

Наконец всех троих спровадили с площади, поклявшись им, как только представится случай, посчитаться по-свойски с их мучителем сером Нуто.

Солнце уже поднялось довольно высоко над крышами домов. Стало припекать. Многим наскучило топтаться без толку на площади, тем более что главное их требование было уже выполнено — арестованных отпустили на волю. Раздались крики:

— Айда жечь дома! Чего ждем? Как решили в Ронко, так и надо делать!

— Погодите! — крикнул Лоренцо. — Сейчас принесут знамя гонфалоньера справедливости!

И, словно услышав его голос, в дальнем конце площади раздались крики: «Знамя справедливости! Знамя справедливости!» Толпа потеснилась, освободив узкий коридор, в котором показались Калоссо и Симоне Бьяджо со знаменем гонфалоньера в руках. За ними шли мессер Панцано, граф Аверардо и чомпи, принимавшие участие в захвате знамени.

— Братья! — громовым голосом закричал Калоссо, потрясая знаменем. — Справедливость на нашей стороне! Право в наших руках! Покараем же наших врагов! Покараем богачей!

Площадь ответила грозным ревом:

— Спалим их дома! Спалим дома жирных! Пусть-ка они отощают! Жечь дома! Жечь дома!

Ближе всех к площади стоял огромный особняк богатейшего шерстяника Флоренции Доменико Уголини, своей жадностью, бессердечием и жестокостью снискавшего, пожалуй, наибольшую ненависть чомпи. К его-то дому в первую очередь и направилась огромная толпа, предводительствуемая Калоссо и Симоне Бьяджо, которые, вдвоем держась за древко, несли впереди знамя гонфалоньера справедливости.

Сын Толстяка, по-прежнему не выпускавший из рук знамя чомпи, хотел было идти вместе с ними, но мессер Панцано остановил его.

— Постой, Мео, нам в другое место, — сказал он. — Надобно уничтожить все бумаги и долговые книги цеха Ланы. Народ не должен оставаться должником жирных. За мной, друзья, ко дворцу цеха Ланы!

— Погоди, мессер Панцано, — вмешался Лоренцо. — В Ронко мы ничего не говорили о дворце цеха Ланы. Это будет самоуправство.

— В Ронко мы не говорили и о знамени справедливости, — возразил рыцарь. — Но теперь оно в наших руках, и поэтому все, что мы делаем, законно. Сейчас, — добавил он, обращаясь к Лоренцо, — вы должны думать не столько о себе, сколько о своих детях…

— Мессер Панцано говорит дело, — сказал Тамбо.

— Ко дворцу Ланы! — воскликнул Сын Толстяка. — В конце концов, с нами ангел, — он указал на знамя, развернувшееся на ветру. — В одной руке у него крест, зато в другой — меч!

Лоренцо махнул рукой.

— Ладно, — проговорил он. — Не забудьте только, что рядом с дворцом Ланы стоит дом чужеземного чиновника. Уж этого-то кровопийцу жалеть нечего!

— Будь спокоен, не забудем! — крикнул Сын Толстяка и, став во главе отряда из прихода Сан Пьеро Маджоре, быстрым шагом повел его к улице Шерстяников.

— А нам, друзья, в Ольтрарно, — обращаясь к оставшимся на площади чомпи, громко проговорил Лоренцо. — К домам Ридольфи!

Весь день тысячные толпы чомпи ходили по городу и поджигали дома богачей. Вслед за Уголино с гневом бедноты пришлось познакомиться некогда всемогущему Николайо Альбицци — все три его дома были сожжены дотла. Лишь обгоревшие руины остались от роскошных палаццо Филиппо Корсини, Коппо дель Кане, Андреа Бальдези, от дворца крупнейшего банкира Симоне ди Риньери Перуцци, от богатых домов Андреа ди Сеньино, Риформаджони, Микеле ди сер Лотто… Голодные, босоногие оборванцы, никогда доселе и в руках не державшие золотых флоринов, самоцветных каменьев и бархатных одежд, с каким-то бесовским упоением, с безумным восторгом бросали в огонь деньги и драгоценности, богатую одежду и сукна, всевозможные яства, съестные припасы и серебро. Когда запылал палаццо Доменико Уголини, жена его, выскочившая второпях, чтобы не оказаться в огне, как безумная кинулась назад. Все ахнули и уже не чаяли увидеть ее живой, но она все же выбралась на волю, полуослепшая от дыма, с двумя ларцами в руках.

— Что тут у тебя? — спросил пожилой чомпо, руководивший уничтожением имущества богача шерстяника.

Женщина не ответила, только крепче прижала к себе свои сокровища.

— Отдай, нельзя, — сказал чомпо.

— Ишь ты, как вцепилась! Как же, жалко расставаться! Отдай, все равно ворованное впрок не пойдет! У нас награблено!.. — закричали со всех сторон.

— Смотри! — подскакивая к женщине и дергая себя за лохмотья, крикнул донельзя оборванный и худой как щепка чесальщик. — По чьей милости я такой?

— Отнять — и в огонь! — крикнули из толпы.

Несколько рук вырвали у женщины ларцы, на землю посыпались золотые флорины и драгоценные украшения.

— Изверги! Кретины! — исступленно закричала женщина. — Зачем жечь добро? Не даете мне, возьмите себе! Добро ведь, собаки!..

— Не надо нам чужого, — сказал пожилой чесальщик. — Мы не с тобой воюем — с богатством, с жадностью твоей и твоего мужа.

По его знаку с земли подобрали все до последней монетки, затолкали в ларцы и забросили их в окно, туда, где трещало и рвалось наружу рыжее пламя.

Хотя по всему городу, будто гигантские костры, пылали дома, конюшни и всякие другие постройки, принадлежащие богатым пополанам, пострадавших не было. Никто даже не обжегся.

Перед тем как запалить очередной дом, чомпи осматривали все его комнаты, следили, чтобы кто-нибудь случайно не остался в огне, помогали выводить больных и старых, сами выносили детей, выпускали лошадей, собак, обезьян и пташек, живших в клетках. Первая кровь пролилась у дома Сеньино, и это была кровь их товарища, который, воспользовавшись сумятицей, прихватил в кухне курицу и кусок солонины и попытался удрать со своей добычей через задние двери. Однако дом был окружен со всех сторон, похитителя тотчас увидели и остановили.

— Братцы! — испуганно моргая, заискивающе залепетал он. — Братцы! Ребята у меня… Трое… Второй день не жравши… Смилосердствуйтесь!..

— Ребята? — крикнули ему. — А у нас кто, щенята? Нашим, думаешь, манна с неба сыплется? Бросай, не позорься!

— На-ка вот! — делая неприличный жест, злобно крикнул чомпо и грязно выругался. — Мало, что ли, пожгли? Убудет от вас, что ли?

— Убудет! — наступая на похитителя, воскликнул аппретурщик Бетто ди Чьярдо. — Мы не воры и не грабители и не позволим, чтобы из-за тебя в нас тыкали пальцем и говорили: жулье. Мы хотим правды и справедливости!

— На черта мне ваша правда! — крикнул чомпо. — Не было ее и не будет!..

— Ах ты гнида! — сквозь зубы пробормотал Чьярдо и, вырвав у стоявшего рядом чомпо копье, ударил им похитителя.

Тот выронил и солонину и курицу, схватился за плечо, где на рубахе расползалось багровое пятно, и молча побежал прочь. Курицу поймали, сломали ей ноги и вместе с куском солонины бросили в огонь.

Глава пятая

где будет рассказано о том, почему Сальвестро Медичи пришлось оказаться незваным гостем в доме синьора Алессандро

Солнце еще далеко не добралось до Фьезоланских холмов, когда все уже было кончено. Все дома, какие на сходке в Ронко решено было спалить, стояли дымящимися черными руинами, улицы пропитались кислым угаром, от которого слезились глаза и першило в горле. Лавки, мастерские, окна и двери домов были наглухо закрыты. Жители, всегда в этот предвечерний час собиравшиеся на скамейках у своих дверей, боялись и нос высунуть на улицу. Только шумные толпы голытьбы, грязных, лохматых оборванцев, возбужденных, голодных, но веселых и гордых собой, громко перекликаясь, бродили по безмолвным улицам и переулкам Флоренции, стекаясь к площади Синьории, откуда рано утром начали свой опустошительный набег на дома ненавистных притеснителей. Скоро всю площадь и соседние улицы снова залило людское море. Приоры, закрывшись во дворце, не подавали признаков жизни. Дворцовая стража скрывалась за воротами и внутри дворца, многолюдный гарнизон приставов и солдат соседней с Дворцом приоров крепости — дворца подеста — запасся провиантом и не помышлял о вылазке. Цеховые ополчения, на которые правительство Гвиччардини возлагало столько надежд, не рискнули выйти на улицу. Сытая, богатая, почтенная, благополучная Флоренция, объятая страхом, затаилась за глухими ставнями и дубовыми дверями своих домов, отдав улицы, площади, мосты, весь город во власть бедноты, и не просто бедноты, а самой рвани, самой мелкоты, чесальщикам, шерстобитам, аппретурщикам, ткачам и всякому другому рабочего люду, живущему своим трудом, — во власть чомпи. И они, хоть и были неучены, грубы, неотесанны, сразу поняли это. Каждый из многотысячной толпы гордо поднял голову, почувствовал себя победителем, впервые ощутив, что он что-то значит. И каждому захотелось как-то выразить это непривычное чувство, чем-то проявить свою власть. Это желание незримыми токами пронизало всю огромную толпу, запрудившую площадь, все будто ждали чего-то.

— Что ж, так и разойдемся? — ни к кому не обращаясь, пробасил Калоссо.

— Надо бы хоть похвалить кое-кого, — сказал Лоренцо. — Сказать что-нибудь… Если бы я умел…

— Тамбо, скажи, ты же умнее нас всех, — лукаво усмехнувшись, предложил Гаи.

Молодой чомпо покраснел и махнул рукой.

— Придумаешь! — буркнул он.

— Я скажу! — внезапно воскликнул Лука ди Мелано.

Ему не стоялось на месте, живая его натура требовала действия. Он вскочил на тумбу, уцепился рукой за кольцо у ворот и сразу оказался над толпой, выше голов, которые колыхались, как рябь на заливе, стиснутом серыми утесами домов, окружавших площадь.

— Братья! — крикнул он как только мог громче.

Его заметили, гул, висевший над площадью, утих.

— Чомпи! — продолжал Лука. — Так прозвали нас жирные. Они говорили — чомпи, а думали — рабочая скотина. Теперь они увидели: чомпи — люди не хуже их. Обойдите город — где они, где жирные? Попрятались! Где их защита, где лучники, копьеносцы, где их ополчение? Сидят по домам. Нас боятся. Слышите, чомпи? Нас боятся! Потому что мы люди. Не разбойники, не воры — люди. И встали за справедливость. И мы добьемся правды, добьемся справедливости!

— Добьемся! — крикнули из толпы. — Да здравствует народ и цехи!

— Да здравствует народ и цехи! — понеслось по площади.

— Чомпи! — крикнул Лука, махнув рукой. — Нынче у нас великий день. Его запомним не только мы, но и наши дети. И дети наших детей. И еще мы запомним тех, кто шел впереди. Вон стоит мессер Панцано. Он гранд, но он с нами. Это он вместе с Сыном Толстяка и маленьким отрядом взял дворец Ланы. Он сжег все долговые книги и освободил вас от несправедливых долгов и штрафов! Вот кто истинный рыцарь, рыцарь народа!

— Да здравствует мессер Панцано! — закричали внизу. — Да здравствует Сын Толстяка! Посвятим их в рыцари народа!

— Верно, друзья, посвятим их в рыцари народа! — подхватил Лука ди Мелано, заражаясь новой идеей. — И не только их, — с воодушевлением продолжал он. — Мы спалили дома Строцци или того же Перуцци, но мы не хотим их смерти, не желаем им зла. Мы сожгли их добро, потому что оно нажито неправедно. Они богатели, потому что грабили нас. А против них мы ничего не имеем. И пусть они сами убедятся в этом. Посвятим их в рыцари народа!

— А может, они не захотят! — крикнули из толпы. — Ты у них спросил?

— Пусть только попробуют! — ответил Лука. — Кто им честь оказывает? Мы, народ! Кто посмеет от нее отказаться?

Мысль посвятить в рыцари народа самых достойных своих товарищей и тем как бы закрепить, увековечить свою победу пришлась по сердцу всем без исключения. До сих пор привилегия возводить в рыцарское достоинство, отмечая этим заслуги особо отличившихся граждан Флоренции, принадлежала исключительно власть имущим и осуществлялась правительством. Народ мог лишь глазеть на торжественную церемонию и кричать, приветствуя новоиспеченных рыцарей. Теперь же впервые за всю многовековую историю Флоренции привилегия эта оказалась в руках народа, больше того, голытьбы, тех, кого прежде и за людей-то не считали, — в руках чомпи! Можно понять восторг, охвативший этих отверженных, и воодушевление, с каким они выкрикивали имена тех, кого великодушно желали отличить в минуту своего торжества.

Честь объявлять избранных рыцарями народа предоставили графу Аверардо. Панцирник Симончино ди Бьяджо вызвался принести рыцарские доспехи и меч, а нотариус Аньола Латини, помогавший чомпи еще во время сходки в Ронко, вооружившись пером, записывал имена тех, кого площадь удостаивала посвящения в рыцари.

Вслед за мессером Панцано, чесальщиком Гвидо Бандьера, булочником Вьери дель Порчелло и Сыном Толстяка выкрикнули имя Сальвестро Медичи. Затем серу Аньоло Латини велели внести в список имя самого гонфалоньера справедливости Луиджи Гвиччардини и еще несколько десятков имен, сплошь членов самых видных и богатых семей Флоренции, среди которых оказалось и имя Алессандро Альбицци. Многие почтенные флорентийцы, узнав, что чомпи намерены объявить рыцарями народа даже тех, чьи дома сами же сожгли, только презрительно улыбались и пожимали плечами, считая такую непоследовательность проявлением глупости и рабской психологии взбунтовавшихся плебеев. Однако, побывай они на площади, им, может быть, пришлось бы переменить свое мнение. Глядя, с каким выражением эти плебеи выкрикивают имена Риньери и Симоне Перуцци, Гвидо Макиавелли, Томмазо Строцци и Алессандро Барди, Вьери Камби, Спини и других жирных пополанов, невозможно было отделаться от мысли, что делают они это неспроста, что, выкликая то весело, то с насмешкой имена самых Влиятельных людей коммуны, они хотят не столько показать себя великодушными хозяевами государства, сколько продемонстрировать свое превосходство над любым богачом Флоренции, начиная с самого главы правительства.

Сальвестро Медичи посланцы чомпи нашли в его доме на виа Мартелли. Выслушав их, глава партии Восьми войны без тени улыбки поблагодарил за оказанную ему честь и обещал тотчас прийти на площадь.

— Впрочем, постойте, — воскликнул он, узнав, что им еще предстоит посетить дом Алессандро Альбицци. — Зачем вам лишний раз тащиться по жаре? Перед вашим приходом я как раз собирался к синьору Алессандро. Я и передам ему ваши слова.

«А то как бы он не велел прогнать вас палками», — добавил он про себя.

В комнате, куда провели Сальвестро, кроме хозяина дома, находился еще Микеле ди Ландо. С тех пор как хозяин отличил его своим вниманием, Ландо уже не раз появлялся в этой комнате, приходя то с докладом, то с доносом, каждый раз стараясь всячески выказать свою преданность. На сей раз он принес две вести, обе неприятные. Первая весть была о том, что чомпи сожгли все три дома синьора Николайо. Второе известие, принесенное надсмотрщиком, заинтересовало Алессандро гораздо больше, хотя на первый взгляд оно было куда менее значительно, нежели первое.

— Помните, ваша милость, записку, которую я вам принес? — спросил Микеле ди Ландо.

— Ну и что? — прервал его синьор Алессандро. — Что ты вспомнил о записке?

— Так вот, — продолжал надсмотрщик, — вчерашний день моя мать отправилась к одной синьоре за бельем… жить-то ведь надо… Идет, значит, мимо Нунциаты, там на паперти вечно нищие толкутся… Идет и вдруг видит того самого старика, что ей в тюрьме ту записку сунул. Сидит среди нищих, и собака при нем, какие со слепыми ходят. Прошла мать мимо, а потом сомнение ее взяло: какой же он, думает, слепой, коли он зрячий? Дай, думает, еще раз взгляну, может, обозналась. Возвращается, а слепого уж и след простыл, ни его, ни собаки…

Микеле продолжал еще что-то говорить, но синьор Алессандро больше его не слушал. Чекко. Опять этот проклятый Чекко! Когда же конец, думал он, когда же злой рок перестанет преследовать его? Когда-то он полюбил женщину, впервые и на всю жизнь, но она предпочла скрыться от него в могилу. Он вырастил, поставил на ноги племянника, но тот предал его, перебежав к врагам, к этим проклятым чомпи. Мария, к которой он относился, как к дочери, сбежала из дому, ночью, тайком, не попрощавшись. Все бегут от него, словно от зачумленного. И только этот проклятый Чекко, только он ходит где-то рядом, подстерегая момент, чтобы отомстить… Ничто не в силах удержать его, ни запоры, ни толстые стены, ни каменные норы Стинке! Смерть — вот единственная преграда, которую он не сможет преодолеть…

— Как думаешь, где он скрывается, где живет? — словно издалека, услышал он свой голос.

Микеле развел руками.

— Кто ж его знает? — проговорил он. — Может, с нищими у святой Урсулы. Коли так, его не выследить. Там у них вроде братства, один другого не выдаст…

Как раз в этот-то момент слуга и ввел в комнату Сальвестро Медичи. Поглощенный своими мыслями, синьор Алессандро не сразу понял, чего хочет от него почтенный глава партии Восьми.

— Посвящать в рыцари? — пробормотал он. — Кого посвящать? Какое мне до этого дело?

Пока Медичи с невозмутимым видом принялся снова объяснять сложившееся положение, лицо синьора Алессандро все больше багровело и наливалось гневом.

— Вот, значит, как! — почти шепотом процедил он, когда Сальвестро замолчал. — Мало им, значит, того, что они разорили отца, оставили его на старости лет без крова над головой? Они и из меня шута решили сделать, чтобы я перед всеми… на потеху всей этой черни… — Он задохнулся и некоторое время не мог произнести ни слова. — И вы, — с гневом взглянув на Сальвестро, продолжал он, — вы взялись передать мне их предложение?

Сальвестро грустно покачал головой.

— Это не предложение, — сказал он, — это приказ. Если вы не придете на площадь, вам придется разделить судьбу вашего отца. Они сожгут ваш дом и выгонят вас на улицу.

— Пусть! — крикнул синьор Алессандро. — Пусть я останусь нищ и наг, пусть вместе с побирушками буду валяться на мостовой, но никогда не унижусь перед этой сволочью!

Потратив добрые полчаса на бесплодные уговоры, исчерпав все доводы, какие только мог изобрести, Сальвестро наконец махнул рукой и отступился.

— Прощайте, синьор Алессандро, — сказал он, направляясь к дверям. — Уповаю, что, поостыв, вы все же послушаетесь голоса благоразумия и не допустите, чтобы вас притащили на площадь силой. — Потом, впервые взглянув на оборванца, молча стоявшего в сторонке, резко спросил: — Надеюсь, ты не забыл, чем обязан синьору Алессандро?

Микеле кивнул головой.

— В таком случае запомни, — продолжал Сальвестро, — завтра ты можешь понадобиться. Постарайся, чтобы тебя не пришлось разыскивать. Будь у моего дома.

На площади между тем царило то торжественно-приподнятое настроение, какое охватывает души людей, соединенных одним порывом в минуты знаменательных и важных событий. Тысячи оборванных, перемазанных сажей, голодных людей с наивной гордостью и восторгом наблюдали, как граф Аверардо в блестящем рыцарском шлеме без забрала посвящает в рыцарское достоинство их товарищей, таких же грязных, оборванных и голодных, как и они сами. К тому времени, как Сальвестро добрался до площади, уже были объявлены рыцарями народа и Сын Толстяка, и булочник Бери дель Порчелло, и мессер Панцано, и Гвидо Бандьера, чесальщик шерсти из мастерской Альбицци, и сам Гонфалоньер справедливости Луиджи Гвиччардини, который, умирая от страха, суетливо, с жалкой улыбкой благодарил чомпи за великую честь. Появление Сальвестро Медичи площадь встретила восторженным воем. «Да здравствует Сальвестро Медичи! Да здравствует защитник тощего народа! Слава другу чомпи!» — неслось со всех сторон.

Трое рыцарей, которых чомпи насильно привели на площадь, облачили Сальвестро в рыцарские доспехи и подвели к графу Аверардо, который вместе с панцирником Симончино ди Бьяджо стоял у ворот Дворца приоров. Граф велел Сальвестро опуститься на колено, слегка ударил его мечом по плечу и торжественно проговорил:

— Именем нарота Флоренции опьяфляю тепя рыцарем нарота! Фстань! Поклянись, что путешь ферен нароту!

— Клянусь! — сказал Сальвестро.

— Огонь и кровь! Огонь и кровь! — потрясая копьем и страшно вращая глазами, воскликнул Симончино ди Бьяджо.

Пока длилась эта церемония, вожаки чомпи, собравшись в кружок, принялись наскоро совещаться, что делать дальше. Мессер Панцано, как самый сведущий в ратном деле, предложил разделить чомпи на два отряда. Первый — шесть-семь тысяч человек — со знаменем гонфалоньера справедливости отвести на ночь в Беллетри, остальных — в Камальдоли.

— Где же в Беллетри? — спросил Лоренцо.

— Во дворце Стефано, лучше не придумаешь, — ответил мессер Панцано. — И на холме, так что, если приоры додумаются собрать отряд, легче будет отбиться, и среди своих.

Предложение рыцаря показалось всем очень дельным и без лишних слов было принято.

— А теперь, друзья мои, я ухожу, — проговорил мессер Панцано, с трудом удерживаясь от счастливой улыбки. — Нас с Марией ждет священник.

Глава шестая

о том, как Сальвестро Медичи дожидался, когда полоска света доберется до ножки стола

Красный, будто окрашенный кровью, луч света проскользнул в окно, задел лицо спящего в кресле Сальвестро Медичи, пробежал по полу и отпечатался на белой стене. Сальвестро открыл глаза, вытянул ноги и чуть не застонал: все мускулы ныли и болели, будто накануне его измолотили палками. Те два часа, которые он позволил себе подремать в кресле, может быть, и освежили его немного, но не дали отдыха усталому телу. Ему так не хотелось вставать, что под конец он решил сделать себе поблажку и посидеть еще немного, хотя бы до тех пор, пока светлая полоска на полу не доберется до ножки стола.

С каждым мгновением комната все больше наполнялась светом, на стенах заиграли цветные блики, веселые зайчики вспыхнули на завитушках золотых канделябров.

Утро, третье утро восставшего народа, разгоралось ярко и празднично, нисколько не похожее на вчерашнее, тусклое под свинцово-черными тучами, обрушившее на город такой небывалый ливень, что улицы и переулки в мгновение ока превратились в бурливые, пенистые потоки, непроходимые ни для пешего, ни для конного. И все же вчера Сальвестро был куда веселее, нежели сегодня, в это светлое утро…

Вчера ему казалось, что все идет так, как он задумал. После того как восставшие чомпи ретировались с площади в Беллетри, чтобы там, среди своих, охранять в течение ночи знамя гонфалоньера справедливости, их вожаки собрались на ночную сходку в церкви Сан Лоренцо. Туда же позвали глав младших цехов и Сальвестро, который говорил от имени партии Восьми. Особых споров не было. Чомпи хотели, чтобы все их требования были приняты законным порядком. «Мы не хотим ничьей крови, — говорили они, — мы не станем больше жечь дома. Пусть приоры и советы одобрят нашу петицию». Требования чомпи хорошо были известны Сальвестро и не слишком его заботили. Ему казалось, что если гонфалоньером справедливости будет послушный ему человек, то, несмотря на все свои старания, чомпи не смогут серьезно помешать исполнению его личных планов. Однако последующие события оказались для него полной неожиданностью.

Началось с того, что в самый ливень, когда потоки воды, смывая все, с шумом неслись по улицам, вожакам чомпи пришла мысль перед решительными действиями взять присягу верности у всех цехов, всех без исключения! Нашли смельчаков и разослали их в разные концы города с наказом: велеть главам цехов прислать своих людей с цеховыми знаменами в церковь Сан Барнаба. Это решение не на шутку встревожило Сальвестро. Он не мог не заметить, что с самого первого часа восстания чомпи повели себя как единоличные хозяева города! Вчера они придумали своей властью посвящать в рыцари всех, кого пожелают. Сегодня захотели, чтобы знамена всех цехов склонились перед их самозваным знаменем. Что же будет завтра? И какая роль останется ему, Сальвестро? Кланяться и благодарить, как он благодарил на площади эту голытьбу за то, что она вместе с рыцарским достоинством пожаловала ему доходы с лавок на Старом мосту? О том ли он мечтал, готовя заговор против партии, подбивая на мятеж младшие цехи, а теперь докатившись даже до дружбы с чомпи? В глубине души он надеялся, что ливень помешает выборным прийти в церковь, но они пришли. От двадцати цехов из двадцати одного. Только от цеха Ланы никто не пришел.

Пришли со своими знаменами и поклялись быть вместе с народом и следовать ему во всем, что бы он ни пожелал делать. Вожаки чомпи имели все основания радоваться счастливому завершению столь смелой затеи, однако мессер Панцано охладил их восторг.

— Не обольщайтесь успехом, — сказал он. — Сейчас большинство цехов подчинилось вам из страха — они боятся, что сожгут их мастерские. Но если вы будете сидеть сложа руки, страх их пройдет, они объединятся и пойдут против вас. И приоры вовсе не горят желанием одобрить ваши петиции. Они будут тянуть, сколько смогут, потому что ожидают подмоги из Валь ди Ньеволи. Поэтому, если хотите, чтобы ваша петиция была одобрена и стала законом, надо заставить приоров сделать это сегодня же. Для этого есть только один путь: захватить дворец подеста. Если, захватив судебную и военную власть и овладев знаменами всех цехов да еще знаменем гонфалоньера справедливости, вы прикажете приорам одобрить вашу петицию, они ее одобрят, клянусь моим мечом!

С помощью Леончино ди Франкино Сальвестро удалось предупредить подеста о готовящемся нападении чомпи. К тому же у него была еще надежда, что восставшей черни не удастся взять дворец, представлявший собой хоть и небольшую, но неприступную крепость с зубчатыми стенами и башней, построенную по всем правилам фортификационного искусства, как умели строить в старину. Но дворец не продержался и трех часов. После двухчасовой осады, когда с обеих сторон было уже по десятку убитых и много раненых, подеста вместе со своими людьми сошел вниз и сдался на милость победителей, потребовав только, чтобы оставили в неприкосновенности «камеру коммуны».

— Мы не воры, — хмуро пробурчал Рикомани и приказал отпустить солдат на все четыре стороны, а подеста отвести в дом Форезе Сальвьято.

Первое, что сделали чомпи, войдя во дворец, это сбили запоры тюремных камер и освободили шестерых чесальщиков, арестованных накануне. Затем под набатный звон дворцового колокола на верхушке башни установили знамя цеха кузнецов с изображенными на нем клещами, а в окнах дворца выставили знамя гонфалоньера справедливости и знамена всех цехов, за исключением цеха Ланы. Все бумаги и пергаменты, найденные у подеста и в комнате писцов, вытащили во двор и сожгли вместе с имуществом и хозяйством подеста. Однако «камера коммуны» осталась в целости и сохранности, хотя ее никто и не думал охранять.

Колокол на башне дворца подеста гудел не умолкая. Под его ликующий, призывный глас чомпи за какой-нибудь час захватили дворцы капитана народа, исполнителя справедливости и ведомство изобилия, помещавшиеся в Орсанмикеле, сожгли их имущество и все найденные там бумаги и документы. В одной из комнат дворца капитана народа Лука ди Мелано обнаружил огромное количество веревок, припасенных для расправы над восставшими. Весть о находке с быстротой ветра долетела до площади и дворца подеста, где на первое время обосновались вожаки чомпи (которых уже успели окрестить «гонфалоньерами тощего народа»). Веревки быстро разобрали и потом, нацепив на копья, весь день носили по городу, хвастаясь обретенной свободой и тем, что не повесили капитана народа, хотя он собирался перевешать их всех до последнего.

Как и предсказывал мессер Панцано, приоры без проволочки одобрили петиции чомпи и младших цехов. Теперь, для того чтобы петиции обрели силу закона, их надлежало передать на утверждение советам, которые должны были собраться на следующее утро.

До сих пор чомпи делали все, что хотели, не встречая ни малейшего сопротивления ни со стороны приоров во главе с гонфалоньером Гвиччардини, ни со стороны цехов. Захват дворца подеста сделал их полновластными хозяевами города. Хотя во Дворце приоров еще сидело законное правительство, во Флоренции уже жила и действовала новая власть. Она распоряжалась всей жизнью коммуны и даже издавала указы, которые под угрозой смертной казни должны были выполнять все жители города. Со всей отчетливостью Сальвестро понял это вчера вечером, когда чомпи с помощью крестьян из окрестных селений, следивших за передвижениями военных отрядов за стенами города, узнали о приближении к Флоренции нескольких отрядов пистойцев и пяти тысяч солдат, вышедших под командой Мильоре Гваданьи из Валь ди Ньеволи. Под окнами дворца снова загудела толпа, от приоров и гонфалоньера Гвиччардини потребовали, чтобы они приостановили продвижение отрядов, которые вызвали к себе на подмогу. Перетрусивший Гвиччардини приказал Сальвестро, как главе комиссии Восьми войны, выполнить требование чомпи, и тому ничего не оставалось, как, сжав зубы, подчиниться этому приказу. Добившись своего, чомпи, однако, не успокоились. Дождавшись, когда стража, посланная приорами, заперла на ночь городские ворота и возвращалась во дворец, Сын Толстяка, мессер Панцано и граф Аверардо с небольшим отрядом чесальщиков остановили солдат, обезоружили их и отобрали ключи. С этой минуты охрану мостов и всех городских ворот взяли на себя чомпи. Теперь никто, ни один человек, не мог без их ведома и разрешения ни войти в город, ни покинуть его. Узнав об этом, Сальвестро окончательно понял, что просчитался…

— Проклятье! — пробормотал он и с ненавистью взглянул на золотистую полоску света, которая все никак не могла доползти до ножки стола.

Внезапно новая мысль промелькнула у него в голове.

— Ну нет! — пробормотал он, вскакивая на ноги и дрожащими пальцами застегивая пуговицы. — Нет, господа оборванцы, Сальвестро вам не свалить. Правит все-таки правительство, а оно будет моим…

С этими словами он сбросил домашние шлепанцы, сунул ноги в туфли и быстро вышел из комнаты.

Глава седьмая

из которой читатель узнает историю Графини, а также причину, по которой Сальвестро Медичи не спешил разделаться с цыпленком

Пожалуй, нигде во Флоренции не поднимались так рано, как в бедном квартале у святой Ореолы, неподалеку от ворот святого Лаврентия. В его убогих хижинах, летом задыхающихся от пыли и зноя, а в осеннюю пору увязающих в непролазной грязи, ютились сотни нищих обоего пола, всякого рода калеки, хромые, немые, глухие, увечные и блаженные. Встречались меж ними и погорелые, и потерпевшие от моровых поветрий, попадались бобыли-старцы и беглые монахи, но больше всего было слепцов. С первыми проблесками зари вся эта христова братия выползала из своих вонючих нор и, на все голоса распевая «Интермерату», разбредалась по городу и окрестным селениям, дабы во имя Христа собирать милостыню на пропитание себе и тем своим братьям, кто по немощи не в силах был уже передвигаться по земле.

На рассвете двадцать второго июля, задолго до того, как первый луч солнца разбудил уснувшего в кресле Сальвестро Медичи, трое нищих остановились у дверей кабачка, примостившегося рядом с колокольней церкви святого Лаврентия. Хозяин кабачка, человек изворотливый, себе на уме, но сердобольный и отзывчивый, насколько может быть отзывчивым владелец такого заведения, приноровившись к своим босоногим и оборванным завсегдатаям, привык вставать затемно и никогда не отказывал несчастным калекам ни в еде, ни в кружке вина, как бы рано к нему не постучали.

И на этот раз, услышав на дворе голоса, он сразу отпер дверь, впустил нищих и, не дожидаясь их просьбы, направился к очагу, где в большом котле, булькая и распространяя вокруг аппетитный запах, доваривалась фасолевая похлебка с луком и чесноком — неизменное блюдо, которое он готовил дважды в день, утром и вечером, уже много лет, с того дня, когда сменил у очага свою покойную жену.

Двое из пришедших были хорошо знакомы кабатчику. Пий, горбун, к тому же скрюченный в три погибели, так что при ходьбе руки его почти касались земли, столовался в его заведении с самого первого дня и пользовался неограниченным кредитом. Блаженный Джованни, вечно улыбающийся крестьянский парень, немой от рождения, появлялся в трактире только в тех редких случаях, когда кому-нибудь из нищих приходила фантазия позвать его с собой и угостить похлебкой и глотком вина из своей кружки. Среди нищей братии, жившей в квартале у Санта Орсола, он был беднее всех. Правда, подавали ему не меньше, чем другим, однако редко когда он приносил домой больше двух-трех медяков, поскольку почти всегда раздавал собранную за день милостыню своим же собратьям, у которых хватало совести просить у него «в долг», а потом забывать об этом.

Их товарища, тщедушного старикашку, кабатчик увидел впервые лишь месяц назад. Порасспросив кое-кого, он узнал, что зовут его Чекко, что он сиенец, чуть не двадцать лет просидел в Стинке и, вероятно, помер бы там, если бы восставшие чомпи не освободили его вместе с другими заключенными страшной подземной тюрьмы. За годы, проведенные во тьме сырого каземата, он почти совсем ослеп и ходил за милостыней вместе с собакой-поводырем, доставшейся ему после умершего старика слепца.

Перекрестившись, нищие сели за стол и в ожидании похлебки продолжали начатый разговор.

— А может, ты того?.. — взглянув исподлобья на Чекко, проговорил Пий.

Сиенец удивленно взглянул на горбуна.

— Чего того? — спросил он.

— Может, ты это выдумал? Насчет Сан Сальви и своей тысячи?..

— Да чтоб мне от ножа помереть! — стукнув себя кулаком в грудь, воскликнул Чекко. — Что же я, по-твоему, совсем из ума выжил, не знаю, кому свои кровные отдал? Или считать разучился?

— Так почему бы тебе не пойти и не взять деньги, коли они твои?

— А кто докажет, что я и есть Чекко Форжьере? — возразил сиенец. — Настоятель в монастыре новый, кто ему подтвердит, что я — это я? Жена как в воду канула, дочь тоже неизвестно где, я уж узнавал. Андреа умер. Что же мне, к подеста идти: мол, удостоверьте, ваша милость, что я есть тот самый Чекко, который самовольно сбежал из тюрьмы?

— Да… — покачав головой, пробормотал горбун.

— То-то и оно, — после некоторого молчания продолжал Чекко. — А верни я свои флорины, разве б мы это теперь ели? — Он кивнул на миски с похлебкой, которые хозяин кабачка молча поставил перед каждым из них. — Э, да что говорить…

Некоторое время они молчали, отдавая должное стряпне кабатчика. Раньше всех отложил ложку Джованни. Взяв миску с остатками фасоли, он поставил ее перед собакой, которая сидела рядом с сиенцем, следя голодными глазами за каждым его движением.

— М-м, — ласково промычал он и, видя, что собака не решается есть горячую похлебку, опустился на корточки и стал усердно дуть в миску, пока фасоль не остыла.

— Жалеет, — усмехнувшись, проговорил горбун. — А вот его никто не пожалеет.

Он облизал ложку и, обратившись к кабатчику, попросил принести всем по кружке вина, а для собаки — вчерашнюю лепешку.

— Все ж божья тварь, — пробормотал он, — тоже есть хочет…

Внезапно Чекко вскрикнул и принялся с ожесточением бить себя кулаком по лбу.

— Да ты что? — с испугом спросил горбун.

— Дурак я! — закричал Чекко. — Болван! Осел вислоухий! Баранья моя голова! Альбицци, понимаешь? Синьор Алессандро! Он же меня знает. А коли забыл, так наверняка вспомнит. Такой достойный синьор… Если он подтвердит перед настоятелем, кто я такой, то считай, денежки уже у меня в кошельке! И как я о нем раньше не подумал?..

Он, верно, долго бы еще ругал себя и корил за забывчивость, если бы в дверях не появилась вдруг странная и нелепая фигура, завернутая в такие невообразимые лохмотья, что положительно невозможно было угадать, чем и кому они служили, прежде чем оказались на ней.

— Христос спаси! — пронзительным, сорочьим голосом прокричала фигура. — Честной компании!

— А! Графиня пожаловала, — не оборачиваясь, пробормотал кабатчик. — Теперь начнется…

— Кто же это такая? — спросил Чекко, никогда не встречавший ее прежде.

— Да пьянчужка одна, — ответил горбун. — Мы уж думали, померла или сгинула куда: давно не видно. Ан вот она.

Тем временем Графиня неверными шагами добралась до ближайшего стола и плюхнулась на лавку.

— Хозяин, — заискивающе проговорила она, — поднеси стаканчик.

— Как бы не так, — отозвался кабатчик. — Нальешь глаза с утра пораньше, а потом весь день никому от тебя житья нет.

— «Житья нет»! — передразнила нищенка. — Свистун окаянный! Небось, когда у меня были мои пятьсот флоринов, со мной так не разговаривали.

— Пятьсот флоринов? У нее? — удивился сиенец.

— Слушай ее больше, — отхлебывая из кружки, пробормотал Пий.

— А вот и были! — злобно возразила Графиня. — Были! Больше было. И дом был. Только я его бросила.

— Смотри ты! — усмехнулся горбун.

— Уж не наследство ли ты получила? — спросил Чекко. — Может, ты и впрямь графского роду?

— Наследство не наследство, а получила, — огрызнулась нищенка. — От хорошего человека. Можешь сам у него спросить, коли не веришь.

— Кто же это такой щедрый?

— Синьор Алессандро Альбицци, дай бог ему здоровья, вот кто!

Услышав имя Графининого благодетеля, горбун и хозяин кабачка покатились со смеху. Блаженный Джованни, глядя на них, тоже засмеялся. И только Чекко, помня свои прошлые дружеские встречи с синьором Алессандро, сохранил серьезность.

— Ох, не могу! — вытирая глаза, простонал кабатчик. — Алессандро Альбицци! Да он за пятьсот лир удавится, а уж за пятьсот флоринов!.. — И он снова захохотал.

Смех кабатчика и та не слишком лестная характеристика, которую он дал синьору Алессандро, заставили сиенца призадуматься. Не дал ли он в самом деле маху, решив по старой дружбе обратиться за помощью к синьору Алессандро? Что, если, польстившись на его тысячу флоринов, тот возьмет да и надует его, засадит снова в тюрьму, а денежки приберет к рукам? «Дыма без огня не бывает», — подумал он и твердо решил узнать историю Графининых денег, а там уже смотреть, как поступить дальше.

Между тем Графиня, взбешенная всеобщим хохотом, принялась осыпать насмешников самой обидной руганью, какую только могла придумать.

— Чтоб вам всем ни гроба ни савана! — кричала она. — Чтоб вам крысы уши отъели, филины безмозглые!..

— Погоди ругаться, — миролюбиво проговорил Чекко. — Чего ерепенишься? Расскажи-ка лучше, как это тебе синьор Алессандро столько денег отвалил. Интересно ведь. А я тебе за это, так и быть, стаканчик поднесу.

— Только деньги на ветер бросишь, — с неодобрением заметил горбун. — Мы уж сто раз ее басни слышали. Вранье все.

— А, велики ли деньги, — махнув рукой, ответил Чекко и, бросив на стол несколько медяков, велел кабатчику налить нищенке стакан водки.

Заполучив любимое зелье, Графиня подобрела и с охотой стала рассказывать, как много лет назад в ее бедной хибарке нежданно-негаданно появился синьор Алессандро. Когда-то она работала у него, но после смерти синьоры Симоны ее рассчитали. И вот он вспомнил о ней и пожелал снова взять ее на работу. Он приказал ей переселиться в большой дом, который снял на улице Порчеллана, у церкви Всех Святых, купить подобающую одежду и выдавать себя за вдову состоятельного веревочника, утонувшего в Арно. «Может статься, — сказал он, — в дом приедет синьора, вдова одного сиенца, тогда ты будешь ей прислуживать и делать все, что она прикажет. А о нашем договоре ни гу-гу, иначе лучше тебе на свет не родиться».

— Ну, и приехала она, синьора-то? — спросил Чекко.

— А как же, — отозвалась нищенка. — Недели не прошло, как приехала. С дочкой. Хорошенькая такая девчурка была. Я ее все на ноге качала. Бывало, прибежит ко мне: «Бабушка, покачай!..»

Нищенка замолчала, опустив голову, то ли задумалась, то ли задремала, захмелев.

— А деньги-то, деньги-то как к тебе попали? — спросил Чекко, чувствуя, как им, помимо его воли, овладевает необъяснимое волнение.

— А? — встрепенулась нищенка. — Деньги? А вот так. Живем мы с ней, можно сказать, душа в душу, вдруг бац — приходит как-то под вечер синьор Алессандро. Будто невзначай. Потом еще, еще. Зачастил, чуть не каждый вечер… Не ко мне, понятно, к синьоре. И так-то он ее обхаживал, так ластился, — ну голубок и голубок! Сперва она будто сторонилась, потом, гляжу, оттаяла. Известно, сердце не камень. Но вот однажды ушла она из дому, как сейчас помню, ранним-рано. Веселая. Погляди, говорит, за дочкой. А вернулась сама не своя. Приходит ко мне и говорит: «Вот тебе, говорит, ларец, здесь пятьсот флоринов, не оставь, говорит, дочку». Я, понятно, всполошилась, кинулась к синьору Алессандро. Так и так, говорю, неладно что-то. Прибегаем назад, а она, сердешная, при последнем издыхании.

— Умерла? — крикнул Чекко.

— Ты слушай! — продолжала Графиня. — Синьор-то Алессандро сразу, конечно, к ней кинулся, а она как закричит! Отойди, говорит, от меня, окаянный. Я, говорит, теперь все знаю. Что ты моего мужа загубил. Но все равно, говорит, я тебе не достанусь…

— Как ее звали? — охрипшим голосом проговорил Чекко. — Как звали синьору, не помнишь?

— Почему не помню? Помню, Матильде ее звали, царствие ей небесное.

Сиенец побледнел как смерть, покачнулся, потом поднялся и, словно пьяный, неверной походкой поплелся к двери. Собака, видя, что хозяин уходит, тоже вскочила на ноги, взяла в зубы чашку для сбора милостыни и, волоча за собой веревку, пошла следом.

— Ты куда? — крикнул горбун. — Разве сейчас кто подаст? Такая заваруха в городе…

Чекко не оглянулся. Спотыкаясь, он добрался до порога и вместе с собакой скрылся за дверью.

Пока несчастный сиенец, оглушенный, раздавленный страшной новостью, бредет по улице, сам не зная куда, вернемся в дом Сальвестро Медичи, где хозяин, уже совершенно одетый, чисто выбритый, сидит за столом в нижней зале, отведенной под трапезную, с аппетитом расправляясь с холодным цыпленком, в то время как его ранний гость, Джорджо Скали, по своему обыкновению разодетый, как павлин, в волнении бегает из угла в угол, проклиная в душе медлительность хозяина дома.

— Да успокойся ты, ради Христа! — проговорил Сальвестро, которому начала уже действовать на нервы беготня приятеля. — Сядь, подкрепись.

— Не понимаю я тебя! — останавливаясь перед столом и высоко поднимая плечи, воскликнул Скали. — Там черт его знает что творится, а ты… С цыпленком этим… Если уж они вбили в свои дурьи башки, что выберут своего гонфалоньера, так будь спокоен, выберут, нас дожидаться не будут.

— Ты, видно, полагаешь меня за ребенка, — с еле заметным раздражением в голосе сказал Сальвестро. — Ужели ты думаешь, что я не принял своих мер? На площади мои люди. Время от времени они доносят мне обо всем, что там делается. К тому же во дворце наши друзья — Томмазо Строцци и Бенедетто Альберти. Разве они допустят, чтобы выбрали кого-нибудь, кроме тебя? Нет, Джорджо, мы явимся на площадь в нужный момент, не раньше и не позже.

В эту минуту в залу без стука и без доклада вошел человек, по виду похожий на чомпо, в оборванной одежде, которая, однако, совсем не вязалась с его холеной бородой.

— Ну, что я тебе говорил? — воскликнул Сальвестро, кивнув в сторону оборванца. — Рассказывай, Грифо.

Грифо поклонился и подробно доложил о том, что советы приняли петицию чомпи, что восставшие, заполонившие всю площадь перед дворцом, требуют, чтобы приоры и Гонфалоньер Гвиччардини покинули дворец, так как хотят, чтобы там находились те приоры, которых они сами выберут.

— Вот видишь! — воскликнул Скали.

Сальвестро пожал плечами.

— Ну и что! — сказал он. — Разве мы не этого хотели? Может, ты мечтаешь, чтобы остался Гвиччардини? В одном ты прав: пожалуй, пора собираться.

Он хлопнул в ладоши, и на пороге появился слуга, но не один, а в сопровождении Алессандро Альбицци.

— Господи боже ты мой! — воскликнул Сальвестро, не на шутку встревоженный внезапным появлением шерстяника в такое неурочное время. — Что-нибудь случилось? Впрочем, что бы ни случилось, — поспешил добавить он, — я рад видеть вас в своем доме.

С этими словами он подошел к Альбицци и дружески обнял его за плечи.

— Джорджо, — проговорил он, обернувшись к Скали, который важно отвечал на поклон Альбицци, — у нас с синьором Алессандро кое-какие дела, ты не обидишься, если мы минутку поговорим наедине?

— Ради бога! — ответил тот. — Только не забудь, что нам надо торопиться.

— Нет, нет, я помню, — пробормотал Сальвестро и, отойдя с Альбицци в нишу окна у противоположной стены, вопросительно взглянул на своего раннего гостя.

— Он боится, — едва сдерживая себя, тихо проговорил синьор Алессандро, — пошел на попятную, негодяй, тварь неблагодарная! Боится, что его прикончат его же сородичи, эти вонючие чомпи…

Сальвестро понял, что речь идет о Микеле ди Ландо, надсмотрщике из мастерской синьора Алессандро, которого решено было держать как запасного кандидата на место гонфалоньера справедливости.

— Где он сейчас? — спросил Сальвестро.

— Здесь, — ответил Альбицци. — Сам не знаю, как мне удалось привести его сюда. Дело такое тонкое и важное, что пришлось самому…

— Флоренция не забудет вашей преданности и решительности, — проникновенно сказал Сальвестро. — Идем к нему.

Кивнув ничего не подозревавшему Скали, он взял Альбицци под руку и с веселым и беззаботным видом направился к дверям.

Микеле ди Ландо сидел на скамье в кордегардии, рядом с клетушкой привратника. Увидев входящего Медичи, он вскочил на ноги и поклонился.

— У меня нет времени на разговоры с тобой, — сказал Сальвестро, не замечая его поклона. — О награде поговорим во дворце. В обиде не будешь. Теперь слушай внимательно. Ты сию же минуту пойдешь на площадь и станешь в толпе неподалеку от знамени гонфалоньера. Сейчас оно в руках у Бетто ди Чьярдо, аппретурщика, ты его знаешь. Когда увидишь меня на балконе, следи внимательно за моей правой рукой. Как только я выну платок и вытру лоб, смело подходи к Бетто и бери у него знамя. Что говорить, ты знаешь. И не вздумай улизнуть. Я найду тебя, куда бы ты ни спрятался, и тогда, клянусь святой троицей, ты позавидуешь мертвым.

С этими словами он повернулся и, не дожидаясь ответа Ландо, вместе с Альбицци вышел из комнаты. На пороге привратницкой они простились. Синьор Алессандро отправился домой, а Сальвестро поспешил назад, в трапезную, где, как сообщил ему слуга, его дожидался человек, специально посланный приорами.

Посланцем приоров оказался нотариус самого гонфалоньера Гвиччардини, сер Бальдо Брандалья. В самых драматических выражениях описав отчаянное положение, в котором оказались приоры, осажденные в своем дворце тысячными толпами чомпи, он от имени приоров попросил Сальвестро прислать солдат для защиты дворца.

— Дорогой мой сер Бальдо, — с сокрушенным видом ответил Сальвестро, — я бы давно уже послал на защиту дворца половину нашей армии, если бы она у нас была. Но у нас ее нет. Господа приоры не хуже моего знают, что все наши солдаты заняты сейчас в Романье.

— А те сто двадцать солдат, что охраняют дома членов комиссии Восьми войны? — возразил нотариус. — Они-то, слава богу, не в Романье, а здесь, во Флоренции.

Сальвестро пожал плечами.

— Ну, если столь малочисленный отряд поможет приорам удержаться во дворце, — сказал он, — я всегда готов предоставить его в распоряжение гонфалоньера справедливости. Возвращайтесь, друг мой, успокойте приоров и сообщите им, что я тотчас соберу всех солдат, какие есть в городе, и сам приведу их во дворец… Эй, кто-нибудь! — крикнул он, подойдя к двери. — Позвать капитана Ардуино!..

— Ну, Джорджо, — проговорил он, когда нотариус удалился, — настало время действовать. Идем на площадь.

— Ты и в самом деле собираешься послать во дворец своих солдат? — спросил Скали.

— Конечно, — ответил Сальвестро. — Сер Бальдо подал мне прекрасную мысль. Удивляюсь, как она раньше не пришла мне в голову.

— Защищать гонфалоньера? — воскликнул Скали.

Сальвестро кивнул.

— Гвиччардини?

— Не Гвиччардини, а тебя, дорогой мой Джорджо, — смеясь, возразил Сальвестро. — Солдаты войдут на площадь не раньше, чем эти голодранцы выгонят из дворца всех приоров во главе с Гвиччардини. — И он снова засмеялся.

Глава восьмая

повествующая о том, как чомпи выбирали своего гонфалоньера справедливости

Площадь кипела, как огромный котел. Беспощадное солнце, раскалившее камень мостовой, закованной со всех сторон в стены домов, казалось, раскалило и бурлящее человеческое месиво, клокотавшее на дне этого гигантского котла. Тысячеголосый рев толпы, густой и жаркий, смешиваясь с испарениями сотен разгоряченных тел, тяжелыми волнами вздымался к зубчатой вершине дворцовой башни, вонзившейся где-то в немыслимой выси в побелевшую от зноя синь неба. Грозен и страшен был голос народа, вместе с уличной духотой залетавший в высокие окна дворца. Насмерть перепуганные, растерянные приоры, отчаявшись дождаться Сальвестро Медичи и обещанных им солдат, снова послали вниз Томмазо Строцци с просьбой как-нибудь успокоить чернь и уговорить ее разойтись по домам.

У ворот, которые теперь охранял отряд чомпи, вооруженных копьями, рядом со знаменем гонфалоньера справедливости, окруженные плотной толпой восставших, стояли гонфалоньеры тощего народа — Тамбо, Марко Гаи, Лоренцо ди Пуччо Камбини, Лука ди Мелано, Сын Толстяка и еще человек десять, которых Томмазо не знал в лицо или не успел разглядеть. Напрягая голос, чтобы перекричать толпу, он опять принялся уговаривать восставших разойтись по домам.

— Разве ваши требования не выполнены? — кричал он. — Приоры и советы утвердили ваши петиции. Они стали законом. Вам незачем лезть напролом! Дождитесь новых выборов, пусть ваши выборные внесут в списки имена тех, кого вы считаете достойными представлять вас в приорате. Их выберут законным порядком, и у вас будет правительство, которого вы хотите. Так было всегда, и никто не жаловался. Какой же вам смысл торчать сейчас на жаре?

— Синьор Строцци! — крикнул Ринальдо, пробираясь сквозь толпу вперед, поближе к дворцовым воротам. — Два месяца назад я вместе с вами и остальными членами комиссии Восьми войны участвовал в составлении петиции Медичи. Ее приняли так же, как теперешнюю петицию чомпи. И выбрали новое правительство. А что изменилось? Что получил народ? Ничего. Нет, друзья — обернувшись к площади, еще громче крикнул он, — не верьте в благие намерения жирного народа! Выбирайте свое правительство, и пусть оно займет свое законное место в этом дворце сейчас, пока вы здесь и можете его защитить!..

— Парень прав! — крикнули из толпы.

— Раз петиции утвердили, значит, должно быть новое правительство. А старому тут не место.

— Пусть уходят все синьоры! Пусть уходит Гвиччардини!

— Смерть приорам, если они не захотят разойтись по домам!

— Послушай, Строцци! — крикнул Лоренцо. — Передай приорам, пусть уходят, пока не поздно. Сейчас их никто не тронет, я тебе ручаюсь.

— Вот сера Нуто мы повесим, это как пить дать, — вмешался пожилой, совсем седой чомпо.

— И сера Пьеро делла Риформаджони заодно! — подхватило сразу несколько голосов. — Душегубцам пощады от нас не будет! Так и скажи им!

Строцци окинул взглядом толпу и, не увидев ничего, кроме горящих ненавистью глаз, кричащих ртов и поднятых кулаков, поспешно вернулся во дворец. Площадь продолжала бурлить, наполняя раскаленный воздух многоголосым ревом. Особенно громкие крики доносились из толпы учеников и подмастерьев, чумазых, зубастых и горластых парней, стоявших неподалеку от дворцовых ворот. Им давно уже надоело томиться в духоте и бездействии, и они выражали свое нетерпение такими оглушительными криками, на какие только были способны их молодые глотки.

— Чего мы ждем? — кричали они. — Айда во дворец, чего торчать тут без толку? Пошли! Переколотим их до единого, и вся недолга! Повыкидаем их из окошек! Верно! Ух, здорово будет!..

— Вот черти! — пробормотал Тамбо. — Народ и так как на иголках, а они еще подзуживают!

— Да, сейчас такое дело: стоит одному броситься — за ним все побегут, и уж не остановишь, — заметил Сын Толстяка. — Лука, — обратился он к Луке ди Мелано, — пойди утихомирь их, ты на язык остер…

— Попробую, — отозвался Лука.

Однако, прежде чем он успел двинуться с места, возле толпы подростков появилась тщедушная фигурка учителя Гваспарре дель Рикко.

— Тупицы! — высоким, прерывающимся голосом закричал учитель. — Сопляки несчастные! Что мелет ваш глупый язык? Разве затем пришли сюда все эти люди, эти рабочие, эти ткачи, вы, ученики и подмастерья, чтобы перерезать глотки приорам? Нет! Они пришли за справедливостью, а не за душегубством. Вы же своими глупыми криками подбиваете их на преступление!

— Дело говорит учитель! — закричали из толпы. — Чего зря глотку дерете? «Переколотим»! «Из окошка»! Самих вас выдрать надо, чтобы не совались не в свое дело!

— Вот сер Нуто — другое дело. По нем давно веревка плачет.

— Будь моя воля, — с яростью в голосе проговорил пожилой рабочий, — поставил бы виселицу, вот прямо здесь, и вздернул бы этого душегуба! И за сына моего, за Нанни, и за всех…

Притихшие было подростки переглянулись. Их чумазые лица посерьезнели. Они знали Нанни, ни за что ни про что повешенного сером Нуто месяц назад. Он был их товарищем, и все, что касалось его, касалось их. Может быть, даже больше, чем взрослых.

— Смерть живоглоту! — пронзительным дискантом крикнул один из ребят.

— Вздернуть козла вонючего! — подхватили остальные. — Поставим ему костыль. Пусть любуется пока.

В мгновение ока вся ватага исчезла с площади, словно провалилась сквозь камни мостовой.

— Молодые, вот и бесятся, — донесся из толпы чей-то одобрительный голос.

— Пусть, — ответили ему. — И делом займутся и на пользу. Как увидят синьоры, что за хоромы на площади поставлены, авось поживей думать станут.

Пожалуй, нигде ни одна виселица не возводилась с такой быстротой и так весело, как та, что, словно по волшебству, возникла на самой середине площади. Двое подростков, взобравшись на верхнюю перекладину, привязали к ней шесть веревочных петель, которые должны были напомнить серу Нуто о шести безвинно казненных им чомпи.

Неизвестно, устрашил ли приоров вид зловещего сооружения, появившегося на площади, или они вняли доводам Строцци, только не успели мальчишки под восторженный вопль своих товарищей соскочить с верхней перекладины виселицы, как в воротах дворца появился Томмазо Строцци под руку с гонфалоньером справедливости Луиджи Гвиччардини.

— Приоры уходят, — объявил он. — Не забудьте же своего обещания беспрепятственно выпустить их за ворота, дабы они могли с миром разойтись по своим домам.

Одобрительно заворчав, толпа расступилась, освободив узкий коридор, по которому Гвиччардини в сопровождении приоров направился прочь с площади. Последним в сопровождении Строцци вышел Аламано Аччайуоли с большой связкой ключей от всех комнат и служб дворца. Презрительно усмехнувшись, он передал ключи чесальщику Николо Карлоне, командовавшему отрядом чомпи, который охранял дворцовые ворота, и направился следом за приорами.

— Остался ли кто-нибудь во дворце? — спросил Карлоне.

— Только члены комиссии Восьми войны, — ответил Строцци. — Правда, среди нас нет еще Сальвестро Медичи, но за ним уже послали.

— Послушай, Николо, — проговорил Сын Толстяка, подходя к Карлоне, — ни сер Нуто, ни Риформаджони за ворота не выходили. Возьми-ка своих людей, и пусть они обыщут весь дворец.

— Задали вы мне загадку! — пробурчал Николо.

— Ничего, не тушуйся, — весело подмигнув Карлоне, проговорил Марко Гаи. — Ты у нас сейчас самый главный человек.

— Запомни: у тебя ключи, у тебя власть. А ума тебе не занимать, — заметил Лоренцо Камбини. — Ну, с богом!

Карлоне махнул рукой и, сделав знак своему отряду, вслед за Строцци вошел во дворец, не подозревая о великом значении этой минуты, ибо за ним впервые в истории Флорентийской коммуны в правительственный дворец вошел народ.

Томмазо Строцци оказался прав — кроме членов комиссии Восьми войны, во дворце не было ни души. Сер Нуто бесследно исчез.

— Может быть, во дворце есть потайной ход? — спросил Карлоне, после долгих и безуспешных поисков встретившись с Томмазо Строцци, Бенедетто Альберти и другими членами комиссии в Зале советов.

— Возможно, и есть, — ответил Строцци.

В этот момент в зал вошел Сальвестро Медичи в сопровождении важного и разодетого Джорджо Скали.

— Ах, Сальвестро, — воскликнул Строцци, бросаясь ему навстречу, — ты пришел как раз вовремя! Я только что собирался сказать Николо Карлоне, который здесь по желанию народа, что лучшего гонфалоньера справедливости, нежели Джорджо Скали, им не найти. И вот ты, словно угадав мои мысли, приводишь его сюда!

— Э, нет, синьоры, больно вы торопитесь, — возразил Николо. — Надо прежде народ спросить, что он скажет.

В сопровождении Восьми войны и расфуфыренного претендента на высшую должность в коммуне Николо Карлоне вышел на балкон и, замахав рукой, чтобы привлечь к себе внимание толпы, бурлившей внизу, крикнул:

— Чомпи! Народ Флоренции! Хотите ли вы избрать гонфалоньером справедливости Джорджо Скали, вот этого синьора, что стоит рядом со мной?

При этих словах Скали с достоинством помахал народу рукой.

Несколько мгновений площадь молчала, потом разом, как по команде, взорвалась криками:

— Нет! Не хотим! Не хотим Скали! Чем он лучше Перуцци? Чем он лучше Уголини? На что нам синьоры? Мы сами хотим быть хозяевами! Не хотим Скали!

Видя, что дела его ставленника совсем плохи, Сальвестро поспешно вышел вперед, к самым перилам балкона, и, напрягая голос, закричал:

— Да здравствует тощий народ!

Площадь ответила ему одобрительным воем.

— Верите ли вы мне? — продолжал Медичи, театрально раскинув руки. — Всю свою жизнь я болею душой за народ. В прошлом месяце я добился кое-чего для младших цехов. И вот сейчас я говорю вам: я знаю Скали, он честный, справедливый человек и искренний ваш друг.

Едва начав свою речь, Сальвестро понял, что говорит впустую, его не слушали. Под конец он уже сам не слышал своего голоса, потонувшего в яростных криках людей, стоявших внизу:

— Не хотим! Не хотим Скали! На что нам синьоры! Хотим сами!..

— Видишь, что творится? — проговорил он, обернувшись к Скали. — Я думаю, тебе лучше уйти в зал.

Он поднял руки и, когда крики немного утихли, закричал:

— Ладно! Ладно, будь по-вашему. Найдите достойного среди вас, пусть он возьмет знамя гонфалоньера и будет провозглашен синьором.

С этими словами он вынул платок, отер лоб, потом для верности вытер еще и лицо и повторил:

— Пусть он возьмет знамя, и вы сами провозгласите его гонфалоньером справедливости.

На площади началось движение, всегда возникающее в толпе, которая не знает, куда ей идти. Сальвестро не спускал глаз с того места, где рядом со знаменем гонфалоньера маячила высокая фигура аппретурщика Бетто ди Чьярдо. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем у знамени появился Микеле ди Ландо, с непокрытой головой, в старой, заплатанной рубахе, в сандалиях на босу ногу. Он быстро взглянул на балкон, встретился глазами с Медичи, который в ответ на его молчаливый вопрос едва заметно кивнул головой и снова вытер платком сухой лоб.

Ландо повернулся к толпе и, вскинув руку, крикнул:

— Знает ли меня кто-нибудь из вас?

Несколько голосов из толпы закричало:

— Знаем!

— Меня зовут Микеле ди Ландо, — продолжал Микеле. — Я чесальщик в мастерской мессера Алессандро Альбицци. Как и вы все, с детства живу в нужде и терплю всяческие притеснения. Чтобы не подохнуть с голодухи, моя мать на старости лет пошла в прачки. Вот как мы живем по милости синьоров!

— Верно! — закричали вокруг. — Знаем! Сами так живем!

— В Сан Лоренцо назвали меня среди синдиков! — крикнул Микеле.

— Знаем! Знаем!

Микеле быстро огляделся по сторонам и срывающимся голосом еще громче закричал:

— Хотите ли… Хотите, чтобы я стал во главе дел ваших?

— Хотим! — тотчас отозвалось несколько голосов.

— Хотим! Хотим! — тысячеголосым эхом повторила толпа.

— Тогда дайте мне знамя гонфалоньера и ступайте за мной! — крикнул Микеле.

— Дело! Иди! Мы пойдем за тобой! Мы за тобой! Бетто, отдай ему знамя! — загудела площадь.

Бетто ди Чьярдо в замешательстве оглянулся по сторонам, не зная, что делать. В этот момент из толпы выскочил Леончино ди Франкино, чуть ли не силой выхватил из рук растерявшегося аппретурщика Бетто знамя гонфалоньера справедливости и передал его Микеле ди Ландо.

— Иди! — крикнул он. — Мы пойдем за тобой!

— Слушай, что же это делается? — пробормотал Тамбо, хватая за рукав онемевшего от неожиданности Сына Толстяка.

— Сами виноваты! — со злостью буркнул тот. — Не подумали раньше, кого выбрать. А теперь уже ау, поздно. Слава богу, что хоть из наших, чесальщик…

Тем временем Ландо, неловко держа перед собой знамя гонфалоньера, словно заслоняясь им от людей, начал, пятясь, медленно отступать к воротам дворца. Восставшие двинулись было за ним следом, но он тотчас остановился и испуганно крикнул:

— Не двигайтесь! Стойте и не двигайтесь, пока я не отойду на десять шагов!

Недоуменно переглянувшись, чомпи остановились. Ландо, пятясь, отошел на почтительное расстояние, потом повернулся и быстро вошел во дворец. Восставшие последовали за ним. Те, что оказались в первых рядах, прошли за ним в Зал советов, остальные остались на лестнице и во дворе. В зале их ждал Сальвестро, окруженный членами комиссии Восьми войны. Поодаль со своим отрядом стоял Николо Карлоне. Джорджо Скали не пожелал присутствовать на церемонии избрания нового гонфалоньера и отправился переживать свою неудачу в одну из соседних комнат.

— Это и есть ваш избранник? — спросил Сальвестро, когда Ландо со знаменем гонфалоньера вошел в зал.

— Он и есть! Хотим Ландо! Пусть он будет гонфалоньером! — нестройно отозвалась толпа.

— Ну что ж, — проговорил Сальвестро, — да будет он во имя господа провозглашен синьором и гонфалоньером справедливости. Микеле ди Ландо, — продолжал он; подходя к Микеле и кладя ему руку на плечо, — следуй за нами на балкон. Ты избранник народа, пусть народ и провозгласит тебя гонфалоньером справедливости.

Глава девятая

в которой Коппо получает сперва поцелуй, а потом оплеуху

Пока по городу, странному и непривычному, словно осажденному врагом, бродили шумные толпы ликующих чомпи, в доме на углу улицы Черки и Собачьего переулка три подружки, оказавшиеся единственными обитателями палаццо Кане, если не считать Аньолы, ожидали мужчин, которых не видели почти трое суток. За все это время те ни разу не заглянули в палаццо Кане, даже ночевать не приходили, потому что не могли выкроить и часа на сон, обсуждая петиции, добывая оружие и хлеб для сотен людей, объясняя им, что и как надо делать, когда выступить и куда двигаться, подбадривая усталых и сдерживая чересчур ретивых, проверяя посты у городских ворот, мостов и делая еще множество разных дел, значительных и незаметных, однако одинаково необходимых для успеха восстания.

Оказавшись одни в пустом доме, когда по улицам с криками и гиканьем носились толпы возбужденных чомпи, женщины отчаянно трусили и на другой же день, наверное, сбежали бы, если б на рассвете в двери не постучался верный вздыхатель Аньолы — Коппо. Бывший садовник синьора Алессандро также всю ночь не находил себе места и поэтому чуть свет прибежал на улицу Черки. Нечего и говорить, что на этот раз строгая служанка была к нему гораздо благосклоннее. Ему даже милостиво разрешили взять старую, поржавевшую алебарду и остаться в палаццо Кане в должности привратника. Заполучив столь преданного телохранителя, женщины приободрились. Однако, когда подошло время завтрака, настроение у них снова упало, поскольку обнаружилось, что в доме не осталось провизии и добыть ее негде: лавки и харчевни были закрыты, в пекарнях погасили печи, а рынок уже который день не собирался.

— Вот вернись сейчас мужчины, их и покормить нечем, — заметила Аньола, расставляя на столе миски со скудным завтраком.

— Послушай, Ньола, — прошептал Коппо, наклонившись к служанке, — может, мне попробовать? Я того… придумал…

— Придумал, так говори вслух, чего шепчешься-то? — строго сказала служанка.

— У меня того… приятель есть, — забормотал бывший садовник. — Он не откажет.

— Какой такой приятель? — подняв брови, спросила Аньола.

— Да ты его знаешь, — ответил Коппо. — Луиджи. Повар у синьора Алессандро.

— Ты — в дом Альбицци? — воскликнула служанка. — Нет, он рехнулся! Да тебя же в два счета сцапают там, и поминай как звали!

Все женщины наперебой стали отговаривать бывшего садовника от его опасной затеи, однако Коппо оказался на редкость упрямым и сумел поставить на своем.

После ухода Коппо в доме на углу Собачьего переулка снова воцарилась гнетущая атмосфера тревоги. Так прошел час, два, минул полдень, Коппо не возвращался.

Ни у кого из обитательниц палаццо Кане уже не осталось сомнений, что несчастный садовник оказался в руках синьора Алессандро, своего бывшего хозяина, который, конечно же, не простит ему измены. Аньола с красными от слез глазами сидела одна в привратницкой, коря себя за то, что отпустила жениха, можно сказать, на верную гибель.

— Пресвятая дева, — шептала она, — миленькая, верни мне моего Коппо! На коленях молю тебя. Ну как мне без него? Я ведь руки на себя наложу. Пресвятая Мария, не допусти такого греха, защити моего Коппо!..

Она упала на колени, закрыла лицо руками и замерла, словно прислушиваясь, а может быть, и вправду ожидая, что свершится чудо.

И оно свершилось. В дверь постучали. Два раза, потом еще два раза раздельно. Так мог стучать только Коппо. Он всегда так стучал. Забыв посмотреть в окошечко, Аньола распахнула дверь, бросилась на шею своему жениху и принялась целовать его в губы, щеки, лоб, куда попало. Бывший садовник, не ожидавший такой встречи, остолбенел от изумления и едва не выронил из рук драгоценный мешок с провизией и объемистой флягой вина.

— Что ты, Ньола, на улице-то… — прошептал он. — Ты, того… не сердись, что я так задержался, — смущенно продолжал он, когда служанка, втащив его в дом, заперла дверь. — Дельце одно, понимаешь, подвернулось, не мог я…

— Ах, дельце подвернулось! — воскликнула Аньола. — Я тут чуть с ума не сошла, а у него дельце! — И, размахнувшись, она влепила ему звонкую пощечину.

Коппо удивленно заморгал глазами, мотнул головой, потом, уразумев, как видно, что произошло, расплылся в улыбке. Хотя он и не ожидал такого резкого перехода, второе приветствие показалось ему гораздо более естественным, нежели первое, и он снова почувствовал себя в своей тарелке.

— Да ты послушай, что было, — миролюбиво проговорил он.

А было вот что. Оказавшись неподалеку от дома Альбицци, Коппо стал думать, как бы ему незаметно пробраться вовнутрь или хотя бы дать о себе знать своему другу повару. Можно было бы за два сольдо попросить первого встречного прохожего через привратника вызвать Луиджи на улицу, но, как назло, вокруг не было ни души, если не считать нищего слепца с собакой, который сидел на земле против дома Альбицци. Коппо решил уже было сам обратиться к привратнику, уповая на то, что тот его не узнает, но в этот момент на улице появился сам синьор Алессандро. К удивлению Коппо, он не вышел из дома, а, напротив, несмотря на ранний час, направлялся домой. Чтобы не попасться на глаза своему бывшему хозяину, Коппо втиснулся в узкую нишу, на его счастье оказавшуюся в стене соседнего дома. Однако синьору Алессандро было не до него. Увидев нищего, он замедлил шаг, быстро оглянулся по сторонам, будто ища защиты, потом повернул было назад, но тут слепой, оказавшийся не таким уж слепым, поднялся с земли, проворно перешел через улицу и загородил ему дорогу. Четвероногий поводырь нищего также вскочил на ноги, взял в зубы чашку для милостыни и остановился рядом с хозяином.

— Узнал ты меня, синьор Алессандро? — спросил нищий. — Вижу, что узнал. Да, я тот самый Чекко, которого ты безвинно вверг в темницу, дабы завладеть его женой. Но господь вернул меня на свет божий, господь поведал мне о всех твоих злодеяниях. И я пришел, чтобы спросить тебя, где моя дочь. Я не спрашиваю о жене, потому что знаю, что ты злодейски уморил ее в доме на улице Порчеллана. А! Дрожишь! Ты, верно, думал, что все шито-крыто, что ты так спрятал концы в воду, что никому никогда не прознать о твоем душегубстве? Нет, видишь, все выплыло наружу. Отвечай же, где моя дочь, где Мария?

При первых же звуках голоса Чекко на лице синьора Алессандро отобразился такой ужас, будто вдруг над самым его ухом зазвенел колокольчик прокаженного. Однако он тотчас овладел собой, даже попробовал презрительно улыбнуться. Когда же нищий упомянул улицу Порчеллана, он чуть не задохнулся от бешенства. Он уже не слышал того, что говорил ему Чекко, он только видел перед собой его ненавистное лицо и испытывал одно неодолимое желание — разбить его, растоптать, уничтожить, чтобы можно было навсегда забыть его, как кошмарный сон. Каждый мускул его напрягся, будто у дикого зверя перед прыжком.

И он прыгнул, он рванулся к Чекко, вырвал у него из рук тяжелый нищенский посох, размахнулся и готов уже был опустить его на голову несчастного сиенца, но в этот миг собака, на которую он не обратил внимания, бросив чашку, с коротким рыком, словно подброшенная пружиной, взвилась в воздух и полоснула зубами его по руке.

Синьор Алессандро выронил посох, который со стуком отлетел в сторону, вскрикнул от боли и попытался отшвырнуть собаку ногой, но это только еще больше разозлило ее. Увернувшись от удара, она в мгновение ока располосовала ему штанину, потом подпрыгнула, едва не опрокинув его навзничь, и лязгнула зубами у самого его горла.

Синьору Алессандро стало страшно. Забыв о своем достоинстве, он закричал, призывая на помощь. На его вопли из дверей высунулся привратник. Увидев, что синьор Алессандро отчаянно отбивается от рассвирепевшего пса, он схватил первое, что попалось ему под руку, — полынный веник, и кинулся выручать своего хозяина…

— Гляжу, выскочил он, а дверь настежь оставил, — говорил Коппо. — Ну, я недолго думая юрк в дом, благо время раннее, никого еще во дворе нет. Присел в саду, возле кухни, жду. Тут выбегают и слуги, и хозяйка сама, и кухарка… Потом гляжу, Луиджи тоже выходит. В фартуке своем… Как поравнялся со мной, я ему шепчу: стой, мол, схорони меня, ради Христа. Он глазам своим не верит. Потом все-таки сообразил. Послал кухарку на улицу, а меня в каморе рядом с кладовкой спрятал.

— А как же ты выбрался-то? — спросила Аньола.

— Да там окошко оказалось, заколоченное и невысоко совсем. Я и не знал о нем. Но главное-то потом было. Улучили мы с Луиджи минутку, рассказал я ему и о нищем и о тебе, что ты с монной Марией теперь заодно с чомпи, а сейчас так подошло, что у вас ни крошки хлеба. Натаскал он мне потихоньку всякой всячины, целый мешок, я тем временем доски от окна отодрал. Собираюсь вылезать — вдруг опять Луиджи. «Постой, говорит, я тебе кое-что скажу, может, пригодится. Ведь нищий-то, видать, монне Марии отцом приходится». — «Верно», — говорю. «Так вот, говорит, пока мы тут с тобой валандались с сосисками да со всей этой снедью, синьор Алессандро велел позвать к себе сера Камикули, аптекаря. Смекаешь?» — «Смекаю, — говорю. — Кто этого ворона не знает. Раз он появился, значит, жди покойника». — «Вот то-то, — говорит Луиджи. — Намотай это себе на ус и упреди кого следует. Не иначе как старика этого нищего извести хотят».

— Боже милостивый! — воскликнула служанка. — Надо же хозяйку предупредить! И мессера Панцано. Уж если он своего тестя не защитит… Вот что, — продолжала она, — теперь, пока мы с Эрмеллиной на кухне будем возиться, ты пойдешь к монне Марии и расскажешь ей все, что мне рассказал. Слово в слово… Хотя лучше я сама тебя отведу.

Пока Мария с замиранием сердца слушает сбивчивый рассказ бывшего садовника, а Эрмеллина вместе со служанкой и Катариной изощряются в приготовлении вкусных яств из припасов, добытых Коппо, те, для кого они стараются у жаркого очага, усталые и радостно-возбужденные, уже ушли с пустеющей площади и, оживленно переговариваясь, направлялись к Собачьему переулку. Все были веселы, даже граф Аверардо, уже давно прислушивавшийся к возмущенному урчанию в своем животе. Только Тамбо, шагая между Сыном Толстяка и Марко, был молчалив и словно чем-то недоволен.

— Да что ты как в воду опущенный? — хлопнув его по плечу, воскликнул под конец раздосадованный Сын Толстяка. — Что у тебя случилось?

— Ничего у меня не случилось, — не поднимая головы, отозвался Тамбо. — Я все думаю, почему он боялся.

— Кто боялся?

— Да Ландо этот. Он же боялся нас, как черт ладана. Почему? Значит, совесть нечиста…

— И откуда он вдруг взялся? — заметил Марко.

— А, да будет вам! — проговорил Сын Толстяка. — Конечно, нам надо было раньше подумать, кого выбрать гонфалоньером, у людей спросить. Но уж раз так получилось… Хорошо хоть, что из наших, из чесальщиков…

— Так это не вы и не народ назвали Ландо? — оборачиваясь, воскликнул Ринальдо. — Я спрашиваю, потому что всего второй день, как встал с постели.

— Нет, он сам вдруг вышел и взял знамя, — ответил Марко. — Мы только-только решили посоветоваться…

— Тогда я знаю, кто его послал, этого Ландо, — сказал юноша.

— Послушай, Ринальдо, — останавливаясь, проговорил мессер Панцано, — я видел то же, что ты, знаю то же, что ты, и, верно, думаю то же, что и ты. Поверь мне, не стоит сейчас ничего говорить. Что бы ты ни сказал, какие бы ни высказывал догадки, делу это не поможет, а повредить — повредит. Если Ландо предан тощему народу, — слава богу, значит, все хорошо. Если он предатель, мы увидим это сразу по делам его. И не мы одни — народ увидит, вот что главное. Потому что не ты, Ринальдо, не я, не мы все, здесь стоящие, а только народ может поправить дело, только народ может избрать нового гонфалоньера и призвать к ответу Микеле ди Ландо.

— А ну вас совсем! — воскликнул Сын Толстяка. — В кои-то веки во Дворце приоров не синьор, не богатей, не какой-нибудь там жирный или гранд, а наш брат чесальщик, чесальщик! Понимаете? Никто. В первый раз за сколько поколений! Тут радоваться надо, а вы…

Ринальдо хотел было возразить другу, но в этот момент с криками «Поймали! Поймали!» к ним подбежали двое подмастерьев.

— Кого поймали? Кто вас сюда послал? — строго спросил Сын Толстяка.

— Сера Нуто поймали! — хором закричали парни. — Нас учитель послал. Бегите, говорит, что есть духу.

— Надо спешить, — сказал мессер Панцано. — Старик Гваспарре прав. Если дойдет до самосуда…

Друзья повернулись и почти бегом направились назад к площади.

Барджелло поймали в таверне «Белая грива». Чуть свет, едва только народ начал собираться на площади, он, прихватив своего слугу, выбрался из дворца через одну из потайных дверей и укрылся в этой крошечной таверне на улице Винеджа, в двух шагах от дворца. Мало-помалу улицы наполнились народом. В таверне стало шумно. Чомпи, ремесленники, подмастерья забегали в «Белую гриву» промочить горло, перехватить чего-нибудь на скорую руку. Прислушиваясь к голосам, взрывам смеха, крикам и брани возбужденных плебеев, сер Нуто то и дело вздрагивал и чуть не лишался чувств от страха. Ему казалось, что его ищут по всему городу и вот-вот нагрянут сюда, в эту плебейскую таверну, ворвутся в комнату и выволокут его наружу, на площадь, где, как он понял из разговоров, уже поставили виселицу. Под конец, не в силах дальше выносить эту пытку, он отважился на отчаянный шаг — решил сбрить бороду и усы, постричь как можно короче свою слишком заметную шевелюру в надежде, что в новом обличье его не узнают и не тронут, даже если вздумают обыскивать таверну.

Томино, слуга сера Нуто, не посмел ослушаться своего господина. Несмотря на ужас, который внушали ему толпы оборванцев, бродивших по улицам, он отправился на поиски цирюльника и после долгого отсутствия вернулся, ведя за собой мальчика лет пятнадцати, ученика брадобрея с виа Браке. Сперва сер Нуто рассердился было на слугу, но потом сообразил, что для его безопасности гораздо лучше, что пришел ученик, а не сам мастер. Тем временем мальчик принялся за дело и вскорости довольно ловко освободил барджелло от его роскошной бороды и усов, подстриг его длинные волосы и стал собирать свой инструмент. В этот момент Томино, роясь в кошельке в поисках монеты помельче, машинально спросил барджелло: «Сер Нуто, сколько ему дать?» Сер Нуто готов был собственными руками задушить слугу, но было поздно — ученик уже узнал, кого брил. Однако, будучи парнишкой смышленым, он притворился, будто ничего не слышал, как ни в чем не бывало вышел из таверны, а оказавшись на улице, со всех ног помчался к своему мастеру и обо всем ему рассказал.

Не успел сер Нуто как следует поколотить слугу, как под окнами таверны уже гудела огромная толпа народа. Не помня себя от ужаса, барджелло забился под кровать. Там и нашли его чомпи, вломившиеся в комнату. «Вылезай, сер Нуто, — крикнули ему, — пора должок платить!» Но барджелло словно прирос к полу. Он не двинулся с места даже после того, как потерявшие терпение люди стали колоть его копьями и ножами. Наконец несколько дюжих рук выволокли его из-под кровати и потащили вон из таверны.

Сперва он бесновался как одержимый, отчаянно вырывался, кусался, брыкался, бодался, оглашая улицу звериным визгом. Потом утих, стал заискивать, унижаться и плакать. «Меня повесят? Скажите, меня повесят?» — непрерывно повторял он. Так его довели до улицы Львов. Именно там учитель Гваспарре дель Рикко вытащил из толпы двух подмастерьев и послал их вдогонку за Тамбо, Сыном Толстяка и их товарищами в надежде, что им удастся предотвратить расправу толпы над беззащитным барджелло.

Но они опоздали. К тому времени, когда мессер Панцано с товарищами, обливаясь потом, прибежали на площадь, на виселице болталась лишь одна нога до колена — все, что осталось от некогда грозного и неумолимого сера Нуто. Потом учитель рассказал им о кровавой драме, разыгравшейся на площади.

Еще на улице Львов к серу Нуто, которого волокли за руки несколько человек, прорвался какой-то человек с топором, говорят, отец мальчика, безвинно казненного барджелло месяц назад. С криком «Вот тебе, убийца!» человек этот нанес серу Нуто смертельный удар по голове. Уже мертвого барджелло приволокли на площадь и повесили за ноги. Однако ярость народа, его ненависть к безжалостному палачу была столь велика, что труп тут же разорвали на мелкие части и потом на копьях носили эти отвратительные кровавые ошметки по всему городу и по окрестностям Флоренции.

Так произошло единственное убийство, совершенное тощим народом за все время восстания.

Глава десятая

в которой Ринальдо предается воспоминаниям

Ринальдо разбудило солнце. Оно било в раскрытую настежь дверь, по летнему горячее и по-осеннему ослепительное сентябрьское солнце. В хибарке не было ни души. Коп-по, как видно, ушел еще затемно, чтобы на заре попасть в город вместе с повозками зеленщиков. Старуха тоже куда-то исчезла. Ринальдо поднялся с охапки соломы, служившей ему постелью, и тут увидел на столе пресную лепешку, коричневую, будто слепленную из глины, и кружку молока — завтрак, оставленный ему хозяйкой. Подкрепившись, он вышел на волю и сразу словно окунулся в парное молоко. По городским меркам было еще довольно рано, здесь же, на природе, давно уже настал день. Щебетали птицы, жужжали деловитые шмели, на лугу за речкой тихонько наигрывала пастушья свирель и блеяли на выгоне овцы. С огорода за хижиной долетал запах укропа и мяты и еще какой-то знакомый ему и забытый запах, скорее всего мелиссы. Откуда-то издалека, наверное от Сан Джервазио, ветер донес слабый, но чистый звон колокола. Во Флоренции тоже небось звонят колокола.

Ринальдо вздохнул, огляделся по сторонам и пошел по еле видной тропке. Она привела его к Муньоне, к тому месту, где эта речушка, обмелевшая за лето и ставшая узеньким ручейком, образует небольшую заводь, оберегаемую от солнца кустами вереска, которые местные крестьяне зовут метелками. Тут было прохладнее, пахло землей и мокрой травой. Ринальдо лег на берегу, у самого края, подпер голову руками и стал смотреть на воду. Здесь, в заводи, она была гладкой, без морщинок и ряби, только в одном месте, где в нее попадала живая струя, между камнями образовался маленький водоворот. Соринки и щепочки, попадая в него, начинали крутиться, постепенно продвигаясь к середине, и чем ближе они оказывались к центру водоворота, тем стремительнее становилось их движение и тем теснее они сближались друг с другом.

«Вот так и мы», — подумал Ринальдо. Он теперь часто говорил «мы», думая о Симончино и Сыне Толстяка, о мессере Панцано и старом часовщике, о насмешнике Луке ди Мелано, рассудительном Лоренцо Камбини, чудаковатом графе Аверардо, и не только о них, о тех, кого знал в лицо и по именам, но и о многих незнакомых ему людях, рядом с ним кричавших на площади, голодавших, споривших до хрипоты на сходках. За эти два месяца, до отказа набитых событиями, страстью и борьбой, тысячи людей, до сих пор незнакомых, чужих друг другу, соединились в одно нерушимое братство, объединенные одной верой, одной ненавистью, одной судьбой. Глядя на своих друзей, Ринальдо иногда спрашивал себя, как же будет потом, когда все кончится, придет в спокойствие, когда они разойдутся и заживут каждый своей жизнью? И только теперь, потеряв двоих из них и поняв, что они значили для него, он обрел ответ, которого раньше не находил. Теперь он знал, что они уже никогда не смогут отделиться друг от друга стенами своих домов.

«Вот так и мы», — машинально повторил про себя Ринальдо. Вчера, пока они с Коппо добирались до хижины его родственницы, и сегодня, с той минуты, как он открыл глаза, в голове у него все время звучали какие-то мысли, словно обрывки разговоров, лезущих в уши, когда стоишь в уличной толпе, чужих, бессмысленных, ненужных тебе разговоров. Они проносились, эти мысли, и улетали, не задевая, не касаясь того единственного, ни на миг не исчезающего сознания, которое наполнило все его существо, как наполняет ночную комнату звенящая тишина: Тамбо и Марко Гаи остались во дворце, беззащитные, истекающие кровью, обреченные…

Ринальдо сжал голову руками, закрыл глаза и увидел Микеле ди Ландо, не прежнего — нового, разодетого, потолстевшего. И услышал его крик, тонкий, визгливый: «Вы требуете присяги? Вот вам моя присяга!» Все, что случилось дальше, было так неожиданно и произошло так быстро, что ни он сам, ни Тамбо, ни Марко не успели даже пошевелиться. Потом он увидел лицо Марко, удивленное и растерянное. Он смотрел на свою руку, она была в крови. В это время Тамбо как-то странно съежился и схватился за бок. По пальцам у него текли красные ручейки. Он упал на колено, кивнул на дверь. Возле нее никого не было. «Беги, расскажи, — хрипло прошептал он. — Расскажи». И тут Ринальдо понял, что важнее этого ничего нет. Он должен рассказать о том, что увидел, иначе никто никогда не узнает, что произошло. Ландо с ножом в руках отскочил, ожидая ответного удара. Ринальдо стоял слишком далеко и не успел ему помешать. Стража не остановила его, ей не приказывали никого задерживать. Он выскочил на улицу и побежал к Санта Марии Новелла. Он не помнил, как бежал, как добежал, что говорил. Он пришел в себя только после того, как услышал крик Сына Толстяка: «Ты с ума сошел!», и почувствовал, что тот трясет его за плечи. Ему долго не верили, потом стали о чем-то спорить. Он не знал, о чем, хотя сидел вместе со всеми и слушал. Потом ему сказали, что он должен бежать из города. Он не понял. «Тебя убьют, обязательно убьют! — кричали ему. — Ты же единственный свидетель!..» А ему было все равно. И все же по общему решению Коппо увел его из города к своей родственнице.

Перед ним, почти у самого его лица, из травы выбрался крошечный, с ноготь, лягушонок, влез на листочек и замер раскорякой, забыв подтянуть заднюю лапку и удивленно вылупив на Ринальдо свои немигающие выпуклые глазенки. Лягушонок был смешной, но Ринальдо не улыбнулся. Ему вспомнились слова мессере Панцано. «Тамбо знал, на что идет, — мрачно говорил он. — Он о многом догадывался и не в пример нам предвидел самое худшее. Теперь я понимаю, почему он с такой яростью настаивал, чтобы во дворец послали не меня с Симончино, как решили прежде, а его вместе с Марко, а вместо сера Аньоло Латини пошел бы Ринальдо. Латини с его одышкой не сумел бы убежать. Да, друзья мои, чтобы открыть глаза народу, они с Марко решили рискнуть своей жизнью. И если мы не хотим до могилы презирать себя, мы должны сделать все, что можем, и даже больше, чем можем, чтобы выручить их, нашего Марко и нашего Тамбо. Мы должны поднять весь народ, если надо, взять дворец, разнести его по камушку. Пусть завтрашний день станет последним днем предателя Ландо». Он помолчал, потом тихо пробормотал, словно про себя: «Но почему же он именно сегодня, не вчера, не на прошлой неделе, а именно сегодня решил идти в открытую? Как бы нам и на этот раз не оказаться такими же слепцами, какими мы были весь этот месяц…»

Последние слова рыцаря вспомнились Ринальдо еще вчера, в оливковой роще, где они отдыхали вместе с Коппо, и с тех пор не выходили у него из головы.

После своего вступления во дворец в памятный день двадцать второго июля Микеле ди Ландо почти двое суток правил Флоренцией единовластно, рассылал указы от имени гонфалоньера справедливости тощего народа, казнил и миловал по своему разумению, владел ключами, запирал ворота города, писал письма и издавал указы от своего имени. Первый свой указ он издал вечером, за два часа до полуночи того же дня. Ринальдо помнил его. «Никто, — говорилось в указе, — какого бы состояния и происхождения он ни был, не должен наносить оскорбления ни нашему подеста, ни мессеру капитану народа, ни мессеру исполнителю под страхом лишения имущества и жизни, чтобы тощий народ не наносил обиды при своей бешеной грубости ни одному из этих трех правителей». В то время, упоенные своей победой, чомпи не обратили на этот указ особого внимания. Большинство поняло его как требование уважать должностных лиц, облеченных властью самим тощим народом. Но сейчас, когда от прежних восторгов не осталось и следа, для Ринальдо стал ясным как день истинный смысл этого указа. Обуздать, утихомирить чомпи — вот чего хотел Ландо.

Через два дня после своего вступления в должность гонфалоньера справедливости Ландо назначил выборы правительства. Сами выборы проходили как и прежде, обычным порядком, при помощи бобов. Черные бобы — «за», белые — «против». Микеле сам выкрикивал имена кандидатов в приоры, заглядывая в список, который был у него. «Значит, так, — говорил он, — за тех, кого вы желаете, кто вам мил и нравится, бросайте черный боб, а кто нет — белый». Все было привычно, как должно было быть, вот только списки… Никто из чомпи и в глаза их не видел. Кто их составлял — бог весть. Только не народ. Когда к вечеру двадцать четвертого июля на площади устроили празднество по случаю избрания нового приората и объявили, кто избран, многие ахнули. От чомпи избрали Леончино ди Франкино и Боннакорзо ди Джованни — закадычных приятелей Ландо.

Потом снова были торжества. Ландо снова кричал с балкона — о полуторатысячном народном ополчении, о том, что оно прибавит силы тощему народу и что коммуна берется содержать его на свой счет. Тут же, на площади, всем полутора тысячам арбалетчиков выдали первую получку. А через десять дней ополчения не стало. Заложив у ростовщиков свои арбалеты, ополченцы разбредались кто куда, поскольку на то нищенское жалованье, которое положили им приоры, не то что семейному — одинокому-то человеку и то прокормиться было невозможно. Так приоры и Гонфалоньер Микеле ди Ландо снова оставили народ в дураках. Но это было не самое большое предательство Ландо. Страшнее всего для чомпи было то, что, несмотря на многочисленные указы Ландо об открытии сукнодельческих и всяких иных мастерских, лавок и складов, они продолжали оставаться на запоре. Не все, конечно. Кое-кто из сукноделов открыл свои мастерские, но таких было немного. Большинство же богатых горожан, владельцев мастерских, укрылись в своих виллах за пределами города и не думали возвращаться во Флоренцию. А есть-то надо было всем. Многим тысячам чесальщиков шерсти, шерстобитов, аппретурщиков, переносчиков шерсти и сукон, рабочих у красильных чанов, промывальщиков и ткачей — словом, всем тем, у кого не было ничего, кроме пары своих собственных натруженных рук. А тут еще хлеб вздорожал, потому что жирные пополаны и гранды, имевшие имения за городом, не пускали во Флоренцию ни одного воза с зерном и даже ухитрялись вывозить то зерно, что хранилось на городских складах Ведомства изобилия. Чомпи начали голодать.

Лоренцо Камбини, Марко Гаи, Сын Толстяка, Лука ди Мелано, Камбио ди Бартоли, Тамбо и все, на кого народ привык смотреть как на своих вожаков, ходили почерневшие, со впалыми щеками и разучились улыбаться. Давно были розданы те два мешка медных кватринов, что по монетке собрали в мае месяце. Мессер Панцано с помощью графа Аверардо и нескольких отчаянных парней из мастерской Альбицци тайком перевез в город все запасы муки, какие только мог наскрести в амбарах своего имения. Но это была капля в море. Слишком много было голодных ртов.

Мария вместе с Аньолой поселилась в хижине Эрмеллины, благо брата ее по целым неделям не бывало дома, как, впрочем, и остальных мужчин, не исключая мессера Панцано. Почти каждый день их навещала Катарина, не любившая сидеть дома одна соломенной вдовой. Пока Мария и Эрмеллина вместе со служанкой бродили по окраинам города в поисках крапивы или лебеды, она прибиралась в доме или шила приданое для маленького. Как-то в середине августа в гости к крестнице забрел теперь уже бывший смотритель часов Никколо дельи Ориуоли с пучком дикого щавеля в тряпице. Он рассказал, что прошлой ночью у них в Сан Фриано от голода умерло сразу шестеро ребятишек.

В тот вечер женщины допоздна просидели в долгих летних сумерках на ступеньках крыльца, мечтая вслух о чуде, которое дало бы им силу помочь людям, тем несчастным, обездоленным беднякам, которые были бедняками при старой власти и не разбогатели при новой, которые прежде еле сводили концы с концами, а теперь подыхали с голоду. И чуду, о котором они мечтали, суждено было случиться. Но много ли радости смогло принести оно им, не растворилась ли она, эта радость, как уходящий путник в тумане, в горечи разочарования?

На другой день Коппо, посланному с каким-то поручением, случилось проходить мимо дома Алессандро Альбицци. Он всегда проходил мимо этого дома с опаской, а когда можно было, так и вовсе старался обойти его стороной. На этот же раз словно что-то толкнуло его на знакомую улицу. Перед домом Альбицци стояли люди, та особая, сдержанно-шумная, глазастая, любопытная толпа, которая всегда собирается там, где случается несчастье. На свободном пространстве перед дверьми дома двое гробовщиков устанавливали скамьи, покрытые белым полотном. «Кто же это умер?» — спросил Коппо, подойдя к толпе. «Дочка ихняя, царствие ей небесное», — словоохотливо отозвалась скрюченная старушонка. «Паола? — воскликнул Коппо. — Господи, как же так? Такая молодая, ребенок совсем!..» — «На все его святая воля», — отозвалась старуха и, гордая своей осведомленностью, без всякой просьбы со стороны бывшего садовника принялась рассказывать о том, как произошло несчастье, то и дело ссылаясь на авторитетное мнение кухарки, которая «все знает, что в доме делается, даже получше хозяина».

Началось все как будто с пустяка. Синьору Алессандро принесли яблоки — две корзинки, большую и маленькую. Привратник, не зная посыльного в лицо, не впустил его в дом, а позвал кухарку. Та хотела было забрать яблоки и отнести на кухню, однако посыльный, мальчик лет четырнадцати, не отдал корзинок, сказав, что ему велено передать яблоки синьору Алессандро в собственные руки. На беду, синьора Алессандро не было дома. «Тогда я его подожду», — сказал посыльный и уселся в уголке вместе со своими корзинами. Так прошел почти час. За это время кухарка раз двадцать влетала в привратницкую. Она просто кипела от негодования. Виданное ли дело, какой-то мальчишка боится доверить ей несчастную корзинку яблок! Ей, кухарке, распоряжающейся всеми ключами! «Что я их, съем, что ли?» — кричала она. «Их нельзя есть, они сосчитаны», — простодушно отвечал мальчик. Чтобы избавиться от несносного для нее присутствия наглого мальчишки и все же поставить на своем, кухарка наконец предложила посыльному отнести корзинки в студио синьора Алессандро и оставить их там до его прихода. Мальчику и самому надоело ждать, поэтому, поверив кухарке на слово, что в студио яблоки останутся в целости и сохранности, он отнес их наверх и ушел. К тому времени весь дом только и говорил что о необыкновенных яблоках, которые принесли синьору Алессандро. Всех разбирало любопытство, а особенно Паолу. Улучив минутку, когда поблизости никого не было, она пробралась в отцовский студио, взяла из большой корзинки самый красивый плод и принялась его есть. К ее удивлению, яблоко оказалось самым обыкновенным, даже с кислинкой. Тогда она решила попробовать яблоко из маленькой корзинки. Оно показалось ей гораздо более сочным, однако, даже не успев доесть его, она вдруг почувствовала дурноту и резь в желудке. Вернувшийся синьор Алессандро нашел дочь на полу. Она лежала скорчившись и стонала от боли. Рядом валялся огрызок яблока. Увидев его, синьор Алессандро все понял. Закричав как безумный, он немедленно послал за аптекарем сером Камикули, но было уже поздно. Тою же ночью бедная Паола в страшных муках отдала богу душу.

Слушая рассказ болтливой старухи, Коппо невольно вспомнил ссору синьора Алессандро с нищим слепцом, слова повара о том, что хозяин позвал аптекаря Камикули, и тотчас догадался, кто прислал синьору Альбицци отравленные яблоки и кому они предназначались. «Хорошо бы предупредить старика, а то, не дай бог, явится сюда…» — подумал бывший садовник. Он машинально оглянулся и чуть не вскрикнул от удивления, увидев в конце улицы знакомую фигуру нищего. Спотыкаясь, словно пьяный, слепец торопливо ковылял за своей собакой, явно направляясь к дому Альбицци. Коппо бросился ему навстречу. «Стой, дедушка! — крикнул он. — Нельзя тебе туда!» — «Пусти… моя дочь… — дрожащими губами пролепетал нищий. — Злодей… он убил жену… а теперь дочку… мою Марию…» С великим трудом удалось Коппо втолковать старику, что умерла совсем не Мария, а родная дочь синьора Алессандро, Паола, что его Мария жива-здорова и вместе с мужем сбилась с ног, разыскивая его по всему городу…

Ринальдо грустно улыбнулся, вспомнив счастливое, залитое слезами лицо Марии. А его дядя, синьор Алессандро, говорят, за одну ночь превратился в дряхлого старика… Как все странно переплелось в этом мире! Радость и горе, они как две стороны монеты — вечно рядом и неотделимы друг от друга.

На другой день при содействии мессера Панцано и нотариуса сера Аньоло Латини Чекко получил от настоятеля Сан Сальви свою тысячу флоринов. Казалось, он должен был чувствовать себя счастливым. Сколько он мечтал об этих деньгах, и вот они у него в руках. Но странное дело, глядя на эту неправдоподобно огромную груду золота и серебра, он не испытывал никакой радости. Больше того, эти деньги мешали ему, мешали чему-то разбуженному в его душе встречей с дочерью, которую он не чаял уже увидеть в живых. Наконец он понял, что должен сделать. «Знаешь что, дочка, — сказал он, когда они вместе с Марией сидели вечером на крыльце дома Эрмеллины, держась за руки, словно боясь, что судьба снова разъединит их. — Знаешь, не было у нас этих денег, и ни к чему они нам. Без них проживем. Грех сидеть на золоте, когда кругом люди голодают». Мария радостно вскрикнула и побежала поделиться новостью с Эрмеллиной. Аньолу тотчас послали за женой Тамбо. Она прибежала сияющая, словно именинница. Вскоре пришел и Тамбо, приведя с собой неразлучную троицу — так прозвали мессера Панцано, Сына Толстяка и Ринальдо. Решено было разделить деньги по совести между всеми голодающими чомпи. Ночь напролет мужчины пересчитывали монеты, а женщины шили маленькие мешочки и перекладывали в них столбики золотых флоринов, серебряные гроссы, балоньины и кватрины так, чтобы в каждом было по сто лир. К утру они еле держались на ногах от усталости, зато на душе у них был праздник. «Господи, как их много! — воскликнула Эрмеллина, глядя на груду мешочков, выросшую на столе. — Теперь-то у всех будет еда, всем хватит!»

Денег хватило на неделю. «Нет, милостыней народ не накормишь, — говорил Сын Толстяка. — Работа людям нужна. Если бы Ландо и приоры хотели, то давно бы уже заставили жирных открыть мастерские. Других надо приоров выбрать, вот что я скажу. И гонфалоньера другого надо. Не такого, как этот Ландо. Самостоятельного».

Взбудораженный воспоминаниями, Ринальдо встал с земли и побрел назад по тропинке. Наверху, там, где кончалась тень, его обдало жаром, но он даже не заметил этого. Что же все-таки произошло, мучительно думал он, что вдруг придало храбрости Микеле ди Ландо? Ведь чомпи и их вожаки устроили все как нельзя разумнее. Три недели правления Ландо открыли им глаза на многое, они уже не были теми доверчивыми простачками, какими выглядели во время июльских событий. За полмесяца до вчерашней трагедии во Дворце приоров, пятнадцатого августа, вожаки чомпи, тайно собравшись в капелле монастыря Санта Мария Новелла, порешили избрать новое правительство, а Микеле ди Ландо вместе с его приорами изгнать из дворца.

Через полторы недели все было готово. На поле за монастырем, расположенным по ту сторону Арно, на окраине картьеры Санто Спирито, называемой Камальдоли, собралось больше двух сотен чесальщиков и наемных рабочих, которые избрали тех, кто должен был стать во главе всех дел чомпи до тех пор, пока народ не выберет новое правительство взамен приората Ландо. Выбрали восемь человек — по двое от каждой картьеры — и нарекли их «Восемь святых божьего народа». Назвали самых деятельных, на деле доказавших свою преданность чомпи: мессера Панцано, Тамбо, Сына Толстяка, Луку ди Мелано, чесальщика Пьеро Чири, Марко Гаи, Бартоломео ди Якопо, по прозвищу Воз, и Аньоло из прихода Сан Николло, которого все звали Баккано. Восемь святых тотчас взялись за дело. Через день они призвали народ обсудить новую петицию, которую, по правде говоря, только по привычке называли петицией, поскольку она гораздо больше походила на ультиматум.

Глава одиннадцатая

из которой читатель узнает, как Сальвестро Медичи решил отпраздновать день святого Джулиана

В церковь Санта Мария Новелла набилось столько бедного люда — яблоку упасть негде. Сер Аньоло Латини, ставший одним из четырех нотариусов Восьми святых божьего народа, зачитывал первоначальный текст петиции, учитель Гваспарре дель Рикко вызвался быть писцом. Никогда Ринальдо не видел такого шумного, буйного сборища. Никто не оспаривал петицию по существу, зато каждый стремился выразить то или другое требование в самых крепких выражениях, самым категоричным образом. «Пиши, Гваспарре, — наседал на учителя один, — хочу, чтобы…» «Нечего мямлить, — кричали с другой стороны, — пиши, Гваспарре, как я говорю!» В этот момент третий, приставив к горлу Гваспарре меч, разрывал на части написанное ранее и, протягивая учителю новый лист бумаги, рычал: «Пиши!»

Требовали изгнать приоров, глав городских ополчений, распустить Консисторию свободы, созданную по предложению Ландо восьмого августа, потому что два новых цеха стали заодно с жирными. Одним словом, видно было, что чомпи во всем разобрались и хотят, чтобы все должности заняли люди честные и преданные народу.

На другой день, в субботу двадцать восьмого августа, чем свет на площади Святого Марка собралось несколько тысяч чомпи. Как только пробило терцу, толпа с криками «Да здравствует тощий народ и цехи!» внезапно со всех сторон вступила на площадь и окружила Дворец приоров. Мессер Панцано вошел во дворец, передал петицию чомпи и не уходил до тех пор, пока она не была прочтена и одобрена приорами и коллегиями и утверждена канцлером Калуччо Салутати, который поставил на ней большую печать коммуны.

Теперь оставалось выбрать новое правительство.

На следующий день, в воскресенье, площадь перед дворцом снова заполнили толпы вооруженного народа.

Новым гонфалоньером справедливости выбрали Бартоломео ди Якопо, за свою неимоверную силу получившего прозвище Воз. От картьеры Санта Мария Новелла приором избрали другого чомпо, Джованни ди Доменико, по прозвищу Триа. От семи старших цехов прошли шерстяник, купец и вышивальщик, от четырнадцати младших — два кузнеца и сапожник. Еще в Камальдоли чомпи решили, что новый приорат будет подчиняться Восьми святым божьего народа, поэтому Сын Толстяка, мессер Панцано, Марко и остальные святые божьего народа на ночном совете в капелле Аччайоли во дворе монастыря Санта Мария Новелла порешили, что Микеле ди Ландо, его приоры и все члены коллегий, так же как и вновь избранное правительство, должны будут присягнуть им и на Библии поклясться в верности тощему народу.

В понедельник Пьеро Чири, Лука ди Мелано вместе с нотариусом сером Латини пошли во дворец и объявили приорам об этих требованиях. Приоры было заартачились, но грозный голос толпы на площади сделал их сговорчивее. Только Ландо наотрез отказался приносить присягу. Из-за него-то на следующий день и отправились во дворец Марко, Тамбо и Ринальдо. Все, может быть, кроме Тамбо да мессера Панцано, были уверены, что, оставшись в одиночестве, Ландо присягнет Восьми святым, никто не ожидал, что он нападет на посланцев чомпи: все события последних дней, решительные и последовательные действия Восьми святых, почти взявших в свои руки управление коммуной, не оставляли, казалось бы, никаких сомнений в том, что трусливый и вместе с тем по-своему смекалистый Микеле ди Ландо смирится с необходимостью. Если он настолько осмелел, значит, произошло что-то чрезвычайно важное, чего чомпи не знали. Что?

Увы, многого, слишком многого не знали чомпи. И в первую очередь той бездонной бездны, населенной уродливыми призраками злобы, алчности и гордыни, что отверзают в душах людских власть и богатство. Они верили во всеобщую справедливость и благородство, хотели, чтобы все было свято и хорошо для богатого и для бедного, чтобы все были довольны, чтобы и бедные и богатые были равны в правах и обязанностях, не ведая, что в этом-то и заключено их заблуждение, ибо в нашем мире у кого сила, у того и власть. Однако заблуждение их порождено было не глупостью или тупоумием, в которых обвиняли их благородные пополаны, а детским легковерием и наивностью. Они бросили карды, сменив их на арбалеты и копья, оставили мастерские и вышли на площадь не затем, чтобы разбойничать, а для того, чтобы потребовать то, чего их несправедливо лишили богатые, — человеческой жизни и человеческих прав. Голодные, они не украли ни корки хлеба, доведенные до крайности унижениями и притеснением, они не прибегали к террору, не пролили ни капли крови, если не считать расправы над кровожадным барджелло. Так же, думали они, должны поступать и их противники.

Легкая победа, одержанная ими в июльские дни, многочисленность их рядов родили в их душах еще одну иллюзию. Нас много, поэтому мы сильны, думали они и ошибались, потому что истинная сила оставалась у тех, кому принадлежали мастерские и дворцы, земля и капиталы, запасы зерна и всевозможных товаров, у кого были друзья и единомышленники за городскими стенами, в других городах Тосканы — у жирных пополанов. Видели ли это чомпи? Нет! Они были слишком ослеплены своей игрой во всеобщее равенство. Они не замечали даже, как от них все больше отдалялись те, кто в июльские дни стоял с ними рядом на раскаленной площади, — цеховые ремесленники. У каждого из них была какая-то своя собственность, пусть небольшая, но своя, свои доходы, и равенство, которое проповедовали чомпи, пугало их. Они не хотели равенства с бедняками и голытьбой. Их помыслами было — сравняться с жирными. К ним они и потянулись, бросив на произвол судьбы своих вчерашних союзников, которые помогли им обрести цеховую самостоятельность.

Да, многого не знали чомпи, о многом не догадывались, многого не могли взять в толк. Зато был человек, который все видел, все знал, изо всего умел извлечь для себя пользу. Этим человеком был Сальвестро Медичи. В отличие от своих наивных, совестливых врагов — а после партии его единственными врагами оставались чомпи, — он считал, что в политической игре, особенно в такой крупной, какую вел он, все средства хороши, если они ведут к цели.

Войдя вместе с Ландо во дворец, он с первого же дня, с первого часа принялся терпеливо плести паутину нового заговора, небывалого, грандиозного заговора, заговора всех «добрых пополанов» против взбунтовавшейся черни, заговора, который обещал наконец привести к осуществлению его честолюбивой мечты.

К концу августа все было готово. Тысячи людей из числа жирных пополанов, посвященных в заговор, тайно вооружившись, ожидали лишь сигнала, чтобы напасть на чернь. В воскресенье двадцать девятого августа, после того как чомпи, избрав новых приоров и гонфалоньера справедливости, веселые и довольные покинули площадь, Сальвестро решил, что настало время открыть свой план разгрома чомпи приорам и гонфалоньеру Микеле ди Ландо. За час до полуночи в уютном Зале двухсот на скамьях, расставленных вдоль стен, расположились приоры, члены комиссии Восьми войны, капитан народа и канцлер Калуччо Салутати. Посредине, на возвышении, сидел Микеле ди Ландо. Как первый человек в государстве, он занимал почетное председательское место и единственный из всех мог говорить, не поднимаясь с кресла. Раздобревший, искусно причесанный, надушенный, в богатой одежде, сверкавшей золотым шитьем, с тяжелой золотой цепью на шее, он не имел ничего общего с тем лохматым, оборванным чесальщиком, сыном тюремной прачки, который месяц назад, испуганно озираясь, впервые переступил порог Дворца приоров. «И откуда что берется!» — глядя на своего бывшего приятеля и собутыльника, с завистью думал Ленчино ди Франкино. Теперь, когда он стал приором, его тоже одели, как синьора, но в душе он все равно чувствовал себя чесальщиком и никак не мог победить в себе плебейскую почтительность ко всем, кто его окружал здесь, даже к важным слугам, приходившим стелить ему постель.

Первым заговорил Сальвестро. Обрисовав в самых мрачных красках ту бездну разорения и упадка, в которую ведут коммуну чернь и те, кого она именует «Восемь святых божьего народа», он объявил, что комиссия Восьми войны, созданная затем, чтобы охранять безопасность коммуны, решила не медлить более и разом покончить с язвой, разъедающей благополучие государства.

— У нас есть план, которым я хотел бы поделиться с вами, синьоры, — говорил он. — Но, прежде чем открыть его, я должен быть уверен, что нас не предадут, ибо среди нас есть человек, чье происхождение и вся прежняя жизнь не внушают особого доверия. Я говорю о гонфалоньере Микеле ди Ландо.

При этих словах Ландо побледнел как полотно, потом побагровел и, сжав кулаки, вскочил с кресла.

— Он из стана наших врагов и служит за деньги, — невозмутимо продолжал Сальвестро, делая вид, что не замечает бешенства, овладевшего гонфалоньером. — Его бывший хозяин синьор Алессандро Альбицци заплатил ему за разные услуги сто сорок пять флоринов. В июле ему выдана из казны почти сотня флоринов. Третьего августа как Гонфалоньер он получил полное вооружение с гербом коммуны и серебряный кубок со ста золотыми флоринами. Я не попрекаю его этими деньгами, однако, с другой стороны, скажу прямо, понимаю и не осуждаю тех благородных граждан, которые не доверяют тем, кто продает свои услуги за золото, и считают, что чомпо, человек без роду без племени, всегда останется чомпо…

— Я не чомпо! — крикнул Микеле ди Ландо. — Вы не смеете! Я, может быть, больше вас ненавижу этих чомпи!

— Ты напрасно ерепенишься, Микеле, — холодно проговорил Сальвестро, — я помню, что седьмого числа ты записался в цех колбасников. Но ты был чомпо, и, если хочешь, чтобы тебе верили порядочные люди, ты должен на распятии поклясться, что будешь держать в секрете все, о чем нынче услышишь, чтобы ни один чомпо об этом не узнал.

Тем временем аптекарь Дини, Барди, Магалотти и Джованно ди Леоне, богатый торговец зерном, поднялись со скамьи и подошли к тому месту, где сидел Гонфалоньер справедливости.

— Микеле ди Ландо, — сказал Магалотти, — нам поручено принять у тебя присягу. Ступай за нами в капеллу.

Ландо метнул на них злобный взгляд, молча встал с кресла и быстрым шагом вышел из зала. Когда он, мрачный, ни на кого не глядя, вернулся на свое место, Сальвестро громко объявил, что за доблесть и стойкость, проявленные гонфалоньером, за то, что он показал себя добрым и разумным гражданином в столь опасные и трудные времена, приоры постановили выдать ему в награду двести шестьдесят три золотых флорина и двадцать один сольдо и утвердили его полноправным членом Консистории свободы.

Пока Сальвестро говорил, Микеле ди Ландо все больше приободрялся, мало-помалу обретая обычную свою наглость и самоуверенность. Под конец ему уже стало казаться, что пережитое только что унижение — пустяк по сравнению с ожидающими его благами и наградами.

— Этот негодяй далеко пойдет, — наклонившись к Томмазо Строцци, прошептал Альберти.

Опытный политик не ошибся. Однако даже он, всю свою жизнь посвятивший интригам и заговорам, в те августовские дни не мог предвидеть, какой власти и каких почестей добьется этот невежественный чесальщик шерсти из мастерской Алессандро Альбицци.

Между тем Сальвестро будничным голосом, словно речь шла о чем-то совсем обычном, принялся излагать приорам свой план разгрома чомпи. Внешне план был прост: приоры должны назначить на один из ближайших дней, например на праздник святого Джулиана, торжественное собрание всех цехов и ополчений для приема знамен в знак единения. Для всех цехов, кроме чомпи, которые ни о чем не должны догадываться, это будет сигналом к началу действий. Когда перед дворцом соберутся ополчения всех цехов, мясники и хозяева таверн закроют все выходы с площади, вместе с жирными и ремесленниками младших цехов нападут на ничего не подозревающих чомпи и перебьют их сколько смогут, хоть всех до единого.

— А станут ли ремесленники средней руки помогать жирному народу? — с сомнением проговорил Спинелло Борси. — Не переметнутся ли они на сторону чомпи, как в июньские дни?

Сальвестро улыбнулся. Благодаря стараниям Восьми войны и его, Сальвестро, скромным усилиям соглашение мелких ремесленников со старшими цехами уже достигнуто. Его следует только укрепить и расширить. Надобно сделать так, чтобы весь народ Флоренции и окрестных городов и селений ополчился против чомпи, возненавидел их, чтобы каждый добрый горожанин, в каком бы цехе он ни состоял, видел в чомпи своих личных врагов, жаждал бы их смерти и погибели.

— Да как же это сделать? — воскликнули разом несколько человек. — День Джулиана послезавтра. Как за день поднять всех, всех без исключения, жителей города и контадо? Есть ли к тому средство?

— Есть, — тихо ответил Сальвестро. — Слухи — вот то средство, которое сокрушит неистовство черни. Пусть господа приоры и Гонфалоньер справедливости пустят слух, будто чомпи хотят синьора, будто хотят погубить Флорентийскую республику. Пусть народ думает, будто чомпи хотят сделать своим капитаном мессера Бартоломео ди Смидуччо да Сан Северино, будто хотят во главе с ним пройти по всем землям республики, грабить, изгонять и убивать всех добрых жителей, присваивать их добро, а потом, продав город тому, кто больше даст, уйти в Сиену, пропить и прокутить там все награбленное богатство. Пусть люди думают, будто на своей сходке в Камальдоли чернь порешила дать всем, кто только пожелает, три дня на разграбление города…

— Остановись, Сальвестро! — воскликнул Салутати. — Кто же этому поверит?

— Дорогой мой Калуччо, — с усмешкой ответил Сальвестро, — ты должен не хуже моего знать, что народ всегда верит в то, во что ему велят верить. Так было всегда, так будет и на этот раз.

— Верно, все верно! — воскликнул вдруг Микеле ди Ландо, вскакивая с места. Злоба, кипевшая у него в груди, требовала отдушины, и она нашлась. — Я сам, сам буду кричать об этом на всех перекрестках. Какому-нибудь чесальщику не поверят, а гонфалоньеру поверят! Завтра же вся Флоренция будет говорить о том, что чомпи хотят синьора. А послезавтра, клянусь, народ раздавит подлую чернь, как гадину!..

Через день он наступил, праздник святого Джулиана. Он пришел непраздничный, тревожный, какой-то блеклый, несмотря на безоблачное небо, навалился на город тяжелой, злой жарой. С рассвета на площади начали собираться кучки ремесленников, потом там и сям появились небольшие группы людей побогаче, купцов, держателей таверн и кабачков, сапожников, менял, мясников и даже сукноделов и шерстяников. Едва на колокольне Бадии пробили терцу, гонфалоньеру Микеле ди Ландо сообщили, что пришли чомпи, двое из Восьми божьего народа и нотариус, что держатся они очень нагло, требуют, чтобы Гонфалоньер вышел к ним и на Библии поклялся в верности тощему народу.

— А! Явились! — со злобной радостью крикнул Ландо. — Ну что ж, скажите им, что я выйду!

Читатель уже знает, какой прием оказал Микеле ди Ландо посланцам чомпи. После бегства Ринальдо, Тамбо и Марко Гаи, раненных, истекающих кровью, связали по рукам и ногам и бросили в пытную камеру под башней дворца. Вскоре после этого дворцовые ворота распахнулись, и на площадь вышел небольшой, но прекрасно вооруженный отряд солдат дворцовой стражи. Впереди со знаменем гонфалоньера справедливости шел сапожник Бенедетто Карлоне. Следом за ним на коне ехал Микеле ди Ландо в латах и при полном вооружении. Выехав на середину площади, он сделал знак своему отряду остановиться, поднялся на стременах и крикнул:

— Да здравствует народ и цехи! Смерть тем, кто хочет синьора! Смерть подлым чомпи! Это они, рвань несчастная, чесальщики, шерстобиты, порешили на своих сходках разорить город, ограбить и перебить вас, честных горожан, а потом продать Флоренцию синьору, чтобы навеки сгинула наша республика.

Площадь возмущенно загудела.

— А подбивают их на эти злодеяния, — еще громче крикнул Ландо, — негодяи из негодяев, облыжно назвавшие себя Восемь святых божьего народа. Не святые они, а разбойники и лиходеи наши! Смерть негодяям!

— Смерть им! Смерть! — закричали вокруг.

— Двоих из этих Восьми святых, — продолжал Ландо, — приоры с божьей помощью только что схватили и заточили в башню. Я еду, дабы довершить начатое, напасть на остальных, перебить их без жалости и освободить город от скверны. Кто хочет послужить доброму делу, пусть идет за мной!

В одну минуту вокруг него сгруппировалась большая толпа горожан, главным образом ремесленников, вооруженных мечами и арбалетами.

— В Санта Мария Новелла! — крикнул Ландо, пуская коня. — За мной, добрые пополаны! А вы, кто остался, до моего возвращения не пускайте чомпи на площадь!

С криками «В Санта Мария Новелла!», «Смерть главарям чомпи!» отряд добровольцев огромной беспорядочной толпой двинулся следом за своим гонфалоньером справедливости. Однако их ждало разочарование. Ни в монастыре, ни поблизости от него не оказалось ни одного чомпо. Получив предупреждение от Ринальдо, Восемь святых по совету мессера Панцано перенесли место сбора отрядов божьего народа на площадь Святого Марка. Не найдя никого в Санта Мария Новелла, Микеле ди Ландо со своим воинством через мост алла Каррайа направился в Ольтрарно в надежде настичь своих врагов в их излюбленных сборных пунктах — у монастыря Санта Спирито или у Санта Кармине.

Глава двенадцатая

о том, как Леончино ди Франкино добился наконец награды

Между тем чомпи быстро и без лишнего шума группами и поодиночке собирались на просторной площади перед монастырем Святого Марка. Каждый тотчас находил место в отряде своей картьеры, не было ни суеты, ни спешки, однако, пока Ландо метался по улицам в Ольтрарно, чомпи уже успели собрать главные силы и двинулись на площадь. Все уже знали об аресте Марко Гаи и Тамбо. Конечно, ничего хорошего в этом известии не было, но никто не отчаивался, все верили, что так или иначе им удастся вызволить своих товарищей. Ведь удалось же им в прошлом месяце вызволить Симончино. К тому же завтра должно было вступить во дворец новое, теперь уже по-настоящему их правительство во главе с Бароччо, который не чета этому прохвосту Микеле ди Ландо. Уж он-то тотчас освободит обоих.

Миновав виа Калимала, передовой отряд чомпи, следовавший за своим знаменем, вступил на улицу Пор Санта Мария и подошел к узкой улочке Вакеречча, которая вела на площадь. Улица была безлюдна, только в начале ее прямо на мостовой сидел человек, в котором многие сразу узнали блаженного Джованни, который обычно собирал милостыню на паперти святой Нунциаты. Отряд остановился.

— Что же это ты, Джованни, на самом солнцепеке уселся? — проговорил, подходя к юродивому, Лука ди Мелано. — Сел бы в сторонку. Нам пройти надо.

Джованни замычал и затряс головой.

— Вставай, вставай, дай нам пройти, — повторил Лука.

Юродивый жалобно замычал, отрицательно покачал головой и замахал руками, будто призывая стоявших перед ним вооруженных людей повернуть обратно.

— Экий ты, братец, с тобой не договоришься, — с досадой сказал Лука ди Мелано. — Мео, — крикнул он Сыну Толстяка, — давай-ка снесем его в сторонку. Дорога каждая минута.

Вдвоем они подняли блаженного, который оказался легким, как ребенок, отнесли к дому на углу улицы и посадили на камень. Джованни не сопротивлялся, однако глаза его вдруг наполнились слезами, и он заплакал, как малое дитя.

— Что же ты плачешь? Разве мы тебя обидели? — спросил Сын Толстяка.

Юродивый снова замахал руками, залопотал что-то настойчиво и просительно указал пальцем на чомпи, потом, размахнувшись, сделал вид, будто ударяет себя в грудь ножом, и с ужасом уставился на воображаемую кровь.

— Што он размахался, путто этто… eine Mühle?[11] — подходя к Сыну Толстяка, спросил граф Аверардо. — Охота тепе с дурачком раскафаривать.

— О чем он там тебе лопочет? — крикнули из толпы.

— Он говорит, чтобы мы не ходили на площадь, потому что на нас нападут и прольется кровь, — крикнул Сын Толстяка.

Юродивый закивал, еще пуще замахал руками, потом взглянул на крыши домов и сделал несколько движений, будто рисуя облака.

— Он говорит, будет драка, будут гореть дома, — перевел Сын Толстяка.

— А, слушай его больше! — крикнул Лука ди Мелано. — Пошли скорей, и так сколько времени потеряли. Забыл про Тамбо и Марко?

Оставив взволнованного Джованни, граф и Сын Толстяка вернулись к знамени, которое нес Николо да Карлоне, и отряд двинулся дальше по Вакеречче. Однако не прошел он и половины улицы, как передние ряды замедлили шаг и остановились. Впереди, там, где улица выходила на площадь, появилась толпа вооруженных ремесленников.

— Похоже, блаженный знал, что говорит, — пробормотал мессер Панцано. — Друзья, — продолжал он громко, — я не понимаю, что случилось, почему эти люди преграждают нам путь. Но мы должны пройти на площадь хотя бы ради Тамбо и Марко, и мы пройдем, даже если для этого нам придется сразиться с этими увальнями. На такой узкой улице копья и арбалеты бесполезны. Будем биться мечами. Мы с графом пойдем впереди.

С этими словами мессер Панцано встал вместе с немцем во главе отряда и направился к ремесленникам, которые с обнаженными мечами в руках дожидались их в конце улицы.

— Уйдите с дороги! — крикнул он, когда отряд чомпи подошел к ним почти вплотную. — Нам надо пройти на площадь.

— Нечего вам там делать, — ответили из толпы. — Приоры объявили, что праздник единения будет вечером, когда спадет жара. Приходите вечером, вот тогда вас пустят.

— Хотел бы я знать, кто помешает нам пройти, — проговорил мессер Панцано, делая несколько шагов вперед.

— Да вот хоть я! — крикнул один из пополанов.

Прыгнув вперед, он размахнулся и изо всей силы опустил свой меч на незащищенную, как ему казалось, голову рыцаря. Однако мессер Панцано ждал этого выпада. Молниеносным движением он отбил оружие противника, а в следующее мгновение сокрушительным ударом поверг его на землю.

— Дорогу! — крикнул он.

Но пополаны и не думали отступать. Став вшестером поперек улицы, они с таким ожесточением напали на графа и мессера Панцано, что тем пришлось призвать на помощь все свое искусство, чтобы отбить их атаку.

— Что же это такое? По трое на одного? — крикнул Бароччо. — А ну, братья, подсобим!

С этими словами он вместе с Чири и Сыном Толстяка, не дожидаясь приказа рыцаря, бросился к сражающимся. Через минуту трое ремесленников уже лежали на мостовой, а остальные предпочли спастись бегством, бросив раненых на произвол судьбы. Путь был свободен. С криками «Да здравствует тощий народ!» огромный отряд чомпи быстро прошел через улицу и расположился подле своего знамени прямо перед Дворцом приоров. Цеховые ремесленники и жирные пополаны, толпившиеся на площади, не проявили к ним никакой враждебности, тем не менее мессер Панцано, опасаясь, как бы отряд не оказался в ловушке, разослал хорошо вооруженные группы чесальщиков охранять все выходы с площади. Едва он успел принять эти меры предосторожности, как в конце улицы Вакеречча появился значительно поубавившийся отряд ремесленников и жирных пополанов во главе с Микеле ди Ландо и Бенедетто Карло-не, который нес знамя гонфалоньера. Увидев, что улицу охраняют чомпи, и поняв, что, пока он без толку метался по городу, они стали хозяевами площади, Ландо не на шутку перепугался.

— Что, если они не пустят нас во дворец? — с тревогой спросил он, наклонившись к Карлоне.

— Не посмеют, — ответил сапожник. — У нас знамя. Главное — не надо показывать, что мы их боимся.

С этими словами он высоко поднял древко и с криком «Дорогу знамени гонфалоньера справедливости!» пошел прямо на людей, стоявших в конце улицы. Как он и ожидал, чомпи не решились напасть на главное знамя коммуны. Ландо молча пересек площадь и, бросив поводья лошади солдатам, вместе с Карлоне поспешно скрылся во дворце, провожаемый гневным и угрожающим ропотом, долетавшим из рядов чомпи. Им уже было известно, что именно он напал на их посланцев и по его приказу их держат в заключении. Поэтому, увидев его входящим во дворец, сотни людей закричали ему вслед, требуя освободить своих товарищей.

— Выпустите Тамбо! Выпустите Марко! — кричали чомпи. — За что вы их там держите?

Кто-то даже пустил стрелу в одно из окон дворца.

Через некоторое время на балкон дворца вышел приор Спинелло Борси в сопровождении Бенедетто Альберти и Томмазо Строцци. Стараясь перекричать шум, Борси крикнул стоявшим внизу чомпи, чтобы они не кричали понапрасну, ибо приоры проводят разбирательство и, если увидят, что арестованные не провинились перед коммуной и приорами, их тотчас отпустят.

— Да что там разбираться! — неожиданно закричали из толпы цеховых ремесленников, стоявших неподалеку от отряда чомпи. — Бросайте их вниз, и вся недолга! Бросайте вниз тех двоих из Восьми, которые хотят синьора! Смерть чомпи, которые хотят синьора!

— Что они такое орут? — обернувшись к товарищам, с недоумением спросил Сын Толстяка. — Какого синьора? Кто хочет синьора?

— Черт их знает! — пробормотал Чири.

— Пустые голофы! — презрительно махнув рукой, сказал граф Аверардо. — А мошет быть, от шары опалтели.

Мессер Панцано покачал головой и нахмурился. Ремесленники, покричав, успокоились. На чомпи они не обращали внимания, во всяком случае, не проявляли к ним никакой враждебности. Над площадью плыл негромкий, ленивый гул. Из дворца объявили, что приоры начнут праздник единения, когда немного посвежеет, не раньше шести-семи вечера. Толпа, беспорядочно заполнявшая площадь, расползлась, поредела. Многие разошлись по домам с намерением вернуться к вечеру. От огромного отряда чомпи осталась дай бог половина, остальные разбрелись кто куда.

Весь день простояли чомпи на солнцепеке у раскаленных стен Дворца приоров вокруг своего знамени, которое не выпускал из рук Николо да Карлоне. Посланцы других цехов, занимавшие противоположную часть площади, жались к домам, где темнели островки тени. Чомпи же негде было спрятаться от зноя. Наконец раскаленное светило опустилось к крышам домов, тени стали заметно длиннее, и, хотя разогретый за день камень площади продолжал источать жар, дышать стало полегче.

На площадь начал стекаться народ. По одному, по двое, небольшими группами с разных сторон подходили ремесленники, зажиточные и среднего достатка, шпажники и кузнецы, булочники, рыбники и важные мясники с огромными, поблескивавшими на солнце топорами. Не меньше собралось и людей богатых, купцов, менял, сапожников, шерстяников и сукноделов.

Стоя рядом с Микеле ди Ландо у окна, Сальвестро наблюдал за крошечными фигурками людей, которые тоненькими ручейками стекались на площадь из окрестных улиц и вливались в отряды, группировавшиеся вокруг цеховых знамен. На серой, почти белой от солнца мостовой эти отряды казались темными лужами. С каждой минутой они растекались все шире, сливались друг с другом, окружая сплошным кольцом стоявший посредине отряд чомпи. Теперь, рядом с огромной массой цеховых ремесленников и жирных пополанов, он уже не казался таким внушительным, как вначале, что, может быть, объяснялось еще и тем, что многие чомпи, покинувшие своих в самую жару, так и не вернулись на площадь. К семи часам все, кто по расчетам Сальвестро, должен был прийти на площадь, были в сборе, и он приказал Ландо дать условный сигнал, которым служил приказ внести во дворец цеховые знамена. Все еще не отходя от окна, Сальвестро смотрел, как двадцать две фигурки с разноцветными лоскутками над головой торопливо направились к дворцовым воротам. Только одно знамя, с летящим ангелом, знамя чомпи, продолжало развеваться посреди площади, не двигаясь с места.

— Проклятье! Неужели их предупредили? — воскликнул Сальвестро и бросился вон из комнаты.

В Зале пятисот собрались все приоры и члены комиссии Восьми войны. В дальнем углу толпились знаменосцы цеховых ополчений со своими знаменами.

— Бенедетто, — проговорил Сальвестро, обращаясь к Альберти, — возьми с собой кого хочешь, хоть Томмазо, — он кивнул в сторону Строцци, — наобещай им что угодно, только уговори эту рвань отдать знамя. Во что бы то ни стало, слышишь? Иначе наш план не стоит и сухой фиги!

Сейчас никто лучше его не понимал, насколько важно было забрать у чомпи их знамя. Уж кто-кто, а он-то знал, что, пока они находятся под защитой ангела, летящего на их знамени, никакое красноречие, никакие приказы не заставят младшие цехи и особенно два вновь созданных цеха божьего народа выступить против утвержденного законом цеха чомпи и его знамени. А в одиночку, без помощи ремесленников, жирным никогда не одолеть хорошо вооруженных и решительно настроенных чесальщиков.

Через полчаса Строцци и Альберти вернулись ни с чем. Все еще не желая верить в крушение своего плана, Сальвестро послал на площадь несколько приоров, но и им повезло не больше. Тем временем солнце уже задело краем за холмы на горизонте, самое большее через час должны были угаснуть последние отблески дня, а вместе с ними и надежда покончить с безумными притязаниями плебеев.

— Если бы их как-нибудь разделить, что ли… — растерянно проговорил Спинелло Борси, останавливаясь за спиной Сальвестро, который, сжав кулаки, с яростью глядел через окно на площадь, уже погрузившуюся в тень.

И тут Сальвестро осенило.

— Быстро! На балкон! — крикнул он и так стремительно повернулся, что приор от неожиданности отпрыгнул назад. — Идем, — продолжал он, хватая Борси за рукав, — я научу тебя, что надо сказать.

Когда Сальвестро, Борси и прихваченный для пущей важности приор, чесальщик Боннакорзо ди Джованни, появились на балконе, площадь встретила их недовольным гулом: люди устали от многочасового стояния и напряженного ожидания.

— Чомпи! — крикнул Борси. — Вы не захотели послушаться нашего приказа, не принесли, как все остальные цехи, свое знамя во дворец. Бог вам судья. Держите его при себе. Но мы поклялись отметить нынче день единения всех цехов и поэтому призываем вас, граждане Флоренции, всех, к какому бы цеху вы ни принадлежали, встаньте под знамена ополчений своей картьеры. Живущие в картьере Санто Спирито встаньте под свое знамя, те, кто из картьеры Санта Кроче, — под свое, кто живет в картьере Санта Мария Новелла, пусть встанет под свое знамя, а кто из Сан Джованни — под свое. Да свершится единение по воле господа. И слушайте, когда на Бадии прозвонят в колокол.

Этот призыв относился к заговорщикам, ко всем, кто был посвящен в план Сальвестро. И они поняли: колокол Бадии — сигнал к нападению. Только чомпи не догадывались о тайном смысле последнего призыва Борси. Помявшись немного и не видя причин, которые бы позволили им не подчиниться распоряжению приоров, они нехотя стали расходиться по разным углам площади. Скоро перед дворцом осталась лишь маленькая кучка чесальщиков и шестеро из Восьми божьего народа.

Снова заняв место у окна, Сальвестро горящим взором следил за перемещениями на площади, с лихорадочным нетерпением ожидая первого удара колокола на колокольне древнего аббатства. Он прозвучал неожиданно, коротко, как вскрик. На площади все оставалось по-прежнему. Люди словно ждали, когда умолкнет колокол. Потом случилось то, чего ожидал Сальвестро. Подобно тому, как стая воробьев с криком слетается со всех сторон на горсть зерна, брошенную на землю, так ремесленники и купцы, торговцы и почтенные отцы города, собравшиеся у знамен ополчения, с воплями ярости разом окружили небольшие отряды ничего не подозревавших чомпи и, обнажив оружие, кинулись рубить их и колоть, словно одержимые. В первую минуту чомпи растерялись, ряды их смешались. Они словно забыли, что у них тоже есть оружие. Однако очень скоро, скорее, нежели нападавшие успели нанести им серьезный урон, они пришли в себя и стали яростно защищаться.

Против отряда, охранявшего знамя чомпи, стояла большая толпа, главным образом мясники и колбасники. Как только по площади разнесся звон колокола, они, подняв топоры, с криками «Смерть чомпи! Смерть тем, кто хочет синьора!» бросились вперед. Не ожидавшие такого вероломства чомпи попятились.

— Одумайтесь, идолы! Кто хочет синьора? — крикнул Сын Толстяка. — Белены вы, что ли, объелись?

Но идолы знали, что делают. Продолжая вопить во всю глотку, они врубились в первые ряды чомпи. Двое чесальщиков, не успевшие защититься, рухнули на мостовую, обливаясь кровью.

— Измена! — громовым голосом крикнул мессер Панцано. — Граф, за мной!

В мгновение ока Аверардо оказался рядом с рыцарем и так стремительно, с такой неукротимой яростью напал на врагов, что те дрогнули, хотя были далеко не робкого десятка.

Видя успех своих предводителей, чомпи приободрились, обнажили оружие и в свою очередь бросились на мясников.

Сальвестро первый уловил перемену, происшедшую на площади. Если сперва, пользуясь растерянностью чомпи, цеховые ремесленники и жирные повсеместно нападали и, казалось, вот-вот окончательно сокрушат, рассеют, уничтожат малочисленные отряды чесальщиков, то теперь роли переменились. Сверху особенно ясно было видно, как чомпи мало-помалу отвоевывали у цеховых пространство и все больше теснили их к домам, замыкавшим площадь, особенно в центре, прямо перед дворцом, где развевалось знамя с летящим ангелом.

— Плохо, — заметил Альберти, останавливаясь за спиной у Сальвестро. — Если они будут так канителиться и не разделаются с чомпи до темноты, завтра этой рвани станет вдесятеро больше, они весь город разнесут…

Сальвестро продолжал смотреть в окно. Внезапно он повернулся и крикнул:

— Микеле!

— Я здесь, — ответил Микеле ди Ландо, подходя к окну.

— Пошли людей на башню, пусть кидают камни, — сказал Сальвестро. — Да постой ты! — досадливо поморщившись, воскликнул он, видя, что Гонфалоньер кинулся выполнять приказание. — Вели, чтобы всем роздали луки и арбалеты и стрел побольше. Всем, слышишь? И приорам тоже. Пусть станут у окон и метят туда, где погуще толпа. И не жалеют стрел, если хотят спасти свою шкуру. Теперь ступай и не мешкай!

Через несколько минут по мостовой загрохотали первые камни. Падая с огромной высоты, некоторые из них разлетались на куски, некоторые же подпрыгивали, словно мечи, и отлетали далеко в сторону. Потом полетели стрелы. Они бесшумно выпархивали справа и слева, тонюсенькие, с виду совсем безобидные, но смертельно жалящие, если им случалось настигнуть намеченную жертву. В первый момент, увлеченные схваткой, чомпи не обратили внимания на грохот у себя за спиной. Лишь после того как первые посланцы, страшные в своей слепой ярости и неотвратимые, как небесная кара, обрушились на их незащищенные головы, а двое или трое из них с предсмертными криками упали на обагренные кровью камни мостовой, пронзенные стрелами, они наконец поняли, что оказались между двух огней, что нет им спасения, что если спереди им грозят смертью мечи и копья ремесленников, вчерашних их союзников, и жирных, которых они великодушно щадили в июльские дни, то с тыла на них предательски обрушились те, кого сами они поставили во главе дел своих и всей Флорентийской коммуны. И тогда в их рядах появился самый страшный, самый неодолимый из врагов — паника. Зародившись в одном месте, она, как огонь по сухой траве, в мгновение ока расползлась по всей площади. Бросая оружие, чомпи рассыпались кто куда, преследуемые врагами, падали под ударами мечей, метались среди грохочущих смертоносных камней, гибли, пронзенные стрелами приоров Микеле ди Ландо и солдат Сальвестро Медичи.

Лишь один крошечный отряд, сгруппировавшийся у знамени с летящим ангелом, продолжал неистово биться с противником и, несмотря на то что числом намного уступал противостоящим ему мясникам и колбасникам, умудрялся даже теснить их к ближайшему выходу с площади. Ободренные примером отважного рыцаря и отчаянной храбростью графа Аверардо, чомпи дрались, не жалея себя, противопоставив самолюбию и выносливости мясников, привыкших весь день махать топором, неколебимую решимость скорее умереть, нежели отступить хоть на шаг.

Искушенный в ратном деле, не раз участвуя в осадах крепостей, мессер Панцано первым понял значение каменной канонады, загрохотавшей вдруг в тылу у отряда.

— Приоры нас предали! — крикнул он. — Смелее вперед, если не хотите, чтобы вас перебили, как баранов!

С этими словами он так стремительно врубился в толпу мясников, что те в ужасе попятились.

— Вперед, ребята! — на всю площадь заорал Бароччо и вместе с графом и Сыном Толстяка бросился за своим предводителем, увлекая за собой весь отряд.

Ряды мясников смешались. Под конец, не выдержав дружной атаки чомпи, они в беспорядке отступили почти к самой улице Вакеречча, преследуемые воодушевленными чесальщиками. Этот бросок спас жизнь многим чомпи, ибо минутой позже на то место, где они только что стояли, с высоты башни низвергся огромный валун. С треском, подобным грохоту бомбарды, он ударился о мостовую и раскололся на куски. Множество мелких острых осколков брызнули во все стороны. На беду, один из них угодил в голову Николо да Карлоне, который вместе со знаменем оказался в арьергарде отряда. Он покачнулся, выронил из рук древко и замертво повалился на каменную мостовую. Никто из его товарищей, увлеченных сражением, не заметил этого.

Зато те, кто с луками и арбалетами стоял у окон дворца, видели все как нельзя лучше.

— Знамя! — завопил Леончино ди Франкино. — Знамя упало! Не стреляйте! Микеле, скажи всем, чтобы не стреляли! Я его принесу!

И он опрометью бросился вон из залы.

Тем временем чомпи, оттеснив мясников, прорвались наконец на виа Вакеречча и, миновав ее, рассеялись по окрестным улицам. Никто не решился их преследовать. По приказу Сальвестро солдаты на башне перестали швырять вниз камни, чтобы не зашибить своих. Тем не менее Леончино, выбежавший из дворца, долго примеривался и озирался, прежде чем решился отбежать от дворцовых стен. Схватив знамя, он, словно заяц, вприпрыжку понесся назад, одним духом взбежал по лестнице, влетел в залу, со стуком бросил знамя на пол и наступил на него ногой.

Долго, ох как долго дожидался он этой минуты! Наблюдая за тем, как возвышается его старинный приятель и собутыльник, как отличает его синьор Алессандро, он посмеивался, хлопал Ландо по спине, в шутку советуя ему не слишком задирать нос, когда он станет синьором, а в душе умирал от зависти. И вот случилось невероятное: товарища его ночных похождений, неотесанного чесальщика, и в самом деле сделали первым синьором в государстве. Правда, Микеле по старой дружбе сумел устроить так, что и его, Леончино, тоже возвысили, сделали приором, одели как синьора. Но разве его положение во дворце можно было сравнить с положением Микеле ди Ландо? Тому чуть не каждую неделю объявляли какую-нибудь награду, деньги — и какие деньги! — так и текли к нему в кошелек, а его, Леончино, словно не замечали. Теперь же… Ха-ха! Пусть-ка попробуют не заметить его теперь, пусть попробуют обойти наградой! Разве не он захватил знамя чомпи, которое не могли заполучить ни приоры, ни сам Сальвестро Медичи? А он смог! Вот оно, у него под ногой…

— Слушай, Леончино, от кого это ты так удирал там, на площади? — усмехаясь, спросил сапожник Бенедетто. — Только пятки сверкали…

Леончино чуть не задохнулся от злости и обиды. Еще немного, и он бы, наверно, ударил наглеца по физиономии. Но тут к нему подошел Сальвестро Медичи.

— Леончино, — сказал Сальвестро, — за то, что ты захватил знамя врагов коммуны, подлых заговорщиков чомпи, Гонфалоньер справедливости жалует тебе награду — пятьдесят золотых флоринов. Можешь взять их завтра у казначея. А теперь давай сюда эту тряпку.

«Отвалили!» — со злостью подумал Леончино и, подняв с полу знамя чомпи, подал его Сальвестро. Тот взял его, как берут метелку, и, волоча по полу, в сопровождении Ландо и Альберти вышел на балкон. Над площадью уже повисли легкие сумерки. Внизу беспорядочно шевелилась и возбужденно гудела толпа ремесленников и жирных пополанов.

— Народ Флоренции! — крикнул Сальвестро. — Безумие тощих едва не разрушило государство, чуть было не уничтожило благоденствие, мир и спокойствие Флоренции. Вы на себе испытали злобу и неистовство чомпи. Они хотели вашей погибели, хотели синьора, хотели новых установлений, хотели сокрушить коммуну. Но господь не допустил свершения их злобных замыслов, он вложил вам в руки оружие, дабы вы покарали злодеев и врагов государства. Пусть же вместе с презренным знаменем черни навсегда сгинут недруги законной власти!

С этими словами он размахнулся и бросил вниз знамя чомпи. Толпа встретила его слова ревом. С радостной злобой купцы и ремесленники, богатые шерстяники и торговцы, аптекари и сукноделы — вся благородная Флоренция, будто стая обезумевших от голода шакалов, захлебываясь воем, бросилась на полотнище, распростершееся на мостовой. Его сорвали с древка, на него плевали, его топтали и рвали, словно живого, ненавидимого, поверженного, но все еще страшного врага.

Со странной, застывшей, будто наклеенной на лицо улыбкой Сальвестро смотрел вниз на воющий, извивающийся клубок тел, который перекатывался над тем местом, где лежало знамя, потому что каждому хотелось пнуть его, потоптать или хотя бы только наступить на кончик. Наконец он решил, что они утолили свою злобу и достаточно натешились. Он поднял руку и крикнул, что хочет говорить. Пополаны немного утихли и, задрав головы, стали слушать. Сальвестро снова похвалил их за храбрость и решительность, однако напомнил, что враг их далеко не разбит, что им надлежит завершить начатое.

— Чомпи — что дикий зверь! — кричал он. — Сейчас они расползлись по своим норам и готовят месть. Не дайте же им снова собраться с силами! Настигните зверя в его логове, настигните и добейте! Иначе не знать вам покоя, иначе не быть миру во Флоренции.

Площадь одобрительно загудела.

— Смерть тощим! Добьем чернь в их домах! — закричали десятки голосов. — В Ольтрарно! В Камальдони! В Сан Фриано! Пусть вынесут золотое знамя!

— Они правы, — обернувшись к Микеле, сказал Сальвестро. — Пусть Бенедетто Карлоне возьмет знамя гонфалоньера справедливости и поведет их в Ольтрарно. Без знамени их храбрости и до набережной не хватит.

Через несколько минут сапожник во второй раз за этот день появился на площади со знаменем гонфалоньера в руках. Став впереди огромной толпы жирных и цеховых ремесленников, он повел их в бедные кварталы, расположенные главным образом по ту сторону Арно. На площади воцарилась непривычная тишина. Сальвестро проводил глазами последние ряды цеховых ополчений, взглянул на неподвижные тела убитых чомпи, похожие на бесформенные кучи тряпья, разбросанные на каменных плитах мостовой, и вместе с Ландо ушел с балкона. Задержись он еще на минуту, ему, возможно, удалось бы увидеть, как одно из тел, лежавшее прямо перед балконом, зашевелилось и приподнялось с земли. Это был Николо да Карлоне, знаменосец чомпи. Встав на колени, он огляделся по сторонам, недоумевая, куда же девались люди, только что заполнявшие площадь. Голова его раскалывалась от боли. Он машинально потрогал ее рукой, нащупал огромную шишку и слипшиеся от крови волосы. «Слава богу, черепушка цела», — подумал он, с трудом поднялся на ноги и тут увидел свое знамя. Оно лежало на мостовой без древка, как грязная, затоптанная, во многих местах разорванная тряпка. И все же оно оставалось знаменем, и ангел, даже поверженный наземь, продолжал лететь на его истерзанном полотнище, держа в одной руке карающий меч, а в другой — символ святой веры, разорванный надвое башмаками врагов.

Николо опустился на колени и дрожащими руками принялся аккуратно складывать грязное полотнище, бережно расправляя складки и смахивая прилипшие к шелку комки грязи. В этот момент на балконе появилась фигура Леончино ди Франкино.

— Не смей трогать! — крикнул он, стуча кулаком по перилам балкона. — Слышишь, Николо, не смей его трогать!

Николо поднял глаза, узнал Леончино и плюнул.

— Гнида! — негромко сказал он, встал на ноги, сунул свернутое знамя за рубашку и, пошатываясь, направился в сторону улицы Черки.

Книга четвертая

ИЗГОИ

Hatte il popolo degli artefici einen Teil seiner selbst (i Ciompi) von sich abgestossen… Nel breve governo delle Arti minori einerseits beständige Verschwörungen, anderseits: i sospetti le esorbitanze, ed il sangue versato a spegnere i sospetti.

K. Marx. «Exzerpte»[12]

Глава первая

в которой Катарина перечитывает письмо старого часовщика

Эрмеллине, дочери Нандо, прозванному Душа Нараспашку, от Никколо дельи Ориуоли, бывшего смотрителя городских часов.

«Милая моя крестница, прошло всего две недели с того ужасного дня, когда мы с тобой — помнишь? — возносили молитву господу, дабы защитил он от вражеских стрел и мечей брата твоего и близких нам людей, что повели на площадь бедный люд несчастной нашей Флоренции. Две недели. Прежде я не заметил бы, как они пролетели, а теперь вспоминаю, и кажется, будто был тот день давным-давно, словно в другой жизни. Да он и был в другой жизни, — может, бедной, может, голодной, зато веселой и без страха. Теперь же только и ждешь, что нагрянут окаянные и потащат тебя на муки, а то и на плаху. Совсем озверели жирные, ни бога не знают, ни совести, ни сострадания. Да и цеховой люд не лучше. Была бы моя воля, закрыл бы глаза и ушел куда придется, чтобы не видать каждодневно охальничанья ихнего да кровавого буйства. Но некуда мне от старухи моей деваться. Плоха она, совсем плоха…

Я было не хотел писать, не хотелось душу тебе бередить. Успели, думал, убраться из этого Содома, и слава богу. Потом решил: нет, должно им обо всем знать, и брату твоему, и товарищам его, всем, кто, спасая жизнь, бросил свои очаги и бежал в Сиену и другие места.

Начали они во вторник, в тот самый день, когда вкупе с приорами и предателем Ландо учинили перед дворцом кровавую бойню. До полуночи отряды жирных и ремесленников охраняли площадь и весь город, а в полночь большой отряд жирных и ремесленников, что позажиточней, со знаменем гонфалоньера справедливости двинулся в бедные кварталы, будто бы затем, чтобы искать тех, кому удалось убежать с площади, а на самом деле — чтобы утолить свою лютую злобу и отомстить тощему народу за то, что он посмел громко объявить о своем с ними равенстве. Всю ночь бесчинствовали и в Сан Барнаба, и в Беллетри, да и у нас тоже. Известно, что за дом у бедняка. Каждая плошка на счету. Так они, ироды, под предлогом, будто ищут кого, в каждой хибарке норовили все вверх дном перевернуть, все, что на глаза попадется, разбить и порушить. Словом, чуть не всех дотла разорили. А уж горше всего женам пришлось чесальщиков и вообще чомпи. Мало того, что мужья невесть где, в домах разор, как после нашествия какого, так еще надругательства всякие терпеть довелось от охальников…

К нам, к слову сказать, тоже заявились. Старуха моя, как их увидела, — опрометью ко мне. „Схоронись, — говорит, — хоть в погребе, пока их нечистая не унесет“. А у меня, как на грех, нога к ночи разыгралась. Ни встать, ни сесть. „Нет, — говорю, — никуда я отсюда не двинусь. Нет моих сил, будь что будет“. А тут и они входят. Человек десять. А впереди всех Джованни, братец Сальвестро Медичи. Вваливаются — и ко мне: „Был на площади?“ Хотел я ему сказать: что же это ты, мол, такой почтенный синьор, и ученый, и с достатком, а сам, как бандит, ночью по чужим домам шаришь, да промолчал. Но старуха моя молчать не стала. Налетела на них, что наседка. „Какая может быть площадь? — кричит. — Не видите разве: человек не то что встать, сесть не может“. Ну, Джованни видит — все правда, что она говорит, и ничем, значит, тут не поживиться, озлился да как толкнет мою старуху. „Сгинь, — кричит, — не лезь не в свое дело!“ Та, конечно, повалилась как сноп. Да так, что и встать не может. Потом уж я ее еле-еле на кровать перетащил. С того дня все стонет. Не дай бог, пережить ее придется…

На другой день по городу объявили указ: всем чесальщикам, шерстобитам и другим наемным рабочим под страхом смертной казни сдать всякое оружие. У нас никто не пошел сдавать. Все решили: еще самим пригодится.

Ночью ко мне пришел Николо да Карлоне. „Спрячь, — говорит, — до утра. Как рассветет, попробую выбраться из города“. — „Оставайся, — говорю, — только скажи, ради Христа, что случилось?“ Тут он мне все и рассказал. Как подобрал на площади знамя с ангелом, как спрятал его в потаенном месте, как его увидел Леончино и послал вдогонку людей. „Если, — говорит, — меня схватят, то знай, что схоронил я наше святое знамя в такой-то церкви, в таком-то и таком-то месте. Не забудь, — говорит, — и передай нашим, — Сыну Толстяка, или мессеру Панцано, или кого увидишь из верных людей“. А потом он рассказал мне об учителе Гваспарре дель Рикко. Подеста приговорил его до конца дней носить на одежде большой желтый крест… Господи, что за жизнь у человека! И на дыбе висел, и в Стинке сидел, чудом спасся от костра, а теперь вот крест…

Николо ушел еще затемно. Я запер за ним дверь и помолился святому угоднику, нашему покровителю, дабы ниспослал он ему спасение от врагов его. Да, видно, не дошла моя грешная молитва, не удалось ему выбраться за ворота. Но об этом я узнал потом, а в то утро к нам пришла другая страшная весть.

Не знаю, милая крестница, так было дело или не так, передаю то, что от людей слышал. Говорят, домой Леончино ди Франкино заявился, когда уже рассвело, здорово навеселе. Зажег зачем-то огонь и стал хвастать перед женой деньгами, которые ему заплатили приоры. И так расшумелся, что даже соседи через улицу и те всё слышали. Не иначе как еще приложился к бутылке. И все будто говорил, что теперь он уже больше не будет чомпо, что всех этих оборванцев давно пора перевешать, чтобы не мнили о себе бог знает что. И все будто твердил, что мог бы, мол, предупредить чомпи о том, что им готовят на площади бойню, да не хотел, потому что черт с ними, туда им и дорога. И рад, что Тамбо с Марко схватили и пытают. И что Николо поймали только благодаря ему, и что теперь уж, мол, от него, стервеца, дознаются, куда он запрятал знамя чомпи. Кричал, кричал, под конец утих. Соседи тоже задремали. Только ненадолго, потому что кто-то вдруг как закричит нечеловеческим голосом. Соседи с постелей повскакивали, в окошки высунулись, видят — выскакивает на улицу Фьора, жена Леончино, в одной рубашке, простоволосая и вся в крови. „Люди добрые, — кричит, — вяжите меня, я мужа убила!“ Тут стража прибежала, взяли ее, как была, в одной рубашке, и увели. Потом оказалось, что Леончино живой остался, совсем немножко она промахнулась. Поэтому капитан народа будто бы решил не казнить Фьору, а заточить ее в Стинке. По она, бедняжка, видно, совсем до края дошла. А может, помешалась. Рассказывают, не знаю, правда ли, что будто так и кричала: если, мол, вы меня в живых оставите, я мужа своего, негодяя, все равно порешу и вас всех, кого успею. Тут епископ и все решили, что в нее бес вселился, и постановили казнить ее без пролития крови, как ведьму…

А потом наступило воскресенье, пятое сентября. Страшнее дня, клянусь святым угодником, я еще не переживал за всю свою жизнь. Еще в пятницу люди капитана народа взяли и увели отца Аньоло, священника церкви Сан Лоренцо, которого я сам упросил звонить в колокол, чтобы дать сигнал к восстанию. Так вот, схватили его, пытали и утром в воскресенье осудили на вечное заключение в железной клетке, которую поставили над тюрьмой Стинке. Я не пошел к Стинке, но говорили, он все равно никого не узнает. Господи, и почему я сам не полез на колокольню? Черт бы с ней, с ногой, не отвалилась бы она. Зато мне-то, как говорится, семь бед — один ответ, а он ни за что сгинул…

В полдень к площади стали подходить солдаты, и пешие, и конные. Прошел слух, что будут казнить Тамбо и Марко Гаи. Но до вечера ничего не было. Потом говорили, что задержка произошла из-за того, что никто не хотел подписывать им смертный приговор. И Тамбо и Марко прошли три дознания — у капитана народа, у исполнителя справедливости и сверх всего у подеста. И ни один из них не нашел за арестованными никакой вины. Может, их бы даже и отпустили, если бы не Сальвестро и Микеле ди Ландо. Один человек (могу сказать о нем только, что сведущий человек) рассказывал, что к вечеру к подеста зашел Микеле, а потом Сальвестро, что они долго проговорили о чем-то, после чего подеста пошел во дворец и вынес Тамбо и Гаи смертный приговор, будто бы за то, что они хотели „сокрушить государство города Флоренции“. Но так ли там было сказано, бог весть: ведь приговор-то прочитать побоялись, хоть и должны были его прочитать.

Вечером, в девять, зазвонил колокол. Люди бросились на площадь. Весь день они были как на угольях, потому, верно, приоры и распорядились чуть не на каждой улице копейщиков поставить. Я тоже побежал на площадь. Гляжу, а на ней уже полно солдат. И пешие и конные, все с факелами, потому уж совсем стемнело. За ними по краям народ теснится, а посередине, перед дворцом, пустое пространство. Там с одной стороны помост с двумя плахами поставлен, по другую — высокий костер со столбом. Через некоторое время отворились ворота, и я увидел Марко и Тамбо. Они шли рядом, руки за спиной связаны, а вокруг солдаты. Потом вывели Николо. А последней Фьору. Палач повел ее прямо к костру, поднялся вместе с ней по лесенке и привязал цепями к столбу. Тихо стало на площади, будто вся она вымерла. Я закрыл глаза и стал молиться, а когда открыл их, на эшафоте уже стоял палач с помощниками, а Марко и Тамбо поднимались по лестнице. Палач подтолкнул Тамбо к плахе, но он что-то сказал ему и подошел к краю помоста.

Тут неподалеку от меня толпа вдруг зашевелилась, зашумела, кто-то стал ругаться. Встал я на цыпочки, гляжу — Паучиха. Махонькая, скрюченная, что твой крючок, вперед пробирается. Солдаты ее отпихивают, а она на них с клюкой. Почти к самому помосту протолкнулась. „Доменико, — кричит, — ты меня слышишь? У тебя сын родился. Здоровенький и вылитый ты“. Тут ее оттащили назад. А Тамбо встрепенулся, посветлел как-то. „Спасибо, — отвечает, — тетушка Козина, за добрую весть. Накажи Катарине, чтобы берегла себя и маленького“. Потом возвысил голос и крикнул народу: „Богу ведомо, что мы умираем из-за величайшей несправедливости. Ни в чем мы не провинились перед нашей Флоренцией, мы хотели блага всему народу. Но, если через нашу смерть родина может получить успокоение, мы умрем удовлетворенные“. Тут некоторые закричали: „Освободите их! За что их убивают? Хоть бы руки развязали!“ А Марко на это усмехнулся и крикнул: „А нас боятся! Их вон сколько, и все с мечами да копьями. И все равно нас боятся, хоть мы и с голыми руками. Запомните это, люди!“ Потом они поцеловались и опустились у плах. Я не мог смотреть, зажмурился. Слышал только, как народ охнул.

А потом к плахе подвели Николо. К той, возле которой Марко лежал. Он тоже не просил ни пощады, ни милости. На палача он даже не взглянул, а обратился к народу: „Люди добрые, хочу сказать вам на прощанье несколько слов, а вы послушайте меня во имя любви к господу нашему, Иисусу Христу. Молю бога, чтобы он принял душу мою, когда она отлетит от тела. И пусть черти, сколько их ни есть, заберут ее, если я виновен в том, за что меня убивают. Да ниспошлет господь мне и этим убиенным свое милосердие, потому что мы сложили головы, как мученики. Да помолится за нас каждый из вас во имя любви к богу“. Он замолчал, потом повернулся к дворцу, где на балконе стояли Сальвестро с приорами, и крикнул им: „А знамени нашего вам вовек не найти! Вы думаете, вы навсегда его наземь повергли, нашего ангела? Нет! Он еще поднимется над отрядами бедняков. Так и знайте!“ После этого он подошел к плахе, наклонился и не сделал более ни одного движения. Палач взмахнул мечом, и злодейство свершилось.

Пока вершились эти казни, никто не смотрел на Фьору. Я, грешным делом, тоже. Да ее почти и не видно было в темноте. Когда же палачи подожгли кучи хвороста, наваленные вокруг костра, ее сразу все увидели. Она стояла, сложив руки, и молилась. Сухой хворост занялся быстро. Дым и жар словно пробудили ее от забытья. Она будто только сейчас поняла, что сулит ей этот дым, эти поленья под ногами, эти цепи. Вскинув руки, потрясая кулаками, она закричала чужим, хриплым голосом: „Убийцы! Убийцы! Да падет кровь невинных на ваши головы! А ты, Ландо, ты хуже всех. Негодяй! Предатель! Что же ты прячешься, Иуда? Пойди, полюбуйся на головы мучеников. Будь проклят во веки веков и ты и твое потомство! Иуды! Иуды!..“ Она закашлялась, дым почти совсем скрыл ее из глаз. В поленнице загудело пламя. Огонь вырвался наверх. И тут она закричала… Господи, господи, до конца дней своих не забуду ее крика. Не дай пережить еще такой день…

Всю ночь площадь охраняли вооруженные копейщики и лучники. А наутро мы взяли тела Марко, Тамбо и Николо и похоронили их в одной могиле у стены за воротами Сан Фриано…»

Катарина уронила листки на одеяльце, прижалась лбом к резному краю люльки и беззвучно зарыдала. С тех пор как она потихоньку от Эрмеллины спрятала у себя на груди письмо старого часовщика, оно было с ней всегда. Бедняжке казалось, что заключенная в нем крошечная частичка усопшего мужа, его предсмертные слова, добросовестно пересказанные Никколо дельи Ориуоли, поддерживают ее, помогают перенести то невыносимое, безысходное отчаяние и одиночество, которые обрушились на нее после казни Тамбо. Со времени побега из Флоренции в ночь на первое сентября ее ни на минуту не оставляли одну. Узнав о том, что она овдовела, Мария и Эрмеллина поклялись быть ей сестрами и никогда с ней не разлучаться. И все же ни забота и чуткость друзей, ни сын (увы, слишком еще маленький, слишком несмышленый!) не могли заполнить пустоту ее существования, не могли утолить боль невосполнимой утраты.

Слезы Катарины не остались незамеченными. В комнату, будто затем, чтобы найти какую-то вещь, заглянула Эрмеллина; проходя мимо вдовы, ласково погладила ее по плечу, сделав вид, что не замечает листков письма, лежавших в колыбели. Потом заплакал маленький (в честь отца его нарекли Доменико), и прибежала Мария с сухими пеленками и плошкой с теплой водой.

— Боже мой, Нико, да ты чуть не уплыл! — воскликнула Мария, размотав свивальники. — На-ка, подержи свое сокровище мокрохвостое, — весело приказала она и, звонко чмокнув ребенка в голый животик, передала его Катарине. — Это же подумать, все насквозь! Где ж нам все это сушить?..

Глава вторая

о том, как Мария и Эрмеллина удивили мужчин

Они поселились в этом доме на окраине Импрунеты три с половиной месяца назад. После бегства из Флоренции Эрмеллина с братом, Катарина, Мария со служанкой и Лука ди Мелано нашли временное убежище в крошечном селении, милях в трех от города, — дальше Катарина идти не могла. Встревоженные ее состоянием, женщины послали Коппо назад во Флоренцию с наказом во что бы то ни стало привезти Паучиху, а потом лететь к своей родственнице, где он оставил Ринальдо, рассказать последнему о страшных событиях тридцать первого августа и помешать ему вернуться во Флоренцию, где его ждала верная смерть.

Еще у городских стен они распрощались с графом Аверардо и мессером Панцано. Достойный граф, взяв у рыцаря взаймы изрядную сумму на дорогу и прихватив с собой верного Оттона, отправился на родину, пообещав месяца через два вернуться назад во главе если не целой армии, то, по крайней мере, большого отряда храбрых воинов, достаточно сильного, чтобы помочь чомпи вернуть утраченную власть в государстве. Мессер Панцано в сопровождении Чекко и Казуккьо поспешил в свое имение. Он не сомневался, что по распоряжению приоров его родовое гнездо конфискуют и продадут кому-нибудь из богатых пополанов, как то случилось со многими имениями грандов, изгнанных из города после июньских событий. Сыновний долг повелевал ему, не теряя ни минуты, перевезти мать в безопасное место. Поэтому он с готовностью принял помощь, предложенную ему отцом Марии, который вызвался отвезти свою знатную родственницу в Сиену. Будучи родом из этого города, он имел там много друзей и добрых знакомых. Чекко надеялся без труда подыскать для нее покойное и удобное пристанище, где она чувствовала бы себя, как дома. Проводив мать до Сан Кошано, мессер Панцано вместе с Казуккьо поспешил назад к селению, где рассчитывал встретиться с женой и друзьями. Стояла страшная духота. Истомленные жарой лошади еле переставляли ноги. Тут-то Казуккьо и вспомнил о своем старинном приятеле, державшем таверну на главной площади Импрунеты. Этот маленький городок, окруженный оливковыми рощами и виноградниками, располагался, правда, в стороне от их пути, зато там можно было дать отдохнуть лошадям и подкрепиться самим.

Импрунета показалась мессеру Панцано как две капли воды похожей на Флоренцию, только уменьшенную во много-много раз, — те же узкие, изломанные щели улиц, те же лестницы, те же дома с высокими башнями, слепо глядящие друг на друга редкими оконцами, даже тот же запах, особый, ни с чем не сравнимый запах влажной пыли, как у ирисов. В центре городка напротив таверны стояла самая большая в городе церковь Санта Мария дель Импрунета с высокой колокольней, похожей на колокольню Бадии.

В таверне за стаканом прохладного вина рыцарь узнал от словоохотливого хозяина, что за последнее время число жителей городка чуть ли не удвоилось за счет беженцев из Флоренции, среди которых много очень богатых синьоров. Это известие навело мессера Панцано на мысль обосноваться в Импрунете. Воспользовавшись толковым советом хозяина таверны и сметкой хозяйственного Казуккьо, он в тот же день купил просторный, хотя довольно обветшалый дом на окраине города, у самой опушки оливковой рощи, и через две недели, как только Катарина встала- на ноги, беглецы переехали в Импрунету и, словно одна семья, поселились в своем новом жилище. По старинному обычаю, дом разделили на две части. Лучшую отдали женщинам — Катарине с ребенком, Эрмеллине и Аньоле, — в другой поселились мужчины, а наверху, в трех небольших комнатках, расположились мессер Панцано с Марией. Женщины принялись за хозяйство, помогали убитой горем Катарине ухаживать за малышом, а мужчины чуть ли не на другой же день разъехались по окрестным городам и селениям поднимать изгнанных и бежавших из Флоренции чомпи на новое восстание. Больше всего изгоев-чомпи собралось в Болонье, Пизе и Сиене. Туда в первую очередь и отправились Лука ди Мелано, Конура и чудом спасшийся от плахи Бартоломео Бароччо. Пьеро Чири, Занобио с сыном и еще несколько вожаков чомпи взялись обойти окрестные городки и селения, где также осело немало наемных рабочих, бежавших из Флоренции. Мессер Панцано, Ринальдо и Сын Толстяка остались в Импрунете. На их долю досталась самая, пожалуй, важная и деликатная часть предприятия — найти союзников, которые бы захотели и были в силах помочь чомпи войти во Флоренцию и захватить Дворец приоров.

Мысль о необходимости найти союзников появилась у мессера Панцано задолго до переезда в Импрунету. Он не сомневался в том, что чомпи, уже было ставшие полноправными хозяевами города и разом лишенные всех своих завоеваний из-за предательства и обмана, не пожелают смириться с поражением. Кто мог помочь им? Пока на стороне чесальщиков и прочих наемных рабочих была сила, их боялись, с ними считались. Теперь же, когда они лишились всех прав, были объявлены разбойниками и оказались вне закона, кто по доброй воле пожелал бы помочь им вернуть утраченные права и достоинство? И все же союзники нашлись. Нашлись там, где их меньше всего ожидали найти.

Однажды, спустя неделю или две после того, как беглецы обосновались в Импрунете, в церкви Санта Мария к мессеру Панцано подошел Бенги Буондельмонти. Мессер Панцано знал, что в Импрунете поселились многие гранды, изгнанные из Флоренции в июньские дни, однако, помня об оскорблении, нанесенном ему во дворце Гвельфской партии, не искал с ними встреч. Он бы и на этот раз отвернулся от своего бывшего приятеля, если бы заметил с его стороны хоть тень высокомерия или насмешки. Но мессер Буондельмонти был, по-видимому, искренне рад встрече и совсем не помнил о старой размолвке. С сердечным участием он принялся расспрашивать рыцаря о здоровье, о житье-бытье, поздравил с женитьбой, не забыв упомянуть о всеобщем восхищении красотой Марии. Потом, посмеиваясь, рассказал кое-что о себе, признался, что скучает по Флоренции, и, как бы невзначай, завел разговор о возвращении на родину.

— Что нам лукавить друг перед другом, — говорил он. — Было время, мы с тобой шли в одной упряжке. Теперь ты верховодишь беднотой, а меня поставили капитаном партии. Если бы мы жили сейчас во Флоренции, то, верно, враждовали бы и осыпали друг друга упреками и обвинениями. Но и вы и мы на чужбине. И нас и вас разбили и изгнали младшие цехи. Сейчас мы не враги, а товарищи по несчастью, ссыльные, мятежники. И какие бы идеалы мы ни питали в душе, как бы по-разному ни смотрели на будущее, враг у нас общий — младшие цехи и Сальвестро в первую очередь. Он — виновник всех наших бедствий. Ни вам, ни нам в одиночку не под силу одолеть его, это мы с тобой знаем. Так почему бы, скажи на милость, нам не объединить свои силы? Вернем себе родину, изгоним Сальвестро, а там, даст бог, и между собой поладим…

Вечером мессер Панцано рассказал Сыну Толстяка, Ринальдо и вернувшемуся из Пизы Луке ди Мелано о предложении грандов. После недолгого обсуждения его решили принять.

— А что нам еще остается? — заметил Сын Толстяка. — Больше подмоги ждать неоткуда. Конечно, с синьорами лучше дела не иметь, это всем известно. Но с другой стороны, они воины, каких поискать. Каждый пятерых стоит. Этого у них не отнимешь…

Тою же ночью были отосланы письма в Сиену и Болонью, а наутро Лука ди Мелано отправился назад в Пизу. Через неделю было получено согласие всех вожаков чомпи, и мессер Панцано отправился к Бенги Буондельмонти, дабы обговорить все подробности и назначить день выступления. Выступать решили в конце декабря под девизом «Да здравствует народ и Гвельфская партия! Смерть гибеллинам!» и под двумя знаменами — Гвельфской партии и чомпи. Рыцари вывезли свое знамя еще летом, что же до знамени чомпи, то оно все еще оставалось там, где его спрятал Николо да Карлоне. Узнав об этом, Бенги Буондельмонти посоветовал мессеру Панцано перевезти знамя в Импрунету и не откладывать этого дела на потом, потому что приоры отдали приказ обыскать все церкви, какие есть в городе, изъять все спрятанные там знамена — и тощего народа, и Гвельфской партии — и запереть их в особую комнату во Дворце приоров.

Вечером за ужином, «на семейном совете», как шутливо заметил Сын Толстяка, мессер Панцано рассказал друзьям о своем разговоре с Буондельмонти.

— Что будем делать? — спросил он.

— Чего тут гадать? — пожав плечами, сказал Сын Толстяка. — Надо съездить и привезти знамя.

— Конечно, — подхватил Ринальдо. — Николо пошел на плаху ради того, чтобы сберечь для нас знамя. Разве мы после этого смеем думать о какой-то опасности?

— Не надо горячиться, — тихо проговорил мессер Панцано. — Я не меньше тебя, Нандино, чту память Николо. И Николо, и Тамбо, и Марко, и всех, кто полег на площади. И трусом ты меня тоже не назовешь. И все же я говорю: мы не только смеем — мы обязаны думать об опасностях, которые поджидают нас за стенами города. Вы знаете, что нас уже дважды приговорили к смерти: один раз приоры, потом подеста. Каждый, кто увидит нас в городе, обязан схватить нас и доставить к подеста живыми или мертвыми. Но это еще не все. Нынче я узнал от Бенги, что по совету Сальвестро приоры объявили, что выдадут награду в пятьсот флоринов всякому, кто узнает имена заговорщиков или приведет хоть одного из них во дворец. Теперь подумайте, разве в нашей благословенной Флоренции мало найдется охотников ни за что ни про что получить пятьсот флоринов?

— Ты прав, Лука, — сказала молчавшая до сих пор Мария. — Ни тебе, ни Сыну Толстяка, ни Ринальдо — никому из вас нельзя показываться за городские стены, вам все равно не дойти до церкви. Первый же встречный выдаст вас страже, а что будет потом, не мне говорить.

— Опомнись, Мария! — закричал мессер Панцано. — Как у тебя язык повернулся сказать нам такие вещи? Разве мы можем оставить наше знамя врагам?

— Мария дело говорит, — тихо, но твердо прервала рыцаря Эрмеллина.

— И ты туда же! — воскликнул Сын Толстяка. — Да что же это такое делается?

— В город надо идти нам, мне и Марии, — не обращая внимания на замечание брата, закончила девушка.

— Совсем рехнулись! — пробормотал Сын Толстяка.

— Ничего не рехнулись, — с необычной для нее решительностью, даже как-то зло возразила Эрмеллина. — Вы, мужчины, привыкли думать: раз, мол, женщина, значит, дура набитая. А у нас ведь, между прочим, тоже голова на плечах есть. И не грех иногда и нашу сестру послушать…

— Нет, Эрмеллина, — проговорил мессер Панцано, несколько озадаченный необычной решительностью девушки, — ты, верно, не все поняла. Нам доподлинно известно, что Сальвестро приказал обыскать все церкви. Подумай, что будет, если вы попадетесь кому-нибудь из его людей.

— Уж я-то Сальвестро знаю, — вмешался Ринальдо. — Ты и представить себе не можешь, Лина, какой это безжалостный и коварный человек. Думаешь, случайно он оповестил всех и каждого, что будет искать наше знамя по всем церквам?

— Черт возьми, а ведь верно! — воскликнул Сын Толстяка. — Он мог искать тайком, никто бы и не узнал об этом. А он раззвонил об этом на всю округу. Думает, мы всполошимся и кинемся в город. А там небось нас уже поджидают…

— Да, друзья, я тоже думаю, что Сальвестро решил воспользоваться нашим знаменем как приманкой, — сказал мессер Панцано. — Могу поклясться, что его люди глаз не спускают с тех церквей, где Николо мог спрятать знамя.

— Значит, надо перехитрить Сальвестро! — воскликнула Мария. — Он уверен, что вы не решитесь никому довериться, сами пойдете в церковь. Вас и поджидают. А если вместо вас в город тихо и незаметно придут две женщины-странницы? Кто на них обратит внимание? Таких, как мы, целые толпы по улицам ходят. Разве за всеми уследишь? Да никому и в голову не придет, что за знаменем вы можете послать женщин, ни Сальвестро, ни тем паче его людям. Им ведь прикажут ловить вас, а не каких-то нищих побирушек.

— Ваша милость, — проговорил вдруг Казуккьо, который тихо стоял в темном углу, внимательно прислушиваясь к разговору, — позвольте и мне, старику, слово молвить.

— Ну, ну, скажи, — отозвался мессер Панцано. — Раз уж такое дело, почему ж и тебе не сказать?

— Я так смотрю, — начал оруженосец. — Вам в город нельзя. Никому из вас. Потому вас тот же час сцапают, это как бог свят. А для них, — он кивнул в сторону женщин, — пожалуй, и риска-то никакого нет. Ее милость донна Мария справедливо сказала: никому и в голову не придет их заподозрить. Нищенки и нищенки. Но одних их все равно отпускать негоже.

— С кем же отпустить? — спросил мессер Панцано.

— Со мной, — ответил Казуккьо. — Меня в городе никто не знает. Оденусь победнее, посошок в руки и побреду следом. Да не просто так. В посошке-то у меня клинок, за поясом — другой, под рубашкой кольчуга. Если, паче чаяния, до крайности дойдет, с двумя, а то и с тремя поборюсь. А они тем временем убегут. Вот как я думаю…

— Спасибо тебе, добрый Казуккьо, — растроганно проговорила Мария.

— Совсем с панталыку сбили, — пробурчал Сын Толстяка. — Не знаешь, что и думать…

— Подумайте о народе, о бедняках, что маются сейчас на чужбине, — раздался негромкий голос Катарины. Неслышно войдя из соседней комнаты, она остановилась у дверей, почти невидимая в полумраке. — Сейчас ваша жизнь принадлежит не вам, — продолжала Катарина. — То, что вы хотите сделать, не храбрость, а безрассудство. Если вы позволите Сальвестро перебить вас поодиночке, кто соберет новые отряды чомпи, кто поведет их на Флоренцию, чтобы отомстить за павших и вернуть родину живым? Видит бог, я люблю и Марию и Эрмеллину. Они мне дороже, чем родные сестры. И все-таки я скажу: идти надо им.

— Ладно! — пристукнув кулаком по столу, сказал мессер Панцано. — Давайте все обсудим.

Глава третья

из которой читатель узнает, почему Оттон осквернил королевское знамя

Пасмурным октябрьским утром в роще неподалеку от селения с поэтическим названием Беллосгуардо остановилась небольшая группа всадников, в которых, несмотря на туман и тусклые сумерки осеннего рассвета, читатель без особого труда узнал бы мессера Панцано и его товарищей. Спрыгнув на землю, мужчины помогли спешиться Марии и Эрмеллине и, передав усталых лошадей на попечение Коп-по и нанятого в Импрунете долговязого парня, который, по слухам, знал всю округу как свои пять пальцев, направились к опушке рощи. Она проходила посредине пологого склона холма, у подножия которого, в долине, тесно ютилось бедное селение. Несмотря на свое название, оно не являло собой ничего поэтичного. К тому же там, как видно, не так давно был пожар, потому что ветерок доносил снизу едкий запах гари.

— Ну вот, дальше нам нельзя, — сказал мессер Панцано. — До города меньше мили. А вам надо торопиться, — добавил он, взглянув на Марию. — Лучше войти в город вместе с возами. Вон они уже потянулись.

Все посмотрели в ту сторону, куда указывал рыцарь, и увидели внизу, на серой дороге, туманные очертания крестьянских повозок.

— Я, ваша милость, пожалуй, вперед пойду, — сказал Казуккьо. — Лучше потом у ворот потолкусь.

— Иди, Казуккьо, — проговорил рыцарь, ласково положив руку ему на плечо. — Да хранит тебя господь!

Казуккьо снял плащ и остался в грязном рубище, может быть, даже более грязном и бедном, чем у многих нищих.

— Постой, — сказал вдруг мессер Панцано, — ты хорошо запомнил, где тайник? Повтори-ка, а то не ровен час…

— Как войдешь в Санта Тринита, — ответил оруженосец, — сразу в левый придел. В шестой капелле, за гробницей Дино…[13]

— Верно. Ну, ступай…

Казуккьо снял засаленную шапку, поклонился сперва мессеру Панцано, потом остальным и, постукивая посохом, направился вниз по каменистой тропинке к дороге, огибавшей Беллосгуардо.

— Ну, пора и нам, — сказала Мария.

Она откинула капюшон, сбросила на руки мужа теплый плащ и, словно по волшебству, превратилась в нищенку, немного разбитную и придурковатую, одетую в такие живописные лохмотья, что оставалось только удивляться искусству и фантазии Катарины и Аньолы, смастеривших этот наряд.

— Ну как, похожа? — спросила она, кокетливо повернувшись перед мессером Панцано.

— Будешь юлить — никакая одежда тебе не поможет, — сказал рыцарь. — Вон посмотри на Эрмеллину.

Девушка тоже сняла плащ и осталась в нищенском одеянии. Но в отличие от лохмотьев Марии оно казалось даже опрятным. К тому же держалась она в этом тряпье с таким смиренным достоинством, так естественно, будто и в самом деле никогда не нашивала другой одежды.

— Пора бы прощаться… — ни к кому не обращаясь, проговорил Сын Толстяка.

Мессер Панцано кивнул и вместе с Марией отошел на несколько шагов в сторону.

— Лука, милый мой! — воскликнула Мария, бросаясь на шею к мужу. — Ты не думай, я буду умницей, обещаю тебе. Это я только сейчас немножко дурачилась…

Рыцарь отвечал на поцелуи жены и все порывался (скорее для собственного успокоения, нежели ради пользы дела) дать ей последние наставления насчет того, как вести себя возле церкви.

Неожиданно Мария, отстранившись от мужа, взглянула за куст в ту сторону, где стояла Эрмеллина с братом и Ринальдо, и сердито охнула.

— Вот медведь толстокожий, — пробормотала она, — стоит, будто прирос! Попрощаться людям не даст! Хоть бы ты его позвал.

Мессер Панцано улыбнулся, поцеловал напоследок жену и нарочито громко проговорил:

— Вот ведь голова! Мео, пойди-ка сюда!

Сын Толстяка, который смущенно переминался с ноги на ногу, безуспешно пытаясь придумать подходящий предлог, чтобы отойти и оставить сестру наедине с юношей, услышав, что его зовут, обрадованно откликнулся и чуть не бегом бросился к рыцарю.

Ринальдо проводил его взглядом, потом робко привлек к себе девушку. Она не противилась. Несколько секунд они стояли так, закрыв глаза, будто ожидая, чтобы растаяла та незримая, тонюсенькая, но непреодолимая преграда, до сих пор стоявшая между ними и уцелевшая даже после того, что случилось летом в доме графа. Неожиданно Эрмеллина уткнулась лицом в плечо юноши и так тесно прижалась к нему, что он едва не задохнулся от волнения и счастья. Преграда исчезла. Их ничто больше не разделяло. Они поняли, что с самой первой встречи никогда, ни на людях, ни в разлуке, никогда не существовали порознь. Он наклонился, его губы встретились с ее холодными губами, и все исчезло, растворилось в оглушительном звоне колоколов. А может быть, то были не колокола, а гулкие удары их сердец.

Их пробудил голос Марии, который звал Эрмеллину. Они выпрямились и не сразу поняли, что происходит вокруг.

— Не тревожься, — прошептала Эрмеллина, — все будет хорошо, я знаю.

— И мы обвенчаемся? — так же шепотом спросил Ринальдо.

Эрмеллина опустила ресницы и чуть заметно кивнула головой. Потом вдруг вырвалась и побежала вниз по тропинке. На середине склона она обернулась, махнула рукой и, весело крикнув Марии, чтобы та ее догоняла, побежала дальше.

Фальшивые нищенки давно уже скрылись за лесистым отрогом холма, а мужчины всё не уходили с опушки рощи, глядя на дорогу, изгибавшуюся внизу. Проехало несколько крестьянских повозок, просеменил маленький лохматый ослик, запряженный в огромную скрипучую двуколку. Издали донесся гортанный крик крестьянина, погонявшего своего длинноухого помощника: «Арри! Арри!» И все стихло. Наконец мессер Панцано повернулся и пошел назад, к лошадям. Ринальдо и Сын Толстяка поплелись следом. Предстояло долгое, томительное ожидание.

День понемногу развиднелся. На некоторое время даже брызнуло солнце. Лошади, звеня отпущенными удилами, щипали пожухлую траву. Парень, нанятый в Импрунете, взглянул на небо, достал из-за пазухи темную лепешку и, перекрестившись, собрался было уже откусить от нее, но, взглянув на своих спутников, только отломил маленький кусочек, а остальное протянул Сыну Толстяка. Тут только путники вспомнили, что, собираясь затемно в дорогу, не взяли с собой никакой провизии.

Появляться в селении никак не входило в планы мессера Панцано и его товарищей. В Беллосгуардо мог забрести кто-либо из флорентийцев, узнать изгоев-чомпи и донести приорам. С другой стороны, одна-единственная лепешка никак не могла утолить разыгравшийся на воздухе аппетит пятерых здоровых мужчин. Поэтому, посоветовавшись с друзьями, мессер Панцано решил послать в селение Коппо. Тот прихватил мешок и отправился в путь, пообещав вернуться не позднее чем через час. Однако не прошло и получаса, как он, запыхавшись, прибежал обратно с пустыми руками.

— Что случилось? — хором воскликнули Ринальдо и Сын Толстяка, вскакивая с земли.

— Там… убивают… графа… немца… убивают! — задыхаясь, прокричал Коппо.

— Он бредит, — пожав плечами, сказал мессер Панцано. — Какой граф? Аверардо? Так он сейчас за тридевять земель отсюда…

— Нет, он там, — тыча пальцем в сторону селения, твердил Коппо.

И, сбиваясь, глотая от волнения слова, он принялся рассказывать, как, подойдя к таверне, услышал внутри большой шум, как заглянул в дверь и увидел толпу каких-то людей, наверно переодетых солдат, вооруженных мечами, копьями и огромными алебардами, которые осаждали комнату графа.

— Я его хорошо разглядел, — заключил бывший садовник. — Он был в одной рубашке, в руках держал табурет и ругался по-своему. Я, как узнал его, сразу кинулся к вам…

Рыцарь на минуту задумался. Теперь он уже не сомневался, что Коппо и в самом деле видел в таверне графа Аверардо, который почему-то решил вернуться прежде обещанного срока. Как видно, он приехал в Беллосгуардо поздно вечером и, вполне естественно, остался переночевать в таверне, куда наутро, скорее всего по доносу хозяина таверны, примчались люди Сальвестро Медичи. В пользу этого предположения говорил и вид немца. Застигнутый врасплох, он, как видно, не успел ни одеться, ни взять оружие, а схватил первое, что попалось под руку, — табурет.

— Надо идти выручать графа, — решительно сказал мессер Панцано, затягивая пояс, на котором висел короткий меч.

Таверна располагалась в самом центре селения. Над дверью, украшенной огромными, позеленевшими от времени медными гвоздями, на ржавых петлях висела доска, вырезанная в форме щита, на которой когда-то было начертано название таверны, а теперь не осталось ничего, кроме бесформенных бурых пятен. За дверью царила гробовая тишина.

— Эх, опоздали! — со вздохом пробормотал Ринальдо.

Однако в тот же миг, будто затем, чтобы опровергнуть его слова, изнутри донесся оглушительный грохот и возгласы ярости. В доме сражались, в этом теперь не было никаких сомнений. Мессер Панцано обнажил меч и первый бросился вперед. За ним, не отставая ни на шаг, — Ринальдо и Сын Толстяка. Рывком распахнув дверь, которая оказалась незапертой, все трое оказались в просторной комнате, разделенной на две неравные части высоким столом, уставленным флягами и оловянными кружками. За ним виднелись очаг и дверь, ведущая на хозяйскую половину. Большая часть комнаты, предназначенная для посетителей, с тремя длинными, грубо сколоченными столами сообщалась с комнатами для постояльцев. Возле одной из них перед распахнутой настежь дверью толпились люди, угрожающе размахивающие руками.

— Бросай оружие! Сдавайтесь! — громовым голосом крикнул рыцарь, взмахнув мечом.

Грозный окрик и воинственный вид троих вооруженных мужчин возымели свое действие. Люди, осаждавшие комнату, отпрянули от двери и испуганно прижались к стене. Тут только мессер Панцано разглядел тех, кого принимал за солдат Сальвестро Медичи. Это был всего-навсего хозяин таверны со своими домочадцами — женой, дородной крестьянкой, которая была на целую голову выше и по крайней мере втрое толще мужа, кухаркой, двумя работниками и хозяйским сыном, подростком лет четырнадцати. Под стать этому воинству было и вооружение, валявшееся сейчас на полу, — ржавая алебарда, которую, судя по ее виду, употребляли вместо кочерги, пара внушительных сковородок, закопченный ухват, метла и видавшая виды мухобойка. Поистине нужно было обладать очень живым воображением или до смерти перепугаться, чтобы вместо этого хлама увидеть мечи и копья, как то случилось с Коппо.

Мессер Панцано со стуком вложил меч в ножны и строго спросил, что тут происходит. Набравшись храбрости, хозяин таверны открыл было рот, чтобы оправдаться перед грозным синьором, но как раз в эту минуту на пороге своей комнаты появился граф Аверардо. Увидев его, мессер Панцано должен был сделать над собой героическое усилие, чтобы не расхохотаться. Весь наряд графа, если не считать затейливого бархатного берета с блестящими медными пряжками и какими-то еще украшениями, состоял всего-навсего из ночной рубашки, явно с чужого плеча, которая едва доходила ему до колен и нисколько не мешала любоваться его тощими волосатыми ногами и не менее волосатой грудью.

Граф свирепо огляделся по сторонам, потом вдруг всплеснул руками, отчего подол его куцей рубашки едва не взметнулся выше предела, допустимого приличием, и с радостным воплем бросился на шею рыцарю.

— Лука! — заорал он. — Mein Gott! Откута ти сфалился?

Тут за спиной рыцаря он увидел Ринальдо и Сына Толстяка и бросился обнимать также и их, восклицая что-то на своем родном языке, которого никто не понимал.

Излив первый приступ радости, граф набросился на мессера Панцано с расспросами, допытываясь, каким образом тот оказался в «эттой тыре». Мессер Панцано не на шутку встревожился. Одно неосторожное слово немца могло раскрыть их инкогнито и погубить все дело. Поэтому, пробормотав в ответ что-то невразумительное, он взял графа под руку и поскорее потащил в комнату, отведенную ему хозяином таверны. Комнатушка была темная и сырая. Кроме стола, в этих графских хоромах имелась еще кровать, кое-как застеленная тем, что когда-то было простынями, и набитый соломой рваный тюфяк, валявшийся в углу. Груда щепок и обломки дерева, разбросанные по полу, — следы гнева достойного графа — свидетельствовали о том, что обстановка комнаты дополнялась когда-то еще двумя табуретами. Однако, сколько мессер Панцано ни озирался по сторонам, ему так и не удалось увидеть никаких признаков шкафа или, на худой конец, гвоздя, на который бы граф мог повесить свою одежду, так же как не удалось увидеть и самой одежды.

— Послушай, граф, где же твой костюм? — с удивлением спросил мессер Панцано.

— Костюм! — воздев руки, воскликнул немец. — Спроси у эттого некотяя. Нынче я решиль прокуливаться и фелель ему, — он кивнул в сторону трактирщика, — потщистить мой костюм. А он фсял и не оттает! Кофорит, я тольшен ему теньки!

— А разве нет? — вмешался трактирщик, выступая вперед. — Вы у меня жили? Жили. Комнату занимали? Занимали. Целую неделю ели и пили. А сколько я получил? Я скажу вам, сколько я с вас получил. Четыре сольдо, вот сколько!

— Herr Je![14] Што гофорит этот пройтоха! — закричал немец. — Нетелю я ель и пиль! Знаешь, Лука, што он таваль мне фместо фина? Уксус! Настоящий уксус! А ета? Посафшера принес шареный саяц. И кто этто пыль, как ты думаешь? Этто пыль шареный кошка, клянусь сфятым Георкием и его траконом!

— Кошка? — возмущенно завопил трактирщик. — Так почему же вы съели эту кошку, даже косточек не оставили?

— Ну… я ше не сналь, што этто кошка, — несколько смутившись, ответил граф. — А кости я просиль сопаке.

— Хотел бы я видеть эту собаку, — пробурчал хозяин таверны.

Мессер Панцано понял, что если не вмешаться, то препирательству этому не будет конца. Поэтому, вынув из кошелька серебряный гроссо, он показал его трактирщику и спросил, хватит ли этих денег в уплату долга мессера графа. Увидев монету, жена трактирщика решительно оттеснила в сторону своего супруга и объявила, что это как раз та сумма, которую им задолжал его милость граф.

— Хорошо, — сказал рыцарь, — я отдам вам эту монету и добавлю еще столько же, но с условием. Вы сию же минуту вернете графу его одежду и соберете для меня корзинку провизии. И смотри, чтоб там не оказалось жареной кошки, — добавил он, с усмешкой взглянув на трактирщика, — не то на обратном пути мои люди захватят тебя с собой и передадут господину подеста как государственного преступника.

— Слушаю, ваша милость, — побледнев, отозвался хозяин таверны. — Не извольте беспокоиться, все будет, как угодно вашей милости.

Он протянул было руку за деньгами, но его дородная супруга легко оттерла его в сторону, и обе монеты исчезли в ее пухлой ладони.

— Думаю, твой Оттон поможет нам донести корзину, — продолжал рыцарь, обернувшись к графу. — Кстати, где он, что-то я не вижу.

— Оттон? — переспросил немец, оглядываясь вокруг с таким видом, будто потерял булавку. — Наферно утрал. Этто ше такой трус!..

— Я не удрал, я тут, — откликнулся верный оруженосец, высовывая голову из-под кровати.

— Что ты там делаешь? — удивился мессер Панцано. — Вылезай, ты нам нужен.

— Сию минуту, — ответил Оттон и снова исчез за свисающим краем простыни.

Некоторое время там слышалась какая-то возня, наконец оруженосец выполз на свет божий, поклонился мессеру Панцано и почтительно замер в ожидании приказаний.

Если мессер Панцано удивился наряду графа, то одеяние Оттона повергло его в еще большее изумление. Верхнюю часть туловища доблестного оруженосца, до пояса, кое-как прикрывали полуистлевшие остатки грязной ночной рубашки. Зато нижняя его половина была живописно задрапирована во что-то в высшей степени роскошное, красно-белое, украшенное золотой короной, сверкавшей там, где у людей бывает живот.

— Господи боже ты мой! — прошептала жена трактирщика.

Остальные, пораженные необычным видом оруженосца, молчали.

Первым пришел в себя граф.

— Королефское снамя! — завопил он, побагровев от ярости и потрясая кулаками. — Некотяй! Как ты посмел оскфернить королефское снамя? Тепя мало пофесить!

С этими словами он подскочил к Оттону и рывком сдернул с него импровизированную тогу. Оставшись без прикрытия, несчастный оруженосец ойкнул и, сверкнув голыми ягодицами, с быстротой ящерицы снова исчез под кроватью.

Мальчишка, хозяйский сын, восторженно взвизгнул, кухарка хохотнула басом и закрылась передником, а мессер Панцано понял, что настало время снова лезть в кошелек.

Скоро граф был в полном облачении, корзинка с разной снедью и двумя вместительными флягами стояла у порога таверны, а Оттон получил чьи-то обноски, коим был несказанно рад, потому что уже смирился с мыслью, что придется мастерить себе наряд из лопухов. Довольно мирно распрощавшись с хозяином таверны, маленький отряд во главе с графом и мессером Панцано для отвода глаз прошел до противоположного конца селения, после чего, сделав крюк, вернулся в рощу на холме, к месту своей прежней стоянки.

По дороге мессер Панцано поведал графу о смелом предприятии, которое взялись выполнить Эрмеллина вместе с его женой. Немец со своей стороны довольно туманно рассказал о своей поездке в родное имение. Из его сбивчивого рассказа можно было заключить, что поездка эта не доставила ему никакой радости. Зато когда он заговорил о знамени, с которым так непочтительно обошелся Оттон, его речь потекла, как вода, иссеченная из камня в пустыне. Оказалось, что знамя это он получил от Донато Барбадоро, посланника Флоренции при венгерском дворе, с которым случайно встретился, когда вернулся в Тоскану. Получив известие о преступлениях, творимых во Флоренции партией Сальвестро Медичи, Барбадоро сложил с себя посольские полномочия, объявил себя противником нового правительства и покинул двор. В разговоре с графом он объявил, что собирается примкнуть к восставшим чомпи, а пока передал им в дар королевское знамя, которое в знак особого расположения пожаловал ему покойный Людвиг I Великий.

Известие это очень обрадовало мессера Панцано и его друзей, но еще больше обрадовала весть о том, что на подмогу чомпи из Ломбардии собирается немецкий отряд в четыреста копий. Капитан отряда, оказавшийся закадычным другом графа, клятвенно обещал ему быть под стенами Флоренции не позднее середины декабря.

Добрые вести привели всех в хорошее настроение. Они даже посмеялись над историей о том, как оголодавший Оттон, нарядившись в платье графа Аверардо, заложил у старьевщика за три сольдо свою скромную одежду, а подлый трактирщик засчитал эти драгоценные три сольдо в счет прошлого долга и не дал им даже куска хлеба. Когда с трапезой было покончено, все посмотрели на небо и увидели, что солнце, время от времени появлявшееся между тучами, уже близко к закату. Скоро должны были спуститься ранние зимние сумерки, а женщины всё не возвращались. Правда, еще рано было волноваться, однако всех уже охватило тревожное ожидание и то острое, пронзительное чувство, чувство неизвестности, когда, кажется, побежал бы навстречу любой опасности, только бы поскорее кончилась эта гнетущая неизвестность. Разговоры сами собой умолкли. Все по очереди то и дело бегали к опушке поглядеть на дорогу. Солнце совсем скрылось за деревьями, стало быстро смеркаться. Внезапно, как это часто бывает во Флоренции, с севера налетел сильный ветер. Сразу похолодало.

Ринальдо, Сын Толстяка и мессер Панцано уже не уходили с опушки, до боли в глазах всматривались в дорогу, смутно серевшую внизу. Потом ее затянуло туманом, черные силуэты ближайших кустов превратились в бесформенные пятна, стало совсем темно. Впрочем, немного погодя высоко в небе обозначилась почти полная луна, торопливо продиравшаяся сквозь лохматые гривы облаков. Когда она выскакивала на чистое небо, все вокруг заливалось призрачным серым светом. На опушку, громко зашуршав ветками, выбрался граф Аверардо.

— Пора пы им уше фосфращаться, — сказал он.

Мужчины промолчали.

И тут вдруг совсем недалеко раздался сдавленный смех, и веселый голос Марии негромко произнес:

— Держись за меня.

Ринальдо, а за ним и все остальные бросились на голос, чтобы помочь женщинам взобраться по крутой тропинке, но те уже были наверху.

— Слава богу, живые, — шумно переведя дух, пробормотал Сын Толстяка.

— Еще какие живые! — отозвалась Эрмеллина.

Она на секунду прижалась к Ринальдо, потом подошла поцеловать брата.

Мессер Панцано обнял жену и что-то прошептал ей на ухо.

— Постойте! — вдруг воскликнул он. — А где же Казуккьо?

— Тут я, — отозвался оруженосец, появляясь на опушке. — Разве за этими козами угонишься?

Все гурьбой направились к своей стоянке, откуда доносились фырканье лошадей и голоса.

— Боже мой, граф! — воскликнула Мария, почти наткнувшись в темноте на широкую спину немца. — Откуда вы взялись?

— Мошно скасать, с луны, — хохотнув, ответил Аверардо и указал рукой на ясный диск ночного светила, неподвижно повисший на черном небе.

— Ну, хвастайтесь, — нетерпеливо сказал Сын Толстяка, когда все собрались у корзинки с провизией, возле которой хлопотал заботливый Коппо.

— Казуккьо! — приказала Мария.

Оруженосец достал из-за пазухи сложенный во много раз шелковый лоскут, Эрмеллина вместе с Марией развернули его, и все увидели знамя чомпи. Сейчас оно мало походило на знамя — мятый, затоптанный, во многих местах порванный лоскут. Однако ни Сын Толстяка, ни Ринальдо, ни мессер Панцано не замечали этого. Они видели перед собой свое святое знамя и летящего им навстречу ангела. Его повергли наземь, рвали, затаптывали в грязь, старались убить, уничтожить без следа. Но он вновь воспрянул, вновь вознесся над землей с крестом в одной руке и с мечом — в другой, по-прежнему гордый, прекрасный, вечный.

Комментарии

Аммониция — объявление под политическим надзором. Аммонированный не имел права занимать какие-либо должности в правительстве, советах и комиссиях Флорентийской республики.

Барджелло — полицейская должность, исполнявшаяся человеком, имевшим юридическое образование и звание нотариуса. Во Флорентийской коммуне на эту должность, так же как и на должность подеста, приглашались жители других городов.

Бузеккио — требуха, начиненная айвой.

Гвельфская партия — политическая партия, объединявшая флорентийских грандов и верхушку зажиточных членов старших цехов, «жирных» пополанов.

«Интермерата» — молитва во славу богородицы.

«Камера коммуны» — особая комната во дворце подеста, где хранилась государственная казна.

Капитан народа — судебная должность. Капитан народа занимался разбором дел простых людей.

Контадо — сельские районы, находящиеся под юрисдикцией Флорентийской республики.

Легист — юрист, занимающийся римским (гражданским) правом.

Мильяччи — кровяная колбаса.

Подеста — высшая судебная должность во Флорентийской коммуне. На эту должность флорентийцы приглашали жителей других городов.

Приоры — члены правительства Флорентийской коммуны.

Скудьере — оруженосец.

«Установления справедливости» — свод основных законов Флорентийской республики, введенный Джано делла Белла в 1293 году. «Установления» полностью лишали рыцарей (грандов) всяких гражданских и политических прав.

Фроттола — народная песня.

Чемер — острая желудочная болезнь.

Примечания

1

Когда проходило заседание коллегии капитанов партии, в городе перед ними скорее снимали шапки, чем перед приорами, и все трепетали перед ними. (Из хроники М. Стефани.)

2

Поднялся флорентийский народ и взялся за оружие из-за боязни быть угнетаемым богатыми горожанами, а также из-за дурного правления и беспорядочности вышеназванной синьории. (Из хроники, хранящейся в архиве дворца Медичи во Флоренции.).

3

«Кане» по-итальянски значит «собака».

4

Ну, берегись! (нем.).

5

Нет! Вы слышите, что он говорит? (нем.).

6

Дворец приоров был построен Арнольфо ди Камбио на месте снесенного дома, принадлежавшего древнему роду Вакка, что в переводе значит «корова». Поэтому, заслышав колокол башни дворца, флорентийцы в шутку говорили: «Корова мычит».

7

Чернь вооружилась и, действуя силой, заняла дворец. Синьоры и Гонфалоньер вынуждены были уступить превратностям судьбы, покинуть дворец и отдать весь город, правление и государство во власть самому низкому плебсу и чомпи, которые вручили высшую должность Микеле ди Ландо, чесальщику. (Из хроники, хранящейся в архиве дворца Медичи во Флоренции.)

8

Тьфу, черт! (франц.).

9

Бароччо по-итальянски значит «воз».

10

В двух кусках — с отрубленными головами.

11

Мельница (нем.).

12

Цеховой люд оттолкнул от себя часть самого себя (чомпи)… За короткий период правления младших цехов с одной стороны наблюдаются постоянные заговоры, с другой — подозрения, чрезвычайные меры и пролитие крови, чтобы заглушить подозрения. (К. Маркс, «Exzerpte».)

13

Гробница Дино Кампаньи (1250–1324), писателя, создавшего знаменитую хронику времен Данте Алигьери.

14

Господи Иисусе! (нем.).

Content

Александр Коротков
ПОВЕРЖЕННЫЙ АНГЕЛ
Исторический роман

Предисловие

Книга первая АЛЬБИЦЦИ

Глава первая о том, как синьор Алессандро решил проиграть выигрышную партию

Глава вторая из которой читатель узнает, почему синьору Алессандро полюбился дом нелюбимой сестры

Глава третья в которой синьор Алессандро терпит крах в одном верном деле, а некая вдова выигрывает состояние

Книга вторая ТАЙНА САЛЬВЕСТРО МЕДИЧИ

Глава первая о том как благодаря дождю и неудаче, постигшей тюремную прачку, Нучче посчастливилось спасти дочь от ведьмы

Глава вторая в которой Сальвестро Медичи получает два неприятных известия

Глава третья о том, как сер Доменико Сальвестри до смерти напугал синьора Алессандро, а также о том, как достойный граф Аверардо выручил мессера Панцано

Глава четвертая о том, как Сын Толстяка одолжил свой кафтан племяннику синьора Алессандро

Глава пятая о том, как Ринальдо попробовал бражки

Глава шестая в которой Аньола рассказывает новости

Глава седьмая где Ринальдо знакомится с людьми, с которыми не имел никакой охоты знакомиться

Глава восьмая о том, как достойному графу Аверардо удалось опохмелиться

Глава девятая в которой Сальвестро Медичи рассыпает перлы своего красноречия

Глава десятая в которой Лапо ди Кастильонкьо попадает в смешное положение, а Оттон доказывает, что у него хорошая память

Глава одиннадцатая из которой читатель узнает, почему в домах Сальвестро Медичи и Алессандро Альбицци не ложились спать

Глава двенадцатая повествующая о том, как слуги Луиджи Беккануджи подложили свинью своему хозяину

Книга третья ЗНАМЯ БОЖЬЕГО НАРОДА

Глава первая в которой достойному графу Аверардо доверяют обязанности сиделки

Глава вторая о том, как по случаю прихода ночного гостя Ринальдо дают его одежду

Глава третья в которой Бароччо приносит плохие вести

Глава четвертая из которой читатель узнает, как освободили Конуру и его товарищей

Глава пятая где будет рассказано о том, почему Сальвестро Медичи пришлось оказаться незваным гостем в доме синьора Алессандро

Глава шестая о том, как Сальвестро Медичи дожидался, когда полоска света доберется до ножки стола

Глава седьмая из которой читатель узнает историю Графини, а также причину, по которой Сальвестро Медичи не спешил разделаться с цыпленком

Глава восьмая повествующая о том, как чомпи выбирали своего гонфалоньера справедливости

Глава девятая в которой Коппо получает сперва поцелуй, а потом оплеуху

Глава десятая в которой Ринальдо предается воспоминаниям

Глава одиннадцатая из которой читатель узнает, как Сальвестро Медичи решил отпраздновать день святого Джулиана

Глава двенадцатая о том, как Леончино ди Франкино добился наконец награды

Книга четвертая ИЗГОИ

Глава первая в которой Катарина перечитывает письмо старого часовщика

Глава вторая о том, как Мария и Эрмеллина удивили мужчин

Глава третья из которой читатель узнает, почему Оттон осквернил королевское знамя

Комментарии

Примечания