Ольга Володарская

Наш грешный мир

Все персонажи и события этой книги вымышлены. Любые совпадения случайны.

© Володарская О., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Часть первая

«Загадочные незнакомцы»

Катерина

Она смотрела на свое отражение и не понимала, почему в зеркале видит грустную, побитую жизнью тетку. Если бы не крупные бриллианты в ушах, Катерину можно было бы принять за кассира из социального супермаркета или вагоновожатую. Еще не старую, довольно привлекательную, но уставшую от безденежья и невзгод.

Катерина встряхнулась. Вытянула шею, которая, если за ней не следить, собиралась складками, чуть повернула лицо. Оно было широким, но в полупрофиль смотрелось прекрасно из-за четких скул. Приняв свою «рабочую позу» (она фотографировалась только так), растянула губы в улыбке. Лучше. И все равно недостаточно хорошо – глаза тусклые. Катя потянулась к пузырьку с искусственными слезами, но тут же убрала руку. Каплями тут не поможешь. У женщины глаза горят, когда она влюблена, а сердце Катерины Бердник, увы, было свободно.

В дверь постучали.

– Кто? – крикнула она.

– Я, – ответили ей. – Меня впустила Лидия… – Так звали горничную Катерины. Кроме нее и самой хозяйки в квартире обитал племянник, Симон Бердник. Катя думала, это он явился, чтобы помириться – они вчера повздорили, пока не услышала отклик. За дверью стоял давний друг семьи Бердник, Константин Борисов.

– Будь добр, подожди меня в гостиной, я выйду через пять минут.

– Хорошо.

– И попроси Лидию приготовить нам чай.

– Я уже распорядился.

– Ишь ты, распорядился он, – буркнула Катя себе под нос. – Хозяйничает уже как у себя дома…

Она употребила слово «уже» не просто так. С недавних пор Константин сменил свой статус, став не просто другом семьи, но и женихом Екатерины. Свести их долгие годы пытался отец невесты Александр. Он считал, что нет более достойного кандидата на роль мужа, чем его лучший ученик.

Александр Глебович Бердник был доктором наук, профессором. Живя в Америке, он читал лекции в знаменитом Массачусетском технологическом институте, а вернувшись в Россию, в Московском политехническом. Там он и познакомился с Константином. Юноша подавал большие надежды, и Александр Глебович взял его под свое крыло. Борисову тогда было двадцать восемь. Катерине на пять лет меньше. Оба на тот момент были свободны, но друг в друге не заинтересованы: она зализывала раны после краха своей первой любви, он увлекался лишь наукой. Однако дружить молодым людям ничто не мешало, и они иногда вместе ходили в кино и театр. Как-то выбрались на лыжную турбазу, но неспортивный Борисов на первом же, детском, спуске свалился, подвернул ногу и сломал палку. Катя хохотала, а он дулся на нее из-за этого, поэтому, когда в следующий раз Катя позвала его покататься на лошадях, отказался. Костя своей неуклюжести стыдился и остро реагировал на насмешки. Это Кате в нем не нравилось. Самоиронию она считала одной из самых привлекательных мужских черт. Разбивший Катино сердце Димасик довел искусство насмешки над самим собой практически до совершенства, сделав своей «фишкой». Он постоянно попадал в неловкие ситуации, причем прилюдно, но выходил из них с блеском. Вышучивал сам себя, и остальные, когда он неуклюже ронял в суп толстые очки, а потом никак не мог их выловить, или налетал на столб, угодив лицом аккурат в объявление о предоставлении сексуальных услуг, смеялись не над ним, а вместе с ним. У Димасика было зрение минус девять. И большие красные уши. Над этой своей особенностью он тоже шутил – говорил, что уши уравновешивают тяжесть гигантских очков, которой иначе не выдержал бы нос.

Катя познакомилась с Димасиком на катке рядом с домом. Каток был бесплатным (энтузиасты заливали футбольное поле), поэтому его оккупировали дворовые мальчишки-хоккеисты. Они гоняли по льду как бешеные, сметая всех и вся на своем пути. Димася был не первой жертвой юных спортсменов, но единственным, кто не смог потом добраться до бортика. С него слетели очки, и он почти ослеп. Катя вызвалась помочь бедолаге.

– В следующий раз привяжу к ушам резиночками, – засмеялся Димася, опершись на руку девушки. – Как варежки…

– У вас запасные очки есть?

– Дома.

Она проводила его. Оказалось, живут по соседству. Когда Димася надел очки, то пораженно воскликнул:

– Какая ты красавица! Я и не думал, что меня опекает такая девушка…

Катя засмущалась. Красавицей ее еще не называли. Разве что отец, души в ней не чающий. Вообще-то она была скорее милой. Мягкие светло-голубые глаза, открытая улыбка, вздернутые бровки – все это красило ее. Но портили: нос картошкой, выпуклый лоб, широкая челюсть. Одну из своих отрицательных черт она умело маскировала прической, однако все равно две оставались. Темно-каштановые кудряшки могли закрыть лоб, но никак не нос и тем более подбородок. И все же Катя не была лишена привлекательности. И фигурой удалась: невысокая, пропорционально сложенная, плотненькая, она не страдала ни излишней худобой, ни полнотой.

– Теперь как честный человек я обязан на вас жениться! – выдал Димася, чем вызвал у девушки улыбку.

Не такого мужчину она представляла рядом с собой. Ее тянуло к крупным, чернявым, басовитым. Новый же знакомый был худ, рыжеват, чуть пискляв. Только глаза красивые. Сейчас, увеличенные толстыми стеклами очков, они казались по-рыбьи выпуклыми, но на катке все было иначе: изумрудно-зеленые, миндалевидные, опушенные темными ресницами, они притягивали.

Димасик напоил свою спасительницу чаем с бутербродами. Белый хлеб, масло, больше напоминающее маргарин, варенье из вишни… С косточками, которые приходилось аккуратно выплевывать. Но Катерине очень все понравилось. В их доме такого к чаю не подавали. В те времена они жили еще не роскошно, но уже обеспеченно. Отец запатентовал несколько своих изобретений, и денежки на его счет капали регулярно. Да не рубли, а доллары. Поэтому дома они ели бутерброды с салями, трюфельной пастой, а если сладкие, то с диковинной тогда «Нутеллой». После чаепития Димасик (так называла его мама, накрывшая им стол, милейшая женщина) пошел провожать Катю до дома. Они о многом говорили. Оказалось, не только живут по соседству, но и учатся в одном университете. Только Дима заочно, потому что нужно работать. Трудился он на рыбокомбинате: сортировал сырье, или, как сам говорил, «крутил селедкам хвосты». Рассказывал об этом легко, с юмором, умалчивая о том, как тяжело таскать ящики, тазы, бочки с рыбой и бороться с тошнотой, когда попадается тухлятина.

Перед расставанием молодые люди обменялись номерами телефонов, тогда еще городских – мобильных не было. Димасик позвонил уже через пятнадцать минут, как только вернулся домой. Они проболтали полчаса. Кате очень понравился этот юморной очкарик, но она не влюбилась в него с первого взгляда. Чувство пришло позже – недели через две, и накрыло с головой, как шквалистая волна. И Катя знала, о чем говорит, поскольку в двенадцать лет случилось с ней такое… Бердники тогда отдыхали на Гавайях, она бродила по пляжу, собирая ракушки и выброшенных на берег морских звезд. Океан всегда неспокоен, но в тот день был особенно бурным. Катя не заметила, как зашла за огромный валун, что разрезал волны. Она стояла по колено в воде… всего лишь… но вдруг… Волна. Гигантская! Она сбила девочку с ног. Поднявшись, Катя побежала в сторону берега и почти достигла его, но тут набежала следующая. Валун разрезал ее на две, и бурлящая вода накрыла Катю. Ее засосало, закрутило, бросило на камни. Хорошо, что поблизости оказались сёрфингисты и вытащили Катерину. Она была в шоке. Икала и плакала. Бок был весь изодран. Нога в синяках. Но когда девочка немного пришла в себя, то ощутила восторг. Такое приключение…

Любовь к Димасе напомнила ей тот случай. Новое чувство, как океанская волна, подхватило, закрутило и понесло… Оглушило и ввергло в шок! Да, очкарик ей очень нравился, но как человек. Ее даже не смущало то, что он «крутит хвосты селедкам». Это же временно! Если б ее отец был снобом, она бы напряглась, но Александр Глебович сам, пока учился, дворником подрабатывал и никогда не скрывал данного эпизода своей биографии. Дело было во внешности Димаси. Ладно бы просто невзрачный, но нет, он был откровенно непривлекательным. Без очков еще ничего, но вот в очках… Не таким Катя себе представляла парня, который станет ее первой взрослой любовью. До этого она увлекалась только красавчиками, и вот угораздило ее… Худой, ушастый, полуслепой паренек, от которого пованивает рыбой.

И все равно он казался Кате самым лучшим! Как и она ему. Но если Катя была сдержанна в проявлении эмоций, то Димасик своих чувств не скрывал. Восхищался неустанно ее красотой, осыпал поцелуями, дарил всякие милые мелочи. Поскольку цветы в то время зимой если и продавались, то за космические деньги, он преподносил ей комнатные. А как-то вручил «букет» из мороженой скумбрии, перевязанный лентой ламинарии, то есть морской капусты. Это было самое счастливое время в жизни Кати. И длилось счастье два года. В масштабе их отношений – долго, а если брать весь пройденный жизненный путь, то мелочь.

Когда Димася окончил университет, Катин папа помог ему с трудоустройством. Пристроил на должность малооплачиваемую, но в хорошую организацию и с перспективой карьерного роста. Если показать себя, быстро продвинешься. Александру Глебовичу парень нравился. Он всегда боялся, что дочь всерьез влюбится в красивого и пустоголового кривляку – ее тянуло именно к таким. А тут серьезный парень – умница и трудяга. И видно, что от Катюши без ума. Дочь расцвела рядом с ним. Глаза горят так, что все личико освещается и становится не просто милым, а по-настоящему красивым. Единственное, что смущало Александра Глебовича, – Димины проблемы со зрением. Если молодые поженятся и у них появятся дети, они с большой степенью вероятности унаследуют близорукость отца. Ведь не только Катин жених был очкариком, но и его мать. У обоих сложный астигматизм, а бабка вообще ослепла в юности. У Бердников в роду «кротов» не было. Зато имелись астматики. А у самого Александра Глебовича было такое сильное искривление позвоночника, что он припадал на одну ногу. Бердник бывал мнительным и в периоды слабости представлял себе слепых и хромых внуков. И тогда думал, что его дочь вовсе не легкомысленна, а подсознательно тянется к красивым и здоровым самцам, дабы улучшить генофонд семьи.

Вся надежда была на современную медицину, и только это успокаивало Александра Глебовича. Катин отец недавно перенес операцию на позвоночнике – удачную, и впервые за долгие годы чувствовал себя здоровым и сильным. Он продолжал ходить с тростью, но скорее по привычке. Да еще из пижонства. Что же касается зрения, то его коррекцией занимались многие офтальмологи. Бердника заинтересовала новая, лазерная, технология. Он почитал о ней в медицинских журналах и решил, что Диме просто необходимо «починить» глаза. Без своих очков со стеклами толщиной в палец он будет выглядеть значительно лучше да своей неловкостью перестанет позорить Катю на людях.

Александр Глебович предложил будущему зятю лечь под лазер. Тот отказался.

– Боишься, что ослепнешь?

– Нет. Я рискну, но попозже.

– Когда методика пройдет проверку временем?

– Когда накоплю денег на операцию. Я узнавал, она очень дорогая. Тысяча двести долларов. – По тем временам действительно большие деньги. За восемь тысяч можно было на окраине квартиру купить.

– Я оплачу тебе коррекцию, сынок.

– Премного благодарен, но вынужден отказаться. Я привык сам себя обеспечивать, и если пока не имею финансовой возможности исправить зрение, значит, буду оставаться полуслепым.

– Не глупи. Для меня тысяча двести это не сумма.

– А для меня – да. Я двести в месяц получаю. Если по пятьдесят буду откладывать, за два года скоплю. К тому же я надеюсь на повышение и прибавку.

– Хорошо, тогда я одолжу тебе эти деньги. Будешь отдавать по пятьдесят долларов в месяц. Согласен?

И Димасик дал положительный ответ.

Прооперировали его через две недели. Из-за сложного астигматизма сделать зрение идеальным не представлялось возможным. Однако результат впечатлил: один глаз – минус два, второй – ноль пять. Можно носить обычные очки, пользоваться линзами. Но Дима обошелся без всего этого. Машину он не водил, с мелкими предметами не работал, поэтому легкая размытость предметов не мешала ему нормально функционировать.

Однако некоторые последствия проведенной операции предвидеть не мог никто. Сначала Катин возлюбленный стал придирчив к себе. Без очков в массивной оправе и с толстыми стеклами он себя еще не видел. Снимая их, обнаруживал только очертания лица и фигуры, поэтому не представлял, что выглядит так ужасно. Бледный, подглазья синие… А эти уши! Теперь они, такие огромные, были ему без надобности. Димася отпустил волосы, чтобы скрыть под ними свои «лопухи». Стал загорать, а не прятаться под панамой. Начал много гулять, а на выходных уезжал из города, даже когда Катя не могла к нему присоединиться. Свежий воздух благотворно на него влиял, как и длительные прогулки и пробежки, а с некоторых пор покатушки. Димася починил старый отцовский велик и гонял на нем, не боясь, как раньше, улететь в яму или подпрыгнуть на кочке, которую не заметил. Он окреп, болезненная худоба сменилась плотностью новообретенных мышц. Рыжеватые волосы выгорели и стали золотистыми. Лицо приобрело приятный персиковый оттенок. Димася здорово похорошел и стал нравиться девушкам не только из-за характера. На него начали обращать внимание. С ним заигрывали незнакомки. А коллеги женского пола откровенно флиртовали. Теперь, чтобы обратить на себя внимание, Диме не нужно было притворяться клоуном.

Через восемь месяцев после операции его повысили. Зарплату увеличили вдвое, но вместе того, чтобы отдавать Александру Глебовичу больше, чем полтинник, Димася начал покупать себе хорошую одежду. Классик говорил, в человеке все должно быть прекрасно, в том числе и гардероб…

Катя в это время была погружена в работу над дипломом. Она дочь академика Бердника и не может уронить честь семьи посредственным трудом. К тому же отец часто летал в Америку, где его изобретения находили все больше применений, и она через раз его сопровождала, помогая с планированием и организацией встреч. А еще в США Катя покупала дешевую, но качественную косметику и продавала ее в России, чтобы иметь карманные деньги. Не бог весть какой бизнес, но Кате нравилось, что на колготки, красивое нижнее белье и сумочки она зарабатывает сама.

Совместное будущее они с Димой обсудили еще на заре отношений. Решили, что объявят о помолвке сразу после того, как Катя защитит диплом. Потом, уже в статусе жениха и невесты, съездят в романтическое путешествие, а через год, глядишь, и поженятся.

Но заветного кольца Катя пока не получила. Объяснение казалось убедительным – на достойное нет денег, а побрякушку дарить, значит проявить неуважение к любимой. Но Катя помнила «букет» из скумбрии и думала, что прежний Димася надел бы ей на палец бублик или перстень из фольги, и оба были бы счастливы. Однако в путешествие молодые люди все же отправились. Спасибо за это папе – он купил путевки в Турцию. Тогда таким отдыхом еще можно было удивить. Не Катю, конечно, которая не раз бывала и за океаном – в Америке, да и во многих других странах тоже, а простых россиян – в те годы мало кто ездил дальше Крыма. А Димася моря вообще никогда не видел, даже Черного.

Они отправились в Белек, в шикарный отель, где отдыхали и русские, и поляки, и немцы, и французы. В основном семейные пары и одинокие девушки. Последних было больше. К ужину все наряжались, а кто-то и на пляж ходил на каблуках и при полном макияже. С Димасей многие заигрывали. А поскольку он вставал раньше Кати и бегал купаться до завтрака, то среди таких же любительниц утренних заплывов нашел подружек, и если его девушка (или все же невеста?) не хотела идти на дискотеку или играть в волейбол, он развлекался в компании новых знакомых. Но не это злило Катерину. А то, что он сравнивал ее с другими. Время, когда она была для него самой прекрасной на свете, прошло. Теперь Дима видел, что есть дамы не только не хуже, но и лучше Катерины. Внешне, по крайней мере. И пусть не всех бог наградил правильными чертами лица, но как умеют себя подать некоторые девушки! Настоящие принцессы! И эти эффектные красотки находят Диму привлекательным. Значит, ей, Кате, надо больше стараться, чтобы соответствовать своему… жениху?

Когда они вернулись в Москву, Дима записался в спортзал. А еще стал поговаривать о пластике. Ему хотелось избавиться от лопоухости. А вот о свадьбе – ни слова. Все разговоры исключительно о самосовершенствовании. Причем не духовном, а внешнем. У Димаси появилось много друзей по интересам, и не только мужского пола. Влюбленные все меньше времени проводили вместе. По его инициативе. Мол, Кате с ним и его приятелями будет скучно, а потому он лучше сходит куда-то один. А она и не скучала в его отсутствие. Было не до этого: работа по специальности для приобретения элементарных навыков, помощь отцу, расширение своего косметического бизнеса. Но в отличие от Димы она не хотела, чтобы каждый жил своей жизнью. Пыталась заинтересовать жениха новым бизнес-проектом – ради благосостояния их семьи. Однако у Димасика, как выяснилось, были свои планы на будущее.

Он еще слишком молод, чтобы связывать себя серьезными отношениями, заявил он, когда Катя мягко поинтересовалась, не пора ли назначить дату свадьбы. Вот просто так и сказал. Даже не оправдывался, как раньше. Мол, у него нет денег на шикарное торжество, а позволить Александру Глебовичу оплатить все он не может и так ему пятьсот долларов должен.

Дальше – хуже. Димасик сначала уехал в Гурзуф. Один, без Кати. А когда вернулся, снял квартиру, чтобы не с мамой жить. И снова даже не посоветовался с любимой девушкой. Просто переехал и через неделю сообщил об этом той, которая считала его своим женихом. Еще через месяц Димася предложил сделать паузу в отношениях.

Катя оскорбилась и гордо ушла. Точнее, осталась там же, где и была, но жениха отпустила. Думала, перебесится и вернется. Ждала этого. Плакала, переживала, но не сомневалась в счастливом финале их любовной истории. Ей казалось, что только она видит в очкастом недотепе с прилипшими к рукам рыбьими чешуйками прекрасного принца. Новые знакомцы не знают, каким он был и, возможно, остался бы, не пристрой его Катин папа на хорошее место и не уговори на операцию…

Но Катя не дождалась возвращения… своего Джедая!

Димася не просто так взял паузу – у него уже завязались новые отношения. Не зная, как все сложится, он не хотел окончательно расставаться с Катей. Всегда нужно иметь запасной вариант. Узнав о сопернице, она сама его бросила. И попросила отца сделать так, чтоб Диму выгнали с работы. Но Александр Глебович напомнил дочери о порядочности. Будь выше этого, сказал он. И простил остатки долга несостоявшемуся зятю.

Катерина очень переживала. Но старалась не показывать своих эмоций. На людях вела себя как обычно. Пожалуй, только отец знал, насколько ей тяжело. И не зная, как облегчить страдания дочери, пытался свести ее с Костей Борисовым… И не только после разрыва с Димасей! После него у Кати было еще несколько любовей. Трижды она собиралась замуж, но до алтаря так ни разу и не дошла. Костя, как самый близкий друг семьи Бердник, всегда ее поддерживал. Больше по-дружески, но без попытки перевести отношения на другой уровень все же не обошлось. Борисов как-то попытался поцеловать девушку. Не в щечку, а по-настоящему. Она его оттолкнула. На следующий день оба сделали вид, будто ничего не произошло.

Александр Глебович поражался упрямству дочери. Она категорически не желала видеть в Борисове мужчину. А между тем он был более чем достойным кандидатом на роль мужа. Здоров как бык, прекрасно образован, симпатичен, хорошо устроен. Когда Катю бросил последний жених (тьфу, тьфу, тьфу, крайний), ей исполнилось тридцать восемь. Александр Глебович мысленно давал дочери год, чтобы отойти от разрыва. А по истечении этого срока, как он надеялся, Катя с Костей поженятся, а еще через годик Катя родит ему внука. Поздновато для первенца, но что поделать, если на мужиков не везет, а потомство заводить хочется только в законном браке.

Но Катя за Константина не вышла. И внуков Александру Глебовичу не подарила. В принципе, родить она и сейчас могла. Как и взять чадо на воспитание, но папа умер в прошлом году. Скоропостижно. Занемог, слег и через двое суток отошел в мир иной. Перед кончиной, которую предчувствовал, позвал Катю и Костю и сказал прямым текстом о том, что желает видеть их парой:

– При жизни не дождался этого, так хоть после смерти порадуюсь за вас.

– Ты же не веришь в загробную жизнь, – напомнила Катя. – Поэтому если хочешь выдать меня замуж, борись. Обещаю, как только ты поднимешься на ноги, я отправлюсь под венец с тем, кого назовешь.

– Я ухожу, дочка. Увы… Но оставляю тебя на Костю. Он надежный человек. И если ты ему позволишь, он сделает тебя счастливой.

Катя знала, что не сделает. Потому что между ними нет чувств. В счастье без любви она не верила. А брак по дружбе заключать не хотела. Но отец выразил свое желание видеть Катю и Костю вместе так, будто огласил свою последнюю волю. А через несколько часов умер.

* * *

В дверь снова постучали.

– Костя, я же сказала, через пять минут выйду, – крикнула Катя. Она успела только халат скинуть да достать белье.

– Это Симон, – услышала она. – Хотел сообщить, что ухожу, а во сколько вернусь, пока не знаю. Быть может, утром.

Катя снова накинула халат и, затянув пояс, открыла дверь.

Племянник стоял на пороге. Одет по-спортивному, за плечами рюкзак.

– В поход собрался? – поинтересовалась Катя.

– Почти.

– Что это значит?

– Намечается вылазка за город. У одного парня из нашей компании дача в шестидесяти километрах от Москвы. Решили там затусить. Шашлык-машлык, дискотека, баня, если удастся затопить…

– Кто везет? – Катя лично знала двух приятелей Симона: один ей нравился, а второй категорически нет. Оба имели машины, и племянник катался то с одним, то с другим.

– РЖД. Если успею на последнюю электричку, то вернусь сегодня.

– Незачем шарахаться ночами, останься ночевать на даче.

– Как скажешь, начальник.

– И не забудь позвонить. Отмазки из разряда «села батарея» не проконают. Я тебе подарила внешний аккумулятор.

– А себе блатной словарь? – хмыкнул племяш. – По фене ботать начала?

– Симон, я не шучу.

– Понял, понял… – Парень поднял руки, демонстрируя покорность. – Я буду хорошим мальчиком, обещаю.

– Деньги нужны?

– Ты думаешь, я поэтому к тебе постучал? Из-за денег? Нет, спасибо. На мясо, винишко и билет на электричку у меня бабки найдутся.

Катерина кивнула и хотела закрыть дверь, но Симон придержал створку.

– Я забыл еще кое-что сказать… – Тетка вопросительно на него воззрилась. – Я извиняюсь… – пробормотал Симон.

– Не слышу.

– Кать, хватит, а?

– Повтори предыдущую фразу, пожалуйста.

– Я извиняюсь, – нервно выдохнул Симон.

Он не умел просить прощения. Если кого-то обижал, то, остыв, просто делал вид, что ничего не было – ни оскорблений, ни последующей ругани. И точно так же вел себя, когда задевали его. Катя, если чувствовала свою неправоту, готова была ее признать, а племянник нет.

Вчера они рассорились из-за того, что Симон сунул нос туда, куда не следовало. Он решил дать тетке совет. Как будто его просили. И ладно бы совет дельный, к примеру, как снизить налоги или установить бесплатный антивирус (парень хорошо разбирался в компах: чинил и «чистил» их для Кати), но племянник решил научить ее строить отношения. Они сидели перед телевизором в гостиной, смотрели какой-то фильм о поздней любви, и Симон выдал:

– Не бери пример с героини.

– Почему же?

– Она много лет отвергает того, кто ее любит и, как ей кажется, не подходит ей, ради мифического мужчины-мечты.

– Но все же встречает его.

– Да, но это кино. В фильмах проститутки находят миллионеров, зачуханные домохозяйки обаятельных авантюристов, больные – здоровых, готовых отдать им почку… А в жизни все не так происходит. В реальности героиня прождала бы принца всю жизнь, а когда поняла, что он так и не появится, бросилась бы к этому соседскому пекарю, что таскал ей свежие булки чуть не двадцать лет. Только он к этому моменту, как вчерашняя сдоба, не только остыл, но и зачерствел.

– Разберусь без сопливых, – нахмурилась Катя, прекрасно понимая, что племянник намекает на Борисова.

Тот хоть и ходил в женихах, но не был допущен к телу. Пусть в глазах окружающих Катя и Костя стали парой, но на самом деле по-прежнему оставались друзьями. И Симон, живший с теткой под одной крышей, знал, что между ними нет ничего интимного. Даже поцелуев.

– Кать, не дури. Костя – хороший мужик. Сколько его можно в подвешенном состоянии держать?

– Не лезь в мою жизнь, – процедила Катя и добавила: – Мальчишка!

– Мне двадцать четыре, я взрослый дядя! – засмеялся племянник.

– И ты все еще живешь с теткой, – хотела добавить «из милости», но сдержалась. – Так что… как говорила героиня Муравьевой в известном фильме: «Не учите меня жить, лучше помогите материально!»

– С материальным у тебя и так все в порядке, а вот мыслишь как малолетняя глупышка.

Это было уже слишком! Катя посоветовала племяннику заткнуться и ушла к себе.

…Симон появился в доме после похорон папы. Катина двоюродная сестра приехала скорбеть вместе с сыном. Она была матерью-одиночкой, тянула Симона всю жизнь одна. А тот вырос мальчиком пусть и неплохим, но сложным. Вечно вылетал из школ из-за шалостей, которые расценивались педагогами как хулиганство. И из института поперли. Прикололся над деканом. Отчислили. Хотя подавал такие надежды… Потом была армия и годичное «хождение по мукам», иначе говоря, временным рабочим местам. В их небольшом городе было всего два института: гуманитарный, из которого Симона выперли, и высшее военное училище, куда ему из-за уже сложившейся репутации вход был заказан. А профессию получать надо.

Катя сама не поняла, как дала себя убедить в том, что племянник должен пока пожить у нее. Когда папа умер, она не в себе была. Да и одиночество пугало. А квартира огромная, не жалко, если одну из комнат займет родственник, который, как предполагалось, попробует поступить в какой-нибудь столичный вуз.

Надо сказать, Симон ее не напрягал. Более того, даже помогал чем мог. И денег не просил. Она сама начала ему их давать после одного случая…

Как-то Катя попросила Симона съездить за покупками на рынок. Именно туда, а не в супермаркет. Мясо, рыбу, яйца, зелень, специи она брала только там. У определенных продавцов. Домработнице не доверяла. Та, может, и не обманет, а вот ее запросто. Втюхают что похуже. Но Катя мучилась мигренью, у Лидии был выходной, а холодильник опустел. Пришлось отправлять за продуктами Симона со списком. Он привез все, что требовалось. Разложил. Отдал тетке сдачу. К вечеру головная боль прошла, и Катя решила приготовить кролика. Потушила его в сметане. Поела. И ушла спать. Но так как в мясо положила соли больше, чем нужно, измучилась жаждой. Встала попить. Прошла в кухню, а там сидит Симон и… ест «Доширак». Парень, который мотался на метро и автобусе на рынок, не полез в сковороду, от которой до сих пор шел дивный аромат крольчатины, а запарил себе лапшу – на другую еду у него не было средств.

Катя вспомнила, что племянник никогда не отказывался, если его звали за стол. Но чем он питался в остальное время, она даже не задумывалась. А он, как выяснилось, практически голодал.

Ей стало стыдно. Отец оставил Кате миллионы, и не рублей, а долларов – до сих пор капали отчисления за его изобретения, а она морит голодом ближайшего родственника.

И она начала племянника субсидировать. Много не давала. Никаких тачек, цацек, брендовых шмоток. Зато оплатила курсы английского и немецкого при МИДе, наняла репетиторов по русскому языку, физике, математике. Если «мальчик» не знает, кем хочет стать, надо ему помочь определиться. Симон решил, что будет поступать в МГИМО. Катя не возражала. Она возьмет на себя оплату обучения племянника. Главное, чтобы он снова не начал… «шалить».

* * *

Катерина задержалась. Вышла к жениху минут через пятнадцать. Не потому, что хотела предстать перед ним в самом выигрышном свете. Просто самой себе не нравилась. И волосы не лежали, и стрелки получались кривыми, а на домашнем платье обнаружилось пятно.

Госпожа Бердник не могла себе позволить ходить шишигой даже дома. Александр Глебович очень этого не любил. Если не можешь быть нарядной, то стань хотя бы опрятной, говорил он. Ее, маленькую, не сажали за стол с «козявками», встрёпанными волосами, в запачканной пижамке. Сначала приведи себя в порядок, а уж потом завтракай. Но Катя знала, что отец ждет от нее не только этого. Ему хотелось видеть дочь именно нарядной. Его кумиром среди особ женского пола была Элеонора Новицкая, в девичестве Шаховская. Чистокровная княжна[1]. Она ВСЕГДА оставалась элегантной! Естественно, по его словам, раз уж Катя не удостоилась знакомства с любовью всей папенькиной жизни. Она и узнала-то о ней случайно…

Когда Катя готовилась к последней (крайней, тьфу, тьфу) свадьбе, то видела, что Александр Глебович едва сдерживает свой скептицизм.

– Чем тебе не нравится Олег? – как-то спросила она.

– Он псих.

– Насмешил! Спокойнее человека я не встречала. Олег рассудительный, терпимый. Он всех мирит.

– Взорвется рано или поздно. И я надеюсь, его гнев будет направлен не на тебя.

– Пап, ты ошибаешься.

– Как и в прошлый раз? – хмыкнул папа.

– Не напоминай. Ты же обещал! – разозлилась Катя.

В прошлый раз она собиралась замуж за альфонса.

Ей тогда было двадцать семь, и она стала одной из первых жертв курортных соблазнителей – сладкоголосых турецких и египетских мачо, завлекающих в свои сети обеспеченных русских туристок, в надежде на законный брак и доступ к банковскому счету супруги. Катя тоже успела перевести своему Мустафе немалую сумму. На лечение больной мамы и развитие бизнеса, ага.

От афериста Катю избавил отец, как только поближе познакомился с женихом. Но Катя еще долго не могла забыть возлюбленного.

– Прости, дочка. Олег не пьет, так?

– Он ведет здоровый образ жизни.

– Потому что, как только «примет на грудь», становится агрессивным. В нем просыпается Халк. Знаешь ведь такого супергероя? Зеленый, большой, страшный.

– Что ты выдумываешь?

– Дочка, я очень хочу тебе счастья. Но Олег не тот, кто искупает тебя в нем.

– Посмотрим! – Она хотела уйти, но папа удержал.

– Я так хочу тебе счастья, что готов купить его…

– Тогда нужно было позволить мне выйти за Мустафу. И сейчас у тебя был бы очаровательный смуглый внук.

– Я подарю тебе бриллиант, приносящий удачу. Если смогу его заполучить.

– Что за ерунда? Ты же не веришь в талисманы.

– Милая, я готов поверить во что угодно, когда на кону твое счастье, – он обнял дочь. – Сейчас я расскажу тебе историю. Правдивую. О себе и… одной дивной женщине. Ее звали Элеонора. Она родилась в знатной семье. Но произошла революция, и девочка лишилась всего. В том числе матери. Ее воспитывали отец и мачеха. Отца, князя, репрессировали. Сама Лина едва выжила в блокаду. Тогда она потеряла все волосы и часть зубов. Исхудала до состояния скелета. Но когда я познакомился с ней, она все равно была невероятной. Такой природной красоты я не встречал никогда. Элеонора годилась мне в матери, но я готов был… Даже не идти за ней, а ползти. В ее доме собирались разные люди: и генералы, и партийные бонзы, звезды кино и театра, и мало кому известные композиторы, художники, поэты. Лина не любила посредственность, а талантливых и ярких людей привечала. К ученым она тоже благоволила. Так я и попал в поле ее зрения.

– Чем же она была так хороша? Всего лишь красива лицом?

– С лица воды не пить – народная мудрость. Если придираться, то у Лины были некрасивые уши. Просто бублики какие-то, а не уши! И морщинки имелись. И видно было, что зубы вставные. Но никто не мог с ней сравниться! Я как-то приехал утром. Нужно было кое-что передать. Час был ранний, я думал, мне не откроют. Но Лина впустила меня. Велела подождать в гостиной. Она едва встала с постели, однако за пять минут успела привести себя в порядок. Не накрасилась, но причесалась, уложив волосы волной, надела дивное домашнее платье и туфельки на каблуках. Эта женщина никому не позволяла застать себя врасплох. Она была так хороша!

– Но пять минут ей все же требовалось для того, чтобы причепуриться?

– Иногда десять. Но тогда она еще наносила стрелки и помаду.

– Почему у вас не получилось? Из-за мамы?

– Ты прости, дочка, но я буду откровенным… Если бы Элеонора позволила, я был бы с ней. И меня не удержали бы ни жена, ни пятеро детей. Но она меня не любила.

– А кого?..

– Не знаю. Мне иногда казалось, что своего сводного брата, Сергея Отрадова. А умерла она в одиночестве. Где-то на задворках Москвы.

Катя видела, как расстроили воспоминания отца – он едва не плакал.

– А что ты про счастливый камень говорил?

– Этот камень имеет свое имя – «Слава». Мало камней приносили столько удачи своим обладателям. Если добуду, расскажу тебе его историю. А она впечатляет.

– А какое отношение все это имеет к Элеоноре?

– Самое прямое. Она унаследовала эту реликвию.

И все. Больше ничего не сказал. Просто закрыл тему.

А за Олега Катя так и не вышла. Отец снова оказался прав. Жених проявлял все больше агрессии и в конце концов накинулся с кулаками на будущего свекра, когда тот сказал, что переписал завещание и Кате с мужем ничего не достанется. Александр Глебович спустя время признался, что подливал Олегу в сок водку, чтобы спровоцировать на эмоции.

– Катенька, я заждался! – вернул ее в реальность голос жениха. – И чай стынет.

– Иду, – откликнулась она.

Через несколько секунд Катя появилась в гостиной.

– Что это на тебе? – удивился Костя.

– Шорты, – закатив глаза, ответила Катя.

Такой наряд она позволяла себе только на отдыхе. Джинсовые шорты с рваными краями никак не соответствовали возрасту. Но, когда на платье обнаружилось пятно, Катя решительно сняла его, натянула пляжную одежду, собрала волосы в хвост и стерла стрелки. Пора перестать соответствовать папиному идеалу.

– А тебе идет. Выглядишь моложе.

Катя уселась на диван и взяла чашку. Сделав глоток, она констатировала:

– Холодный.

– Я же говорил, стынет.

– Не надо было разливать. Пусть бы в чайнике оставался.

– Ты не в настроении?

Она повела бровью и крикнула горничную. Когда та прибежала, велела заварить свежего чаю и принести бутерброды.

– Ты повздорила с Симоном?

– Вчера немного поцапались, – созналась Катерина.

– Из-за чего?

«Можно сказать, из-за тебя», – мысленно ответила она жениху. Но вслух ничего не сказала. Она вообще была не расположена к беседе. И не рада тому, что он… приперся! Другого слова не подберешь.

Катя включила телевизор и стала листать каналы. Как назло, ничего интересного не показывали.

– А вот и бутерброды, – воскликнул Костя, когда в дверях появилась Лидия. Пауза сильно затянулась, и жених испытывал неловкость. – С чем они у нас?

– У нас с сыром, – сквозь зубы прорычала Катя. Она не ела колбасу, потому что не любила, а рыбу и икру из-за появившейся совсем недавно непереносимости. Раньше лопала и ничего, а теперь на горшок неслась сразу после того, как переварит. Поэтому обычно употребляла булку с маслом и сыром. И Костя, как лучший друг (пардон, жених!), должен был уже это знать. – А чай где? – спросила она у Лиды.

– Заваривается. Сейчас принесу.

– Поскорее.

Горничная посмотрела на госпожу Бердник с удивлением. Та всегда была корректна с прислугой. Но сегодня в нее словно бес вселился.

Катя сама это понимала. И пыталась разобраться в себе. Что же с ней творится? Почему все ее так раздражают? ПМС? Но она легко его переносила. Ссора с Симоном? Да наплевать. Пара лишних кило, осевших на талии? Их никто не видит, потому что раздеваться не перед кем, а для выходов она надевает корректирующее белье…

И тут госпожа Бердник поняла, в чем причина ее недовольства. Сегодня ей приснился сон. Во сне она мчалась по берегу океана в старом армейском джипе без крыши. За рулем был незнакомый мужчина. Не сказать, что красив, но обаятелен. Щетинистый, кадыкастый, с седыми короткими волосами и загорелыми до черноты руками. Особенно четко она видела именно руки. Одна лежала на руле, вторая на ее колене. Катя кожей ощущала мозоли на его ладони. Они с незнакомцем мчались неведомо куда, но ей было все равно. Она хотела быть с ним и быть ведомой. Куда бы ни завез, всему бы обрадовалась.

Потом они целовались в кабине. Волны подступали к колесам, но Кате не было страшно. И это при том, что она боялась океана после того случая на Гавайях. И если ей снились волны, то она просыпалась с колотящимся сердцем. А сейчас только абсолютный покой. И желание выпрыгнуть из джипа, чтобы окунуться в бурлящие воды вместе с кадыкастым мужчиной с мозолистыми руками…

Сон разбередил Катину душу. Напомнил о том, насколько она одинока. Не по статусу – по ощущению. Наверное, всему виной фильм, который они смотрели с Симоном. Там героиня значительно старше ее все же дождалась своего принца… Или дело в словах племянника… В которых, конечно же, была правда.

Только как жить, не любя?

– Ты плачешь? – вернул ее в реальность вопрос Константина.

– А? Что?

– Слезы, – он протянул руку к ее лицу, но Катя отстранилась.

– Наверное, у подводки срок годности закончился. А у меня на просроченную косметику аллергия.

– Ты не накрашена.

– Была. Но стерла стрелку. Я схожу умоюсь.

Она сбегала в уборную, ополоснула лицо водой. Затем посмотрела на себя в зеркало. Не в первый раз за сегодня. Теперь, не приняв рабочую позу.

Не молодая. И не особо красивая.

Но не старая и не страшная…

Потухшая, это да.

Глаза грустные, рот обмякший… Опущенный подбородок, а из-за этого шея в складках.

А если выйдет замуж за Костю Борисова, то вообще зачахнет. Да, она очень любила папу и полгода пыталась убедить себя в том, что, исполняя его волю, делает хорошо не только ему (он обещал радоваться за дочь, поглядывая на нее с облачка), но и себе. Но по факту… Отец умер! Видит он Катю сверху или нет, еще неизвестно. Скорее всего, нет. А она совершенно точно не испытывает к своему суженому ничего… Даже симпатии! Раньше он ей нравился как друг, но теперь нет. Теперь Костя ее только раздражает. Она, приобретя жениха, потеряла друга.

– Вот сейчас пойду и скажу, что ничего у нас не получится, – сообщила Катя своему отражению. – Пора заканчивать этот фарс.

Но едва вышла из ванной комнаты, сникла. От нее же ничего не требуется. Только приветить так называемого жениха, сходить с ним куда-нибудь. А разве плохо, когда у тебя есть спутник? Да еще и будущий муж? Одной не лучше. А хороших подруг у Кати нет. Была одна, но осталась в Штатах.

– Катенька, ты прости меня, я вынужден уйти, – услышала она голос Константина.

– Проблемы?

– Нет, просто срочное дело.

Что за дело, Катя уточнять не стала. Она вообще слабо представляла, чем занимается ее жених. Вроде бы программным обеспечением. Имеет свою фирму. В деньгах не нуждается: живет в приличной квартире, ездит на «БМВ», в дорогих ресторанах не тушуется, оплачивает счет, не моргнув.

Катерина проводила жениха до двери. Даже в щечку чмокнула – так была рада тому, что избавляет ее от своего общества.

Когда Борисов ушел, Катя вернулась в гостиную. Налила себе чашку чая, подошла к окну и выглянула во двор. Просто так, даже не думая о Константине…

Но увидела именно его. Жених стоял у джипа. Старого и грязного. Но не армейского. Катя внимательно осмотрела машину, потому что мужчина, что высовывался из кабины, был очень похож на того, из сегодняшнего сна.

Сердце екнуло.

Разве так бывает? Ты видишь во сне мужчину своей мечты, а через несколько часов встречаешь его в жизни. В кино, да. Там, как верно заметил Симон, проститутки находят миллионеров, зачуханные домохозяйки обаятельных авантюристов, больные – здоровых, готовых отдать им почку… Но, оказывается, и в жизни происходят чудеса. Катерина еще не знала мужчину из джипа, но уже была в него влюблена.

Тот будто почувствовал ее взгляд и поднял глаза. Кажется, голубые. Катя, всю жизнь млевшая от черноглазых, мгновенно поняла, как ошибалась. Нет глаз прекраснее, чем эти, цвета неба.

Катя ждала, что за его взглядом проследит Константин, она помашет им и пригласит мужчин в дом, но тот быстро нырнул в машину незнакомца, как будто боялся, что кто-то (она?) увидит его, и джип сорвался с места.

Маняша

Мария Корчагина, задрав рукав серой в мелкий горошек блузки, обеспокоенно посмотрела на зудящее запястье. Сыпь! Еще утром кожа была гладкой. Но чему удивляться, если у тебя аллергия на кучу продуктов и низкая стрессоустойчивость. Стоило Маше понервничать, как начиналась почесуха. Сегодняшний день прошел неспокойно, и, чтобы себя хоть чем-то порадовать, девушка слопала упаковку кексов с разноцветной глазурью. Орехов, от которых ее лицо на глазах раздувалось как воздушный шарик, в них не было, но радужные шапочки не внушали доверия. Маша избегала подобных лакомств, покупала обычное печенье или сама пекла, но не всегда могла себе отказать в удовольствии… сожрать какую-нибудь дрянь! Иногда эти «пиры» проходили без последствий. Но не в этот раз…

Достав из сумки упаковку таблеток от аллергии, Маша приняла лекарство. Пока не началось действие препарата, она решила отвлечься чтением, чтобы ненароком не расчесать сыпь до крови. Присев на лавку в сквере, раскрыла книгу. Сегодня при ней была «Всепоглощающая страсть». Пошлейшему названию соответствовало и содержание. Но Маша читала любовные романы с удовольствием. Похожие один на другой, они ничему не учили, не заставляли думать, не откладывались в памяти, но отвлекали и расслабляли. Погружаясь в мир чужих страстей, Маша теряла чувство реальности. Она не отожествляла себя с героинями, а наблюдала за этими счастливыми дурочками, как за резвящимися котятами или плавающими в аквариуме золотыми рыбками. Поглощение любовных романов стало основным инструментом борьбы со стрессом. И чем глупее оказывалось чтиво, тем лучше помогало.

Сегодняшняя книга Машу не разочаровала. Прочитав двадцать страниц, она почувствовала умиротворение. Зуд прекратился. Оголив запястье, Маша глянула на кожу. Пятна есть, но они уже не вздуты. К ночи вовсе пройдут.

Марии Корчагиной неделю назад исполнилось тридцать два. Но выглядела она от силы на двадцать пять. Другая бы радовалась, а ей было все равно.

С самого детства, куда чаще, чем Марией или Машей, ее звали Маняшей. Даже случайные знакомые быстро находили этот нежный, детский вариант ее имени.

Маняша всегда считала, что внешность – не главное. В том числе… или особенно… собственная. Она никак себя не приукрашивала: не тонировала русые волосы, не пользовалась косметикой, разве что блеском для губ, не делала маникюр, не наряжалась. За фигурой тоже особо не следила. Никакого спорта, диет. Но, если поправлялась, чувствовала дискомфорт и отказывалась от сладкого, чтобы вернуться в привычную форму. К счастью, для этого не требовалось много времени: Маше повезло и с конституцией, и с метаболизмом. При росте сто шестьдесят пять она весила пятьдесят пять кило, была стройной, но не худой. Однако ее ладной фигуры все равно никто не видел, поскольку она старательно прятала ее под объемной одеждой. Маняша не имела никаких комплексов, просто любила просторные вещи – в них комфортнее существовать. Как и в обуви без каблуков. И от природы волнистые волосы распрямлять незачем, пусть вьются как хотят, а если в лицо лезут, так их можно в хвост собрать.

Одни знакомые считали Маняшу «синим чулком», другие «серой мышкой», но и те, и другие пытались убедить в том, что нужно менять имидж. Она же только мысленно фыркала. Зачем? Чтобы привлекать мужчин телом, улыбкой, волосами? И что это даст? Они клюнут на яркую внешность, да. На обертку. Но, развернув ее, обнаружат настоящую Маняшу. Заумную, нервную, замороченную. Макияж и бюстгальтер «пуш-ап» неспособны исправить дело, потому что проблемы ее никак не связаны с внешностью…

Мария Корчагина слишком сложна для понимания!

Не только мужского. Женщины тоже воспринимают ее как какую-нибудь инопланетянку. Даже близкие: мама, двоюродная сестра, приятельницы, коллеги. И они уговаривают Маняшу сменить имидж больше ради себя самих, нежели ради ее блага. Им кажется, что так она станет более предсказуемой и… понятной. С Маняшей, которая такая, как все, им будет проще.

А ей с ними и так хорошо. Хоть и беспокойно. Маше никогда не хотелось, чтобы близкие оставили ее в покое. Пусть лезут в ее жизнь, пытаются что-то в ней поменять, ведь таким образом они показывают свое неравнодушие.

Маняшу же интересовала только наука. Радиоинженерия увлекала ее так, что все остальное уходило даже не на второй – на десятый план. Кандидатскую она уже защитила, работала над докторской. Мечтала о своей собственной лаборатории, но вынуждена была трудиться под началом старого маразматика доктора Елисеева, который, как ученый, устарел еще в «нулевых», но благодаря своим регалиям оставался у власти.

Не то чтобы Маша не хотела семью. Хотела. Мужа и двух деток. Но пока у нее не было на личную жизнь времени. Все над ней хохотали. Кто открыто, кто за спиной. «Нет времени? Ах-ха-ха! Может, просто желающих не нашлось на такой товар?..» Но Маняша почему-то была уверена в том, что как только она будет готова, он найдется. Тот самый купец, готовый взять весьма специфичный товар – заумную и нервную Марию Корчагину. Доктора наук.

Все, в том числе подруги, считали, что она девственница… Мхом поросшая. Но у Маняши на протяжении нескольких лет были интимные отношения с женатым коллегой. Он был значительно ее старше, умнее, опытнее и… Красивее! Всегда «одет с иголочки», подтянутый, чисто выбритый, седовласый. Предмет обожания всего женского коллектива. Но выбрал он Маняшу, хотя флиртовал со всеми. И это, безусловно, льстило.

Их тайный роман длился семь лет. Маняша обожала своего любовника, но не ждала, что он разведется ради нее. Даже если бы он решился, она отговорила бы. У него заботливая супруга, двое детей, внучка, налаженный быт, не говоря уже о совместно нажитом имуществе. А что даст ему она? Заботу, внимание? Точно нет. Борщей тоже от нее не дождешься: некогда, да и незачем, борщ и в столовой отлично готовят, а поужинать можно бутербродами или макаронами с сыром. Да и не всегда Маняша к ужину домой является, частенько на работе засиживается дотемна, а то и ночует в кабинете. Не забывала без пяти минут доктор Корчагина подумать и о своих интересах. Ее мужчине за пятьдесят. Уже появляются болячки: скачет давление, болят суставы. А что будет через десять лет? Инсульт, подагра? Не факт, конечно, но вероятность велика. У молодого же мужчины таких проблем нет. А секс?! Его уже меньше, чем в начале отношений. Бывают дни, когда они совсем ничем таким не занимаются. И вовсе не потому, что Маняша против. Любовник разбудил в ней страстную женщину, которая задушевным разговорам предпочла бы жаркий секс. Но навязываться она считала дурным тоном, как и искать приключений на стороне.

…Маняша дочитала книгу до середины и вздохнула. Нужно оставить на завтра. В ее столе лежало еще три покетбука, но их хватит только на неделю. Открыв для себя антистрессовую терапию любовными романами, Мария испытала настоящий восторг. Проглатывала по несколько книг в сутки, не думая о том, что рог изобилия может иссякнуть. Ей казалось, этой макулатуры такое количество, что не перечитаешь во веки веков. Но довольно быстро выяснилось, что она ошибалась. Одни и те же книги просто переиздавались в другом оформлении, а новинки появлялись крайне редко. Сложность еще была в том, что она не читала отечественных авторов – реалии мешали полностью оторваться от действительности, и избегала глубоких, трогающих за душу произведений. Хватило с нее «Унесенных ветром». Так прониклась, что все дурацкие сиквелы и приквелы, написанные уже не Маргарет Митчелл, прочла и долго еще переживала за судьбу героев.

Маняша поднялась с лавки и замерла, раздумывая, куда повернуть. Если налево, то попадет сразу домой, а направо – выйдет к палатке, где продают фрукты. Маше захотелось дыни, но она не была уверена, что та не напичкана какими-нибудь химикатами, вызывающими аллергию.

– Замрите, прошу! – услышала она, но, естественно, не послушалась, а сделала наоборот – резко обернулась. Шагах в пяти от нее стоял мужчина в белоснежном костюме. Он был высок, строен, черноволос. Пожалуй, красив, но как-то уж слишком картинно. Как будто сошел с обложки любовного романа.

– Вы это мне? – поинтересовалась Маняша.

– У вас такой дивный профиль, – проговорил незнакомец с искренним или умело сыгранным восхищением. – Но теперь я вижу, что вы прекрасны, с какой стороны на вас ни посмотри.

Маша не сдержала смешка. С такой откровенной лестью ей еще не приходилось сталкиваться. Дивный профиль? Да не смешите… У нее нос острый, как у старухи Шапокляк. Да и анфас она на красавицу не тянет.

– Спасибо и всего хорошего, – сказала Маняшка и зашагала к дому. Обойдется без дыни!

– Я напугал вас? – Незнакомец бросился следом.

– Нет.

– Насторожил?

– Немного.

– Вы не подумайте, я не ловелас, ищущий новый объект для соблазнения.

– Да что вы? – Маша окинула мужчину красноречивым взглядом. Белоснежный костюм, уложенные гелем черные волосы, холеная бородка… Типичный соблазнитель.

– Я артист, по профессии. На данный момент работаю конферансье. Через полтора часа мне выходить на сцену, вот я и нарядился.

– Дело ваше. Зачем вы оправдываетесь?

– Не хочу, чтобы у вас обо мне сложилось неверное представление.

– Вам не все равно, что я о вас думаю?

– Нет.

– Потому что влюбились в меня с первого взгляда?

Маняша развеселилась. Ее ни разу не клеили на улице, и это было забавно.

– Вы очень мне понравились, но не более того.

– Эх, черт… – делано расстроилась она. – А я уже размечталась о том, как мой дивный профиль сведет вас с ума.

– Издеваетесь надо мной?

– Подшучиваю, – миролюбиво сказала Маша. – Не обижайтесь. Как и на мой совет: желая познакомиться с женщиной, не сбивайте ее с ног откровенной лестью. Это, как вы правильно заметили, настораживает. Всего вам доброго!

И прибавила шагу, но незнакомец легко забежал вперед и преградил ей дорогу.

– Я сейчас позову полицию, – предупредила Маша.

– Позвольте объясниться?

Было светло, в сквере гуляли люди, и Маняша кивнула.

– Я не подкатывал к вам, хотя познакомиться пытался. Дело в том, что вы удивительно похожи на княжну Анненкову с портрета живописца Кон-Невского.

– Не слышала о таком.

– Как и многие. Жаль, что этого талантливого художника почти никто не знает. Но его работы! Они просто потрясающие! Кон-Невский – это псевдоним, а звали его Адриан Сомович Коневский. Он ленинградец, пережил блокаду. Никогда не выслуживался перед властью, не состоял в партии и имел весьма сомнительные знакомства с диссидентами. Поэтому его не приняли в Союз художников. А без членства в Союзе в СССР нельзя было ни выставку организовать, ни приличный заказ получить. Адриан Сомович жил в нищете, свои картины продавал за копейки на Невском проспекте или раздаривал друзьям.

– Откуда же вы знаете об этом художнике? – заинтересовалась Маша. Если история и выдуманная, то весьма любопытная.

– Он после смерти приобрел некоторую известность. А все благодаря портретам. Писал своих приятелей-диссидентов и просто талантливых шалопаев, многие из которых стали со временем известны. Кто-то уехал на Запад, сумев вывезти картины Адриана. Сейчас картины Кон-Невского хранятся не только в частных коллекциях, но и в художественных музеях. Я видел две в парижском Музее современного искусства. А портрет княжны Анненковой только в журнале с репродукциями.

Маняша подняла указательный палец, призывая собеседника к тишине, и достала телефон. Вышла в Интернет, в поисковике набрала имя художника. К ее удивлению, художника Кон-Невского незнакомец не придумал. Все рассказанное оказалось правдой. Бегло ознакомившись с биографией живописца, Маняша принялась изучать картины.

– Что-то я не могу найти портрет княжны Анненковой, – проговорила она, листая страницы.

– Зайдите на сайт издательского дома «Лира». Они издали альбом с репродукциями.

Она так и сделала. Искомый портрет обнаружился. Маняша увеличила его и стала изучать.

– Мы совсем не похожи, – констатировала она. – У княжны глаза и волосы светлые, лицо полное.

– Здесь она в положении, вот и округлилась. Но вы посмотрите на нос, лоб, ямочку на подбородке. Все, как у вас.

– Даже не знаю, – с сомнением протянула Маняша. – Нос точно не мой.

– Да вы гляньте на отражение, – и указал на деталь, которую она не заметила. Княжна позировала в интерьере скудно обставленной комнаты. На одной стене – квадратное зеркало без рамы, в котором отражается профиль княжны. – Где же не ваш нос?

– Вы правы… Мы похожи.

– Я бы сказал, одно лицо. Когда я заметил вас, то пораженно замер. Нечасто удается увидеть ожившие портреты.

– Да, но случается. Я как-то стояла в очереди на кассу супермаркета с врубелевским демоном. Он был в рыжей жилетке и покупал «Доширак». – Маша еще раз глянула на картину. – А почему княжна в столь убогой обстановке запечатлена?

– Это художественный прием. Кон-Невский писал портрет не с натуры, а по фото. Княжна с родителями в семнадцатом году уехала из России во Францию. Там им тяжко пришлось. Жили в меблированных комнатках, сами себя обслуживали, зарабатывали кто как мог. Юная княжна, к примеру, чинила одежду богатым француженкам, поскольку была обучена рукоделию. На фотографии, с которой писался портрет, она стояла у красивого зеркала в особняке одной из клиенток. Но Адриан поместил ее в трущобный интерьер, чтобы показать истинное положение русской аристократии в эмиграции.

– Картина, судя по подписи, написана в сорок шестом году. А фото сделано?..

– В двадцатом. Княжна отправила несколько фотографических карточек подругам, оставшимся в России, и троюродной сестре, тоже Анненковой. Ее сын принес снимок Адриану и попросил сделать портрет.

– Княжна одета не по моде двадцатых, – приметила еще одну деталь Маша. – Тоже художественный прием?

– Насчет этого ничего сказать не могу. Я поделился всеми знаниями о картине.

– Из альбома подчерпнули?

– Да. Там к репродукциям есть пояснения.

– Надо приобрести. Вы заинтересовали меня…

– Вынужден разочаровать вас, его уже не купить. Я пытался заказать через Интернет, чтобы подарить одному своему другу. Но, увы, все экземпляры распроданы.

– Жаль. С экрана телефона или компьютера рассматривать картины не так приятно.

– Могу дать полистать свой альбом.

– Я была бы признательна.

– Только, чур, вернуть, – сделав строгое лицо, погрозил он пальцем, но глаза при этом улыбались. Маша решила, что мужчина ей нравится. – Меня, кстати, зовут Михаилом. А вас как?

– Мария, – представилась Корчагина.

– Очень приятно.

– Мне тоже, – а про себя добавила: «Как ни странно».

– Вы, случайно, не имеете отношения к роду Анненковых? Такое сходство с княжной не может быть случайным.

– Нет, я из рабоче-крестьянской семьи.

– В советское время многие скрывали свое аристократическое происхождение. Даже меняли фамилии. Быть может, ваши предки сделали так же?

– Если и так, мне они об этом не сообщили.

– Я бы на вашем месте порасспросил бабушек, дедушек.

– Кстати, у меня еще прабабка жива. В девичестве Крестовоздвиженская. Фамилия далеко не простецкая, не так ли?

– Шикарная.

– Но не благородная. Прабабушкин отец был подкидышем. В церковный праздник Воздвижения Честно`го Креста Господня младенца оставили на ступенях храма. А когда крестили, дали такую фамилию.

– Это не мешало ему быть внуком кого-то из Анненковых. Какая-то дворовая девка, например, забеременела от князя, но тот не пожелал признавать ребенка…

– Вам бы романы писать, Михаил. Любовные.

– Я подумаю над этим, – улыбнулся он. – Оставите телефон?

– Он мне еще пригодится, – отшутилась Маняша.

– Тогда только номер. Договоримся, когда и где я передам вам альбом.

– Давайте завтра. Здесь же, в то же время.

– На том же месте, в тот же час?

– Точно.

– Хорошо, договорились.

– Тогда до завтра.

Маняша ни разу не обернулась, а потому и не увидела, как хмурится и кусает губы Михаил. Все пошло не так, как было задумано, и это его злило.

Ева

Красота изменчива…

Большинство женщин утрачивает ее со временем.

Есть те, которые с годами становятся лучше. Их сравнивают с дорогим вином.

Ева Шаховская не относилась ни к тем, ни к другим. Она была хороша и девочкой, и девушкой, и став зрелой женщиной, по праву гордилась своей красотой. В этом Ева пошла в бабушку, княжну Шаховскую. Та до семидесяти лет оставалась невероятно привлекательной и кружила головы мужчинам, годящимся ей в сыновья…

Еве в этом году исполнился сорок один год. Возраст не критичный, а все же… пятый десяток. Да, времена Бальзака прошли, и в двадцать первом веке сорокалетняя женщина считается еще довольно молодой. Однако все Евины приятельницы-одногодки скрывали свой возраст и прочно сидели на «уколах красоты». Выглядели они изумительно, на тридцать пять максимум, но все как-то одинаково. Шаховская, глядя на их гладкие лица со странно растянутыми в застывших улыбках ртами, радовалась тому, что не поддалась стадному чувству и осталась верной обычным кремам от морщин. Бабка ее, покойница, считала лучшим средством для поддержания кожи в тонусе простоквашу. Ева ею нет-нет да тоже пользовалась. А еще ходила на массаж. Вот и все. А неглубоких мимических морщинок не стыдилась. Как и возраста. Когда спрашивали, сколько ей, честно отвечала: «Сорок один». Приятельницы ахали и закатывали глаза.

Сегодня Ева выглядела не лучшим образом. А все из-за недосыпа. Времена, когда она после бурных ночей оставалась свежей, как майская роза, прошли. Теперь Ева щадила свой организм, опасаясь того, что он отомстит ей синяками под глазами и отечностью. Даже крепкие напитки практически перестала употреблять. Хотя раньше любила выпить, особенно настоящей перцовки. Она и сейчас иногда позволяла себе излишества. Но только если знала, что следующий день сможет провести дома, не показываясь на люди с помятой физиономией. Причиной сегодняшнего недовольства собой была, впрочем, совсем не перцовка. А двенадцатичасовой перелет из Америки. Бедная Ева вынуждена была сидеть в «экономе» и не смогла сомкнуть глаз. Билетов в бизнес-класс не оказалось, а в Москву нужно было попасть срочно. Пришлось соглашаться на «эконом» и сидеть в ужасном кресле, да еще между двумя не самыми приятными людьми. Ева пыталась поменяться местами с кем-нибудь из бизнеса-класса, козырнув своим именем, но никто не согласился. А один дядя еще и обидел вопросом: «Ева Шаховская? Не знаю такой!»

Не сказать, что это был сильный удар по самолюбию, но приятного мало. Еще три года назад ее имя гремело, песни звучали, как говорится, из каждого утюга, а сейчас есть те, кто уже и не помнит Еву Шаховскую. Слава так же легко ускользает, как и красота, и если последняя осталась верна ей, то первая…

Увы, нет!

Успокаивало одно: из шоу-бизнеса Ева Шаховская ушла сама. Спустилась с музыкального Олимпа по доброй воле, а не была скинута вниз, как многие, в том числе ее брат Денис. Он же Дусик для своих и Дэнис для публики. Как певец брат был востребован только до тех пор, пока спал с продюсером. Тот вкладывал деньги в своего любовника, и оба были довольны. Но наигравшись с Дусиком, покровитель потерял к нему интерес. Без мощных финансовых вливаний безголосый и откровенно гомосексуальный Дэнис был никому не интересен. И пусть до самой вершины он так и не добрался, но падал стремительно и драматично. Отбил себе все мозги, из-за чего пошел на преступление. Желая озолотиться, Дусик чуть не убил человека. И, ожидаемо, сел в тюрьму. Выйдя, снова ввязался в криминальную историю, и снова ради денег, способных вернуть его в шоу-бизнес. Но в этот раз все закончилось плачевнее – его убили. Это было семь лет назад. И о певце Дэнисе за это время никто не вспомнил. Будто и не было его.

А сколько еще таких «однодневок», канувших в Лету… Сотни, если не тысячи.

…Ева в очередной раз вспомнила кошмарный перелет и нахмурилась. Если верно говорят, будто радость жизнь продлевает, а негатив укорачивает, то она потеряла как минимум неделю. Добравшись до дома, она немного поспала. Потом приняла контрастный душ, выпила кофе. Если бы не одно очень важное мероприятие, она провела бы остаток дня иначе. Заказав из ближайшего ресторана русской кухни разносолов, уселась бы перед телевизором с графином ледяной водочки. В пижаме, маске для волос и со слоем жирного крема на физиономии. Затем, сытая и чуть пьяная, повалялась бы в ванной. А потом допила бы водочку и улеглась в кровать с берушами в ушах и неуложенными волосами.

Но Ева прилетела в Москву специально для того, чтобы попасть на торжественный вечер в Дворянском собрании. Давно, еще в конце девяностых, Ева по праву заняла место среди его членов. Тогда это было модно, и многие нувориши запросто скупали грамоты, подтверждающие их якобы благородное происхождение. Зачастую эти новоявленные «дворяне» были просто-напросто братками, прадедушки которых жгли и разоряли помещичьи усадьбы. Истинные дворяне таких презирали, забывая о том, что сами аристократы едва ли наполовину. И это в лучшем случае. Тот же основатель Собрания, граф Бестужев, был рожден простолюдинкой из глухого села. Пусть и хорошо образованной, благодаря тому, что в СССР крестьянским детям везде была дорога. В Еве же «голубая кровь» разбавилась сильнее. Истинной аристократкой была лишь бабка. Но зато с какой родословной! По матери Анненкова, по отцу Шаховская. Два именитых рода объединились, чтобы на свет появилась Элеонора. Если бы не революция, бабка могла стать чуть ли не самой завидной невестой Российской империи. И титул, и богатство. Все при ней. А если прибавить к этому ее невероятную красоту… А потом приплюсовать шарм, обаяние и хитрость…

Да бабка могла бы императрицей стать, если б захотела!

Ева унаследовала бабкину красоту и фамильные черты Шаховских. И даже имя бабка ей сменила: с простецкой Ефросиньи на изысканную Еву. Элеонора родила сына Эдуарда от Петра Новицкого, выходца из поповской семьи, тот тоже женился на самой обычной девушке, и на свет появились Фрося с Дениской. А потом Ева поменяла и фамилию, гордясь наследием предков. А о ближайших родственниках – простолюдинах просто не упоминала.

Но сегодня на вечере в Дворянском собрании она будет представлять не Шаховских, а Анненковых. Из Парижа в Москву прилетел князь Евгений, прямой потомок декабриста Ивана Александровича. Его прадед в семнадцатом году прошлого века эмигрировал во Францию и воссоздал там Дворянское собрание по образцу петербургского. Его дело продолжили сыновья, а потом внук и правнук. Евгений на исторической родине бывал, но ребенком. И вот решил посетить Россию в сознательном возрасте. Еву, как представительницу рода Анненковых, очень просили присутствовать при встрече дорогого гостя. И она не отказала. Даже согласилась на перелет в «экономе» – не столько, чтобы уважить предводителя дворянства, графа Бестужева, сколько желая познакомиться с дальним родственником…

С близкими у Евы отношения как-то не складывались.

До начала приема оставался час. Немного, но этого времени должно хватить на сборы и дорогу. Благо Собрание располагалось в километре, и Ева намеревалась пойти пешком, так быстрее будет. Обычно она опаздывала, когда на пять минут, а, бывало, и на час. Но на этот раз решила явиться вовремя, вспомнив о том, что точность – вежливость королей.

Стоя у зеркала, Ева приводила в порядок волосы и радовалась тому, что ей идут строгие прически. На сложную укладку времени не оставалось, и она сделала высокий пучок. Но чтоб прическа не смотрелась скучно, украсила волосы старинным серебряным гребнем. Купила Ева его на блошином рынке Мадрида, наметанным глазом определив ценную вещь. Уж в чем в чем, а в антиквариате и украшениях она разбиралась как никто. Даже подумывала открыть шоу-рум со старинными вещицами, но пока руки не доходили.

Собравшись за рекордное для роскошной женщины время, Ева прошествовала в прихожую. Перед тем как покинуть квартиру, бросила взгляд в большое овальное зеркало. В него еще бабка смотрелась, когда жила в этой квартире. А внучка наблюдала за ней и восхищалась. Элеоноре тогда было гораздо больше, чем Еве сейчас, но выглядела она лучше многих сорокалетних. В школе родительницы поначалу принимали ее за мать маленькой Фроси. А одноклассники девочки в разговорах называли бабку леди Лина. Голубоглазая блондинка, стройная, элегантная, всегда с иголочки одетая Элеонора на самом деле выглядела как истинная леди. Еве хотелось надеяться, что и она от бабки не отстает. Вот только отражение в зеркале не спешило с ней соглашаться. Нет, внешне она была копией бабки: голубоглазая, белокурая, стройная. Одета «с иголочки» и с некоторых пор весьма элегантно, хотя раньше предпочитала откровенные наряды с неизменным декольте. Вот только на леди никак не тянет…

«Ты как щенок из помета уличной шавки, на которую взобрался породистый пес по недосмотру хозяина, – как-то выплюнула Еве в лицо бабка. – И пусть экстерьер взяла от родителя с родословной, но нутро-то не спрячешь! Как есть дворняжка!» Это было обидно. Особенно потому, что Элеонора много лет твердила Еве-Ефросинье о том, что именно в ней сосредоточились все фамильные черты Шаховских и Анненковых. Но когда бабка с внучкой разругались, Ева в одночасье превратилась в «дворняжку» и «потомство уличной шавки».

А все потому, что Элеоноре никогда не нравилась жена сына Эдика. Она называла ее деревенской дудоней. И не разрешила бы разлюбезному чаду на дудоне жениться, если бы не разочаровалась в нем самом. Дело в том, что дворянский внук и сын весьма достойного отца трижды оказывался в тюрьме. «Откинувшись» после первой трехлетней отсидки, он и женился. Элеонора понимала, что шансов заполучить достойную, по ее мнению, жену у сыночка нет. Потому дала добро на брак. Но когда сын получил второй срок, прокляла его. А его детей после кончины «деревенской дудони» забрала себе.

…Воспоминания о бабке разбередили душу. Ева глянула на себя еще раз. Может и хорошо, что она не точная копия Элеоноры? В самой-то бабке никакого внутреннего благородства не было. Властная, непримиримая, жесткая, она походя разбивала мужские сердца, рушила браки и отнимала жизни. На старости лет вообще сбрендила, втянув ближайших родственников в дикую игру по поиску фамильных сокровищ[2]. А в результате погибли люди, в том числе ее внук Дусик. Благородство от происхождения не зависит, тут людская натура правит. А у Евы она не хуже Элеонориной. Да, она не святая. Грешила и грешить будет, но ангелочком прикидываться, как бабка, не собирается.

– В аду вместе гореть будем, – процедила Ева и, отогнав прочь воспоминания о старой ведьме Элеоноре, покинула квартиру.

* * *

Не опоздать не получилось. А все из-за приставал. Сначала к ней прицепился попрошайка, потом усатый джигит, в кепке-аэродроме и усыпанных бриллиантами часах «Ролекс» (прибыл в Москву прямиком из девяностых, не иначе), а в довершение тучная бабенка в цветастом трикотаже, желающая получить автограф. Именно она сильно задержала Еву. Сначала долго искала листочек и ручку, потом рассказывала, как тяжело ей живется в поселке под Калугой, восхищалась обновленной Москвой, в которой не была пятнадцать лет, потом радовалась встрече с Евой Шаховской. Та отмахнулась бы от тетки, но живы были воспоминания о мужике из бизнес-класса, и захотелось почувствовать себя звездой. Потому и проявила внимание и чудеса терпения. Расписавшись на надорванном билете в Третьяковку, Ева поспешила расстаться с теткой. Странно, своих фанатов она представляла несколько иначе. Ее обожали мужчины всех возрастов и юные девушки, видевшие в ней предмет для подражания.

«Неужто все позабыли? – ужаснулась Ева. – Мужчины вожделеют других, а девочки их же копируют? А Ева Шаховская теперь интересна только замотанным бытом провинциалкам?»

– Наконец-то! – услышала она визгливый голос и встряхнулась. – Ева, дорогая, вы опаздываете!

– Всего на десять минут, – глянув на циферблат усыпанных бриллиантами часов, заметила она.

– Но точность…

– Да, да, помню. Только я княжна, а не королева.

– А выглядите точно как она, – польстил Еве председатель Дворянского собрания граф Бестужев, встречавший гостей у парадного входа. – Но вы и сами знаете. Поэтому водрузили на голову корону…

«Это гребень, – мысленно ответила ему Ева. – Танцовщицы фламенко украшают такими волосы. Мой, наверное, принадлежал любовнице важного синьора, но никак не королеве». А вслух произнесла:

– Дорогой гость, как я понимаю, уже прибыл?

– Вот именно! – всплеснул тоненькими ручками граф. Он был невероятно худ и бледен. Носил исключительно костюмы или фраки, а крашенную в черный цвет редкую шевелюру укладывал гелем волосок к волоску. Еве он напоминал Дракулу из мультфильма «Монстры на каникулах». – Пойдемте скорее, мне не терпится вас друг другу представить.

– Мне нужно припудрить носик, – с милой улыбкой сообщила Ева и направилась в дамскую комнату.

Пробыла она там минут пять. Тянула время из вредности. Ей не понравилось, как вел себя Бестужев. Суетился так, будто сам царь-император воскрес и явился на их прием. Подумаешь, князь из Парижа! Правда, по слухам, действительно чистокровный князь. Белоэмигранты первой волны соблюдали чистоту крови и старались заключать браки только в своем кругу, с отпрысками дворянских фамилий. По крайней мере, в семье Анненковых это было принято. Так что Евгений, в отличие от Евы, не дворняжка, а настоящий породистый кобель. Но тем приятнее будет с ним поиграть.

«Соблазню его и брошу, – решила вдруг Ева. – К черту кровные узы. Не дружила с родственничками половину жизни, нечего и начинать…»

Бестужев чуть ли не танцевал джигу от нетерпения. Увидев выходящую из уборной княжну Шаховскую, кинулся навстречу и схватил под руку.

– Почему вы так нервничаете, граф? Не первый заграничный дворянин у нас в гостях, – спросила Ева.

– Евгений особенный.

– Чем же он необыкновенен? – заинтересовалась она.

– Он наследник огромного состояния.

– Серьезно? – Ева остановилась. Графу тоже пришлось притормозить. – И откуда дровишки? Аристократы первой волны если и вывезли фамильные сокровища из России, то все разбазарили в первые годы эмиграции. Заработать капитал на Западе удалось единицам, и Анненковых среди этих богатеев нет.

– А Бернштейны есть.

– Евреи? Не сомневаюсь. Только какое отношение к ним имеет Евгений?

– Арам Бернштейн его отец.

– Тю! Та шо ж ви мне за чистоту крови чесали? – с нарочитым еврейским акцентом пропела Ева.

– Приемный, – терпеливо разъяснил граф. – Бернштейн взял маму Евгения с малым ребенком и воспитывал его как своего. Других детей не народили. Арам умер в прошлом году. Завещал все сыну, но состояние тот получит лишь после женитьбы и появления на свет наследника, не важно какого пола.

– Так он за невестой сюда приехал?

– Именно. Матушка настаивает на том, чтоб Евгений выбирал из своих. Нужна русская девушка благородных кровей. На другую она не согласна, а брак может быть заключен только с ее одобрения.

– Он с мамой приперся? – выпалила Ева и тут же прикусила язык. В благородном обществе грубоватые словечки приравнивались к нецензурной брани.

– Нет, княжна осталась в Париже, – ответил Бестужев, не сдержав недовольной гримасы. – Слаба здоровьем. Но она прислала мне электронное письмо, в котором просила рекомендовать сыну достойных барышень. И если с одной из них у Евгения что-то получится, обещала сделать крупное пожертвование в наш фонд. Сумму оглашать не буду, но поверьте, она более чем впечатляющая.

– Граф, вы что же?.. Хотите свести меня с Евгением?

– Вас? – пораженно переспросил тот. – Нет, что вы. Жениху еще и тридцати нет, а вам… – он помялся, – уже за…

– И что? – напряглась Ева.

– Нет, вы сногсшибательно выглядите! И я, уверен, сохраните моложавость до преклонных лет, – затараторил граф. – Я же знавал вашу бабушку, а вы ее копия… Но, Ева, милая, вы уже зрелая женщина! А князю Анненкову нужна если не дебютантка, то барышня юная, невинная.

– Это вы так решили или его мама?

– Она, – скис Бестужев. – Но я с нею солидарен. Им же детей рожать. А вы, как я понимаю, их не хотите…

Ладно, не сказал «не можете иметь», поморщилась Ева. Все считали, что княжна Шаховская не рожает не потому, что не хочет, а из-за бесплодия.

– Тогда что же вам от меня нужно?

– Содействия. Вы, как родственница, могли бы взять шефство над Евгением. Вы старше, мудрее, можете дать ему дельный совет.

«В морду бы тебе дать, старый хрыч! – разозлилась Ева. – Ты за кого меня держишь, Дракула ты недоделанный? За вышедшую в тираж тетку, которой больше ничего не остается, как пристраивать дебютанток? Я Ева Шаховская, вечная королева вашего скучного бала…»

Закончить гневную тираду она не успела, так как граф наконец подобрался к сути интриги:

– Вы ведь знаете мою внучку Аллочку? Чудесная девушка, не правда ли? И мила, и образованна, и скромна.

«Так вот где собака порылась! – хохотнула Ева мысленно. – Решил пристроить свою внучку! Засидевшуюся «в девках» тетеху, которую даже милой язык не поворачивается назвать. Дурнушка с юношескими прыщами на двадцатипятилетней физиономии».

– Мне и Аллочку под опеку взять? – насмешливо спросила Ева.

– О, это было бы чудесно! – не уловил ее настроения граф. – В вас столько шарма, а Аллочка, что уж греха таить, подать себя совсем не умеет… Да и перед мужчинами робеет. Но если бы за нее взялась такая женщина, как вы…

– Двое подопечных, это как-то слишком. Вам не кажется?

– Отнюдь. Вы возьмете под одно крыло Аллу, под второе Женю…

– И подтолкну их друг к другу?

– Какая же вы умница, Ева! – чуть не захлебнулся восторгом Бестужев. – Я бы даже сказал, уникум. Вы словно мои мысли прочитали… – Граф так крепко ухватил Еву за локоть, что она поморщилась. – Так что, вы согласны?

– Я подумаю… – ответила она туманно и поспешила высвободиться из цепких, похожих на птичьи, лапок предводителя дворянства. – А теперь пойдемте знакомиться с моим родственником. Теперь уже мне не терпится.

Лакей, в подобающем случаю камзоле, распахнул перед Евой двери в зал. Парадную залу Дворянского собрания украшали гирлянды из флажков. На миниатюрных кусочках ткани множился герб рода Анненковых. Щит из четырех частей, верхняя левая – красная, на ней пробитое копьем сердце. Редкий символ, именно по этой детали Ева и узнала герб своих предков. Остальная символика: звезды, кресты, птицы, попадалась и на многих других гербах.

Вообще-то Ева ветвью Анненковых интересовалась мало. Шаховские были ей ближе. Однако перед приемом освежила скудные знания посредством Интернета. Вспомнила, что декабрист Анненков был отправлен в Сибирь в кандалах. Три года провел в остроге, потом отправился на поселение, пока ему, по ходатайству матери, не разрешили поступить на гражданскую службу. В Сибири Иван Александрович провел тридцать лет. Но в Петербург так и не вернулся – власти не пустили. Как и в Москву. Семья осела в N-ске, где Анненков был выбран уездным предводителем дворянства. В N-ске же Иван Александрович умер и был похоронен.

– Ева, приготовьтесь, – услышала она нервный шепот Бестужева. – Перед вами Евгений, и мы направляемся к нему.

Княжна Шаховская тут же собралась. Будто супергероиня перед атакой, активизировала свои сверхспособности. Как-то: шарм, сексуальность, кошачью грацию, магнетический взгляд… Один из ее бывших любовников говорил, что, включая режим атаки на мужчин, она даже несколько иной запах источает, более призывный и дурманящий.

– Дорогой Евгений, разрешите познакомить вас… – застрекотал предводитель, кидаясь к Анненкову.

Ева осталась на месте, чтобы на расстоянии рассмотреть парижского гостя.

Довольно высокий, крепко сбитый, но не толстый. Белокожий и румяный. Большие карие глаза и каштановые кудри, спускающиеся на лоб. На аккуратном носике редкие веснушки. Хорошенький, отметила Ева. Но совсем не в ее вкусе. Похож на плюшевого медвежонка. И выглядит года на двадцать три. У Евы были любовники и такого возраста, но в них была мачистость. А Евгений – это одна сплошная мимимишность. Такого не в койку тащить хочется, а щекотать, гладить по пузику и умиляться.

И все же Ева не была разочарована. Такого увальня легче будет очаровать, а именно это она и намеревалась сделать. Не Аллочке же прыщавой его отдавать!

Бестужев познакомил родственников. Евгений поцеловал Еве руку. Она одарила его многообещающим взглядом. Он зарделся.

– Не выпить ли нам шампанского? – проворковала Ева.

– С удовольствием, – ответил Евгений с мягким акцентом.

И они, позабыв о предводителе, направились к бару.

Аня

Она пыталась не плакать, провожая детей до машины. Но глаза все равно были на мокром месте. Свекровь это заметила и ободряюще похлопала по руке.

– Все будет хорошо, дорогая, – ласково проговорила она. – Не переживай.

– Я не… – голос сорвался. Аня прижала руку ко рту, чтобы заглушить всхлип.

– Переживаешь, я же вижу.

– Нет, тут другое, – справившись с собой, возразила Аня. – Я уже скучаю по ним, а ведь Лина с Лешей еще от дома не отъехали.

– Понимаю тебя. Когда я первый раз отправила сына в загородный лагерь на три недели, уже на следующий день приехала, чтобы забрать его оттуда. Но Петр не поехал, сказал, пора мне привыкать к самостоятельности.

– Вам? – переспросила она.

– Именно, – рассмеялась Надежда Григорьевна. – После того как папа Пети скончался, он стал считать себя главой семьи. Тогда ему было шесть. Как и твоим деткам.

Лина и Леша, добежав до машины, остановились и обернулись. На мордашках ни следа грусти, только нетерпение. Близнецам хотелось поскорее попасть в аэропорт, сесть в самолет и улететь на солнечный берег Турции. В поездку их сопровождала бабушка. Она же выбирала отель, учитывая все пожелания внуков. Лине требовалась первая линия, бар с молочными коктейлями и мороженым на пляже, а также мини-зоопарк на территории. Леше аквапарк и тот же зоопарк, но чтобы обязательно были лошади. В найденном отеле из лошадей имелись только пони, однако мальчик согласился и на них. Он, в отличие от сестры, готов был к компромиссам. Элеонора же стояла на своем до конца. Однажды ей пришлось остаться дома с няней, тогда как вся семья отправилась на новогоднее представление в цирк. А все потому, что юная капризуля наотрез отказалась надевать шапку, опасаясь испортить высокую прическу, увенчанную диадемой. И даже шаль ее не устроила. Равно как и стеганое пальто с капюшоном, не гармонирующее с нарядом принцессы.

– Я не расставалась с ними дольше чем на день. Не представляю, как проживу в разлуке две недели.

– Привыкай к самостоятельности, Анечка.

– Еще и Петр в Париже, – шмыгнула та носом.

Все-то ее бросают, несчастную: и муж, и дети.

– Ты же знаешь, он никак не мог перенести командировку, – строго заметила свекровь.

– Я все понимаю. Клиент попал в беду, и ему потребовалась помощь адвоката… – Анин супруг, Петр Моисеев, возглавлял крупную юридическую фирму, в которой был не только боссом, но и главной звездой. – Но я надеялась, что Петр не задержится во Франции надолго. А он даже не знает, когда вернется.

– А ты посмотри на ситуацию с другой стороны.

– Как это? – растерянно спросила Аня.

– Тебе выпала возможность заняться собой, и только собой. Отоспись, походи по салонам, магазинам. Именно походи, а не просто пробегись. Побалуй себя, любимую.

Но Аня так не умела. Да, она следила за собой: стриглась у модного стилиста, посещала косметолога, спортивный зал, отбеливала зубы, но все это делала не в удовольствие, а по необходимости. Анин муж был не только образован, успешен, богат, но и собою хорош, и элегантен, и харизматичен, а она… была самой обычной. И это только в последние десять лет, до этого же… Рвань из коммуналки, необразованная, закомплексованная дурнушка в шмотье из секонд-хенда. Она на внимание обычных-то мужчин не рассчитывала, а уж о полубоге Петре Моисееве и мечтать не могла. Но свершилось чудо, и он полюбил Анну. Не сразу, конечно. Сначала пожалел ее, потом начал проникаться симпатией, а потом симпатия переросла в восхищение. Петр восторгался человеческими качествами Ани, ее порядочностью, чистотой, добротой, но не видел в ней женщину. Пришлось постараться, чтобы это исправить. И начала Аня, как все представительницы прекрасного пола, со смены прически: подстриглась, покрасилась. Дальше больше: она сменила гардероб, записалась в спортзал и солярий. Преобразившись внешне, занялась саморазвитием: поступила сразу в два института, записалась на курсы вождения и этикета. Благо деньги на весь этот «тюнинг» буквально свалились с неба.

Оказалось, что Анька Железнова, рвань из коммуналки, не родная дочь своей никудышной мамаши. Ее настоящие родители – замечательные люди, а бабка, Элеонора Георгиевна, так и вовсе княжна Шаховская, последняя чистокровная аристократка в роду. Именно благодаря бабке Аня с Петром и познакомилась: она – единственная наследница, он – адвокат и душеприказчик. Получив «однушку» на окраине и садовый участок, Аня чуть от счастья не умерла. Переехать из коммуналки в отдельное жилье было пределом ее самых смелых фантазий. Но оказалось, что кроме старой квартиры и шести соток, на которых догнивал сарай, Аня унаследовала от бабки коллекцию фамильных украшений баснословной стоимости. И вот для того, чтобы драгоценности точно получила Аня, а не заграбастал сынок-бандит и его алчные детки, Элеонора Георгиевна Петра Моисеева и наняла[3].

Та история закончилась хорошо. Не для всех участников, но для Ани точно. И дело тут не в деньгах… Тьфу на них! Главное, она обрела родителей и лучшего на свете мужа. И вот он, именно он, Аню балует. Детей нет – с ними он довольно строг. Подчиненные его побаиваются. Клиенты, среди которых попадаются люди с богатым криминальным прошлым, уважают не только за профессионализм, но и за суровость. И только с Аней он размякает. Да, бывает, отчитывает, но с каждым годом все реже. В начале отношений у Моисеевых случались конфликты, а один раз Аня даже хотела уйти от мужа, заподозрив его в измене, но ей хватило ума не пороть горячку. Они сохранили семью, и в ней вскоре появилось пополнение. Элеонора и Алеша превратили Анину жизнь из прекрасной в идеальную. Даже не верилось, что так бывает…

Не в книгах или кино – в реальности.

Поэтому она так боялась за всех. А особенно за детей. Но еще и за папу. Он уже старенький, хоть и бодрый. Ане хотелось, чтоб он переехал в Москву и жил по соседству. Но Сергей Георгиевич Отрадов, бабушкин брат по отцу, не желал покидать Светлогорск. Он часто прилетал, чтобы навестить дочь и внуков, снова и снова заставляя Аню волноваться: она боялась, что разобьется самолет или папе станет плохо в полете, а на борту не окажется врача…

Ей было спокойнее, когда он жил с ее мамой Еленой. Воссоединившись после двадцати пяти лет разлуки, пожилой мужчина и зрелая женщина попытались создать семью. Но не получилось у них. Некоторое время они продолжали делать вид, что все прекрасно, не желая расстраивать новообретенную дочь. Но когда Елена не прилетела на день рождения Сергея из Баден-Бадена, где регулярно лечила желудок, Аня поняла, что отец и мама не вместе. Папа подтвердил. Объяснять ничего не стал, сказал только, что они очень разные. Елена тоже не стала с дочкой откровенничать. У них не сложились отношения. Ане казалось, будто мать ее немного побаивается. Есть такие одинокие женщины, которые сторонятся детей. Дичатся их. Елена до пятидесяти трех лет прожила с мыслью о том, что бездетна. Ее убедили в том, что ее дочь умерла, а других детей Елена, чуть не скончавшаяся при родах, завести не смогла… Да и не хотела, иначе взяла бы сироту из детдома. Она занималась политикой, вела активную жизнь, была вполне счастлива. Об умершей дочке перестала вспоминать, разве что о ее отце, любови всей своей жизни. Но и с ним Елена не желала встречаться, потому что это она его обожала, а он всего лишь позволил себе слабость и закрутил романчик с втюрившейся в него девчонкой.

Узнав о том, что дочь не умерла, а была отдана на воспитание, Елена несказанно обрадовалась. Встретившись с Аней, обнимала ее и плакала. Думала наверстать все упущенное. Мечтала о тесной дружбе с уже взрослой дочерью. Но не смогла преодолеть барьер, который сама же и возвела. Причины охлаждения чувств не мог понять никто. Они много общались первое время, говорили, смеялись, сплетничали, но все равно не сблизились. Елена не чувствовала родства душ. В отличие от Сергея, который полюбил Аню сразу и безоговорочно. И чувство оказалось взаимным. Если бы была жива проницательная Элеонора, она сразу поняла бы, что Елена ревнует. Она всю жизнь любила Сергея, ждала его, а когда судьба их вновь свела, между ними, как всегда, встала женщина. Да, дочь… Но что это меняет?

Аня так глубоко задумалась обо всем этом, что не заметила бордюр, и, запнувшись, едва не упала. Хорошо, свекровь успела подхватить ее под локоть.

– Что-то ты совсем расклеилась, – покачала головой она. – Бери себя в руки. Еще не хватало детям твою скорбную физиономию видеть. Не порть им настроение перед путешествием.

– Я стараюсь, – и растянула губы в подобии улыбки.

– На Джокера сейчас похожа.

– Может, мне взять путевку и прилететь к вам завтра-послезавтра?

– Аня, у тебя незаконченный проект, – напомнила свекровь. – Из-за него ты и не смогла никуда поехать.

И Надежда Григорьевна была права. Все из-за него – распроклятого проекта. У них было заведено на майские праздники отправляться в теплые края. В России еще довольно прохладно, а где-нибудь на средиземноморском пляже уже тепло, но не жарко. Комфортно, одним словом. Можно загорать и купаться. Еще они посвящали пляжному отдыху неделю в октябре, чтобы дети надышались морским воздухом перед долгой зимой. Они привыкли к этому. А в этом году Аня не смогла поехать вместе с детьми. Она – как успешный флорист и ландшафтный дизайнер, получила заказ на оформление паркового комплекса в гольф-клубе. От такого заказа отказался бы только дурак, вот и пришлось сообщить своим, что не сможет вырваться на отдых в мае. Все расстроились, но Петр быстро нашел решение. Дети едут на море с его мамой, а они остаются в Москве. Но если у Ани выпадет хотя бы несколько свободных дней, слетают в Париж. Вдвоем! Чего не делали ни разу после рождения близнецов. Но все планы пошли прахом. Петр был вынужден улететь в Париж по работе, а Аня остается в одиночестве.

И это ужасно!

– Мам, смотри, – закричала Лина и ткнула пальчиком куда-то за спину Ане. – Данилка!

Обернувшись, она увидела в окне их пса. Он смотрел на хозяев, вытаращив карие глаза, и стучал лапой по стеклу. Решил, что его забыли. Моисеевы всей семьей почти каждую неделю уезжали на дачу и псину всегда брали с собой.

– Прощается с нами, – засмеялся Леша и помахал Данилке рукой.

Пес задрал морду и, судя по всему, завыл. В режиме «без звука» выглядел он поистине комично. А все потому, что бедный зверь не хотел оставаться один на один с кошками. Юнона и Авось, близнецы сиамской породы с манией величия, третировали добродушного Данилку. Они воровали у него еду, прятали его резиновые косточки и мячики, играли с его хвостом и ушами. Здоровенный пес, помесь кавказской овчарки и крупной дворняги, мог бы раздавить тощих котов одной левой лапой, но он терпел их выходки, лишь иногда рыкая.

– Мам, можно нам его с собой взять? – спросила Элеонора.

Данилка был нянькой близнецов, и дети испытывали огромную к нему привязанность.

– В нашем отеле с животными нельзя, – ответил ей брат. – Я уже узнавал.

Леша был очень развит для своего возраста. Он не только отлично читал и считал, но и вполне сносно говорил по-английски. Еще он был обстоятельным и рассудительным. Тоже не по годам. Как говорила свекровь, этим пошел в отца. Логично было бы предположить, что Лина возьмет многое от мамы. Но нет, этого не случилось. Сергей Отрадов считал, что дочка точная копия прабабки Элеоноры, в честь которой ее и назвали. В том числе внешне. Необыкновенно красивая девочка привлекала внимание рекламщиков и телевизионщиков. Лину (через родителей, естественно) не раз приглашали сниматься для журналов и на телевидение – участвовать в конкурсах «Маленькая Мисс». Но Петр был категорически против. Он даже велел Ане удалить Линин аккаунт в «Инстаграм». Аня поддалась на уговоры дочки и создала ей страничку. У многих подружек Элеоноры они были. Некоторые там даже деньги зарабатывали, размещая рекламу. Понятно, что все это придумали их мамашки, но девочки очень гордились тем, что им удается попасть «в топ». Сравнивали, у кого больше подписчиков, хвалились «лайками».

– И это в шесть-семь лет! – возмущался Петр. – А что с ними в тринадцать будет? Станут девственность свою через интернет-аукционы продавать?

Аня считала, что муж перегибает палку. Ничего плохого в том, чтобы дочь имела свой аккаунт и иногда снималась в рекламе шоколада или детской косметики, она не видела.

– Зачем? Чтоб заработать? Но мы богаты. Покрасоваться? Но наша дочь и так от зеркала не отходит, а ты еще хочешь ее в телевизор пустить. Реализовать себя? Но ты же не угрохала свое наследство на то, чтобы прославиться, а пошла учиться, начала развиваться как личность.

– Я – другая! – отвечала Аня.

– И слава богу! Потому что ту, в которую превратится наша дочь, если мы ее в столь раннем возрасте отдадим на растерзание стервятникам из шоу-бизнеса, я бы не полюбил.

– Но Леше ты позволил сняться в передаче «Вундеркинды»!

– Там он бегло переводил фразы с английского на русский и занял второе место, уступив девятилетнему. Если Лину пригласят в подобное шоу, я возражать не буду.

На том и порешили. Но Лина умом блистать не собиралась. Только красотой. Оба родители надеялись, что у дочки появится тяга к знаниям, однако Аня в этом сомневалась. Ей дочка напоминала не Элеонору Георгиевну Новицкую, в девичестве Шаховскую, а ее внучку Ефросинью. Пожалуй, окажись они вместе: Лина, Аня и Фрося, именно последнюю приняли бы за мать девочки… А Аню за ее няню.

Ефросинья уродилась красавицей и, планируя будущее, именно на внешность свою надеялась. Высшее образование необходимо дурнушкам, считала она. Быть просто страшненькой все же лучше, чем страшненькой дурой. А вот умная и привлекательная – это уже перебор. Мужики таких боятся. Поэтому Ефросинья сражала наповал своей красотой и сексуальностью. Не то чтобы она была глупа, но интеллект старалась не демонстрировать. И развиваться не хотела, доверяя одним инстинктам…

Именно из-за нее супруги Моисеевы чуть не развелись. Ефросинья одолевала Петра. Атаковала, пуская в ход тяжелую артиллерию. Тот изо всех сил оборонялся. А это было трудно, ведь Ефросинья умудрилась стать его клиенткой. Они часто виделись, и она так нуждалась в помощи. Нет более желанной особы для мужчины, чем несправедливо обиженная красавица. По крайней мере, для Петра. Эту его слабость Ефросинья вычислила моментально. Принцесса, заточенная в башню злой мачехой. Как не спасти такую? Разве он не рыцарь? Потом получить от спасенной красавицы поцелуй, ускакать в закат и жить долго и счастливо. Но Петр устоял перед соблазном. По крайней мере, он в этом клялся. И Аня ему верила. У нее не было другого выбора. Она так любила Петра, что не представляла без него жизни… Да еще беременной была на тот момент. Оставить детей без отца из-за неуверенности в себе? Именно так рождается ревность и рушатся семьи. Но Аня справилась.

…Сейчас она сама себя ругала за то, что нет-нет да вспоминала ту историю. Семь лет прошло, Петр за это время ни разу с Ефросиньей не виделся… А у них, Моисеевых, так все хорошо, что даже страшно.

* * *

Таксист устал ждать и посигналил.

Аня бросилась к детям, чтобы обнять их. Леша вел себя сдержанно. Ткнулся присевшей на корточки матери в грудь, похлопал по плечу и сказал «буду скучать». Удивила Элеонора. Она повисла у Ани на шее и зашмыгала носом.

– Не плачь, – попросила она, – а то я сама разревусь.

– Мне мошка в нос попала, – пробормотала Лина и отстранилась. – Ты же без нас не пропадешь?

– Все будет хорошо.

– Если папа в ближайшие дни не вернется, зови деда.

– Маме пора привыкать к самостоятельности, – улыбнулась свекровь. – Садитесь в машину, надо ехать.

Дети забрались в салон. Лина прилипла к стеклу. Глазенки грустные. Еще две минуты назад хохотала и нетерпеливо припрыгивала, а теперь куксится. Это так на нее не похоже! Девочка была скупа в проявлении чувств. Разве что на деде висла. Но Сергей Отрадов обаял и зятя, и его мать, и внуков, и даже зловредных кошек. А Аня никак не могла поверить, что достойна любви. Поэтому ей иногда казалось, что Лина относится к ней просто с симпатией и благодарностью.

Об этом она не говорила ни мужу, ни отцу. Знала, что они ей начнут вправлять мозги. Увещевать и поругивать. Но Аня выросла в нелюбви. Приемная мать, Шурка Железнова, ее лишь терпела. И то с трудом. Закрывала в шкафу, когда приводила домой мужиков. Ревновала к ним подросшую Аню. Когда та устроилась работать на винзавод, заставляла воровать для них водку. Не заступалась, если они крыли Аню матом и выгоняли за порог. На Шурку нормальные не зарились. Дебоширы да пьяницы. В школе над Аней смеялись. Из техникума выперли. Как и с завода винного – когда попалась на краже. Кто ящиками воровал, тем ничего, а она из-за бутылки полетела со своего места. Хорошо, что без последствий.

Первым человеком, который отнесся к ней по-хорошему, оказалась бабуся Элеонора Георгиевна. И тогда Ане уже двадцать три исполнилось.

Две трети жизни она прожила в нелюбви…

И до сих пор ждала подвоха.

Такси тронулось с места. Аня помахала вслед.

Она думала, что едва машина скроется из виду, слезы хлынут из глаз. Но нет, получилось сдержаться. Присев на лавку во дворе, Аня задрала голову и нашла взглядом свое окно. Данилка таращился на нее, навострив уши. Он убедился в том, что его не бросили, но не понимал, почему держат в квартире, если можно выпустить. Но выгуливать пса Аня не собиралась. Ей хотелось забраться на диван с огромным блюдом соленого попкорна и посмотреть запись с последнего (крайнего, тут же саму себя поправила Аня) семейного отдыха. Потом позвонить мужу, услышать родной голос, а уже ближе к вечеру выйти с Данилкой на улицу.

– Вы внучка Элеоноры Георгиевны Шаховской? – услышала Аня густой бас и обернулась.

В паре метров от нее стоял импозантный мужчина. В годах, но стариком его язык бы не повернулся назвать. Пожилой господин. Только так, и никак иначе.

– Простите?

– Я ошибся?

– Моя бабушка носила фамилию Новицкая.

– У Линочки было столько мужей, что всех и не упомнишь, – отмахнулся мужчина. – Я познакомился с ней, когда она была Заславской.

– В каком же это было году?

– Еще до Великой Отечественной войны.

– Выходит вам…?

– Мне восемьдесят четыре, юная леди.

– Ни за что не дала бы! – ахнула Аня и, спохватившись, сказала: – Меня Аня зовут.

– Благодарю за комплимент, – улыбнулся пожилой господин и тоже представился: – А я Андрей Геннадьевич. Мы с вашей бабушкой были соседями. Жили на одной лестничной клетке.

– Тут, в Москве? – решила проверить его Аня.

– В Ленинграде. Она приехала в Северную столицу вместе с мужем. А я там родился. На момент знакомства мне было шесть с половиной лет. Ей… Я точно не знаю сколько. Лет двадцать пять. Она детей не особо любила. Избегала меня. Что неудивительно, я ведь все время лез к ней. Обожал ее безмерно. Хотел играть с взрослой красавицей из соседней квартиры, а не с детворой со двора. Если бы не война, мы бы не подружились.

– Извините, что прерываю… Но как вы меня нашли?

– Я не искал, – мужчина опустился на лавку рядом с ней.

– Встретили случайно и сразу поняли, что я внучка Элеоноры? – Аня была наивной, но не до такой степени.

– Нет. Я все расскажу, позвольте закончить.

– Хорошо, – смиренно проговорила она.

– Мы пережили блокаду вместе с Линой. Мой отец ушел на фронт и там погиб. Ее муж, врач, тоже. Госпиталь, где он оперировал, разбомбили. Я остался с мамой, но она умерла от голода. Как и многие в нашем доме. А мы с Линой жили. Помогали друг другу чем могли. Больше она, как взрослая. Но и я в долгу не оставался. Защищал ее. В Ленинграде тогда неспокойно было. От голода люди сходят с ума и начинают вести себя как дикари. Грабежи, нападения. А я мог постоять и за себя, и за свою даму. Дрался, как бес. Охранял продукты и Лину. Из Ленинграда меня вывезли раньше. Детей эвакуировали первыми. Ее через пару месяцев. Мы потерялись надолго. Но я искал Линочку, когда повзрослел. Долгие годы.

– До сегодняшнего дня? – предположила Аня.

– Нет, что вы. Мы встретились в шестидесятых, когда я уже отчаялся когда-либо ее увидеть. У одного художника в гостях.

– Не Кон-Невского, случаем?

– О, вы знаете о нем?

– Да. И являюсь поклонницей.

– Он был потрясающим художником. И моим другом детства. Того самого, блокадного.

– И что же Элеонора? Узнала вас?

– Не сразу. Но, когда я назвался, кинулась мне на шею. Все были в шоке. Элеонора славилась своей сдержанностью, а тут такой взрыв эмоций…

– Кем вы на тот момент работали?

– Я историк и искусствовед.

– Значит, зарабатывали немного.

– Тут вы правы, – чуть смущенно проговорил он.

– Значит, Элеонора держала вас во френд-зоне.

– Где, простите?

– Дружила с вами, и только.

– А я на другое и не претендовал, – сдержанно улыбнулся Андрей Геннадьевич. – Дело в том, что я… так сказать… имею нетрадиционную ориентацию.

– То есть вы гей?

– Никак не привыкну к тому, что современная молодежь считает это нормальным. В наше время приходилось скрывать свои наклонности. Даже жениться для виду.

– Сейчас это тоже практикуется. Но вы же были влюблены в Элеонору?

– Да. Долгие годы. Но все девушки, с которыми я знакомился, ей в подметки не годились. Я сравнивал их с Линочкой, и они переставали мне нравиться. Потом познакомился с мужчиной, в котором было много того, что я хотел видеть в предмете своей любви: аристократизм, сила духа, красота. Мы стали встречаться, потом поселились под одной крышей, стали семьей… Увы, умерли не в один день. Мой любимый погиб двадцать три года назад, а я все еще копчу небо. Тогда Линочка очень поддержала меня. Если б не она, я бы с собой покончил.

– Если Элеонора так много для вас значила, почему не навещали ее в последние годы жизни? Она была совсем одна.

– Она разорвала все свои связи, когда съехала с квартиры на Арбате.

– Ее выгнала оттуда внучка.

– Не удивлен. Фрося мне никогда не нравилась. Самовлюбленная и зловредная. Она уже в юности была настоящей стервозиной. И считала, что все должны падать к ее ногам лишь потому, что уродилась хорошенькой.

– Она красавица, – вздохнула Аня. – Вся в Элеонору.

– Ой, да перестаньте. Ничего особенного! До бабушки Фросе, как до луны.

Как Ане ни было приятно слышать нелестные отзывы о сопернице (она до сих пор воспринимала Ефросинью так и ничего не могла с собой поделать), но разговор явно затягивался. Старикам только дай волю, они часами будут вспоминать о прошлом, а Ане домой надо. Она вспомнила о том, что, собирая детей, забыла насыпать корма животным. Они там голодные, а это чревато. Пес измусолит очередные тапочки хозяйки, а кошки нагадят в их останки.

Андрей Геннадьевич заметил ее нетерпение и начал извиняться за то, что отнимает время.

– Вообще я хотел с Петром Моисеевым встретиться, – сказал он после. – Мне сказали, что его нет в офисе, и я приехал сюда, к дому.

– Откуда вы узнали, где мы живем? – напряглась Аня.

– Дал кое-кому денежку, и мне сообщили адрес.

– Кому?

– Анечка, какая разница?

– Секретарю? – У мужа была новая помощница – бессменная Катенька вышла замуж за грека и уехала жить в Салоники.

– Нет. В самой фирме со мной никто не стал разговаривать. Но возле здания есть стоянка такси, а ваш муж иногда пользуется услугами… В общем, мне не только дали адрес, но и доставили сюда.

– Понятно.

– Водитель сказал, что у Петра есть жена и детки-близнецы. Я никак не мог подумать, что его супруга – внучка Элеоноры. Для меня это было шоком.

– Но как вы узнали, что я – это я?

– Жена Петра? Я наблюдал сцену прощания с детьми и свекровью. Услышал имя Петр и догадался, что вы госпожа Моисеева.

– Нет, я хотела спросить, с чего вы взяли, что я ее внучка?

– Вы назвали дочь Линой. Элеонорой, не так ли? В честь своей бабушки? На которую вы очень похожи!

– Бросьте.

– Я вас уверяю.

– Андрей Геннадьевич, меня родила приемная дочь Элеоноры Георгиевны. Я не могу быть на нее похожей.

– Но она родила вас от Сергея Отрадова, брата Лины.

– Откуда вы знаете?

– Напоминаю, я был очень хорошим другом вашей бабушки. Я хранил много ее секретов, в том числе этот. И о «Славе» я знаю. Хранителем бриллианта она сделала не меня, а Кон-Невского, зато доверила мне другую тайну.

– Какую?

– «Слава» – наследство отца. Сокровище рода Шаховских. Но у Анненковых, а ее мать в девичестве носила эту фамилию…

– Я в курсе. Ее звали Ксенией. Вместе с родителями и крохотной дочуркой она собиралась покинуть родину, потому что ее муж, князь Шаховской, принял новую власть и даже вступил в партию. Но аристократическое семейство не выехало за границу. Всех, кроме девочки, убили в усадьбе Анненковых. Ксения успела зарыть фамильные ценности обоих родов в склепе. Под могилой своего деда. Их впоследствии нашла подросшая Элеонора, – скороговоркой выдала Аня. – Я очень хорошо знакома с этой историей. Она, можно сказать, у меня от зубов отлетает.

– Хорошо. Значит, я могу сэкономить ваше и свое время и перейти сразу к сути.

– Будьте так любезны.

– В том ларце, что княгиня Ксения зарыла в могиле предка…

– Не было никакого ларца. Это все байки. Драгоценности были завернуты в рогожу и помещены в огромную кастрюлю. В таких супы для званых обедов варили. Я прочла это в дневнике бабуси.

– Пусть так. Но в этой кастрюле было то, что может сравниться по ценности со «Славой». Пусть не по финансовой, а по исторической. И это Линочка завещала мне.

– У меня два вопроса… Нет, три. Первый: что это за ценность? Второй: при чем тут мой муж? И последний: почему вам?

– Начну с конца. Я историк, искусствовед.

– Помню-помню.

– Только я оценю по достоинству это чудо! Это не мои слова – Лины. Она говорила, «Славу» – девочкам. Пусть камень делает то, что должен, то есть приносит удачу наследницам рода Шаховских.

– А кому конкретно достанется удача, бабуля не сказала?

– Нет. Я был уверен, что бриллиант, как и все остальные драгоценности, достанется Фросе. Но раз она выгнала бабушку из собственного дома…

– А далее? По пунктам?

– Адвокат Моисеев был душеприказчиком и адвокатом Лины. С кем же мне еще беседовать, как не с ним?

– Но если бы Элеонора Георгиевна вам что-то оставила, с вами бы связались, не так ли?

– Так. Но я последние одиннадцать лет числился как пропавший без вести.

– И где же вы пропадали?

– Это очень грустная и немного фантастическая история… Вам некогда ее слушать.

Аня посмотрела на окно кухни. Данилка все еще грустно смотрел на нее. Пес был таким крупным, что, когда ставил лапы на подоконник, выглядывал чуть ли не по пояс.

– Расскажите, – попросила Аня.

– Незадолго до своей смерти мне позвонила Линочка. Сохранила мой телефонный номер, я и не чаял…

– У нее была записная книжка, с которой она не расставалась десятилетиями.

– Все та? С Жар-птицей на обложке?

– Нет, с хохломским узором.

– Так вот, она позвонила и предложила встретиться. Я обрадовался, сразу побежал за билетом до Москвы. Когда приехал в столицу, на вокзале взял такси. Вез для Линочки подарки, набралось две сумки. Плюс моя с вещами, с такой поклажей на метро с пересадками тащиться тяжело. Поэтому сел к первому попавшемуся бомбиле, не подумав о том, что тот может меня ограбить.

– Он на вас напал?

– Увы. Я хорошо одет, с кожаными сумками. Приезжий. Старый. А Лина жила у черта на рогах… – Андрей Геннадьевич вытащил из нагрудного кармана платок. Аня подумала, что мужчина собирается плакать, но нет, платок он протянул ей со словами: – У вас на щеке помада, вот тут…

Свекровь чмокнула, поняла Аня и послушно вытерла лицо.

– В общем, завез меня бомбила. По башке дал, часы, кошелек, сумки забрал, не побрезговал и пиджаком с ботинками, а меня выкинул из машины. Очнулся – ничего не помню. Вообще. Пошел милицию искать. И перед отделением увидел доску «Разыскиваются». Глянул мельком да и застыл… На одном из фото – я. И ищет меня милиция, как убийцу двоих человек. Вы можете спросить, откуда я знал, как выгляжу. Все же забыл! Но я в гаражах нашел умывальник на улице. С зеркалом, и посмотрел на себя, пока кровь смывал. Я тут же бросился бежать. Подальше от участка. Нашел укромное местечко где-то в подвале, стал думать, что делать.

– Вы так сразу поверили в то, что убийца? Подумаешь, человек на портрете на вас похож!

– Я чувствовал в себе злость. И способность к насилию. А еще у меня наколки. Как и у многих сирот, росших в послевоенные годы. И они похожи на тюремные. Все, как мне казалось, говорило о том, что разыскиваемый преступник – именно я.

– И что же вы сделали?

– Знаете, Аня, что удивительно… Я забыл ту часть своей жизни, в которой я ученый, искусствовед. А детство-юность помнил. Драки, бродяжничество, голод, все казалось знакомым и привычным. Я знал, как выжить.

– Вы стали бомжом?

Аня с недоверием посмотрела на Андрея Геннадьевича. Бездомные в сорок лет на семьдесят выглядят. Этому пожилому господину тоже можно дать лет семьдесят, но на самом деле ему восемьдесят четыре. Как он умудрился так сохраниться?

– Я не алкаш, не наркоша, – ответил на ее немой вопрос Андрей Геннадьевич. – Меня не били, не гоняли собратья, потому что считали авторитетным уркой. Вольная жизнь меня даже омолодила. Да, когда меня нашли, я был помят, грязен, не чесан, но это все исправляется за несколько дней. На то, чтобы отъесться, вставить зубные протезы, вылечить кое-какие кожные заболевания, у меня ушел месяц.

– Кто вас нашел?

– Сынок.

– Постойте… – Аня вдруг подумала, что старик может быть сумасшедшим, и напряглась. – Но вы же?..

– Гей. И что? Мы с любимым усыновили мальчика. Не официально, естественно. Да и не мальчиком он уже был, а восемнадцатилетним парнем. Мы его на улице отбили у шпаны. Те лупили педика, мы вступились. Привели домой, подлечили, да так и оставили – он приезжим был. Мы его сынком звали, он нас по именам.

– Выходит, он вас одиннадцать лет искал?

– Я предупреждал, что история немного фантастическая, поэтому не удивляйтесь тому, что я сейчас скажу: сынок не искал меня вовсе. Случайно наткнулся. На улице. Я у метро побирался, а он мимо шел. Узнал. И я его. Сразу! Хотя мы оба очень сильно изменились. Тогда ко мне память начала возвращаться, а после сеансов у психиатра стопроцентно восстановилась. Даже то, что по старости забыл, воскресил. Представляете?

– Почему сынок вас не искал?

– Мы рассорились после смерти моего любимого. Я страшно переживал и нуждался в поддержке. Но сынок собрался на другой конец страны. Я обиделся, накричал, обозвал неблагодарным… И мы потерялись. А нашлись только спустя двадцать лет. – Старик улыбнулся, сверкнув новыми протезами. – Теперь я полностью восстановился. Чувствую себя превосходно. Готов прожить еще как минимум одиннадцать лет, чтобы наверстать годы бродяжничества.

История Андрея Геннадьевича действительно была немного фантастичной, но с Аниной не сравнить. Ее – самая настоящая сказка о Золушке и прекрасном принце. Поэтому она поверила мужчине. Тем более не трудно его историю проверить. Петр, когда вернется, займется этим, если посчитает нужным.

– Лина все завещала вам, не так ли? – услышала Аня голос Андрея Геннадьевича. Она отвлеклась, вновь глянув на свое окно. Проверила Данилку. Он оставался на боевом посту, и это радовало. Значит, тапки пока живы.

– Наследников оказалось несколько, – ответила она, не сказав, что некоторым из них досталась «дырка от бублика»: Фросе-Еве коллекция конфетных фантиков, а ее брату старый зонтик. – Но среди них не было вас. Кстати, вы не назвали свою фамилию.

Последнюю фразу он как будто не услышал.

– Анечка, я говорю не о всякой ерунде, к коей могу причислить халупу, в которой Лина жила последние годы. Я о драгоценностях. Она их спрятала. И оставила указание, где искать настоящим наследникам. Я все знаю. Ваша бабушка мне и об этом рассказывала. Затейницей была страшной. Развлекала себя ребусами да шарадами. Больше составляла, чем разгадывала…

– Украшения тоже были поделены между всеми родственниками.

Это было не совсем так. Каждому члену семьи Элеонора Георгиевна разрешила выбрать один предмет. Кроме гарнитура Шаховских, который, как и остальные драгоценности, отошел Ане.

– А «Славу»? Его она вам оставила, признайтесь? – не унимался старик.

– Его не существует.

– Да, я слышал, будто он сгинул. Это правда? – Аня кивнула. – Ходило множество слухов. Искусствоведы, антиквары, коллекционеры… Многие искали камень, но в тот период я бомжевал, поэтому до меня донеслись лишь обрывки…

Он что-то еще болтал, но Аня уже не слушала. Пришло ощущение того, что ей заговаривают зубы. Не просто по-стариковски чешут языком, а, если использовать другой популярный фразеологизм, пудрят мозги.

– Так как, простите, ваша фамилия? – перебила собеседника она.

– Савельев. И если вы мне не доверяете, то совершенно зря. Хотите, я покажу вам паспорт?

– Покажите.

Старик полез во внутренний карман, но тут же сокрушенно проговорил:

– Черт, оставил в гостинице.

– Отправились к адвокату без документа? Странно.

– Мне восемьдесят четыре года. Что вы хотите? – Он начал раздражаться и нервничать.

– А как же стопроцентная память?

– Лина вела дневники, там наверняка есть что-то обо мне. Прочтите, убедитесь.

– Хорошо, я так и сделаю. – Аня поднялась с лавки. – Мне пора.

– Но я не ответил на ваш последний вопрос. Вы хотели узнать, что за сокровище завещала мне Лина.

– Поскольку она вам ничего не завещала, то вопрос снимается, – выпалила Аня и торопливо зашагала к подъезду.

– Постойте, прошу.

– Я позову охрану, если вы не отстанете, – разозлилась она.

Старик тут же ретировался, а Аня скрылась в подъезде.

* * *

Поднявшись в квартиру, Аня присоединилась к Данилке и тоже выглянула во двор. Андрея Геннадьевича видно не было, но это ничуть не успокаивало.

Аня обняла пса за шею, поцеловала в нос. Данилка чихнул и тряхнул ушами. Ему было щекотно.

– Есть хочешь? – спросила она у пса.

Тот тут же бросился к своим мискам и завилял хвостом. Едва на дно одной из них посыпался сухой корм, в кухню влетели кошки. Их кормушки были наполнены. Но зачем же есть свое, когда можно украсть чужое? Ане обычно отгоняла их, но сейчас махнула рукой. Пусть четвероногие питомцы сами разбираются.

Она прошла в гостиную, открыла сейф. В нем хранились те самые фамильные украшения. Колье, серьги, браслеты, кольца и диадема. Главное сокровище – гарнитур Шаховских, но без знаменитого «Славы». Аня сказала бы «Увы!», если бы так не радовалась пропаже камня. Она не готова была стать владелицей бриллианта стоимостью двести пятьдесят миллионов долларов. Ее даже эта коллекция смущала. Хотя это лишь малая часть фамильного наследия. Половину драгоценностей бабуся распродала в лихие девяностые, треть от второй отошла ближайшим родственникам: брату Элеоноры Георгиевны, Сергею, его детям и внукам. Ефросинья до последнего билась за колье Шаховских, но вынуждена была довольствоваться другим. Пусть шикарным, но без истории. Аня думала, Фрося диадему отхватит. Не корона, конечно, но венец, достойный монарших особ.

Аня взяла украшение в руки. Подумала и водрузила на голову. Диадема оказалась тяжелой. Как изнеженные аристократки носили такие? Да не просто сидели за столом, а танцевали на балах. Аня подошла к зеркалу и попыталась честно оценить себя. Убор шикарный, а она в нем… как корова в седле? Нет, не настолько плохо. Просто непривычно. Да и не идут диадемы коротко стриженным женщинам…

На Еве, платиновые локоны которой струились до лопаток, венец смотрелся бы идеально.

«Может, отрастить косы?» – впервые за одиннадцать лет подумала Аня. Когда-то она носила длинные волосы, но, начав свое преображение, остригла их. С тех пор оставалась верной и стрижке, и стилисту Игорьку, превратившему ее из рвани, живущей в коммуналке, во вполне приличную современную девушку.

«Все я не о том думаю, – сказала себе Аня. – О прическе, украшениях, Еве. Надо о чудно`м старике. Кто он? Зачем явился? И, главное, стоит ли его бояться?»

Аня убрала диадему в сейф. Остальные украшения отправила туда же и достала бабусины дневники. Для нее они обладали такой же ценностью, как бриллианты, поэтому и хранились вместе.

Записи Элеоноры Аня перечитывала не раз и не два. Даже не десять. Она гадала по ним, как другие гадают по книгам. Но не могла вспомнить ни строчки о пацаненке, с которым бабуля переживала блокаду. Если они впоследствии стали такими близкими друзьями, что Элеонора доверила ему многие тайны, то имя или хотя бы инициалы мальчишки она не могла не записать.

Аня принялась листать тетрадки, но вскоре отложила их. Теперь она делает не то… Нужно звонить.

Взяв телефон, она поднесла палец к экрану, собираясь нажать на номер мужа, но тут же отдернула руку. Если рассказать о визите чудно`го старика Петру, тот поднимет бучу. Сначала отчитает жену за то, что пошла на контакт с незнакомцем, потом приставит к ней какого-нибудь громилу, чтоб охранял. На Аню уже нападали. Дважды! Причем безобидные на первый взгляд люди. И не чужаки, а знакомые. А все из-за распроклятых сокровищ. Было это давно, и те инциденты забылись, но Петр до конца не расслабился. Если ему рассказать о том, что наследством Элеоноры вновь заинтересовались, он переполошится, а Ане не хотелось нервировать мужа попусту. Ничего страшного не произошло… Подумаешь, какой-то непонятный старик к ней привязался… Да, подозрительный, но не агрессивный.

Лучше ей с папой посоветоваться. Он мудрый. И выдержанный. Аню любит не меньше Пети, но не паникует и не ругается, когда опасается за ее безопасность. При всем безграничном уважении к мужу – старая гвардия молодой фору даст.

Сергей Георгиевич трубку снял сразу.

– Дочура, привет, – радостно воскликнул он. – А я как раз тебе хотел звонить. Как малышня? Уехала?

– Да, посадила в такси час назад.

– Все это время ревела?

– Не поверишь, ни слезинки не проронила.

– Ты права, не поверю, – хмыкнул отец.

– Я держалась молодцом. Честно-честно. Ты как?

– Бодрячком.

– Пап, мне нужно тебе кое о чем рассказать. У тебя есть сейчас возможность меня выслушать?

– Я в полном твоем распоряжении. Но давай воспользуемся видеосвязью. Хочу твою мордашку видеть.

– Хорошо, сейчас переключусь. – Она так и сделала, и на экране возникло лицо папы.

Сергей Отрадов не был классическим красавцем ни в молодости, ни в зрелом возрасте, но всегда нравился дамам. Даже сейчас, будучи уже пожилым мужчиной. Была в нем та харизма, что привлекает больше, чем идеальные черты лица. Ко всему прочему он имел хорошую фигуру и густые волосы, сейчас абсолютно седые, но не поредевшие.

Аня помахала папе. Он улыбнулся:

– Слушаю тебя, дочура.

Только Аня собралась заговорить, как услышала цокот и обернулась. Как и предполагалось, увидела кошек. Они неслись в гостиную, звонко пощелкивая по паркету когтями, на голос своего любимого человека.

– О! И эти обормоты тут как тут! – рассмеялся Сергей.

Юнона и Авось приветственно замяукали, после чего запрыгнули хозяйке на колени. Если бы она попробовала сама уложить их, то в лучшем случае получила бы царапины. А могли и цапнуть. Кошки не давались в руки, терпеть не могли, когда их гладят без разрешения. То есть хозяевам давался шанс прикоснуться к ним лишь тогда, когда они сами подставляли свои спины под ладони. И только Сергею позволяли все. Они даже спали с ним, когда тот приезжал к дочери в гости. А как-то раз забрались в его чемодан в надежде, что Отрадов увезет их с собой. Аня с радостью бы отдала этих демонических животных и завела бы ласковых пушистиков, но дети были к ним привязаны. Да, их коты вредные, надменные, невоспитанные… Но какие уж есть!

– Пап, ты знал многих друзей Элеоноры, так ведь? – издалека начала Аня.

– У нее столько их было… Вряд ли многих. Мы годами не общались, ты же знаешь.

– Но самых близких?

– Пожалуй.

– Не помнишь Савельева Андрея Геннадьевича? Историка, искусствоведа, друга Кон-Невского, – продолжила она. – Они с Линой пережили блокаду. Он тогда был мальчишкой, а она женой хирурга…

– Ты от кого о нем услышала?

– От него самого.

– Что за новости?

– Сегодня во дворе ко мне подошел пожилой господин…

Далее последовал подробный рассказ о сегодняшнем инциденте. Сергей слушал не перебивая, только кивал головой. Когда Аня закончила, нахмурился и сказал:

– Ты правильно себя повела, молодец.

– Правда? – обрадовалась Аня. – А я себя ругаю.

– За что?

– Не нужно было вообще с ним вступать в беседу. Петр в начале наших отношений постоянно твердил мне о том, что я слишком доверчивая и наивная. И таким, как я, надо держаться подальше от незнакомцев. Ни с кем не вступать в диалоги, не сообщать о себе никаких сведений и даже в глаза не смотреть, чтоб не загипнотизировали. А после того, как меня, беременную, похитил твой ассистент Марк… И все из-за этого камня! Петя так надо мной трясся, что я шагу лишнего сделать не могла. Отчитывалась за каждый выход из дома.

– Твой муж помешан на контроле. И порою перебарщивает. Но кое-чему он тебя научил. Поэтому ты потребовала предъявить документы, а когда старик их не показал, закончила разговор.

– Значит, я могу рассказать об этом эпизоде Пете?

– Вот этого делать не советую.

– Почему? Ты же сказал…

– Он – не я. И непременно тебя пропесочит – за излишнюю общительность. А потом еще месяц будет бубнить. Как минимум.

– А как максимум?

– Прилетит из Парижа и поставит тебя в угол. На горох.

– Ты так говоришь, будто мой муж тиран, – почти обиделась Аня.

– Он такой и есть. Петр единолично правит вашим семейным государством. И я не говорю, что это плохо. Сейчас столько подкаблучников развелось! Не удивлюсь, что женщины скоро станут сильным полом. Я безмерно уважаю Петра, ты знаешь. И считаю идеальным для тебя супругом. Но ты все же будь немного смелее. Не бойся ему возражать.

Аня вздохнула. Муж считал, что она слишком много позволяет Леше и Лине. Дословно: дует им в попки. Сергей Отрадов с этим не соглашался. Он стоял на том, что детей нужно баловать хотя бы одному из родителей. Раз отец строгий и требовательный, пусть мама будет мягкой и доброй. Но когда Аня так же покладисто вела себя с Петром, Сергей неодобрительно качал головой. Не отставал от старших и маленький Алексей. Он называл родительницу папенькиной дочкой. То есть три ее самых близких и родных мужчины были убеждены в том, что Аня дает собой помыкать всем членам семьи. Но она шла не у них на поводу (как мужчины не понимали этого?), а у своих желаний. Не их она баловала – себя. Ане нравилось окутывать своей добротой и нежностью близких. Она создавала кокон, в центре которого оказывалась сама…

– Пап, давай закроем тему, – попросила Аня. Могла бы отчеканить, а то и рявкнуть, но зачем? Она же не с проштрафившимся работником беседует, а со своим папочкой. – Посоветуй, что предпринять. Или вообще не стоит заморачиваться?

– Заморачиваться не стоит, но кое-что предпринять надо.

– А именно?

– Проверь по базам, существует ли такой человек, как Савельев Андрей… Как по батюшке?

– Геннадьевич.

– Вот. И если ему восемьдесят четыре, то дату рождения нетрудно определить. Место он тебе назвал: Ленинград.

– А где я базы эти возьму?

– У мужа в компьютере. Или он его с собой взял?

– Только планшет. Ноутбук в кабинете.

– Вот пойди и посмотри. Только не говори, что не знаешь пароля. Все жены его рано или поздно разгадывают. Подбирают цифры или взламывают систему.

– Пароль я знаю. Мне Петр его сказал. У нас нет секретов друг от друга, пап. Но с чего ты взял, что в его ноуте есть базы?

– Будь уверена.

– Ладно, я поищу. А дальше-то что?

– По результату. О котором ты мне сообщишь, когда прилечу. Если ты не заметила, я в аэропорту.

– Ты собрался куда-то?

– Я провожал партнера по бизнесу. Он из Франкфурта. Довел до стойки регистрации, распрощался с ним, присел в кафе, чтобы перекусить… И тут звонишь ты.

– Пап, хватит меня обманывать. За твоей спиной горит вывеска «Дьюти-фри». Я только сейчас заметила. Ты собрался куда-то за границу. Вот и лети.

– Там ерунда. Я лучше к тебе. Тем более ты одна. Нет ни детей, ни мужа. Проведем время вместе.

– Я очень буду тебе рада. Как и они, – Аня указала на кошаков, которые, навострив свои большие уши, вглядывались в экран. – Напиши номер рейса, я встречу.

– Доберусь на такси. У тебя другая задача: смотреть базу и не выходить из дома.

– Даже если Андрей Геннадьевич реально существующий человек?

Отец поднял указательный палец вверх, и это означало: «именно так».

– Как интересно, – Аня хохотнула. – Муж мой, значит, помешанный на контроле тиран, а ты не такой?

– Дочура, ты пойми, если Петр узнает, что я не защитил тебя от опасности, пусть и мнимой, то в углу на горохе мы будем стоять вместе.

– Ладно, я буду ждать тебя дома.

– Вот и молодец. До встречи.

– Пока.

Аня помахала отцу, и он отключился. Кошаки тут же взвыли.

– Скоро приедет ваш лучший друг, – сказала им Аня. – Потерпите.

Но Юнона и Авось ее не поняли. Спрыгнув с рук хозяйки, убежали в спальню, где обитал Сергей, когда приезжал, грустить.

Ева

Они шли по Арбату в направлении Евиного дома. Евгений с большим интересом рассматривал отреставрированные здания и постоянно задавал вопросы. Ему было любопытно, кто построил тот или иной особняк, кому дом принадлежал до революции и кто из знаменитостей живет в нем теперь. Гидом Ева оказалась вполне сносным, поэтому парижский гость получал ответы как минимум через раз.

– Вы так хорошо знаете историю своего города, Ева, – восхитился Евгений.

– Не всего, а только малой его части. Я росла на Арбате и бегала по дворам и переулкам еще девочкой. – О том, что это было еще во времена СССР, она умолчала. Зачем напоминать о своем возрасте?

– Особняк, в котором вы живете, до революции принадлежал Шаховским или Анненковым?

– Ни тем, ни другим, – рассмеялась Ева. – Это был доходный дом. Квартиры в нем сдавались.

– А вы бывали в… э… как это по-русски? В семейных гнездах своих предков?

– Нет. Усадьбу Анненковых разорили и разграбили в революцию. Дом и службы сожгли. Остались только фундаменты. Те же дома, в которых обитали мои прапрапрадеды и бабки по линии Шаховских, я гнездами не считаю. По большей части это были казенные квартиры и особняки. Дело в том, что представители моего рода служили на благо отечеству, и князья Шаховские, как правило, становились либо крупными политическими деятелями, либо дипломатами, либо военачальниками.

– Про Анненковых вы забываете. Незаслуженно, хочу вам сказать. Достойнейший род, пусть и не такой древний, как Шаховские, что от самого Рюрика ведут родословную.

– Не буду спорить. Среди наших с вами общих предков были и генералы, и общественные деятели, и юристы. Но больше славистов, поэтов, ботаников. Ветвь Анненковых послабее будет.

– По мужской линии, возможно. Но не по женской. Это княжны Шаховские благодаря фамильному бриллианту, носящему имя «Слава», удачно выходили замуж, рожали прекрасных детей, жили долго и счастливо, а Анненковы блистали без помощи древних амулетов.

Ева остановилась и заинтересованно посмотрела на Евгения. Откуда он узнал о «Славе»?

– Я ознакомился с книгой брата вашей бабушки, Сергея Отрадова, – ответил на ее немой вопрос молодой князь. – Он посвятил бриллианту несколько глав.

– Насколько я знаю, это была ограниченная серия.

– Да, всего три тысячи экземпляров.

– Когда она появилась в продаже, вы еще в школе учились, – сочла нужным заметить Ева, которой Евгений по-прежнему казался юным и неопытным.

– Мне двадцать восемь, Ева, – напомнил Евгений. – Я на тот момент уже заканчивал колледж. И, наткнувшись в Интернете на документальный труд, посвященный семействам Шаховских-Анненковых, заказал его.

Ева не могла поручиться за остальных, но предполагала, что все, кто имел отношение к истории «Славы», не желали ее вспоминать.

Началось все семь с половиной лет назад. Тогда выяснилось, что семья Шаховских на протяжении трех веков владела камнем, который, мало того, был огромен и чист, то есть баснословно дорог, но еще и приносил удачу. Алмаз, из которого впоследствии огранили бриллиант, был родом из Индии. По легенде, изъят из левой, милостивой, глазницы индуистского бога. После серии перепродаж «Слава» оказался в числе сокровищ российской короны. Сама императрица Екатерина Великая преподнесла драгоценный камень князю Шаховскому, послу Российской империи, и с тех пор он передавался по наследству старшим дочерям глав семейства. Если дочек не рождалось, женам старших сыновей. Так «Слава» оказался у матери Элеоноры Георгиевны, Шаховской в замужестве, в девичестве Анненковой. Она передала его вместе с остальными сокровищами дочери. Не из рук в руки, так не вышло хотя бы потому, что молодую княгиню убили пьяные красноармейцы, когда ее дочь была еще младенцем. Но женщина смогла оставить зашифрованное послание, а подросшая Лина разгадать ребус и найти сокровища. Чего только не было в сундуке (то есть в суповой кастрюле), зарытом в могиле предков: колье, кольца, браслеты, яйца Фаберже. Целое состояние! Но кто будет хвастаться таким, когда живешь при коммунистах? Элеонора Георгиевна не кичилась своим наследством. Укрывала его ото всех, посвящая в тайны лишь избранных. Берегла каждую мелочь, пока была возможность. Но в годы перестройки много чего сдала в ломбард, чтобы прокормить себя и внучку Ефросинью-Еву. Однако знаменитое колье Шаховских: простая витая цепочка и три крупных камня-подвески, центральный камень и есть «Слава», сохранила. Бриллиант был очень ценным – за него предлагали… двести пятьдесят миллионов долларов!

Но Элеонора Новицкая, урожденная Шаховская, подменила камни. Боясь, что «Славу» украдут, она вынула бриллиант из оправы. И спрятала. А куда, до сих пор никто не знает. Бабка оставила после себя несколько посланий, которые должны были привести наследников к истинному сокровищу, но увы…

Никто не разгадал загадки.

А в погоне за «Славой» погиб Дусик, братишка. И в его убийстве обвиняли ее, Еву. Ей даже пришлось провести почти сутки в «обезьяннике». Поэтому та история была отправлена в заколоченном ящике на самый дальний уголок чердака памяти.

– Вы видели камень? – спросил Евгений, сверкнув от любопытства глазами так ярко, что померкла переливающаяся витрина сувенирной лавки.

– Нет. Знаменитое колье семьи Шаховских я в действе таскала, как другие девочки бусы из макарон, но «Славу» бабушка тогда уже подменила на обычный якутский бриллиант.

– В книге Сергея Отрадова современная часть истории камня описана вскользь. Почему?

«В погоне за «Славой» люди погибли, – рявкнула мысленно Ева. – Не только Дусик. Еще модистка бабки, Карелия. А главный охотник за сокровищем двинулся умом. И как писать про это? Милостивый глаз индуистского бога уничтожил и свел с ума людей… Но не камень тому виной. Бабка! Старая ведьма Элеонора Георгиевна. Сестра Отрадова по отцу и его роковая любовь… Разве он напишет про это?»

– Я думаю, что не было никакого «Славы», – сказала вслух Ева.

Такой вариант она тоже допускала. Затейница Элеонора могла выдумать историю еще в середине прошлого века, умело распространить слух, а дождавшись, когда легенда заживет собственной жизнью, уйти в тень. Чтобы через много лет, когда жизнь совсем потеряет смысл, устроить для своих ближайших родственников крысиные бега. А иначе ее основная наследница, Анька Железнова, дочь Отрадова и приемной дочери бабки, Елены, уже бы заполучила заветный камень[4]. Но даже она «осталась на бобах».

– В «Славу» я верю, – возразил Евгений. – Есть много свидетельств тому, что милостивый глаз Рамы попал в Россию. Но он бесследно сгинул еще до того, как родилась ваша бабушка Элеонора. Поэтому я хочу поговорить с вами о другом сокровище, которым владели не Шаховские – Анненковы.

– Это тоже алмаз? Вынутый из… Я даже стесняюсь предположить, откуда.

– Нет, – скупо ответил Евгений.

– Мы уже пришли. Вот мой дом, – она указала на четырехэтажный особняк, в котором жила больше тридцати лет. Сначала с бабушкой и братом, последние десять лет одна. – Зайдем, чтобы выпить?

– Если это будет удобно.

– Неудобно трусы через голову надевать, – припомнила детскую прибаутку Ева. – И, кстати, не пора ли перейти на «ты»?

– Я не против.

– Тогда пошли, малыш, – игриво промурлыкала Ева и взяла молодого князя под руку.

Она не собиралась соблазнять его… По крайней мере, сегодня. Потом, быть может. Но тоже не факт. Она всегда спала лишь с теми мужчинами, которых хотела. Одних – как самцов, других – из-за денег. Последних чаще. Ева начинала как профессиональная содержанка. Сейчас таких называют эскортницами. Но современные профурсетки ей и в подметки не годятся. И не только потому, что были по большей части искусственными и пустыми. Они видели в мужиках, которых раскручивали, только банкоматы. Отдаваясь им, симулировали оргазмы, льстили, лезли из кожи вон, чтобы поразить. Ева хотела своих покровителей по-настоящему. Презирала, называла про себя козлами или козликами, но желала. Власть (а большие бабки дают ее) возбуждала ее так же, как кубики на животе и подкачанные попки. Поэтому она смогла сколотить состояние. А все эти современные эскортницы лишь катаются на дорогих яхтах, отдыхают на элитных курортах, носят «Гуччи» и «Прада». Им никто не дарит акции, облигации, не открывает валютные счета. Ева Шаховская еще десять лет назад упаковалась так, что может ничего не делать и жить достойно…

Но ничего не делать, это так скучно. И она стала певицей. Конечно же, тратить на раскрутку собственные средства Ева не собиралась. Но нашелся тот, кто профинансировал проект – бывший продюсер Дусика-Дениса. Так зачем отказываться от славы, пусть и сиюминутной? Да, она не блещет особым талантом и голос у нее слабенький, но зато какая харизма! У многих мировых звезд тоже только харизма и имеется. Повезло и Еве. Она даже в Америке выпустила пару синглов, быстро ставших хитами. Но, когда ее российский продюсер разорился, она не стала искать нового. Оказалось, она не так уж и тщеславна. Проценты с вкладов позволяли Еве жить безбедно и быть уверенной в послезавтрашнем дне. Вкладывать деньги в бездарную певичку – нерентабельно. Даже если эта певичка – она сама. Слишком много пришлось бы пахать, чтобы не потерять свои кровные.

– Я слышал от бабушки, что у русских не принято ходить в гости с голыми руками, – выдал Евгений.

– С пустыми, может быть?

– Да, скорее всего. То есть я должен что-то купить к чаю. Где поблизости магазин или кондитерская?

– Чай мы пить не будем, так что расслабься.

– Кофе?

– Водку.

– О… – Его глаза округлились. – После шампанского?

– Главное, градус не понижать. Об этом тебе бабушка не рассказывала?

– Я не понимаю, – беспомощно пролепетал князь.

– После водки, шампанское – плохо. Когда наоборот, нормально.

– Да? Почему?

Ева не стала отвечать. Втолкнула Евгения в подъезд.

– Добрый вечер, – услышала она сиплый голос.

Это из-за стойки консьержа выглянула генеральша Астахова. Она была старожилкой этого дома, единственной уцелевшей из старых, советского времени, жильцов. Вообще-то за порядок в подъезде отвечал ее непутевый внук, но за него обычно сидела Астахова. И охраняла границы так, что и мышь не проскочит. Вот только болела часто. Что поделать – годы брали свое.

– Здравствуйте, драгоценная Амалия Федоровна, – Ева поприветствовала старуху с искренней симпатией. Она уважала эту неугомонную бабку. – Слышала, вы хворали. Как ваше ничего?

– Не дождетесь, – крякнула бабка и скрылась за стойкой.

– А внук ваш где? Забухал, что ли?

– Иди в задницу, проститутка чёртова.

Ева улыбнулась. Ей нравилось подобное «добрососедство». Генеральша Астахова вот уже двадцать лет Еву клеймила, поносила, проклинала порою. Но когда Амалия Федоровна умрет, закончится эпоха…

– У вас красивый дом, – услышала она голос Евгения. Они как раз вошли в лифт. – А привратница злая. И старая. Не соответствует.

– У тебя.

– Что?

– Мы же на «ты» перешли. Значит, не у вас дом красивый, а у тебя.

– Прости, я пока не привык.

На площадке стояли диваны и пальмы. Имелась пара картин. В принципе, на лестничной клетке можно было поселить пару человек. И Ева боялась, что как только генеральша Астахова отдаст богу душу, в подъезд начнут просачиваться всякие сомнительные личности. Нет, ночевать они на диванах не останутся, но жильцов донимать – да. Ева не сказала Евгению о том, что в ее подъезде поселился очень… ну, очень… популярный певец. Молодой, красивый, талантливый, заласканный прессой и поклонницами… Но и усталый, перманентно больной: то от простуды страдающий, то от аллергии и от несварения. Как будто потерявшийся во времени и пространстве. Ева видела, как он поднимается к себе. Улыбается через силу соседям. А, закрыв дверь, падает на кровать, даже не почистив зубы. Да, да, это тоже видела! Певец пригласил ее к себе, но ничего у них так и не случилось. Забрался в койку и тут же отключился. Ева накрыла его одеялом и ушла к себе.

…Они зашли в квартиру Евы. Мало кто удостаивался чести посетить ее, но особам голубых кровей доступ был открыт. Кто еще оценит антикварную мебель? Большая часть досталась Еве от бабки, Элеоноры Георгиевны. Той самой старой ведьмы, что завещала фамильное добро замухрышке Аньке Железновой. Сама квартира также когда-то принадлежала ей. Досталась от одного из мужей, какого по счету, поди, упомни. Запустила жилплощадь старуха изрядно. Когда Ева вытурила бабку и стала полновластной владелицей апартаментов, не знала, за что взяться. Все, от пола до потолка, было в ужасном состоянии. Не говоря уже о проводке и сантехнике. Но Ева смогла превратить запущенную халупу в шикарную квартиру. Убранство, может, и не дворцовое, но не хуже, чем в княжеской усадьбе.

Ева провела гостя в гостиную. Усадила на диван.

– Я на минутку, – бросила она, удалившись в спальню.

Платье-футляр, чулки, боди, все это ей надоело. Хотелось скинуть с себя все и облачиться в домашнее. Если бы Ева осталась одна, натянула бы пижаму. Обычную-преобычную, трикотажную, купленную в Лиссабоне за двенадцать евро. Почему-то именно в Португалии продавали самую комфортную и недорогую спальную одежду. В соседней Испании она оказывалась хуже. Но предстать перед гостем в пижаме, это дурной тон. Поэтому она надела спортивные штаны (дорогущие, от именитой фирмы) и майку. Волосы распустила, расчесала, затем заплела в косу. На все это ушло минуты три.

Когда Ева вернулась в гостиную, Евгений изучал статуэтку, стоящую на изящном столике с гнутыми ножками. Ему – цены нет. Она – хорошая подделка под старину. Изготовитель даже подлинное клеймо скопировал мастерски. Да подтер его, чтоб новодел в глаза не бросался.

– Антиквариат? – спросил он.

– Конец восемнадцатого века.

– Сразу видно.

Ева сдержала улыбку. Как мало тех, кто разбирается в предметах старины. Даже парижских аристократов можно легко обмануть. И это еще раз наталкивает на мысль о том, что пора заняться продажей антиквариата.

– Виски, джин, коньяк? – Ева открыла мини-бар и обозрела бутылки. Держала их для гостей. И чтобы потренировать свою волю. Имея алкогольную зависимость трудно держать в доме спиртное… Но она держала. И умудрялась не разорять бар.

– Ты говорила о водке, – напомнил Евгений.

– Да, но ее, как оказалось, нет.

– Жаль.

– И мне. Икра, главное, есть, а водки нет. Безобразие!

– Я выпью виски.

– Нет, подожди. – Ева решительно направилась в прихожую и по домофону набрала номер консьержа. – Амалия Федоровна, у вас водка есть?

– Кто это?

– Чертова проститутка, посмотрите на огонек. Он горит напротив номера квартиры, откуда вас вызывают.

– Водки нет.

– А за тысячу?

Бабка тут же сменила гнев на милость:

– Только за полторы. Но хорошая.

– Несите.

– Сама спустись. Неужто я, старая, буду тебе таскать?

– Ладно.

Ева быстро сбегала вниз, обменяла водку, действительно хорошую, а еще, что немаловажно, холодную, на деньги и вернулась в квартиру. Евгений продолжал изучать обстановку. На сей раз заинтересовался картинами.

– У вас тут как в художественной галерее, – сказал он.

– А у вас не так?

– О нет, – Евгений рассмеялся. – Картины имеются, но на них по большей части изображены бульдоги моей бабки. Отчим, как все еврейские сыновья, был очень привязан к маман. Поэтому хранил весь хлам, что она годами собирала.

– А своего родного отца знаешь? – задав этот вопрос, Ева отправилась в кухню, чтобы достать икру.

– Видел лишь на фото. – Евгений прошел следом и спросил: – Чем помочь?

– Достань ложки, они в ящике. – Она указала. Сама же потянулась за стопками.

– Матушка моя по настоянию своей сохраняла чистоту крови. Поэтому зачали меня от аристократа. Он был поэтом и алкоголиком. К тому же замшелым дедом… Я правильно выразился? – Ева кивнула и увлекла гостя обратно в гостиную. – Умер через полгода после моего рождения, от старости или вина, кто знает.

– Бронштейну твоя мать не родила, потому что не хотела породу портить?

– Нет, она очень хотела от него забеременеть. У нее уже имелся ребенок-аристократ, еще и мальчик, наследник фамилии (замуж ее поэт-пьяница не взял), а дите от богатого мужа могло обеспечить ей будущее. Отчим меня любил, а своего бы просто обожал. Но не получилось у них.

Они сели. Евгений на диван, Ева на кресло. На стол поставили водку и икру. Банка была большой, в нее хозяйка воткнула две десертные ложки. Пей и закусывай.

Так и сделали – выпили и закусили. Ева икру глотала. Как устриц. Поэтому пока Женя жевал, она задала вопрос:

– А что там про сокровище Анненковых? Ты говорил, что есть нечто, затмевающее «Славу».

– Не так… – Евгений поднял палец вверх, призывая собеседницу к вниманию. – Не уступающее бриллианту. А именно, венчальная корона дома Романовых.

Ева отреагировала не так, как ожидалось. Что-то промычала, затем разлила водку по стопкам.

– Ты в курсе, что для каждой принцессы создавали собственный венец?

– Давай выпьем?

– Ты слушаешь меня?

– Конечно. Ты говоришь о коронах. Они в музеях выставляются. Я видела все, что сохранились до наших дней. Бывала в детстве в Оружейной палате, Алмазном фонде. Мальтийская корона Павла Первого меня особенно впечатлила. Красивая, зараза…

Еве почему-то казалось, что разговор ни о чем.

– Ты когда-нибудь присутствовала на церемонии венчания?

– Да. Одно время это было модно.

– Значит, в курсе того, что есть венчальные короны.

– Да, горшки, которые держат над брачующимися, а потом опускают им на головы.

– Для монархов эти горшки изготавливались персонально. К каждой свадьбе две короны – для жениха и невесты. Но не только наследники престола удостаивались такой чести, но и другие члены императорской фамилии. Потом короны разбирались, и к следующему бракосочетанию знаменитейшие ювелиры изготавливали новые, краше прежних.

– Не знала об этом. Но не много и потеряла, не так ли? Если короны разбирали после каждой свадьбы, то какая разница?

– Традиция прервалась в 1884 году.

– Почему?

– Этого не знаю.

– Плохо подготовился, – усмехнулась Ева. Она захмелела и разговор не воспринимала всерьез. Ей вообще хотелось танцевать!

– Корона, изготовленная к бракосочетанию великого князя Сергея Александровича и будущей великой княгини Елизаветы Федоровны, сохранилась. В ней несколько сот индийских бриллиантов, часть которых была срезана с камзола императора Павла. Сейчас она хранится в музее под Вашингтоном. Пришедшие к власти в 1917 году большевики не посчитали корону высокохудожественной ценностью и продали в двадцать шестом году антиквару Вейсу. Она сменила двух хозяев, потом попала в американский музей.

– А при чем тут Анненковы?

– Ни при чем. Это просто пример.

– Ближе к делу нельзя? А то я хочу танцевать.

– Если тебе не интересно, я могу закрыть тему вообще, – насупился Евгений.

– Нет, любопытство буквально раздирает меня, – соврала Ева. – Поэтому и хочу, чтоб ты перешел к сути.

– Ты слышала когда-нибудь о Наталье Анненковой?

– Нет. Чем она была знаменита?

– Как историческая личность ничем. Она была фрейлиной великой княгини Елизаветы.

– Той самой, что вышла замуж за… как там его? Сергея Алексеевича?

– Александровича. Да, ее. Оказаться в свите именитой особы мечтали многие барышни из знатных семейств, но стать фрейлиной удавалось только единицам. Однако заслуга Натальи была не в этом. Она умела влиять на людей. И женщин, и мужчин. Буквально околдовывала их. Под ее влияние попали многие. В том числе великая княгиня. В то время в моде были спиритические сеансы. Экзальтированные барышни развлекались. Наталья во время сеансов впадала в транс, в нее вселялась Екатерина Великая. Устами фрейлины матушка-императрица давала советы Елизавете, к которым та прислушивалась.

– Наталья была шарлатанкой? – оживилась Ева. Ей всегда нравились изобретательные, артистичные, не обремененные моральными принципами женщины. Ведь они были так похожи на нее саму.

– Лично я не верю в существование загробного мира, поэтому отвечаю, как думаю… Да, она была той еще… прохиндейкой. К моменту появления на свет Натальи, эта ветвь рода Анненковых окончательно зачахла. Она родилась где-то в провинции, имение ее родителей пришло в полный упадок. Во дворец попала лишь чудом. И так робела первое время, что слова вымолвить не могла. Ни танцам не была обучена, ни великосветским манерам. Но смогла не только адаптироваться, но и засверкать. Уже через год у нее было нарядов и украшений не меньше, чем у остальных. Ее одаривали подруги и поклонники. И великая княгиня своей фрейлине благоволила. А главное, знакомила с высшей знатью. Даже жениха нашла, маркиза, да Наталья замуж не торопилась. При дворе веселее, чем в затерянном в горах замке супруга. Да еще и детей рожать придется. А Наталья, как сейчас говорят, была убежденной «чайлдфри».

– Ты бы начинал с ее истории, – воскликнула Ева. Между ней и Натальей Анненковой находилось все больше сходства. – Она увлекательна в отличие от той, что о коронах.

– Наталья смогла завладеть одной из них. Поэтому я и начал издалека…

– Она умыкнула у великой княгини венчальный горшок? – Раз корона Сергея Александровича в музее, то оставалась только Елизаветина.

– Нет. Иначе для следующего бракосочетания собрали бы новую корону. Кроме, как ты выразилась, горшков, были и другие свадебные украшения. Браслеты, серьги, колье. Обязательно диадемы. Парюра…

– Чего-чего? – переспросила Ева.

– В переводе с французского – убор, украшение. То есть полный комплект украшений, выдержанных в одном стиле и со специально подобранными драгоценными камнями. Так вот парюра будущей великой княгини Елизаветы, в девичестве Гессен-Дармштадтской принцессы, была, как и короны, изготовлена персонально, из бриллиантов, золота и серебра. Тогда была мода на серебряные украшения.

– О, вспомнила! В Алмазном фонде хранится венец-кокошник какой-то императрицы. В нем розовый бриллиант в тринадцать карат. Я была на выставке – видела.

– Я тоже. Но в каталоге. Диадема великой княгини похожа на императорскую, но чуть скромнее. Ее венчает камень в десять карат.

– Не «Слава», – заметила Ева.

До их фамильного сокровища даже розовому бриллианту из царского кокошника далеко!

– Да, со «Славой» мало какой камень может сравниться, – согласился Евгений, – но все равно… Камень редкий, это раз. Остальные в общей массе тянут на сорок карат, это два. И три, диадема имеет историческую ценность. В России всего одна осталась, та, которую ты видела. Остальные либо проданы пришедшими к власти большевиками за рубеж целиком, либо растерзаны, чтобы сбыть только камни.

– Согласна, вещь достойная.

– Это мягко сказано. Настоящая реликвия. Уже в момент изготовления она имела огромную ценность.

– Как Наталья смогла захапать диадему, не спрашиваю. Потому что догадываюсь. Мозги великой княгине запудрила, притворилась Екатериной Великой, велела ей куда-нибудь диадему снести, а дальше дело техники… – Ева налила себе еще водки. Хряпнула. Какой же дурой она была, что так долго отказывала себе в спиртном. – Мне интересно, как она вышла сухой из воды. Понимаю, что у Романовых до черта было всяких украшений, но за венчальную корону, пусть и не горшок, с Елизаветы этой наверняка спросили. И что она ответила мужу и свекрови? – Ева хмыкнула. – Потеряла? Или дала подружке поносить?

– С нее спросили. При дворе был жуткий скандал. Но Елизавета не могла вспомнить, куда дела диадему. То ли Наталью выгораживала до последнего, то ли та так ей мозги промыла, что княгиня, бедняжка, чуть… как это у вас говорят? Поехала черепицей?

– Крышей.

– Мне надо записывать. Сленгу меня не учили. Я полюбил криминальные российские сериалы. Смотрю и половины не понимаю.

– Так что там с Натальей дальше произошло?

– Она не нравилась начальнику дворцовой полиции. Была и такая, да. Он считал, что не место этой аферистке при дворе. А после случая с пропажей диадемы главный полицай велел подчиненным глаз с нее не спускать. Наталья поняла, что может за любую оплошность поплатиться, и стала вести себя осторожнее. И на всякий случай начала присматривать мужа. Иноземца не хотела. Как и провинциала. Идеальным вариантом ей казался состоятельный московский дворянин в летах.

– Почему московский, а не столичный? И зачем старик?

– Она не хотела дразнить гусей. То есть лишний раз мелькать в свете и рожать детей.

– Дедули хотят малюток не меньше, чем молодые.

– Но не всегда могут. Наталья была равнодушна к сексу. Есть версия, что, находясь при дворе, она оставалась девственницей.

– Крутила мужиками, не давая им? Какая молодчина!

– Уникальная женщина. И я уверен, она вошла бы в историю, как Григорий Распутин. Но произошло событие, которое все изменило. Великая княгиня потеряла первенца. На пятом месяце беременности у нее случился выкидыш. Придворный врач диагностировал моральное и физическое истощение, к коему привело злоупотребление магнетизмом. Поскольку сеансы проводила Наталья, на нее и посыпались все шишки. Она испугалась репрессий и выскочила замуж за первого попавшегося дворянина. Им оказался граф Проскурин. Денежный москвич, годящийся ей в отцы. Вроде вариант неплохой, вот и уцепилась. Но оказалось, что супруг морфинист. Еще и садист. Он, находясь под кайфом, издевался над молодой женой, насиловал ее. Потом шел в игорный дом, на скачки и просаживал там состояние. Наталья сбежала от него через семь лет. Уехала в свое разоренное именье с тремя детьми. В провинции зарабатывала на жизнь теми же спиритическими сеансами. Но с уездных помещиков много не возьмешь. Пришлось продавать украшения. Ушло все, кроме диадемы. Ее Наталья сохранила и передала отпрыскам, когда уезжала за границу. Младшему из детей исполнилось семнадцать, и Наталья посчитала свой материнский долг выполненным. Она сделала для детей все, что могла, даже избавила их от фамилии, данной при рождении. Сыновья и дочка стали Анненковыми после официального развода их матушки. Наталья сумела добиться не только расторжения брака, но и развенчания.

– Она покинула Российскую империю насовсем?

– Да. Но, отправляясь во Францию, не была уверена в том, что осядет там. Хотела пожить, присмотреться, а если понравится – остаться.

– На какие шиши?

– Она к мужчине поехала. Познакомилась с ним по переписке.

– Такое было возможно в девятнадцатом веке?

– Вообще-то уже шел двадцатый, но не суть. Конечно, это практиковалось. Кто-то из родственников или хороших знакомых рекомендовал джентльмену даму, он отправлял ей послание, и так завязывалось знакомство. Да каждый второй монарх женился на девице, с которой всего лишь переписывался.

– Так, давай про монархов пропустим. Мне про Наталью интересно. Что дальше было?

– Во Франции ей понравилось. И особенно понравилась легковерность местной знати. Наталья дурила всех на «раз-два». Мужчину того Наталья бросила, как только он ввел ее в свет. Но одной все же трудно, поэтому она была в вечном поиске. Не любви или секса – мужской поддержки. Потом вызвала к себе старшего сына. Он присоединился к матери, и Наталья Анненкова развернулась. У нас, в Париже, до сих пор помнят ее. Она открыла спиритический салон, который посещали важные особы. Он просуществовал до начала Второй мировой войны. Во время оккупации ее особняк был сожжен, сын погиб при пожаре. Но самой Натальи в живых уже не было. Она умерла в тридцать седьмом.

– А что с диадемой?

– Диадема осталась в России. У одного из детей.

– Моя прапрабабка Ксения кем приходилась Наталье? Я так и не поняла. Точно не дочкой. Племянницей?

– Нет. Родство куда более дальнее. Отец Ксении приходился Наталье двоюродным дядей, а сама Ксения вряд ли была даже знакома с детьми Натальи. Когда он с женой, дочкой и внучкой собрался бежать на Запад, то надеялся в первую очередь на помощь Натальи. Та неплохо устроилась во Франции и готова была приютить на время двоюродного дядю с семьей, но с одним условием. Он должен был доставить в Париж диадему.

– А два других ее ребенка не собирались эмигрировать? Они бы корону и привезли.

– Второй сын погиб. А дочка удачно вышла замуж за коммуниста, да какого-то влиятельного, и всем была довольна.

– Диадема хранилась у этой дочки?

– Да. Но по просьбе матери она передала ее твоему прапрадеду.

– Незнакомому дядьке? Пусть родственнику, но дальнему. Да и близким доверять нельзя. – Ева знала, о чем говорит, ведь именно она выгнала бабку из собственной квартиры и отправила в трущобы. – А если бы он зажал?

– Тот дал слово дворянина, оно нерушимо.

– Я тебя умоляю! – закатила глаза Ева.

– Зачем? – не понял Евгений. То есть слова он понял, но не контекст.

– Проехали. Забыли то есть. Натальина дочка отдала диадему родственнику и…?

– До Парижа они так и не доехали.

– Понятное дело – Анненковых убили. Всех, кроме Элеоноры.

– И все сокровища, им принадлежащие, достались именно ей. Значит, и диадема. – И посмотрел вопросительно. Но так как Ева никак на его взгляд не отреагировала, а взялась за бутылку, в которой оставалось совсем чуть-чуть, спросил: – Была в бабкиной коллекции подобная вещь?

– Не припомню.

– Как же так?

– Бабка много ценных вещей продала. Можно сказать, разорила фамильную коллекцию. Но винить ее за это не стоит. Тяжело нам жилось в девяностые. Жрать нечего было. А мы к деликатесам привыкли, – она щелкнула ногтем по банке с икрой.

– Но как можно было продать такую реликвию? Выменять, можно сказать, сокровище на икру?

– После революции аристократы фамильное добро даже не на икру – на хлеб меняли, – заметила Ева. – Перестройка ничем не лучше. И это не мои слова, бабкины. Но уверена, если б она знала, какова истинная ценность диадемы, сохранила бы ее, как и фамильный гарнитур Шаховских.

– Почему мать не предупредила ее?

– Тут два варианта. Первый, сама не знала. Второй, зная, спрятала диадему отдельно. Ведь она принадлежала другим людям. Не ты ли уверял меня, что слово дворянина что-то значило? Если так, то Ксения не имела права присваивать чужое.

– Я не подумал об этом, – промямлил Евгений.

– Но есть еще вариант. Третий. Дочка Натальи не отдала диадему старику Анненкову. Себе оставила. А матери своей наврала. – Ева опрокинула в себя стопку и поморщилась. Водка нагрелась и пилась уже не так хорошо. – Так что не у той наследницы спрашиваешь. Если хочешь узнать судьбу диадемы, тебе потомков Натальиной дочки искать нужно.

– Было бы время, – грустно сказать Евгений. – Но мне скоро возвращаться во Францию.

– Без невесты?

– Ты же видела тех, кого мне представлял граф Бестужев. Одна другой страшнее. Мне красивые женщины нравятся, такие, как ты. – И потянулся к Еве, желая погладить ее по колену. Но та резко встала. Не до глупостей ей сейчас! Все мысли диадемой заняты. – Ты что, танцевать? – спросил Евгений недоуменно.

– Нет, кофе варить. А то ты, смотрю, поплыл.

– Куда?

– В синюю бездну, – хмыкнула Ева. – Опьянел то есть.

– Я почти не пью, вот и… поплыл.

– Понимаю. Поэтому и предлагаю взбодриться. А то до отеля не доедешь, уснешь в такси.

– Мне уже пора? – разочарованно проговорил он.

– Я утром прилетела из Штатов и сейчас с ног валюсь. Извини.

– Но мы еще встретимся?

– Я оставлю тебе свой номер. А теперь идем на кухню пить кофе.

– Ты знаешь, я, пожалуй, откажусь. Хочу остаться в «поплытом» состоянии и еще раз пройтись по Арбату. Это ведь не опасно?

– Нет. Гуляй спокойно.

Она дала ему телефон, проводила до двери. На прощание Евгений хотел поцеловать ее в губы, но Ева подставила щеку. К заморскому гостю она потеряла интерес. Больше ее волновала диадема. Та, которую унаследовала чмошница Анька. Ева соврала Евгению. Была в коллекции бабкиных цацек диадема с ярким камнем в центре. Громоздкая, тяжелая, почти целиком выполненная из серебра. Она не нравилась Еве. Иначе именно ею она завладела бы при разделе коллекции. Но кто же знал, что диадемой венчалась сама великая княгиня Елизавета Федоровна?

Никто. Даже Элеонора. В противном случае оставила бы отдельные распоряжения на этот счет.

«До чего же везучая баба, эта Анька, – с завистью подумала Ева. А ведь ей казалось, что она давно победила. – И колье Шаховских захапала, и диадему Романовых. Одно хорошо, о ценности последней не знает…»

Это немного Еву успокоило. К Анненковым Анька никакого отношения не имеет. По крови она на малую часть Шаховская. Элеонора ее внучкой считала только лишь потому, что девку родила ее приемная дочка. А Ева не только Шаховская, но и Анненкова тоже. Так что диадема по праву ее.

Твердо решив завладеть царским венцом, она отправилась в кровать. План на завтрашний день Ева составила до того, как опустить голову на подушку.

Альберт

Он зашел в квартиру и первым делом сорвал с себя пиджак. Чересчур приталенный и сковывает движения. Да еще этот маркий белый цвет… Альберт обожал черное. Носил джинсы, футболки и кожаные куртки. Байкером не был, но мотоцикл имел и передвигался в хорошую погоду на нем. Девки млели. И это при том, что мотик был дешевенький.

Алби (так называли его друзья), скинув туфли, прошел в ванную. Умылся. Глянул на себя в зеркало, скорчил гримасу. Как же он себе сегодня не нравился!

Надо смыть весь негатив… И этот чудовищный гель с волос.

Раздевшись, Алби встал под душ.

Через десять минут, обернув полотенце вокруг бедер, он снова стоял у зеркала. Влажные черные кудри лезли в глаза, и это тоже было непривычно. Алби до недавнего времени носил длинные волосы и стягивал их резинкой на затылке. Бороду носил обычную, ухаживал за ней редко. И брови не выщипывал. В общем, был обычным мужиком. Можно даже сказать, слегка архаичным. Пах не потом, порохом и конем, но сигаретами и бензином. Иногда несвежими носками. Грязнулей не был, но в берцах, удобных для езды на мотоцикле, ноги потели, и когда Алби разувался, то чувствовал запашок. Женщин это, впрочем, не смущало. Как и его небритые гениталии. Альберт знал, что сейчас интимные стрижки и мужчины делают, но категорически не желал расставаться со своими паховыми зарослями…

Но пришлось расстаться: с «хвостом», с неопрятной бородой, с монобровью… С косухой из плохо выделанной свиной кожи, берцами, сигаретами. Альберта постригли, облагородили растительность на лице, переодели. Когда он впервые взглянул на себя нового, то едва узнал. Хотелось все с себя сорвать, растрепать волосы, а художества на подбородке сбрить вовсе, потому что лучше совсем без бороды, чем с этой пошлой эспаньолкой.

Но ничего этого Альберт делать не стал. Его преобразили ради дела. Как актера перед ролью. Тем, кто играет супергероев, приходится проводить в качалке по три часа в день. Кому-то, как Рене Зеллвегер, толстеть, чтобы стать похожей на Бриджет Джонс. А уж с волосами чего актеры только не делают! Кто брился наголо, кто отращивал патлы. Алби тоже играл роль, пусть и не в кино.

Он расчесался. Укладывать кудри не стал. Как высохнут, так и высохнут. Сдернув полотенце с бедер, прошел в комнату. Плюхнувшись на диван, включил телевизор. Хотелось есть, но он знал, что холодильник пуст. Придется заказывать пиццу. Но телефон в прихожей, а вставать лень.

Тут раздался звонок. Проигнорировать его Алби не мог, пришлось вставать и топать за мобильным. Как он и думал, звонили по делу.

– Как все прошло? – услышал он, поднеся трубку к уху.

– Ужасно, я чуть не потерпел фиаско.

– Ты не соблюдал инструкции?

– Да. Иначе меня бы в лучшем случае послали. – Алби прошел в кухню, распахнул холодильник и с надеждой обозрел его содержимое. Вдруг завалялся на одной из полок заветренный кусочек сыра или «попка» колбасы? Но нет. Даже майонеза не было, а его можно было бы съесть с хлебом, что черствел на подоконнике. – Она вообще не такая, как ты говорил. Не «синий чулок», не мечтательница, не депрессивная, не доверчивая дуреха.

– Я не говорил, что она дуреха. Как-никак кандидат наук. Но остальные характеристики верны. Я следил за Марией Корчагиной неделю. За это время она ни разу не сменила одежду, разве что накинула кофту, когда похолодало. Голову помыла, может быть, раз. Губы даже бальзамом не намазала. Он точно «синий чулок». Идем дальше. Мария постоянно читает любовные романы. Не отрываясь. Даже до дома дойти не может, чтобы не заглянуть в книжку. Кто фанатично любит подобную лабуду? Мечтательницы, грезящие о прекрасном принце.

– Еще замученные бытом домохозяйки.

– Это к нашей героине не относится. Она одинока. Но ее жизнь скучна. Работа – дом. А живет она с мамой. Как не мечтать о прекрасных принцах?

– Ты поверхностно судишь.

– А ты, видимо, сразу глубоко копнул? – с иронией спросил собеседник.

– Увы, нет. Иначе бы поменял сценарий. Но я действовал по плану и чуть не провалился… В том числе сквозь землю.

Алби вспомнил недавние события. Он, как и было намечено, занял позицию, примостившись на лавочке в сквере. Этой дорогой Мария Корчагина возвращалась с работы домой. Увидел ее издали (узнал по фото, которым снабдили) и стал ждать. Девушка выглядела так, как ожидалось. Невзрачная, погружена в себя и какая-то нервная – постоянно чесалась. Затем выпила таблетку и угнездилась на соседней лавке. Раскрыв книгу, погрузилась в чтение. На обложке – слившаяся в страстном поцелуе парочка, причем мужчина жгучий брюнет в распахнутой на груди белой рубашке. Алби на своей тоже верхнюю пуговицу расстегнул. Затем стал буравить Марию взглядом. Но та не реагировала. Видимо, нервная почесуха не давала расслабиться и оценить мир вокруг.

Когда Корчагина встала, встал и Алби. Но она снова не обратила на него внимания… На высокого брюнета со смоляными кудрями! Красавца в белом костюме! Мужчину, способного соперничать с мачо с обложки романа. И ладно бы близорукой девушка была, но нет – читала без очков. Просто мало что замечает вокруг себя…

Когда Мария сфокусировала свой взгляд на незнакомце, в ее глазах появилась насмешка. Легко читаемое пренебрежение: зачем ты так расфуфырился, мужик? Рассчитывавший на восхищение Алби растерялся, поэтому продолжил играть роль рокового соблазнителя, как его учили. Но когда понял, что уже не веселит, а раздражает барышню, и она вот-вот ускользнет, начал на ходу сочинять историю. Назвался артистом, выдумал себе имя. Назовись он Альбертом, только все испортил бы. Альберт – звучит как сценический псевдоним или имя сериального антигероя-любовника.

– Давай я тебе обо всем подробно при встрече расскажу, – почувствовав голодный спазм в желудке, выпалил Алби. – Я есть хочу.

– То есть в ресторан ты ее не повел?

– Цветов тоже не подарил. Говорю же, твой план никуда не годным оказался.

– Но ты с ней познакомился?

– Да. Завтра встречаемся в сквере.

– Отлично.

– Но ты должен привезти мне тот альбом с репродукциями.

– Ты рассказал ей? – взбесился собеседник.

– Только то, что она очень похожа на княжну Анненкову. И намекнул на родство с ней.

– А Мария?

– Сказала, что из рабоче-крестьянской семьи.

– Черт, надо было самому к ней подкатывать.

– Да где уж тебе, – фыркнул Алби. – Ладно, давай. Я буду пиццу заказывать. А ты завтра, не позже пяти часов вечера, альбом мне привези. Пока.

И отключился.

С этим странным парнем, назвавшимся Бага, он познакомился на тренинге. У Алби были проблемы с деньгами. Но еще бо`льшие с ленью. Вкалывать ему не хотелось. Имея «золотые» руки, он вылетал со всех работ, потому что не являлся вовремя или просто прогуливал. При этом он не пил, а просто не хотел рано вставать, а когда нездоровилось, пересиливать себя и через «не могу» тащиться на объект. Алби учился в строительном институте, но не окончил его. Поленился. Однако прорабом устроиться смог. Это дело у него не пошло – много крутиться надо. Переквалифицировался в каменщики. Поначалу нравилось, потом надоело. Да и физически тяжело. Стал внешней отделкой на высоте заниматься. Кровлей. Воздуховодами. За что ни брался, все получалось. Работодателям он поначалу не просто нравился – они были от Алби без ума, пока он не показывал себя во всей красе.

На сегодняшний день он являлся безработным. А полгода до этого перебивался шабашками. В свободное время думал о том, какое дело замутить, чтобы не напрягало сильно и приносило крупный доход. Таких, как он, было множество. Поэтому Интернет кишел объявлениями: «Научу зарабатывать миллионы», «Сделаю вас успешным бизнесменом» и даже «Сделаю приворот на деньги». Алби понимал, что все это лохотрон, но все же решил сходить на один тренинг, самый дешевый. Хотел посмотреть, как это работает. Вдруг чему-то научится и сам сможет окучивать дуралеев. Тренинг, проходивший в крохотном кабинете не самого престижного офисного здания, Алби не впечатлил. Явилось человек восемь. Каждый заплатил по полторы тысячи. Им рассказали какую-то фигню, нарисовали на доске дурацкую схему и велели прийти на дополнительное занятие, где будет открыт главный секрет обогащения. Изъявил желание явиться только один мужичок. Зато другой, с наколкой «ВДВ» на бицепсе, надавал гуру по щекам. С учетом аренды и трат на лекарства не такая уж и хорошая прибыль. На стройке Алби больше зарабатывал.

Когда он выходил из кабинета, за ним увязался мужичок. Долговязый, нескладный, странно одетый, в чем-то пестром и мешковатом. На бритой голове шапчонка с кисточкой. Назвался Багой.

– Не русский, что ли?

– Русский. Бага – это прозвище. Я на Гоа несколько лет жил. В деревеньке, которая так называется.

– Так вот почему у тебя такой прикид чудной. И чего тебе от меня надо?

– Хочу дать тебе возможность заработать миллионы.

– Говорит человек, который приперся на тренинг, где разводят дурачков на полтора «косаря», – расхохотался Алби.

– Мне нужен партнер.

– Эй ты… – Он напрягся. – Я не гей.

– Бизнес-партнер. Я бы сказал, подельник, но звучит не очень… Я не на преступление подбиваю. Хотя с точки зрения морали то, что я задумал, не очень хорошо.

– Ищешь такого же неудачника, как ты, чтобы провернуть с ним аферу? Где логика?

– Мне нужен красивый мужчина, умеющий произвести впечатление на женщину в первую встречу. И жаждущий срубить легкие бабки. Я уже несколько тренингов посетил. Но там не на кого было взглянуть. А ты привлекательный, хоть и неухоженный.

– Нужно кого-то соблазнить?

– Влюбить в себя. Охмурить.

– Ради чего?

– Миллионов.

– Ты меня хочешь брачным аферистом сделать?

– Фу, как пошло, – Бага поморщился. У глаз и на переносице обозначились морщины, сразу выдавшие его истинный возраст: пока мужик не начал гримасничать, он казался ровесником Алби, тридцати двух – тридцати пяти лет, но теперь стало видно, что на самом деле ему около пятидесяти. – Меня интересует одна конкретная особа. «Серая мышка», которую такому красавцу, как ты, без особых усилий удастся завлечь. А если будешь моими советами пользоваться, то и охмурить.

– Она богачка?

– Нет, научный работник с зарплатой пятьдесят тысяч плюс квартальная премия.

– Я понял. Она изобретает нечто грандиозное!

– Такое я тоже допускаю, но нам она интересна не этим. Мария Корчагина владеет тайной, быть может, сама того не ведая. Тайной на миллионы.

– Какой? – живо поинтересовался Алби.

И тот рассказал о диадеме, которую какая-то аферистка по фамилии Анненкова стянула у великой княгини. Вещал долго. Половину Алби пропустил мимо ушей. Хотелось, чтобы Бага поскорее до сути дошел. Дождался:

– Есть карта, где указано местонахождение сокровища. Карта разделена на четыре части. Одной владеет эта самая Мария. Когда мы добудем все фрагменты и соединим, то сможем завладеть раритетом…

– Он стоит миллионы?

– Да.

– Не один или два, а десять-двадцать?

– Может, даже пятьдесят.

– Я получу половину?

– Треть за минусом расходов на твое преображение. В деле еще один человек.

– Но на пятнадцать «лямов» при хорошем исходе я могу рассчитывать?

– Смело. Большие деньги, – хотя Алби и не догадывался, что речь идет не о рублях, а о долларах.

– Я согласен!

Они ударили по рукам.

А спустя четыре дня Алби вышел на охоту. Удалась она или нет, судить трудно. Раз удалось познакомиться и договориться о следующей встрече, то да. Но нужный результат не был достигнут. А все почему? Бага дал не ту инфу по «дичи», не те инструкции. Это все равно что вручить крупнокалиберную винтовку тому, кто вышел пострелять уточек.

И Алби решил больше думать самостоятельно и импровизировать. А еще не ждать, когда Бага привезет ему альбом. Сейчас поест, немного отдохнет и сам к нему съездит. А заодно обсудит гонорар. Алби решил, что пятнадцать «лямов», это не так уж и много.

Катерина

Она пила уже третью рюмку, но успокоение все не наступало.

– Какая-то бракованная валерианка попалась, – пробормотала Катя, швыряя опустевший пузырек в мусорное ведро.

Весь день она была на взводе. Все не могла забыть голубоглазого незнакомца. Звонила жениху, справлялась о делах. Тот отвечал односложно. Говорил, занят. Пришлось пригласить Константина на поздний ужин. Договорились на восемь.

Чтобы чем-то себя занять до вечера, Катя решила сама приготовить ужин. Готовила она прекрасно. С душой. Наверное, потому, что делала это редко. Рутина убивает фантазию, но каждодневное «кухонное рабство» никогда не было ее обязанностью. Этим занимались специально обученные люди, а Катя вставала к плите, только испытывая вдохновение. Предпочитала блюда в меру простые. Не потому, что боялась не справиться с многоступенчатым рецептом. Просто считала, если продукт хороший, его излишествами можно только испортить. Она, к примеру, не любила сложные соусы. Они отвлекали от основного вкуса. А вот французский «бешамель», по ее мнению, мог спасти любое блюдо, начиная с овощей и заканчивая мясом. Как и русский грибной соус.

Сегодня она приготовила «гуакамоле» с гренками в качестве закуски и «фахитос» как основное блюдо. Решила порадовать жениха, обожавшего мексиканскую кухню.

Без пяти девять он явился. Катя отпустила Лидию после того, как та перемыла кастрюли, сковороды, плиту и пол, забрызганный соусом. Аккуратность в число Катиных достоинств не входила. Если бы не прислуга, жила бы пусть и не в грязи, но в легком беспорядке.

– Как дивно пахнет! – восхитился Костя, поведя носом.

– Сегодня у нас мексиканский ужин.

– Чудесно. – Он вручил ей букет.

Цветы жених приносил Катерине часто. Красивые композиции, в которых… как бы это странно ни звучало… не было души. В черемухе, сирени, первых ирисах, в полевых ромашках, садовых пионах, кувшинках – была. В букете из скумбрии, перевязанной морской капустой, тоже. А в этих умело составленных флористами композициях, нет.

– Проходи, садись. Я сейчас поставлю цветы в вазу и присоединюсь к тебе.

– Мы одни? – спросил Костя.

– Симон уехал с друзьями за город.

– А Лидия?

– У нее рабочий день до семи. Я иногда прошу ее задержаться, но сегодня в этом нет надобности.

– А я думал, она живет с вами.

– При отце – жила. Он себе даже чаю заварить не мог или погреть молока, чтобы попить на ночь. А я вполне справляюсь сама. – Но Катя сказала не всю правду. Лидию она перевела в другой график из-за племянника. Горничная была особой весьма привлекательной и не старой. Да, она годилась Симону в матери, но многих молодых людей привлекают зрелые женщины. Еще не хватало, чтобы такая постоянно находилась под носом у парня и спала через стенку.

Опустив букет в воду, Катерина уселась за стол. В центре стояла бутылка вина. В вине она совершенно не разбиралась и любому элитному алкоголю предпочитала компот из сухофруктов. Но Костя был не прочь выпить бокальчик-другой за ужином. Для него она и расстаралась.

Борисов откупорил бутылку, разлил «Мерло» по фужерам. Заметил, что к сегодняшнему ужину больше подошло бы пиво. Но Катя сей плебейский напиток не любила, поэтому такой вариант даже не рассматривала.

Чокнувшись и выпив по глотку, жених с невестой приступили к ужину.

Костя ел с удовольствием. А Катя едва притронулась к аппетитно пахнущим блюдам.

– У тебя нет аппетита? – полюбопытствовал Борисов.

– Напробовалась, пока готовила.

– Так это твое произведение кулинарного искусства? Браво, Катенька!

Она приняла комплимент. Подождала, когда Костя выпьет еще, а потом спросила:

– С кем ты сегодня встречался?

– Много с кем.

– Но тебе позвонили, ты срочно засобирался…

Он отмахнулся, вроде как не забивай себе голову, оно того не стоит, и положил себе на тарелку еще «фахитос». Но от Кати не так-то просто было отделаться:

– Когда ты ушел, я выглянула в окно и увидела тебя с каким-то мужчиной. Что это за человек?

– А какое это имеет значение? – резко спросил Костя.

Кате не понравился его тон, но она ответила спокойно:

– Мне кажется, я его знала когда-то. Или он напоминает кого-то, кого я знала.

– Точно нет.

– Откуда такая уверенность?

– Он из N-ска.

– На Волге? Ни разу не была, но говорят, красивый город. – Она взяла фужер, сделала глоток и поморщилась. Все же вино не ее напиток. Тем более сухое. Сладкое она еще могла бы пить. – А что вас связывает с этим мужчиной?

– Кать, я тебя не узнаю. Тебя моя жизнь никогда не интересовала. Откуда это любопытство?

– Я же сказала. Мужчина мне показался знакомым.

– А я тебе на это ответил: ты не могла с ним встречаться.

– Потому что он из другого города? – фыркнула она. – Может, мы в Америке пересекались. Или в другой стране.

– Он не выезжал за пределы России.

– Ты можешь сказать мне, кто он?

– Зовут Александр. Фамилия Карпов. Он, что называется, специалист особого профиля, и мне понадобились его услуги. Я удовлетворил твое любопытство?

– Нет, – не стала облегчать ему жизнь Катя. – Какие услуги?

– Сексуальные.

Катерина с упреком посмотрела на жениха.

– Да, да, шутка, – закатил глаза он.

– Неудачная.

– Александр, или Сан Саныч, так его называют, следопыт.

– В смысле, охотник?

– Можно сказать и так. Но не на зверей. Он ищет давно утерянные вещи.

– Какие, например?

– Если я скажу, ты все поймешь, и сюрприза не получится. Поэтому позволь мне не отвечать на твой вопрос.

– Позволь не позволить, – непримиримо качнула головой Катя. Жених начал ее раздражать. Что он уперся? – Ты же знаешь, я не люблю сюрпризы. Так что ищет Сан Саныч?

– Клады.

– Оружие времен Великой Отечественной? Иконы? Горшки с монетками?

– Любые. Но больше всего его схроны Стеньки Разина интересовали[5]. Тот награбил так много добра, что прятал его не только сундуками, но даже лодками.

– Судя по машине кладоискателя, схроны атамана он так и не нашел?

Жених пожал плечами:

– Я не спрашивал. Да и не сказал бы он мне. Деятельность его нелегальна.

– А теперь главный вопрос: что для тебя ищет Сан Саныч? – И тут Катерину осенило: – Я поняла! Ты решил возобновить поиски «Славы» и для этого подключил профессионала?

– Нет, – коротко ответил он.

– Не обманывай меня. Отец просто бредил этим камнем. Желал завладеть, чтобы подарить мне на свадьбу. Готов был отдать за него космические деньги, надеясь, что бриллиант принесет мне удачу.

– Но камень сгинул. А ты не вышла замуж.

– Наверное, потому, что так и не стала владелицей «Славы», – скептически ухмыльнулась Катя.

– Все мы знаем причину. Не вынуждай меня говорить это вслух. Не хочу обижать тебя.

– Я, как всегда, сделала неправильный выбор, – пожала плечами она. Свои ошибки Катерина давно научилась признавать, но когда на них указывали другие, выходила из себя, поэтому Борисов и предпочел выразиться иносказательно. – Если ты ищешь не «Славу», то что?

– То, что заставит тебя сделать правильный выбор.

Катя внимательно посмотрела на Костю. Вздохнула и спросила:

– Под правильным выбором ты подразумеваешь?..

– Себя. Твой отец мечтал о том, как мы поженимся. Он говорил об этом на смертном одре.

– Я помню его слова, – резко оборвала жениха Катя. – Но жениться на мне ради моего папы, пусть и глубоко тобою уважаемого, не нужно. Как раз об этом я и хотела с тобой поговорить. Еще утром…

На сей раз Борисов не сдержался:

– Катерина, я люблю тебя долгие годы. И все жду, когда же ты увидишь во мне СВОЕГО мужчину. Твой отец понял, что мы созданы друг для друга, двадцать пять лет назад. Я чуть позже. И только ты упорно не признаешь этого…

– Ты меня любишь? – не поверила своим ушам Катя. Остального она просто не услышала.

– Разве это не очевидно? – Константин покачал головой. – То, что я не женился, не доказательство?

– Конечно нет. Ты весь в науке…

– Я давно не занимаюсь наукой. И если бы ты хоть сколько-нибудь интересовалась моей жизнью, то знала бы.

– Я знаю о твоем новом поприще. Компьютерным обеспечением занимаешься, так ведь?

– Лет пять уже, как нет. Сейчас кондиционированием промышленных помещений. Но я по-прежнему холостяк. И все из-за тебя.

– Но почему ты никогда не показывал своих чувств?

– Ты же знаешь, какой я гордый. Боялся быть отвергнутым. Или хуже – обсмеянным. Поэтому просто был рядом и ждал, когда ты прозреешь.

– Не лучшая тактика.

– Согласен. И, понимая это, я решил действовать. – Константин заметил, что бокалы опустели, и взял бутылку. Катя терпеливо ждала, когда он снова заговорит. – Я отыщу венец великой княгини и надену тебе на голову. После этого ты выйдешь за меня.

Катерина не сразу поняла, о чем речь. Нахмурилась.

– Неужели ты забыла? – удивился Константин.

– Если ты о свадебной диадеме Елизаветы Федоровны, то нет. Не забыла. Папин брат, служивший в Эрмитаже, много о ней рассказывал. А также демонстрировал фотографии. Мне очень нравилась юная Елизавета, да и диадема тоже. Отец, по фотографии, заказал для меня копию. Из стекла, конечно же. Я носила ее на все праздники. И временами грезила, представляя себя на балу в Зимнем дворце.

– И хранила долгие годы. Где она сейчас?

– Не знаю. Может, валяется где-то. – Она отставила бокал. И взялась за вилку. Нужно немного поесть. – Но как ты найдешь диадему? Она давно сгинула.

– Это уже мои проблемы.

– А если она так и не отыщется?

– Я буду расстроен, но не раздавлен. Значит, не судьба. Мы продолжим с тобой дружить и считаться парой.

– А если ты ее заполучишь, наденешь мне на голову, а я с тобой расстанусь после этого?

– Переживу. Но дружить с тобой перестану. Если не хочешь видеть меня своим мужем, скажи сейчас. Не обманывай ни меня, ни себя саму.

– Не знаю, Костя, – беспомощно проговорила Катерина. – Ты огорошил меня, признавшись в своем чувстве…

– Думал, ты в курсе. Женщины же славятся своей интуицией.

– Только не я. Иначе не связывалась бы со всякими… козлами! – Катя отбросила вилку. Подалась вперед, чтобы приблизиться к Борисову. – Почему ты не проявлял себя как заинтересованный во мне мужчина?

– То есть ты забыла ТОТ поцелуй? А я помню. Всю страсть в него вложил… А как долго с духом собирался… Но ты оттолкнула. Потом еще утерлась брезгливо.

– Это было лет пятнадцать назад.

Костя пожал плечами, будто говоря: ты же меня знаешь. Борисов долго держал обиды в памяти. Даже тот смех, которым сопроводила Катя его падение с лыж, не забыл. В прошлом году, когда она грохнулась с крыльца загородного дома и едва не покалечилась, он подбежал, чтобы помочь встать и сказал: «Видишь, это совсем не смешно… Падать!»

– У меня голова кругом, – прошептала Катерина. – Нужно все осмыслить.

– Оставить тебя одну?

– Если можно.

– Я тоже хотел бы уйти, потому что признание мне не так просто далось…

– Созвонимся завтра.

Борисов согласно кивнул. Через пять минут они распрощались.

Маняша

Мама была недовольна. Мария обещала явиться к семи, но опоздала на сорок минут.

– Ужин остыл, – с надрывом в голосе проговорила родительница.

– Ничего, погреем.

– Будет не то! Кому понравятся раскисшие макароны!

– Мне. Я просто обожаю такие! Сейчас руки помою и сяду за стол.

Маняша бодро улыбнулась и направилась в ванную.

Мама Даша была бы замечательной женщиной, не будь она такой странной. Если кто-то считал чудачкой Марию Корчагину, так он просто не был знаком с женщиной, которая произвела ее на свет.

Она всю жизнь жила для себя. Родив дочку в двадцать три, оставила ее, девятимесячную, с мужем, который только из армии пришел, и уехала на Кавказ. Не с каким-то горячим армянином или абхазом, то есть не за мужчиной последовала, а просто потому, что потянуло в определенную, пусть и размытую, географическую точку. Сказала, вернусь через две недели. Отсутствовала почти год. Увлеклась альпинизмом, прибилась к базе, где работала за жилье и еду. Как сама потом рассказывала, так спасалась от послеродовой депрессии. О Маняше вспоминала. Звонила регулярно, справлялась о здоровье. Если бы та серьезно заболела, примчалась бы… Наверное… Но Маша не доставляла проблем отцу и его матери, которая, собственно, и занималась воспитанием малышки.

Вернувшись с Кавказа, Даша развелась, устроила дочь в детсад, а сама пошла на курсы крупье. Отучилась, получила работу в казино. Другие жаловались. Говорили, тяжело не спать ночами, терпеть домогательства, не реагировать на оскорбления проигравших. Большинство не выдерживало, увольнялось. Но Даше все нравилось. Да, нелегко, но интересно. И чаевые хорошие.

Когда Маняше исполнилось пять, Даша опять испытала охоту к перемене мест. Устроилась на теплоход официанткой. Плавала сначала по Волге, затем по Каме, а когда знакомствами обзавелась, то смогла устроиться в морское пароходство. Маняша, когда не торчала круглосуточно в садике, кочевала от одной бабушки к другой. Но больше всего она любила бывать в гостях у прадеда. Правда, к обожаемому деду Федору Машу отправляли только летом.

Жил тот в селе Решетове под городом N-ском, до которого три с половиной часа по железной дороге добираться. Старьевщик и очумелец (от словосочетания «очень умелые ручки»), он подбирал на помойках всякий хлам и мастерил из него разные штуки. Особенно любил аппаратуру. Чинил приемники, магнитофоны, колонки. Маняша помогала. Как-то они с дедом соорудили устройство, которое, как им думалось, засекает сигналы из космоса. Потом выяснилось, перехватывает позывные садящихся в ближайшем аэропорту самолетов.

Тогда-то Мария Корчагина поняла, чем хочет заниматься, когда вырастет. Она будет вслушиваться во Вселенную в надежде уловить голоса далеких миров.

А Даша тем временем жила своей весьма насыщенной жизнью. Даже чуть не вышла замуж за болгарина, который, отправившись в морской круиз, влюбился в симпатичную официантку. Но что-то не сложилось. Вроде бы из-за неверности невесты. Маше, естественно, хотелось, чтобы мама была рядом с нею. Но когда подросла и поняла, что ее мама не такая, как все, смирилась. И жила дальше, не чувствуя себя ущербной. Хуже тем, у кого родители алкаши или наркоманы. Дебоширы, тираны, изверги. Или их вовсе нет. А у нее все не так плохо. Отец живет на Севере, она его не видит, но получает письма и слышит голос в телефоне. Мать иногда берет ее с собой на теплоход, а четыре месяца в году они живут под одной крышей. Другие «сходят на берег» на полгода, но Дарья не могла так долго находиться на одном месте, все рвалась куда-то.

Маняша выросла. Окончила институт. Устроилась на работу. Мать не присутствовала при вручении аттестата и диплома. А когда узнала, что дочка защитила кандидатскую, удивилась. Она как-то умудрилась не заметить, что Маша пишет научную работу.

Все изменилось год назад. Дарья без предупреждения явилась домой со всеми своими чемоданами, бросила вещи в прихожей, а свое тело водрузила на кровать в спальне и велела ее не беспокоить. Маняша и не собиралась. Она не нарушала личного пространства матери и вообще не лезла в ее жизнь. Захочет рассказать, в чем дело, расскажет.

Оказалось, Дарью уволили с теплохода. Точнее, перевели из официанток в кухонные работники. Но Машина мама не хотела убирать грязные тарелки, а желала по-прежнему их подавать, фланируя между столами в коротеньком платьице, фартучке с оборками и кокетливой кружевной наколочке. Но директор ресторана решил, что Дарье пора дать дорогу молодым. Мол, та уже не справляется, работает медленно, да и привлекательность подрастеряла. Богатым посетителям нравится, когда их обслуживают хорошенькие девушки с точеными ножками, а не морщинистые бабы с варикозом.

– А мне ведь еще и пятидесяти нет, – всхлипывала Дарья.

– Разве? – удивилась дочь.

Мать шикнула на нее и продолжила причитать.

– Найдешь другую работу, чего ты? – пыталась успокоить ее Маняша.

– Какую? В официантки я, видишь, уже не гожусь.

– Есть и другие профессии.

– Но я ас в этой. У меня стаж почти двадцать лет. И вранье, что я не справляюсь. Бегаю, не хуже молодых.

– Мам, твоим ногам на самом деле пора бы уже отдых дать.

– И работать смотрителем биотуалетов? Сидеть на стульчике, принимая мелочь и выдавая бумагу для подтирки задниц?

– Давай я тебя в наш институт устрою?

– Кем?

– Не знаю пока. Спрошу, кто требуется.

– Может, официанткой? – оживилась Дарья.

– У нас столовая самообслуживания.

– Я на кассе сидеть могу.

– Я поспрашиваю. А ты пока отдыхай.

Но в институтскую столовую, как назло, требовалась только посудомойка. Маняша и предлагать матери эту вакансию не стала.

Работу мать через пару месяцев все же нашла. Устроилась продавцом в отдел восточных сладостей. Ей нравилось. Там вкусно пахло, можно было полакомиться лукумом и пахлавой, пококетничать с покупателями. Но через полгода Дарью уволили, чтобы ее место за прилавком заняла двадцатитрехлетняя хохлушка, без регистрации и даже медицинской книжки. Естественно, заполучила она место, переспав (очевидно, не один раз) с хозяином.

Так Дарья и мыкалась, работая то здесь, то там. Откуда-то ее увольняли, но часто она уходила сама. Однажды психанула, собрала манатки и снова уехала на Кавказ, как когда-то в молодости. Сказала, не вернусь, но уже через две недели оказалась дома. И там не нашла себе применения. Захандрила. Засела в квартире и решила всю себя посвятить дочери. Думая, что недодала ей заботы и внимания в детстве, оттого и выросла ее Маняша чудно`й и холодноватой. Но что, если сейчас вывалить на нее все запасы нерастраченных чувств и эмоций? Долюбить! Наверняка выправится доченька.

Дарья очень старалась. Маняша тоже. Ей важно было не показать матери, что участие той в жизни чада запоздало на пятнадцать, а то и двадцать лет. Кто-то скажет, ложка дорога к обеду. Но Мария думала, что лучше поздно, чем никогда. И принимала заботу, пусть иногда и стиснув зубы. Вот, как сегодня, например. Ей не хотелось макарон. Дыни – да. Но раз дыни нет, то она съела бы творог или йогурт и фруктовый салат.

Помыв руки и переодевшись в халат, Мария прошла в кухню. Мама накрывала на стол. Выставляла стаканы с морсом, салат из овощей и тарелки с макаронами.

– О, паста болоньезе! – постаралась изобразить восторг Маняша.

– Это макароны по-флотски с кетчупом, – улыбнулась мать. – В детстве ты их любила.

Дарья ошибалась. Маша с удовольствием ела спагетти с сыром или яйцом. А если давали с фаршем, то тщательно выбирала мясные комочки. И просто добавляла к макаронам кетчуп.

– Мам, в твоем роду аристократы были? – спросила Маша, подцепив на вилку несколько макаронин. Они не сильно раскисли и вполне были пригодны к употреблению.

– Мои родители – москвичи в первом поколении. Лимитчики. Какая аристократия? – фыркнула Дарья.

– В провинции проживало много знатных людей. Не все же в столицах…

– Наверное. Но мы к ним отношения не имеем.

– А что о папиной родне скажешь?

– Он москвич в четвертом поколении. Но бабку-то с дедом ты же помнишь? Обычные работяги.

– А прабабка Крестовоздвиженская?

– Знаменита лишь благозвучной фамилией. Дочь подкидыша, а вела себя так, будто царевишна.

– Может, так и было. Мы же не знаем, кто оставил младенца на ступеньках церкви.

– Глупости это все, – отмахнулась Дарья. – И с чего вдруг ты завела этот разговор?

Маняша рассказала о картине. А о Михаиле решила не упоминать. Мать и так не дает ей покоя вопросами о мужчинах и советами, где с ними можно познакомиться. Если она узнает, что сегодня к ее дочке в парке подошел весьма привлекательный и подходящий по возрасту кабальеро, то одними советами не обойдется, придется прослушать целую лекцию «Как соблазнить красавца-мужчину».

– Покажи мне эту картину, – попросила женщина, выслушав дочь.

Маша сходила за планшетом, нашла в Интернете каталог работ Кон-Невского и открыла страницу с портретом княжны Анненковой.

– Совершенно на тебя не похожа, – покачала головой Дарья.

– Я тоже сначала так подумала, а потом присмотрелась к отражению.

– Хм… Да, в профиль что-то есть, но… – Она отдала дочери планшет. – Это смешно! Вот у нас на теплоходе был матрос. Копия Моны Лизы! Да, да, матрос. Мужик! И нос, и улыбка, и даже волосы. Только он их в хвост забирал.

– Бывает же такое!

– И странная какая-то картина. Дама в шикарном платье и с высокой прической, а стоит посреди какой-то халупы.

– О, это художественный прием, – Маша рассказала историю создания портрета.

Дарья нахмурилась. В ее светло-карих глазах появилась задумчивость.

– А ну-ка, дай сюда планшет. А я-то думаю, что мне таким знакомым кажется!

– Профиль?

– Ой, да нет же… – Она отмахнулась. – Я видела фотографию этой женщины. Только в другом костюме, с другой прической – короткая стрижка и челка волной, а не эти букли. Да и интерьер был другой…

– Где ты видела ее?

– У деда, Федора Ивановича. Твоего любимого старьевщика и очумельца. Я в детстве тоже любила к нему приезжать. Столько в его доме всего интересного находилось.

– Да, всякие штучки-дрючки.

– Если ты о приборах всяких, то меня они не волновали. Больше открытки, фотки, рисунки всякие. У него в обувных коробках столько всего лежало.

– Он и это по помойкам собирал?

– Нет, это все от матери осталось. Он был очень привязан к ней. Когда она умерла, ничего не выкинул. В том числе одежду. Я ее примеряла. Платья, туфли, шляпки. Деда Федя все это на чердак отнес, а я туда лазала.

– Когда я у него жила, на чердак уже невозможно было забраться. Дом прогнил.

– Слушай, – встрепенулась Дарья, – а ведь мать твоего прадеда вполне могла быть из благородных. Наряды у нее были шикарные! Шелка, бархат, натуральная шерсть. Конечно, когда я до этих «сокровищ» добралась, половину уже моль сожрала. Но остатки былой роскоши все равно впечатляли.

– А саму прапрабабку ты в живых не застала?

– Нет. Она до моего рождения скончалась.

– А дед Федор когда?

– Разве я помню? Давно. И мы, кстати, даже на его похороны не ездили.

– Почему же? Я была. Тогда я училась в институте… – Она стала высчитывать в уме, когда скончался дед, но все равно точной даты не вспомнила. Стыд ей за это и позор!

– Интересно, кому дом достался? Точнее, то, что от него осталось.

– Точно не бабушке. Она бы сказала.

– Значит, ее брату. – У Дарьи был дядя, с которым она ни разу в жизни не встречалась. Военный моряк, служил на Камчатке, там же и остался, уйдя в отставку. Своего отца никогда не навещал, и никто не знал почему.

– Он-то жив еще?

– Без понятия. – И, увидев, что дочка ничего не ест, помрачнела. – Невкусно?

– А? Нет, вкусно. Просто я не голодная. Кексами аппетит перебила.

– Тебе их можно? – Теперь Дарью беспокоила и дочкина аллергия, хотя раньше она считала, что Маша просто ипохондрик. Придумывает себе болячки ради привлечения внимания, а на самом деле ничем не болеет. – Я тебе испеку печенья миндального. С собой возьмешь на работу, чтоб всякую дрянь не покупать.

– Мам, у меня как раз на орехи аллергия.

– И на них тоже? Я помню о цитрусовых и газировке.

– И на них, – коротко ответила Маняша. После чего задумчиво проговорила: – Съездить бы в село…

– Зачем? Даже если у дядьки можно отсудить долю наследства, оно того не стоит. На адвокатов больше потратишь. Дом – развалюха. Хотя земля, возможно, и стоит чего-то. Места там красивые.

– Не нужна мне доля. Могилу деда навестить хочу. Мне стыдно, что я не вспоминала о нем так давно.

– Сейчас вспомнила, и хорошо. Зачем же тащиться в такую даль?

– Ехать всего три с половиной часа.

– Это до Турции лететь ВСЕГО три с половиной часа. Потому что там море, солнце, фрукты, красивые мужчины…

– У меня аллергия.

– На мужчин?

– На солнце и многие фрукты. – Маняша встала, чтобы включить чайник. Мама добавила к макаронам острый кетчуп, и теперь во рту жгло. Морс был выпит, воды не хотелось, оставался чай. – В поселке еще наши родственники есть? – спросила она, доставая чашки и коробку пакетированного «Гринфилда».

– Дальние если только, – пожала плечами Дарья и, подхватив тарелку дочери, принялась за макароны. «Нужно доедать все!» – считала Машина мама, хотя и расплачивалась за свои убеждения нездоровой полнотой. – Неужели тебя так заинтересовал портрет княжны, что ты решила выяснить, не является ли она твоей прапрапрабабкой?

– Да, – согласилась Маша.

– А если бы это была картина, на которой художник запечатлел крестьянку в поле или работницу у станка?

– Все равно.

– Поскольку тебя впервые интересует что-то кроме радиофизики, я даю тебе добро. Езжай, дочка. Это, конечно, не отдых в Кемере, но хотя бы смена обстановки. Хочешь, за билетом съезжу завтра?

– Я в Интернете закажу.

И, поблагодарив маму за ужин, отправилась к себе в комнату, чтобы поработать над статьей. Мысли о Михаиле она из головы выбросила. Первым делом, как пелось в песне, самолеты, ну а девушки потом. В ее случае: радиоволны и парни. Мария Корчагина умела расставлять приоритеты

Бага

На самом деле он никогда не был в Индии. Да и не стремился попасть в эту страну. Азия не привлекала Багу. Он обожал старушку-Европу. Когда была возможность, регулярно туда мотался. Особенно его манила Германия. Благо слетать в Кёльн или Мюнхен на уик-энд мог себе позволить почти каждый. Для этого только и требовалось, что загранпаспорт с открытой «шенгенской» визой и пара сотен евро. А если позволяло время и деньги, он отправлялся в Европу дней на десять. Тогда посещал несколько стран. Кроме Германии, обязательно Австрию и Францию. Заглядывал и в Испанию, избегая при этом приморских городов. На побережье царил совсем не тот дух, что ему нравился. Французский Лазурный берег – Ницца и Сен-Тропе, к примеру, по сию пору оставались чопорными аристократическими курортами. А вот некогда фешенебельная Марбелья обесценилась в глазах снобов. Хотя отдых по-прежнему «влетал в копеечку». О Коста-Брава вообще не стоит упоминать. Там футболисты «Барселоны» гнездятся, а отдыхают все, кому не лень.

Бага мечтал поселиться в Монако. Это карликовое княжество он считал сердцем Европы. Не по географическому положению или статусу, вкладу в историю или политическому влиянию. По сути! Маленькое монархическое государство. Благополучное, праздное, спокойное. Когда у Баги появилась возможность сорвать большой куш, он нацелился на Монако. Даже домик там присмотрел. Элегантный и довольно скромный, всего на три спальни и без вида на море. Но окруженный дивным садом. С вместительным винным погребом. «Комплиментом» к дому шла коллекция вин и арманьяков, оставшихся в погребе от прежнего владельца. Приятная мелочь, которая и заставила Багу выбрать именно этот домик. Стоил он десять миллионов евро. И кто-то бы сказал, запредельно дорого, но только не человек, который планировал разжиться как минимум сотней миллионов.

Но, увы… Большой куш от Баги ускользнул. Хуже того, он лишился не только денег, но и свободы. Можно сказать, потерял все: и что уже имел, и то, на что рассчитывал.

Не в Индии Бага провел последние годы. Был заключен в психиатрической клинике по решению суда. И хорошо еще, что смог убедительно симулировать помешательство, иначе загремел бы в тюрягу. В дурдоме, конечно, тоже несладко, но с зоной не сравнить. Багу не петушили, не били, не заставляли вкалывать на благо государства. А залечить он себя не давал. Когда отправлялся в психушку, боялся, что из него «овощ» сделают, как из героя Джека Николсона в фильме «Полет над гнездом кукушки». Но электрошок перестали применять уже давно, а таблетки всегда можно выплюнуть.

Багу выпустили в прошлом году. Когда он впервые глянул на себя в зеркало, то ужаснулся. На него смотрел чужой, незнакомый человек. И до того неприятный, что хотелось отвернуться. Но Бага не отрывал глаз от отражения – нужно было привыкнуть к себе новому. Естественно, в психушке он смотрелся в зеркало. Не каждый день, но все же. Однако там все виделось иначе. Бага думал, из-за света. Окна зарешечены, многие еще и ставнями закрыты, поэтому лампы горят с утра до вечера. Тусклые, желтые, они людей превращали в нечто неодушевленное. Не то в трупы, не то в манекены, не то в призраков. Даже врачи и санитары выглядели странно и страшно, а пациенты с их пустыми или бешеными глазами, бритыми черепами, худыми телами и подавно. Но на воле Бага понял, что дело не в свете. Психушка меняет людей. Всех без исключения. В том числе врачей и санитаров. Гиблое это место…

Быть может, хуже тюрьмы.

Раньше он был видным мужчиной. Лощеным, густоволосым, дородным. Последнее его даже напрягало. Хотелось похудеть, чтобы носить не прикрывающие пухлый зад удлиненные пиджаки и классические брюки, а джинсы и кожаные косухи. И вот дождался! Психушка сделала его худым и жилистым, но краше он от этого не стал. В одежде в обтяжку казался настоящим дистрофиком. И Баге пришлось облачиться в чудны`е шмотки в индийском стиле.

Еще он облысел! Кто бы мог подумать, что пышные густые волосы так быстро выпадут. Ладно бы он просто поседел. Но нет, на макушке предательски возникла огромная плешь, словно в насмешку обрамленная темно-каштановыми кудрями надо лбом и ушами. Будь он не в своем уме, то попытался бы зачесать эти кудряшки на лысину. Но он даже после дурдома оставался адекватным. Поэтому сбрил всю растительность на черепе. И не стал отращивать бородку, как когда-то. Эспаньолка могла бы украсить полное, гладкое лицо, но не ту рожу с впалыми щеками, что отражалась в зеркале сейчас.

Бага много глупостей наделал. Пожалуй, вся его жизнь до психушки – одна сплошная глупость. Но одно он сделал правильно: сумел создать денежный запасец на черный день. Тратя в уме десятки миллионов евро, он сохранил два «деревянных» ляма. При бережном расходе денег хватило бы года на три. Или даже на пять лет. Если уехать из Москвы и где-нибудь в провинции жить на двадцатку в месяц. Во многих регионах такова средняя зарплата. Но Бага был уверен в том, что создан для другой жизни. И получил тому подтверждение, найдя в Интернете объявление о продаже СВОЕГО домика. О винной коллекции уже не было ни слова (выпито, понятно!), но в качестве приятного бонуса шли два гидроскутера. И цену снизили на пятьсот тысяч.

Месяц Бага ничего не делал. Вообще. Тупо ел, пил, спал, читал, смотрел кино, гулял, не отходя далеко от дома. В Москве у него не было квартиры, пришлось снять. Паршивую, но после палаты на шесть человек она казалась уютным гнездышком. Бага ни с кем не общался, разве что с голубями, что прилетали и садились на его балкон. Он говорил с ними, но не подкармливал. Еще птичьего дерьма ему не хватало!

За месяц Бага пересмотрел все фильмы, вышедшие за последние годы. Прочел много новых книг. Ознакомился с новостями, многие из которых потеряли актуальность. Он наверстывал упущенное.

Оказалось, мир не сильно изменился. Да, доллар подорожал в два раза, телефоны стали умнее своих хозяев, закрыли любимый россиянами Египет, а Америка ввела санкции. Но все это не взорвало мозг Баги. Конечно, он пожалел о том, что припрятал не доллары, а рубли, но спокойно это пережил. По большому счету ничего не изменилось. Ему как не хватало десяти миллионов евро для покупки дома своей мечты, так и сейчас не хватает. Э нет… Он даже в выигрыше! Ведь стоимость особнячка упала на пятьсот тысяч.

Мысли о большом куше продолжали бередить душу. Тем более он стал значительно старше, а психушка серьезно подорвала здоровье. Теперь деньги нужны не только для барства, но и просто для обеспечения достойного уровня жизни. На нормальную работу Багу никто не возьмет. Значит, не сможет он заработать законным образом. Два «ляма» рано или поздно кончатся. Тогда даже эта паршивая хата будет ему не по карману. А если болячки обострятся, что делать? Гнить в бюджетной больничке, ожидая смерти? Назрела острая необходимость действовать.

И Баге повезло! Наконец-то… Жизнь, говорят, как зебра. Полоска белая, полоска черная. Он в последнее время никак не мог свернуть с мрачной, угольно-черной. И тут просветление. Давнего друга встретил случайно. И он такую тему предложил, что у Баги дух захватило.

Речь шла о свадебной диадеме дома Романовых. Раритете…

Большом куше!

Бага, ознакомившись с имеющимися данными, вошел в дело. Помощников привлек, потому что один боялся не справиться. Действовать надо наверняка, потому что еще одного проигрыша он не переживет.

Психушка изменила его не только внешне, что естественно. Бага стал замечать за собой странности. Он иногда заговаривался, видел несуществующие предметы, слышал голоса, порою ни с того ни с сего впадал в ярость. Но мог быстро себя обуздать. За секунды справлялся со своими демонами. То есть держал их под контролем. Поэтому желание убить кое-кого не считал бзиком умалишенного. Просто так надо.

Он все продумал. Купил в обычном охотничьем магазине арбалет, потренировался в стрельбе, потом позвонил тому, кого решил лишить жизни, с «левого» телефона, выманил из дома и теперь готов был к убийству.

Голоса молчали. Говорить с самим собой тоже не хотелось. Тени не мелькали перед глазами. А ярость не рвалась из груди. Бага был спокоен и очень надеялся на то, что таким и останется.

Он знал, где пристрелит жертву, поэтому заранее выкопал яму. Прямо возле своего дома, в зарослях сирени, лип и кленов. Потом прикроет свежую могилку покрышками и разобьет в них клумбу.

Настроение у Баги было лучше некуда. Он так здорово все спланировал, что сомнений в положительном исходе дела не оставалось. Насвистывая, он вышел из дома, сходил на место предполагаемого убийства, чтобы все подготовить и проверить, чисто ли. Собачники уже отгуляли со своими псами, компании там никогда не собирались, а из окон участок не просматривался. Идеальное место!

Бага вернулся к подъезду и стал поджидать жертву…

Не догадываясь о том, что жертвой станет он сам и наконечник стрелы разорвет его горло уже через пятнадцать минут.

Часть вторая

«Маски долой»

Ева

Просыпаться не хотелось. И не из-за выпитой вчера водки. Что для нее бутылка на двоих? Горлышко прополоскать. Да и икра – закуска хорошая: вкусная, сытная… С йодом опять же и всякими полезными для организма кислотами. Так что физически Ева чувствовала себя хорошо, но вот на душе у нее было погано. Накрыла княжну Шаховскую если не депрессия, то хандра точно. Потому и с кровати подниматься не хотелось…

Вообще ничего не хотелось. Ни секса, ни алкоголя – а именно их Ева считала главными средствами в борьбе с дурным настроением. И если с сексом могли возникнуть трудности (имелись у нее разномастные козлики для утех, но их обзвонить надо, а потом дождаться), то спиртного в доме навалом. Пей – не хочу…

– Не хочу, – сердито пробормотала Ева и отвернулась от бара, который мозолил глаза, поскольку уснула она в гостиной.

В причинах своего «состояния нестояния» она пока не разобралась. Спать ложилась в нормальном настроении. Сны если и снились, Ева их не запомнила. Значит, не кошмары, которые не забудешь. Но, пробудившись, поняла: что-то с ней не так. Стала к себе прислушиваться. Голова? Сердце? Горло? Ничего не болит. Спина ноет? Ноги крутит? Шея затекла? Ева не удивилась бы. Двенадцатичасовой перелет в «экономе» даром не проходит. Но тело не беспокоило. Она закрыла глаза и попыталась снова уснуть. Задремала. Но ненадолго. Промучившись часа полтора, все же заставила себя встать. Ева была не из тех, кто позволяет себе раскисать.

Она приняла контрастный душ, выпила кофе. Вдруг затренькал мобильный. Не телефонный звонок – «напоминалка». Ева взяла аппарат в руки, глянула на экран и все поняла…

Батыр! Все дело в нем. Ева рассталась с ним десять месяцев назад, а сегодня у Батыра день рождения, и телефон об этом напомнил. Ева стерла номер, а органайзер почистить забыла.

Звали его Ченом. Батыр – рабочий псевдоним. А трудился мускулистый красавец стриптизером. Рожденный в России китаец ходил в любовниках Евиного продюсера Нагибина. Тот был стопроцентным геем, а вот его юный фаворит бисексуалом. До встречи с воротилой шоу-бизнеса спал исключительно с девушками, после расставания тоже. И, смеясь, говорил: «Один раз не пи…с. У меня кроме Нагибина мужиков не было, так что считай меня натуралом!»

Ева положила на него глаз при первом знакомстве. Да и как не обратить внимания на накачанного азиата со смоляными волосами до плеч? Экзотичный и невероятно сексуальный парень зацепил ее, и она твердо решила с ним переспать. То, что Батыр живет с мужиком, ее не смутило. Ева чувствовала, что Батыра еще не засосало, как говаривал ее папашка-гомофоб, «голубое болото». Он желает женщин, но спит с мужиком, потому что тот его содержит. Попадись ему богатая тетка, готовая взять на содержание, стал бы ее любовником. Но Батыру подвернулся Нагибин.

Соблазнить его оказалось плевым делом. Парень, казалось, только и ждал, когда Ева обратит на него внимание (она демонстрировала полное к нему равнодушие), и с такой страстью и напором отымел ее на подоконнике звукозаписывающей студии, что у нее потом еще минут десять ноги дрожали. Батыр и Ева стали тайно встречаться. Оба не думали, что их сексуальные шалости перерастут во что-то серьезное. Но так случилось. Батыр полюбил Еву первым. Опередил ее где-то на полгода. Страдал от того, что его не воспринимают всерьез, тяготился обществом Нагибина. Но не уходил от него. Возвращаться в убогую квартирку, в которой они с сестрой влачили жалкое существование после смерти родителей, не хотелось. В стрип-клуб тоже. Там, чтобы хорошо заработать, надо вкалывать и опять же спать с теми, кого не хочешь. Да не с одним, а со многими.

Все изменилось, когда Батыр пошел ради нее на ПОСТУПОК. Он обеспечил Еве, обвиненной в убийстве, алиби. Ценой собственного благополучия. Тогда-то она Батыра и рассмотрела по-настоящему. Заглянула под красивую обертку и обнаружила… Нет, не кусок дерьмеца, как часто бывает, но и не молочную шоколадку, что нравится всем. Кислую карамельку, на любителя…

Такого, как Ева.

Первый год отношений, уже полноценных, был трудным. Батыр поплатился за свой ПОСТУПОК: лишился всех подарков Нагибина, даже одежды, и был изгнан из его особняка, можно сказать, с голым задом. Но это мелочь, пусть и неприятная. Хуже другое: Батыр получил условный срок за незаконное хранение оружия (именно ему принадлежал «браунинг», из которого убили человека и на котором обнаружили Евины отпечатки), то есть стал невыездным. Ева была вынуждена оставаться с ним в России, хотя ей предлагали выгодный контракт в Штатах. А поскольку продюсер был зол не только на неверного любовника, но и на свою подопечную, то устроил ей такую «райскую» гастрольную жизнь, что пришлось разрывать с ним отношения и платить огромную неустойку. Дальше карьерой Евы занимался Батыр. И дела пошли уже лучше. Спустя два с половиной года они смогли-таки уехать в США. Но не жить – работать. Ева категорически не желала покидать Россию навсегда. Она, если надолго уезжала, начинала грустить. Москва – ее город. Арбат – ее улица. Бабкина квартира – ее крепость. И как бы ей ни нравились Нью-Йорк, Ницца, Рио или Мехико, домой, в Москву, она всегда возвращалась с радостью.

Ссоры с Батыром начались из-за этого. Ему нравилось в Штатах. Он желал остаться там. Купил бунгало в Малибу. Сразу после пробуждения бегал по пляжу, потом купался в океане и говорил, что хочет проводить так каждое утро каждого своего дня. В США у Евы был американский представитель, и у Батыра появилось много свободного времени. Он проводил его на пляже, в спортзале, на картинге. Пока Ева выступала, он летал с ней в Россию (там он по-прежнему представлял ее интересы), но едва она ушла из шоу-бизнеса, засел в Калифорнии. Батыр заработал на певице Шаховской, но не так много, чтобы ничего не делать все последующие годы. Все, что было, вложил в бунгало и мотоцикл. У Евы денег не просил, но если она давала, не отказывался. Иногда снимался для рекламы. Ему хватало.

Ева стала ездить в Россию без него. И оставаться надолго. Поскольку в Америке дел было немного – так, кое-какие старые обязательства, то она намеревалась наведываться туда пару раз в год, и только. Батыру же хотелось принципиально иного: жить в Малибу, а пару-тройку раз в год летать в Москву, навещать сестру и племянников. Он нашел свое место на земле, как и Ева. Но, увы, его место находилось в десяти тысячах километрах от ее.

Решили попробовать жить на две страны. Год протянули, а это немало. Но, не выдержав длительной разлуки, начали изменять. Именно после первой своей измены Ева поняла, что это начало конца. Батыр был единственным, кому она хранила верность. Не из-за невесть откуда взявшейся порядочности, нет. Просто других не хотела, только его.

Тех, с кем Ева спала, находясь в разваливающихся отношениях, она воспринимала лишь как игрушки. Все равно что дилдо, только дышит и говорит. Она никем не увлекалась. И уж тем более ничего козликам своим не обещала. Предпочитала молодых, упругих, но иногда спала и со взрослыми. С ними после секса можно было еще и поговорить. И легче отделаться. А малышня дурная и прилипчивая. Но заводная, выносливая, приятная на ощупь. Поэтому Ева чередовала двадцатитрехлетних козликов с пятидесятилетними козлами и была вполне довольна тем, что в разлуке с Батыром ей не приходится скучать.

Жаль, у него не получилось, как у нее… Быть со всеми и ни с кем. Возможно, он ее любил дольше на полгода, поэтому его чувство иссякло раньше. Пустоту нужно было заполнить, и Батыр пустил в свое сердце другую. Он не сказал об этом Еве, она сама почувствовала. Вопросов задавать не стала, но начала присматриваться. Раньше не обращала внимания, кому он звонит, куда и с кем ездит кататься на серфе. Была уверена: не важно, где он и с кем, раз мысленно все равно с нею. А еще знала, что разлучницу нужно искать где-то поблизости, среди друзей. Батыр ленив и неинициативен. Он не охотник по натуре. Скорее, позволит себя соблазнить, а потом, если женщина или парень (кто его знает?) придется по душе, полюбит ее или его. Точно так, как Еву.

Она не ошиблась. Место в сердце Батыра заняла девушка-спасатель. Ее вышка находилась в двухстах метрах от его бунгало. Красивая, стройная, молодая афроамериканка. И, если можно так выразиться, географически удобная. Ева ее вычислила за пару дней. Еще столько же ушло на то, чтобы голубков застукать…

Вообще-то можно было обойтись без этого, но в конце каждой истории должна стоять жирная точка. В их случае восклицательный знак. Без скандала не обошлось. Устроила его спасательница Малибу. Она то кидалась на Батыра, который забыл рассказать ей о незаконченных отношениях, то орала на Еву. А они стояли друг напротив друга, он голый, она в полном вечернем наряде, и молчали. В его глазах она читала сожаление – Батыр не хотел, чтоб все закончилось ТАК. Он в ее – ничего. Холодный, ничего не выражающий взгляд. Ева не собиралась показывать своей боли. Ей это очень тяжело давалось. Если б знала, что будет так, ушла бы по-английски. Хорошо, что она была одета, накрашена, увешана драгоценностями. Стояла на высоченных каблуках. И самой себе напоминала Снежную королеву. Но в отличие от нее Ева не собиралась отвоевывать Кая у Герды. Она была выше этого!

Развернувшись на каблуках, Ева прошла в комнату, где лежала ее сумка с документами и деньгами, взяла ее и ушла. В аэропорт она приехала в шикарном наряде, с прической и без чемодана. Хотела купить билет, но ближайший рейс до Москвы был только утром. Ева прикидывала, со сколькими пересадками ей придется добираться, когда к ней подошел восточный мужчина в дорогущем костюме и спросил:

– Куда вам нужно, леди?

Если бы не это обращение, Ева не вступила бы в диалог.

– В Москву, – ответила она.

– Мы летим в Дубай. Можем вас взять на борт.

– В качестве кого? – подняла бровь она. – И кто это «мы»?

– Гостя-пассажира. Из Дубая в Москву самолеты ходят чаще, доберетесь без проблем. А мы – это шейх Абдула, я – его помощник, и еще несколько приближенных лиц. Кстати, не желаете познакомиться с самим шейхом?

И она дала себя подвести к пожилому арабу с невероятно красивыми глазами и в той же степени уродливым носом, напоминающим сук дерева.

– Вы не американка, – сразу понял он. – В вас столько элегантности. Просто королева.

– Я русская.

– О-о-о… – протянул он немного разочарованно. Очевидно, о похождениях русских шлюшек, дармовых и очень дорогих, был наслышан.

– Княжна Шаховская, – гордо вздернув подбородок, представилась Ева.

– Это высокий титул? – решил уточнить Абдула.

– Если бы не революция, моя прабабушка стала бы императрицей, – не моргнув глазом соврала княжна.

Абдула поплыл, и они полетели в Дубай.

Там Ева осталась на неделю. Жила во дворце. Зализывала раны. Тешилась тем, что шейх готов был взять ее в жены. Он ни разу не позволил себе вольности. Не то что под юбку не лез, даже за руку брал, только спросив разрешения. Он видел в ней леди, и это подкупало. Пожалуй, именно Абдула помог ей легко пережить расставание. В благодарность она бы с ним переспала, да во дворце не наливали, а трезвой Ева не могла – слишком он был непривлекателен внешне. В итоге расстались друзьями.

А до Москвы она летела частным самолетом.

…Ева удалила запись в органайзере и швырнула телефон на диван.

Батыра она уже не любила. И обиды на него не таила. Бывало, вспоминала. Но не стремилась встретиться, даже когда бывала в Лос-Анджелесе. Как и узнать, чем он живет и с кем: с той ли самой спасательницей Малибу или какой-то другой барышней. Но, несмотря на все это, сегодня, в его день рождения, она вдруг захандрила.

– Старею, – тяжко вздохнула Ева и направилась к холодильнику, в котором хранила антивозрастную маску.

Жаль, такую можно нанести только на лицо, а не на чувства. Выглядеть старушкой не так печально, как ощущать себя ею.

Аня

Она готовила завтрак и удивлялась тому, что под ногами крутится только Данилка. Обычно в этот час вся четверолапая братия паслась в кухне. Но когда Аня вспомнила, что у них гостит Сергей Отрадов, все встало на свои места. Кошаки лежат в кровати вместе с ним. Юнона на подушке, уткнув морду в шею любимого человека, Авось под мышкой. Когда отец переворачивается, потревоженные сиамцы недовольно шипят, но не спрыгивают на пол, а занимают прежние позиции.

Аня не торопилась на работу, поэтому пекла блины с начинкой. На объект ей нужно было приехать к одиннадцати, а она встала в семь. Сейчас восемь. Значит, у нее еще есть два часа.

Отец приехал поздно. Самолет задержали, и он явился чуть ли не к полуночи. Есть не хотел, но согласился выпить бокал вина. Специально для него в доме Моисеевых хранилось несколько бутылок «Кокура». Это марочное крымское вино мало где продавалось, а то, что было в обычных сетевых супермаркетах, оказывалось весьма низкого качества. Тот «Кокур», к которому привык Сергей Георгиевич, Петр специально заказывал на заводе «Массандра». Ворча, что свекру не грех перейти на испанский сладкий херес или порто – по вкусу то же самое, но купить легче.

За «Кокуром» дочь с отцом обсудили ситуацию. О том, что Андрей Геннадьевич тот, за кого себя выдает, Аня узнала еще утром и сообщила отцу по телефону. На фото, приложенном к личному делу, был изображен именно тот пожилой господин, с которым она имела беседу утром. Вроде все складывалось. Но было неясно, что Савельеву понадобилось от Ани. Какое такое сокровище? Мать Элеоноры, Ксения, одарила именами собственными только гарнитур Шаховских и украшавший колье бриллиант «Слава». Остальные драгоценности из суповой кастрюли остались безымянными. А чудно`й старик настаивал на том, что предки Элеоноры по материнской линии обладали каким-то редким украшением.

– С кем из родственников твой отец поддерживал отношения? – спросила Аня у Сергея.

– Ни с кем. Все сбежали из «красной» России.

– Никого не осталось?

– Из близких – нет. А с дальними он не ладил. Те, что не смогли выехать, ненавидели большевистское правительство и ждали конца смуты. А Георгий Шаховской обрадовался революции. Поддержал новый строй. Возжелал трудиться на благо молодого пролетарского государства.

– А с некровными тоже не общался? Я о родственниках его жены, Ксении?

– Нет.

– Знаю, что она погибла вместе с родителями. Но были же еще братья и сестры, пусть и двоюродные, тети-дяди. Неужели все уехали или умерли?

– Ты сейчас пытаешься понять, общалась ли Элеонора с кем-то из родственников? Не наш папа, а именно она?

– Да, но без него она бы не познакомилась с ними, не так ли?

– Не так. Отец был идейным марксистом. Одним из первых коммунистов. С теми аристократами, что проклинали новый строй, он не общался по собственной инициативе. Не они от него отвернулись, а он от них. А Анненковы все были монархистами. После того как одного из представителей рода сослали в Сибирь за участие в восстании на Сенатской площади, остальные стали царя славить с удвоенным рвением.

– Но у бабули же была какая-то покровительница. Женщина, которая научила ее вести себя как леди. Элеонора упоминала о ней в дневниках. Явно это была не мачеха.

– Конечно нет! Моя мама была простой женщиной, деревенской. Ела ложкой. Отец приучил ее к вилке и ножу, но когда его не было рядом, она приборами не пользовалась. Сморкалась шумно. Когда чихала, не всегда прикрывала рот. Одеваться не умела. Могла шубу из котика – шик по тем временам, надеть с шалью и чесанками. А золотой брошью сколоть ситцевый сарафан в горошек.

– Значит, манерам и стилю Элеонору обучала аристократка. И, скорее всего, родственница.

– А постой-ка… – отец нахмурил брови. – Помню я какую-то полоумную. Совсем маленьким был, когда отец ее из дома гнал. Вроде Анненковой себя называла… И имя выкрикивала, когда ее выталкивали за порог… – Сергей пощелкал пальцами. – Ефросинья! Да-да, точно. Не забывай Ефросинью Анненкову, вот что орала эта тетка. Странно, стерся в памяти тот инцидент. Перепугала она меня жутко! У нас в доме никто голоса не повышал, а тут такое…

– Почему Георгий гнал эту женщину?

– Считал, что дурно влияет на Лину. Наверное, услышал, как та нашептывает его дочери лишнее: мол, когда рухнет коммунистический строй и вновь восторжествует монархия, девушка станет одной из самых завидных невест. Папа же хотел, чтобы мы, его дети, гордились не титулами, а поступками своих предков.

– Полоумная тетка больше не появлялась в вашем доме?

– Нет. Но я не исключаю, что Лина встречалась с нею где-то еще. Все же в Элеоноре было много снобизма. А откуда он взялся? Точно не от отца. Значит, кто-то действительно ей промывал мозги.

– Ефросинья Анненкова, – согласно кивнула Аня. – Не зря она настояла на том, чтобы внучку назвали в ее честь.

– Думаешь, она передала Лине какую-то семейную реликвию?

– Если да, то она среди тех вещей, что бабуся спрятала на садовом участке. – Аня до сих пор не могла забыть той ночи, когда она выкапывала фамильные драгоценности из промерзшей земли. – И если бы что-то, кроме гарнитура Шаховских, представляло ценность… не материальную – там все было дорого, а историческую или высокохудожественную, Элеонора отметила бы особо.

– Или она спрятала эту вещь совсем в другом месте. И мы пока просто не в курсе того, что игр «Найди сокровище» гораздо больше, чем мы думаем.

– В одной мы даже не стали участвовать, – напомнила Аня. – Так давай не дадим себя втянуть и в эту.

Когда речь заходила о «Славе», все сходились на том, что камень сгинул. Не уточняя подробностей. А дело обстояло следующим образом…

Бриллиант Элеонора вынула из колье и надежно спрятала. Инструкции по поиску она оставила. По прихоти своей, в зашифрованном виде. Аня оказалась одной из последних, кто взялся за поиски. Ее опередил бабусин внук Дусик с подачи своего любовника Марка. Последний работал на Сергея Отрадова. Помогал писать книгу о Шаховских. Он собирал материал: ездил по городам, где представители рода оставили свой след, сидел в архивах, изучая хроники. О «Славе» он узнал от антиквара по фамилии Львов. Сей камень считался легендарным и утерянным, но Марк вознамерился его найти. В помощники взял внука Элеоноры Новицкой, женщины, которая когда-то носила колье с камнем, как две капли воды похожим на «Славу». Марк и Дусик заигрались и перешли черту… В результате внук Элеоноры погиб, а Суханский похитил Аню, думая, что путь к бриллианту найден и заполучить его мешает лишь она…

Но затейница Элеонора направила всех по ложному следу. Вместо «Славы» Марк обрел кусок синего стекла. И лишился свободы. Его осудили на десять лет за убийство и похищение. Но отправили не в тюрьму, а в психушку, поскольку поиски сокровища, а главное, разочарование от того, что оно так и не нашлось, свели его с ума. Элеонора вместе с куском стекла оставила записку, в которой сообщила, что «Слава» сгорел при пожаре вместе со своим хранителем – художником Кон-Невским. Бриллианты вопреки всеобщему мнению довольно хрупкие. Да, они могут разрезать стекло и не растворяются в кислотах, но треснут, если их уронить, а попав в огонь, на открытом воздухе сгорают, а при его нехватке превращаются в графит, тут же обесцениваясь.

Через год обнаружилось еще одно письмо от Элеоноры. Оно до сих пор хранится в сейфе.

«Анюта, милая, это опять я, твоя бабуля. Не знаю, как скоро тебе в руки попадет это письмо, но надеюсь, что у тебя уже есть дети, готовые унаследовать фамильную реликвию – бриллиант под названием «Слава». Желательно девочки – Шаховские славились своей бабьей породой! Ты удивлена? Нет, ты наверняка подумала, что я сошла с ума на старости лет, ведь камень сгинул в огне и ты уже смирилась с потерей… Анюта, я соврала. Фамильный бриллиант Шаховских цел и невредим. Он не погиб вместе с Адрианом, поскольку был спрятан в несгораемом шкафу. А обманула я вас не для того, чтобы поиздеваться, а желая уберечь камень. Я не могла допустить, чтобы им завладел тот, кому он не предназначен, вот и отправила всех по ложному следу…»

На этом письмо не заканчивалось. В нем было еще много чего. А главное, очередной дурацкий шифр.

Аня тогда только родила. Ее волновали лишь два сокровища – Лина и Леша. Все остальное интереса не представляло. Она сказала родителям и мужу, что, если они хотят, пусть ищут «Славу». Ее спросили, нужен ли он ей. Аня честно ответила: «Нет». Магические свойства камня не доказаны, вот люди из-за него погибли. Это факт. Так стоит ли подвергать семью опасности? Спокойствие дороже. Дети и без помощи высших сил вырастут счастливыми людьми. Маленькая Элеонора точно. Ведь род Шаховских славится своей бабьей породой.

…На том они вчера с отцом и закончили. Сергей под кошачьим конвоем отправился в кровать, Аня принялась звонить своим: сначала детям, потом мужу. Наговорившись, легла. Быстро уснула. И вот теперь, пробудившись поутру, готовила сытный завтрак любимому папочке.

– Чем так вкусно пахнет? – услышала Аня его голос. Обвернувшись, увидела Сергея и его свиту. Кошаки не отставали, следовали по пятам.

– Пеку блинчики с начинками.

– Какими?

– Капуста с яйцом и творог.

– Вкуснятина! – Отец подошел к Ане и чмокнул ее в лоб. – Как спалось?

– Хорошо. А тебе? – И красноречиво посмотрела на кошаков. – Не мешали?

– Эти обормоты? Конечно нет! Я их люблю.

Данилка тут же начал бросаться на Сергея, чтобы расцеловать. Тот дал себя облизать и успокоил пса словами:

– Тебя тоже обожаю! – и отправился в ванную.

Вся четверолапая братия кинулась следом и осталась караулить под дверью.

Аня как раз закончила печь блины. И начинка была готова. Осталось только все соединить, но тут затренькал телефон. Сполоснув руки, Аня взяла аппарат – на дисплее неизвестный номер.

– Слушаю.

– Аня, здравствуй.

– Доброе утро. А кто это?

– Вот так, да? Даже номер мой не сохранила. А ведь я был чуть ли не первым, чей номер ты записала.

– Станислав Павлович? – предположила Аня.

Когда они познакомились, у нее не было сотового телефона. Никакого, даже самого простейшего. Телефон стоил денег, которых у нее не было, да и звонить ей было некому. Когда Аня все же приобрела мобильный, то внесла в телефонную книжку два номера – следователя Головина, занимавшегося расследованием убийства Элеоноры Георгиевны Новицкой, и ее адвоката, Петра Моисеева.

– Я это, твой Бармалей, – хохотнул тот. Сердитый, усатый, чернявый следователь напоминал Ане именно этого персонажа. И жутко пугал первое время.

– Как я рада вас слышать! – Головин еще и от нападения ее спасал, поэтому Аня очень тепло к нему относилась. Не общалась с ним, но вспоминала добрым словом. – Как вы поживаете?

– Хорошо. Полковника дали. Теперь возглавляю районный следственный отдел.

– То есть покой вам только снится?

– Рано мне… На покой.

– Да я не в этом смысле.

– Ань, расслабься. Я знаю, что ты никого никогда не хочешь обидеть. Все за Петром замужем?

– Конечно.

– Да, вопрос глупый. Детки есть?

– Двойняшки. Алеша и Элеонора. В школу пойдут осенью.

– Как же я за тебя рад! А батя? Не помер?

– Типун вам на язык. Жив и здоров. Гостит у меня сейчас.

– Анют, вот веришь… Говорю с тобой и улыбаюсь.

– В свои бармалейские усы?

– Сбрил.

– Почему?

– Не надо было?

– Не знаю. Без них я вас не представляю.

– У меня же родинка была. Большая. Считай, бородавка. Я ее усами закрывал. Но врачи порекомендовали удалить. Пришлось растительность сбрить. А когда операция прошла, посмотрел на себя и подумал, а почему бы не оставить так, как есть сейчас. Жене нравится. Говорит, все равно что за другого вышла.

Из ванной показался Сергей. Она махнула ему и крикнула:

– Пап, следователь Головин звонит, представляешь? И он уже не Бармалей! Усы сбрил.

Отец ее веселья не разделил. Сухо спросил:

– Зачем звонит?

– Станислав Павлович, папа интересуется…

– Да, я слышал его слова. Переведи на громкую связь, я с вами обоими поговорю. – Аня так и сделала. – Господин Отрадов, мое почтение.

– И «наше вам с кисточкой».

– Мои ребята новое дело возбудили. По факту убийства. Угадайте, кого замочили вчера вечером?

Аня с Сергеем переглянулись. Оба почему-то подумали, что речь пойдет о старике Андрее Геннадьевиче. И удивились тому, как Головин быстро узнал, что тот являлся к Моисеевым.

Поскольку пауза затянулась, Станислав Павлович выдал ответ на свой же вопрос:

– Марка Суханского.

Услышав имя, Аня вздрогнула. Этот человек похитил ее и запер, беременную, зимой в ледяном сарае. Он говорил, что не причинит ей зла, просто подержит ее в заточении до тех пор, пока не скроется. Но Аня тогда очень испугалась. И не столько за себя, сколько за ребенка – тогда она еще не знала, что их двое. Поэтому воспоминания о проведенных взаперти часах до сих пор не оставляли ее.

– Он же в психушке, – услышала Аня голос отца. – Там его замочили?

– Суханского выпустили на свободу в начале этого года, – сообщил Головин. – А вы не знали?

– Мы не следим за судьбой Марка.

– Значит, он за вашими тоже. Потому что в противном случае вы бы знали, что Суханский на свободе.

– Он не преследовал никого из нас, если вы об этом.

– Это будет проверяться, Сергей Георгиевич.

– Понимаю. И мы спокойны. Да, Аня?

Она кивнула. Как будто Головин мог видеть этот жест.

– А почему Марк вышел раньше? – спросила она.

– Переполнены не только тюрьмы, но и психушки. Содержать преступников с диагнозами для государства накладно. Их не только кормить надо, но и лекарствами снабжать. К тому же они не работают, как зэки. Не шьют рукавицы, не изготавливают бордюрный камень или мебель. Поэтому тех, кто не представляет опасности для общества, выпускают на волю раньше срока.

– Как его убили?

– Это тайна следствия. Готовьтесь к тому, что вас вызовут в наш отдел. А если узнаете что-то полезное для нас, звоните.

– До свидания.

– Пока, Анюта. Держи хвост пистолетом!

Положив телефон, Анна напряженно посмотрела на отца.

– Не нравится мне все это, – сказал он.

– И мне. Разве бывают такие совпадения? Суханский был главным охотником за нашим фамильным сокровищем и погиб в тот же день, когда всплыли новые сведения…

– Есть у меня одна мыслишка, – задумчиво протянул Сергей.

– Поделишься?

– Попозже. Сначала кое-что проверю. Ты данные по чудно`му старику распечатала?

– Да. На столе в кабинете лежат.

– Хорошо.

– Как думаешь, нужно Головину рассказать о его визите?

– Пока ничего никому рассказывать не будем. В том числе Петру.

– Согласна. Но ты учти, дома ты меня сегодня не запрешь, я обязана быть на работе.

– Через сколько отправишься?

– Покормлю тебя завтраком, сама поем, оденусь – и вперед. Мне к одиннадцати.

– Тогда накрывай на стол, а я пока пару звоночков сделаю.

И ушел в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Катерина

Симон явился под утро. Она слышала, как он шарахался по квартире. Сначала вздыхал и бубнил по-дедовски, потом что-то напевал, уже как подросток. Явно был пьян. До Кати все звуки доносились сквозь дремную вату. Она старалась отогнать их, чтобы спокойно доспать.

Получилось.

Екатерина Бердник пробудилась в восемь тридцать и отметила, что достаточно отдохнула. Много спать – плохо. Мало, еще хуже. А вот семь-девять часов, это самое то. Для нее точно. Она не Ленин или Наполеон, чтобы довольствоваться тремя.

Сегодня ей снова снился мужчина с седыми висками и голубыми глазами. Теперь Катя знала, кто он. Александр или Сан Саныч. Имя это она обожала хотя бы потому, что так же звали папочку. А еще ее любимого поэта Блока, писателя Дюма, певца Вертинского, актера Абдулова, дизайнера Маккуина и величайшего полководца Македонского.

Телефон кладоискателя она у Константина спрашивать не стала. Когда он пошел в туалет перед тем, как покинуть квартиру, подсмотрела номер в списке контактов его мобильного. Борисов паролил телефон не отпечатком пальца, а обычным цифровым кодом. Катя видела, как он снимает блокировку, и запомнила комбинацию: отзеркаленная буква Г, то есть 1–2–3–6–9. Элементарно, Ватсон.

Память на числа у Екатерины была отменной. Номер она запомнила сразу же. Но звонить пока не собиралась – слишком рано. Некультурно беспокоить незнакомцев до девяти часов утра. И после десяти вечера. Поэтому Катя отправилась на кухню, чтобы позавтракать. Но не смогла заставить себя проглотить даже ложку творога. Пришлось ограничиться кофе. Выпив чашку, Катя глянула на часы – без десяти девять. Время совсем не движется…

И она решила плюнуть на условности. Схватила телефон, набрала заветные цифры.

– Да, – услышала Катя после третьего гудка.

– Доброе утро.

– Доброе.

– Меня зовут Екатерина. Я очень хорошая знакомая Константина Борисова.

– Не знаю такого.

– Но вы вчера с ним встречались. У моего дома. Это в центре… На Лубянке.

– А… – Повисла короткая пауза. – И что?

– Вы не знали имени заказчика?

– Девушка, я за рулем сейчас и мне неудобно разговаривать. Тем более с той, кого я не понимаю.

– Давайте встретимся?

– Зачем?

– Вы разыскиваете диадему великой княгини, так? – Собеседник молчал. – Если да, то подъезжайте туда же, откуда вчера забирали Константина… Или как он вам представился?

– Через час нормально будет?

– Да. Я спущусь, когда вы мне позвоните.

– Договорились.

Он бросил трубку, а она… свое тело в направлении ванной. Помыться, причесаться, накраситься… И нужно все успеть за час. А еще одеться так, чтобы казалось, будто она вышла из дома буквально «в чем была», но при этом наряд подчеркивал все достоинства фигуры.

Душ Катя приняла быстро. В тюрбане из полотенца уселась перед зеркалом, чтобы привести лицо в порядок. Для начала нанесла на кожу маску. Эффект она давала мгновенный, поэтому и была выбрана. А еще из-за кофейно-карамельного запаха, который успокаивал. Пока маска впитывалась, Катя красила глаза. Ресницы густо, а веки слегка, персиковыми тенями. Потом нанесла немного пудры на подтянувшееся и посвежевшее лицо, румянами подчеркнула скулы и принялась за укладку. Катя старалась все делать быстро и все равно не успевала. Еще одежда не выбрана и, соответственно, помада.

На ее счастье, Сан Саныч опаздывал. Прислал эсэмэску, сообщил, что будет на двадцать минут позже. Этого времени как раз хватило на сборы. Понимая, что Александр младше ее как минимум лет на восемь, Катя решила одеться по-молодежному: рваные джинсы, рубаха с вышивкой в крестьянском стиле, кеды. Последние были от «Шанель». Если бы не Симон, Катя не узнала бы, что такие солидные бренды выпускают обувь, которую во времена ее молодости считали спортивной или босяцкой. Но кеды стоили пятьсот евро и носились модными девочками с гордостью. Катя решила не отставать от них и купила себе такие же.

Когда Сан Саныч подъехал, она была полностью готова. Стояла у окна и смотрела во двор. Наконец увидела старенький джип, а через минуту раздался звонок.

– Я на месте, – сообщил Александр.

– Иду.

Катя взяла сумочку (тоже от «Шанель») и бросилась в прихожую. Перед тем как выйти, придирчиво осмотрела себя в зеркале. Решила, что выглядит хорошо. Конечно, лучше было бы накрасить губы красной помадой, оттенок которой сочетается с цветом вышитых на рубашке роз. Но сейчас первая половина дня, а яркая помада больше подходит для вечернего макияжа. Особенно «девушкам» за сорок. А вот юные азиатки с их фарфоровыми личиками могут себе позволить такую помаду и утром, и на пляж. Что, собственно, и делают. Катя часто встречала на курортах молоденьких китаянок в огромных шляпах, закрывающих лица от солнца, со стрелками и алыми губками. Выглядели они премиленько.

Когда Катя вышла из подъезда, Сан Саныч стоял у машины и пинал заднее колесо. Меж темных бровей пролегла глубокая морщина.

– Спускает? – спросила Катя.

– Да, – ответил Александр. – И всегда одно и то же. Сколько не меняю колеса, грыжа на правом заднем образуется.

– Попробуйте поменять машину целиком.

– Это боевой конь. Я не избавлюсь от него только потому, что он захромал.

– Я – Катя.

– Я догадался.

И внимательно на нее посмотрел. И тут Катя поняла, в чем была права и насчет чего ошибалась. Сан Саныч был моложе ее больше, чем на восемь лет. На двенадцать, наверное. Ему лет тридцать пять – тридцать шесть. Из-за седины выглядит солиднее. А глаза у него не голубые, а зеленые. С синими и желтыми лучиками. Красивые невероятно. И все остальное… Привлекательно. Для Катерины – совершенно точно. Резкие черты лица, обветренная кожа, щетина, как у «ковбоя Мальборо», большие руки с волосатыми пальцами и покрытые белыми шрамами костяшки. Куртка, похожая на армейскую, грубые ботинки и этот старый джип, он же боевой конь… Все дополняет образ настоящего мужчины…

– Садитесь в машину, – скомандовал Сан Саныч и двинулся к водительской двери. Катя пошла к пассажирской. Манеры у следопыта, конечно, были ни к черту. Мог бы проводить и дверь перед дамой открыть. – Отъедем, – сказал Александр, когда Катя забралась в салон. – Не люблю во дворах стоять, чье-то парковочное место занимать.

– Куда мы?

– Я голодный, хочу перекусить.

– Здесь неподалеку есть ресторан грузинской кухни. Там подают хачапури не хуже, чем в Тбилиси.

– Терпеть не могу рестораны.

– А что любите?

– Домашние пельмени. Уху с костра. Пупырчатые огурцы с грядки и лесную малину с куста.

– Боюсь, в окрестностях вы ничего подобного не найдете.

– Знаю. Поэтому перекушу хот-догами. За углом есть ларек, где их продают.

– Когда мы с отцом в Америке жили, я часто их ела. А в Москве ни разу не пробовала. Съедобные?

– Даже вкусные. Я вчера пробовал.

Они подкатили к яркому ларьку, с крыши которого свешивалась и задорно улыбалась сосиска с человеческой мордочкой. Рядом стояли высокие круглые столики. Три были заняты, а один свободен.

– Идите, место столбите, – сказал Александр. – Я припаркуюсь и за едой. Вам что взять?

– Ничего.

– Неужели не хотите сравнить американские хот-доги с российскими?

– Пожалуй, хочу.

– Тут каких только нет! С капустой и маринованными огурчиками особенно хорош.

– Для чистоты эксперимента попробую классический.

– А пить что будете?

– Колу.

Он кивнул и тронул машину с места. А Катя пошла столбить столик. Пока ждала Александра, принюхивалась. Пахло вкусно. Не гарью и прогорклым жиром, как, к примеру, возле пражских точек стрит-фуда. Катя, бывая в Чехии, едва сдерживала тошноту, когда проходила мимо. И не понимала, как народ может с аппетитом уплетать колбаски, шпикачки, сосиски, которые там готовят.

Александр подошел к столику через пять минут. С колой и кофе. Затем отправился за хот-догами. Ему стало жарко, и он снял куртку. Повесил ее на сук росшего рядом дерева и остался в простой черной футболке. Рукава чуть растянуты, и руки кажутся худыми. Но Катя видела мышцы, бугрящиеся под кожей. Сан Саныч – сильный мужик, хоть внешне и не особо мощный. Катя не сомневалась, что в драке такой собьет с ног пару качков. Она даже представила себе, как он укладывает врагов на асфальт несколькими точными ударами. А она вознаградит его за это поцелуем…

Ведь качки будут приставать к ней, а Сан Саныч захочет защитить ее девичью честь.

Вот дура старая, сказала себе Катя. Климакс на носу, а все туда же.

И, не удержавшись, выпалила:

– Александр, а вы когда-нибудь дрались?

Тот вопросу удивился, но молча кивнул.

– А из-за женщин? – не унималась Катя.

– Ага, на дуэли, – хмыкнул следопыт и вгрызся в хот-дог. Судя по всему, с капустой и огурчиками.

– Я серьезно.

– Нет, из-за женщин не дрался. Ешьте, пока не остыл. Приятного аппетита.

Катя взяла хот-дог, понюхала. Есть хотелось, ведь она не завтракала, а аромат порадовал. Она откусила. Сосиска была щедро полита кетчупом и майонезом, соусы брызнули в рот, и Катерина не распробовала ее вкуса. Но потом решила, что это и хорошо. Наверняка сосиска условно съедобная. То есть сделана из хрящей и костной муки.

– Что, в Штатах вкуснее хот-доги? – поинтересовался Александр. Он слопал один и принялся за второй. Ел с аппетитом, но не жадно. Кате нравилось на него смотреть.

– Одинаковые.

– Так что вы говорили насчет своего друга? Константина, кажется.

– Да. Его так зовут. А вам он как представился?

– Мы не знакомились.

– Но он знает не только ваше имя, но и отчество.

– Потому что меня ему рекомендовали знающие люди. Я в очень узких кругах личность известная. Кто-то из тех, кто имел со мной дело, дал мой телефон вашему другу. Он позвонил, назначил встречу. Я подъехал, мы поговорили… В этом кафе, кстати. Только не за этим столиком, а за соседним. И распрощались.

– Он не представился?

– Нет. А я не спрашивал его имени и фамилии. Если бы меня заинтересовало предложение, познакомились бы. Но я не работаю на кого-то. Только на себя. Сотрудничать могу, но тут был иной случай.

– Могу я узнать подробности?

– От меня – нет. Но у вас есть Константин. Задайте вопросы ему.

– Как оказалось, он нечестно отвечает на них.

– Не мои проблемы, – пожал плечами Сан Саныч.

– Но вы согласились со мной встретиться. Значит, вам все же что-то нужно от моего друга. Я помогу, чем смогу. Но только после того, как узнаю, что заставило Костю выйти на вас.

– Сам он что сказал?

– Он ищет свадебную диадему великой княгини. И нанял вас в помощники.

– Хотел нанять, – поправил ее Сан Саныч. – Но условия меня не устроили. Ваш друг готов был заплатить мне фиксированную сумму. Конкретно, десять миллионов рублей.

– Ого!

– Да, немало. Но диадема стоит как минимум в двадцать раз дороже. А может, и в пятьдесят. Я ее не видел, не знаю. Поэтому не согласился. Пусть поищет другого лоха.

– То есть вы категорически ему отказали?

– Естественно.

– Но Костя так уверенно заявлял, что вы работаете на него…

– Кофе тут вкусный. Хотите? – перебил ее Александр.

– Нет, спасибо.

– А я еще за одной чашкой схожу.

– Вот так обрывать разговор невежливо, – заметила Катя.

– Подайте на меня в суд, – буркнул он. – Гаагский.

Даже после этого Сан Саныч не перестал Кате нравиться. Более того, он еще больше ее заинтересовал. Подумалось, что он душевно травмирован, поэтому так ершист. С такими мужчинами сложно, но именно они больше других ценят хорошее к себе отношение. Катерина же готова была всю себя отдать тому, кого полюбит.

– Я нуждаюсь в вашем друге больше, чем он во мне, – сообщил Сан Саныч, вернувшись к столику. – У него есть карта. У меня же только ее фрагмент.

– Что еще за карта?

– «Остров сокровищ» читали?

– Конечно, в детстве.

– Тогда зачем спрашиваете?

– Есть карта, в которой указано местонахождение диадемы?

Сан Саныч кивнул и отпил кофе из пластикового стакана.

– И где вы взяли фрагмент?

– Нашел.

– Где?

– В бутылке, плавающей по морю.

– Шутите?

– Естественно. Я следопыт. Человек, который посвятил жизнь поиску кладов. Чтобы обнаружить их, я проделываю большую работу. Изучаю хроники, архивные документы, опрашиваю знающих людей…

– Я понимаю, что все не так, как в мультфильме «Каникулы в Простоквашино». Нельзя просто захотеть найти клад, пойти в лес с киркой и сделать это. Но объясните мне, где можно раздобыть карту?

– Где угодно. Например, купить.

– У кого?

– У антикваров, историков, особенно краеведов, работников архивов. Так же в Интернете, на сайтах охотников за сокровищами, но там обычно фейки. Хотя бывает, попадаются настоящие. Но приобретать можно только у проверенных продавцов. Как раз на одном из таких сайтов я познакомился с чуваком, с ником «Романофф». Он писал об утерянном сокровище императорской семьи и прилагал фрагмент карты, на которой зашифрован путь к кладу. Поскольку фрагмент был в открытом доступе, я счел его фейком. Но во мне так силен дух авантюризма, что я решил попробовать отыскать место, указанное красным крестом. У меня получилось. Я раздобыл часть настоящей карты. Оказалось, она разделена на четвертинки, как торт. Каждый «ломтик» спрятан в отдельном месте. Плюс главный фрагмент – ключ, помогающий объединить все части. И вот он-то имеется у вашего знакомого.

– Где он ее взял?

– Без понятия.

– Но почему Борисов сам не отправился на поиски этих четвертинок?

– Искать сокровища – тяжкий труд. К тому весьма специфический. И навык нужен, и, если хотите, «чуйка». Вашему другу легче нанять человека, чем делать все самому.

– Да, это похоже на него. А если бы у вас была эта карта карт? Нашли бы вы диадему?

– Легко.

– Так давайте я раздобуду ее для вас?

– А вы сможете?

– Думаю, да. Мы с Борисовым очень близки.

– Он ваш кавалер?

– Нет, – быстро отреклась от жениха Катя. – Друг юности. Полжизни знакомы. Шерочка с машерочкой.

– Чего мне это будет стоить? Учтите, задорого не куплю.

– Денег мне не нужно, своих полно. Возьмите меня в пару. Я всю жизнь мечтала о приключениях.

– Я работаю один, – отрезал Сан Саныч.

– У Индианы Джонса были помощники. У Джека Воробья. У Миши Полякова.

– Это кто такой? А, вспомнил! Фильм «Кортик». Только я не киногерой. Поэтому работаю один. Мне так спокойнее.

– Но хотя бы держать меня в курсе вы можете?

– Думаю, да.

– Тогда по рукам? – И протянула ладонь.

Сан Саныч пожал ее. Прикосновение было коротким, но и двух секунд Кате хватило, чтобы окончательно увериться в том, что Александр Карпов – ее мужчина. А на Борисова плевать. За него она не выйдет… И тут не поможет не то что романовская диадема… Звезда с неба, положенная на ладонь, и брошенная под ноги дорожка из Млечного Пути и то не помогут.

Сергей Отрадов

Он пожалел, что взял Данилку с собой. Нужно было отвести его домой после прогулки, но там же кошки, а они так просто не отстанут. И Сергей вместе с псом поехал на встречу. Таксисты отказывались везти такую крупную собаку, машину пришлось ловить долго. В итоге опоздали.

– Ты, Серега, не баба, чтоб тебя ждать четверть часа, – возмутился Эдуард Новицкий, сын Элеоноры и его, Сергея, племянник.

– Приношу свои извинения.

– С псом не брали? Сказал бы мне, я бы за тобой водителя послал. – Эдик обменялся с дядей рукопожатиями, затем потрепал Данилку по загривку. – Значит, в ресторан нам тоже путь заказан, а я думал, мы пообедаем.

– Хватит жрать, Эдик. Ты снова поправился.

– Ага, – тот хлопнул себя по круглому животу. – Плюс двадцать кило. Но вес не критичный.

– Ты же худел по какой-то мудреной китайской системе. Был строен как кипарис.

– Да. Но до этого весил сто пятьдесят кило. Сейчас же всего центнер.

– Бросил ограничивать себя?

– Надоело. Но по-прежнему не пью.

– А я бы сейчас пивка холодненького дернул. С соленой рыбкой.

– Кстати, мысль. Тут неподалеку пивнушка с летней верандой, туда и с псом пустят. Пойдем.

Племянник неопределенно махнул рукой, и они зашагали к пивнушке. За ними никто не следовал, что удивило. Раньше Эдуард Петрович Новицкий, генеральный директор холдинга «Голд-трейд», он же криминальный авторитет Вульф, без охраны из дома не выходил.

– Куда ты дел своих мальчиков? – поинтересовался Сергей. – У тебя же маленькая армия была когда-то.

– На что она мне сейчас? Я обычный пенсионер. Отошел от всех дел.

– Чем же занимаешься? В шахматы играешь? Рыбачишь? Розы на участке выращиваешь?

– Лекции читаю. Я, если ты помнишь, кандидат экономических наук. Еще книжку по твоему примеру пишу. Но не о предках-аристократах. Правду о зоне. В общем, развлекаюсь как могу.

– Дети как?

Он спрашивал о тех, что родились во втором браке. Со старшей дочкой Ефросиньей Эдик не общался.

– Растут. Но мы редко видимся.

– Ты что, развелся с Ли-Янг? – В жены Эдуард взял китаянку. Именно она помогала Новицкому худеть.

– Нет, но живем раздельно.

– Семья надоела, как и диета?

– Как бы это ни цинично звучало, но да. Одиночка я по природе своей.

– Я тебе утром звонил, просил за Аней присмотреть. Кого же ты отправил ее сопровождать?

– Пашку, водителя-телохранителя. Есть еще Сашка. Вместо армии у меня сейчас только эти «двое из ларца, одинаковы с лица». Толковые парни. Хоть и бритые, и в шрамах. Причем один бандитом был, второй ментом. Когда напиваются, дерутся, но трезвые ладят.

– Кто мент, Пашка или Сашка?

– Последний. Поэтому он сейчас твоим делом занимается. Кое-какая информация уже есть. Сядем, расскажу.

– Долго еще идти?

– Мы на месте, – и указал на белый шатер, поставленный рядом с помпезным заведением.

Назвать такое пивнушкой мог только Вульф. Равно как и зайти внутрь в спортивном костюме.

– Эдуард Петрович, здравствуйте, – кинулся к нему администратор в белоснежном фраке и синей бабочке. – Давненько вы у нас не были.

– Всего неделю.

– Да, но… Она – как вечность.

Новицкий закатил глаза.

– Не рви жопу, Бориска, свои чаевые ты в любом случае получишь. Усади нас.

– Ой, а вы с песиком? – сник тот.

– Да, поэтому согласны сидеть на террасе.

– Вообще-то у нас нельзя… Но вы наш любимый посетитель, поэтому можете вот тут расположиться. – Он указал на столик у самого входа.

– Нет, тут нам помешают. Туда давай. – Вульфу приглянулось место в уголке, за бочонком с надписью «Гиннес».

– Собачка у вас смирная? Не разнесет тут ничего?

– Нет, – коротко ответил тот, зная Данилку.

– Не кусается?

– Проглатывает целиком. Но она сытая. Так мы заходим или ищем себе другое место?

Бориске ничего не оставалось, как проводить Новицкого и его спутников, двуногого и четверолапого, к облюбованному ими уголку.

Мужчины расселись. Пес улегся. А администратор кинулся за меню. Он лично решил обслуживать важного клиента, чтоб точно получить чаевые.

– Ты пробовал тут вяленые помидоры? – спросил Сергей у Эдика.

– Да, приличные. Но ты же рыбу соленую хотел.

– Тут только осетрина, а мне бы воблы. Сам говорил, идем в пивнушку, но это ресторан. Причем, судя по ценам, крутой.

– Ты что, обнищал?

– Я, Эдик, как и ты, простой пенсионер, – рассмеялся Отрадов. – Но порцию осетрины позволить себе могу. Только не хочу я ее.

– Жри тогда помидоры. А я буду тушеные свиные ребрышки и кнедлики.

Они сделали заказ. И оба взяли пиво. Сергей «Гиннес», а Эдик какое-то баночное безалкогольное.

Когда принесли напитки, Новицкий сказал:

– Суханского застрелили. – Сергей кроме всего прочего хотел узнать, как именно убили его бывшего ассистента. И обратился он за сведениями именно к Вульфу. – Причем буквально.

– Что это значит?

– Не пулей убили его – стрелой.

– На него в Шервудском лесу напал Робин Гуд?

– Труп найден во дворе дома, где Марк снимал квартиру. В зарослях кустарника, то есть, можно сказать, в лесу. Стрела торчала в шее. Выпущена она, скорее всего, из автоматического арбалета. Подобное оружие можно купить без разрешения. Как в магазине, так и в Интернете.

Сергею принесли вяленые помидоры. Голодный Эдик тут же схватил одну и водрузил на мягкую булочку. Хлебную корзину и напитки расторопный официант принес раньше всех блюд.

– Да-а-а… Дела! – неопределенно хмыкнул Эдик и продолжил: – Теперь о Савельеве Андрее Геннадьевиче. Чтобы проверить подлинность его истории, уйдет много времени, но уже одно могу сказать – он не числился среди пропавших без вести. И я не помню, чтобы мать рассказывала о каком-то пацане, с которым она блокаду пережила. А по его словам, именно он помогал выхаживать Лину после того, как ее, полумертвую, худую и лысую, вывезли из Ленинграда и доставили в Москву, в дом отца. Как все думали, умирать. Поэтому все, что касается взаимоотношений с Элеонорой, начиная от их военных мытарств и заканчивая ее звонком и приглашением в Москву, я считаю ложью. Но ту часть истории, в которой говорится о парне, которого отбили у шпаны и приютили, воспринимаю как правду. Марк мог быть сынком Андрея Геннадьевича. И тот, и другой из Питера. Оба геи. И Суханский учился в институте, где преподавал Савельев.

Сергей кивнул, со всем соглашаясь.

– Маскировать большую ложь тонкой сеткой полуправды – неплохое решение. Но не в нашем случае. На что рассчитывал Савельев?

– На Анино расположение и сочувствие. Твою дочь именно на это ловили всякие хитрецы. В первую очередь Суханский. Втерся в доверие и заманил в западню.

– Это было давно. Сейчас она другая.

– Моисеев хорошо на нее влияет, молодец. Но Марк помнил ее наивной, легковерной. Вот и подослал Савельева.

– Зачем? – воскликнул Сергей.

Голос его прозвучал чересчур громко и потревожил не только Данилку, от неожиданности гавкнувшего, но и администратора, решившего, что клиентам что-то не нравится. Вульф одним движением пальца отправил его на место. После этого обратился к Отрадову:

– Если ты пообещаешь не шуметь, я расскажу «зачем». Естественно, по моему мнению.

– Слушаю.

– Хотел отомстить Ане.

– Каким образом?

– Втянуть в очередную игру «Найди сокровища». Для этого придумал байку о каком-то раритете. Подгадал, когда мужа не будет рядом. Как и тебя. Знаю, вы за Анютой присматриваете. И правильно делаете. Она навсегда останется чистым и добрым человеком, а таких легче ввести в заблуждение, чем нас с тобой…

– Ну, ты сравнил! Мы с большим пробегом. Не только старые, но жизнью битые-перебитые. Даже ты, хоть и младше.

– Ладно, сравню, с примерной ровесницей, дочкой моей Фроськой. Не так уж сильно жизнь ее мордой по асфальту возила. Не больше, чем Анютку, точно. В достатке жила и бабулиной любви. Но в твоей дочке свет. Она чистый ангел. А моя – ведьма.

– Давай вернемся к мести. Я все еще не понимаю, в чем дело. Даже если бы Аня втянулась в игру, каким образом она от участия пострадала бы?

– Серег, ты себя слышал?

– Да. И?..

– Ключевое слово «пострадает». Аня искала бабкино наследство, потом «Славу», и оба раза ее здоровью и жизни угрожала опасность. То есть эти игры для нее рискованны.

– Я еще раз повторяю, Аня уже не та. Она не будет ввязываться в авантюры. – Он хотел добавить, что они решили не искать знаменитый бриллиант, но оставил это при себе. – Зачем кидать наживку, на которую не клюнут?

– Но Марк этого не знал.

– Да, но все равно как-то сомнительно…

– Суханский провел в дурдоме семь лет. И мы даже предположить не можем, что творилось у него в голове.

– Согласен. Но мне почему-то кажется, что дело далеко не в мести.

– А в чем?

– В сокровище. Суханский решил отыскать его. Он упустил «Славу», но поставил себе цель заполучить реликвию Анненковых.

– Какую реликвию?

– Не знаю. Он же псих. Придумал, какую захотел. И заставил не только себя, но и Андрея Геннадьевича в это поверить. А чтобы было убедительно, рассказал о зарытых в гробнице драгоценностях, о «Славе», поисках всего этого…

– А что? Версия. Но я ее не рассматривал.

Тут в кармане олимпийки Эдуарда Петровича зазвонил мобильный. Вульф вынул его и поднес к уху.

– Слушаю, – сказал он и показал кулак Бориске. Тот принес блюдо с едой – ребрышками и кнедликами, но едва не уронил его, потому что привлеченный запахом Данилка бросился ему под ноги. – Да что ты говоришь? И давно? Ага… На почту пришли. Ну или ссылку дай. Ладно, при встрече. Я в пивнушке. Жду.

И отключился.

– Сашка звонил, – сообщил Эдик Отрадову.

– Что интересного сказал?

– Похоже, я знаю, о каком сокровище шла речь.

– И?

– О свадебной диадеме дома Романовых.

– Какое к ней отношение имеем мы, Шаховские?

– Шаховские никакого, а вот Анненковы – да. Одна из представительниц этого рода была фрейлиной великой княгини Елизаветы. Есть вероятность, что она украла диадему и присвоила. О ее местонахождении до сих пор никому не было известно. Но две недели назад в Интернете появилась информация о том, что существует карта, на которой указано место, где она спрятана.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Менты нарыли в компе покойного. Сашка подвезет сейчас все материалы. Он неподалеку. А мы пока поедим. – И склонился над блюдом с зажаренными ребрышками и политыми пивным соусом кнедликами. Еда выглядела аппетитно и пахла так же. Сергей пожалел о том, что не голоден.

– Поделиться с тобой? – поймав его взгляд, спросил Вульф.

– Нет, я сытно позавтракал. Глазами хочу, но желудок полный.

– Зря отказываешься. Тут готовят обалденно. Большую часть из двадцати кило я тут наел.

– Приятного аппетита.

Эдик кивнул и принялся за ребрышки. Ел он со смаком, но аккуратно. Манерам его учила Элеонора, и наплевать на этикет Вульфа не заставила даже тюрьма. Естественно, там он хавал как придется, но на воле менялся. При желании Новицкий мог произвести прекрасное впечатление. Он был умен, разносторонне развит, проницателен, не суетлив, умел слушать и правильно говорить. Если бы не синяя наколка на пальце, выглядывающая из-под перстня, никто бы не сказал, что он урка. Но, надо заметить, Вульф редко показывал людям свою парадную сторону. Разве что на высоких приемах или серьезных переговорах. Зато суровую волчью натуру демонстрировал постоянно. Его многие боялись. До сих пор. И считали жестоким бессердечным гадом. Но Сергей Отрадов знал, какой Эдик на самом деле. Нет, не добряк и душка, но человек справедливый и сострадательный. Поэтому часто обращался к нему за помощью. И не было такого, чтобы Вульф отказывал.

– Бориска! – крикнул Эдик. – Еще хлеба принеси.

Тот метнулся в сторону кухни. А Вульф взял последний кусок и обмакнул его в подливку. Данилка проследил за тем, как хлеб, с которого течет дивно пахнущая мясом жидкость, скрылся в ротовой полости Эдика, и тяжело вздохнул. У посторонних он не клянчил никогда, а еда Сергея его не привлекла.

– Не пес – золото, – вынес вердикт Новицкий. После чего сунул тому кость, которую не успел обглодать до конца.

Тем временем принесли еще одну хлебную тарелку. Но не успел Эдик взять очередной кусок, как под шатер занырнул здоровенный детина со сломанным носом и шрамом на лбу. Сашка, сразу понял Отрадов.

Вульф махнул ему рукой. Здоровяк направился к столику. В руках бумаги.

– Здравствуйте, – поприветствовал он Отрадова, а перед боссом положил бумаги.

Эдик вытер руки и рот, отодвинул тарелку и взялся за документы. Быстро просмотрел и протянул один лист Сергею.

– Узнаешь? – спросил он, тыча пальцем в распечатанное фото.

– Кто это?

– Великая княгиня Елизавета.

– Я должен был уже видеть ее портрет и узнать ее?

– Не о женщине я, об украшении. – И ткнул толстым пальцем в диадему.

– Это та самая?..

– Да.

– Красивая.

– Серег, ты такой ненаблюдательный, – сокрушенно качнул головой Эдик. – Узнаешь ее, спрашиваю?

– В коллекции Ксении Шаховской похожая была, – протянул Сергей задумчиво.

– Бинго!

– То есть ты думаешь, романовская диадема попала в руки Элеоноры?

– Если меня глаза не обманывают, то да. Но я видел ее всего раз, в кабинете у следователя Головина, когда мы найденную Анютой коллекцию делили. Помню, она привлекла мое внимание. Большая такая, довольно грубая. Теперь понятно, почему она изяществом не отличалась. Потерялась бы под высокой прической и фатой.

– Ее никто из нас не выбрал. Так что диадема осталась у Ани.

– Где она ее хранит?

– В сейфе, наверное. Как и остальные драгоценности.

В этот момент снова зазвонил телефон Эдика.

– Второй из ларца, – сказал он и перед тем, как принять звонок, сунул в пасть Данилки еще одну кость. – Слушаю тебя, Паша.

– Извините, вы больше пиво не будете? – спросил у Сергея Саша. Или первый из ларца.

– Нет.

– Можно я глотну? В горле пересохло.

– Конечно.

Бугай схватил стакан и выплеснул оставшееся в нем пиво себе в глотку. Сергей не успел предупредить его, что напиток не безалкогольный. Но потом подумал, что сто пятьдесят миллилитров пятиградусного пива никак не повлияют на организм стодвадцатикилограммового Санька.

Отрадов отвлекся и не заметил, как Эдик закончил разговор с Пашей, длившийся от силы пару минут.

– Трапеза окончена. Встаем и уходим, – сказал Эдик, щелкнув пальцами в направлении администратора.

– Что такое?

– За Аней сегодня следили. Вели ее до работы.

– Кто?

– Пашка пробивает автомобильные номера. Но и это еще не все. Сейчас к Ане нагрянули гости.

Отрадов напрягся.

– Да не ссы, Серега! Это всего лишь моя дочь.

– Ева приехала к Ане? Но зачем? Она же ее терпеть не может.

– Сдается мне, все дело в романовской диадеме.

– Мы едем к Моисеевым?

– Куда ж еще?

Эдик достал кошелек, отмахнулся от Сергея, пожелавшего сделать то же самое.

– Бориска, сколько там с нас?

Парень тут же подскочил с кожаной папкой в руке. Вульф глянул на счет, затем сунул в папку несколько купюр и еще одну – голубую, как успел заметить Сергей, в карман Бориски. То есть две тысячи. Сумма не такая уж и внушительная для такого богача, как Эдуард Петрович Новицкий, но явно больше, чем десять процентов от заказа.

Бориска точно обрадуется.

Маняша

Сегодня на ней была другая блузка. Не серая и не в горох. А пепельно-розовая и полупрозрачная. Купила год назад, повинуясь порыву. Увидела на манекене, решила, что цвет совершенно точно ее, и взяла, не померив. Дома накинула поверх пижамной майки. Убедилась, что сидит отлично. Но как носить ее с одним лифчиком, без топика или боди? Нет, не вульгарно, ибо вульгарности Маша и на дух не выносила, но очень уж пикантно. Пришлось убрать блузку в шкаф до лучших времен. Пока попадется на глаза какой-нибудь «чехольчик» под нее. Топик, боди… Бронежилет!

Когда Маняша явилась на работу в этой блузе, надетой всего лишь на лифчик, все ахнули… В ее воображении.

Мария Корчагина ходила по лаборатории в халате, а на работу притопала в плотном кардигане. Утром было прохладно, пришлось утеплиться. А скорее, прикрыться, чтобы никто не увидел ее «наливных яблочек». Маняша знала, что у нее хорошая грудь. Небольшая, но упругая, симметричная. Это подтверждал ее любовник. Он губ оторвать не мог от Машиных прелестей. О глазах и речи нет! Прожигал взглядом через халат и облизывался. Просил иногда (в рабочее время) снять белье, чтобы соски проступали. Или наоборот, заковать бюст в лифчик «пуш-ап», чтобы Машины округлости возносились к подбородку и колыхались. Но она на провокации не поддавалась. Для нее рабочий процесс был важнее. На сисечки-писечки можно отвлечься, конечно, но минут на пять. А если она лифчик снимать будет, а потом следить, чтобы коллеги ее распущенности не заметили, а потом снова надевать… Это ж сколько времени впустую уйдет? А исследования как же? Вот после работы, пожалуйста. Мария готова была представать перед любовником и голой, и в провокационном белье. Но тот в последнее время от свиданий отлынивал. Ему интереснее было зажать Маняшу где-нибудь в кулуарах, облапать и на этом остановиться. Без пяти минут доктор Корчагина все понимала. Претензий не имела. К будущему бывшему испытывала уважение. Но, черт возьми, так хотела, чтобы кто-то кроме него оценил ее «наливные яблочки», а ее саму облапал, но с продолжением!

«Мне нравится Михаил, – сделала из всего этого вывод Маша. – И я хочу, чтобы он мне вдул!»

Ее альтер-эго удивленно переспросило:

«Вдул? Ты уверена?»

«На все сто», – твердо сказала Маша.

Ранее она подобных жаргонизмов не использовала. Да и вообще никаких не использовала. Мария Корчагина, без пяти минут доктор наук, не только говорила, но и мыслила правильно. На великом и могучем русском языке, согласно заветам классиков.

В общем, Маняша с утра была фраппирована собственным подсознанием. Или, говоря современным языком, расколбашена. Поэтому надела полупрозрачную блузку.

А когда шла от метро к скверу, набралась смелости и сняла кардиган. Шея зудела так, что хотелось разодрать ее в клочья. Всему виной, конечно же, стресс. Маняша волновалась, и на коже проступала аллергия. Как назло, вылезла там, где особенно не надо. Сыпь под одеждой спрятать легко. Но если лето и у тебя много частей тела открыто, то беда. Красные пятна ничем не прикрыть.

Маняша почему-то думала, что Михаил не придет. Хоть и нарядилась, и разнервничалась, но готовила себя к худшему.

А он ждал ее у лавочки. Стоял – не сидел. Маша сначала подумала, курит. Но нет, грыз кукурузные палочки. Одет вообще не так, как вчера: в джинсы и кожаную куртку. Причесан тоже иначе, а точнее, не причесан вовсе. Лохматый и какой-то шальной. Интересный.

– Я бы не узнала вас, если бы не готовилась к встрече на том же месте в тот же час, – сказала Маша.

– Добрый вечер, – поприветствовал ее Михаил. – Прекрасно выглядите. Даже несмотря на это, – он указал на ее шею. – У вас крапивница, не чешите. Давайте, я дам таблетку. Я тоже аллергик, у меня постоянно что-то воспаляется.

– Уже выпила, – сухо ответила Маша.

Столь пристальное внимание к ее недостаткам Машу расстроило. Но потом она саму себя одернула: тебе не нравилось, что он похож на персонажа дешевой мыльной оперы, а теперь, когда он обычный, ты тоже недовольна? Да что с тобой не так, без пяти минут доктор наук Корчагина?

– Предлагаю пойти в кафе, – сказал Михаил. – Не на лавке же сидеть, как вчера.

– Вы обещали принести мне альбом.

– Помню.

– Я что-то не вижу у вас в руках ничего похожего.

– Не вернули мне его. Увы! Давал другу, а он, гад такой, зажал. Обещал привезти сегодня днем, но теперь трубу не берет.

– У вас фан-клуб Кон-Невского?

– Нет, – улыбнулся Михаил. – Его фанат только я. Но активный. Пытаюсь приобщать друзей к прекрасному.

– У вас получается.

– Не очень.

– Как же? Раз друг альбом зажал, значит, он ему понравился.

– Он вернет.

– Зачем вы приехали, раз альбома нет?

– Телефона вы не оставили, позвонить не мог. Да и как не явиться на назначенную встречу? Так что, идем в кафе?

Маняша хотела отказаться. А потом решила принять приглашение. Зря, что ли, блузку нарядную надевала?

– Я бы выпила чаю, – сказала Маша.

– А я бы поел. Голодный как волк. Есть поблизости какое-нибудь приличное заведение?

– Без понятия. Я не хожу по кафе. Но вот там, – она указала на ближайший дом, – есть «Макдоналдс». Любите гамбургеры?

– Нет. Да и чая, как мне кажется, в «Маке» нет. – Михаил огляделся. – Где-то я видел симпатичную вывеску… Ага, вон! Кафе «Кренделек». Наверняка там отличная выпечка. Пошли?

Маняша кивнула, и она направились к кафе.

– Перейдем на «ты»? – предложил Михаил. – А то я не очень все эти церемонии люблю.

– Вчера мне так не показалось.

– Костюм обязывал. Да и весь имидж в целом. Я же артист. Вживаюсь в образ по системе Станиславского.

– Сейчас ты примеряешь на себя роль байкера?

– Нет, перед тобой настоящий я.

– И где твой мотоцикл?

– В гараже. Он у меня старенький, ломается постоянно. Поэтому пока езжу на метро. Или на машине друга, того самого, что зажал альбом. Дает мне иногда погонять.

– А я не умею водить. И учиться не хочу.

– Почему?

– Если за руль сяду, крапивница вообще проходить перестанет. Я когда нервничаю, покрываюсь пятнами.

– То есть сегодня ты нервничала? – И посмотрел хитро, будто решил, что из-за него…

Конечно из-за него. Но в этом Маняша никогда не признается.

– Нет, я апельсин съела. Знаю, что нельзя, но так захотелось.

– А у меня на орехи аллергия.

– У меня тоже. Распухаю от них. Моя прабабка…

– Крестовоздвиженская?

– Точно. Так вот она таких, как мы, гнилыми называет. Говорит, в ее время никто не страдал от аллергии.

– А также от мигреней и депрессий? Мой дед твердил то же самое. И едко хохотал при слове «стресс». Считал, что ГУЛАГ кого угодно излечит от всех болезней.

Тем временем они дошли до кафе. Михаил открыл перед Маняшей дверь и пропустил ее вперед. Костюм костюмом, а хорошие манеры он продемонстрировал и в косухе с джинсами.

Заведение оказалось миленьким. Чисто, светло, пахнет вкусно. На столах скатерти в горох и горшки с цветами. На официантках фартучки с оборками. Та, что подошла к ним, была пухленькой и румяной. Лучше и придумать нельзя для кафе, которое специализируется на выпечке.

Миша заказал расстегай и бульон с яйцом и зеленью. Маняша ватрушку и чай.

– Вчера с мамой поговорила, – сообщила она. – Спросила, не было ли в нашем роду князей.

– И что она ответила?

– Как и я, посмеялась. Но потом мы с ней пришли к тому, что моя прапрабабка…

– Не Крестовоздвиженская? Она просто «пра».

– Точно. – Официантка принесла квасу. Сказала «за счет заведения» и разлила по стаканам. – Мать моего прадеда, к которому меня отвозили почти каждое лето.

– Куда?

– В село под N-ск.

– Анненковы обитали в тех краях. Причем не одна ветвь рода. Несколько.

– Да, я «загуглила». Один из них был декабристом и после ссылки в Сибири осел в N-ске вместе с семьей. У него было четверо детей. Сколько внуков, не написано, а уж о правнуках и речи нет. Вполне возможно, моего деда Федора родила одна из Анненковых.

– Деда уже нет в живых?

– Давно.

– Нет сожаления о том, что мало говорили с ним? Мы ведь всегда от стариков отмахиваемся. Они что-то рассказывают, а нам не то чтобы неинтересно, просто некогда.

– Ты прав. Мы невнимательны к нашим предкам. Но дед Федор был молчуном. Как раз я к нему постоянно с расспросами приставала, а он мое внимание перенаправлял на другое.

– Например?

– Мы с ним аппаратуру чинили. А еще собирали. Робота построили, который поливал грядки. Я им дистанционно управляла. С крыльца. Он по огороду катался, а я его направляла. Сейчас этим никого не удивишь. Роботы-пылесосы, летающие дроны, гироскутеры имеются в каждой пятой семье. Но в моем детстве ни у кого не было механического поливальщика, которым можно было управлять при помощи пульта от «Денди».

– Надеюсь, именно тебе дед его оставил? – хохотнул Миша. – А то вдруг этой супертехнологией завладел кто-то другой.

– Даже не знаю. Это уже без смеха. Думаю, что дом и все его содержимое сыреет, гниёт, истлевает… Или уже… отсырело, сгнило, истлело. Возможно, сгорело.

– А хочешь, сгоняем туда?

– Я собираюсь.

– Когда?

– Вчера билеты смотрела. Через пару-тройку дней закажу и отправлюсь. У меня отгулов много накопилось, а еще половина отпуска за прошлый год.

– Часто ты вот так срываешься куда-то? Через пару-тройку дней?

– Бывало.

– И что, совершала задуманное?

– Не всегда, но…

– Брось, Маш. Скорее всего, появлялись дела, которые, как ты себя убеждала, нельзя отложить. Иначе не копились бы у тебя отгулы и отпуска.

– Я много работаю и пишу докторскую, – возмутилась она. – Если я не нахожу времени на что-то, значит, занята чем-то куда более важным.

– Ты только не обижайся, но я вот что скажу: кто хочет – ищет возможности, кто не хочет – причины.

– Сократ.

– Чего?

– Изрек эту фразу.

– Серьезно? А я думал, это просто популярный статус «ВКонтакте». – Он допил квас и вооружился ложкой. Им как раз принесли еду. – Мы постоянно что-нибудь да откладываем на завтра. А жить надо сегодня, сейчас.

– Этому мешают обстоятельства. – Маняша взяла ватрушку. Теплую и умопомрачительно пахнущую ванилью. – И обязательства. Перед родными, коллегами, самой собой.

– Если мы сейчас сядем в машину и поедем в сторону N-ска, то будем в городе через пять-шесть часов. Сколько от него до поселка? Ты название не сказала.

– Решетово. Он ближе к Москве, чем N-ску. Но поезд только до города, и надо еще на автобусе в обратном направлении восемьдесят километров ехать.

– Еще лучше. Если в девять выехать, к двум-трем прибудем. Дом осмотрим, на кладбище сходим. Потом я посплю немного, и в обратный путь. К ночи будешь дома. И послезавтра на любимую работу пойдешь. Всего-то и уйдет один отгул.

– Нет, я так не могу.

– У тебя что, дома дети плачут?

– Детей у меня нет. Но я живу с мамой…

– Которая довольно молода, так? Тебе лет двадцать семь, ей от силы шестьдесят.

– За двадцать семь спасибо, но мне больше. А маме меньше. Но я никогда вот так не срывалась.

– Что мешало?

– Я же говорила тебе.

– Об обстоятельствах и обязательствах? Но мы уже выяснили, что ты затратишь на поездку чуть больше суток. Ни твоя диссертация, ни мама не пострадают, если ты на столь недолгое время уедешь из города. И да, спонтанно. Но если тебе несвойственны такие порывы, придумай убедительную причину. Одну для мамы, другую для начальника. Например, ночую у подружки и поднялась высокая температура.

– Тебе все это зачем?

– Что «это»?

– Ты вызываешься меня отвезти. Крутить баранку пять часов туда и столько же обратно без надежды заработать. За бензин и питание я заплачу, тут без вопросов, но сверху не дам. Сменить за рулем не смогу, поскольку прав не имею. Вот и спрашиваю, зачем тебе это?

– Нравишься ты мне. Хочу тебя растормошить, чтобы порадовать.

– И только?

– А этого мало?

– Думаю, да.

– Хорошо, давай еще накидаю. Причина первая: я в ближайшие пару дней абсолютно свободен. То есть никаких дел, зато масса свободного времени. От скуки могу забухать. Но нельзя, потому что в воскресенье я должен вести мероприятие и выглядеть хорошо.

– Принимается. А вторая?

– Все, что связано с моим кумиром Кон-Невским, интересует меня безмерно. Вот ты фанатела по кому-нибудь?

– По Дмитрию Рожанскому.

– Это актер или певец? Что-то имя незнакомое.

– Между прочим, он был учеником Попова.

– Олега? Клоуна?

– Изобретателя радио.

– Забыл, что имею дело с женщиной, которая работает над докторской диссертацией. Хотя есть у меня знакомая – кандидат экономических наук. Но она обожает Сергея Жукова. Это певец, если что. Солист группы «Руки вверх».

– А Рожанский – радиофизик. Его метод был основой для расчета антенных систем. Считай, благодаря ему наш робот-огородник не дал посохнуть огурцам и редису.

– Тебе интересно было бы узнать что-то новое о своем кумире?

– Я хорошо знакома с его биографией. В ней нет «темных пятен». Но мысль твоя мне ясна. И, кстати, я тоже люблю Жукова. «Крошку мою» я сделала рингтоном на своем первом телефоне.

– Ты мне Сережей Жуковым зубы не заговаривай! Едем в Решетово?

– А едем! – удивила она саму себя. – Только на чем?

– На машине друга.

– Он тебе альбом не отдал. А машину одолжит?

– Я сам ее возьму. Знаю, где стоит. И запасные ключи имеются.

– Тогда ты за ней, а я домой. Нужно переодеться.

– Пока ходишь, передумаешь.

– Но я же не могу так… – Она указала на себя двумя оттопыренными большими пальцами.

– Почему?

– Я с работы, и одежда не подходит для путешествий.

Но Михаил с ней не согласился:

– На тебе удобная обувь. Есть кардиган. В сумке таблетки, телефон, кошелек. Кстати, денег я с тебя не возьму. Но они, безусловно, придадут тебе уверенности. Путешествовать без гроша для такого человека, как ты, не только странно, но и страшно.

– А для такого, как ты?

– Привычно. Я спонтанный, немного авантюрный.

– Я заметила, – улыбнулась Маняша.

Еще вчера она подумать не могла о том, что когда-нибудь познакомится с подобным субъектом. В ее размеренном упорядоченном мире и люди были такие же, как она сама – спокойные и на все сто процентов предсказуемые. Разве что мама была другой, но ее Маша не понимала. И, что греха таить, осуждала. Только не признавалась в этом. И вдруг… Захотела побыть не собой, а ею. Примерить на себя ее роль бесшабашной свободной женщины. Когда, если не сейчас? Пока молодая. И бездетная. С кучей нерастраченных отгулов…

И эмоций.

– Какая машина у твоего друга? – спросила Маняша, доев ватрушку.

– Старый «Фольксваген». Страшненький, но резвый. А что?

– В нем есть магнитола?

– Кассетная.

– Жаль, нет «Bluetooth». Хотела мчаться по шоссе под «Крошку мою». – Она поймала его недоуменный взгляд. – В моем телефоне есть эта песня.

– Я найду для тебя радио «Ретро FM».

– Тогда погнали.

– Подожди, я еще кулебяку не доел.

Маняша взяла недоеденный кусок с тарелки, положила на бумажную салфетку и сунула в руку Михаилу. После этого сказала:

– Если мы не уйдем сейчас, я передумаю.

– Понял, – кивнул он и крикнул официантке: – Девушка, счет!

Аня

Она закончила раньше, чем планировала. Но не обрадовалась, потому что намеченную работу не выполнили, а приостановили из-за проблем с поставщиком. Те растения, что должны были доставить сегодня, так и не привезли.

Аня, хоть и расстроилась, скандалить не стала. Какой смысл? Ровным голосом она сообщила менеджеру фирмы, что если завтра она не получит желаемого, то подаст в суд, а поскольку ее муж владеет юридической фирмой, то… Сами понимаете…

Они понимали и пообещали исправиться. А чтобы важный клиент не держал зла, привезти несколько туй в подарок.

Домой Аня вернулась часам к пяти. Отца не было. Данилки тоже. Осиротевшие кошки сидели у двери, ждали Сергея. А вместо него явилась Аня. Возмущенно поорав, Юнона и Авось направились в кухню. Знали, что там их сейчас порадуют. И Анна на самом деле собиралась это сделать. По пути она заехала в супермаркет и набрала два пакета продуктов. У нее гость, а холодильник полупустой. Неправильно. Аня много чего купила, в том числе и куриные сердечки. Отец любил их тушеными с фасолью. Кошаки же обожали сырыми. Ветеринар не советовал Ане кормить сиамок субпродуктами и уж тем более не давать термически необработанные «деликатесы». Отказать категорически, и все тут. Но она все равно иногда баловала кисок запретными лакомствами. Сегодня был именно такой день, когда можно.

Водрузив пакеты на стол, она пошла в гардеробную, чтобы переодеться в домашнее. А когда вернулась в кухню, кошаки уже вовсю орудовали сами. Привлеченные запахами, они забрались на стол и совали узкие морды в пакеты.

– Брысь, – прикрикнула на питомцев Аня. Но те только ушами повели. Пришлось обоих скидывать, рискуя получить царапины.

Убрав ненужные сейчас продукты в холодильник, Аня приступила к приготовлению ужина. Поскольку второе будет сытным, она задумала легкий томатный супчик и простой салат из овощей. А чтобы кошаки не мешали, дала каждому зверю по семь сердечек. Авось свои быстро слопал. Юнона же кушала медленно, поскольку пищу подцепляла лапой. Нанизывала на коготки и отправляла в пасть. Брат смотрел завистливо, но покуситься на ее порцию не смел. Юнона Авосю спуску не давала. В их паре верховодила она.

Аня первым делом взялась за суп. Он готовился быстро, но долго охлаждался. Перед тем как загрузить помидоры в блендер, она порезала их на четыре части. Последний томат, как назло, оказался таким спелым, что брызнул соком. Несколько капель попало на футболку, заляпав ее не только жидкостью, но и семечками. Аня решила переодеться после того, как все приготовит, за что чуть позже и поплатилась…

Прошло минут двадцать. Суп сварился, сердечки были отправлены в кастрюлю и поставлены на огонь. Аня резала овощи для салата, когда в дверь позвонили. Она решила, что отец забыл ключ. Кошки тоже ждали Сергея, поэтому бросились в прихожую вместе с хозяйкой. Распахнув дверь, Аня еле сдержала возглас удивления. За порогом стоял не Сергей Отрадов, а человек, которого она надеялась никогда больше не встречать…

Ефросинья Новицкая.

Она же Ева Шаховская.

Соперница.

Вместе с ней консьерж. В их доме эту функцию выполняли не пожилые ворчливые тетушки, а люди с военной подготовкой и лицензией на ношение оружия.

– Анна Сергеевна, здравствуйте, – поприветствовал он хозяйку квартиры. – К вам гости.

– Обычно вы сообщаете мне о них по домофону, – проговорила Аня. – А тут решили сопроводить до квартиры?

– Не сердись на него, – защебетала Ева. – Юрик мой поклонник.

Юрик, значит? А меж тем дяде было уже за пятьдесят. И он ветеран двух чеченских кампаний.

– Мне так жаль, что вы перестали выступать, – вздохнул тот. – Может, вернетесь еще на сцену?

– Если бы я знала, что у меня есть такие фанаты, как ты, давно бы сделала это! – Ева потрепала Юрика по щетинистой щеке и спросила у Ани: – Я могу войти?

Та посторонилась. Чуть вспотевшая, босая, одетая в домашние бриджи и заляпанную футболку, она представляла жалкое зрелище, как ей самой казалось. В отличие от визитерши. Ева Шаховская выглядела роскошно. Одета элегантно и сдержанно, а не как раньше – кричаще сексуально. Причесана тоже скромно. Накрашена по минимуму: на ресницах тушь, на губах розовый блеск.

Постарела, отметила Аня. Но не подурнела. На ее взгляд, стала даже привлекательнее. Но выглядит на свой возраст. Сколько ей? Сорок один? Или больше?

А Аня по-прежнему казалась молоденькой девочкой. Даже после рождения двойни никто не давал ей больше двадцати семи. Хотя ей уже исполнилось тридцать четыре.

– Дома никого? – поинтересовалась Ева, оглядевшись.

– Кто тебе нужен? – вопросом на вопрос ответила Аня.

– Ты.

– Не мой муж?

– О, давно нет, – коротко рассмеялась та. – Предложишь гостье какой-нибудь напиток?

– Чем угостить?

– Чаем.

Аня пригласила Еву в кухню.

Сначала была мысль провести кузину в гостиную. А самой сбегать и переодеться в чистое. Но потом Аня решила: нечего бисер перед свиньями метать. Да, если бы Ева явилась на полчаса раньше, было бы лучше. Аня тогда была стильно одета, накрашена, обута, в конце концов. На каблуках она лишь немного ниже Евы. Без них – дышала ей в пупок. Но это ее дом и ее правила, и незваной гостье придется принять их или уйти.

Поэтому, перед тем как провести Еву в кухню, твердо сказала:

– У нас принято разуваться, – и достала тапочки.

Ева скинула изящные бежевые лодочки на высоком каблуке. Естественно, с красной подошвой. Кому, как не ей, носить «Лабутены».

– Этого не надо, – отмахнулась она от тапок и пошлепала по паркету босиком. Ступни у нее оказались идеальными. Не скажешь, что постоянно на каблуках ходит: ни деформации, ни шишек.

– Как ты узнала, где меня найти? – спросила Аня, схватив фартук и повязывая на себя. Хоть как-то закроет пятно на футболке.

– Ты оформляла сады нескольким моим рублевским подружкам. А твой муж отстаивал их юридические интересы. Это было легко.

Она уселась на высокий крутящийся табурет у барной стойки. Поставила локти на столешницу, лицо опустила на сжатые кулаки и принялась рассматривать Аню. Делала это открыто. Можно даже сказать, демонстративно. Хотела смутить. Но Аня смогла сохранить невозмутимость. Включив чайник, она вернулась к нарезке овощей.

Ева была не только соперницей. Еще и той, для кого Аня оставалась рванью из коммуналки. Иначе, как чмошницей, сестрица ее не называла. Все встречи двух внучек Элеоноры Георгиевны заканчивались скандалом. И Ева такими помоями обливала Аню, что та потом неделями отмывалась.

Сейчас же она вела себя прилично. И это настораживало больше.

– Какой чай заварить? – поинтересовалась Аня, когда вода закипела.

– Черный.

– У нас много сортов. Выбери сама. – Она достала с полки деревянную шкатулку с настоящей коллекцией разнообразных чаев. Набор этот стоил дорого и был куплен специально для гостей. Сами Моисеевы пили обычный «Ахмад», заваривая его в ситечках.

Ева пробежала пальчиками по мини-упаковкам, вынула из коробки одну из них. Аня налила кипяток в чашку, которую поставила перед гостьей.

– Мне, наверное, нужно для начала извиниться, – проговорила Ева, поболтав пакетиком в кипятке.

– За что?

– За все. Я вела себя с тобой как настоящая сука.

– Только со мной? – усмехнулась Аня. Она чувствовала себя все более уверенной. Бесспорно, она не так красива и сексуальна, как Ева. У нее нет ни стиля, ни грации. Она не звезда. Но сейчас Аня готовит ужин любимому папочке. У нее муж и двое детей. А Ева одна-одинешенька. Да, у нее куча поклонников и жив отец, но всем им нет до нее никакого дела. Даже Батыр, парень, рассмотревший в этой суке нечто хорошее, бросил ее. Об этом Аня узнала, подслушав сплетни тех самых рублевских подружек.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Если об оскорблениях, которыми ты меня осыпала, то это дела давно минувших дней.

– Я мужа у тебя увести пыталась, – напомнила Ева.

– Но не увела же, – беспечно пожала плечами Аня. Как будто ее это совершенно не трогало. – Мой муж – лакомый кусочек. На него рот кто только не разевает.

– То есть ты на меня зла не держишь?

– Честно говоря, я о тебе даже не вспоминала все эти годы, – соврала она.

Ева не поверила. Скорчила саркастическую гримаску и принялась за чай. Он еще не остыл, поэтому ей дался только один глоток.

– Зачем ты пришла? – спросила Аня, сбросив овощи в салатник. Хорошо, что разговор велся за готовкой, и она знала, куда деть руки и на что посмотреть. Стопроцентную уверенность в себе пока обрести не получалось.

– Есть предложение.

– Какое?

– Помнишь день, когда мы в кабинете следователя Головина делили бабкино наследство?

– Не мы – вы.

– Пусть так. Ты нашла фамильные драгоценности, которые старая ведьма завещала нам, своим потомкам. Тебе большую их часть. А главное – фамильный гарнитур. Нам – по одной вещи на выбор.

– И ты чуть не подралась с Петром из-за колье Шаховских. Но вынуждена была взять другое, кажется, с рубиновыми розами.

– Вот оно, – сказала Ева и, расстегнув сумочку, достала украшение.

– Ты носишь такую дорогущую вещь с собой?

– Никто же не знает, что она со мной, – пожала плечами Ева и разложила колье на салфетке. От украшения невозможно было отвести взгляд: затейливое, яркое. И стоило как квартира. А может, и две.

– А если сумку вырвут?

– Мне по жизни везло, меня ни разу не грабили. Но на всякий случай я его застраховала. Как и многие антикварные вещи, которыми я владею.

– Зачем ты привезла колье? – Аня сняла крышку с кастрюли, потыкала сердечки вилкой.

– Хочу обменять его.

– На фамильное, конечно же?

– Не угадала. Даже если бы ты мне его отдала, не взяла бы.

– Лукавишь.

– Можешь не верить, но я честна. Из-за него столько моих нервных клеток погибло, что оно мне отвратительно. А еще в него был вправлен камень, из-за которого убили моего брата.

– Тогда на что бы ты хотела обменять свое колье?

– На диадему. Помню, была такая среди бабкиных цацек. Скромненькая, даже скучная. И камни в ней небольшие. Поэтому я выбрала сногсшибательное колье. Но мой стиль изменился, если ты заметила.

– О да, теперь ты элегантна и сдержанна.

– Спасибо, я к этому и стремилась. Но, когда добилась нужного результата, оказалось, что моему новому имиджу имеющиеся украшения не соответствуют. Гардероб, прическа, макияж, это мелочи. Поменять все это нетрудно. Даже машину! Я сменила и ее. Отказалась от агрессивных черных внедорожников и пересела на элегантный седан. С украшениями дела обстоят хуже.

– Почему?

– Я не люблю новодел. Пусть и дорогой, брендовый. Меня осыпали изделиями от «Картье» и «Шопард», но я мало что себе оставляла. Обычно относила подарки обратно в магазин, чтобы вернуть деньги. Антиквариат – вот это мое. Я годами собирала коллекцию, которой можно было бы гордиться. Естественно, она не идет ни в какое сравнение с той, что владела наша прапрабабка Ксения Шаховская, и все же…

– Пока я не понимаю, в чем проблема. – Аня подошла к холодильнику, достала хрустальный кувшин с ледяной водой и налила себе стакан. Стоя у плиты, она вспотела еще больше и казалась самой себе жалкой, как мокрая курица.

– Все украшения, что я приобретала, были массивными, яркими, необычными… Кричащими! Как это колье с розами. Я ничего из своей коллекции не могу носить сейчас.

– А диадему будешь? – поразилась Аня.

– Да. На торжественные мероприятия в Дворянском собрании. Вчера, к примеру, я присутствовала на одном таком. И вынуждена была украсить прическу массивным гребнем, потому что у меня нет диадемы.

– У меня тоже.

– Как? – Лицо Евы вытянулось. – Но она же была…

– Мы продали ее. – Аня солгала так легко, что даже гордость за себя испытала. Всегда думала, что не умеет обманывать и не научится никогда. А оно вон как вышло! – Вещь бесполезная для нас. Никто из семьи Моисеевых не является членом Дворянского собрания.

– Но у вас растет дочь… И когда-то она станет дебютанткой и пойдет на бал. Эта традиция возобновлена. Не только аристократы выводят своих юных дочерей в свет, но и обычные богачи, звезды шоу-бизнеса, политики.

– Не думаю, что папа поведет Элеонору на такое мероприятие. Но даже если такое и случится, не дело девочке носить на голове целое состояние. К тому же диадема тяжеленная, в ней точно невозможно вальсировать.

– И кому вы ее продали?

– Петр этим занимался. Я не знаю.

– Это же твое наследство! Неужели тебе все равно, кто им завладеет?

– Если честно, то да. Но я сейчас припоминаю, что диадему купил какой-то богатый китаец.

– Как же так? – вскричала Ева нервно. – Это же историческая ценность! Раритет.

– Разве? – невинно поинтересовалась Аня. – Ты что-то знаешь о диадеме, чего не знаю я?

– Нет, – поспешила развеять ее подозрения Ева. – Но она же старинная. Разве можно такие вещи продавать иностранцам?

– Раз сделка состоялась, значит, да. Петр все делал по закону.

– Деньги ты хотя бы получила за диадему? Или твой муж потратил их по своему усмотрению?

– Он положил их на наш общий счет.

– И сколько?

– Достаточно. Мы откладываем на образование детей. Вырученной суммы хватит на то, чтобы выучить обоих. А еще проценты набегут… В общем, диадема принесла пользу после того, как ее продали. А так лежала бы в сейфе или банковской ячейке, сжирала бы деньги за страховку, как твое прекрасное колье.

Ева очень расстроилась, это было видно по ее лицу. Княжна Шаховская изо всех сил старалась не показать своих чувств, но у нее не вышло. Уголки губ чуть опустились, щечки напряглись. Впервые Аня подумала о том, что уколы красоты не такое уж большое зло. Если б Ева делала инъекции, то ей проще было бы скрывать эмоции. Раньше могла держать лицо, теперь нет. А таким стервам, как она, без маски не прожить. Значит, нужно либо обращаться к косметологам, либо добреть…

– Что ж, спасибо за чай, – проговорила Ева, отодвинув чашку. – Мужу привет.

– Передам.

Гостья сгребла колье и сунула его в сумку. Затем сползла со стула и направилась к выходу.

– Ты знаешь, что Суханского убили? – поинтересовалась Аня, двинувшись следом, чтобы проводить Еву до двери.

– Кто это? – рассеянно спросила она.

– Человек, застреливший твоего брата.

Ева замерла, затем резко обернулась:

– Он же в дурке. Кто-то из психов его?..

– Нет, Марка выпустили еще в прошлом году.

– Не знала. А ты откуда?..

– Головин звонил утром. Или ты и его не помнишь?

– Хотела бы забыть. Но Бармалей меня чуть за решетку не упек. И в «обезьяннике» продержал день. С проститутками и бомжихами. – Она передернулась, вспомнив об этом. – А Марка… Суханского ведь так звали? – Аня кивнула. – Его кто грохнул?

– Расследование только началось.

Они вышли в холл. Кошки сидели у двери. Аня думала, ждут своего любимого человека, ан нет…

Юнона и Авось терзали туфли Евы.

Увидев это, она закричала, замахала на них сумкой. Кошаки брызнули в разные стороны. Юнона унеслась в кухню, Авось в детскую. Если бы дома был Данилка, они помчались бы туда, где находился он, и спрятались бы за его большим и лохматым телом. Хитрые кошаки позволяли ему себя защищать. Пес не проявлял агрессии ни к хозяевам, ни к гостям, но с таким укором смотрел на тех, кто желал наказать наглецов, что им все прощалось.

– Вот твари, – выругалась Ева, склонившись над туфлями. Шикарные «Лабутены» были изгрызены и измусолены. – Испортили мне новые туфли.

– Мне так жаль, – выдохнула Аня. – Я возмещу ремонт. Пришли чек мне, я оплачу.

Ева взяла туфлю кончиками пальцев и приподняла:

– Да они же в них еще и нассали!

– Тогда куплю тебе новые. Какой размер?

– Тридцать девятый.

– Я пришлю тебе их с курьером.

Ева разразилась матерной тирадой. Внешне она, может быть, и изменилась, превратившись в настоящую леди, но, по сути, осталась все той же хабалкой.

– Еще раз повторюсь, мне очень жаль.

– Да пошла ты!

Ева сунула ноги в отвергнутые до этого тапки и выбежала за дверь.

Когда Аня заперла дверь, из кухни показались кошаки. Две пары раскосых голубых глаз пристально следили за хозяйкой.

– Что вылупились? – рявкнула на них она. – Натворили дел? Испоганили туфли за полторы тысячи долларов! Никогда в отличие от Данилки не грызли обувь, а тут вдруг начали. И нужду справляли только в мои тапки, а тут в чужие «Лабутены».

Юнона, как показалось Ане, улыбнулась. Хозяйка все поняла. Это был подарок ей. Не имея возможности принести к порогу задушенную мышь или воробья, ее питомцы растерзали туфли «врагини».

– Ладно, пойдемте я вам еще сердечек дам, – рассмеялась Аня. – Как знала, что нужно вам еще немного оставить…

Сергей Отрадов

Он не стал звонить Ане, чтобы предупредить, что приедет не один. Решил сюрприз сделать.

В квартиру они зашли вдвоем с Эдиком (Пашу и Сашу оставили у подъезда, а Данилка – не в счет). К Сергею тут же бросились мурлыкающие Юнона и Авось.

– До чего же уродливые твари, – поморщился Вульф. – Как можно было завести такого очаровательного пса и столь кошмарных котов?

– Вы с ними поосторожнее, Эдуард Петрович, – проговорила Аня, показавшись из кухни. – Они вашей дочке «Лабутены» изгадили.

О том, что Ева уехала, Новицкий и Отрадов знали. Один из «одинаковых» сообщил.

– Привет, Анюта.

– Здравствуйте, рада вас видеть, – она подошла и обняла Новицкого. Сергея кольнула ревность. Аня очень тепло относилась к Вульфу. Как к отцу. Но у нее уже есть папочка, и это он, Сергей Отрадов. – Голодные? Как раз ужин поспел.

– О нет, мы сыты.

– Жаль, я и салат, и суп, и второе приготовила. Зря, выходит, старалась.

– Я поем, – успокоил ее Сергей. – Что нужно было от тебя Фросе?

– Папа, ты не поверишь! Благодаря Еве я знаю, что за сокровище интересовало того старика.

– Диадема?

– Да, – растерянно протянула Аня. – А ты откуда знаешь?

– Можно глянуть на нее? – спросил Вульф.

– Конечно. Я сейчас… – И убежала в гостиную.

А Эдик, Сергей и троица домашних питомцев отправились в кухню. Там пахло тушеным ливером. Не очень аппетитно. Но Сергей любил внутренности, особенно сердечки и вымя, поэтому не стал морщить нос. В отличие от Эдика.

– Для кошаков требуху готовите?

– Нет, они сырую жрут. А я вареную.

Вульф подошел к вытяжке и включил ее. Аня, судя по всему, забыла сделать это, когда готовила.

Тем временем Аня успела достать из сейфа диадему и водрузить ее на голову. В ней она в кухню и зашла.

– Тяжелая? – полюбопытствовал Эдик.

– Ужасно.

– Позволь?

Аня сняла диадему и протянула ее Новицкому.

Тот принялся крутить венец в руках. И так на него посмотрел и эдак. Подошел к окну и, прищурившись, рассматривал камни на свет. А потом еще и светильник кухонный включил. И вынужден был признать очевидное:

– Ни черта я не разбираюсь в антиквариате и драгоценностях.

– Аня, опись коллекции где? – обратился к дочке Сергей.

– Там же, где и она сама.

– Неси и ее.

– Я и без бумажки могу сказать, что вы держите в руках диадему, изготовленную в середине девятнадцатого века. Материалы: золото, серебро, бриллианты. Центральный в десять карат. Остальные в общей массе тянут на пятьдесят.

– Оценочная стоимость?

– Двести тысяч долларов.

– Всего-то? – не сдержал разочарованного возгласа Вульф.

– Эдуард Петрович, побойтесь бога! – возмутилась Аня. – Это же целое состояние. На двести тысяч баксов можно в Москве хорошую квартиру купить. И две неплохих. В одной жить, другую сдавать.

– Не спорю, сумма солидная. Но если перед нами корона дома Романовых, ее цена должна быть в десять раз больше. Иначе не гонялись бы за ней кладоискатели.

– Значит, не она?

– Опись коллекции кто составлял?

– Антиквар Шац еще при жизни Элеоноры. Бумага была приложена к завещанию.

– А после ее смерти? – Аня покачала головой. Новицкий очень удивился. – Вы пригласили специалиста, чтобы он по-новому все оценил?

– Мне все равно, сколько что стоит. Не собираюсь ничего продавать. Все детям.

– Как же ты застраховала коллекцию?

– Я не… – И посмотрела на Сергея, ища у него поддержки. И отец пришел ей на помощь:

– На общем семейном совете мы решили коллекцию не страховать.

– Да вы, ребята, сдурели? – Вульф всплеснул руками.

– У тебя тоже полно старинных вещей, – напомнил Сергей. – Есть настоящие раритеты. Один такой ты на пальце носишь, – и указал на перстень с изумрудом, который Эдик никогда не снимал. Кольцо изготовили в шестнадцатом веке турецкие ювелиры для султана. – Скажешь, что страхуешь свой антиквариат, не поверю.

– Серег, да кто ж посмеет у меня что-нибудь украсть? Ты чего сравниваешь? Я – авторитет.

– И у нас не посмеют.

– Да, – снова обрела дар речи Аня. – У Петра, между прочим, тоже авторитет.

– Не спорю. Только когда я найду воров… заметь, не если, а когда… то бошки скручу самолично, а он? По судам затаскает?

Ответил ему Сергей:

– Попросит таких, как ты, авторитетных ребят, отыскать вора, а уж потом по судам затаскает. У Петра, я тебе скажу, весьма и весьма обширный круг знакомств. Самые разные люди попадаются. Но вообще дом хорошо охраняется, квартира на сигнализации, драгоценности лежат в сейфе последнего поколения. Так что мы не думаем, что кто-то сможет их выкрасть. Тем более мы не привлекаем к ним внимания. Что неизбежно случилось бы, обратись мы к оценщикам и страховщикам.

– Ты книжку написал о фамильных сокровищах Шаховских и, конкретно, «Славе».

– Книжку я написал о роде. Но в ней несколько глав посвящены драгоценностям и, разумеется, бриллианту. Но если бы ты ее читал, то знал бы, что я допустил, замечу, сознательно, несколько неточностей.

– Ты мне ее дарил. Естественно, я ознакомился.

– Даже с примечаниями?

– Эм… Нет.

– Так вот в них написано, что фамильный гарнитур хранится в краеведческом музее города N-cка, а «Слава» погиб при пожаре.

– Но он же на самом деле?..

– Да-да, – поспешно проговорил Отрадов. – И гарнитур в музее хранится. Только не настоящий. Копия. Причем не драгоценная. И на табличке это написано, а в книге нет.

В этот момент зазвонил Анин телефон. Она радостно воскликнула: «Петр!» – и убежала в спальню разговаривать.

Сергей же решил поесть. Он взял тарелку и наложил тушеных сердечек. Н-да, запашок, конечно, не очень… Вот если бы Аня добавила душистую зелень или чеснок… Дочка неплохо готовила. Только без фантазии. Соблюдала рецепты, а не творила. Поэтому Отрадов решил довести блюдо до ума и полез в холодильник. Чеснок точно должен быть…

– Серега, – услышал он оклик Эдика, – ты видел дефект на диадеме?

– Что, камень выпал?

– Нет, все на месте. Смотри. – Вульф подошел к дяде и указал на внутреннюю сторону ободка. – Что это?

– Проба.

– У тебя как со зрением?

– Хорошо.

– Уверен? Потому что проба – вот, – его палец переместился на другой конец. – Даже две. Одна на золото, вторая на серебро.

– Ты так хорошо видишь, что мелкие цифры различаешь? – удивился Сергей. Эдик, конечно, младше его, но все равно уже мужчина в возрасте, и глаза у него не те, что в молодости.

– Я когда на диете сидел – долго, несколько лет, очень много ел морской капусты и прочих водорослей. Хотел всего лишь похудеть, а еще и зрение поправил. Раньше читал в очках, а сейчас они мне вообще без надобности.

– И что же это за дефект, по твоему мнению? – Сергей вглядывался в отпечаток на металле. И так, и эдак пытался понять, что это такое, но не выходило.

– Как будто было тут клеймо, но от него избавились. Затерли сначала, потом забили.

– Чем?

– Дырки беспорядочные. Поэтому я и говорю, что дефект. Зачем оставлять пробы, а клеймо убирать? Без него ювелирное изделие на порядок теряет ценность. А то и в разы! Взять, к примеру, пресловутые «пасхальные яйца». Их многие ювелиры изготавливали, но ценятся именно те, что имеют фирменный знак «Фаберже».

– То есть, если бы клеймо просто перебили, как номера на двигателях угнанных авто, тогда ладно? Но его уничтожили. Значит?.. – Сергей подумал несколько секунд, но ему пришло на ум лишь одно: – Хотели обесценить вещь!

– Поэтому нужен профессионал, чтобы оценил диадему по достоинству.

– Но клеймо затерто. Как он сможет?

– Современная техника позволяет увидеть, что писали художники на холстах до «Моны Лизы» и «Черного квадрата». И восстановить истинный лик на Туринской плащанице.

– У тебя есть на примете такой человек, кто и в антиквариате разбирается, и имеет нужное оборудование?

– Найдем.

– И доверимся ему? Про моего ассистента Марка Суханского ты, по-видимому, забыл? Тоже с виду был порядочный человек. Но разинул же пасть на наше семейное добро, убил твоего сына Дениску и чуть не угробил мою дочь. – Вульф хотел что-то сказать в ответ, но Сергей не дал, оборвав его жестом: – А если ты сейчас напомнишь о своем авторитете, то я о случае с антикваром Шацем. Помнишь, как ты отнес ему на экспертизу кинжал Эль-Саладина, желая убедиться в подлинности перед тем, как преподнести сирийскому послу. И что в итоге? Кинжал не просто был украден, но и использован как орудие убийства. Твоей, между прочим, матери!

– Ты к чему ведешь, Сережа?

– К тому, что случайных людей привлекать нельзя. Об этом Элеонора, твоя родительница и моя сестра, прекрасно знала. Поэтому драгоценности доверяла лишь проверенным людям. Их описывали, ремонтировали, дублировали и хранили те, кому Лина безоговорочно доверяла. Только поэтому она и смогла сохранить фамильные реликвии.

– И что ты предлагаешь?

– Есть мысль, но она никому не понравится.

– Озвучь.

– Да, Сергей Георгиевич, будьте так любезны, – донесся тихий, но хорошо различимый голос зятя.

Отрадов резко обернулся. Новицкий тоже. Оба подумали, что Петр приехал. Но оказалось, что он обращается к свекру через расстояние. Аня держала телефон на вытянутой руке, и Петр смотрел с экрана.

– И давно ты подслушиваешь наш разговор? – спросил у него Вульф.

– Добрый день, Эдуард Петрович.

– Здорово.

– Меня удивляет тот факт, что вас посвятили в проблемы раньше, чем меня.

– Проблем нет, – заверил его Вульф.

– Конечно же. Всего-то один человек пострадал. И тот – так себе, не особо жалко.

– Тебе Головин звонил? – Сергей больше утверждал, чем спрашивал.

– Он самый. Вы же как два партизана. А я понять не могу, что с Анютой…

– Все с ней нормально. Она под моей опекой. – Сергей покосился на Вульфа. – И под его.

– Поговорим об этом, когда вернусь, – насупился зять. Он был красивым мужчиной, но немного смазливым. В детстве и юности Петра мало кто воспринимал всерьез. Поэтому он и стал таким нарочито серьезным, суровым и требовательным. – А теперь я хотел бы послушать своего тестя. Который намеревался что-то предложить.

Все как по команде посмотрели на Отрадова.

– Подарите диадему какому-нибудь музею, и она сразу перестанет быть вашей докукой. Естественно, нужно сделать это публично. Чтоб все узнали о том, что раритет уже не у вас.

– Мысль хорошая, – заметил Петр. – И почему она не должна нам понравиться?

– Потому что не фиг разбазаривать фамильное добро, – вмешался Вульф. – Мать не за тем все завещала Ане, чтоб она музеям украшения раздаривала. Элеонора с таким трудом сохранила их, а вы хотите взять и с барского плеча подарить!

– Все равно диадема в сейфе лежит, и никто ее не видит, – пожала плечами Аня. – А если мы сделаем так, как говорит папа, ею будут любоваться тысячи людей.

– Нет в ней ничего особенного. В крупных музеях такого добра навалом. Подумаешь, еще одно императорское украшение. К тому же не самое шикарное. Оставьте диадему себе. У вас дети, черт побери! Пока двое, будут еще. Что вы им завещать будете?

– Мы богаты, – напомнил Петр. – Так что за наших детей не переживайте.

– Да, – поддержал его Отрадов. – Все мое движимое и недвижимое тоже им достанется.

– Наши предки тоже были очень богатыми. Имели дома, экипажи, в том числе самоходные, счета в иностранных банках. И с чем остались, когда произошла революция?

– С кастрюлей, набитой драгоценностями, – ответила за него Аня. – И ту чудом уберегли. Всего остального лишились.

– А я о чем?

– Да, пожалуй, диадему нужно оставить детям.

– Если боитесь хранить у себя, давайте мне. Подержу у себя. Верну, как закончится заваруха, не волнуйтесь.

– Эдуард Петрович, что вы такое говорите! – всплеснула руками Аня. – Мы доверяем вам на все сто.

– На девяносто восемь, – поправил супругу Петр. – Но пусть диадема остается в сейфе. А вот Ане лучше переехать.

– К Эдуарду Петровичу?

– Можно и к нему, но я бы рекомендовал Средиземноморье. Отправляйся, Аня, к маме и детям.

– Не могу. У меня заказ.

– Плевать.

– Мне – нет. Я не подвожу своих клиентов, как и ты своих.

– Эдуард Петрович, можете организовать Ане охрану?

– Уже. Серега еще утром связался со мной. За Анютой присматривают весь день, не волнуйся.

– Папа! – возмущенно воскликнула та. – Хватит уже трястись надо мной. Ты еще хуже Пети!

– Потом меня поругаешь. Давайте решим, что делать. Мою идею вы отвергли, так предлагайте свои.

– Первым делом нужно показать диадему специалисту, – сказал Моисеев.

– Да, мы с Эдиком того же мнения. Но ни у него, ни у меня нет знакомых антикваров. Точнее, они есть, но это не те люди, которым можно доверять.

– Ну, у меня есть один. Надежный, в смысле.

– Ты в нем уверен на девяносто восемь процентов?

– На девяносто девять.

– Ого! И кто же это?

– Мой бывший клиент. Всемирно известный антикварный эксперт и коллекционер подсвечников и канделябров.

– И что он натворил?

– Ничего. Разводился. И не желал делить свою коллекцию с супругом, а тот настаивал. Еле отвоевали мы ее. Правда, пришлось особняк отдать и счета распилить, зато ни один подсвечник не попал во вражеские руки.

– То есть нас будет консультировать очередной «голубок»? – поморщился Вульф.

Он к геям относился с брезгливой неприязнью. Но, словно в насмешку, его старший, ныне покойный сын Дусик был, что называется, «заднеприводным». Какова ирония!

– Почему «голубок»?

– Ты сам употребил мужской род, когда упоминал жадного до канделябров супруга.

– Да нет, эксперт – женщина, – засмеялся Петр. – Профессионал высокого класса, потому и «он». Зовут Алла Игоревна. Я с ней уже связался, она готова принять вас через час. Адрес сейчас скину эсэмэской.

– Предлагаешь нам таскаться по городу с короной? – помрачнел Сергей. – Не легче ли будет твоей Алле приехать сюда?

– С оборудованием? Нет, легче вам. Тем более с вами Эдуард Петрович и его мальчики.

На том они и закончили. Аня еще немного поболтала с мужем, Сергей быстро поужинал, а Вульф замотал диадему полотенцем и уложил в бумажный пакет из супермаркета, что нашел на подоконнике.

Через пятнадцать минут они покинули квартиру.

Ева

Она выбралась из машины и стремительно зашагала к подъезду. Хотелось выпить, а лучше кого-нибудь убить! Ева давно перестала испытывать ненависть к чмошнице Аньке, но сегодня забытые чувства вернулись…

К ней, к ее мужу, в которого Ева была почти влюблена когда-то, и к ее распроклятым кошкам.

Ева неуклюже (еще бы, в тапках-то!) поднималась по ступенькам парадного крыльца, когда ее окликнули:

– Девушка, постойте!

Ева обернулась и увидела небритого мужика в кошмарной куртке.

– Это вы мне? – надменно приподняла бровь она. Да как посмел только этот оборванец с ней заговорить?!

– Вам! Вы вон… потеряли… – и широко улыбнулся.

Какие зубы белоснежные, поразилась Ева. И только потом проследила за его взглядом. Увидела валяющуюся на первой ступеньке тапку. Ева была так зла, что даже не заметила, как та слетела с ноги.

– Золушка, мать твою, – пробормотала Ева. – Не подадите?

Незнакомец наклонился, поднял тапку и подошел к ней.

А глаза-то, глаза…

На зеленом фоне радужки брызги голубого и желтого. Ресницы черные, густые. В уголках глаз морщинки. Еве очень нравились мужчины с прищуром. Ах, эти мимические лучики!

– Держите! – «оборванец» протянул ей потерю.

– Вы что же, не принц? – уже совсем другим тоном проговорила Ева. Она намекала, что не грех было бы и надеть «туфельку» на ее ножку.

– Точно нет, – фыркнул он и кинул тапку на ступеньку. – У вас в Москве сейчас модно ходить по улицам в домашней обуви?

– Нет, это я такая оригинальная. А вы сами откуда?

– Из N-ска.

– О, там жили мои родственники.

– Знаю, Анненковы.

– Откуда?..

– Вы же Ева Шаховская? А ваша прабабушка в девичестве носила фамилию Анненкова.

– Вы кто? – насторожилась Ева.

– Меня зовут Александр. Фамилия Карпов. И я хочу вам кое-что рассказать.

– Сказку?

– Можно и так сказать… Где мы можем поговорить?

– К себе не приглашу, в ресторан не пойду. Сами понимаете почему…

– Я так ужасно выгляжу, что со мной стыдно появиться на публике? – усмехнулся Александр.

– Вообще-то я о своих тапочках.

– Вы и в них прекрасны.

– А вы прекрасно-ужасны в этой своей робе. В N-ске подобное носят?

– Нет, это я такой оригинальный. Посидим в машине?

– Которая ваша? – Она окинула взглядом двор.

– Моя припаркована в другом месте. И в ней вы бы не согласились сидеть даже в тапочках. Поэтому давайте в вашу.

Ева кивнула и зашаркала вниз по ступенькам. Руки ей Александр не подал. Но она уже и не ждала от него хороших манер.

Они сели в черный «Лексус». Отказавшись от люксового внедорожника и пересев в элегантный седан, Ева изменила модели, но не цвету и марке. По-прежнему черный «Лексус». Привыкала к новому автомобилю долго – он казался низким и каким-то несерьезным. Но потом освоилась и полюбила его.

– Хорошая тачка, – одобрил Александр. Ева фыркнула: еще бы плохая! – Только не идет вам.

– Почему?

– Слишком попсовая.

– А я нет? – Он покачал головой. И это Еву удивило. – Я поп-певица, если что.

– По роду занятий. А в душе вы панк.

– Нехорошая, дрянная? Ведь так переводится с английского разговорного слово «панк»?

– Бунтарка. И это на всю жизнь.

– Ладно, проехали. Рассказывайте свою сказку, а то мне домой надо.

Александра дважды просить не пришлось:

– Жила-была на свете девушка Наташа. Родилась она в благородной, но обедневшей семье. Была собою хороша, но, главное, хитра и артистична. В высший столичный свет попала по протекции дальнего родственника, близкого к императорской семье. Наталья стала фрейлиной одной из великих княгинь и за год из бедной провинциалки превратилась в весьма влиятельную при дворе особу.

– Вы ведете речь о Наталье Анненковой. Авантюристке или спиритистке, смотря как относиться к ее деятельности. История этой женщины мне знакома.

– Да, я мог бы догадаться. Вам о ней бабушка, княжна Шаховская, рассказывала?

– Нет, другой родственник. Но тоже Анненков. Живет в Париже с матушкой. Они прямые потомки декабриста. Нас представили друг другу на приеме в Дворянском собрании.

– Когда это было?

– Вчера.

– Как выглядел этот родственник?

– А что?

– Брюнет в теле? Крепко сбитый, но не толстый? С располагающей широкой улыбкой?

– Да.

– Лет пятидесяти?

– Нет, молоденький совсем. Сказал, что ему двадцать семь. Я бы дала двадцать три.

– Имя?

– Евгений.

– Документы его видели?

– Конечно нет. Кто же при знакомстве паспорт спрашивает? Тем более нас представил друг другу граф Бестужев, предводитель дворянства. И Евгений явно предъявлял ему грамоту…

– Я вам таких сколько угодно напечатаю. Всего-то и нужен компьютер да цветной принтер. С паспортами сложнее. Поэтому не удивлюсь, что документов мнимого князя и ваш предводитель не видел.

– Но он переписывался с его матушкой.

– По электронной почте?

– Не голубиной же, – начала раздражаться Ева. – К чему вы ведете, не пойму?

– Самозванец он. Лже-Евгений. Или, как сейчас говорят, фейк.

– С чего это вы решили?

– Не осталось в Париже Анненковых. Сын Натальи, что уехал во Францию вместе с ней, погиб, не оставив наследников.

– Не одни же они эмигрировали?

– Нет. Была еще одна ветвь. Но там дочка вышла замуж за швейцарца, сменила фамилию и покинула Париж. Кстати, тоже в некотором роде знаменитая женщина. Ее портрет писал известный художник Кон-Невский по фотографии. Сейчас картина хранится в одной престижной галерее.

– Коневский дружил с моей бабкой. Я даже его смутно помню. Неопрятный такой, бородатый…

– Я главного не сказал, – перебил ее Александр. – Никто из прямых потомков декабриста не уезжал из России. В Париже могут жить родственники его супруги, она француженка, но не его самого. Я узнавал.

– Зачем?

– Мне про Анненковых все было интересно. Я пацаном по старому кладбищу любил бродить, а там и Иван Александрович, и жена его, и сын похоронены. Когда вырос, увлекся изучением рода. Ваша прапрабабушка, кстати, ближе к Наталье, нежели к Ивану.

– Вы историк?

– Да, но без диплома.

– И что вам нужно от меня?

– Хочу предложить сделку.

– Почти уверена, что не пойду на нее. Но хочу послушать, что вы предлагаете.

– Лже-Евгений наверняка рассказывал вам о венчальной диадеме дома Романовых?

– А если нет? – осторожно спросила Ева.

– Он втирался к вам в доверие именно из-за нее. Так что быть такого не может. Все уши прожужжал, не так ли? – Ева не подтверждала и не опровергала, сидела с каменным лицом, ожидая продолжения. – Я тоже ищу эту диадему.

– Вам не пойдет, – криво усмехнулась Ева.

– А вам очень. Да и по справедливости она ваша. И если мы с вами заключим сделку, я предложу ее именно вам. По умеренной цене.

– Какова она?

– Не установишь без оценки, – пожал плечами Александр. – Если цена окажется слишком высокой для вас, перепродадите, а комиссию положите в карман. Я лично устроил бы закрытый аукцион.

– Что же вам мешает сделать это? Неужели справедливость? Корона же моя по праву…

– Дело в том, что мне от вас кое-что нужно. Как и лже-Евгению, и Борисову.

– Это еще кто?

– Третий искатель сокровища. И с ним я знаком. Упитанный брюнет пятидесяти лет с располагающей улыбкой. А что еще и молодой есть, не знал. Но игроков может быть и больше.

– Откуда вы все взялись?

– Кто-то затеял мудреную игру. В ней увлекательно и участие. Но всех больше всего волнует приз – свадебная диадема великой княгини.

– Опять, – простонала Ева. – Моя бабка десять лет назад померла, но дело ее живо! Или это она затеяла?

– С того света?

– Запросто. За «Славой» мы гонялись через два года после ее похорон. Хотя вы вряд ли знаете, о чем я.

– О, поверьте, знаю. В наших кругах до сих пор обсуждают квест «В погоне за «Славой». И сомневаются в том, что он правильно пройден. Есть те, кто уверен, что бриллиант все еще где-то спрятан.

– Да пес с ним! О диадеме давайте. Чем я могу помочь в ваших поисках?

– Есть карта. Она разделена на четыре части. Одна у меня, три пока не найдены. Или найдены, но их владелец тщательно скрывает свою тайну. Но я уверен, что как минимум один из фрагментов у вас.

– У меня лично? – поразилась Ева.

– Да. Вы – Анненкова. А Анна Моисеева только Шаховская. Так что подсказка у вас.

– Ничего не поняла, – тряхнула головой Ева. – Откуда вы это взяли?

– Вы когда-нибудь проходили квесты? Сейчас это популярное развлечение. Тебе дают подсказки, чтобы ты смог выбраться из запертой комнаты.

– Я такой фигней не интересуюсь. Но фильмы о поисках сокровищ в детстве смотрела. Сейчас как отрезало. Этого экстрима мне в жизни хватило.

– Значит, вы поняли, о чем я? – Ева кивнула головой, но не очень уверенно. – Есть карта карт, то есть ключ, позволяющий объединить разрозненные фрагменты в единое целое. Кто создал этот ключ, не знаю. Но точно не ваша бабка, поскольку упоминаются объекты, появившиеся после ее смерти. Ключ дает подсказки, где искать части настоящей карты. Кроме рисунков, там зашифрованные послания. То, что видел я, говорит о даме, в чьих жилах соединилась кровь двух знатных родов Шаховских и Анненковых. Выходит, о вас.

– Да мало ли нас по России бродит! Некоторые и не знают о своем происхождении. Может, мы, потомки Элеоноры Шаховской, тут ни при чем?

– Одну четвертую карты я нашел в том склепе, где ваша прапрабабка зарыла фамильные сокровища, в том числе «Славу».

– Я думала, от него ничего не осталось. Усадьба давно разрушена.

– Останки зданий и строений остались. Когда игра началась и появился первый фрагмент, я сразу понял, где искать. Я же следопыт. А о нахождении второго куска карты говорила подсказка – фраза о даме, в которой смешались кровь двух родов.

– Это о бабке наверняка. Не обо мне.

– Вы ее наследница.

– Не я – Анька.

– Что Элеонора хотела ей передать, уже у нее. И это не диадема.

– А если и она?

– Нет.

– Хорошо, не так скажу. Вдруг она была завещана Аньке, но та продала корону. Причем за рубеж.

– И снова ответ отрицательный. К чему затевать игру с поиском сокровища, если оно обрело хозяина? Нет, Анна не получала диадему. Она где-то спрятана. И вы можете помочь найти ее. Хотя сами пока не знаете чем.

– Слушай, давай на «ты»? – предложила Ева. – Заколебалась я уже тебе выкать.

– Давай.

– Предлагаю подняться ко мне. Но сначала… – Она ехидно улыбнулась. – Покажи свои документы.

Он достал права из нагрудного кармана своей кошмарной куртки. Всего карманов было пять, и в них, очевидно, убиралось все, что люди кладут в сумку. А то и в рюкзак.

– Александр Александрович Карпов, – прочла она.

– Можно просто Сан Саныч.

– Буду иметь в виду. Пошли?

– Пошли.

На ступеньках «парадного» Ева снова обронила тапку, но на сей раз Сан Саныч не просто поднял ее, но и надел ей на ногу со словами:

– Купила бы лучше туфли себе.

– В туфлях я хожу дома, – пошутила Ева.

Зайдя в подъезд, они тут же столкнулись с генеральшей Астаховой. Внук совершенно точно забухал, иначе не дежурила бы она изо дня в день.

– Фроська, башка не болит? – ехидно спросила бабка.

– Нет. – Ева была не в том настроении, чтобы пикироваться с ней.

– Потому что водка хорошей была. Как я и говорила. А это с тобой кто? Новый хахаль? Вчерашний не понравился?

– Идите в жопу, Амалия Федоровна.

И пошла к лифту. А Сан Саныч наклонился к Астаховой, обнял и расцеловал ее в обе щеки.

– Обожаю бабусек, – сказал он. – Особенно таких симпатичных. Доброго вам вечера, Амалия Федоровна.

Генеральша Астахова обомлела. С ней никто не фамильярничал. Не лез с поцелуями. И не считал симпатичной. Все ее воспринимали как Цербера, трехголового пса, охранявшего вход в подземное царство.

– Вчерашний кавалер, это псевдокнязь? – спросил Александр, когда они зашли в лифт.

Ева молча кивнула.

Выходя из лифта, она снова потеряла тапку. Разозлилась, сбросила и вторую. В квартиру вошла босой.

– Какая красота! – восхитился Сан Саныч, обозрев холл. – С таким вкусом обставлено.

– Самой нравится. Проходи в гостиную, – изящным движением кисти указала на нужную дверь и отправилась переодеваться.

«День сурка», – подумала Ева. Вчера было то же самое. Хорошо, мужчина другой – больше ей нравится.

Когда Ева вернулась в гостиную, гость, как и вчерашний, рассматривал статуэтку.

– Хорошая подделка, – сказал Сан Саныч, возвращая псевдораритет на место.

– А как тебе столик?

– Не особо разбираюсь в мебели, но могу предположить, что этому предмету лет двести. А то и триста. Если его не реставрировали, я бы лучше определил…

– А ты молодец.

– В чем-то да. Чаю предложишь?

– Могу виски, джина, рома.

– Я не пью.

– А я, с твоего позволения, немножко накачу.

Она подошла к бару и достала бутылку виски семнадцатилетней выдержки. Бутылку Ева получила в подарок. Сама бы никогда не потратила на алкоголь семьсот евро. Мало кто знал об этом, но Ева была довольно экономным человеком. Честно заработанные деньги тратила с умом. Не транжирила. Шиковала на чужие. Было время, когда ее буквально рвали на части богатые козлики. Она каталась на их яхтах, летала их самолетами, упивалась дорогими напитками, объедалась омарами. Но если ее отправляли в магазин с «платиновой» картой, то она покупала кучу одежды, себе оставляла треть, а остальное потом тайком сдавала обратно. Денежки – на счет. Так же поступала с украшениями, с картинами современных художников, животными… Ей дарили и элитных котиков, и собачек, и чистокровного скакуна. Даже геккона! Ева продала весь зоопарк. Акции, облигации и антиквариат (особенно он!) ей больше грели душу.

– Скажи мне, какие из имеющихся в квартире предметов принадлежали твоей бабушке? – спросил у задумавшейся над стаканом виски Евы Сан Саныч.

– Здесь, в гостиной, вся мебель. Кроме вот этого кресла, – указала она на кожаное «вольтеровское» кресло. – Оно новое-старое. То есть купленное мной, но в антикварном.

– А вне гостиной?

– Только зеркало в прихожей.

– Посуда? – В резном дубовом буфете было много фарфора и бронзы.

– Сервиз только чайный. Супница. Остальное тоже новое-старое. Ах да, еще вот эта люстра бабкина. Я ее выкинуть хотела. Мне она казалась уродской. Думала, из чешского стекла. Оказалось, австрийский хрусталь. При Фердинанде I сработали. А понравившийся тебе столик вообще на помойку понесла, когда бабку отселила. Ладно, по пути дед какой-то чудной попался. Остановил, спросил, почему продаю.

– Могу я тут пока пошарить?

– Да, пожалуйста. А я пока чай тебе приготовлю.

– Если можно, черный.

– У меня другого и нет, – а про себя хмыкнула: это вам не у Моисеевых из десяти сортов выбирать! Сама она больше любила кофе, поэтому подобных излишеств не понимала.

Она отправилась на кухню. Быстро вскипятила воду, залила пакетик кипятком. На блюдце положила пару кусков сахара.

Вернувшись в гостиную, увидела стоящего на стуле Сан Саныча. Он рассматривал люстру.

– Что интересного? – поинтересовалась Ева.

– Ничего.

– Может, стремянку принести? Потолки высокие, так трудно рассмотреть.

– Да это я уж так… – Он слез со стула, поставил его на место и плюхнулся на диван. – Я рассказал тебе, как выглядела та четвертинка карты, которую я нашел?

– Нет, – сказала Ева, подавая гостю чай.

– Как часть разбитой тарелки.

– Осколок?

– Да, но ровный. Представь торт, который разрезали на четыре части вместе с блюдом. Вот как раз на блюдо она и была нанесена.

– Чем?

– Специальными красками. Твоя бабка не увлекалась росписью по фарфору или стеклу?

– Пффф! – Ева допила виски и решила, что больше не хочет. – У нее было другое хобби. Элеонора придумывала квесты. Теперь я понимаю, что она опередила время на несколько десятков лет.

– У тебя была крутая бабуля. Она мой кумир.

– Да, все говорят примерно так же. Все, кто с ней не жил. А как можно ровно разрезать тарелку?

– Стеклорезом проще всего. Но можно при помощи нитки, растворителя и горелки.

– То есть три оставшиеся части карты – это тоже осколки тарелки?

– Логично предположить, что да. Но мало ли…

– Ты весь фарфор осмотрел? – Он кивнул. – Хотя битой посуды у меня нет. Все выкинула, примета плохая.

– Я подумал, что среди тарелок может быть та, на которую нанесен другой фрагмент карты.

– Нет?

– Нет.

– И на люстре?

– Мне просто она понравилась. Решил рассмотреть. Думаю, полезнее были бы какие-то записи Элеоноры Георгиевны. Фотографии.

– Нет у меня ничего. Она все забрала, когда съезжала. А если бы и оставила, я выкинула бы.

– Жаль. Ладно, буду думать дальше. Искать в другом месте.

– Есть наводки?

– Имеется одна.

– Ты куртку снять не хочешь?

– Очень! Но боюсь, вспотел.

– Хочешь в душ? – лукаво спросила Ева.

– Нет, я лучше так посижу.

– Не надо стесняться, – пропела она.

Сан Саныч допивал чай. И собирался уходить. А Еве не хотелось этого. Что ей делать одной? Вернутся мысли, всякие разные… В них всплывет и Батыр, и Анька Железнова, и ее чертовы кошки…

Но дело даже не в этом. Этот мужик ей нравился все больше и больше. И ладно бы она продолжила лакать виски – хмелея, Ева становилась добрее к мужчинам и могла возжелать даже того, кто трезвой Еве казался ничем не примечательным и неинтересным кавалером. Ну, не альфа-самец, но вполне годен для утех. Поэтому перед тем, как улечься в койку с каким-нибудь отвратным козлом (по молодости приходилось и с такими спать), Ева накидывалась. Так алкогольную зависимость и заработала. Но с Сан Санычем она желала покувыркаться исключительно на трезвую голову. Ей нравились его глаза, руки, улыбка. Эти растрепанные седые волосы и щетина. А еще ступни: крупные, но аккуратные. Она не любила, когда второй палец был длиннее первого. Пунктик такой имела…

– Вспомнила я об одном альбоме, что остался от бабки, – сказала Ева. – Там много моих детских фоток, но и ее есть. Может, там подсказка какая есть?

– Допускаю, – кивнул следопыт.

– Я поищу, а ты сходи в ванную. Гостевые принадлежности и полотенца на верхней полке справа.

– У тебя гостевые принадлежности?

– Конечно. Зубная щетка, одноразовая бритва, мыло, мочалка, тапочки, шапочка для душа.

– Как в отеле, – подивился он и отправился в ванную.

– Халат можешь взять синий.

Он вышел, а Ева отправилась за альбомом. Она не обманула, таковой имелся. Только нет в нем никаких подсказок. А почему? Да потому что, если бы были, старая ведьма альбом в первую очередь уволокла с собой.

Сан Саныч вернулся из ванной через десять минут. С мокрыми волосами, но не в халате, а в своей одежде. Только без носков.

– Как заново родился, – сказал он. – Шикарный у тебя душ, который наверху.

– «Тропический дождь» называется, – похвасталась Ева. – Вот альбом, смотри. А я еще чаю сделаю.

Она сходила на кухню и вернулась с двумя чашками. Поставила на столик и села рядом с Александром. От него пахло шампунем, но и по`том немного – от футболки. Не противно. Даже сексуально.

– Какая ты была хорошенькая в детстве! – восхитился он, глядя на фотографию первоклассницы Евы. Впрочем, тогда еще Фроси.

– А сейчас разве нет? – кокетливо подначила собеседника Ева.

– Сейчас ты красавица. Это другое.

– Похожа на бабку?

– Нет.

– А все говорили, что да.

– Мальчик рядом, это твой брат?

– Дусик.

– Он больше на Элеонору похож.

– Скажешь тоже, – фыркнула Ева. – Он копия нашей матери.

– Почему ее нет на снимках? И отца вашего?

– Я выбросила все фотографии с ними. Но их и немного. Отец уголовник, мать алкоголичка. Бабушка нас воспитывала.

– А ты ее «старой ведьмой» называла, – с легким укором сказал Александр.

– Но она такой и была. Поэтому я в отличие от тебя не люблю старух. – Она пододвинула ему чашку. – Пей и ищи подсказки, а не фотки рассматривай.

– А Элеонора любила позировать?

– Еще как. Поэтому вся квартира была увешана ее портретами.

– Можно я вот этот снимок оторву? – Он указал на фото, где Элеонора сидела с внуками на лавочке в саду, держа на коленях тарелку, наполненную гроздями смородины. Ох, и объелись они тогда! Дусик аж до поноса. Хотя бабуле нужно отдать должное – каждое лето снимала дачу и вывозила внуков на отдых. – Буду осторожным, обещаю.

– Рви, не жалко. А зачем?

– Блюдо на фото. Что, если это оно? Тогда на обороте может быть подсказка.

Ева, недолго думая, сама оторвала снимок. Неаккуратно. И уголки остались на странице. Увы, на обороте оказалась только дата. И ничего более!

– Похоже, ловить мне тут нечего, – с сожалением проговорил Александр.

– Не совсем, – прошептала Ева и, взяв его за щетинистый подбородок, развернула лицом к себе. – Есть утешительный приз. Для нас обоих…

И потянулась к его рту губами.

Аня

Она улыбалась всю дорогу, чем раздражала Вульфа.

– Первый раз вижу человека, который радуется тому, что владеет не раритетом, а поддельной фигней, – ворчал он. – Я бы расстроился. А эта коза сидит, лыбится…

– Моя диадема – не фигня. И не подделка. Просто не та, – отозвалась Аня, ничуть на «козу» не обидевшись.

Экспертиза показала, что диадема была не то чтобы поддельной, но и не настоящей. То есть, попросту говоря, безымянной копией известного ювелирного украшения. Из настоящего серебра и золота, с настоящими драгоценными камнями, но не оригинального дизайна. Носить такое считалось дурным тоном. Потому и клеймо затерли. Однако на сегодняшний день эти тонкости уже не имели значения, и венец по-прежнему оценивался в двести тысяч долларов.

– Разбери ее. Оставь камешки, а оправу в лом сдай.

– Зачем?

– В цене не сильно потеряет, зато хранить будет легче.

– Ничего мы ломать не будем, – ответил ему Сергей. – Я вообще за то, чтобы восстановить клеймо. Это в царские времена считалось позором носить копии, а сейчас и они – шедевры. Алла же сказала, что диадема филигранно сделана.

Эдуард Петрович махнул рукой. Потом отвернулся и обратился к водителю. То ли Саше, то ли Паше. Аня с Петром пока не разобрались, кто из этих «одинаковых с лица» кто.

– Пробили тачку?

– Зарегистрирована на Андрея Геннадьевича Савельева. – Аня с Сергеем переглянулись. А Новицкий задал уточняющий вопрос: – Того самого Савельева, о котором ты справки наводил?

– Да. И номера на машине питерские.

– На тачке, значит, приехал из Северной столицы. Дорога неблизкая, а он уже старый.

– Но бодрый, – заметила Аня.

– Да, очень, – согласился с ней то ли Паша, то ли Саша. – Когда машину поставил, из нее бегом к подъезду побежал. По малой нужде хотел, наверное. Припрыгивал так, будто сейчас описается.

– Улица, номер дома?

– Мосфильмовская, двадцать два.

– Надо съездить.

– Когда вас заброшу, отправлюсь.

– Давайте сейчас и вместе? – воскликнула Аня. – Это же всего в десяти минутах.

– Я – за! – Вульф посмотрел на Сергея. – А ты?

– Поехали. Анино присутствие может помочь. Да и мало ли… Вдруг он – не он. А она опознает старика сразу.

И они направились на Мосфильмовскую. Пока ехали, Аня успела поговорить со свекровью и детьми. Ей было немного стыдно за то, что в круговерти всех этих событий она звонит им, да и смс пишет, реже обычного. Но Надежда Григорьевна очень этому радовалась. Решила, что Аня начала привыкать к самостоятельности. Знала бы она, чем ее сноха сейчас занимается, в обморок бы упала.

К нужному дому подъехали не через десять минут, но через семнадцать точно. Вышли из автомобиля и огляделись. Эдуард Петрович прихватил с собой и пакет с диадемой.

– Машину видишь? – спросил он у телохранителя.

– Нет. Вот тут стояла, – и указал место.

– У нас же есть фотка деда. Давай по квартирам пройдемся, что ли?

– Фото старое. С паспорта. Могут не узнать.

– И что ты предлагаешь?

– Вам посидеть в кафе, чаю попить, пока я занимаюсь следственно-разыскными мероприятиями.

– Вроде не он мент, – сказал Сергей.

– От Сашки нахватался.

– Сам он, кстати, где?

– Еще кое-какие зацепки у следствия появились. Поехал за свежими новостями.

Пока мужчины разговаривали, Аня осматривала двор. Довольно уютный, с детской площадкой. Время было позднее, и на горке она увидела всего одну девочку. Подумав, что малышка потерялась, подошла.

– Привет. Ты почему одна? – спросила Аня.

– Мне никто не нужен! – Девчонка казалась ровесницей Лины, но разительно отличалась от Аниной маленькой красавицы. Темненькая, косматая, пухлая и одета как мальчик. – Мама ругает меня, говорит, я должна быть принцессой. Она заставляет меня носить платья, заплетать косы, не драться. Еще на танцы отдать хочет, а я прошусь на борьбу. Не хочу быть принцессой.

– А кем хочешь?

– Рыцарем. И это мой замок. Я его защищаю.

– От кого?

– От дракона. Вон он, – и указала пальчиком на крупного ворона, кружащего над площадкой.

– Но рыцарям тоже нужно есть, а сейчас время ужина. Будешь без сил, кто же защитит замок от дракона?

– Я бы поела, – грустно вздохнула девочка.

– Давай я тебя провожу домой. Где ты живешь?

– Вон! – Девочка показала пальцем. Аня подняла глаза и увидела в окне женское лицо – мать следила за упрямой дочкой.

– Пошли? – Аня протянула руку «маленькой разбойнице».

– А вы к кому приехали? – спросила та, скатившись по горке вниз.

– Ищем одного человека. Не знаем, живет тут или просто в гостях был.

– Какой он?

– Очень старый, седой, но красивый.

– Похож на Дамблдора?

– Нет, он без бороды, шляпы и волшебной палочки.

– Тогда это не дядя Сема с первого этажа. Он похож. Борода, шляпа, палочка, но большая, он на нее опирается. А без всего этого – наш сосед. Тоже старый и седой. Дядей Андреем зовут. А красивый или нет, я не понимаю.

– Проводишь нас до его квартиры?

– Ага.

Аня окликнула отца и дядю и пошла следом за девочкой к подъезду. У входной двери уже торчал Павел, наобум тыкая в кнопки домофона.

Девочка-рыцарь оттеснила его, встала на носочки и нажала на «5» и «0».

– Мам, открой, – сказала она, когда раздался сигнал. – Тут людей впустить надо. Они к дяде Андрею.

Дверь открылась. Аня решила сначала проводить девочку до квартиры, а потом уже отправляться на поиски старика Савельева. Как оказалось, не напрасно. Когда лифт остановился на нужном этаже, на площадке уже ждала мама юной воительницы.

– Спасибо, что привели, – шепнула она Ане.

– Сосед ваш дома, не знаете? – спросил у женщины Вульф.

– Да. Стены тонкие, и я слышу телевизор.

– Он один живет?

– Не знаю, – пожала плечами та. – Въехал недавно. Я видела его всего раз. Это Офелия с ним общается.

– Мама! Не называй меня так! – возмутилась девчушка.

– Но это твое имя.

– Не хочу такое. Я же говорила!

– Офелия – героическое имя, – решила вмешаться Аня. – Можно сказать, рыцарское. Переводится как «помощь».

– Да? – с сомнением протянула Офелия. Судя по всему, ей нравились новые знакомые, но мать сочла за лучшее распрощаться и закрыла дверь.

В соседнюю квартиру позвонил Вульф. Остальным велел отойти подальше. На случай, если хозяин посмотрит в глазок. Толпа на пороге любого насторожит.

– Кто там? – услышали они приглушенный голос.

– Соседи. У вас утечки газа нет? У нас воняет через розетку.

– Нет.

– Проверим? Внучка Офелия головными болями мучается весь день.

Им открыли. Старик в бархатном халате, пояс с кистями. В руке бокал красного вина. Барин, да и только! Правда, живущий в съемной хате без ремонта – обои в прихожей желтые, местами засаленные, на полу вздутый линолеум.

– Он? – строго спросил Вульф.

Аня и Саша кивнули, после чего Саша выступил вперед и втолкнул старика в квартиру. Остальные зашли следом. Сергей, переступивший через порог последним, запер дверь.

– Ну, здравствуйте, Андрей Геннадьевич, – поприветствовал старика Новицкий. – Не ждали?

– Кто вы?

– Не знаете?

– Анну – да. Она внучка Элеоноры, моей давней подружки.

– Я ее сын, а он брат, – Эдуард показал на Отрадова. – Мы семья твоей подружки Элеоноры. Неужто она тебе наши фотографии не показывала? Вы же были так близки!

– Вы Вульф? – переполошился Савельев.

– Он самый.

– Ой… – и уронил фужер. Впрочем, дешевенький бокальчик и не разбился.

– Не будет тебе счастья, – покачал головой Эдуард Петрович.

Аня знала Новицкого больше десяти лет. И исключительно с лучшей стороны. Поэтому лично ее это представление в стиле «Криминального чтива» не испугало. Но она понимала, что Вульф – персонаж отрицательный. Он, как когда-то говорили, «мафик». И пусть Эдуард Петрович давно отошел от дел, но грехи при нем остались. Он их даже отмаливать не пытался. Говорил, ответит за них лично перед Богом… Если он существует.

– У тебя чай есть? – спросил Вульф у хозяина квартиры.

– А? – Тот никак не мог отойти от шока.

– Заварка.

– Конечно.

– Чаю хочу. Сделай.

– Да, сейчас.

Они прошли в кухню. Просторную, но тоже запущенную. С допотопным диваном-уголком и эмалированной раковиной. На столе бутылка вина. Недорогого, но и не копеечного. На разделочной доске – сыр с голубой плесенью.

– Пируешь? – хмыкнул Эдуард Петрович. – По какому случаю?

– Ужинаю просто…

– Машина твоя где?

– Угнали.

– Да ладно! Кому это корыто нужно?

– Сам не знаю. Но в обед пропала.

– Заяву написал?

– Да.

– Я ж проверю, – предупредил Вульф.

– Думаю, я знаю, кто ее взял.

– Ладно, об этом потом. Давай с самого начала о вашей с сынком афере. Ведь насчет него ты Анютке не соврал?

Савельев испуганно помотал головой. От резкого движения аккуратно уложенные волосы растрепались, и Аня увидела темные корни.

– Он не тот, за кого себя выдает, – выпалила она.

– Да, мы уже поняли, – похлопал ее по плечу отец.

– Никакой он не Андрей Геннадьевич Савельев! Похож, да. Но этому мужчине нет восьмидесяти четырех.

– Я хорошо сохранился, – проблеял хозяин квартиры.

– Ты же выбелил волосы, чтобы выглядеть старше! А так тебе лет шестьдесят пять, от силы.

– У меня паспорт, права. Я докажу…

– Бабу не обманешь, – глубокомысленно изрек Вульф. – А документы если не подделать, то присвоить можно. Колись, дурило. Пока меня не разозлил.

– Меня зовут Николаем. Фамилия Зубатов. Мне шестьдесят два. И я официально в розыске.

– Та часть истории с портретом у милиции, правда?

– Не совсем. Меня действительно ищут, но я вор, а не убийца.

– Савельев твой родственник?

– Дядя. С ним никто из нашей семьи не общался, сами понимаете почему…

– Из-за его ориентации? – предположила Аня.

– Конечно. Это у вас сейчас толерантность, а в наше время такие, как Андрей, считались позором семьи. А мне он нравился. Умный дядька, добрый и сострадательный. Помогал мне всегда. Я жил у него некоторое время. Потом в тюрягу загремел, а когда вернулся, у него уже… сынок! Я обиделся, не общался с ним долгое время. Потом мужик его скончался, пришлось помогать. В общем, помирились.

– Как его паспорт у тебя оказался?

Вульф жестом указал на закипевший чайник. Намекая, что все еще хочет попить горяченького. Зубатов кивнул, достал из шкафа заварку и чашки.

– Я скрывался в деревне. Дядька приехал меня навестить. А старый был уже, больной… Помер во сне. Я, недолго думая, его закопал, взял тачку, поехал в Питер. Там себя в порядок привел, то есть максимально подогнал под образ. Это легко было, мы очень похожи. Я вылитый он на фото в паспорте. И голоса у нас один в один. Я всех дядькиных знакомых обзвонил, сообщил, что уезжаю в Феодосию. Любил он там отдыхать. А сам квартиру сдал, да и рванул в Москву.

– Когда это было?

– Полтора года назад. За это время я окончательно в образ вжился. И устроился неплохо. Я и пенсию дядину получаю, и за аренду квартиры мне капает, и по мелочи промышляю. Интеллигентному господину легко в доверие втереться. А я много чего нахватался от старика.

– Как ты с Суханским встретился?

– Случайно, как и рассказывал. И не узнал его. Это был уже не сынок, а какой-то совершенно другой человек. Страшно так стало… И жалко. Поэтому, когда Марк с просьбой обратился, решил помочь.

– Это он вас ко мне подослал? – спросила Аня.

– Да. И все мне рассказал о вас и вашей семье, – Зубатов покосился на Вульфа. Судя по всему, как бывалый «сиделец», сразу же оценил его место в криминальной иерархии. – Легенду о блокаде и прочем мы вместе придумали. Нужно было к вам, Анна Сергеевна, втереться в доверие. Марк сказал, вы наивная. И душа у вас нараспашку. Теперь понимаю, недооценивал вас.

– Это странно, потому что именно я его поймала и сдала в руки полиции.

– Да? А он мне говорил, что Вульф. Ой, простите, Эдуард Петрович. – И поставил перед ним чашку с чаем.

– Это ты убил Суханского?

– Чего я с…делал? – перепугался Зубатов.

– Замочил сынка.

– Стоп, – он тряхнул головой. – Марк мертв?

– А ты не знаешь?

– Нет. Вчера вечером я с ним виделся. Он был жив-здоров.

– Как раз вчера вечером его и убили.

– Это не я!

– Доказывать не мне будешь – ментам. Сейчас чайку попьем и в Следственный комитет поедем.

– Не губите, Эдуард Петрович! – завопил Зубатов и бухнулся на колени. – Меня же закроют до конца дней! Все припомнят. И убийство Марка на меня спишут, чтоб «висяка» не было. Я знаю, как могут допрашивать: все подпишешь, лишь бы перестали издеваться.

– Встань.

– Умоляю… – И лбом ткнулся в кроссовки Вульфа. Тот красноречиво посмотрел на телохранителя.

Паша тут же схватил старика за шиворот, поднял и усадил на табурет.

– На тебя все равно выйдут.

– На Андрея Геннадьевича Савельева. А я Зубатов. У меня и документы старые остались. Постригусь, переоденусь, сяду в поезд и вернусь в Питер. Пусть за воровство сажают, больше двух лет не дадут.

– Вот ты прохиндей! – восхитился Вульф. – Но я готов с тобой договориться.

– Эдик, – с укором проговорил Сергей, – зачем тебе это надо?

– На Суханского мне плевать. Даже если его этот псевдоблокадник замочил. Только не он это. По глазам вижу. И по рукам.

– Они при чем?

– Трясутся, не видишь?

– Я когда волнуюсь, у меня всегда… – залепетал Зубатов.

– А чтобы из арбалета выстрелить в человека, нужна твердая рука.

– Не я это, клянусь! Марк был мне близким человеком, я не стал бы его убивать.

– Даже ради диадемы?

– Да куда бы я ее дел без него? Барыгам знакомым впарил за пару тысяч баксов? Чтобы такое сокровище сбыть по нормальной цене, связи нужны.

– А они у Марка остались?

– Конечно. Он же из гей-сообщества. Они друг друга не теряют. Всю эту тему с короной замутил его гомодруг из прошлой жизни. Кто, не знаю. Не говорил.

– Подождите, а машину кто взял? – перебил их Сергей.

– Алби.

– Это тот самый гомо-друг?

– Нет, это парень, нанятый Марком для охмурения Марии Корчагиной. Ему разрешено машиной пользоваться. У него и ключи есть.

– Кто такая Мария Корчагина?

– Можно сказать, ваша родственница. Прапраправнучка Натальи Анненковой. Той самой фрейлины, что умыкнула диадему императрицы.

– Великой княгини, – поправил Вульф. – А Мария эта, каким боком?

– Это целая история.

– Эдик, мы же не будем его слушать? – воскликнул Сергей.

– Почему же? Мне интересно.

– А нам с дочкой нет.

– Тогда поезжайте домой. – Он протянул пакет с диадемой Отрадову. – Но придется такси вызвать. Мой мальчик при мне останется. Пошарит тут пока.

– Только не говори мне, что собираешься искать настоящую диадему?

– Собираюсь. Я, на минуточку, по матери князь.

– А я по отцу. И что? С каких пор для тебя важно происхождение?

– По фигу мне, Серега. Только вот вдруг так обидно стало… Почему мне от предков ничего не осталось? Только потому, что я мать разочаровал? Вырос не таким, каким она меня видеть хотела?

– Тебя лишили наследства. В дворянских семьях «паршивым овцам», как правило, ничего не доставалось. Только без обид, Эдик.

– Да, а матушка моя была святой женщиной, – поджал губы Вульф. – Потому и захапала себе все, а что не разбазарила, отписала не мне.

Аня выхватила у отца пакет и протянула его Новицкому.

– Забирайте!

– Анют, ты чего?

– Вы правы! Вас лишили наследства. Это несправедливо.

Новицкий широко улыбнулся и сграбастал Аню.

– Обожаю тебя, дурочку, – проговорил он, обняв ее и похлопав по спине. – Не надо мне от тебя ничего. Если б для меня были важны фамильные цацки, я бы их заполучил. Все без исключения, а не только брошь, которую выбрал при разделе наследства. Дело не в драгоценностях, а в справедливости. По-хорошему надо было отписать все мне. А вам всем позволить взять по предмету из коллекции.

– Ты обижаешься на мать? – спросил Сергей.

– Конечно да! Я ведь так любил ее… А она меня оттолкнула, детей моих забрала и настроила против меня. В конце концов, и их лишила наследства. Она же сама испортила и Фроську, и Дениску, а когда они превратились в монстров, решила их наказать.

– Весь этот разговор к чему?

– Я хочу заполучить диадему великой княгини. Завладеть чем-то стоящим по праву первородства.

– Что ж, ясно. Не будем тебе мешать.

Сергей взял дочь за руку и вывел ее из квартиры.

Альберт

«Фольксваген», на котором они с Марией Корчагиной ехали в N-ск, был тем еще корытом. Он чихал, кашлял, рычал, плевался выхлопными газами. Стань он героем мультика «Тачки», то превратился бы в простуженного старика-маразматика. Алби надеялся, что машина не развалится по дороге. Но был и плюс. Отлично работало радио.

Дорога до Решетова заняла пять с половиной часов. Полтора пришлось потратить на преодоление «пробок» на МКАДе. Дальше, можно сказать, мчали.

В дороге слушали музыку. «Крошка моя» не прозвучала ни разу, но зато «Студента» прогнали дважды.

На полпути остановились, купили кофе, немного размялись. Потом Маша уснула, а пробудилась, когда Алби коснулся ее плеча.

– Приехали? – встрепенулась она.

– Нет еще. Но осталось немного. Я повернул, а сейчас вижу кресты. Это кладбище?

Мария выглянула в окно.

– Да, но не наше, – ответила она. – Где дед похоронен, там церковь.

– Он верил в Бога?

– Ему нравилась философия пантеизма. Как Джордано Бруно, Эйнштейну и многим другим ученым.

– Стыдно признаться, но я не знаю, что это.

– Бог – это вселенная, космос, природа. Он безличен. Равнодушен к человеческим деяниям. Он только создатель. И в этом мире лишь законы физики абсолютны.

– Тогда зачем вы похоронили его на церковном кладбище?

– На ближайшем кладбище, только и всего.

– До поселка десять километров. Мы у цели.

Когда они въехали на главную улицу, почти рассвело. Маша крутила головой и восклицала:

– Ничегошеньки не изменилось! Поселок как законсервировался. Даже реклама на окошке ларька та же: плакат с сигаретами «Мальборо». И это при том, что пропаганда курения в России запрещена.

– Куда сворачивать?

– Направо. Потом вниз. К реке.

– А тут красиво, – заметил Алби, заметив вдали церковный купол. Позолота сияла в лучах восходящего солнца, а белый стан колокольни выплывал из-за кустов будто корабль. Можно верить или не верить в Бога, но не восхищаться храмами нельзя. Особенно старинными.

– Летом – да. А зимой мрачно. И дороги раскисают.

– А там что за развалины? – спросил Алби, указав на пригорок, на котором догнивал большой и, вероятно, некогда красивый деревянный дом.

– Мы, собственно, к нему и направляемся.

– Тут жил твой прадед?

Мария кивнула.

– А до него кто?

– Родители, наверное. Я никогда не спрашивала. Теперь понимаю, что зря. Но, как я уже говорила, деда Федор был молчуном. Мы иной раз с ним за день всего парой слов перекидывались. Даже доброго утра и спокойной ночи друг другу желали жестами.

– Это как?

– В первом случае выворачивали ладошки, во втором сжимали в кулачки.

Алби затормозил у покосившегося, а по большей части и рухнувшего забора. Маша первой выбралась из машины и сразу направилась к дому.

– Там был огород, – крикнула она, указав вправо пальцем. – Помнишь, я тебе про робота рассказывала?

Участок у дедули был немаленький, машинально отметил Алби. Соток двадцать. По такому с лейкой не набегаешься. А с другой стороны, легче провести воду во все концы огорода, пусть и по-простому, через резиновые шланги. Но судя по всему, деду Федору это было неинтересно. Не для облегчения труда робот строился, а ради забавы. Да не своей, а внучкиной.

Дом вблизи выглядел лучше. Да, просел с одной стороны, и стекла выбиты. Но сложен из мощных бревен, подклет крепкий. Даже резные наличники и прошивни на крышах сохранились. Алби подумал, что легко мог бы привести дом в порядок своими силами, не тратясь по-крупному на материалы.

– Совсем сгнила хибарка, – сказала Мария, подходя к крыльцу с просевшими ступеньками.

– Это не гниль, их нарочно ломали, – присмотревшись, сказал Алби. – Дверь тоже взломали, окна выбили. И крышу повредили, вон и капает на угловую «связку». Над домом просто надругались. Он простоял бы еще сотню лет.

– Вряд ли. Когда я была маленькой, он уже сыпался.

– Потому что не ухаживали за ним. Прадед твой не плотничал ведь? Не чинил тут ничего и даже не красил?

– Нет. Его только техника привлекала.

– Запустил дом. Зря. Я бы такой холил и лелеял. Укреплял фундамент, кладку новым бетоном заливал, столбы на крыльце обновил бы, морил дерево снаружи.

– Что ты, артист, в строительстве понимаешь?

Чуть не прокололся!

– Ты права, ничего. Но я же мужик. Могу гвоздь забить, а при желании и научиться чему-то посложнее.

– Одно дело гвоздь забить, другое – спасти старый деревянный дом.

Мария бродила из комнаты в комнату. Беспрестанно чихала. Пыль вызывала у нее аллергию и заставила-таки покинуть дом. Вышла она через заднее крыльцо. Алби последовал за ней.

– Хочу на чердак забраться, – сказала Маша. – Поможешь?

– Изнутри не получится. Опасно. Снаружи можно попробовать. Лестница нужна.

– Есть такая, – выпалила она и кинулась к сараю.

От сарая, правда, тоже мало что осталось. И через пару минут она вернулась с кислым лицом.

– Что там?

– Иди сам посмотри.

Алби так и сделал. Пошел и посмотрел.

– Да, это, конечно, не вполне лестница, – согласился он с Марией, увидев две длинные палки, соединенные парой поперечных досок, находящихся друг от друга на метровом расстоянии. – Но мы и по этой конструкции заберемся.

Взяв бывшую лестницу под мышку, он направился к дому.

– Только учти, на чердаке пыли будет еще больше, чем в доме, – предупредил Алби девушку.

– И что теперь, не лазить?

– Я бы на твоем месте воздержался. Если хочешь там что-то найти, скажи. Я посмотрю.

– Давай тогда так. Ты заберешься, осмотришься. И скажешь мне, что там.

– Договорились.

Алби приставил лестницу к дому и начал карабкаться наверх. Было трудно. А еще некрасиво. Это если смотреть со стороны, как смотрела на него Маша.

– Главное, не пукнуть, – бормотал он, подтягиваясь. – И не сорваться. Тогда будет не только смешно, но и грустно.

– Что такое? Что ты говоришь? – всполошилась Маша.

– Ничего, – прокряхтел Алби в ответ. – Я просто громко дышу. Это помогает. Как при родах.

Наконец он забрался. Вспотел так, что кудри повисли. Челка и волосы на висках облепили лицо. Не желая показываться Марии в таком виде, Алби сразу нырнул в чердачное окно. И чуть было за это не поплатился. Доски под тяжестью его тела треснули. Он чудом не провалился вниз. Но отделался лишь легким испугом и содранной кожей на щиколотке.

– Ты в порядке? – крикнула Мария. Услышала треск и обеспокоилась.

– Да, все нормально! – пробубнил себе под нос Алби.

Огляделся и сразу же увидел сундук. Деревянный, грязный, пыльный, подбитый металлом на углах. Когда-то сундук запирался на огромный «амбарный» замок, но сейчас не было не только замка, но и ржавые петли кто-то сорвал. Алби подошел и откинул крышку. Внутри – та же пыль, грязь, деревянная труха. А еще немного хлама: обрывки, осколки, обломки.

– Миша! – послышалось с улицы. Вот неугомонная, чертыхнулся Алби про себя. – Я все же хочу подняться.

– Тут опасно находиться. Не вздумай! – крикнул он в ответ, хотя на самом деле уже чувствовал себя на чердаке вполне уверенно. Через сломанные доски он легко перешагивал, а под покосившиеся балки подлезал.

– Если на чердаке что-то интересное, я рискну.

– Ничего тут нет.

– Мама говорила, там хранились фотографии. Разная утварь, одежда…

– Нет тут ничего! Я сниму видео на телефон, сама посмотришь. Дети все растащили. Они обожают заброшенные дома и шарят по ним, – сообщил Алби со знанием дела.

Потому что сам так делал, когда учился в младших классах. Только пацанам нужны были вовсе не старая посуда или одежда. Они искали ножи, гильзы, спиртное – в их рабочем районе каждый второй мужик выпивал и имел «нычки», о которых забывал.

– Хорошо. Жду.

Он достал мобильник, хотел включить камеру, но случайно нажал на фонарик. Когда луч света упал на дно сундука, Алби заметил нечто интересное. Осколок тарелки. Но странный. Края ровные, а на внутренней стороне нарисовано… что-то вроде карты?

Алби схватил осколок и поднес к свету. Ну, точно! Карта. Точнее, одна четвертая часть.

– Эврика! – вскричал Алби. Но тут же зажал себе рот рукой и едва слышно перевел на русский: – Я нашел…

Осколок был довольно большим, в карман джинсов не убирался. Пришлось завернуть в платок и сунуть под футболку. Когда в машину сядет, перепрячет.

После этого Алби быстро снял видео и выбрался на крышу. Чтобы снова не позориться, спускаясь лестнице, решил спрыгнуть. Жаль, получилось неуклюже. При приземлении Алби свалился прямо под ноги Марии.

Она перепугалась, бросилась его поднимать. Он отбрыкивался. Не из-за того, что боялся уронить свою мужественность, из-за осколка. Вдруг нащупает?

Поднялся Алби с горем пополам, потому что, как оказалось, ногу подвернул. Но виду не подал.

– Совсем ничего интересного не нашел? – спросила Мария.

– Нет. Сама посмотри, – и протянул ей телефон. – Теперь куда?

– На кладбище. Навестим могилки и домой. Зря я сюда приехала.

А я нет, подумал Алби и повел девушку к машине.

Катерина

Борисов не брал трубку. Она безрезультатно звонила ему на протяжении двух часов. Разозлившись, Катя швырнула телефон на диван и пошла на кухню. Есть не хотелось, а готовить – да. Когда волнуешься, нужно что-то делать. Кулинария всегда помогала. Когда она ругалась с женихами, то вставала к плите и стряпала. И все получалось! Зря говорят, что вкус блюда зависит от настроения повара. От Катиной стряпни все были в восторге, в том числе женихи, которых она потчевала настоящими кулинарными шедеврами, когда они приходили мириться. Увы, путь к мужским сердцам через желудок она так и не проложила. Но все равно любила кормить «своих» мужчин.

Сейчас ситуация была нестандартной. У Кати имелись номинальный жених и мужчина мечты, с которым еще не скоро все срастется. Без сомнений, это произойдет. Рано или поздно. Но пока есть приготовленные ею блюда будет Симон. Катерина распахнула холодильник и задумчиво осмотрела содержимое. Мда… Печально. Выбор продуктов невелик. Но и из них можно приготовить как минимум три блюда. Без изысков, но все же.

– Симон, – крикнула Катя. – Ты что хочешь на ужин? Ризотто, пасту маринара или овощное рагу с кроликом? Точнее, с его остатками, – буркнула она себе под нос.

Кролик в сметане был ее коронным блюдом, готовился часто, но и съедался быстро. А вчерашнюю мексиканскую еду она выкинула.

Племянник не ответил. Катя решила, что спит. И взялась за ризотто и рагу. Их можно есть и разогретыми, а пасту только свежей.

Она вынула продукты из холодильника, достала рис. Разложила все необходимые ингредиенты на столе. Красиво, хоть фотографируй и выкладывай в «Инстаграм». Но у Кати больше не было аккаунтов в социальных сетях. Ни в одной. Удалила все, что имела. После того, как познакомилась в Интернете с очередным прохиндеем. Таким себя выставлял идеальным! А оказался охотником на богатых теть.

Катя нарезала овощи, замочила рис, откинула на дуршлаг креветки и мидии в рассоле. Тут ей показалось, что зазвонил телефон. Бросилась в гостиную, взяла аппарат в руки, но нет…

Показалось.

Она хотела вернуться в кухню, но решила сначала заглянуть к Симону. Чего это он разоспался? Весь день дрыхнет…

Катя стукнула в дверь. Ей не ответили. И никакого движения. Обеспокоенная тетка дернула за ручку. Сейчас молодежь всякую дрянь принимает, а потом умирает от сердечного приступа. Мало ли, чем Симон на даче у друга занимался! Может, не только пил, но и глотал что-нибудь не жидкое, а твердое. Или нюхал! Она у него отчета о деньгах не спрашивала, и молодой человек запросто мог потратить их на запрещенные препараты.

Распахнув дверь, Катя ворвалась в спальню. Она уже приготовилась к худшему, но оказалось, что Симона просто нет в комнате. Покинул квартиру, пока Катерина дремала, а она и не услышала. И ключи позабыл, потому что они лежат в прихожей на подзеркальнике.

В комнате царил беспорядок. Симон просил его не тревожить, и Лидия у него не убралась. Катя, естественно, чистоту наводить не собиралась. Решила только рюкзак убрать, с которым парень ездил за город. Баул валялся рядом со шкафом. Катя взялась за лямки и замерла. Молния оказалась не до конца застегнутой, и она увидела через прореху… Галстук? С каких это пор на дачу берут элементы парадно-выходной одежды?

Катя открыла рюкзак и вытряхнула его содержимое на кровать. Ботинки, брюки, рубашка, пиджак. Галстук опять же.

Все это, конечно же, лучше, чем наркотики. Но все равно странно и непонятно… Зачем Симону ее обманывать? Если ходил на какое-то мероприятие, так бы и сказал. Он же запихал костюм в рюкзак, рискуя его измять, где-то переоделся…

Катерина начала выворачивать карманы. Жвачка, пятисотенная купюра, платок, да не абы какой, а шелковый. Галстук тоже не из дешевых. Остальные вещи пусть и неплохие, но не шикарные. Симон решил сделать акцент на дорогих мелочах. Тем более у него имелись статусные часы – Катин подарок на день рождения. Следом она достала пригласительный билет на суаре в Дворянском собрании. Именной! Выписан на имя князя Евгения Анненкова.

– Зачем ты роешься в моих вещах? – Катя услышала голос племянника и вздрогнула от неожиданности.

– Симон? Как ты вошел? У тебя же ключей нет?

– Твои по ошибке взял. – Племянник подошел, собрал в кучу одежду и закинул в шкаф. – И давно ты инспекции в моей комнате проводишь?

– И давно ты себя выдаешь за князя Анненкова?

– Это было один раз. Я просто хотел попасть на прием в Дворянском собрании. Что в этом такого?

– Не ври мне! Если бы все было так просто, ты не шифровался бы.

– Хотел избежать лишних вопросов.

– Я тебя ими донимаю? – вскипела Катя. Она старалась не лезть к Симону и считала себя идеальной теткой. И не уставала об этом говорить. Племянник не спорил. Не стал этого делать и сейчас:

– Ты идеальная тетя.

– Тогда почему ты меня обманывал? И продолжаешь это делать…

– Я изворачиваюсь. Это вещи немного разные. – Симон взял тетку за руку и усадил на кровать. – Кать, ты не подумай плохого, я не вляпался никуда. Так, развлекаюсь.

– Выдавая себя за князя?

– Ага.

– И тебе кто-то поверил?

– Почему нет? Я легенду придумал, прикид себе приобрел на сэкономленные на гулянках деньги, дворянскую грамоту сварганил.

– Но зачем?

– Помнишь, ты давала мне комп отца, чтоб я его «почистил» и систему переустановил? Так вот я просматривал папки, чтобы понять, какие можно удалять, а какие нет. И наткнулся на одну любопытную. В ней было много разных материалов, касающихся истории венчальной диадемы дома Романовых. И еще все о людях, к которым она могла попасть.

– И ты туда же! – всплеснула руками Катерина.

– А что? Думаешь, легко в бедных родственниках ходить? Да, ты идеальная тетя. Не попрекаешь меня куском хлеба и денег щедро даешь, но я все равно чувствую себя ущербным. Здоровый мужик, а сижу на чужой шее. Приживалка я.

– Ничего, поступишь в институт, отучишься, найдешь хорошую работу…

– И лет через семь-десять заживу, – с сарказмом проговорил Симон. – А хочется сейчас. Если я найду диадему, то стану богатым.

– Отец, как я понимаю, хотел отыскать ее для меня.

– Нет.

– Нет?

– В конечном итоге – да. Но вообще-то диадему он хотел раздобыть для Константина.

– Не поняла?

– Ты с детства мечтала об этой короне, так? – Катя кивнула. – И все твердила, что, если найдется мужчина, который водрузит ее тебе на голову, ты тут же выйдешь за него замуж.

– Это же не всерьез! Я прекрасно понимала, что такого не случится. Я, конечно, верю в чудеса, но не такие. Какой дурак будет искать для меня утерянную реликвию, чтобы в ЗАГС затащить? Я и без нее готова была за своих избранников замуж идти. Это они меня бросали.

– Но есть один человек, который хочет отвести тебя в ЗАГС, а ты кочевряжишься.

– Костя, что ли?

– Костя, – подтвердил он. – Динамишь его бездну лет. Конечно, этого мужчину выбрал для тебя отец. Да еще и четверть века назад. Но если бы Костя преподнес тебе вожделенную корону, ты согласилась бы выйти за него. Разве Александр Глебович был не прав?

– Прав, – согласилась Катя. – Я ждала от Борисова действий. Хоть каких-то. Корона – что? Детская фантазия, пусть и волшебная.

– Но если бы Костя ее осуществил, ты поскакала бы с ним под венец. Это даже не толчок, а волшебный пендель. Поэтому твой отец начал разыскивать диадему. Я так понял, его брат в Эрмитаже работал?

– Да, долгие годы.

– И он водил знакомство с Элеонорой Георгиевной Шаховской?

– Именно он помог ей заменить «Славу» обычным якутским бриллиантом. – Катя вспомнила о том, что отец мечтал выкупить подлинный камень у наследников Элеоноры, чтобы подарить дочери на счастье. – Но дядя давно умер.

– Оставив после себя много неопубликованных исследовательских работ и дневников. Александр Глебович изучил все и сделал вывод, что диадема цела. После этого он начал копать глубже, но дело до конца не довел – скончался.

– И откуда же ты знаешь, что всю эту бурную деятельность по поиску диадемы мой отец затеял из-за Борисова? Может, меня хотел порадовать, и только?

– Александр Глебович оставил Косте записку. А к ней приложил карту, которую сам составил, чтобы легче было найти сокровище.

– Мудрено как-то, – с сомнением протянула Катя.

– Да что ты хочешь от поклонника Элеоноры Шаховской? Она заразила всех болезненной страстью к головоломкам, играм и шарадам. Лучше бы на старости лет кроссворды разгадывала! Ну, или составляла. Но обычные, для журналов.

– О записке и карте тебе сам Костя сказал?

– Да. Мы, если ты не заметила, очень хорошо ладим. Можно сказать, дружим.

– А ты ему о своих находках?

– Тоже. В конце концов, мы решили объединить усилия.

– Так это Костя тебя в Дворянское собрание отправил?

– Нет, я сам это придумал. А он как раз отговаривал меня от затеи. Поэтому пришлось действовать тайно. Хотя мне было бы удобнее переодеваться и собираться у него. А так – пришлось квартиру на два часа снять. Такую, в которых неверные мужья своих любовниц шпилят.

– А теперь главный вопрос: зачем ты поперся в Собрание?

– Чтобы с Евой Шаховской познакомиться и втереться к ней в доверие. Мы с Костей уверены, что одна из четырех частей карты хранится у нее.

– Да с чего вы это взяли?

– Есть туманные подсказки в инструкции к поиску.

– Где эта инструкция? – Катя сделала хватательное движение, выражая готовность взглянуть на документ немедленно.

– У Борисова.

– А все материалы?

– Тоже. Я их на флешку скинул и ему отдал. А те, что в компе, стер.

– Я звоню ему полдня. Не берет трубку. Может, тебе ответит?

– Тоже звонил. Не ответил.

– Уж не случилось ли чего? – заволновалась Катя.

Но потом, как-то так получилось, вспомнила о Сан Саныче и, погрузившись в милые сердцу грезы, вернулась в кухню, чтобы отдаться приготовлению вкуснейшего ризотто.

…А Костя Борисов тем временем мчался на своей машине в сторону города N-ска искать очередную часть карты. Одна у него уже была.

Часть третья

«А ларчик просто открывался»

Маняша

Они вернулись в Москву не вечером, а утром следующего дня.

По старому кладбищу недолго ходили. Могилу деда нашли. Цветы возложили, конфет насыпали. Постояли минут пять. Потом к машине вернулись.

Оба хотели есть. Но магазины были еще закрыты. Кафе в такой глухомани вовсе не было. Если только на трассе. Призадумались.

И увидели старого-престарого деда. Дед ковылял по дороге, волоча за собой деревянную тележку с двумя ведрами. В одном картошка, в другом банки с заготовками, кабачковой икрой, капустой, огурчиками.

– Отец, помочь? – обратился к нему Михаил.

– Сам, – мотнул головой старик.

– Да, ладно тебе. Мне ж не трудно. Куда тебя проводить?

– Пришел я. – И повернул к кладбищенским воротам. – Сторож я тут.

– Отец, а пожрать у тебя не найдется? Мы заплатим.

– Конфетки есть, печенье, вафли.

Мария замотала головой. Поняла, что кондитерские изделия собраны с могил.

– Нам бы картошки да огурчиков твоих.

– Пошли, наложу.

И они направились вслед за дедом, который от помощи твердо отказался.

– А тебя, девка, узнал я, – сказал он Маняше. – Ты Петьки Колобова внучка.

– Правнучка.

– Хоронила ты его. А с тех пор не навещала.

– Занята была очень.

– Занята… – проворчал дед. – Раз в год на могилку приехать разве трудно? Вот помрешь, а никто тебя не проведает. Узнаешь, что это такое…

– Да как же я узнаю, если помру?

– Все покойники чувствуют. Я-то знаю. На кладбище, почитай, сорок лет провел. – Они добрались до сторожки. Дед завозился, отпирая замки на крепкой деревянной двери. – А вот Петька молодец. Мать свою, Ефросинью, постоянно навещал.

– А где могила ее? Мы не нашли.

– Ефросинья в семейном склепе похоронена.

– У Колобовых был склеп?

– У Анненковых. Она ж из княжеского рода. Именье их неподалеку находилось. А хоронили всех тут, при церкви. Колобовой Ефросинья стала, когда замуж вышла за крестьянского сына.

– Чего ж она так?

– Времена такие были. Вся власть – народу. А Колобов был главным представителем в наших краях. И власти, и народа. К тому же красавцем. В Решетове самым завидным женихом считался. Расстреляли его в тридцать седьмом. И осталась Ефросинья с Петькой вдвоем.

– Когда умерла моя прапрабабка? И куда делся склеп?

– Умерла в шестьдесят втором. Прожила долго. Но болела сильно последние годы. Не ходила. Да и умом повредилась после инсульта. Федька за ней ухаживал. Из-за этого жена от него и ушла. Предлагала старуху в дом престарелых свезти, а он ни в какую… А склеп в девяностых пожгли. Бандюки там трупы прятали. А когда на них менты вышли, они и запалили. Что осталось, разобрали. На том месте сейчас контейнер железный, а в нем церковный склад.

Старик прошаркал к тумбочке, выдвинул нижний ящик и достал из него пакет с пакетами. Потянул один Мише со словами: «Накладывай картоху».

– А дом кому дед оставил, не знаете?

– Эх ты, внучка любимая…

– Правнучка я.

– Машка?

– Да.

Дед покряхтел и снова полез в тумбочку. На сей раз выдвинул верхний ящик. Достал из него конверт, протянул Маняше.

– Что это? – поинтересовалась она.

– Завещание. Тебе дед дом оставил. Но велел бумаги отдать тебе не сразу, а в годину. Думал, ты приедешь его проведать. Я двадцать девятого августа на могилку приходил и тебя ждал. А тебя не было столько лет…

Маняша надорвала конверт, заглянула внутрь.

– Оно? – спросил Михаил.

– Оно.

– Класс! Дом шикарный, я тебе говорил.

– Да, – согласился с ним старик, – в нем самый главный куркуль с большой семьей жил. Отец Федьки его раскулачил, сослал, а сам в доме поселился. – Дед достал из ведра банку огурцов. – Такой хватит или побольше дать?

– Можно икру еще кабачковую?

– Че бы нет? С вас триста рублей.

Маняша полезла в сумку за кошельком, но Михаил жестом ее остановил.

– А если пятьсот? Но вы еще наливочки какой-нибудь нам дадите? Немного, чекушки хватит. Мне еще за руль.

– Наглые вы, городские! Дай говна, дай ложку…

– Говна не надо. А вот от ложки не отказались бы. Пластиковой. А то икру есть нечем, – и выложил на стол купюру.

Сумма Маняше показалась смешной. Что за крохоборство? Дед так их выручил, едой своей поделился, и они ему за это жалкие пять сотен? Поэтому она снова полезла за кошельком.

– Маша, для этих мест сумма достаточная, – шепнул Михаил.

– Понимаю. Но хочу ее удвоить.

– Не надо, – прокряхтел дед. Слух у него оказался отменным. – Парень правильно сказал, сумма достаточная. Лишнего не возьму.

Он все же выдал Михаилу «фунфырик» и ложку. Алюминиевую. Забрал купюру и махнул рукой.

– А за то, что вы на могилу прадеда моего приходили, я могу вас отблагодарить? – спросила Маняша.

– Думаешь, дашь мне денег и избавишься от угрызений совести?

– Да что вы меня попрекаете? У деда Феди были дети и внуки. Они даже на похороны не приехали! А я всего лишь правнучка.

– Тебе же он завещал дом, – парировал дед.

– Я не знала!

– Конечно. Знала бы, приехала на годину.

– Да не нужна мне эта развалюха! – вскипела Маняша. – Но мне приятно, что он завещал ее мне. Значит, любил меня не меньше, чем я его. И, между прочим, я вспоминаю его всегда. Он вдохновил меня и направил. Дед Федор самый мой близкий и родной… Роднее матери. А его могила – это просто место, где зарыты кости. И даже если допустить, что загробный мир существует, то кладбище тут при чем? Душа возносится, свергается… Или присоединяется к миллиону других и растворяется в бесконечности, образуя вакуум вселенной… Но она никак не остается там, где было захоронено бренное тело. Это нелогично!

Старик подошел к ней и, похлопав по плечу, доверительно пообещал:

– Все поймешь, когда помрешь!

– А вы вроде живы, но так рассуждаете…

– А может, я призрак?

– Конечно, – хохотнула Маняша. – А что не тень отца Гамлета?

Неожиданно дед утратил интерес к беседе. Сел на кровать и заявил:

– Ступайте уже. Мне поспать нужно.

– Спасибо вам, – поблагодарил старика Михаил. – Всего доброго.

– И вам того же, – пробурчал смотритель, опустил голову на подушку и накрылся одеялом.

Они покинули сторожку.

– Странный дед, – проговорила Маняша.

– Все старики такие. А этот очень древний. И живет на кладбище.

Когда они дошли до машины и положили продукты в багажник, Маша решила вернуться. Хотелось узнать имя старика, взять номер телефона и задать еще пару-тройку вопросов о деде Федоре. Возможно, этот кладбищенский сторож последний человек, кто еще о нем помнит.

Она бегом вернулась к сторожке, распахнула деревянную дверь, заглянула в помещение…

И никого не увидела!

Кровать была пуста. На ней непримятая подушка и расправленное одеяло.

«А может, я призрак?» – вроде как пошутил дед.

И стало как-то не по себе…

Но Маша быстро взяла себя в руки. Дед не смог уснуть, встал, заправил кровать и отправился на кладбище. Она найдет его, если захочет. Но зачем? Призраков же не существует…

* * *

Они отлично позавтракали печеной в костре картошкой, кабачковой икрой и солеными огурчиками. Еще и выпили чуть-чуть. В «фунфырике» оказалась дивная смородиновая настойка. В меру крепкая и сладкая.

Остановились они на выезде из поселка у живописного озерка. Спинка заднего сиденья была цельной и вынималась. На ней хорошо сиделось.

И лежалось…

Выпив и поев, Миша и Маша захотели отдохнуть. И растянулись на спинке, как на кровати.

– Можно я тебя обниму? – спросил Миша.

– Да, – коротко ответила Маша.

– А то тесно.

– И прохладно.

Он привлек ее к себе. Стало удобнее и теплее. Маняша решила, что не будет возражать, если Михаил ее поцелует, но сон сморил его мгновенно. А следом и ее.

Пробудились одновременно. От шума. На озеро пришла какая-то пьяная компания.

– Который час? – сонно спросила Маняша.

Михаил вскинул руку, поднес часы к глазам и воскликнул:

– Вот черт! Весь день проспали!

– Так уж и весь?

– Именно. Народ после работы оттягиваться пришел. Поехали скорее.

– Тебе очень ждут в Москве?

– Меня нет. Тебе же хотелось вернуться в ночь, поспать и со свежей головой на работу прийти.

– А у тебя завтра свободный день?

– Не совсем. – Он быстро собрал весь мусор в пакет – полторы минуты ушло на то, чтобы место, которое они облюбовали для пикника, стало чистым и на вид нетронутым. Сунул пакет Маше, а сам взялся за спинку сиденья. – Но в моем деле свежая голова – не главное. Важнее кураж.

– Что это значит?

– Маш, я спросонья не собеседник. Извини.

И зашагал к машине, держа под мышкой спинку.

Маняша не то чтобы обиделась… Надулась немного. Она же не лезет! Просто вопросы задает. Можно сказать, из вежливости. А ей… Извини!

Она уселась на пассажирское сиденье, пристегнулась и уставилось в окно. Как будто там было что-то интересное.

Поехали.

Миша молчал. Когда выехали на трассу, остановился у первого же магазинчика, купил две бутылки воды. Одну себе взял, вторую протянул Маше.

Оба попили. Прошло еще минут десять.

– Обиделась? – спросил он.

– Нет, – ответила она.

– Это хорошо. Капризные женщины никому не нравятся. Мужчинам особенно.

– По моим наблюдениям, вы чаще капризничаете.

– Нам можно. Потому как на десять девчонок по статистике девять ребят.

– Ты шутишь сейчас? – посуровела Маняша.

– Конечно, – лучезарно улыбнулся Миша.

Она разозлилась: никак не получалось раскусить этого красавца! Пусть в мужчинах без пяти минут доктор наук Корчагина разбиралась не очень, но люди в целом были ей более-менее понятны. А в Михаиле она чувствовала какую-то фальшь. Сначала решила, это оттого, что он артист. То есть постоянно «в образе». Но Михаил, судя по всему, артист так себе, потому что образ с него спадал, как валенки сорок пятого размера с ребенка. Да и не в театре или кино он играет, а ведет концерты. Значит, проблема в нем самом. Но что именно с ним не так, понять Маняша не могла.

– Слушай, ты ведь коренная москвичка? – спросил Михаил.

– Да. А ты?

– Тоже, но родители из-под Рязани. Я в детстве к бабке ездил, вот как и ты к своему деду. Нравилось мне в деревне. Воздух, природа, тишина. Ягоды, грибы, рыбалка.

– Ужасное транспортное сообщение, отсутствие приличных медучреждений, нехватка привычных для городского жителя товаров и услуг.

– То есть ты урбанистка?

– Да. Жить за городом, а тем более в деревне, я бы не стала.

– А я бы в Решетово переехал.

– И что ты там делать будешь? В сельском клубе драмкружок вести?

– Почему сразу кружок? – так искренне удивился Михаил, будто и не был актером. Спохватился и поспешно добавил: – Нет, я с актерством вообще хочу завязать. Не мое это.

– А что твое?

– Я не только гвозди забивать могу. Хвалиться не буду, а так в строительстве я хорошо разбираюсь. В стройбате служил. Многое умею: кирпич, блоки, сайдинг. Плотничать люблю. Если б у меня появились деньги, я бы купил у тебя дедов дом и потихоньку его восстанавливал бы. Продала бы мне его?

– Даже не знаю. Поговорим, когда у тебя появятся деньги.

– Надеюсь, в скором времени.

– Приглашают в Голливуд?

Он рассмеялся в ответ. И замолчал. Включил музыку, и они покатили дальше с песнями. На полпути встали. Что-то сломалось в старой таратайке. Михаил в машинах разбирался плохо. Хорошо, нашлись знающие люди – автомобилисты стараются помогать друг другу и останавливаются, когда видят включенные аварийные огни. Не все, но многие. Драндулет починили – правда, пришлось купить какую-то деталь, благо на трассе имелись магазины с запчастями, и снова покатили.

В итоге в Москву въехали в семь утра. На работу Маше нужно было к девяти. Но хотелось еще и домой заехать: сполоснуться, переодеться, маме показаться. А город стоит в «пробках». Решили поставить машину там, откуда забрали, и разъезжаться на метро.

Когда подкатили к дому на Мосфильмовской, Маша первой покинула салон. Потянулась, размяла ноги. И ахнула, увидев рядом с машиной двух мужчин, появившихся будто из ниоткуда. Маняша с первого взгляда поняла – полицейские. Вроде и дел с ними никогда не имела, но как-то так сразу сообразила.

– Альберт Каримович Салихов? – обратился к Михаилу незнакомец.

– Вы ошиблись, – ответил тот нервно.

– Да ну? Предъявите документы.

И достал свое удостоверение. Маша успела увидеть золотые буквы «МВД».

– При себе не имею…

– Неужели? А права и документы на автомобиль? – усмехнулся мужчина и ловко выдернул бумажник из рук Михаила.

Раскрыл его, достал права и прочел:

– Альберт Каримович Салихов. Пройдемте с нами.

– С чего бы?

– Вы задержаны по подозрению в убийстве Марка Эрнестовича Суханского.

– Я понятия не имею, кто это.

– Вам он известен под кличкой Бага.

– Бага мертв?

– И вы были последним, кто его видел.

– Не видел я его. Приезжал, звонил в квартиру, но мне не открыли…

Мужчина прекратил диалог, взял подозреваемого за предплечье и подтолкнул к машине. Наручники на него не надели, но держали крепко. Алби обернулся и выпалил:

– Машенька, я все объясню. Не думай плохо обо мне.

– Ты врун и убийца!

– Врун, но не убийца. Запомни мой телефон… – и начал выкрикивать цифры.

Маша заткнула уши. Но все равно слышала их. Запоминая против воли.

Ева

Спалось ей на удивление хорошо. Обычно, находясь в одной постели с мужчиной, Ева ощущала дискомфорт. Ей было тесно, жарко, шумно. Пусть храпели не все, но многие ворочались, а некоторые попукивали. Сан Саныч Еву вообще не беспокоил. Лежал, как Ленин в Мавзолее: тихо, смирно… На спине. Руки, правда, на груди не сложил, а раскинул, но не широко. Проснувшись, Ева положила голову ему на предплечье. Александр дернулся и открыл глаза.

– Пора вставать? – пробормотал он и попытался сесть, но Ева удержала, обняв за грудь и закинув на него ногу. Сан Саныч сразу обмяк.

– Доброе утро, – промурлыкала она. – Как спалось?

– Отлично. У тебя очень удобная кровать. Да и сама ты…

– Удобная?

– Ага.

Ева отстранилась и, насупившись, уставилась на Карпова:

– Это что значит?

– Спать не мешаешь. Женщины обычно лезут с обнимашками, а ты откатилась на другой край и захрапела.

– Я храплю? – ужаснулась Ева.

– Да. Мерно, уютно, как кошечка.

– Врешь. Мне никто такого не говорил!

– Значит, я у тебя первый, – хохотнул он и, отстранив Еву, встал.

Она снова восхитилась поджарым телом любовника. Но загар неровный, солдатский. И на плечах короткие черные волосы. Это Еве не понравилось. На ногах и груди – ладно, пусть будут. Под мышками и… мммм… в других местах у Сан Саныча все пристойно и гладко. Но плечи… От этих клочков нужно избавляться, решила Ева.

– Ты в душ? – поинтересовалась она.

– Ага.

– Я хочу с тобой.

– Квартира твоя. Делай, что пожелаешь.

– Отлично. Тогда я побрею твою спину.

– Еще чего не хватало! – сердито проворчал Сан Саныч. – Спина – моя. Так что руки прочь.

– Гладкие плечи не сделают тебя менее мужественным.

– Вот вы бабы странные существа, – покачал он головой. – Вчера тебя возбуждала моя… как ты сказала?

– Первобытность.

– Точно. А сегодня ты рвешься меня прилизать.

– Но ты бреешь свои «ко-ко».

– Так они меньше потеют. Все, разговор окончен. И в душ со мной ты не пойдешь.

Ева мысленно присвистнула. Ничего себе, заявки. Перед ней олигархи, политики и голливудские звезды, пусть и не первой величины, робели. А этот провинциальный оборванец не тушуется совсем. Другой бы от счастья затрепетал, если б его Ева Шаховская в койку затащила, а потом изо всех сил старался доказать, что она не ошиблась в выборе. Сан Саныч же, можно сказать, уступил ей. И занялся сексом без должного энтузиазма. То есть не было долгих прелюдий, изощренных ласк, причудливых поз. Александр, как бы это грубо ни звучало, просто завалил ее и отымел. А после, не сказав ни одного комплимента и не спросив, кончила ли она, улегся на спину и закрыл глаза.

Ева вскочила с кровати, стремительно прошагала к ванной и распахнула дверь.

– Вчерашний секс мне не понравился, – выдала она.

– Мне тоже, – ответил «оборванец».

– Серьезно?

– Да. Ты играла. И мне хотелось все прекратить. Но я не мог тебя обидеть.

– Может, это ты что-то делал не так?

– Наверное. Я вообще любовник так себе. – Он включил воду, настроил «тропический» душ.

– То есть я не первая?..

– Первая. Остальные были тактичнее.

– И тебе все равно?

– Ага.

– Странный ты.

– О, еще какой! Если обещаешь не брить мне спину, то залезай со мной под душ.

И первым шагнул под струю. Ева, поколебавшись немного, присоединилась.

– Я тебе совсем не нравлюсь? – спросила она, когда они встали друг к другу лицом.

– Нет.

– Состарилась и размякла. Так мне и надо…

– Я хотел сказать другое. Нет, ты мне нравишься. Даже очень. И это меня пугает до жути.

– Почему?

– Я боюсь чувств. Был негативный опыт.

– У кого не было?

– Про свой не готов рассказывать, а про твой не хочу слушать. Зачем мне лишняя информация? Все равно между нами ничего быть не может.

– Было уже, – напомнила Ева и взяла мочалку.

– Секс не в счет. Я экзотический фрукт, который ты решила попробовать. Нет, не так… Я огородный овощ. Типа репы или редьки. Ты к манго привыкла и папайе, а тут я – корнеплод с деревенской грядки.

– Прикольное сравнение, – рассмеялась Ева. – Только когда я пробую незнакомый овощ или фрукт и он мне не нравится, я его выпалываю. А тебя прожевала и проглотила. То есть оставила ночевать, а сейчас мою… – Она на самом деле делала это. Выдавив на мочалку геля, она водила ею по груди Саши. – Это что-то значит?

– Манго с репой никогда на одном столе не окажутся.

– Не факт. – Ева опустилась на колени и стала намыливать рельефный живот Сан Саныча. – Была я в одном «мишленовском» ресторане, так ела там томленую с бараниной репу на первое, а на десерт суфле из манго.

– Ты – богатая, гламурная, звездная женщина. Ты живешь в квартире, которая напоминает дворец, ходишь по «мишленовским» ресторанам. А я – следопыт. У меня «УАЗ Патриот», домик в пригороде… И небритая спина. – Она хотела прервать его, но Александр не позволил. Закрыл ей рот рукой. – Я не изменюсь в угоду тебе. Ты, естественно, тоже. Поэтому давай не будем сейчас говорить о симпатиях… Вообще ни о чем не будем. Насладимся друг другом по-настоящему…

Он медленно провел пальцами по губам Евы, подбородку, шее. Опустился ниже и коснулся груди. Одной, второй. Соски напряглись, и Саша стал ласкать их уже двумя руками. Он не торопился. Ему нравился процесс. И то, как трепещет Ева. Чтобы лучше видеть ее, он выключил душ. А потом сделал шажок назад. Отобрав у Евы мочалку, стал водить ею по ее животу, лобку, внутренней стороне бедер…

Еву всегда притягивала в мужчинах двойственность. Нравились те, в ком сочеталась сила и нежность. Поэтому ее когда-то привлек Петр Моисеев. Смазливый, но с внутренним стержнем. В Батыре этого не было. Он возбуждал ее своей красотой, а сердце завоевал одним поступком. Все остальные его достоинства Ева придумала.

Когда Сан Саныч томил ее ласками, она думала о том, что вот таким и хотела бы видеть своего мужчину. Грубым внешне, да и с другими людьми довольно жестким, но способным на нежность. Искреннюю, что важно. Вчера Ева не вызвала в нем желания ее проявить, вот он и вел себя как мужлан. А сегодня… Боже, что он творит сегодня своими руками… И этой мочалкой!

– Я хочу тебя, – простонала Ева и подалась вперед.

– Тшшш… Не торопись. Давай потомим друг друга.

И снова принялся ее ласкать, но уже губами.

* * *

Она лежала на кровати и смотрела на Сан Саныча, который проверял телефон. Он все еще оставался голым, и Ева любовалась его наготой. Гармоничная. Есть люди, которым в своем теле неудобно. Оно на них как чужая одежда. И это не только толстяки или резко похудевшие. Видела Ева и фитнес-моделей, будто бы втиснутых во что-то им совсем не подходящее. Ей казалось, что эти девушки потому так часто и смотрятся в зеркало: чтобы проверить, правильно ли тело на них сидит.

– Ты все на мои плечевые волосы таращишься? – спросил Саша, чуть обернувшись.

– Да. Но они меня уже не так раздражают.

– Катерина Бердник звонила. Надо с ней связаться.

– Давай попозже? Иди ко мне. – Ева распростерла объятия.

– Женщина, мне нужно сделать звонок. И выпить кофе. От завтрака я бы тоже не отказался, но уверен, что ты даже яйцо пожарить не сможешь.

– Смогу. Но их нет.

– А кофе?

– Это обещаю. Но через пять минуточек. А сейчас обнимашки.

– Не думал я, что ты такая.

– Я не такая. Это временная слабость.

Александр придвинулся к Еве. Она тут же положила голову ему на колени и руками обняла за талию.

– Кошечка, я не ошибся, – пробормотал он и поцеловал Еву в лоб.

– А я – да. Ты потрясающий любовник.

– Просто ты была настоящей в этот раз. Я вдохновился.

– Ответного комплимента мне не дождать– ся да?

– Это он и был.

Тут зазвонил телефон. Заорал так, что Ева подпрыгнула. Аппарат у Карпова был безнадежно устаревшим – «Нокия» с кнопками. Но в Интернет можно было выйти. А главное, телефон работал там, где все смартфоны теряли связь. А еще был противоударным и непромокаемым. И заряд держал дольше любой «умной» новинки. А что выглядит по-лоховски, так это Сан Саныча не волновало.

– Кто это? – спросила Ева.

– Госпожа Бердник, – ответил он. – Я поговорю, а ты пока кофе сваргань. Лады?

И Ева послушно отправилась на кухню.

Естественно, у нее имелась кофемашина. Так что процесс много времени не занял. Но мужика же еще чем-то накормить надо! Особенно если хочешь встретиться с ним еще раз. Ева распахнула холодильник и пробежалась глазами по полкам. Банка каперсов, недоеденная икра, заветревшаяся, потому что она забыла закрыть банку, соус какой-то. Из этого всего даже хорошая хозяйка ничего не приготовит, а Ева и подавно.

Придется Сан Санычу ограничиться кофе.

– Каша! – осенило вдруг Еву.

Была у нее где-то быстрорастворимая овсянка с разными наполнителями. Ее еще Батыр покупал. Он в отличие от Евы питался регулярно и правильно. Рассчитывал количество калорий-жиров-белков-углеводов. Старался не делать больших перерывов между приемами пищи. И считал, что без хорошего завтрака день не заладится.

– Кашу ешь? – спросила Ева у вошедшего в кухню Александра. Он надел штаны и майку. Чем ее не порадовал. Еве хотелось смотреть на его обнаженное тело.

– Я ем практически все. – Он плюхнулся на табурет и взял кофейную чашку в руки. – В моем желудке побывал и турнепс, которым вообще-то скот кормят, и ботва, и чайка, и змея.

– Змею я тоже ела в Таиланде.

– А я в лесу средней полосы.

– Тогда я завариваю тебе овсянку.

Она высыпала содержимое двух пакетов в пиалу и залила кипятком. Наверное, было бы лучше, если б хлопья размокали в молоке и или соке – так вкуснее. Но человек, который ел турнепс и чайку, не будет воротить носа от каши на воде.

Ева тоже решила одеться. И после завтрака съездить в банк.

Когда она, облаченная в джинсы и рубашку в клетку, с волосами, собранными в хвост, вернулась в кухню, Сан Саныч одобрительно закивал и поднял большой палец вверх. «Лайкнул», короче говоря. Конечно, в простой одежде, без прически и макияжа она ему больше нравилась… Не казалась экзотическим манго. Но поскольку одежда на ней была пусть скромной, но красивой и хорошо сидящей, а волосы и кожа ухоженными, то до уровня репы она не упала.

– Каша вкусная, спасибо, – сказал Александр, опустошив тарелку.

– Не за что.

– Я собираться буду. У меня встреча.

– Тебя подвезти? Мне тоже надо по делам.

– Мой верный конь припаркован в полукилометре. Дойду.

– Как знаешь.

Он ушел. Она осталась. Выпила кофе, убрала со стола грязную посуду. Стол Ева заказывала в Италии, долго ждала, когда доставят, потом искала мастеров, способных собрать, ничего не повредив. В общем, стол был ей дорог, поэтому она не любила оставлять беспорядок или крошки. А прислуга являлась два раза в неделю.

– Я готов, – услышала Ева голос Сан Саныча.

– Куртка у тебя – отстой, – сказала она, обернувшись. Карпов опять напялил свою кошмарную штормовку. – Тоже дорога как память? Поэтому не выбрасываешь? – Он рассказывал ей о своем драгоценном «уазике» «патрике», на котором ездит уже десять лет. Постоянно чинит, но не меняет на новое авто не потому, что не может себе этого позволить, а из привязанности к верному спутнику.

– Нет, она мне просто нравится. Удобная. И, между прочим, брендовая.

– «Гуччи» или «Версаче»? – Ева с улыбкой подошла к нему и попыталась пощекотать. – Что-то не вижу знакомых логотипов.

– «Джек Волфскин».

– Не слышала о таком бренде.

– Естественно. Эта немецкая марка, выпускающая походную одежду. – Он шлепнул Еву по заднице: – Пошли.

– Пошли, – промурлыкала Ева.

Как же ей нравился этот мужчина! И почему она раньше не рассматривала подобных? Быть может потому, что таких, как Сан Саныч Карпов, больше нет? Он эксклюзив. Сделан в единственном экземпляре.

Они покинули квартиру. Когда спустились вниз, их встретила радостным возгласом генеральша Астахова:

– С добрым утречком!

Ева ушам своим не поверила. Случалось, конечно, что Амалия Федоровна была с ней вежлива и даже мила, но только если ей что-то было нужно. А тут вот так, ни с того ни с сего «доброе утречко»?

Сан Саныч ответил столь же вежливо. И приобнял бабку, когда она выбежала из-за своей конторки.

– Вообще-то она ведьма, – сообщила Ева, когда они вышли.

– Знаю. И ты такой станешь в старости.

– Хуже. Может, даже куплю ружье.

– Лучше арбалет.

– Стрелять из него не умею.

– Ничего сложного. Главное, иметь твердую руку и хорошее зрение.

– То есть ты можешь?

– Да. Недавно купил себе арбалет. В экспедиции беру. У меня есть складной, легкий. Теперь не жру чаек. Кроликов, тетеревов отстреливаю.

– А кабана сможешь убить?

– Если попасть в нужное место.

Они дошли до Евиной машины.

– Давай довезу, – снова предложила она. – Заодно на «патрика» твоего посмотрю.

– Не надо. Ослепнешь еще.

– Тогда пока?

– Пока.

– До встречи?

Он пожал плечами. Выглядел немного грустным и растерянным. Не как обычно.

– Саныч, даже не мечтай от меня отделаться, – решительно сказала Ева. – Диктуй свой номер, я запишу.

Он продиктовал, она записала.

Они обнялись, только Ева собралась сесть в машину, как увидела женщину, пристально смотрящую на… нее? Или Александра?

– Ты знаешь эту тетю? – спросила Ева.

Карпов кивнул:

– Это Екатерина Бердник. Я сказал, где я. И вот она тут.

Ева тут же передумала уезжать и решительно направилась к женщине.

– Здравствуйте, Екатерина Александровна, – пропела она. – Я знала вашего отца.

– Доброе утро, – сухо поздоровалась Катерина. – Вы Ефросинья Новицкая?

– Почти угадали. Ева Шаховская.

Катерина была довольно привлекательной женщиной, но без изюминки. Внешне чем-то напоминала Наташу Королеву. Но в той было полно игривости, пикантности, а в этой ничего такого. Поэтому смотрелась пресно. И старо, хоть и вырядилась по-молодежному. Но справедливости ради… Еве все женщины старше ее и даже многие ровесницы казались бабульками. Но особенно вот такие, в кедах для девочек-подростков.

– Вы так и не вышли замуж? – спросила Ева.

– Когда? – Катерина хорошо сдерживала раздражение.

– Ваш батюшка «Славу» у нас купить хотел, чтоб обеспечить вам счастье. Когда это было? Лет восемь назад? Я точно не помню.

– Я тоже, – и повернулась к Карпову: – Александр, пойдемте? Я многое хочу вам рассказать…

И показать, добавила про себя Ева. Эта мадам втюрилась в Сан Саныча! Дурочка готова скинуть перед ним трусишки в любой момент. Первым желанием Евы было увязаться за ними. Но она себя одернула. Пасти мужика? Да никогда! Тем более Катерина Бердник ей не конкурентка.

Ева помахала Санычу и уселась в машину. Поняв, что мужик, которого она выбрала, нужен не только ей, княжна Шаховская почувствовала прилив адреналина. К черту банк, заедет туда позже. Она хочет погонять!

Сергей Отрадов

Аня уехала на объект рано утром. Он проводил ее до машины, а заодно выгулял Данилку. Вернувшись в квартиру, позавтракал, потому что до этого пил только кофе. Настроение было не очень хорошим, кошки это чувствовали и не приставали. Просто сидели рядом. Расстраивался Сергей из-за Камиллы, женщины, с которой его связывали теплые чувства на протяжении полугода. Именно к ней он собирался лететь, когда Аня позвонила.

Итальянка Камилла жила в Пизе. Статная красавица со смоляными кудрями понравилась Отрадову сразу. Он увидел ее в ресторане, куда случайно зашел поужинать. Она стояла за стойкой бара. Как оказалось, именно ей и принадлежал этот ресторан. Сергей сначала захотел подойти и познакомиться, но потом передумал. Решил, что она неприлично молода для него. Но его восхищенные взгляды от Камиллы не укрылись, и она отправила ему бутылку вина. А потом подсела, чтобы выпить бокальчик. К огромному удивлению Сергея, женщине уже исполнилось шестьдесят. Она все равно была значительно его моложе, но не так, как ему думалось. Издали Камилла выглядела на сорок. Вблизи на пятьдесят. А без одежды на тридцать. Считавший себя потухшим угольком Отрадов снова воспылал. Да так, что хоть туши…

У них завязался роман на расстоянии. Сергей летал к даме сердца (или чресл?) пару раз в месяц, оставался на несколько дней. Камилла тоже бывала у него в гостях, но все время названивала домой, боясь, что без нее бизнес развалится, сыновья начнут изменять женам, а внуки станут наркоманами. Решили встречаться на итальянской земле.

О Камилле Сергей никому не рассказывал. Стыдился. Помирать скоро, о душе думать пора, а он в страстях бьется. Когда слышал о своих ровесниках, что женились на молоденьких, испытывал неловкость. Старые дураки, зачем людей смешат? Но Камилла с ним не соглашалась. При чем тут возраст? Просто цифры в паспорте. Поэтому Сергея ни от кого не скрывала. Ни от семьи, ни от подруг. Даже хвалилась им. Сергей недоумевал – почему. Он же дед старый. Да, неплохо сохранившийся для своих лет, но все равно замшелый. А она – красотка! Такая любого молодого заполучит. Да, он богат, но она об этом не знает. Думает, просто хорошо обеспечен. Примерно так же, как она. Поэтому смущается, принимая от него дорогие подарки. Не машины или яхты, а сумочки от «Шанель», украшения с бриллиантами, платья «от-кутюр».

Когда Сергей сказал, что не прилетит к ней, потому что нужен дочери, Камилла устроила скандал. Не потому, что он променял ее на Аню. Просто попросила познакомить их хотя бы по скайпу, а Отрадов отказался. «Ты меня стыдишься?» – кричала Камилла. А он никак не мог объяснить ей, что не ее – себя.

С тех пор они не разговаривали. Сергея это угнетало. Отсюда – плохое настроение.

Встряхнувшись, Отрадов взял телефон и позвонил Эдику.

– Здоро`во, Серега.

– Привет. Есть вести с полей?

– Прикинь, молодежь уже не поймет этого прикола. Переспросит.

– Но мы-то с тобой старая гвардия.

– Помощника Суханского замели. По моей наводочке. Взяли пару часов назад, когда он тачку возвращал на место. На данный момент он первый подозреваемый в убийстве.

– Допрашивали уже?

– Сейчас в кабинете у следователя. Угадай, кто дело ведет?

– Неужто Станислав Палыч Головин?

– «В яблочко»! Сам начальник отдела дело курирует. С чего бы?

– Неравнодушен он к нашей семье и всем людям, с нею связанным.

– Да, без нас он полковничьи погоны не нацепил бы. Суханского когда-то мы ему на блюдечке поднесли. И его тут же продвинули. Сейчас наверняка в генерал-майоры метит.

– Нормальный он мужик. Ничего против не имею.

– Я тоже. Из всех знакомых ментов он самый не гнилой. Ты, Серега, машину хорошо водишь?

– Да.

– Свози меня в одно место? А то я за рулем не сидел лет двадцать.

– Куда твои «двое из ларца» делись?

– Один в ментовке, второй Анюту пасет.

– Не надо уже.

– Лучше перестраховаться.

– Я отвезу тебя, конечно. А на чем?

– Ты думаешь, у меня всего две тачки?

– Извини, не сообразил.

– Тогда я тебя жду. Только пса не бери. Может помешать.

На этом разговор закончили, и Сергей, быстро собравшись, вызвал такси.

К Эдику он приехал через сорок минут. Вульф, в джинсах и пуловере, а не в спортивном костюме, ждал его у гаража. Стоял у старого «Линкольна». Он ездил на нем еще при жизни матушки.

– Ты не продал это старье?! – удивился Сергей.

– Эй, полегче. Это классика. Лет через пятнадцать будет ретроавтомобилем. Сын или сам ездить будет с гордостью, или продаст.

Новицкий достал телефон и показал Отрадову снимки сына-школьника и дочки, которая была младше Леши и Лины на год. Мальчика звали Брюсом – в честь актера-каратиста Брюса Ли.

– Красивые у тебя дети получаются, Эдик! – восхитился Сергей. – Все до единого!

– Потому что на меня не похожи, – рассмеялся Вульф. – Эти – в мать, старшие – в бабку.

– Нет, Фрося очень на тебя похожа.

– Брось.

– Просто голубоглазая и светловолосая, как Элеонора, а в остальном – копия ты.

– Ну, вообще я в молодости был ничего. Даже красивый. Толстый только. Ладно, поехали. – Он кинул Сергею ключи.

– Куда?

– На кладбище.

– Какое?

– Где мать похоронена.

– Решил навестить? – Они уселись в машину. Сергей пристегнулся, а Эдик нет. Чихать он хотел на меры безопасности, а на постовых и подавно.

– Вообще-то я хожу на ее могилу каждый год.

– Правда? Почему мы с Аней тебя никогда не видели? На годину всегда навещаем.

– А я бываю в день своего рождения. Она когда-то говорила, что это самый важный день ее жизни.

Это было правдой. Элеонора очень любила Эдика. По-своему… Как могла. Но даже любимым она некоторых вещей не прощала. А, быть может, особенно им.

– Ты родился в феврале, а сейчас май.

– Надо кое-что проверить. – Сергей вопросительно посмотрел на Вульфа. – Когда парнишку этого, помощника Марка, арестовали, он не успел рюкзак свой из машины достать. Выбрался из салона, тут-то его и повязали. Пока то да се, Пашка успел тачку открыть и рюкзак забрать. В нем было это…

Вульф раскрыл сумку, что висела через плечо, и достал осколок тарелки.

– Битая посуда?

– Да, но главное не сам черепок. А рисунок на нем.

– И что в нем такого?

– Да ты посмотри сам!

– Я слежу за дорогой.

– Карта это. Вернее, ее часть. И, похоже, нарисовано кладбище, где мать похоронена.

– А ну-ка, дай. – Сергей отобрал у Эдика осколок. – Кладбище, да. Кресты, звезды, обелиск павшим. Но почему именно то, где могила Элеоноры?

– По логике. А еще вот, – он указал на схематично нарисованную фигурку хищной птицы с раскинутыми крыльями. – Первый, кто был похоронен на том кладбище, носил фамилию Орлов. Его в народе Орловским называют.

– А ведь точно!

– Голова я?

– Да, но… Мы по всему погосту ходить будем и, как в сказке, искать «то, не знаю, что»? Карта же не полная.

– На месте разберемся.

– Ты лжеблокадника отпустил?

– Еще чего. В пустующий загородный дом отвез, пусть там посидит под присмотром сторожа. Вдруг еще пригодится?

– Сбежит.

– Ты моего сторожа не знаешь. И его песика по имени Демон. От них не сбежишь.

– Какое славное имя!

– Соответствует экстерьеру и характеру! Огромная черная тварь, ненавидящая все живое. Он еще молодым псом ко мне на участок забежал. Предыдущего пса, тоже зверюгу серьезную, задрал за пару минут. И улегся в его будке. Победил врага и занял его замок. Я Палычу, сторожу то есть, велел пристрелить демона, а тот пожалел. Сказал, заглянул в глаза, а они добрые. Прятал от меня пса. И выдрессировал так, чтоб тот не выл и не гавкал. Как смог, не знаю. Но однажды сижу на веранде. Чаек пью из самовара. Ночь, тишина. И вижу, из сарая выскакивает монстр. Из пасти пена, клыки как сабли. Думал, все, кабзда мне. А Демон мимо меня пронесся, как на забор запрыгнет, как схватит кого-то. Оказалось, меня кокнуть один из давнишних шестерок хотел. Вот и залез на забор с пушкой. Но Демон меня защитил. Пришлось оставить…

Тема сама собой поменялась, мужчины начали обсуждать собак. Так за разговором и доехали до Орловского кладбища.

Мужчины вышли из «Линкольна» и направились к воротам. При входе на кладбище продавали цветы, живые и искусственные. Последние Элеонора ненавидела всеми фибрами души. Поэтому Эдик купил охапку голландских роз.

Памятник Элеоноре ставила Аня. Она же выбирала портрет. На нем ее бабуся была уже не молодой, но еще очень красивой. Лина могла бы до самой смерти такой оставаться, но после того, как Фрося обманом выписала ее из квартиры – выгнала из родного дома, «сослав» в хрущобу на окраине, махнула на себя рукой. Перестала делать прически, наносить на лицо маски и косметику, элегантные вещи заменила на удобные и теплые. Слилась с толпой.

Сергей поставил букет в мраморный вазон. Присел на лавочку рядом с могилой. А Эдик… на колени бухнулся! Чем шокировал Отрадова. Вульф был не из тех, кто поклоны бьет.

– Тебе плохо? – забеспокоился Сергей. Эдик уже не мальчик, а жизнь у него была нервная, вдруг с сердцем что?

– Да не бзди, Серега, – ответил ему Новицкий. – В порядке я. Ищу кое-что.

– Где?

– В могиле. Если где и прятать другую часть карты, то здесь.

– Как Элеонора могла сделать это? Посмертно?

– Не она затеяла эту игру. Неужели ты не понял?

– А кто тогда?

– Вот этого не знаю, – Вульф отломил ветку с деревца, посаженного возле оградки, и начал аккуратно проверять импровизированным щупом землю вокруг памятника. – Предположил бы, что кто-то из материных давних и самых преданных поклонников или друзей. Возможно, по ее указке. Но, может, и по собственной прихоти.

– Тогда я знаю, кто это.

– И?

– Александр Бердник.

– Тот чудак, что хотел подарить своей дочке-неудачнице «Славу»? Нет, вряд ли. Если бы он знал, где диадема, взял бы ее, а не устраивал крысиные бега. Это не счастливый бриллиант, но тоже шикарная вещь.

– А если он не знал? Владел только частью информации? Как в случае со «Славой». Элеонора, если выражаться иносказательно, разделила ключи от замка`, запирающего дверь, за которой скрывается клад, и вручила фрагменты нескольким доверенным людям. Берднику, Кон-Невскому, своей модистке Карелии. Так и тут…

– Нашел! – вскричал Эдик. – Смотри! – И достал из-под вазона запачканный землей осколок тарелки.

– Протри. Может, это и не оно?

– Чую – оно! – Вульф резво вскочил на ноги. Затем плюхнулся на лавку рядом с Сергеем и стал вытирать осколок тарелки о штаны.

– Дай, – отобрал его Сергей. У него при себе имелся носовой платок, им он фарфор и очистил. – Да, ты прав. Это оно.

Новицкий достал второй осколок, приложил к найденному. Рисунки не совпали.

– Между ними должен быть другой. Так ничего не понятно.

– Нужно добыть все материалы по диадеме, что были в компе у Суханского. Глядишь, станет понятнее.

Новицкий хмуро посмотрел на дядю:

– Уж не передумали ли вы, Отрадовы-Моисеевы, отказываться от царской короны?

– Нет, – успокоил его Сергей. – Я просто впал в азарт. Кстати, а не съездить ли нам к Алле Игоревне?

– Зачем?

– Пусть на своем оборудовании определит возраст тарелки и нанесенного на нее рисунка.

– Шаришь! – хлопнул его по плечу Вульф. – Погнали! А я пока дам указания насчет материалов из компа Марка и велю Бердника пробить.

Они синхронно встали с лавки и достали телефоны. И не обратили внимания на человека в черном плаще с капюшоном, который наблюдал за ними, укрывшись за памятником неподалеку.

Катерина

Каким-то другим он был сегодня…

Хотя и одежда та же, и прическа, и лицо по-прежнему небрито.

А потом она поняла, что изменилось – запах. От Александра пахло тропическими фруктами. Катя повела ноздрями и определила: манго и папайей. От волос. Карпов мылся у Шаховской.

Или все же не у нее, а в отеле, где остановился? А к ней приехал утром. И они встретились у подъезда. Как с ней, Катей.

«Нет, – самой себе возразила она. – Со мной он не обнимался… А с ней – да!»

– Вы голодны? – спросила она у Александра, которого на сей раз решилась пригласить домой.

– Не отказался бы от бутерброда с колбасой, – с некоторым смущением ответил он.

– А от овощного рагу с кроликом?

– Тем более.

– Тогда я погрею.

– А я пока в уборную схожу.

Он удалился. А Катя поставила сковороду в духовой шкаф. Микроволновку она не признавала. Ей казалось, она портит вкус любого блюда. Обесценивает его, что ли?

Пока еда грелась, Катерина готовила чай. И изводила себя мыслями.

Шаховская нацелила коготки на мужчину ее мечты. Да что там… Уже вонзила их в него!

Но зачем ей, светской львице, такой простой мужик? У него же нет денег! Образования тоже. Внешность не самая эффектная. Среди ее бывших были только олигархи и писаные красавцы. А тут следопыт!

Отсюда вывод: Ева Шаховская решила просто поиграть с ним. Как кошка с мышонком. Главное, чтоб Сан Саныч это понимал. А то влюбится еще. Если уже не…?

Кате стало страшно. Против Евы у нее нет шансов. Она моложе, красивее, сексуальнее. Тоже уже не девочка, но это мало успокаивает. Потому что Ева – стерва. А к ним почему-то мужчины тянутся. Взять, к примеру, ее отца, Александра Глебовича. Евина бабка Элеонора крутила им, вертела, использовала как могла, а именно ее он считал женщиной своей жизни.

– Вкусно пахнет, – услышала Катя голос следопыта и встряхнулась. – Сами готовите?

– Да, я люблю кашеварить, и у меня получается.

– Видел молодежную одежду в прихожей. С сыном живете?

– Племянник, Симон.

– Он чуть полноватый брюнет с розовыми щечками?

– У него кость широкая просто. А откуда вы?..

– Симон представлялся графом Анненковым.

– Ева рассказала? – Он кивнул. – А я вам собиралась. У нас вчера разговор с Симоном был…

И она ввела Сан Саныча в курс дела. Пока рассказывала, накрывала на стол. Хлеб, огурчики свежие, сметанный соус, отлично подходящий к рагу. По кухне как раз поплыл нежнейший аромат, Катя достала из духовки сковороду и разложила рагу по тарелкам.

– Приятного аппетита, – сказала она.

Александр поблагодарил и взялся за вилку.

– А Борисов так и не берет трубку?

– У него уже отключен телефон.

– Не беспокоит вас это?

– Очень. Поэтому я предлагаю к нему съездить. И проведаем, и все материалы посмотрим.

– Как мы попадем в квартиру?

– У меня есть ключи.

– Жених все же? – озорно улыбнулся Сан Саныч. И вернулся к еде. Судя по довольной физиономии, рагу пришлось ему по вкусу.

– Нет, друг. Поэтому хранит запасную связку у меня.

– Войти – войдем. Но рыться без спросу в чужих вещах как-то некрасиво.

– Ваша щепетильность хоть и похвальна, но не совсем уместна. У Константина флешка с материалами, которые были изъяты из компьютера моего отца.

– Друг ваш, не мой. Если для вас это приемлемо, я не возражаю.

– Вот и отлично. Тогда поедемте.

– Константин далеко от вас живет? – поинтересовался Сан Саныч. – Я города не знаю, поедем по навигатору. Нужно понять, сколько времени дорога займет.

– Минут сорок. А что?

– Дела еще у меня.

Дела! С Евой Шаховской? Сейчас она небось в spa-салоне или каком другом заведении, где поддерживают красоту. Через пару-тройку часов освободится и, посвежевшая и расслабленная, будет готова принять у себя гостя.

– Все, я поел. Вкусно невероятно, – поблагодарил Сан Саныч, утирая рот. – Спасибо огромное! Я пойду, подожду вас в машине.

Язык так и чесался спросить: «Что, Ева не накормила?» А еще узнать, как он нашел эту ведьму, когда приехал, где был ночью и все такое. Но она сдержалась.

Быстро составив грязные тарелки в мойку, накинула пиджак и выскочила на улицу.

– Что это за марка? – полюбопытствовала Катя, усаживаясь в автомобиль. Она еще в первый раз хотела спросить, но тогда постеснялась.

– «УАЗ».

– Какой странный!

– Вы отечественные авто вообще не знаете?

– Честно говоря, нет. У отца всегда были «Мерседесы». И начинал он с такого ужасного, убитого монстра. Я даже допускаю, что это была какая-то собранная в сарае драндулетка, но со знаменитым значком на морде.

– А сами на чем ездите?

– Догадайтесь.

– На «Мерседесе».

– В точку. У меня их два. Отцовский тоже не продала. Но есть и малолитражка корейская.

Они болтали о машинах, пока ехали. Разговор был легким, ненавязчивым. Катя видела, что Александру с ней комфортно. А ей с ним… Просто необыкновенно! Запах тропических фруктов выветрился из его волос, и теперь ничего не мешало воспринимать Сан Саныча как своего мужчину. Ева Шаховская пусть умоется! Карпов все равно достанется ей, Кате. Она явно поумнее этой профурсетки будет. Придумает что-нибудь…

В гостях у Борисова Катя бывала, но редко. Обычно он к ней приезжал. Квартира ему досталась от тетки. Просторная и в хорошем районе, но настолько запущенная, что Константин только грязь из нее вывозил на двух грузовиках. А еще мебель, линолеум, двери, окна. Тетка занималась собирательством и держала выводок кошек. Совместными усилиями они быстро превратили жилплощадь в свинарник с кучами мусора и экскрементов. И соответствующим запахом. Ремонт Костя делал лет пять. И никого не пускал к себе. А потом еще год подбирал шторы, посуду и аксессуары. И только доведя квартиру до идеала, пригласил Бердников на новоселье.

Александр Глебович хвалил и ремонт, и обстановку, и декор. А ей ничего не понравилось. Костя так старался сделать все в лучшем виде, что все комнаты стали похожи на выставочные павильоны «Икеи». Красиво, гармонично, но стандартно и безлико.

К дому они подъехали меньше чем за сорок минут.

– Не такие у вас, в Москве, и страшные «пробки», – заметил Сан Саныч. – У нас в N-ске, когда мосты через Волгу ремонтируют, кошмарнее.

– А вы не хотели переехать в столицу?

– Нет, я люблю свой город. Он у меня тут, – и ткнул пальцем в правую сторону груди.

Хорошо, подумала Катя. Ева за ним в провинцию не поедет. А вот она запросто.

Квартира Константина находилась на втором этаже. Поднялись по лестнице. Вошли.

– Его нет, – констатировал Александр, заглянув во все помещения. – Ни живого, ни мертвого.

– Это хорошо.

– Что его нет?

– Конечно. Я боялась, с Костей случилось что-нибудь. Не было такого, чтоб он на звонки не отвечал.

Катя увидела сотовый Борисова и еще больше обрадовалась:

– А вот теперь ясно почему. Забыл аппарат дома.

– Но пока мы не можем утверждать, что с Борисовым полный порядок, – рассудительно заметил Сан Саныч. – Просто его нет дома. Ни живого, ни мертвого. Где его рабочий стол?

Она не знала. Но интуитивно решила, что в спальне. Борисов был увальнем, поэтому Катя предположила, что в кровати он проводит много времени. Благо сейчас можно кучу дел переделать, сохраняя горизонтальное положение. И она не ошиблась. Ноутбук лежал на прикроватной тумбочке. Тут же планшет, флешка, зарядники. А также вещи из прошлого: блокнот, ручка, книга «Шаховские. В погоне за “Славой”», автор – Сергей Георгиевич Отрадов, и альбом с репродукциями Адриана Кон-Невского. Взяв его, Катя присела на кровать и стала листать.

– Смотрите! – услышала она.

Подняв глаза на Александра, увидела в его руке осколок тарелки. С очень аккуратными краями.

– У Константина была и часть основной карты!

– Где вы ее нашли?

– Да вот тут, – он показал на выдвижной ящик прикроватной тумбочки. – Здесь еще и распечатки…

– А где ваша четвертинка? Давайте соединим!

– Секунду.

Александр расстегнул один из огромных карманов своей куртки и достал из него осколок тарелки, завернутый в плотную ткань. Подумать только, он постоянно таскает раритет с собой! Теперь понятно, почему штормовка не снимается. А если снимается, то кладется рядом. Оказавшись у нее дома, Сан Саныч, вспомнила Катерина, прошел на кухню в куртке и снял только там.

– Рисунки не сходятся, – сказала Катя, после того как соединила четвертинки.

– И не должны. Это, условно, первая и третья четвертинки. Между ними должны быть вторая и четвертая. – Карпов вытряхнул из ящика распечатки и стал их просматривать. – Тут должны быть подсказки. В идеале, карта карт.

– Александр, а что вы сделаете с диадемой, когда найдете?

– Я же говорил вам.

– Не помню.

– Или не вам?

– Вы меня с кем-то путаете?

– Просто я за последние сутки имел беседы на эту тему с двумя женщинами. Кому что говорил, не помню. Простите, бога ради.

– Вторая женщина, это Ева Шаховская?

– Да.

– Вы ей обещали продать драгоценную находку?

– Считаю, владеть диадемой должна именно она.

– Почему?

– По праву наследования.

Кате захотелось поспорить. Какое право наследования? Нет его ни у кого из потомков Анненковых! Они прапраправнуки воровки. Захапали «Славу», так еще им и свадебную диадему подавай! Катин отец считал, что официальная версия обретения знаменитого бриллианта родом Шаховских не вполне достоверна. Не Екатерина Великая подарила камень князю, отблагодарив за службу отечеству, а он сам, находясь в Истамбуле с дипломатической миссией, умыкнул «Славу» у турецкого владыки.

Но озвучить свои мысли Катя не успела. Из прихожей донесся скрип. Кто-то открыл входную дверь.

Катя подумала, что вернулся Константин, и ей стало неловко. Зайдет, увидит незваных гостей, роющихся в его вещах… И что подумает? Об Александре, ладно. Он – чужой. Но она-то своя… Друг, невеста. Правда, уже бывшая, пусть он и не знает об этом. Но друга терять не хотелось.

Но Катерина не угадала. Явился не Борисов. А человек, которого она никак не ожидала увидеть в этой квартире.

Маняша

На работу она не поехала. Добравшись до дома, позвонила начальнику и сказала, что берет еще один отгул. Тот удивился, но вопросов задавать не стал. И не только не возмутился, но и пожелал Марии счастливого дня.

Звонила она, спрятавшись в ванной. И включив оба крана «до упора». Так в кино неверные мужья с любовницами разговаривают. Она же таилась от родной матушки. Если та узнает, что дочь, прежде ни одного рабочего дня не пропустившая, снова отлынивает от работы, то не отстанет. И так вопросами о поездке засыпала. Маняша в подробности не вдавалась. Отвечала коротко и обещала посвятить в детали позже. А чтобы отвлечь мамулю, предъявила дедово завещание. Но ту, куда больше старого дома в Тмутаракани, интересовала Машина компания.

– Кто тебя возил? – вопрошала она.

– Коллега с работы.

– Мужчина? – сверкнула глазами мать.

– Девушка. У нее в тех же краях бабушка живет, и она ее навещает.

И захлопнула за собой дверь. Поговорив по телефону, быстренько ополоснулась, оделась, а завтракать не стала. Крикнула: «Мам, я на работу!», и выскользнула из квартиры.

По дороге к метро купила кофе и слоеный пирожок. Перекусила, сидя на лавке. Той самой, у которой ее позавчера поджидал Михаил… То есть Альберт.

Ни о чем (то есть ни о ком) другом Маняша думать не могла. Вспоминала время, проведенное вместе, анализировала его поведение и поступки. Не сказать, что во всем разобралась, но многое стало ясным. Никакой он не артист, конечно. Аферист, который решил что-то с нее поиметь. Наверняка следил несколько дней. Увидел, как она читает любовные романы, и решил, что она мечтает о принце если не на белом коне, то в белом костюме. Когда понял, что выбрал неудачный образ, быстро сориентировался и придумал байку о скором концерте. Тут все очевидно. Но при чем тут ее принадлежность к роду Анненковых? Он подготовился, изучил альбом, в котором имелся портрет молодой княжны, потом потащил ее в Решетово, где жила ее прапрабабка. На чердак лазил, рискуя покалечиться…

Все из-за этого? Она-то сначала подумала, что Альберт шпион. Глупо, конечно. Очень уж по-киношному! Но их лаборатория разрабатывала кое-что для военных, и напрашивался единственный вывод: ею заинтересовались как участницей одного из секретных проектов. Но, похоже, дело все в ее происхождении.

Как же странно!

Неразрешенные вопросы ее беспокоили слишком сильно, грозя обернуться очередным приступом аллергии и такой почесухой, с которой ни одна таблетка не справится. Нужно было успокоиться. Но как успокоиться, когда столько вопросов без ответов? Поэтому Маняша решила поехать в следственный отдел и там все выяснить. Набрала «02», сказала, что проходит свидетельницей по делу об убийстве Марка Эрнестовича Суханского и спросила фамилию следователя. Потратив несколько минут на ожидание, получила все нужные сведения.

Когда она приехала в отдел и сообщила дежурному, к кому желает попасть, ее чуть ли не на руках внесли в кабинет полковника Головина.

Полковник оказался невысоким, худощавым мужчиной с умными карими глазами и взъерошенными седоватыми волосами.

– Здравствуйте, Станислав Павлович.

– Добрый день, драгоценная Мария Ивановна!

– Можно без отчества.

– Значит, вы та самая девушка, что была с подозреваемым при задержании? Как хорошо, что вы позвонили. Просто спасли моих ребят! Я ж им строгий выговор влепить хотел. Упустили вас, обормоты! – Он указал на стул. – Присаживайтесь.

– Альберт правда убил кого-то?

– Уверяет, что нет. Но улики указывают на него. Будем выяснять. Надеюсь, вы в этом поможете.

– Я очень постараюсь.

– Начнем сначала. Когда вы познакомились и при каких обстоятельствах?

Мария Корчагина начала четко, почти по-военному рапортовать. Но уже через пару минут Головин прервал ее:

– Машенька, а вы могли бы и эмоциональный аспект включить?

– Зачем? Следствию нужны факты, не так ли?

– Не только. Знаете, сколько на одной интуиции дел раскрылось? Бывает, все факты укладываются в некую версию. А ты чувствуешь: что-то не так. И зудит это, зудит… Вы ведь понимаете меня?

Маняша смутилась. Насчет «зудит» она понимала очень хорошо, потому что сама не заметила, как начала царапать ногтями запястья. То одно, то другое.

– Это нервное, – смущенно прошептала она.

– Понимаю. Аллергия на стресс. У моей дочери нечто подобное. Поэтому я всегда знаю, когда она мне врет.

– Я вам не вру.

– В вас я не сомневаюсь. Вам просто не по себе. Попить хотите?

– Не откажусь. – Головин встал, налил из кулера стакан воды и протянул Маняше. – Какое впечатление произвел на вас Альберт-Михаил?

– Неоднозначно.

– Развернутого ответа не получу, понятно, – усмехнулся Станислав Палыч.

Глядя на полковника, Мария подумала, что ему чего-то не хватает. А потом поняла, чего именно. Усов! В них бы он сейчас и усмехнулся. Было бы гармонично.

– Давайте тогда по пунктам. Агрессию в нем чувствовали?

– Нет, что вы! Я не из тех, кто заводит знакомства в скверах. Поэтому вела себя настороженно. При малейшей опасности подняла бы крик… – Маша залпом выпила воду. – Да и не поехала бы с опасным типом за тридевять земель.

– А куда вы с ним ездили?

– Сейчас расскажу.

Она описала поездку, опустив, естественно, несущественные детали. Вроде встречи с дедом-смотрителем, пикника, сна в обнимку на спинке сиденья, поломки машины. Когда закончила, Головин ткнул в кнопку своего телефона и рявкнул: «Петрова ко мне!» После чего задал Маше неожиданный вопрос:

– Мария, а вы знаете, что являетесь богатой наследницей?

– Да-а, – растерянно протянула Маняша. – А вы откуда знаете? Альберт рассказал о завещании?

– То есть оно имеется?

– Да.

– При вас?

– Мама его изучает.

– В нем диадема Романовых отписывается вам или ей?

– Какая диадема? Дом прадеда. В котором его мать, княжна Анненкова, жила всю жизнь.

– Вы о той развалюхе в глухой провинции?

– Не такая уж и глухая! – обиделась Маша за Решетово. – От N-cка всего в полутора часах езды. Да и дом, как сказал Альберт, довольно крепкий. Если его немного отреставрировать…

Головин раскатисто рассмеялся.

– Что вас так развеселило? – насупилась девушка.

– Целая свора гончих несется по следу, чтобы отыскать вашу добычу, а вы и не в курсе? Весь сыр-бор из-за свадебной диадемы великой княгини! Считайте, почти короны Романовых. И вы, Мария Ивановна, как прямая родственница Натальи Анненковой, имеете полное на нее право. Вы, а не Шаховские, которые, я уверен, сейчас роют носом земли.

– А кто они такие? Я никогда о них не слышала.

Это еще больше развеселило Станислава Павловича. Он чуть не захлебнулся смехом. Хорошо, что в кабинет зашел молодой мужчина, и полковник сразу посерьезнел.

– Вызывали, Станислав Павлович?

Это и есть Петров, поняла Маняша. Именно он утром задержал лже-Михаила.

– Машину, на которой Салихов ездил, досмотрели?

– Так точно.

– Рюкзак обнаружили?

Петров покачал головой.

– Как это? Должен быть в машине. Не так ли, Мария Ивановна?

– При Альберте был рюкзак. И пока мы ехали, он лежал на заднем сиденье.

– Не было там ничего, – стоял на своем Петров. – Мы машину досмотрели буквально через десять минут после задержания.

– Как через десять?

– Как вы позвонили и отдали приказ, так сразу и…

– Вон пошел! – рявкнул Головин.

Подчиненный пулей вылетел из кабинета.

– Как работать с этими идиотами? – простонал полковник. – Мы ж не такими были… Соображали сами, не ждали приказов начальства. Придумывали что-то. А эти… Насмотрятся западных сериалов и ждут, когда за них спецы с оборудованием, которое еще не изобрели, все раскроют. А им только и останется, что наручники на запястьях преступников застегнуть.

– А что в рюкзаке Альберта вы хотели найти?

– Уже не важно, – отмахнулся Головин. – Хотите повидаться с ним?

– Можно?

– Надо же поощрить как-то человека с обостренной гражданской совестью. Хотя я понимаю, что вы просто от любопытства умирали. Не понимали, в чем дело. И это вас раздражало… – Он указал взглядом на ее руки, которые, как Маша ни старалась, не переставали почесывать друг друга. – Поговорите с Салиховым. Попробуйте получить ответы на свои вопросы.

– А вы будете слушать и смотреть на нас через стекло-зеркало?

– Блин, еще одна! Нет у нас такого в следственном отделе. Идите уже, – и махнул рукой.

– Куда?

– Вас проводят, – и снова гаркнул: – Петров!

Дверь тут же распахнулась. Под дверью подслушивал, поняла Маняша.

– В переговорную отведи барышню, – приказал Головин. – Туда же приведи…

– Салихова, понял.

Станислав Павлович помрачнел и сжал рот так, что участок между верхней губой и носом побелел.

– Вам бы усы пошли, – сказала ему Маняша. – А то вот тут… – Она обозначила на своем лице тот участок, что побелел у Головина. – Тут как-то пусто…

Аня

День сегодня выдался крайне удачный!

И все заказанные растения привезли, и подарки от проштрафившегося поставщика, а главное, все успели высадить. Лучше, когда сразу. Быстрее приживаются, реже гибнут.

Аня приехала домой с мыслью о том, что вечер проведет так же приятно, как и день. Сядет с любимым папочкой в гостиной, выпьет «Кокура». Юнона и Авось улягутся на колени Сергея, Данилка Ане под ноги. Выпив вина, отец и дочь позвонят Лине и Леше. А еще Петру. И, устроив конференц-связь по скайпу, наконец встретятся всей семьей, пусть и виртуально.

Предвкушая столь приятный вечер, она шла от машины к подъезду, не замечая ничего вокруг. Да и пакет с продуктами оказался тяжелее, чем она рассчитывала. Сыр трех видов, виноград, орехи, банка оливок – идеальная закуска под вино, но руки все же устали.

– Анна Сергеевна, остановитесь, – услышала она и замерла. – Сядьте на лавочку, прошу вас…

Обернувшись, она увидела мужчину. Незнакомого. Приличного на вид… Но уголовник и враль Зубатов тоже выглядел весьма прилично.

– Я сейчас закричу, – предупредила Аня.

– Не надо. Я не желаю вам зла. И знаю, что за вами присматривает человек Вульфа. Я не бессмертный, поэтому буду паинькой. Но лишнего внимания к себе привлекать не хотел бы.

О присмотре Аня не знала. Думала, что Эдуард Петрович отозвал соглядатая. А за ней, оказывается, весь день следит мальчик Вульфа. Вот ворона невнимательная! Интересно, Паша или Саша? И где он сейчас? Явно поблизости. Пока она не скроется в подъезде, он не уберется. А в подъезде охрана.

Аня опустилась на лавку рядом с незнакомцем. Сделала вид, что роется в пакете.

– Вы кто? – спросила она.

– Константин Борисов.

– Документы я могу увидеть?

– А зачем?

– Надо.

– Права подойдут?

Достал пластиковый прямоугольник из кошелька и протянул Ане. Действительно – Константин Игоревич Борисов. Но и документы ничего не доказывают, она теперь точно знает. Так что хорошо, если мальчик Вульфа за ней присматривает, спокойнее.

– Что вы хотели, Константин?

– Предупредить вас.

– Об опасности?

– Вы под защитой, вам явно ничего не угрожает. Я хотел бы обратиться через вас к Вульфу. Мне не нужны враги его масштаба. А сам я к нему побоялся подходить, хотя видел сегодня на Орловском кладбище. И был он с вашим отцом, Сергеем Георгиевичем Отрадовым. Знаю его в лицо, потому что читал книгу, им написанную.

– Они навещали могилу Элеоноры?

– Да. Но не с целью почтить ее память. Кое-что искали…

– Диадему?

– Скорее, путь к ней.

– И что мне передать Эдуарду Петровичу?

– Я ни в чем не виноват! Не я убил Марка. Мы были старыми друзьями. Его смерть для меня трагедия.

– Вульфу нет дела до Суханского. Убили и убили. Ему все равно.

– Но он напряг людей, и они ищут того, кто выпустил в Марка стрелу.

– Эдуард Петрович хочет отыскать диадему. Только и всего.

– В этом я не могу ему помочь. Хотя именно я запустил игру «Найди сокровище».

– Зачем?

– Своими силами я не справился бы. Мне никогда не давались шарады. Математические и физические задачи решаю отлично. Там все понятно. Но когда я столкнулся не с формулами или уравнениями, а с загадками, тут же впадаю в ступор.

– Могу я полюбопытствовать, откуда вы знаете Суханского?

– Регулярно посещали одно и то же заведение, там и познакомились.

– Уж не клуб ли «Золотой щенок»?

Так назывался элитный гей-клуб. Марк Эрнестович точно бывал там. Вульф выяснил, когда разыскивал убийцу своего сына Дусика.

– О, вы знаете о «Щенке»? Да, именно там. Шикарное было заведение. Жаль, закрылось. Сейчас подобные клубы уже не те… – Он с сожалением вздохнул. – Или я… Не тот.

– Откуда вы узнали о диадеме?

– От Александра Глебовича Бердника. Он был моим наставником и добрым другом.

«Знакомые все лица!» – так и хотелось воскликнуть Ане.

– Как он поживает?

– Умер в прошлом году. Но оставил для меня послание с инструкциями. Я обнаружил его спустя несколько месяцев.

– Он хотел, чтобы вы нашли корону? Но зачем? Знаю, он был богатым, и если бы пожелал помочь вам материально, то отписал бы часть своих средств.

– Она для Катерины, его дочки. Александр Глебович очень хотел видеть нас парой. Он думал, если я отыщу романовскую диадему, Катюша наконец выйдет за меня.

– Но вы же гей!

– И что? Гомосексуалист не может быть хорошим мужем зрелой дамы? Заботиться о ней, поддерживать, развлекать…

– А ублажать? – не смогла удержаться от вопроса Аня, хотя и немного стыдясь своего любопытства.

– В принципе тоже. Я не испытываю отвращения к женским гениталиям. У меня были любовницы. Немного, но все же. Да и Катя уже не девочка. И не шлюха. Думаю, для нее секс не так уж важен. А скоро вообще перестанет интересовать. Я бы с ней до конца дней остался.

– Кате, насколько я знаю, и пятидесяти нет. Она еще долго будет интересоваться… не только единением душ, – сказала Аня, которой молодящийся Борисов не очень нравился.

– Мы с ней давние друзья. Из нас вышла бы отличная пара.

– А почему бы вам не жить с кем-то своего пола? Раз уж вас тянет на это? Ровесников не хотите, а молодые не соглашаются?

– Как бы это цинично ни звучало, но да. Одно дело прожить с кем-то долгие годы и стариться вместе, а другое сходиться в уже зрелом возрасте… Немолодые мужчины малопривлекательны. Я в том числе. Вы, женщины, благороднее и благодарнее. Или же менее требовательны, не знаю. Мужики не такие. Нам подавай упругие попки и гладкие мордашки. Поэтому те, кто могут себе позволить молодого спутника, выберут такого юношу, а не своего ровесника.

– У вас тоже есть предмет обожания, годящийся в сыновья?

– Да.

Кто бы сомневался! Все стареющие мужики превращаются в набоковских Гумбертов. Взрослого мужчину, влюбленного в девочку и женившегося на ее матери, чтобы быть рядом с предметом обожания.

Гей он или гетеро – не суть.

«Неужели и Петр таким станет?» – на секунду испугалась Аня. Да, муж старше ее на восемь лет, но эта разница в возрасте может показаться ему недостаточной годков через десять. Ей будет уже за сорок, а ему всего пятьдесят три.

– Я влюблен в племянника Катерины Симона, – огорошил Аню господин Борисов. – Он живет с ней.

– Он отвечает вам взаимностью?

– Не знаю. Я не показываю своих чувств. Не уверен даже, что парень гей. Мы просто очень хорошо ладим, поэтому много общаемся. Я кайфую, находясь рядом. Ему тоже приятно мое общество.

Вот не зря Аня вспомнила Гумберта!

– Вы «Лолиту» Набокова читали?

– Все образованные люди читали этот роман. И я понимаю намек. Да, мне было бы удобнее подкатывать к Симону, стань я мужем Кати. Но дело же не только в этом…

– Да. Еще в деньгах. Она так неприлично богата.

– Вы проницательны, мудры и циничны. Не ожидал.

Аня первые два эпитета приняла. Последний нет. Она не циник… Скорее, реалист.

– Но с другой стороны, зачем жениться ради денег, если можно получить их, продав раритет? – продолжил Борисов. – А я хочу именно заключить брак. И не из-за Симона. С ним мне ничего не мешает видеться и вне Катиной квартиры.

– Хотите сказать, что любите ее по-своему?

– Безусловно. И воля ее отца мне небезразлична.

– А у вас самого как с финансами?

– Нормально. Квартира, машина. На умеренные безумства тоже нахожу деньги.

– Брендовые шмотки, клубы и поездки в Европу на праздники?

– Именно. Конечно, хотелось бы большего, но жаловаться грех.

– А чего бы хотелось? Яхт, самолетов?

– Нет. Зачем? Гарантий будущего. Чтобы были накопления, которые позволят мне жить нормально даже в том случае, если я утрачу возможность зарабатывать.

– Выходит, брак с наследницей долларового миллионера выигрывает перед получением большого куша? Тем более диадему, окажись она у вас, еще надо продать выгодно. И не пострадать при этом.

– Марк помог бы. У него остались связи.

– А вот интересно… Как вы собирались с ним расплачиваться? Диадема найдена им или его помощником. И что дальше?

– Он передает ее мне. Я отстегиваю в качестве аванса десять миллионов рублей. Остальной расчет в зависимости от обстоятельств. Если женюсь – один. Нет, другой. Мы договорились бы.

– А вы не боялись, что Марк вас кинет?

– Он не владел полной информацией. Я выдал ему часть. Как раз для того, чтобы не быть кинутым.

– А вы его не собирались облапошить?

– Нет. Я честный человек.

– С десятью миллионами?

– Такой кредит мне одобрили.

Аня призадумалась. В голове вертелась неясная мысль, но она все никак не могла ее сформулировать. Некая догадка не давала покоя. И тут ее осенило:

– Кстати, а почему вы не можете помочь в поисках? Раз запустили игру именно вы?

– Одна из частей карты должна храниться в доме, где когда-то жила дочь Натальи Анненковой. Но я ничего там не нашел. Чуть руки-ноги не поломал, забираясь на чердак, но в старом сундуке нашел только труху да мусор.

– Вас кто-то опередил?

– Скорее всего. И если так, то именно этот человек убил Марка.

– Значит, вы прекращаете поиски?

– Вынужден. Об этом тоже скажите господину Новицкому. Хорошо? – Аня кивнула и собралась уйти, но Борисов остановил ее: – Еще одно. В подсказках была фраза о том, что одна из частей карты хранится у той, в ком смешалась кровь Анненковых и Шаховских. Мы с Марком думали, что речь о Еве.

– Но это не так?

– Очевидно, нет.

– А о ком?

– О вашей бабушке Элеоноре. Увидев вашего отца и Эдуарда Петровича на ее могиле, я понял, что мы ошибались.

– Вы к чему сейчас это говорите?

– Вдруг ей грозит опасность?

– Еве?

– Да. Марка убили. Значит, человек, охотящийся за диадемой, способен на многое. К вам Вульф приставил охрану, а к дочери нет. Но в опасности больше она, чем вы.

– Пожалуй…

Как бы Аня ни относилась к Еве, но смерти ей не желала. Поэтому решила кое-что предпринять.

Сергей Отрадов

Когда они с Вульфом приехали к Константину Игоревичу Борисову, то в его квартире обнаружили интересную парочку.

Женщину и мужчину.

Сведения о Катином спутнике Новицкий получил минут через двадцать после того, как они покинули кладбище. То есть тот, кому поручили разузнать о Берднике, выяснил не только то, что он умер в прошлом году, но раскопал сведения о ближайшем его помощнике, который к тому же является женихом дочки Александра Глебовича Екатерины. Той самой неудачнице, которой мог бы помочь «Слава».

– Эдик, и почему ты не министр МВД? – восхитился возможностями Вульфа Сергей. – Мы бы побороли преступность.

– В «мусора» идти в падлу. А в президенты баллотировался бы, если б не судимости.

– Так они у тебя давно погашены.

– Народ урку не выберет. А зря. Я бы порядок навел.

– Вот тебе верю… Честно!

Отрадов сам сидел. По статье 111. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Сергей избил мужа своей любовницы, застукавшего их в койке. Тот сам напросился, поскольку сучил ручонками и обзывался непотребно, да еще супруге своей неверной в лицо плевал. Отрадову ничего не оставалось, как защищать себя и честь опороченной им женщины. Он нанес всего два удара. В лицо и в живот. Сломал мужику челюсть и ребро. Подумаешь! В честном бою он травмы и тяжелее получал. И не бросался заявления писать, а разбирался сам, по-мужски. А этот рогоносец не просто заяву накатал, но еще и, пользуясь связями, подсуетился, чтобы впаяли по максимуму. В итоге отсидел Сергей семь лет…

А Эдик в общей сложности восемнадцать!

И оба они оказались за решеткой из-за Элеоноры.

Сына она могла отмазать. Невелико было первое его прегрешение. А потом понеслось… Как снежный ком.

И рогоносца на Сергея она натравила, желая разлучить с дочкой Леной.

Жестко.

А лучше сказать, жестоко.

И все равно брат и сын продолжали ее любить. Пусть и тайно. И если бы она пожелала их вернуть в свою жизнь, оба прибежали бы, только позови. Только внучка, Ефросинья, смогла противостоять Элеоноре. Она не простила бабку. Не за себя – за всех. И отомстила. Мало того, из квартиры выжила, так еще и имя, данное ей Линой, поменяла. За что, естественно, поплатилась. Сокровища Шаховских достались не ей. А Ане. И хоть Сергей был за дочь рад, но его не оставляла мысль о том, что Еву обделили.

– Эдик, а ты не думал о том, чтобы диадему отдать дочери? – спросил он Вульфа.

– Я для нее и ищу ее.

– Для Фроси?

– А, ты о ней… Нет, обойдется. У меня другая доченька есть – Линочка.

– Ты назвал ее в честь матери?

– Нет. В честь артиста-каратиста. Сын – Брюс. Она – Лина. Лина Эдуардовна.

– Но диадемы достойна именно Ефросинья.

– Потому что русская, а не китаянка? – раздулся от возмущения Вульф.

– Нет. Потому что ты, отец, ей ничего не дал.

– Она сама много чего взяла. Хата, которую она отжала у матери, стоит десятки «лямов». Не рублей, Серега, долларов. Плюс обстановка. Там антиквариата столько! И колье ей от бабки досталось. С рубиновыми розочками. Она не внакладе.

– Я не хочу пупок рвать ради Фроси. Та она еще штучка, не спорю. Но с другой стороны… Бабку в дом престарелых не сдала, а купила ей квартиру. Пусть и не самую лучшую, но отдельную. Та жилплощадь, что ей досталась, не тянула не то что на десяток «лямов», на один-то с трудом. И я сейчас не о долларах. Фрося привела ее в порядок. И я даже представить не могу, чего ей это стоило. А ведь ей никто не помогал. Все сама! Крутилась как могла.

– Ага. Под богатыми мужиками.

– Что ей оставалось? Помощи ждать неоткуда.

– Не делай из меня монстра. Фрося сама отказалась со мной общаться.

– А ты и не настаивал.

– Ты че меня «лечишь»? – посуровел Вульф. – Узнал о своем отцовстве десять лет назад, когда дочка уже невеста, да богатая, и строит из себя…

– Вот именно – богатая. Элеонора озолотила мою дочь. До того, как это сделал я.

– А моя сама насосала на хаты и тачки, пока я в тюряге чалился. И что?

– Подари ей диадему. Она же твоя принцесса.

Вульф отмахнулся, но задумался.

И вот спустя час они явились к Борисову, а в квартире застали эту интересную парочку…

– Вы кто, черти? – в свойственной ему манере обратился к незнакомцам Эдик.

Не на высоком приеме же, чтобы их «господами» называть или хотя бы «гражданами». А черти, это по-вульфовски.

– А вы? – не стушевалась женщина.

Лет сорок пять, на вид. Интересная. Мужчина моложе. Молчит, но не потому, что боится, а что-то про себя прикидывает.

– Она? – спросил у Сергея Эдик.

– Похожа.

– Эй, я тут, – разозлилась дама. – Не надо говорить обо мне как об отсутствующем человеке… Или неодушевленном предмете!

– Екатерина Александровна Бердник?

– Она самая.

– В отца пошли. Но удались лучше. Я бы сказал, вы – красотка. И почему вам в любви не везет?

– Эдик, будь деликатнее, – попросил Сергей.

– Эдик? – переспросила госпожа Бердник. – Сын Элеоноры Георгиевны?

– Родителей не выбирают, – криво усмехнулся Вульф. – А с вами кто?

– А с вами? – не сбавила напора Екатерина.

– Я брат Элеоноры, Сергей, – представился Отрадов.

– Обалдеть! Это все равно что встретить киногероев в жизни!

Сергей с Эдиком переглянулись – не поняли.

– Я же столько о вас слышала, – улыбнулась Катерина. – Отец все уши мне прожужжал об Элеоноре и ее семейке. И вы вообще не такие, какими я вас представляла…

– И ладно, – поморщился Эдик, любопытство дочки Бердника ему не льстило. Ведет себя как маленькая, будто Железного человека на улице встретила. – Что вы тут делаете?

– Вы Вульф, так? Большой криминальный босс. А выглядите как ведущий кулинарного шоу. А вы, Сергей, на моряка похожи.

– Когда-то я служил на флоте, – подтвердил Отрадов. – А вы, похоже, нам зубы заговариваете?

И тут спутник Катерины сделал одно неверное движение. Он что-то убрал под кровать. Эдик это заметил. У него все еще было соколиное зрение! Спасибо за это водорослям, которые он жрал годами. Сначала желая похудеть, а потом чтобы не превратиться обратно в борова.

– Достань ту штуку, что спрятал, и дай мне, – приказал Эдик.

– А если я этого не сделаю? – хмыкнул парень.

– Ты бессмертный, что ли?

– Вы вдвоем. За вами – никого. Иначе охранники уже себя обозначили бы. С двумя стариками я справлюсь. Так что не надо мне угрожать.

– Смотри, какой борзый, – подивился Вульф.

– Вы все интересовались, кто я. Меня зовут Александр Карпов.

– То самый? – воскликнул Эдик. – Следопыт?

– Вы слышали обо мне?

– О, я о тебе знаю почти все! – Теперь Новицкий походил на человека, столкнувшегося на улице с Железным человеком. – Вчерашний вечер и половину ночи зависал на ваших сайтах. Материалы читал, с людьми общался. Ты легенда, Сан Саныч. – И, повернувшись к Отрадову, пояснил: – Он как Индиана Джонс, только настоящий.

– Тоже диадему великой княгини ищет?

– Скорее всего. И нанял его, как я думаю, Борисов.

– Почти правильно, – кивнул следопыт. – Константин хотел меня нанять, но я от сотрудничества отказался. Мне условия не подошли.

– Поэтому решил вломиться в его квартиру?

– Я сопровождаю госпожу Бердник.

– А под кроватью спрятал?..

– Не ваше дело.

– Ты будешь со мной ссориться? – приподнял одну бровь Вульф. Одно лишь это мимическое движение лица превращало его в антигероя боевиков.

Какой там ведущий кулинарного шоу?! Злодей из «бондианы»!

– Не хотел бы. Но и лошить себя не позволю. Давайте заключим сделку.

– На каких условиях?

– Борисов предлагал мне десять миллионов.

– А ты отказался? И кто после этого лох? Взял бы зеленушку и не парился…

– Не долларов – рублей.

– Тогда несерьезно. Согласен.

– От вас я приму их. От вас не убудет, а мне очень пригодится.

– Я тебе больше нравлюсь?

– Если честно, то да. Но я еще не сказал, что кроме денег от вас потребую.

– Наглый, а? – снова обратился к Сергею Новицкий.

– Справедливый, – поправил его Сан Саныч. – Поэтому хочу, чтобы диадема досталась Еве. Если вы согласны передать ее дочери, я возьму десять миллионов рублей.

– А если я скажу тебе «да», а потом кину?

– Это будет на вашей совести.

– Какой милый наивный мальчик, – расхохотался Вульф.

Отрадов видел, что Карпов ему нравится. Да и не стал бы он рассусоливать с неприятным ему человеком.

– Дайте честное слово вора.

– Оно ничего не будет стоить, потому что ты фраер.

– А мне и его достаточно.

Вульф оперся плечом на косяк, почесал нос.

– У тебя там часть тарелки? – спросил он.

– Две. Но отнять не получится. Я убегу, их уничтожу, а потом делайте со мной что хотите.

– Ты в курсе, что тарелка – новодел? Фарфор старый, а краска на нем почти свежая.

– Догадываюсь. Игра затеяна не вашей матушкой. А ее отцом, – Александр указал на Катерину. – Он собирался запустить квест, но скончался раньше времени. Поэтому все так… через пень-колоду.

– Ладно, я согласен, – решительно проговорил Вульф. – Мы вместе находим диадему, я забираю ее, перечисляю тебе десять «лямов», а потом еду к доченьке, которую, по мнению некоторых, – и покосился на Отрадова, – я всю жизнь обделял.

– А госпожа Бердник не будет против? – осведомился Сергей. – Отец для нее диадему искал.

– Госпоже Бердник чихать на нее. Как и на «Славу» вашего. Это папины заморочки, не мои, – отрезала Катерина.

– Вы же говорили мне, что бредили романовской короной, – удивился Александр.

Подумать только, они все еще на «вы»! Значит, Сергею показалось. Он-то решил, между ними что-то есть.

– В детстве. Мне брат отца запудрил мозги всей этой царской мишурой. Что еще ждать от работника Эрмитажа? Да, я бы не отказалась от антикварных драгоценностей. Но все, что хочу, я могу и сама себе купить. Отец оставил мне кучу денег. Трать – не хочу.

– Значит, вы не в обиде?

Катерина пренебрежительно фыркнула, потом решительно сказала:

– Оставляю вас, мужчины, наедине. Домой поеду. А вы… – Она обвела их лица взглядом. – Продолжайте письками мериться. Ни в чем себе не отказывайте!

И решительно направилась к выходу. Ее никто не задержал.

– Как же все-таки без баб хорошо, – выдохнул Вульф, когда дверь за ней закрылась.

– Но без них никуда, – напомнил Сергей. – Давайте уже, начинайте письками мериться.

– Чего-чего?

– Доставайте осколки. Будем тарелку склеивать.

Сан Саныч первым выложил на кровать две четвертинки.

– Откуда? – поинтересовался Эдик.

– Одну сам нашел. Следуя подсказкам, отрыл из могилы вашего пращура. Той, где были спрятаны сокровища Шаховских. Второй осколок мы с Катериной обнаружили у Константина в тумбочке.

Вульф, осмотрев осколки и чуть подумав, по-акульи улыбнулся.

– А я все понял. Могу обойтись и без твоих. Но не буду. Уговор есть уговор.

После этого Эдик достал свои артефакты. Мужчины сложили фрагменты вместе. Получилась цельная картинка.

– Я один ничего не понял? – подал голос Сергей. – Где красный крестик, галочка или любое другое обозначение нужного места? Где диадему искать?

– В районе Орловского кладбища, – ответил Эдик спокойно.

– Церковь? – спросил Сан Саныч, указав на значок почти в центре карты.

– Не-е-ет. Но ты не поймешь. А Серега должен.

Отрадов склонился над тарелкой.

Изучал ее, изучал… И вынужден был развести руками. Он ничегошеньки не понял.

– Я нашел осколок на могиле Элеоноры, – принялся просвещать дядю Вульф. – Саныч на фундаменте фамильного склепа. Тот, что мы отжали, валялся на чердаке дома, где когда-то проживала дочка Натальи Анненковой. Сохранилась бы ее могилка, уверен, осколок был бы спрятан там.

– И что из этого следует?

– Ты как будто не Шаховской, – покачал головой Эдик. – Неужто забыл историю смерти своего прадеда?

– Николая? Погибшего при пуске водонапорной башни?

– Его самого.

Это был несчастный случай. Молодой граф финансировал проект. Башню возвели, но на торжественном открытии случилось несчастье. Обвалился декоративный бортик, пущенный по краю крыши. Осколки кирпичей ударили графа Шаховского по голове. Тот умер спустя час по пути в больницу. Сестра же его, стоящая рядом, не пострадала вовсе. Даже туалет ее не запачкался кирпичной крошкой и брызнувшей из головы брата кровью. Считалось, это потому, что на шее у нее было колье со знаменитым «Славой». Этот случай был известен всем потомкам погибшего графа и служил доказательством всесильности фамильного бриллианта.

– Вот же она, башня, – раздраженно проговорил Эдик и указал на карту. – Не узнаешь?

Когда Сережа был маленьким, отец показывал ему это строение. А Эдику – мать. Вот только…

– Башня разрушена лет тридцать назад, – напомнил Отрадов.

– Я знаю. Но она нарисована. А мы выяснили, что краски свежие. То есть…?

– Это все равно что галочка или крестик.

– Бинго!

– Так чего мы ждем? – нетерпеливо воскликнул Сан Саныч. – Поехали уже!

И они поехали.

Вульф предложил воспользоваться его «Линкольном». Сергей был за рулем. Это не нравилось Александру. Машина, на его взгляд, была слишком неповоротливой, а водитель чересчур осторожным. Ему не терпелось попасть на место, где когда-то стояла башня.

– А что сейчас вместо нее? – спросил он.

Но никто не смог ему ответить. Ни Эдик, ни Сергей не помнили.

Они добрались до погоста. Поставили машину у ворот. Продавцы цветов и разных мелочей, среди которых даже попадались гипсовые святые, давно расторговались и разошлись по домам. Было пусто и тихо.

Вульф повертел головой, выбирая правильное направление.

– Туда, – сказал он и ткнул пальцем вправо.

Сергей и Саша последовали за ним, как верные оруженосцы. Топали минут пятнадцать. Старики устали. Новицкий еще и запыхался. Думал, получится быстрее. Только Карпов на молодых ногах все время вырывался вперед. Его еще и нетерпение подгоняло.

На месте водонапорной башни теперь была рефрижераторная будка. Заброшенная лет двадцать назад, разрисованная граффити и используемая вместо общественного туалета.

– Лучше бы останки башни сохранили, – заметил Вульф. – В них хоть какая-то элегантность была.

– Будем ломать дверь? – спросил Александр.

– Нет, надо копать.

– Где?

– А вот тут, – и указал на один из углов.

– Почему?

– На граффити посмотри.

Среди бранных надписей и цензурных, ну типа «Тут был Вася», на будке были примитивные рисунки. В том числе… КОРОНА!

– Эдуард Петрович, я в восхищении, – цокнул языком Карпов и подобрал обломок шифера, чтобы использовать его вместо совка. – С вашей наблюдательностью и логическим мышлением в следопыты бы… Янтарную комнату обнаружили бы. И сокровища инков.

– В детстве я хотел быть кладоискателем.

– Брось врать, – хохотнул Отрадов. – Ты хотел завмагом стать. Чтобы матушке доставать икру и колготки капроновые.

– По тем временам почти одно и то же. – Он перевел взгляд на Александра, который уже сидел на корточках и копал землю. – Ну, что там у нас?

– Что-то есть…

– Уже?

– Да. Наткнулся на нечто твердое. Думаю, коробку.

Но нет. Не угадал Сан Саныч. Когда «нечто» было извлечено из земли, всем стало очевидно, что оно – это кастрюля. Самая обычная, эмалированная. Обмотанная скотчем для того, чтобы крышка не съехала.

– Символично, – заметил Эдик.

Александр содрал клейкую ленту и снял с кастрюли крышку. Три пары глаз устремились внутрь «сундука», чтобы увидеть сокровище…

– Это что? – брезгливо сморщился Вульф.

– Диадема, – ответил ему Сергей.

– Да, но она же пластмассовая.

– Не совсем. Сделана из металла и стекла. Для девочки.

– Я не понимаю – беспомощно выдохнул Эдик.

– А я, кажется, да, – проговорил Карпов.

Ева

Она звонила и звонила. А он не отвечал и не отвечал.

Так занят, что даже сказать три слова: «Занят. Позже наберу», – не может? Или набрать коротенькую эсэмэску?

Сама Ева частенько игнорировала мужчин. Даже тех, кто был ей интересен. Но у женщин своя логика и образ мышления. Они то обижаются, то хотят проучить или проверить, то провоцируют, то лютуют из-за ПМС. Мужчины же, если заинтересованы, отвечают на звонки. Пусть не сразу, но через час, два…

Сан Саныч полдня не реагировал на Евины сигналы.

А она за день много чего успела. И в банк заскочила, и в салон, чтобы привести в порядок ногти, и купила себе пару комплектов белья. Их у нее имелось столько, что носить – не переносить, но как себе отказать в очередном бюстгальтере? Как не приобрести дивные кружевные трусики и чулочки с подвязками?

Исподнее Ева всегда покупала сама. Во-первых, мужчина никогда не угадает, какое нужно, если с размером не ошибется, то с настроением точно, а во‐вторых, это такое удовольствие мерить комплекты и красоваться в них перед зеркалом. Для женщины, довольной своим телом, это все равно что психотерапия. А Ева, слава богу, не страдала от лишнего веса и целлюлита. «Звездочки» на ногах стали появляться, это да. Но под чулками их не было видно.

Она поставила машину и направилась к подъезду. Уже стемнело, и многие окна уютно светились. Еве сразу захотелось домой. А потом она вспомнила о том, что забыла купить продукты. Возвращаться в магазин? Или подняться в квартиру и заказать еду из ресторана, по телефону? Задумавшись, Ева остановилась. Постаралась припомнить меню окрестных заведений, чтобы понять, чего бы ей такого эдакого сегодня захотеть.

– Ева! – услышала она женский голос. Обернулась и глазам своим не поверила. Анька Железнова, она же Моисеева. Стоит перед ней. Настоящий кошмар с улицы Вязов.

Нет, выглядела она не как Фреди Крюгер. И даже не как та замарашка, что предстала перед Евой в последний раз. Вполне себе симпатичная и респектабельная мадам. Не знала бы Ева, из какой дыры Анька вылезла по невесть откуда взявшейся доброте бабки Лины, приняла бы за ровню. Но княжне Шаховской при виде родственницы стало как-то неспокойно. Сердце бухнуло, как будто с маньяком столкнулась.

И тут произошло то, чего Ева никак не ожидала. Возле ее уха что-то просвистело. Она резко повернула голову и увидела, как в стволе дерева, рядом с которым она стояла, трепещет… Стрела!

Так вот от чего бухнуло сердце, поняла Ева. От дурного предчувствия.

– Ложись! – услышала она Анин крик. И тут же снова услышала узнаваемый свист.

Бухнувшись на асфальт, Ева прикрыла голову руками. Как учили на уроках ОБЖ. Глупо! Ведь она не от ударной волны собиралась защищаться, а от стрелы. Которая, если вонзится в спину, может запросто продырявить сердце… Или нет?

– Под машину, дура! Под машину закатись…

Что дурой обозвали, ладно, переживет. Плохо, что под машину закатиться не получилось. Ногу пронзила страшная боль, и это помешало двигаться. Набравшись смелости, Ева посмотрела вниз. Стрела торчала в бедре, и из раны уже вытекло немало крови.

Мне конец, обреченно подумала Ева. Эта отрицательная версия Робин Гуда сейчас добьет ее. Она ждала, что жизнь пронесется перед глазами. Не зря же так говорят о моменте перед ожидаемой кончиной. Но ничего такого не произошло. В голове одни глупости. Ева вдруг подумала, что никому свое новое бельишко так и не продемонстрирует. И все! Нет только раскадровки всех прожитых эпизодов, но и раскаяния. Хотя бы заискивающего. Она-то думала, будет просить прощения у Всевышнего. На всякий «пожарный случай». Вдруг Бог есть?

Сколько она лежала на асфальте без каких-либо мыслей и эмоций, точно поваленное дерево, Ева не знала. Наверное, недолго. Максимум минуту. Потом почувствовала прикосновение. Оно не было болезненным, значит, не очередная стрела вспорола ее плоть. Кто-то дотронулся до нее. Довольно грубо, но это помогло ей встряхнуться. Убрав руки от головы, Ева повернула шею и увидела склонившуюся над ней Аньку. Именно она трясла ее за плечо.

– Слава богу, с тобой все в порядке, – облегченно выдохнула сестрица.

– Я бы так не сказала, – прорычал Ева. Говорить было больно, и каждое слово давалось с трудом. – Нога.

– Да, я вижу. Сейчас жгут наложу. Чтоб ты много крови не потеряла. – Она отстегнула ремешок от сумки и перетянула Еве бедро. – «Скорую» сейчас вызову.

– Постой, – она схватила Анну за руку. – Кто в меня стрелял?

– Сейчас увидим. – И достала телефон.

Пока Аня говорила, Ева перевернулась на спину. Села. Стрела все еще торчала в бедре, но из фильмов она знала, что ее не нужно трогать.

Тут Ева увидела бугая с мрачным лицом и арбалетом в руках. Но не успела испугаться, потому что поняла: оружие он отобрал у женщины, которую волок за собой…

Екатерина Александровна Бердник! Это она выступала в роли «Робина Беда» и стреляла в Еву.

– Из машины палила, – сообщил бугай. – Чудом перехватил ее. Могла свалить. И хрен бы нашли. Номера заклеены.

– Ты знаешь ее? – спросила у Евы Аня.

– Дочка Бердника.

– Та самая? – Аня не была знакома с самим Александром Глебовичем, но, естественно, слышала о нем.

– Да. Неудачница.

– Пошла ты, – огрызнулась Катерина, пытаясь вырваться. – Кто ты сама? Необразованная тупица. Шлюха. Бездарная певичка.

Бугай держал скандалистку крепко, и Ева поняла, что это один из мальчиков ее папашки.

– И все же Сан Саныч предпочел меня, – елейным голоском проговорила Ева. Она сразу поняла, что Катерина имеет на следопыта виды, но и подумать не могла, что эта «вековуха» пойдет на все, лишь бы кавалер достался именно ей… Или никому!

– Так вы мужика не поделили? – поразилась Аня.

– Мне с ней делить нечего, – ответила Ева. Боль нарастала. До этого анестезией был шок, а теперь он прошел, и нога, вся целиком, огнем горела.

– Но стреляла она в тебя из-за какого-то парня?

– Думаю, да.

– Ева, Марка Суханского убили именно из арбалета.

– Этого? – Она ткнула пальцем в сторону громилы.

– Не знаю. Не думаю, что существует столько совпадений… Марка убили стрелой. Тебя пытались. Арбалеты есть у единиц. Стрелял один и тот же человек.

– У Сан Саныча имеется, – прошептала Ева. – Что, если… он? Убил… Марка…

И отключилась, кулем повалившись обратно на асфальт.

Сергей Отрадов

Когда они приехали к дому Евы, ее уже увезли в больницу. А вот полицейский «эскорт» для Катерины вызывать пока не стали. Вульф не велел. Пока Саша (или Паша) сторожил преступницу, второй охранник позвонил шефу и сообщил о случившемся.

Сергей мельком подумал о преимуществах жилых комплексов в «спальных» районах. Случись такое во дворе Аниного дома, куча народу уже стояла бы «на ушах». Там охрана бдела. А тут исторический центр, но с безопасностью серьезные проблемы.

– Поговорим? – обратился к Катерине Вульф.

– О чем?

– Расскажи мне все. Против тебя это использоваться не будет. Мне просто интересно.

Госпожа Бердник глянула исподлобья сначала на Эдика, потом на Сан Саныча. Остальных словно не замечала.

– Правильно сказала Ева: я неудачница, – вздохнула она. – Да, я живу не хуже остальных. А материально значительно лучше.

– Ты богачка, Катя, – напомнил ей Вульф. – И тебя обожал папенька. Что еще нужно?

– Женского счастья. Разве это не очевидно?

Катерину посадили на заднее сиденье «Ленд Крузера», на котором ездили мальчики Вульфа. Один из парней и сейчас сидел рядом. Остальные стояли возле открытой двери.

– Я познала любовь отца. Безграничную… Когда перед тобой такой мужской пример, тяжело найти себе пару. Всех сравниваешь с папой, и все проигрывают. Поэтому я всегда полагалась на чувства. К кому тянет, тот и мой. Говорила себе, сердце не обманешь. Ошибалась. Влюбляясь, видела в избранниках только хорошее. На плохое закрывала глаза. Ведь и я не идеальна. Но я никогда не фальшивила. Была открытой, искренней. И ждала того же в ответ. А меня обманывали. Снова и снова. И тогда я закрылась. После краха последних отношений стала, как все женщины, прошедшие через череду разочарований. Несчастная любовь калечит. Как минимум меняет в худшую сторону. Как максимум убивает, пусть и не физически. От одного разочарования отходят если не все, то многие. Второе ставит на колени половину. Третье превращает оставшихся оптимисток в озлобленных выдр или равнодушных амеб. А я не сдавалась. Продолжала верить… Сломалась на четвертом разочаровании. Стала амебой. Но выдра во мне дремала. Я просто не замечала этого.

– И эта внутренняя выдра толкнула тебя на преступления? – с искренним интересом спросил Эдик.

– На первое нет. Но я по порядку… Уж, коль пришла пора исповедоваться, дайте выговориться. Перед священником не буду. А тем более перед следователем. – Она перестала смотреть на Эдика. А от Сан Саныча вовсе взгляд прятала. Вцепилась взглядом в лицо Ани. Наверное, решила, что именно она, женщина, ее поймет. – Отец давно выбрал мне мужа. По его мнению, мне идеально подходил Константин Борисов. Он мне его не то что на блюдечке с голубой каемочкой подносил… Чуть ли не ложкой в рот запихивал. А я отплевывалась. Не потому что противно, просто не мое. Взять, к примеру, устрицы. Деликатес. А я не люблю. И не ем их. Если буду голодать, лучше картошку печеную съем или черствую корку.

– Константин – достойный человек, – подала голос Аня. – Но не ваш.

– Вот именно. Но когда тебе годами твердят одно и то же, ты начинаешь думать, что ошибаешься. Я пыталась представить себя рядом с Костей. Ведь именно он поддерживал меня, когда я переживала разрывы. Но исключительно по-дружески. Один-единственный поцелуй не в счет. Прояви он себя как мужчина, я, возможно, изменила бы свое отношение. Но он не желал пересекать границу френд-зоны. Даже после того, как мой папа на смертном одре огласил последнюю волю, мол, желает нашего воссоединения, Костя не сильно изменился. Только стал больше говорить о том, что мы отличная пара. Но слова – ничто. Уж я-то точно знаю. Мне столько в уши лили…

– Вы не догадывались о том, что Борисов гей?

– Были такие мысли. Может, еще и поэтому я решила его подтолкнуть. Подумала, если он во мне заинтересован, то включится в игру, а если нет, продолжит «сидеть на попе ровно», как делал долгие годы.

– Он включился. С бешеным азартом. И был действительно в вас заинтересован. Но не как в женщине.

– Ему нужны были мои бабки.

– Не только.

– А что еще?

– Кто, – поправила Аня. – Ваш племянник.

– У них с Симоном что-то было? – ужаснулась Катерина.

– Как уверяет Константин, нет. Но в своих чувствах к парню он мне признался. А еще в том, что желал вам только добра. Вы по-своему ему дороги. Он считал, что станет хорошим мужем.

– А уж как я надеялась!

– Марка вы убили из-за ревности?

– Это просто смешно, – брезгливо скривилась она. – Ревновать того, кого не любишь? И тем более убивать из-за этого? Я защищалась.

– Марк угрожал вам?

– Он хотел меня прикончить! Как раз из-за ревности, как я теперь понимаю. Тогда думала, из-за диадемы. Причина виделась мне в деньгах. Марк позвонил, представился Багой, сказал, что имеет сведения о романовской короне. Естественно, я спросила, где он взял мой номер и почему решил, что мне это интересно. Он сказал: «Первое вас не должно волновать. Насчет второго… Я знаю, где НАСТОЯЩАЯ диадема! Мы работали над ее розыском вместе с вашим папенькой, Александром Глебовичем». Он заинтересовал меня, понимаете? Я-то понятия не имела, где настоящий венец. Отец не успел довести расследование до конца. Да и не факт, что получилось бы. Вот вы, Шаховские, так без «Славы» и живете, хотя гонялись за ним всей семьей.

– Марк Суханский не звонил тебе со своего мобильного, – вновь заговорил Вульф. – «Мусора» пробили все телефоны. Твоего в списке нет.

– Естественно. Он пользовался «левым» мобильником. Потому что уже знал, что убьет меня. А насчет настоящей диадемы он врал. Сказал, куда мне подъехать и в какое время. Я согласилась, приехала, хотя было уже поздно…

– Он ждал тебя во дворе дома, где квартиру снимал. Встретил и…?

– Начал говорить. Много. О разном. Сейчас я знаю, что Бага – это Марк Суханский, преступник, который был помещен в психиатрическую больницу, а не тюрьму. Я слышала о нем от отца. Но тогда для меня он был просто Багой. Он много говорил. Сыпал историческими фактами. Подкидывал затравочки по теме. И потихоньку уводил меня в заросли. За домом росли кусты и какие-то деревья. Мы вроде бы прогуливались. Но я вдруг поняла: он меня заманивает. Еще до того, как увидела арбалет. Он, то есть Бага, все продумал. Заранее спрятал в этих дебрях оружие. И вот, когда мы скрылись от посторонних глаз, из его уст полилось такое, что я испугалась. Чистый бред сумасшедшего – вот это я и услышала. Но я же не знала, что передо мной псих, которому поставили диагноз специалисты. Пыталась понять, почему он вдруг так изменился. Теперь я считаю, что Марк возненавидел меня за то, что Костя рассматривал меня в качестве своего партнера. Он все твердил: «Ты не достойна, ты не достойна». Я решила, что речь о диадеме шла. Мол, я не заслуживаю владеть ею…

– Он потянулся за арбалетом, но ты его опередила? – не дал ей увлечься повествованием Вульф. Он уже начал скучать. Да и полицию пора было вызывать.

– Да. Я опередила его на два шага. Схватила и выпустила в Багу стрелу. Даже не прицеливалась. Просто пальнула, чтобы напугать. А попала в шею. Тут же фонтан крови, хрипы, стоны… И я убежала.

– Прихватив с собой арбалет?

– Да. Сама не знаю, как так получилось. Просто схватила и побежала. Наверное, нужно было выкинуть. Но я как будто с ним сроднилась. Идеальное оружие. Я когда-то ходила на охоту на уток и играла в дартс. Была даже чемпионкой штата Калифорния. А арбалет – это что-то среднее между ружьем и дротиком. Тот, что купил Бага, был складным. Добежав до машины и выдохнув, я вынула стрелу и сложила его. Потом поехала домой.

– Не жаль было Багу?

– Если бы на вас бешеный пес накинулся, вы бы что сделали?

– Марк не был псом. И у меня не спрашивай. Я плохой человек. А ты была, или казалась, хорошей.

– Фильмы про зомби смотрели?

– «Ходячие мертвецы» и что-то похожее? Конечно.

– Тогда считайте, что Марк был одним из мертвяков. Неадекватный абсолютно. Будто и не человек. Психушка меняет. Тюремная тем более. А ни в ту, ни в другую не попадают нормальные люди. То есть уже есть предпосылки к помешательству. Его нельзя было выпускать. Он опасен для общества.

– А ты не опасна? Если стреляешь в людей сознательно? Моя дочь тебе зла не желала…

– Все из-за Баги! Он отравил меня. Заразил своим сумасшествием. Можно сказать, вложил в руки оружие.

– Ты готовишь речь перед судом?

– За меня будет адвокат говорить. Быть может, Петр Моисеев.

– Мой муж не станет вас защищать, – вспыхнула Аня.

– А чем я хуже других? Воров в законе? Проштрафившихся чиновников-хапуг? Оборзевших олигархов и их сынков? У меня есть деньги. Такие, как Петр Моисеев, за то и задницу рвут. Поэтому до черта зарабатывают.

– Вас он защищать не будет, – повторила Аня.

– Если я предложу миллион долларов за мягкий приговор, а десять за оправдательный? Вы, милочка, в это верите? Если да, то я вам завидую. Жируете, считая, что супруг стоит на страже законности.

– Хорош трындеть! – прервал перепалку Вульф. – Ты по-любому получишь свое. Конечно, сидеть долго не придется. Убийство Марка как самозащиту расценят. А нападение на Еву можно подвести под 119-ю статью, это «угроза жизни». При хорошем адвокате отсидишь три года. А ты наверняка наймешь себе самого лучшего.

– Э нет, в тюрьму я не пойду, – покачала головой Катерина. – Если только под домашний арест. Жаль, не с кем будет там, в моей пятикомнатной квартире, разделить одиночество. – И красноречиво посмотрела на Сан Саныча.

Тот взгляда не выдержал, отвернулся. Он вообще чувствовал себя очень некомфортно. Что немудрено, ведь он стал косвенным виновником инцидента. Из-за него пострадала Ева.

– Ну, все выяснили, – хлопнул в ладоши Эдик. – Пора и ментов вызывать.

– Уже… – заметил Сергей, услышав вой сирены. – Или медики, или кто-то из жильцов постарался.

Через несколько секунд подъехал полицейский микроавтобус. Сергей с Пашей передали преступницу стражам правопорядка, или как они сами бы сказали, «мусорам». Перед тем как забраться в автобус, Катерина обернулась и, обведя всех взглядом, сказала:

– А диадема действительно существует. И спрятана где-то в районе кладбища. Хотите найти, изучите материалы моего отца. Отгадка – в них.

– Врет, – твердо сказал Вульф.

– Конечно, врет, – согласился Сан Саныч.

И оба подумали: «А если нет?»

Эпилог

Екатерину Бердник взялся защищать адвокат из фирмы Петра. Сам он просто не смог, поскольку погряз в проблемах сбежавшего во Францию олигарха. О чем жалел. Случай Катерины казался ему очень интересным. Но и его коллега неплохо справился. Госпожу Бердник приговорили к двум годам заключения в психиатрической больнице, разыграв карту с помешательством. И Катерина отбыла в частную клинику, где имела VIP-палату, отдельный стол, возможность гулять по дивному парку. Ее навещал Симон. А вот давний друг Константин Борисов как будто забыл о ее существовании.

Ева помирилась с отцом. Хоть он подарил ей не настоящую романовскую диадему, а всего лишь подделку, которую выкупил у Моисеевых, она оценила этот жест. С Сан Санычем у нее сложились странные и страстные отношения. Почти такие же, как с Батыром, только гораздо лучше. Он мотался по городам и деревням в поисках кладов, она по элитным курортам. Встречались редко, но каждый проведенный вместе день стоил месяца рутинной жизни. И Сан Саныч Еве не изменял. Она это чувствовала.

Сергей Отрадов возобновил отношения со знойной итальянкой. И даже представил даму сердца дочери.

Маняша защитила докторскую. Но, к удивлению коллег, сразу после этого уволилась и уехала жить в поселок Решетово. Да не одна, а с мужем Альбертом. Он ремонтировал старый дедов дом, она в клубе вела кружок радиомоделирования.

…Смотритель старого кладбища часто видел Маняшу. Но всегда прятался от нее, когда девушка заходила в сторожку. Играл с ней так. Пусть думает, что он дух. Дед был большим озорником. Особенно в молодости. И страшным бабником. Но так и не женился. Потому что всю жизнь любил княжну Анненкову. Не ту, которая была матерью его друга Федора, а другую. Его любимая в Париж с родителями перебралась, там осела, потом вышла замуж. Будущий кладбищенский сторож видел ее только на фото, которое юная княжна прислала своей троюродной сестре Ефросинье. Та показывала фотографию сыну и его другу. И оба любовались нездешней красавицей.

Вот и сейчас дед достал карточку, бережно разгладил. Теперь, после смерти друга, она хранилась у него. Когда Федор учился в Ленинграде, показал снимок художнику одному. Фамилии дед уже не помнил. Да и имени. Только отчество – Сомович. Чудное такое… Выходит отца Сомом звали? Не человек – рыба. И нарисовал этот Сомов сын с фотографии картину. Но она не понравилась студенту. Зачем обстановку изменил и одежду? Ему хотелось, чтоб один в один. Поэтому не взял портрет, оставил автору.

Налюбовавшись на профиль молодой княжны, дед убрал фото. Сначала в пакет положил, потом в коробку. Ее задвинул под кровать. Сделав это, вышел из сторожки и направился к тому месту, где когда-то склеп Анненковых стоял. Он знал, что под слоем земли и металла контейнера не только сгнившие доски гробов и кости. Там еще и свадебная диадема дома Романовых. Об этом старику-сторожу сказал Федор, друг, а ему мать на смертном одре поведала. И добавил:

– Если внучка приедет на мою могилу в первую годину, скажи ей об этом. Пусть отроет царское сокровище и возьмет себе…

– А если не приедет?

– Тогда пусть оно покоится в земле. Пока его кто-то не найдет случайно.

…Значит, так тому и быть.

Примечания

1

История их взаимоотношений описана в книге Володарской «Карма фамильных бриллиантов».

2

События описаны в книгах Володарской «Ее величество случай» и «Карма фамильных бриллиантов».

3

История описана в книге Володарской «Ее величество случай».

4

История описана в книге Володарской «Карма фамильных бриллиантов».

5

История Сан Саныча описана в книге Володарской «Ответ перед высшим судом».

Content

Ольга Володарская
Наш грешный мир

Часть первая «Загадочные незнакомцы»

Катерина

Маняша

Ева

Аня

Ева

Альберт

Катерина

Маняша

Бага

Часть вторая «Маски долой»

Ева

Аня

Катерина

Сергей Отрадов

Маняша

Аня

Сергей Отрадов

Ева

Аня

Альберт

Катерина

Часть третья «А ларчик просто открывался»

Маняша

Ева

Сергей Отрадов

Катерина

Маняша

Аня

Сергей Отрадов

Ева

Сергей Отрадов

Эпилог

Примечания