Сарей Уокер

Диетлэнд

Sarai Walker

Dietland

Copyright © 2015 by Sarai Walker

© Мохова А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается моим родителям, которые всегда в меня верили, и моим прародительницам, у которых не всегда была возможность высказаться

Она немножко подождала — ей хотелось убедиться, что больше она не уменьшается. Это ее слегка тревожило.

— Если я и дальше буду так уменьшаться, — сказала она про себя, — я могу и вовсе исчезнуть. Сгорю как свечка! Интересно, какая я тогда буду?

Льюис Кэрролл, «Приключения Алисы в Стране чудес» (перевод с английского Нины Демуровой)

Часть первая. Кроличья нора

Поздней весною, в самом конце мая, месяца, когда, по народному преданию, что ни делаешь, только маешься, я заметила, что за мной следят. Словно что-то расплывчатое, туманное обрело ясные, четкие границы. Странная девушка: всюду топала за мной в тяжелых черных ботинках с развязанными шнурками и в цветных колготках, ярких, как фруктовые леденцы. Я понятия не имела, почему она преследует меня. Я уже привыкла к тому, что, где бы я ни находилась, люди всюду пялятся; но с девушкой все было по-другому. Будто для нее я была не объектом насмешек, но неким фантастическим созданием — она с интересом наблюдала за мной и записывала что-то в красный блокнот на пружинке.

Помню, впервые увидела ее в кофейне. Там я проводила почти все дни: за столиком в глубине зала в компании ноутбука. Я работала, отвечала на письма девочек-подростков («Дорогая Китти, у меня растяжки на груди! Пожалуйста, помоги!»). Письма лились бесконечным потоком, так что обычно я просиживала за ноутбуком часами, потягивая кофе и мятный чай, раздавая советы, на что не имела никакого права. Три года эта кофейня была моим мирком. Я сошла бы с ума, если бы работала в квартире, заключенная в четырех стенах, где ничто не отвлекало бы от нескончаемых «Китти, Китти, помоги!».

Как-то раз я оторвала взгляд от экрана ноутбука и заметила девушку, сидящую за столиком неподалеку: она беспокойно барабанила пальцами по коленям, обтянутым лимонно-зеленой лайкрой; ручки ее холщовой сумки беспорядочно свисали со стула напротив. Тогда-то я поняла, что уже видела ее тем же утром у входа в подъезд: сгорбившись, она сидела на ступеньках, лицо ее закрывали длинные темные волосы. Когда я проходила мимо, она подняла голову и повернулась ко мне. Наши глаза встретились, и взгляд этот навсегда отпечатался у меня в памяти; я еще не раз вспомню его в ближайшие месяцы, когда лицо девушки будет мелькать во всех газетах и телевизионных новостных блоках — хитрый любопытный блеск из-под густо начерненных ресниц.

После того дня в кофейне я начала замечать девушку и в других местах. Не она ли стояла, лениво прислонившись спиной к дереву через дорогу от церкви, куда я ходила на собрания «Худого дозора»[1]? Не она ли в супермаркете притворялась, что поглощена разглядыванием этикетки на банке консервированной фасоли? До сих пор помню, как я продиралась сквозь тесные, похожие на лабиринт полки супермаркета, заставленные цветастыми картонными коробками и жестяными банками, а девушка шла за мной по пятам, кидая в свою корзинку случайные товары с полок (пакетик корицы, бутылка отбеливателя) всякий раз, когда я оглядывалась назад.

Как я уже говорила, я привыкла к тому, что, куда бы ни пошла, во взглядах людей всюду сквозило отвращение, а иногда и осуждение. Но никто из людей прежде не изучал меня с таким неподдельным интересом, как эта девушка. Почти всю жизнь я старалась раствориться в толпе, смешаться с ней, что всегда было нелегко; моя же странная преследовательница будто содрала одеяло с кровати, оставила меня в одном белье дрожать от холода и стыда у всех на виду.

Однажды вечером по пути домой я вновь услышала за спиной знакомый топот тяжелых ботинок. Я не выдержала и развернулась к ней:

— Ты что, следишь за мной?

— Что, прости? — спросила она, вынимая из ушей крохотные белые наушники. — Я тебя не расслышала.

Я никогда раньше не слышала ее голоса. Ожидала хрупкий, писклявый голосок и не была готова к уверенному, ровному тону.

— Ты следишь за мной? — повторила я не так смело, как в первый раз.

— Сли-и-ижу за тобой? — ухмыльнулась она. — Вообще не знаю, о чем ты.

И она прошмыгнула мимо и беззаботно зашагала по тротуару, изредка перепрыгивая через корни деревьев, что пробивались сквозь асфальт.

Тогда, наблюдая за тем, как она уходит прочь, я еще не знала, кем эта девушка окажется — посланницей из другого мира, прибывшей для того, чтобы пробудить меня ото сна.

* * *

Когда я думаю о своей прежней жизни, я представляю ее небольшой диорамой в обувной коробке: улицы, парки, авеню и я — черное пятно посередине. В течение многих лет моя ежедневная деятельность оставалась в рамках пяти кварталов: квартира-кофейня-собрания «Худого дозора», квартира-кофейня-собрания и далее по списку. Моя жизнь не отличалась разнообразием, но и я не хотела ничего менять. Тогда я видела себя лишь наброском и ждала, когда яркие краски сами заполнят холст моей жизни.

Кому-то со стороны, да той же преследовательнице, я могла показаться несчастной, но это, конечно же, лишь взгляд со стороны. Каждый день я принимала по тридцать миллиграммов антидепрессанта Y. Я начала принимать Y еще с выпускного года в колледже. И все из-за парня. Спустя пару недель после рождественских каникул мое сознание провалилось в глубокую, темную бездну. Целыми днями я просиживала в библиотеке и притворялась, что занимаюсь. Библиотека находилась на седьмом этаже; в какой-то день я стояла напротив раскрытого окна и воображала, как брошусь вниз, приземлюсь в мягкий, белоснежный сугроб, где будет не так больно. Меня заметила библиотекарша — оказалось, что я плакала, — и позвонила врачу в студенческую больницу. После того случая антидепрессанты стали неотъемлемой частью моей жизни. Моя мама прилетела в Вермонт. Они с доктором Уиллоуби (стариканом с седыми волосами, серым лицом, серыми передними зубами и такими же серыми стеклами в очках) решили, что лучше всего для меня будет постоянно консультироваться у психотерапевта и начать принимать Y. Лекарство забрало уныние, а взамен оставило что-то другое. Нет, не счастье, а скорее постоянный низкий гул в голове, этакий «серый шум», от которого нельзя было избавиться.

Даже после того, как окончила колледж, прекратила сеансы у психотерапевта и переехала в Нью-Йорк, я продолжила принимать Y. В Нью-Йорке я поселилась в одном из тех старинных домов Бруклина из бурого камня на Свон-стрит, в квартире на втором этаже. Узкие коридоры, тянущиеся от одной стороны здания до другой, полированный пол из светлого дерева, эркеры, выступающие вперед, — такая квартира, да еще и в престижном районе, была для меня роскошью не по средствам. Но квартирой владел двоюродный брат моей мамы; он уменьшил для меня сумму аренды. Джереми бы позволил мне жить там и бесплатно, если б мама не вмешалась и буквально не потребовала у него, чтобы он брал с меня хоть какую-то плату. Но то, что я платила, было сущими крохами. Джереми работал корреспондентом в «Уолл-стрит джорнал». После смерти жены просто не смог заставить себя жить в Нью-Йорке, особенно в сердце всех своих бед и несчастий — Бруклине. Начальство отправило Джереми в Буэнос-Айрес, затем в Каир. В квартире было две спальни, одна полностью забита вещами Джереми, но я сомневалась, что он когда-нибудь вернется за ними.

Гостей у меня на Свон-стрит, считай, не было. Раз в год приезжала мама. Иногда забегала моя подруга Кармен, но в основном мы встречались с ней в кофейне. В моей настоящей жизни у меня было бы больше друзей, были бы и крутые вечеринки, и парни, остающиеся на ночь. Но моя жизнь не была настоящей. Пока.

На следующий день после стычки с девушкой я с опаской выходила из дома. Но девушки нигде не было, и я с легким сердцем зашагала вперед, обрадовавшись, что избавилась от хвоста. Впереди ждал привычный рабочий день в кофейне, но сначала нужно было заскочить на собрание «Худого дозора»; я специально выбрала путь подлиннее, лишь бы избежать столкновения с придурками, которые вечно тусовались в конце квартала и часто отпускали про меня грубые, грязные шуточки.

Собрания «Худого дозора» проходили в подвале церкви на Секонд-стрит. Это была ничем не примечательная церковь из серого камня, почти незаметная рядом с химчисткой и огромным спортзалом; лишь круглое витражное окно с изображением изящной маргаритки из разноцветных стекол могло обратить на себя внимание. Войдя в церковь, я на автомате спустилась по винтовой лестнице в подвал, где меня встретила привычная женщина с клипбордом в руках.

— Плам, привет, — поздоровалась она и указала на весы. — Сто тридцать семь килограммов восемьдесят девять граммов, — заговорщически прошептала она, и я расплылась в улыбке: за неделю я сбросила почти килограмм.

Я расписалась в журнале на столике у двери, забрала рецепты на неделю и быстрым шагом двинулась к выходу в надежде убраться из церкви до того, как начнется собрание. Я была участницей группы «Худой дозор» уже много лет, поэтому посещать собрания мне было необязательно; впрочем, если бы я не посетила больше ни одной встречи, все равно смогла бы продекламировать все их догмы даже на смертном одре.

Обычно на утренние встречи ходили только женщины; большинство из них были немногим старше меня, замужем, с грудными детьми или с малышами, которых они приводили с собой и усаживали на коленки. Они, конечно, были полноватыми после беременности, но отнюдь не огромными. По сравнению с ними я чувствовала себя не только необъятной, но и совсем молодой, неопытной простушкой. Как будто я внезапно превращалась в девочку-подростка, одну из тех, какие пишут письма Китти, вот только мне было почти тридцать. Когда я находилась среди женщин, живущих настоящей взрослой жизнью, какая, по идее, должна быть и у меня, я ощущала себя томящейся вне времени, тушкой животного в гигантской банке с формалином.

Я поднялась по лестнице и бросила карточки с новыми рецептами в сумку с ноутбуком. Дома у меня была коллекция из более чем тысячи рецептов «Худого дозора», которые я рассортировала по закускам, основным блюдам, десертам и так далее. После того как я что-либо приготавливала и пробовала по этим рецептам, я оценивала их звездочками на обороте карточки (самое большое — пять звезд).

Я всеми силами старалась быть хорошей «дозорной», хотя для меня это было невероятно трудно. Каждый день я начинала с правильного завтрака и закусок, но иногда голод настолько овладевал мной, что руки начинали дрожать и я не могла ни на чем сосредоточиться. Тогда я срывалась. И ела что-нибудь вредное. Я не могла сопротивляться голоду. Голод для меня подобен смерти.

Поскольку диеты со мной не работали, я решила променять постулаты «Худого дозора» на операцию по снижению веса. Операция была назначена на октябрь, до нее оставалось чуть больше четырех месяцев. Конечно, я ждала этого, но меня пугала мысль о том, что мои внутренние органы будут резать и перетасовывать, а также боялась возможных осложнений, которые последуют за операцией. Мой желудок стал бы размером с грецкий орех, и я смогла бы за один прием пищи съедать не больше столовой ложки еды, и так до конца дней. Это из минусов. Огромнейший плюс — я смогла бы сбрасывать от четырех с половиной до десяти килограммов в месяц. В лучшем случае за год я бы сбросила более девяноста килограммов, но вряд ли я зашла бы так далеко. Я была бы счастлива весить и пятьдесят семь — шестьдесят килограммов. Но с «Худым дозором» дорога к фигуре мечты была мне заказана — много лет я посвятила их программе, но не худела, а становилась только больше и больше.

Выйдя из полутьмы церкви, я невольно зажмурилась от солнечного света; я почти ожидала увидеть таинственную преследовательницу под сенью дерева через дорогу, но ее там не было. Облегченно вздохнув, я перешла на другую сторону улицы; так мне не пришлось бы проходить под окнами спортзала, из которых каждый самодовольный качок таращился бы на меня.

Я решила было, что спугнула девушку, раз не увидела ее утром, но, оказалось, она уже ждала меня в кофейне. Вместо того чтобы преследовать, она меня опередила. Случись что, она могла заявить, что это я слежу за ней.

Когда я проходила мимо ее столика, она ничем не выдала, что знает меня, лишь продолжила сидеть и грызть колпачок ручки, прикидываясь задумчивым философом. Я тоже сделала вид, что не обращаю на нее внимания, и водрузила ноутбук на любимый столик. Сложно сосредоточиться на работе, когда за тобой пристально наблюдают; но я собралась с духом, вошла в аккаунт и загрузила первые сообщения.

От: LuLu6

Кому: DaisyChain

Тема: сводный брат

Привет, Китти.

Мне четырнадцать с половиной. Надеюсь, ты поможешь мне. У меня нет отца. В прошлом году моя мама вышла за этого Ларри. У него два сына, Эван и Трой. Они теперь мои сводные братья. Я боюсь, очень, не знаю, что мне делать. Сколько раз я просыпалась посреди ночи и заставала Троя в своей комнате, у кровати! Он пялится на меня, пока я сплю. Если он видит, что я проснулась, то сразу сваливает. Ему 19. Может, он и лапает меня, я не знаю. Однажды он зашел в ванную, когда я принимала душ голой. Сказал, ему нравятся мои сиськи. Я все маме рассказала, но она мне не поверила. Сказала, я все придумала, чтобы она развелась с Ларри (типа я ненавижу его). Что мне делать?

Чмоки,

Лу-Энн из Огайо

Лу-Энн была моей первой «девочкой» за день, так что я еще не работала в полную силу. Я отвернулась к окну, чтобы меня не отвлекал мигающий текстовый курсор в поле для ввода, и принялась сочинять ответ. «Дорогая Лу-Энн, мне очень жаль, что мама не верит тебе. Твоя мать недостойна называться матерью». Матери читательниц Китти часто ставили своих любовников превыше дочерей, желание иметь рядом мужчину заглушало материнский инстинкт, необходимость защищать свое дитя. Меня так и подмывало попросить у Лу-Энн их домашний номер, позвонить ее мамаше и сказать той пару ласковых. «Я рада, что ты написала мне, Лу-Энн. Немедленно обратись к психологу-консультанту в своей школе. Он или она обязательно помогут тебе». Нет, так не пойдет. Лу-Энн и так приходилось несладко, не хватало еще перешвыривать ее, как фрисби.

Я склонилась к своему ноутбуку — странная девушка все еще находилась в поле зрения, будто назойливый комар или муха, — и принялась печатать ответ, включая голос Китти:

От: DaisyChain

Кому: LuLu6

Тема: Re: сводный брат

Дорогая Лу-Энн

Меня *сильно* беспокоит то, что твоя мать не верит тебе. Я тебе верю! На твоем месте я бы запирала спальню на ночь. Если на твоей двери нет замка, то забаррикадируй ее стулом или тумбочкой. Сверху положи стопку книг или что-нибудь тяжелое. Если Трой все же проберется в комнату, кричи как можно громче, когда увидишь его. Держать рядом с кроватью бейсбольную биту или что-нибудь подобное для самообороны точно не помешает. У тебя есть мобильник? Не бойся позвонить по номеру 911 (даже ночью!), если Трой не прекратит приходить.

Дальше. Обязательно расскажи обо всем взрослому, которому можешь всецело доверять (маме твоей лучшей подруги или любимой учительнице). Если у тебя никого такого нет, обратись за помощью в полицию. Ты знаешь, где находится полицейский участок в твоем городе? Ты можешь пойти туда и объяснить все, что происходит (попроси, чтобы с тобой поговорила женщина-полицейский!).

Я рада, что ты связалась со мной, Лу-Энн. Посылаю тебе всю свою храбрость через это письмо. Я с тобой.

С любовью,

Китти xo

Вычитываю свой ответ и отсылаю его, пытаясь заглушить тревожные мысли о Лу-Энн, стуле, подпирающем дверь в ее спальню, и о том, как ее сводный брат в темноте проскальзывает под одеяло, обрекая девушку на пожизненные сеансы у психотерапевта или на еще что похуже. Мне необходимо было выкинуть Лу-Энн из головы; здесь нужно отдать должное интернету — людей можно удалить, одним кликом стереть из своей жизни. Я отвечала каждой девочке только один раз, и если она писала снова, я обычно игнорировала ее. С тем объемом сообщений, который я получала каждый день, у меня не было времени становиться подружкой по переписке. Чтобы выжить, мне нужна была бессердечность, присущая врачу «Скорой помощи».

Так, что там дальше. В моем ящике были сотни входящих. Прежде чем продолжить, я хотела заказать свой привычный обед — сэндвич на овсяном хлебе с ростками фасоли и обезжиренным хумусом (300 ккал), но девушка стояла у прилавка, расплачиваясь за свой фруктовый смузи. Кармен обслуживала ее, не подозревая, что меня с девушкой соединяла незримая цепь: куда бы я ни пошла, шла и она.

Кофейня Кармен походила на уютную кухоньку пятидесятых с бирюзовыми стенами и винтажными нефритовыми чашами, украшавшими витрины. Фасад — сплошь панорамные окна, как огромный экран, демонстрирующий загруженную людьми и машинами Вайолет-авеню. Бывало, Кармен в кофейне нужны были лишние руки, и я работала за прилавком или на кухне, приезжая с рассветом, чтобы испечь кексики или банановый хлеб. Несмотря на соблазны, я обожала печь, но не позволяла себе часто это делать.

С Кармен я познакомилась еще в колледже; не могу сказать, что мы были подругами тогда, но позже в Нью-Йорке мы снова начали общаться. Ее кофейня стала моим «офисом». Наша дружба не ограничивалась территорией кофейни, мы звонили друг дружке и часто ходили куда-нибудь в городе; но теперь, когда Кармен ждала ребенка, я боялась, что многое изменится.

Девушка вернулась со смузи к столику и села. Она не стала ничего записывать в блокнот, тот лежал перед ней закрытым. Вместо этого она принялась лениво поворачивать массивные серебряные кольца, которые носила на каждом пальце, переходя от одного к другому. Выглядела она при этом как скучающая школьница на задней парте. Это я ей наскучила.

Действительно ли девушка преследовала меня? Она искренне удивилась, когда я заговорила с ней. Я совершенно не понимала, зачем кому-то вообще следить за мной, если только девушку не подослала Китти, чтобы убедиться, что я выполняю свою работу. Но девушка не была похожа на человека, который мог бы работать на Китти. Впрочем, я тоже не была похожа на такого человека.

От: AshliMcB

Кому: DaisyChain

Тема: все очень плохо

Привет, Китти.

Это может прозвучать дико, но мне нравится резать грудь бритвой. Все началось в прошлом месяце, я не знаю, почему делаю это. Мне нравится обводить лезвием соски и смотреть, как кровь пропитывает лифчик. Мне стыдно, и я не могу рассказать об этом никому, кроме тебя. Меня бесит моя грудь, мне плевать, что она вся в шрамах. Груди мелкие, разного размера. Я знаю, что не совсем нормальна (я заглядывала на порносайты). Но я не могу и дальше резать себя, вдруг занесу инфекцию или умру от потери крови. Пожалуйста, помоги. Я не могу остановиться. Это ужасно, но мне так хорошо, когда я режу себя. Это больно, но так приятно.

Твоя подруга Эшли (17 лет)

Мазохистка. Тревога накрывает, когда я думаю обо всех этих проблемных девочках, которые могут довериться лишь редактору журнала. Но, если бы они не писали Китти, я сидела бы без работы. Просматриваю файлы на компьютере, копирую и вставляю в поле стандартный ответ для «саморезчиц» и слегка корректирую его.

От: DaisyChain

Кому: AshliMcB

Тема: Re: все очень плохо

Дорогая Эшли,

Я очень обеспокоена тем, что ты режешь себя. Многие девушки истязают себя, так что перестань думать, что ты странная или ненормальная. Но, как твоя подруга, я прошу тебя немедленно прекратить. По закону я не имею права давать тебе какие-либо советы, но я оставлю тебе ссылку на веб-сайт, где ты найдешь много полезной информации и сможешь связаться с профессионалами, которые обязательно помогут с твоей проблемой.

Следующий абзац моего ответа будет посвящен груди и порно. Просматриваю файлы: Мои документы/Китти/грудь/порно.

У многих из нас одна грудь больше или меньше другой. Помни, что актрисы в порно как раз таки ненормальные. Ты — нормальная, такая, как все! У тебя все будет хорошо.

Чтобы хоть немного ее утешить, я могла написать ей, что сама не осмелилась бы никому показать свои груди — тяжелые, с немного вспухшими венами, соски смотрят в пол. Я не хотела показывать грудь даже врачу, хотя, когда я лежала на медицинском столе для обследования, все, казалось, было не так уж плохо. Лишь когда я стою, можно оценить полный масштаб трагедии. Но я не могла сказать об этом Эшли, ведь я притворялась Китти, чья идеальная упругая грудь, я уверена, стояла и без бюстгальтера.

В основном все сообщения, на которые я отвечала, вписывались в предсказуемые категории (диеты, парни, бритвы и способы их применения). Был также ряд жалоб от канадских читателей журнала («Дорогая Таня, успокойтесь, пожалуйста, я не специально привела в пример Квебек»). Были и сложные письма («Привет, Китти. Ты когда-нибудь фантазировала, что тебя насилуют?»), но ничего, с чем бы я не могла справиться. Чем больше ответов я отсылала, тем больше писем наводняло мой ящик; так что я редко испытывала чувство полного удовлетворения работой. В то время как в далеких странах гениталиями девочек торговали, как птичьими тушками, в жизнях «девочек Китти» случались свои катастрофы («Если Мэтт не позвонит мне, Я УМРУ!»). Вопросы о парнях всегда давались мне нелегко.

Мольбам о помощи не было конца и края. Они летели ко мне из самого сердца страны, с севера и юга, с запада и востока. Казалось, не осталось ни одного штата, чьи небеса не были бы влажными от слез стольких юных страдалиц. После отправки ответа, который объяснял разницу между вульвой и влагалищем («Влагалище — это мышечный канал, который тянется до шейки матки, оно обеспечивает путь для выхода менструальной крови. Отвечая на твой вопрос, нет, ты не можешь брить влагалище. Там нет волос!»), я оторвала взгляд от ноутбука и заметила, что девушка ушла. Облегченно вздохнув, я открыла следующее сообщение, не ожидая чего-нибудь интересного или того, что вернет мне веру в прекрасную половину человечества («Каждый вечер после ужина меня рвет»). Перед тем как я окончательно впала в пучину отчаяния, что обычно происходило каждый рабочий день ближе к трем, Кармен принесла мне кофе без сахара (за счет заведения) и овсяное печенье (195 ккал).

На ней была туника для беременных в пастельных тонах, ее живот походил на гигантское пасхальное яйцо. Тяжело выдыхая, она опустилась на стул напротив.

— Ну-ка, прочитай мне одно, — попросила она, взъерошивая свои короткие черные волосы.

Письма для Китти все равно что ДТП — противоестественно привлекают к себе любопытных.

— Дорогая Китти, всегда ли плохо заниматься сексом с собственным отцом? — сказала я, опуская глаза на монитор.

— Разыгрываешь меня? Боже упаси! — неуверенно протянула Кармен, ожидая от меня намека. Когда я рассмеялась, Кармен тоже прыснула; я представила себя гадким психотерапевтом, издевающимся над своим пациентом. Кармен погладила живот и вздохнула: — А мы-то хотели девочку, но теперь даже не знаю. Ты меня напугала. Послушаешь про девочек-подростков, и мороз по спине.

— Ну все не так страшно, — вставила я. — Если глубоко не копать.

— Это еще страшнее.

Раз уж я завладела вниманием Кармен, то решила спросить ее о странной девушке. Я не упоминала о ней раньше, не хотела показаться параноиком.

— Ты помнишь девушку, что сидела вон там? — спросила я, указывая на пустой стул.

— Ту, что со стрелками? Да, в последнее время она часто сюда заглядывает. А что, она тебе мешала?

— Она немного странная, не находишь?

— Да не особо, — пожала плечами Кармен. — Ты же знаешь, кто тут только не шастает.

Она умолкла, я надеялась, Кармен пытается вспомнить что-то важное о девушке. Вместо этого она спросила, не могу ли я поработать за нее денек в кофейне на следующей неделе, пока она будет на приеме в женской консультации. Я ответила не сразу. Я старалась соблюдать диету. Сидеть за столиком в углу, ограждая себя от соблазнительных запахов и вида пищи, осушая бесконечные кружки чая и кофе, — это одно, но стоять за прилавком — совсем другое.

— Конечно, я тебя подменю, — наконец ответила я. В какие-то дни Кармен была единственной, с кем я разговаривала. Это была лишь болтовня, но в нужное время она спасала меня от мрачных мыслей. За это я была в долгу перед ней.

Кармен вернулась к работе, а я, будучи прилежной «дозорной», откусила лишь малюсенький кусочек от овсяного печенья. Две девчонки за соседним столиком согнулись пополам от смеха, наблюдая за мной. Я положила печенье обратно на тарелку и решила работать быстрее, чтобы поскорее уйти. Лучший способ — нырнуть в письма с головой, нащупывая путь в темной воде слов и не позволяя ничьим щупальцам схватить себя и утащить на дно. Пусть течение несет меня.

Почему все модели в вашем журнале такие тощие девкам повезло я всегда буду жирной дурой он сказал мне после школы но он мне все еще нравится я знаю что это глупо потому что он груб со мной и моя подруга хочет избавиться от этой отвратной красной сыпи на руках можешь помочь мне пожалуйста потому что мои ноги выглядят в купальнике как сардельки уйти ли мне из команды по плаванию и что мне делать если никто не пригласит меня на танцы а мой двоюродный брат попросил меня пойти с ним и это вроде как инцест или нет все ли любят рыжих у меня волосы на вагине несексуальные титьки мой учитель истории сказал мне когда я была в фиолетовой футболке он извращенец и теперь я боюсь что потолстею на каникулах и что мне делать если я не могу позволить себе ринопластику ни один парень не полюбит меня с таким носом это тайна для меня как ты можешь спать по ночам тупая шлюха почему он так сказал я не шлюха я не понимаю почему мама не разрешает мне пользоваться тампонами я сказала что все еще буду девственницей если использую тампон можешь написать ей у меня был секс потому что мой парень заставил меня но потом сказал что ему жаль это считается изнасилованием или нет потому что я все еще люблю его и непонятно почему когда я крашусь красной помадой она прилипает к моим передним зубам.

И последнее письмо, от заключенного: «Мне нравится дрочить, когда смотрю на твои фотки. Пришлешь мне свои трусики?» Удалить.

Дома ждала посылка. Я села на кровать — ремешок сумки от ноутбука неприятно врезался мне в грудь — и нетерпеливо разорвала коричневую оберточную бумагу. Внутри свертка покоилось отрезное платье до колен, белое с фиолетовой отделкой по подолу. Оно было еще прекраснее, чем на фотографиях в каталоге.

В углу моей спальни стояло огромное зеркало в полный рост в медной раме. Обычно оно было накрыто простыней, но сейчас я отбросила ее в сторону, чтобы можно было держать платье перед собой и любоваться им в зеркале, представляя, как чудесно оно будет выглядеть на мне, когда я похудею. Насмотревшись вдоволь, я повесила его в шкаф вместе с другой слишком тесной для меня одеждой.

Моя повседневная одежда была беспорядочно забита в комод или валялась на полу. Кипы бесформенных стретчевых тряпок с тоннами эластичных вставок — они не были модными или не модными, они не были похожи на одежду вообще. Я всегда носила черное и редко сворачивала с «пути праведного», выстеленного юбками макси и хлопчатобумажными кофтами с длинными рукавами, даже летом. Волосы мои тоже были почти черными. Много лет я ходила с волосами длиной до подбородка, с объемными боковыми прядями и прямой челкой. Мне нравилась эта прическа, но она делала мою голову похожей на шарик, который можно открутить от тела, подобно колпачку с флакона духов.

Внутри шкафа же не было ничего черного, лишь свет и цвет. Уже несколько месяцев я покупала одежду, которую смогу носить после операции. Два-три раза в неделю шкаф пополнялся лавандовыми и мандариновыми блузами, юбками-карандаш, платьями и различными поясками. (За всю жизнь я ни разу не надела поясок.) Одежду я заказывала, никогда не ходила за покупками лично; если кто-то моего размера заглядывает в «обычный» модный магазин, все остальные покупатели непременно глазеют. Лишь однажды я купила платье в бутике — увидела его в витрине и не смогла устоять. Вошла, заплатила и попросила упаковать наряд в подарочную упаковку, как будто я делала покупку для кого-то другого.

Никто не знал про одежду, даже мама и Кармен. Кармен и про операцию понятия не имела. А вот мама была в курсе. И против. Она беспокоилась из-за потенциальных осложнений. Она даже прислала мне статьи, где были описаны все трудности и опасности данной процедуры, а также слезовыжимательную историю о детях, которые остались сиротами, когда их мать умерла после подобной операции.

— Но у меня нет детей, — пробурчала я в трубку, не желая потакать ей.

— Дело не в этом, — сказала она. — А как же я?

«Но это моя жизнь!» — хотелось мне крикнуть; после этого я обрывала наши разговоры, если она снова пыталась меня отговорить.

Проведя пальцами по ярким, нежным тканям, разгладив складки и поправив рукавчики, чтобы не помялись, я закрыла дверцу шкафа. Я прекрасно понимала, что глупо покупать одежду, которую не могу носить. Когда придет время, что-то может и не подойти. Но я все равно покупала. Мне достаточно было открыть шкаф и посмотреть на это радужное великолепие, чтобы знать — на этот раз все будет иначе. Перемены были неизбежны. Настоящая я, женщина, которой я мечтала стать, женщина, которой я должна быть, уже в пределах досягаемости, только руку протяни. Я поймала ее, как рыбку на крючок, и вот-вот собиралась выудить. И в этот раз она не уплывет от меня.

Позвонила Кармен и спросила, не хочу ли я присоединиться к ней и ее подруге за ужином в пиццерии, но я не могла сорваться сейчас, когда следовала программе похудения, поэтому отказалась. Вместо чудеснейшей, ароматной пиццы я приготовила лазанью по новому рецепту «Худого дозора», в котором вместо говяжьего фарша использовался фарш из индюшатины с обезжиренным сыром и пастой из цельнозерновой муки. Пока она готовилась, она пахла как настоящая лазанья, но на вкус… Я поставила ей три звездочки. Я съела небольшую порцию (230 ккал) с овощным салатом (150 ккал), остальное порезала кубиками и убрала в холодильник. Мои руки все еще слегка дрожали от голода. «Буду хорошей и больше ничего не съем», — повторяла я себе.

Переодевшись в пижаму и почистив зубы, я приняла свою ежедневную дозу Y, маленькую розовую таблеточку. Это был мой ритуал перед сном, почти как молитва. Запив таблетку, я подошла к окну и откинула занавеску, всматриваясь в сумрак улицы: не сидит ли девушка на крыльце, погрузившись в музыку. Но ее там не было.

* * *

Почти все праздничные выходные, неофициальное начало лета, я проторчала дома, выбираясь лишь в библиотеку или в кино. Странной девушки я больше не видела. Во вторник утром я, как обычно, направлялась на работу в кофейню; свернув на Вайолет-авеню, я, видимо, задумалась о чем-то своем и не смотрела, куда иду. Столкновение было неизбежным. Я врезалась в нее, или, может быть, она в меня.

— Извините, — пробурчали мы одновременно; и тут, к своему удивлению, я заметила ее. Стояла передо мной со своими глазами панды и в вишневых колготках.

— Ты! — ахнула я. Мое сердце мотыльком затрепетало перед пламенем.

Девушка загадочно улыбнулась, пробормотала «Добрдень» и услужливо открыла передо мной дверь кофейни.

— Плам, — окликнула меня Кармен, проносясь мимо и размахивая руками. Ее огромный живот теперь обтягивала блузка в белый и розовый горошек. Когда она, запыхавшись, приблизилась, я вспомнила, что обещала подменить ее, пока она будет у врача. — Я ненадолго, — заверила она меня и скрылась за дверью.

Девушка беспечной походкой прошлепала вперед и уселась за мой столик. Подавляя раздражение, я направилась к прилавку, где помощник Кармен уже вовсю занимался делом. Сняв сумку с ноутбуком, я почувствовала, как напряжение высвобождается из моего тела. Так постоянно происходит, когда я избавляюсь от компьютера и бесконечных криков о помощи, заключенных внутри его. На кухне меня окружали мука, масло и яйца — истоки жизни, и ни строчки текста в поле зрения. Я вдыхала насыщенный сахарной пудрой воздух и смаковала каждый вдох, пока когти голода вновь не начали терзать мой желудок. Утренний злаковый батончик «Худого дозора» (90 ккал) — скорее опилки под клеем — был не очень-то сытным.

Много времени прошло с тех пор, как я в последний раз помогала в кофейне, но я быстро вспомнила, что и как делать. Я наполняла чашки чаем и разрезала морковный торт на куски. Аккуратно раскладывала симпатичные кексики по розовым коробкам, слизывая глазурь и посыпку с пальцев, пока никто не видел. Каким спасением для меня стала работа, которая не приносила с собой прилипающих страхов и тревог и позволяла общаться с настоящими, трехмерными людьми, чьи запросы были простыми — чашка кофе да кусок пирога, а не «как избавиться от целлюлита» или «как расшифровать поведение эмоционально незрелого мужчины».

Пока работала, я непроизвольно следила за девушкой, что сидела за моим столиком. Она вытащила серебряное зеркальце в виде ракушки и карандаш для губ из сверкающей косметички. Через прозрачный стеклянный купол для десертов я видела, немного расплывчато, как она подвела губы карандашом и причмокнула ими, улыбаясь себе в зеркале.

Отвлекшись на заказ, я отвернулась к эспрессо-машине и занялась тремя крошечными чашками. Когда я вернулась к прилавку, то увидела преследовательницу в очереди за женщиной, которая заказала эспрессо. Помощник Кармен скрылся на кухне, так что мне по-любому пришлось бы обслужить девушку. Мне пришлось бы заговорить с ней.

Девушка невозмутимо шагнула вперед, когда подошла ее очередь, и мы оказались с ней лицом к лицу.

— Дай мне свою руку, — приказала она.

От растерянности я повиновалась. Она сняла колпачок с карандаша для губ и повернула мою правую руку тыльной стороной ладони вниз. И начала писать. Я не видела, что она пишет, но чувствовала, как кончик карандаша скользит по коже.

Когда она закончила, я отдернула свою руку. «ДИЕТЛЭНД».

— Диетлэнд, — прочла я вслух.

— Диетлэнд, — заговорщицки прошептала девушка.

Я смотрела на буквы на своей ладони. Девушка велела мне сесть на диету? Столько загадок и тревог, а она просто хотела подшутить надо мной.

Я была так ошарашена, что не могла говорить. Она этим воспользовалась, быстро собрала вещи со стола и покинула кофейню. Как раз тогда вернулся помощник Кармен. Я вытерла руку о фартук, извинилась и быстрым шагом засеменила на кухню. Дно белоснежной раковины заполнила розоватая вода, когда я подставила ладонь под холодную струю, пытаясь смыть надпись.

Когда я вышла из кухни, я заметила, что девушка оставила на столике свой карандаш. Это был карандаш от Chanel, оттенок «Прекрасная слива».

* * *

После встречи с девушкой мне нужно было эмоционально подготовиться к визиту в офис Китти. Такое случалось раз в месяц, подобно «этим дням», и встречала я их так же радостно.

В метро, по пути из Бруклина до Манхэттена, я пальцем написала «ДИЕТЛЭНД» на своей ладони. Что все это значит? Я думала, девушка просто хотела посмеяться надо мной, но она не выглядела жестокой. Но вот странной она определенно была. Если она еще раз встанет у меня на пути, мне придется обратиться в полицию. Но я боялась, что в городе, где полным полно убийц и террористов, полиция вряд ли воспримет всерьез заявление о чудачке в цветных колготках, которая преследует какую-то толстуху.

Я вышла из метро на Таймс-сквер, остановившись на вершине лестницы, чтобы хоть немного отдышаться. Было жарко и душно. Одним взмахом пропуска сотрудника я вошла внутрь сверкающего серебристого ствола мирового древа — Остен-тауэр, в главную цитадель империи «Остен Медиа», объединявшую в себе многочисленные издательства и не только. Книги, журналы, ряд веб-сайтов и два телевизионных канала. Если бы террористы направили самолет на эту башню и разрушили ее до основания, у американских женщин осталось бы куда меньше способов приятного времяпровождения.

До моей работы с Китти я трудилась в небольшом, не очень престижном импринте, тоже принадлежавшем «Остену», вот только офис его располагался не в сверкающей башне, а в непримечательных серых зданиях в двадцати кварталах к югу. Мы выпускали романчики о бизнес-леди и молодых карьеристках в поисках настоящей любви. Обложки были бирюзовыми, мятными, розовыми, как стены в детской. К содержанию романчиков я не имела никакого отношения, но отвечала за выпуск, отслеживала рукописи, взаимодействовала с редакторами. В общем, помогала книгам занять свое место на прилавках и книжных полках. После колледжа я мечтала писать статьи или продавать небольшие эссе в журналы, но такую работу найти не смогла, так что обосновалась в издательстве. Я любила слова. А издательство подарило мне возможность работать со словами днями напролет, плевать, что они были чужими. Неплохое место для начала карьеры. Приоткрытая дверь в мир слов.

Моими коллегами в издательстве были женщины среднего возраста в теннисных туфлях, юбках в цветочек и нейлоновых чулках. Прошло немного времени, и я растворилась в их мире обедов в пластиковых контейнерах и корпоративных поездок в дисконт-магазины после работы; я даже не пыталась двигаться дальше и найти работу, о которой мечтала. Однажды, спустя четыре года, начальница пригласила меня в кабинет, чтобы сообщить кое-что. Нас закрывают.

— Мне очень жаль, что я не могла сообщить раньше, но до тебя наверняка дошли слухи.

У нее на столе доживали последние дни голубые гортензии — стебельки в мутной воде, увядающие лепестки падали на ее ежедневник.

— Ну… — протянула я. Никакие слухи до меня не доходили.

— Не только мы. Закрывают всех. Полностью очищают здание.

Кроме нас в здании находился филиал книжного клуба «по почте» и пара небольших журналов — один про кошек, другой про коллекционирование кукол. Столько лет мы оставались «невидимками», отбросами империи «Остен», спрятанными в пристройке на Двадцать четвертой улице. Наконец, Стэнли Остен взглянул на нас с высоты трона в серебряной башне и заметил в крошечном уголке своего королевства. Следом пришло ожидаемое изгнание.

После закрытия издательства я так и ходила неустроенной, за исключением случайных смен в кофейне Кармен, но в конце концов Хелен Розенблатт из отдела кадров «Остена» позвонила, чтобы назначить встречу. В оговоренный день я приехала в Остен-тауэр и поднялась на лифте на двадцать седьмой этаж. Хелен оказалась женщиной средних лет с прической а-ля перекати-поле. Когда она улыбалась, было видно ее верхнюю десну. Я последовала за ней в кабинет, приметив, что ее льняную юбку «съела попа».

Хелен сказала, что это бывшая начальница в издательстве посоветовала ей связаться со мной.

— Мы давние подруги, — объяснила она, и мне вдруг стало жутко любопытно, что же начальница рассказала ей про меня. Хелен хотела поговорить со мной о Daisy Chain, журнале для девочек-подростков. Я читала Daisy Chain, когда училась в школе. Даже моя мама и ее подруги читали его, когда были подростками. Журнал выходил еще с пятидесятых годов и был такой частью американианы, что первый выпуск был выставлен в одном из музеев Смитсоновского института в Вашингтоне, наряду с выпусками Seventeen и Mademaiselle. Правда, я сомневалась, что современные выпуски Daisy Chain способны были составить конкуренцию номерам, выставленным в музее. На столе Хелен покоился свежий номер, чья обложка пестрела словами «Дать кому-то сорвать свой цветок не так страшно, как остаться за чертой!»

Хелен сказала, что главным редактором Daisy Chain была назначена Китти Монтгомери. Все остальные журналы для девочек-подростков в «Остене» закрыли, так что на плечи Китти легла ответственность за последнюю «нить Ариадны в темном лабиринте» для молодых американок.

— Она просто бомба, — подмигнула мне Хелен. — Мистер Остен так доволен, что даже дважды приглашал ее в «Виньярд»[2].

Хелен объяснила, что в ежемесячной колонке Китти любила делиться фотографиями и трагическими, душещипательными историями подростковых лет, когда она была долговязой, плоскогрудой неудачницей из пригорода Нью-Джерси. Пока Хелен отвечала на телефонный звонок, я взяла на себя смелость пролистать свежий выпуск и прочитать в колонке Китти о том, как ее избивали одноклассницы, а парни запирали в школьной раздевалке. Ее мать только приумножала страдания, не позволяя дочери пользоваться косметикой и даже бритвой. В конце каждой колонки, напротив фотографий из счастливой юности, помещалась фотография Китти такой, как она выглядела сейчас. Гламурная, сногсшибательная женщина, которой удалось, подобно змее, сбросить старую, отвратительную подростковую кожу и выйти победительницей из всех передряг. На одной из фотографий она сидела в офисе в Остен-тауэр, взирая с огромной высоты на равнины Нью-Джерси, земли ее бывших мучителей, такие маленькие и незначительные сейчас.

— Учитывая популярность Китти, она просто завалена письмами от читательниц, — объяснила Хелен, когда закончила свой звонок. — Они вдохновлены чудесным преображением Китти. Жаждут ее совета. Пишут ей через раздел «Привет, Китти» на сайте журнала. Письма льются рекой.

Я все ждала, когда же Хелен скажет, какое отношение все это имеет ко мне. Я подозревала, что мне хотят предложить работу, но думала, отошлют куда-нибудь в отдел подписки.

— Юридический отдел предпочел бы, чтобы мы рассылали читательницам шаблонные ответы, автоматически сформированные по ключевым словам, но Китти об этом даже слышать не хочет. В конце концов они сдались, и мы решили нанять кого-нибудь, кто будет отвечать ее «девочкам», как она их называет, раздавая советы, предлагая сестринскую поддержку и все такое. Это частная переписка, она не появляется в журнале. — Хелен на мгновение замолчала и впилась в меня взглядом. — Я думаю, ты идеально подходишь для этой работы. Я уже посылала Китти других девушек, но ни одна из них надолго не задержалась. Но ты… — Хелен поправила очки, — ты другая.

Вот тогда-то я поняла, что бывшая работодательница рассказала про меня.

— Вы хотите, чтобы я отвечала читательницам, притворяясь Китти?

— Притворяться — не совсем то слово. Ты будешь частью команды. — Хелен сложила руки на груди, которая была не двумя отдельными частями, а скорее огромной полкой. — Ты старше, чем другие девушки, которых мы рассматривали для работы. Ты во многом отличаешься от них. Большинство из них… Ну ты знаешь. Я слышала, ты умная, но не это главное. Ты будешь писать от лица Китти, говорить ее голосом. Тебе не обязательно верить в то, что пишешь; главное, чтобы в это верила Китти. Пиши так, как писала бы она, если бы у нее было время. Я думаю, что ты прекрасно сможешь понять страхи и тревоги наших девочек, вот что важно.

Знаю, что должна была быть благодарна за такую работу, но меня обидели слова Хелен, а я старалась всячески скрыть это.

— Почему вы решили, что я смогу понять ваших девочек? Вы меня едва знаете.

— Я просто предположила, — сказала она, но мы обе знали, что она имела в виду. Я терпеть не могла, когда мне намекали на мой вес, несмотря на всю его очевидность. Как будто они ставили клеймо «что-то не так» на мне, когда я всей душой мечтала стать такой, как все.

Я поблагодарила Хелен за предложение, но мысль о работе в сверкающей башне «Остен Медиа» меня совсем не привлекала. Все равно что вернуться в старшую школу — пятьдесят два этажа шепотков, сплетен и компашек, в которых мне нет места. Хелен, должно быть, начала работать в «Остене» за десятилетия до того, как превратилась в огромную женщину в постменопаузе.

Интуиция словно кричала мне: «Беги!» Я продолжала отказывать Хелен на настойчивые предложения встретиться с Китти. Когда я сдалась, Китти предложила мне работать на дому.

— Это идея отдела кадров, — сказала она. — Как видишь, стол моего ассистента едва помещается в коридоре. Нам не хватает рабочего пространства.

Идея работать на дому делала для меня эту должность привлекательной, но я сказала, что мне нужно подумать. Я не очень-то хороша в раздаче советов, да и не была уверена, что обладаю нужными навыками для этой работы. Китти, видимо, полагала, что мое «подумать» — не более чем попытка набить себе цену, так что она принялась заваливать меня цветами, сердечными письмами и даже прислала через курьера шикарную ароматическую свечу. Прежде никто не хотел так заполучить меня. Ощущение было слегка пьянящим. Я сдалась.

Три года прошло с тех пор, как я взялась за эту работу. Три года сообщений в кофейне. Я приехала на свою ежемесячную встречу с Китти, выйдя из лифта на тридцатом этаже, где меня встретили гигантские плакаты-обложки Daisy Chain, развешанные там, возможно, для запугивания врагов, совсем как здания и памятники в Вашингтоне, округ Колумбия. По привычке я опустилась на диван в форме губ у входа в кабинет Китти и принялась ждать. Наши встречи редко длились больше десяти минут, но каждый раз я просиживала в Остен-тауэр не менее двух часов, спасибо адскому графику Китти. Я бы могла и по телефону ей все рассказать, но Китти всегда настаивала на личной встрече.

Пока я ждала, ассистент Китти, Эладио, рубился на компьютере в игру. Когда я приехала к Китти в первый раз, Эладио отвел меня в огромный конференц-зал с панорамными окнами и указал вниз на крошечных людей, суетящихся под нашими ногами.

— Вот что я люблю в своей работе, — ухмыльнулся он. — Могу смотреть на всех свысока.

Он был единственным мужчиной в штате из двадцати одной белой женщины; он также был латиноамериканцем и геем, такое к-к-комбо. Однажды он сказал мне, что в определенное время месяца он становится раздражительным и капризным, склонным к вспышкам неспровоцированной ярости, ровно в то же время, когда к его коллегам в офисе приходят «эти дни». «По ошибке природы скачу на гормональных американских горках» — как он это называл. Он держал на столе коробку из-под «Мидола ПМС», но, насколько мне известно, внутри там были мармеладки. Китти как-то поделилась с читательницами в колонке, что циклы обитательниц офиса постоянно совпадали. Она утверждала, что в такие дни «массового кровопролития» мусорные ведра в дамской комнате были заполнены до отказа.

Пока я ждала Китти, я успела пролистать свежий номер Daisy Chain, проверяя выходные данные. А там — мое имя, напечатанное более миллиона раз и распространенное по всей Северной Америке. «Специальная помощница главного редактора: Алисия Кеттл». Да, мое настоящее имя — Алисия, но никто никогда не называет меня так.

Наконец, в поле зрения появилась Китти. Выглядя совершенно загруженной, она как стрела ринулась в кабинет, сбросив на стол кипы журналов и папок, успев на ходу сказать: «Плам, заходи».

На ней были черные брюки и укороченная футболка, которая оголяла плоский животик. В пупке блестел красный камешек, подобно ошибочно расположенному бинди. Я села напротив, пока она лихорадочно наводила порядок на столе.

— Дай мне еще минутку, — сказала она, внимательно изучая зеленую клейкую записку.

Вертолет завис напротив ее окна, большой и черный, как гигантская муха. Я закрыла глаза. В Остен-тауэр я всегда чувствовала себя неуютно, иногда у меня даже кружилась голова и к горлу подступала тошнота. Мне не нравилось находиться на таком огромном расстоянии от земли, подвешенной в воздухе, между пластами стали, стекла и бетона. С закрытыми глазами я представляла, как пол у меня под ногами растворяется, плавно опуская меня вниз, на землю.

— Плам? — Китти стояла за своим столом и смотрела на меня, в замешательстве приподняв одну бровь. Она являла собой завораживающее, гипнотическое зрелище, на которое лучше смотреть издалека. Яркий солнечный свет, струящийся сквозь огромные окна, окутывал ее силуэт, опалял ярко-рыжие кудри, похожие на шипящих змей на голове Медузы-горгоны. Мне пришлось невольно зажмуриться; казалось, я галлюцинирую или смотрю на книжную иллюстрацию в стиле макабр, что-то нарисованное Эдвардом Гори.

Китти начала болтать о сентябрьском выпуске, вываливая на меня информацию о статьях, колонках и модных разворотах. Тема номера была «Снова в школу!», самый объемный выпуск за год. Она всегда делилась со мной этими подробностями, хотя ни одна из моих работ так и не появлялась в журнале. Я предлагала ей идеи для статей, надеясь начать карьеру журналиста, но Китти никогда не поручала мне ничего.

Когда, наконец, пришло время обсудить ее переписку, она уселась за свой стол в полной готовности делать заметки. Я в общих чертах нарисовала для нее «картину месяца». Я не вела никаких официальных записей, просто рассказывала ей общее содержание писем.

— Много мазохисток.

— Мазохистки, — повторила за мной Китти, чирикая что-то в своем блокноте.

— Булимичек.

— Булимички. — Китти снова что-то записала и кивнула мне, чтобы я продолжала.

— Замешательство относительно женской анатомии.

Китти взмахнула рукой, будто отгоняла мои слова, как жужжащую над ухом пчелу.

— С этим я ничего не могу поделать, — вздохнула она. — Те родительские группы сказали, что подадут на нас в суд, если мы еще раз используем в журнале слово «влагалище». Придется просто избегать его. Что, конечно, затрудняет написание статей о тампонах. Я только что вспомнила. — Китти резко откинулась на спинку стула, как будто ее ударило молнией. — Эвфемизмы — вот что нам нужно! — воскликнула она и посмотрела туда, где в дверном проеме виднелся стол Эладио.

— Придумай эвфемизмы для влагалища, — крикнула она ему.

— Ножны? — оживился Эладио.

— Нет, ничего сексуального. Какие-нибудь медицинские термины. Составь список и отправь автору тампонной статьи. Скажи, ей нельзя писать «влагалище». И перешли список Плам, на случай если она тоже захочет что-нибудь из этого использовать.

Сложно было поверить, что все мы занимались настоящей работой, за которую платили. Позже обязательно расскажу об этом Кармен.

Китти повернулась ко мне.

— Хорошо, хоть с этим разобрались, — выдохнула она, хотя я не закончила просматривать воображаемый список. — Говоря между нами, я понимаю, что многие части журнала совершенно дурацкие, но наши читательницы — реальные девочки с реальными проблемами. Я искренне верю, что мы можем помочь им. Мне нравится думать, что работа, которую мы с тобой делаем, — это анекдот ко всем кошмарам этого мира. Стой, я имела в виду антидот.

Услышав подобное сравнение, я представила себе следы от укуса на лодыжке девочки, будто змеиные клыки глубоко проникли в ее плоть. Плоть, воссозданную словами Китти. Она всегда говорила о «девочках» как о реальных, настоящих людях, в то время как для меня они были не более чем армией настойчивых, надоедливых муравьев.

— Я всегда говорила: «Плам — наша связь с девочками». Твоя работа так же важна, как и работа всех здесь, хотя ее результаты и не публикуют на страницах журнала. — Она продолжала самозабвенно щебетать еще секунд тридцать. Слова лились, как река патоки. — Так, мы должны еще кое-что обсудить, а потом я тебя отпущу, — сказала она. — Для предстоящего выпуска наши сотрудники тестируют всяческие штуки для ухода за собой. Бритвы, дезодоранты, блески для губ, лаки для волос, все такое. Потом мы расскажем девочкам, что лучше всего работает. Я и тебя хочу включить.

— Вам не обязательно включать меня.

— Обязательно, обязательно! — сладеньким голоском пропела Китти. — То, что ты работаешь дома, не значит, что ты не одна из нас. Рассказать, что произошло со мной вчера, когда я тестировала гель для бритья? Сижу я на краю ванны, ногу вытянула так, чтобы можно было упереться ей в раковину. Представила, да? — Китти была почти два метра в высоту, так что я спокойно могла вообразить себе ее ногу, протянутую от ванны до раковины, как изящный мост из слоновой кости. — Брею ногу и не осознаю, что нечаянно задела лезвием вросший волосок на голени. Я бреюсь, а крошечная капля крови падает с моей ноги на кафельный пол. Ты знаешь, моя ванная полностью белая, и эта капелька… словно маленький красный цветок посреди сугроба. Единственное пятно цвета. Я смотрела на нее, и, только не смейся, — я смотрела и думала: «Как красиво!» Я просто сидела и смотрела на свою кровь. И думала: «Это моя кровь». Конечно, мы, женщины, видим свою кровь каждый месяц, но это не было противно или грязно, понимаешь? Я провела бритвой по ранке еще раз. Больше капель на полу. Струйка крови побежала по моей голени. Если бы мой любовник не постучал в дверь, я бы могла заниматься этим всю ночь.

Китти все говорила и говорила о своей крови на белоснежной плитке, но в моей голове звучал другой, полный тревоги голос: «Привет, Китти. Мне нравится резать грудь опасной бритвой… Мне нравится обводить лезвием соски и смотреть, как кровь пропитывает лифчик… Это ужасно, но мне так хорошо, когда я режу себя. Это больно, но так приятно».

Китти ушла, а я снова уселась на диван в форме губ, ожидая редактора отдела красоты. Головокружение и тошнота — постоянные спутники моих визитов в Остен-тауэр — не заставили себя долго ждать, поэтому я отправилась в дамскую комнату по лабиринту коридоров, завешанных гигантскими обложками журнала. Все равно что нащупывать путь в хижине охотника, где на тебя всюду смотрят головы убитых животных — модели с остекленевшим взглядом. Так что я шла, уныло глядя на ковер под ногами, пока не добралась до туалета; внутри группка девушек о чем-то оживленно сплетничали у зеркал и раковин. Я закрылась в одной из кабинок в конце и начала медленно вдыхать и выдыхать, уставившись на дверцу кораллового цвета. Тошнота усиливалась, меня мутило, я почувствовала, как что-то бурлит внутри, кувыркается, будто одинокий носок в сушилке. Я склонилась над унитазом, принялась давиться, тужиться, но ничего не вышло. Девушки у раковин разом перестали болтать, и мне стало стыдно за звуки, которые я издавала.

Когда тошнота немного отступила, я опустилась на пол, не в силах стоять на ногах. Девушки возобновили разговор, который перемежался звуком льющейся воды. Затем разговор прекратился. Я услышала, как открывается и закрывается дверь.

Я прильнула спиной к стене кабинки, глубоко вдохнув затхлый воздух уборной, отчего снова начало тошнить. Я провела рукой по трем резинкам, которые сдавливали мою, если можно так сказать, талию, — от юбки, колготок и утягивающего белья.

Дверь в уборную вновь открылась и закрылась.

— У тебя там все хорошо? — раздался голос с другой стороны кабинки. Странно знакомый. Под дверью я увидела ноги в полосато-зеленых, как корка арбуза, колготках и в черных армейских ботинках с развязанными шнурками.

Возможно ли?

— Я оставила для тебя кое-что на кухне, — сказала она и была такова.

Услышав звук закрывающейся двери, я собралась с силами, поднялась на ноги и подошла к раковине, чтобы вымыть руки, совершенно обескураженная неожиданным появлением преследовательницы в Остен-тауэр. Я задумалась, может, девушка ждет меня на кухне для персонала? Но когда я пришла туда, ее там не было. Я огляделась вокруг, совершенно не представляя, что девушка могла оставить для меня, пока не приметила «барахолку».

Все, что не было использовано в журнале, сваливалось на специальный стол на кухне, откуда любой мог взять, что ему захочется. Я покопалась в куче: сумочка со сломанной бамбуковой ручкой, несколько пар дешевых пластиковых сережек, тюбики с блеском для губ, еще много разного барахла, но ничего, что, казалось, было бы там для меня. Рядом со столом на полу стояла коробка с книгами. Я наклонилась, чтобы просмотреть: несколько подростковых сентиментальных романов, запрещенная биография поп-певца… Наконец, я увидела ее. «Приключения в Диетлэнде». Книгу за авторством Верены Баптист.

Имя было мне незнакомо, пока я не прочла аннотацию на задней стороне обложки. Когда я поняла, кто она такая, я невольно закрыла глаза. Может быть, я и находилась внутри сверкающей башни, на высоте тридцати этажей, окруженная стеклом и сталью, но в своей голове я вернулась на Харпер-лейн, назад во времени, в дом моего детства. Что-то защемило у меня в сердце, как всегда бывало, когда меня накрывали воспоминания. Откуда девушка это знает? Она не могла знать.

Я открыла книгу в надежде, что внутри отыщется записка или что-то еще, чтобы сообщить мне, что я нашла правильную подсказку в ее «охоте за сокровищами», но там ничего не было. Я запихнула книгу в сумку и двинулась к двери, как вдруг она внезапно отворилась передо мной.

— А я тебя везде ищу. — Помощница редактора отдела красоты всучила мне сумку с продукцией, которую я должна была протестировать.

— Ты, случайно, не знаешь девушку в армейских ботинках и цветных колготках? — спросила я, забирая сумку. — У нее еще черные стрелки на глазах. Может, она здесь стажер?

Помощница лишь пожала плечами. Я вышла с кухни и поспешила к лифтам. Когда я уже ехала домой на метро, достала из сумки «Приключения в Диетлэнде». Стоило мне прочитать первые строки: «До моего рождения моя мама была стройной молодой женой…», поезд тронулся с платформы и вошел в туннель, унося меня прочь от Остен-тауэр.

Итак, все началось.

Часть вторая. Плам и Алисия

Спустя четырнадцать часов езды из Бойсе до Лос-Анджелеса в душной машине моя мать и я прибыли к тридцать четвертому дому по Харпер-лейн, раскрасневшиеся от жары и усталости. Моя двоюродная бабушка Делия и ее второй муж Герберт жили в небольшом каменном доме, входная дверь которого была скрыта густыми порослями кеннедии шарлаховой и бугенвиллеи. Задний двор зеленел пальмами и лимонными деревьями.

— Ты скоро вернешься домой к папочке, — прошептала мне Делия, когда я вылезла из машины. — Просто дай маме немного времени.

После того как сын Делии, Джереми, уехал учиться в колледж, она долгое время жила одна в каменной обители, пока не вышла замуж за Герберта, а потом и нас пригласила к себе. Мама устроилась в бывшем кабинете — комнате с черно-белым телевизором и раскладным диваном. Меня же поселили в свободную спальню, окна которой выходили на… пальму, точнее, на ее огромный ствол с узором из коричневых треугольничков, как шея жирафа.

После телефонных звонков отцу и обещанной поездки в Диснейленд мама уединилась в кабинете, лишь изредка покидая свое логово, и так до конца лета. Если я хотела увидеть ее, то на цыпочках прокрадывалась в кабинет и сворачивалась калачиком на диване рядом. Плотные занавеси закрывали окна, было темно; я не видела мамы, но могла почувствовать, как она играет с моими волосами. Я могла лежать рядом с ней часами, прислушиваясь к жужжанию вентилятора в углу и вдыхая запах ее пота.

Днем Делия уходила на работу, она управляла рестораном. Герберт же удалился от дел и целыми днями лежал на диване и смотрел телевизор, с утра, начиная с «Контрольной закупки», и до вечера. Беспокоить его мне не разрешалось. Как-то раз он свозил меня в «Кеймарт» и купил несколько книг, творческий набор для создания аппликаций, восковые мелки, бумажных кукол, новые роликовые коньки и скакалку, ожидая, что я сама себя буду развлекать.

Однажды вечером я сидела во дворе под сенью огромной пальмы и читала одну из новых книжек. В Калифорнии было безумно жарко, куда жарче, чем в Айдахо, так что все мои мысли вертелись около фруктового льда на палочке. Когда я уже собиралась уходить, синяя машина с двумя женщинами остановилась перед домом. Одна из женщин высунулась из пассажирского окна и несколько раз щелкнула кнопкой громоздкого черного фотоаппарата. Когда она закончила, машина рванула вперед, унося с собой и заливистый смех женщин.

Я огляделась по сторонам — что же такое интересное фотографировала та женщина, — но не увидела ничего, достойного внимания. Не могла же она фотографировать меня? Я вернулась в дом и стала поглядывать из-за приоткрытой шторы в гостиной, не вернутся ли женщины.

Герберт ничего мне не сказал, когда я уселась рядом на диване. Его очки покоились на журнальном столике с футляром «под змеиную кожу» и открытым «Телегидом». Я попыталась снова погрузиться в книгу, но мне мешали аплодисменты и крики телевикторины. Отодвинув шторку, я вновь посмотрела на улицу — там никого не было. Я взяла на кухне фруктовый лед, вышла на лужайку и села под дерево, сдирая с угощения липкую блестящую обертку и слизывая красные сахарные капли с пальцев.

Желтый кабриолет остановился напротив дома. Еще одна девушка высунулась из пассажирского окна и сделала несколько снимков. Она посмотрела на меня и засмеялась, затем сдавила педаль своего кабриолета и унеслась прочь; ветер развевал ее светлые волосы, горящие, как языки пламени, в свете предзакатного солнца.

Рев машины затих где-то вдали, все смолкло, я уронила фруктовый лед на землю. Что увидела девушка? Почему она так смеялась? Я хотела побежать к маме, но она была в темной комнате.

— Герберт? — осторожно позвала я, когда зашла в дом. Тот махнул на меня рукой и что-то неразборчиво пробормотал. До ужина я просидела на заднем дворе с книжками внутри небольшого бассейна — в огромной бетонной яме без воды.

Несколько дней я боялась выходить на крыльцо и сидеть в тени любимой пальмы; мне не нравилось находиться на тесном заднем дворе, окруженном дурацкой мини-беседкой из бамбуковых стеблей с одной стороны, плетеной мебелью с другой и с бетонной дырой посреди двора. Когда чтение мне наскучивало или восковые мелки плавились от жары, я надевала роликовые коньки и каталась по серому дну бассейна. Однажды Герберт заметил меня за этим делом из кухонного окна и велел немедленно прекратить, не то «расшибусь».

Я знала, что Герберт хранит тайный запас бисквитных пирожных и фруктовых пирожков на кухне за хлебницей, так что я въехала на кухню и умыкнула пирожное. Рассекая на коньках по подъездной аллее перед домом, я наслаждалась мягким бисквитом и нежным ванильным кремом. И тут рядом со мной остановилась машина. Я знала, что произойдет. Мужчина вышел из автомобиля, нащелкал фоток и уехал.

В тот день Делия вернулась домой рано и застала меня на кухне, погруженную в книжку.

— Почему ты не на улице, куколка? — спросила она.

Я пожала плечами, не отрывая взгляда от страницы. Я не хотела говорить ей, что люди пялятся на меня, фотографируют и смеются.

Почти всегда на ужин Делия привозила еду из ресторана. Выгружала пенопластовые контейнеры из огромного коричневого бумажного пакета и ставила их на стол. В тот вечер я ела сэндвич «Рубен» и капустный салат «Коул-слоу», странную еду, которую мать никогда не готовила. Она так и не присоединилась к нам за ужином, так что я осталась с Делией и Гербертом, которые вели за столом скучные взрослые разговоры. За ужином я глядела в окно, наблюдая, не появятся ли еще странные машины. Не было ни одной.

После ужина Делия и Герберт развалились в плетеных креслах на заднем дворе с бокалами вина; мне разрешили посмотреть телевизор в гостиной. Так я и сидела на зеленом диване, немного просевшем из-за веса Герберта, и смотрела глупые ситкомы один за другим. Во время рекламы я пошла на кухню, чтобы налить стакан молока. По пути в гостиную, потягивая молоко из стакана, я заметила за окном мужчину. Он был огромным, стоял, прижавшись к оконному стеклу почти вплотную. Увидев меня, он молнией бросился к машине и уехал.

Дрожащими руками я поставила стакан на журнальный столик, нечаянно пролив молоко на Гербертов «Телегид», и убежала в спальню. В постели, накрывшись одеялом с головой, я спрашивала себя: «Кто все эти люди? Почему они смотрят на меня?»

Еще до того, как мы переехали на Харпер-лейн, я боялась, что со мной что-то не так. Во время семейных застолий кузены и кузины смеялись надо мной и обзывали хрюшей, пока на них не начинали шикать матери. В первом классе на занятиях у миссис Палмер две девочки, которые сидели рядом, Мелисса Х. и Мелисса Д., сказали, что не позовут меня на свою вечеринку по случаю Хэллоуина, потому что у меня «жировши» и я могу заразить ими гостей. Когда я спросила маму, кто такие эти «жировши», она сказала не обращать на девчонок внимания.

Я не знала, что видели другие люди, когда смотрели на меня. Я глядела на себя в зеркало, но все равно не могла понять. В доме Делии все стало только хуже. Люди фотографировали меня, и я не знала, почему. Днем я пряталась в спальне и наблюдала за ними через крохотную щелочку между занавесками. Однажды, когда я на кухне делала себе сэндвич с арахисовым маслом и джемом, две девушки перелезли через забор во двор. Я испугалась, выронила нож и закричала. Герберт услышал меня, вылетел во двор и прогнал девчонок.

— Чертовы туристы! — заорал он на них. Я в ужасе смотрела на улицу. Герберт вернулся в дом, погладил меня по голове и проворчал: — Не обращай внимания, малышка.

«Не обращать внимания». Моя мама говорила то же самое.

Я старалась держаться подальше от окон, чтобы никто меня не видел. Целыми днями я просиживала на полу в гостиной, завернувшись в одеяло, спасаясь от холода кондиционера, и смотрела вместе с Гербертом его дурацкие передачи. Однажды, когда моя мать покинула темную комнату, чтобы пойти на кухню, она сказала, что я слишком много времени провожу в доме.

— Не она одна, — пробормотал себе под нос Герберт, но я его услышала.

Как-то раз Делия и Герберт взяли меня с собой в «Сирс» и купили велосипед с фиолетовыми ленточками, которые свисали с руля. Я понимала, они хотели, чтобы я больше времени проводила на свежем воздухе, катаясь туда-сюда по улице. В первый день мне был отмерен всего час счастливой езды на новом велосипеде, пока мужчина и женщина в серебристом фургоне не остановились перед домом.

— Привет, Дюймова-а-чка, — протянул мужчина странным голосом.

Я бросилась в дом, вся в слезах.

— Что случилось, горошинка? — спросила Делия, поглаживая меня по спине, ее идеально наманикюренные ногти покрывал слой ярко-розового лака. — Ты упала с велосипеда?

— Люди смотрят на меня.

— Какие люди?

— Люди в машинах. Они останавливаются перед домом и фотографируют меня.

Делия засмеялась, прикрыв рот рукой, ее блестящие розовые ногти скрывали широкую улыбку.

— Они фотографируют не тебя, куколка. Они фотографируют дом. Здесь жила знаменитая дама. Боюсь, я так долго прожила в этом доме, что больше не замечаю этих сумасшедших людей.

Делия рассказала мне о Мирне Джейд, звезде немого кино двадцатых годов. Сказала, что знать не знала о Мирне, когда покупала дом.

— Дом был та еще развалюха, держался на честном слове. Никогда бы не подумала, что раньше здесь жила кинозвезда.

Мирна Джейд была забыта массами, фильмы с ней нигде не показывали, пока знаменитый историк в семидесятых не написала о ней книгу, которую в восьмидесятые превратили в успешный байопик.

— Тогда-то и началось это «Мирна-безумие», — протянула Делия. — Теперь мой дом во всех «звездных турах», люди приезжают сюда в любое время дня и ночи. Европейцы в основном. Я понимаю, что они напугали тебя, куколка. Но я ничего не могу с этим поделать, поверь. Просто не обращай на них внимания.

Я не поверила Делии. Я была уверена, кинозвезды живут в замках, а не в маленьких каменных домах. Хотела ли Делия просто ободрить меня? Я вернулась в свою комнату. Когда пришло время ложиться спать, надела пижаму и осмелилась-таки отдернуть занавески на окнах. Вспышка. Щелк! Потом еще две. Щелк! Щелк! Кометы в ночном небе.

* * *

Женщины до меня были черно-белыми. Моя бабушка, мама моей мамы, которая умерла еще до моего рождения; я видела ее только на фотографиях. На моей любимой она совсем еще юная, стоит рядом с сестрой на набережной в Атлантик-Сити; они держатся за руки и улыбаются в объектив камеры. Мне нравится думать, что так они смотрели на нас, словно объектив был волшебным зеркалом, позволяющим взглянуть в будущее, хотя тогда бабушка не могла даже представить себе дочь и внучку. Волосы бабушки подстрижены и уложены в стиле двадцатых, на них с сестрой одинаковые платья в горошек, обе они кругленькие, пухленькие. Даже будучи маленькой девочкой, я видела себя в них. Я знала, что мы связаны, будто нить жемчужных бус, тянущаяся далеко из прошлого.

Когда мама была маленькой, она тоже была черно-белой, но не такой круглой, как бабушка и ее сестра. В день, когда я родилась, она взглянула на меня и поняла, что будет звать иным именем, чем то, которое впишет в свидетельство о рождении.

— У тебя были темные волосы, — рассказывала она мне, — такие длинные, что я могла обернуть ими палец. И такая нежная розовая кожа. И щечки, пухленькие и румяные. Ты была такая милая и сладенькая, как ягодка. Моя маленькая сливка[3].

Горошины, жемчуг, ягоды, сливы — круглые формы были моими с самого рождения.

Каждый первый день в новом учебном году, когда учителя зачитывали список учеников и доходили до моего имени — Алисия Кеттл, — мне приходилось говорить им, что меня зовут Плам.

Плам. Жир. Жируха.

Алисия — я, но не я.

В гостях у Делии мы пробыли пять месяцев, затем переехали в собственную квартиру. Мои родители развелись, отец остался в Айдахо. Мама на свою зарплату секретарши на кафедре биологии в университете могла позволить лишь небольшую квартирку с темными деревянными панелями, которые всасывали в себя тепло солнечных лучей, и богомерзким ковролином тошнотворного оранжевого цвета. Мы жили в квартире несколько лет, пока Герберт не скончался от инсульта. Делия была так несчастна одна, что умоляла нас вернуться в дом с гляделами, кинопаломниками, фотографами.

Мама сказала, школа возле дома куда лучше моей, но на самом деле ей просто не терпелось сбежать из жилого комплекса с грязными подгузниками, плавающими в бассейне. Она все решила без меня, и мы поехали.

В доме на Харпер-лейн мы находились под постоянным наблюдением. Поглощая за завтраком овсянку, я отрывала взгляд от миски, чтобы увидеть за окном очередного фотографа, который улепетывал, как испуганная мышь, стоило моей тапочке врезаться в стекло. Занавески в спальне были постоянно задернуты, но я знала — люди там, за тонкой тканью, ждут, смотрят. Делии и моей маме, похоже, было наплевать на незнакомцев с их вечно щелкающими фотоаппаратами. Делия и мама могли уйти из дома, сбежать ненадолго, для них кинопаломники были лишь временным неудобством. Я думала, хуже уже быть не может.

Как же я ошибалась. В школе мне негде было спрятаться. Я была окружена. Людей было так много, что я никогда не знала наверняка, кто именно смеется, кто именно пялится. Все, о чем я мечтала, — скрыться ото всех, закрыть свои лепестки подобно цветку с наступлением темноты.

Я никому не рассказывала о том, как проходили дни в школе. Приглаживая прическу, я могла почувствовать чьи-то слюни в волосах или обнаружить листок со словами: «БУДЬ ДОБР, ЧПОКНИ МЕНЯ!», приклеенный к моей спине. В первый год в старшей школе, после того, как одна из старшеклассниц стала жертвой насильника на пустыре позади заправки, ввели занятия по самообороне для девушек. Когда я пришла на урок, две девушки захихикали и громким шепотом, так, чтобы услышали все, сказали: «Кому в голову придет насиловать ее?!»

Во время одного из нечастых звонков отцу в Айдахо я спросила: «Папочка, как ты думаешь, я красивая?» Я знала, что он ответит «да», потому что он был моим отцом.

В девятом классе один парень пригласил меня на танцы. К парням я относилась с подозрением, на то были причины, поскольку они обращали на меня внимание только для того, чтобы отпустить пошлые шуточки. Но мама настояла, чтобы я пошла на танцы. Она высадила меня возле школьного спортзала; я прождала парня на стоянке больше часа, длинный рукодельный газовый шлейф сиреневого платья пропитался моторным маслом, утопая в лужицах на дороге. Парень так и не пришел. И не собирался приходить. Они все знали это. Они видели.

Если бы я была худой, они бы не пялились. Они бы не делали мне гадостей.

* * *

Сидя за привычным столиком в кофейне с включенным ноутбуком, я все равно не могла сосредоточиться на работе. Книга Верены Баптист покоилась на пустом стуле рядом; накануне я прочла несколько глав. Печатая что-то на ноутбуке, я периодически косилась на нее. «Приключения в Диетлэнде». Обычно я не читала подобные книги, но тогда меня обуревало желание вернуться домой и поскорее зарыться в книжку. Я до сих пор не понимала, почему девушка оставила книгу мне и что она делала в Остен-тауэр. Казалось совершенно невозможным, что такая девушка может быть частью гламурного мира Китти, и все же она была там, в сверкающей башне. С той нашей встречи я больше незнакомку не видела. Возможно, ее маленькая игра была закончена.

С той самой секунды, как я увидела имя Верены Баптист на обложке, сознание то и дело возвращало меня в дом на Харпер-лейн. Девушка ничего не могла знать о моем прошлом или о том, что я была «баптисткой», но благодаря ей я не могла перестать думать о том времени, когда сама была в возрасте «девочек Китти». Я отодвинула ноутбук в сторону, взяла книгу и вновь погрузилась в нее. Я не была рада воспоминаниям, но они меня не спрашивали.

«Баптисткой» я стала, когда училась в десятом классе. Весной. Я болела и три дня провалялась дома, ничего не делая, только поглощая телевизионные передачи. Персонажи, населявшие дневное телевидение, были мне незнакомы. Как и улыбающиеся люди, рекламирующие кучу всяких товаров, о существовании которых я даже не подозревала. Я никогда раньше не слышала о Юлайле Баптист. Как и о ее программе снижения веса. Пока не увидела Юлайлу в серии красочных рекламных роликов.

В начале каждого экран заполняла старая фотография Юлайлы — большущая женщина в выцветших джинсах чудовищного размера, которая закрывала лицо руками, словно пытаясь защититься от вездесущего объектива фотоаппарата. Голос за кадром вещал: «Это я, Юлайла Баптист. Я была настолько толстой, что даже не могла играть со своей дочерью». Затем на фоне запели грустные скрипки, достигая крещендо тогда, когда тоненькая, как тростинка, Юлайла прорывалась сквозь фотографию, разрывая ее в клочья. Она стояла на фоне того, что осталось от фотографии, в победной позе, воздев руки к небесам.

Следующий кадр переносил нас на залитую солнечным светом кухню Юлайлы, где она сидела за столом, накрытым скатертью в красно-белую клетку, и, улыбаясь зрителям, сообщала:

— Следуя пути «баптистов», вам больше не придется морить себя голодом. На завтрак и обед для вас приготовлены нежнейшие коктейли со вкусом настоящих персиков из Джорджии. На ужин вы можете выбрать все, что душа пожелает, из огромного меню. Прямо сейчас я наслаждаюсь цыпленком и клецками.

Юлайла со своим бессменным золотым крестиком на тонкой шее и не менее золотистыми волосами, уложенными во французский узел, отложила вилку и посмотрела прямо в камеру, которая приблизилась к ее лицу:

— Питаясь по «Программе баптистов», вам больше не нужно будет ходить за продуктами и готовить. Программа предоставляет все необходимое, кроме силы воли. Этот секретный ингредиент вы должны будете добавить в блюдо сами!

Каждые двадцать минут эта женщина появлялась на экране, прорываясь через свои гигантские джинсы. Ее сопровождали и другие «фоторазрывательницы». Например, Роза, двадцать три года: «Если бы мне пришлось выглядеть как корова в подвенечном наряде, я бы осталась старой девой». Плачущие скрипки — и «Та-дам!». Фото разрывается, Роза становится худышкой. Марси, пятьдесят семь лет: «Муж хотел отправиться в океанский круиз, но я сказала: «Нет уж, дорогой мой! Эти ноги ни за что не влезут в шорты!» Плачущие скрипки. Та-дам! Марси стала худышкой. Синтия, сорок один: «После того как муж погиб в авиакатастрофе DC-10 в Чикаго, в день я съедала по крайней мере десять тысяч калорий. Если бы Родни был жив, он бы стыдился меня». Плачущие скрипки. Та-дам! Синтия стала худышкой.

Часами я сидела перед телевизором, словно загипнотизированная, ожидая рекламы. Я откопала свой прошлогодний школьный альбом и нашла фотографию себя на странице сорок два: «Алисия Кеттл работает над своим научным проектом в библиотеке». Я представила себе это фото в телевизоре — я в бессменном черном платье, с толстыми ногами и вторым подбородком. Та-дам! Я уничтожаю эту толстуху. Алисия становится худышкой.

Я записала бесплатный номер, твердо решив вступить в ряды «баптисток», хотя прекрасно знала, что мама этого не одобрит. Во всех вопросах она придерживалась философии: «Играй картами, которые тебе выпали!», будь то рост, вес или цвет волос. «Ты прекрасна такой, какая ты есть!» — всегда говорила мне она; я знала, она верит в это. Однажды, когда мы в очередной раз ругались из-за диеты, она сказала: «У тебя бабушкина фигура!», что означало: «У тебя бабушкина фигура, и ты ничего не можешь с этим поделать!»

Сколько бы я ни умоляла, она никогда не позволяла садиться на диету. Мать моей подруги Николетты была участницей «Худого дозора», и я втайне попросила ее скопировать их материалы для меня. Я пыталась следовать диете самостоятельно, но не знала, сколько калорий было в блюдах, которые Делия приносила домой из ресторана, будь то лазанья или цыпленок. Слишком много ингредиентов для подсчета. Я стала есть меньшие порции и иногда пропускала обед в школе, но мне не нравилось быть голодной. В школе были девочки, которые морили себя голодом, я не знала, как они это делают, и завидовала им. Когда когти голода терзали мой желудок, я не могла ни на чем сосредоточиться. А когда я не могла ни на чем сосредоточиться, мои оценки в школе непременно ухудшались.

«Следуя пути «баптистов», вам больше не придется морить себя голодом!» — улыбаясь, говорила в рекламе Юлайла. Эти слова притягивали меня, как магнит. Правда, я не знала, как заплатила бы за «Программу баптистов», но я бы что-нибудь придумала. Я пребывала в эйфории от тайного плана. В последний день десятого класса мы с мамой пошли в ресторан. Когда вернулись, то застали у дома очередного кинопаломника на коленях, отдающего дань уважения Мирне Джейд. Завидев меня, он щелкнул фотоаппаратом. «Красо-о-отка!» — протянул он. Никто, кроме моих родителей и Делии, никогда не называл меня красивой. Я воспрянула духом. С тех пор как я решила стать «баптисткой», во мне произошли изменения. Сама мысль об этом делала меня в душе легче на несколько килограммов.

Мне было все равно, что в тот вечер я не пошла на танцы в честь окончания учебного года. Мне не нужны были танцы и парни. Приближались летние каникулы, за ними — мой последний год в школе, после которого я решила уехать учиться в колледж в Вермонте. А благодаря «Программе баптистов» я бы похудела к первому учебному году. Никто там и не узнал бы о существовании жирухи Плам. Я бы даже перестала называть себя Плам. Я бы представлялась своим настоящим именем, Алисией.

Если бы кто спросил Плам, я бы ответила: «Что за Плам? Нет такой!»

Та-дам!

* * *

После школы я не встречалась с подружками, не посещала кружки или секции. Я сидела дома и делала домашнюю работу. Я всегда усердно училась, хотя никто не заставлял меня. Во второй половине дня, одна в доме на Харпер-лейн, я сидела за обеденным столом на кухне в свете настольной лампы и зубрила. Занавески на кухне были наглухо задернуты. Иногда люди стучали в дверь или бросали камни в окна, дергали дверные ручки. Я слышала их гоготание и смех. Я не обращала внимания. Старалась быть невидимкой.

Когда моя мать возвращалась домой с работы, она раздвигала шторы, впуская солнечный свет.

— Какая чудесная погода! Почему бы тебе не прогуляться? — улыбаясь, говорила она, но я сбегала в полумрак своей комнаты. Однажды Делия предложила отправиться с ней в ресторан после обеда. Сказала, домашнюю работу можно сделать и там. Держу пари, идея исходила от мамы, как бы непосредственно ни старалась звучать Делия.

Ресторан практически пустовал в часы между обедом и ужином. Мы с Делией сидели на красном диванчике из искусственной кожи в углу — Делия, погруженная в свои документы, и я, корпящая над задачкой по геометрии или читающая толстенные тома русских классиков для углубленных занятий по литературе. Иногда Николетта присоединялась ко мне, и мы вместе делали химию или французский.

Уж две недели как я приезжала с Делией в ресторан каждый рабочий день, когда меня вдруг осенило. Я подумывала о том, как буду платить за «Программу баптистов». И ресторан стал для меня словно подарком небес. Я стала ходить на кухню и смотреть, как шеф-повар Эльза готовит, проявлять интерес к делу, задавать вопросы. Как я и надеялась, она разрешила мне помогать ей, научила меня рубить, шинковать и тушить. Когда я попросила Делию взять меня помощницей на кухню, та согласилась. Два часа в день я работала в ресторане под звуки оперы, льющиеся из старого радиоприемника на кухне.

После месяца работы, когда лето было уже не за горами, я накопила достаточно денег, чтобы стать «баптисткой». Когда я рассказала об этом маме, мы поссорились. «Это слишком!» — отрезала она. За закрытыми дверями я слышала, как они с Делией обсуждают это.

— Будь благоразумна, Констанция, — убеждала маму Делия. — Ей приходится нелегко.

Я бы стала «баптисткой» и без маминого «благословения». Мне было семнадцать, и она не могла меня остановить.

По иронии судьбы филиал клиники «баптистов» находился недалеко от ресторана Делии, окна здания были затянуты плотными белыми шторами, чтобы никто не мог видеть, что происходит внутри. По пути я прошла мимо двух «клубов здоровья» (читай — платных центров снижения веса) — здания «Нутрисистем» и последователей Дженни Крейг, — но на это мне было плевать. «Программа баптистов» подходила мне идеально. В первый день летних каникул, с деньгами, которые я заработала в ресторане, в моем бумажнике, я распахнула двери в «церковь баптистов», где меня встретила фотография Юлайлы Баптист в натуральную величину. В реале выцветшие джинсы казались еще более гигантскими. Когда я открыла дверь, раздался звон колокольчиков, возвещающий о начале моей новой жизни.

Вместе с другими неофитами меня привели в затемненную комнату, где нам показали «Второе рождение» — документальный фильм о Юлайле. Там были кадры хроники: Юлайла получает белоснежную ленту «Мисс Джорджия 1966», выход Юлайлы на конкурсе «Мисс Америка». После того как она вышла замуж и родила ребенка, она набрала много веса, который не могла сбросить. Она опробовала каждую существующую тогда диету, едва не довела себя до нервной анорексии, но ничего не получалось. К пятому дню рождения дочери она весила больше, чем когда-либо. Бывшая королева красоты впала в депрессию, стала подумывать о суициде, умоляла мужа оплатить операцию по ушиванию желудка, но тот отказался. Их соседка умерла после подобной операции, он не позволил бы Юлайле рисковать жизнью.

Аллен Баптист, основатель процветающей евангельской церкви в пригороде Атланты, которую ему не разрешили назвать баптистской по понятным причинам, был предан своей жене и отчаянно пытался помочь ей. Он пригласил двоюродную сестру переехать к ним, чтобы готовить для Юлайлы и следить, чтобы та не ела лишнего. Аллен решил, что нужно полностью оградить Юлайлу от мира еды. Его сестра готовила все блюда для Юлайлы, поэтому самой Юлайле не нужно было ходить в магазин за продуктами. Также он осмелился на радикальный шаг — повесил замок на холодильник. Аллен держал Юлайлу подальше от ресторанов; она перестала общаться с подругами, ходить в гости и даже посещать церковь. По округе поползли слухи, что Юлайла умерла.

После девяти месяцев (читай — кругов) Ада, когда весь рацион Юлайлы состоял из яиц, отварного мяса и творога с консервированными персиками (без сахарного сиропа!), она сбросила пятьдесят два килограмма, которые мешали ей жить, что позволило ей, по ее словам, «родиться заново». Именно тогда она почувствовала в себе призвание помочь другим преодолеть свою тягу к еде и открыть себя новых, как сделала она[4].

При неохотной поддержке мужа Юлайла задумала открыть диетическую клинику, которая предоставит клиентам низкокалорийные коктейли, замороженные обеды и специальную программу упражнений. «Баптисты» не ходят за продуктами и не готовят; «баптисты» вообще не думают о еде, за исключением тех случаев, когда пришло время выпить коктейль или разогреть обед!» — такими словами начиналась первая брошюра. Первый центр по снижению веса, «Клиника баптистов», открылся в Атланте в 1978 году. К концу девяностых, когда к ним готова была присоединиться и я, во всем мире насчитывалось более тысячи филиалов.

Когда фильм закончился, комната наполнилась светом. Незнакомые женщины сидели, оглядываясь друг на дружку, и ожидали начала инструктажа под плач скрипок и звуки разрываемых фотографий из рекламных роликов, которые крутились на повторе на экране[5]. Многие из пришедших на инструктаж женщин были довольно худыми, я не понимала, что они вообще там делали. Но они улыбались мне и были дружелюбны, как будто они были такие же, как я[6].

Грустные скрипки прекратили печальный мотив, и появилась Глэдис, руководительница нашей группы, — чернокожая женщина с начесом в стиле шестидесятых. Она носила шлепанцы, которые хлюпали при каждом шаге. Лучезарно улыбаясь, она раздала каждой из нас по увесистой папке с файлами, «Настольную книгу баптиста» и ламинированные карточки с «Клятвой баптиста», которые мы должны были вложить в бумажники и повесить на холодильник. Клятва гласила:

Баптисты относятся к своему телу, как к храму. Баптисты живут по трем основным заповедям. Заповедь первая: да не загрязню я храм свой жирной и нездоровой пищей. Заповедь вторая: каждый день я буду заниматься спортом, чтобы помочь телу обрести чистоту. Заповедь третья: я расскажу о заветах баптистов тем, кто нуждается в помощи.

© Программа снижения веса баптистов, Inc.

Я собрала все брошюры, открытки и карточки и поместила их в новую блестящую папку «баптистки», невероятно взволнованная тем, что стала частью семьи Юлайлы. Она так и называла нас — семья.

Когда собрание уже шло полным ходом, какая-то женщина ворвалась в зал и, извинившись за опоздание, заняла место рядом со мной в последнем ряду. Джанин была высокой, но тучной, с мелкими светлыми кудрями, и внешний вид ее шокировал всех нас так, будто она предстала перед нами обнаженной. На ней было яркое платье с узором из крупных цветов, розовые колготки и желтые туфли-лодочки с красным бантиком, как у Минни Маус. Среди других неофиток, облаченных в безразмерные балахоны всех оттенков серого, она была как сияющее солнышко, совершенно неуместное на пасмурном небе. Да и смотреть на Джанин было все равно что смотреть на солнце. Я желала бы, чтобы она не садилась рядом со мной: вместе мы были похожи на двух Шалтаев-Болтаев, готовых вот-вот свалиться со стены. Одним из заданий на собрании было рассказать соседке о себе и о своих страхах и проблемах, связанных с лишним весом; Джанин говорила со мной так, будто мы были близняшками. Она даже пригласила меня выпить кофе после собрания, но я сказала, что занята. У меня никогда не было толстой подруги, я не хотела толстую подругу. Я стояла на пороге новой жизни.

Во время собрания Джанин то и дело перебивала Глэдис и вставляла что-то типа: «В моей семье все толстые. Мы считаем, что всякие диеты — это пустая трата времени». Глэдис передергивало от каждого слова Джанин, она постоянно поправляла ее. «Баптистки» не говорят «толстый», только «полный» или «с избыточным весом». Мы также не произносили это страшное слово «диета», вместо него использовали такие термины, как «программа», «план» или «здоровое питание».

Ближе к концу собрания Глэдис вручила каждой из нас по блокноту с фотографией двух худеньких девиц, гуляющих по торговому центру с яркими пакетами в руках, и надписью «Когда я похудею, я…™» на обложке. Глэдис сказала, что мы должны будем писать в них каждую неделю. Внутри, в верхней части первой страницы, также была надпись «Когда я похудею, я…™», под ней — пять пустых «облачек» для заполнения с предлагаемыми темами: мода, карьера, любовь и т. п. Глэдис попросила нас закрыть глаза и представить себя стройными. Она сказала нам записать в блокнот пять занятий, которые наши «натуры с избыточным весом» не могут воплотить в жизнь.

Все неофитки, включая меня, тут же принялись что-то писать. Все, кроме Джанин. Она словно обалдела.

— Это шутка такая, да? — выплюнула она, пролистывая блокнот. Щеки Джанин пылали, ноздри раздувались от ярости. — Я пришла сюда сбросить килограмм-другой из-за болей в пояснице. Что это еще за гребаная, себяненавистническая мозгоебка?

— Следите за своим языком, — ровным голосом сказала Глэдис. — Баптистки не используют грубую лексику.

Джанин яростно сверкнула глазами из-под своих украшенных стразами очков с вытянутыми внешними уголками.

— Да вы, по ходу, серьезно, — выпалила она озлобленно и запульнула блокнотом «Когда я похудею, я…™» в Глэдис; та отшатнулась и прикрыла лицо руками. Джанин ушла, не позабыв громко хлопнуть дверью на прощание. После ее ухода зал еще некоторое время окутывала тишина: все мы сидели, вновь и вновь прокручивая в голове слова и действия этой горластой, обозленной, неприветливой, огромной женщины. Женщины, которой никто из нас не хотел быть.

Когда подошла моя очередь индивидуальной консультации у Глэдис, она несколько раз извинилась за «неприятный инцидент».

— То, что мы делаем в клинике, — нечто совершенно новое, меняющее жизнь, — промурлыкала она. — Мы заботимся о наших телах. Люди, как та женщина, еще не готовы этого понять. Они боятся изменений. Они как алкоголики или наркоманы, полностью отрицающие свою зависимость. Держу пари, долго та женщина на этом свете не протянет.

Глэдис, казалось, смаковала саму мысль о смерти таких, как Джанин. Глэдис показала мне тренажерный зал, где в тот день проходили занятия по аэробике: полные женщины, словно марионетки, скакали под указку некой дамы в скромном гимнастическом трико. На полу, я заметила, лежали розовые гантели с логотипом «баптисток». В тишине и уединении кабинета Глэдис щелкнула полароидом и сказала мне вставить получившийся снимок в папку и приносить его в клинику каждую неделю. Это была моя фотография «до». Затем она взвесила меня и, используя компьютерную программу, которую разработал специально для клиники брат Юлайлы, ученый-компьютерщик, подсчитала, что мне нужно сбросить сорок семь килограммов с хвостиком и что по «Программе баптисток» это займет всего девять месяцев.

— Через девять месяцев ты станешь соблазнительной красоткой! — подмигнула мне Глэдис, что-то печатая; ее серебряный браслет с подвесками негромко позвякивал на руке.

По словам Глэдис все казалось таким легким и простым, что мне хотелось обнять ее. Я стану худышкой через девять месяцев. Программы не лгут. Домой я шла в приподнятом настроении, нагруженная двумя огромными пакетами — недельный запас коктейлей и замороженных обедов — и воодушевленная речами Глэдис.

Дома мама невозмутимо наблюдала, как я распаковываю еду «баптисток». За все время на ее лице не дрогнул ни один мускул. Шесть коробок с коктейлями и тьма розоватых контейнеров с замороженными обедами заполнили всю морозильную камеру и почти весь холодильник. Также еще нужно было куда-то деть пакет «Баптистских биодобавок».

— А это зачем? — спросила мама, изучая таблетки цвета речной гальки.

— Глэдис сказала, я должна принимать по одной каждый день. Она была настойчива[7].

На завтрак и полдник я выпивала по пенообразному персиковому коктейлю из банки. На обед я разогревала назначенную мне еду в микроволновке, откидывала серебристую пленку и обнаруживала что-то типа тушеной говядины: пара кусков мяса, плавающие с обесцвеченным горошком в дымящейся ванне коричневого соуса, или пасты: фрикадельки из индейки, словно Сатурн, окруженные красными кольцами макарон. Порции были микроскопическими, ложка или две, вкус у еды был странным, ненастоящим; вполне возможно, что «еда» эта наполовину состояла из бумаги и пенопласта, но мне было все равно, поскольку она вела меня к худобе[8].

Первую неделю на «Программе баптисток» я продержалась неплохо: меня переполняли энергия и мотивация. Как и когда-то Юлайле, нам советовали (в приказном порядке!) избегать всех жующих людей, этих недисциплинированных дикарей с ножами и вилками; но, учитывая мою работу в ресторане, для меня это было невозможно. Впрочем, это не имело значения. Я возвысилась над карикатурным миром чревоугодия. Меня тошнило от одного вида жующих людей.

Перед сменой в ресторане я наведывалась в клинику для занятий аэробикой. На работе, несмотря на свои формы, я двигалась со скоростью ракеты. Как-то раз я нашинковала двадцать пять луковиц в рекордное время, заставляя шефа Эльзу дивиться моей скорости. Нарезанные болгарский перец, сельдерей и чеснок разноцветными башенками высились на моих разделочных досках. Справляясь так, я могла бы завершить смену и раньше, но попросила дополнительных заданий, вроде расстановки баночек со специями в алфавитном порядке.

Однажды вечером, когда я возвращалась домой с работы, я застала в нашем дворе компанию итальянских кинопаломников: при свете свечей они смеялись и пели песни под гитару. Я раздвинула шторы в спальне, чтобы послушать, как они поют. Они помахали мне и улыбнулись; мне было все равно, что они смотрят на меня. Ничто не могло испортить мне настроение. Мое стройное «я» было заключено в тюрьме моего тела, но скоро его ждало освобождение от такого длительного срока.

К концу недели я сбросила почти пять килограммов. Глэдис и другие женщины охали и ахали вокруг меня, любуясь уменьшающейся фигурой[9].

«Через девять месяцев ты станешь соблазнительной красоткой!»

Как и с большинством моих взлетов, падение было не за горами. К концу второй недели я сорвалась. Будь я в школе, ничего бы не случилось. В тот день я пропустила аэробику в клинике, но все же заставила себя выйти из дома и пойти на работу в ресторан — надо же было чем-то платить за «Программу баптистов». Но на кухне я то и дело застывала на месте, уставившись в одну точку. «Тебе плохо?» — спросила меня шеф Эльза. Ведь всего за неделю до этого я бегала и кружилась, как жужжащий заводной волчок, а теперь остановилась, безмолвная и недвижимая.

Я позвонила Глэдис.

— Что со мной? — тихо прошептала я в трубку, слишком слабая, чтобы говорить.

— Сахар в твоей крови упал. Это как с наркозависимостью, изюминка. Яд покидает твое тело.

— Но я так хочу есть.

— Я знаю, сахарок, — промурлыкала Глэдис.

Изюминка, сахарок. Слова Глэдис звучали совсем не ободряюще.

Я все ждала, когда это ужасное чувство голода исчезнет, но оно не проходило. Ночью мне снились шоколадные эклеры. Голодные муки разбудили меня, все мое тело вибрировало, как огромные чугунный колокол, по которому ударили. Я хваталась руками за голову, зажимала уши, каталась туда-сюда в постели, надеясь, что все утихнет. Голод пожирал меня изнутри.

Между приемами пищи я справлялась с голодом, обмакивая листья зеленого салата в горчицу (совет от Глэдис) — закуска с практически нулевой калорийностью, все равно что есть воздух. Тем не менее, я хотя бы что-то жевала и глотала. Глэдис также советовала делать упражнение «Джек-попрыгунчик» всякий раз, когда я почувствую голод (даже в общественных местах), пить воду литрами и делать записи в блокноте:

1. После приема пищи я чувствую себя: сытой, до некоторой степени сытой, голодной, очень голодной: очень голодной

2. Мое настроение сейчас: хорошее, нейтральное, плохое, отвратительное: хорошее

3. Сегодня я думаю о еде: только во время приема пищи, иногда, постоянно: постоянно

Я едва не потеряла сознание от голода. Как-то раз на кухне ресторана я резала болгарский перец. Два, три, четыре кусочка на моей разделочной доске. Их становилось больше. Дрожащими руками я отложила нож. Меня качнуло назад. Я задела рукой сковороду. Она опрокинулась, разливая шипящее масло на пол; гребешки разлетелись по всему полу. Эльза забеспокоилась и стала настаивать на том, чтобы я пошла домой. Но я вернулась к перцам и резала, резала, резала, а руки дрожали[10].

Я мечтала забить желудок едой, что окружала меня на кухне ресторана, но мое сознание умоляло мое голодное «я» быть разумным и не срываться. У мамы Николетты, помешанной на философии «Худого дозора» и анорексички на грани, была наклейка на бампере машины с надписью: «Ни один десерт не сравнится со сладким вкусом того, что ты — худышка!» Увы, я никогда не знала этого сладкого ощущения. «Но если я буду есть только еду из розовых лоточков и разрешенные закуски, через девять месяцев я узнаю, каково это — быть худышкой!» — неустанно повторяла я себе. Тот факт, что моим мучениям придет конец, что я знала дату моего условно-досрочного освобождения, поддерживал меня, помогал жить. Раз или два я думала о том, чтобы спрыгнуть с крыши ресторана, но я отгоняла от себя такие мысли.

Вернувшись после работы в дом на Харпер-лейн, я быстро проглотила крошечный безвкусный ужин и забралась в кровать; бодрствование было подобно мучительнейшим пыткам. Утром мне тоже не удалось расслабиться под струями теплой воды в душе: я обнаружила, что слив всего за несколько секунд забился комками темных мокрых волос — моих волос.

— Ты, должно быть, была очень хорошей баптисткой на этой неделе! — ахнула Глэдис, когда в очередной раз взвешивала меня в клинике[11]. Другие баптистки тоже были заинтересованы в моем прогрессе и без спросу приподнимали рубашку, чтобы взглянуть на мои живот и бедра. Взвешивание было самым радостным моментом той недели. Я была хорошей целый месяц и сбросила тринадцать килограммов.

Наступил июль, и отец отправил мне ежегодный авиабилет из Лос-Анджелеса до Бойсе, но я сказала, что не могу прилететь к нему. У меня не было возможности перевезти с собой все нужные «баптистские» замороженные обеды, а есть обычную еду я не могла.

— Ты не навестишь меня из-за какой-то диеты? — недоумевал папа.

— Прости, папочка, я не могу, правда. Ты будешь гордиться мной, когда все закончится, обещаю.

Я была его единственным ребенком. Он снова женился, но его новая жена не могла иметь детей, так что я была его единственной надеждой на внуков. А если я буду толстой, никто не захочет жениться на мне. Я хотела сказать ему, объяснить, что это не просто диета, что все мое будущее (и его тоже!) зависит от нее, но не смогла подобрать слов.

С приходом лета, избавленная ото всех обязательств, кроме работы в ресторане, я проводила большую часть времени в одиночестве спальни. Когда я выходила из дома, мне не хватало сил даже смотреть по сторонам — и было плевать, фотографируют меня или нет. Николетта пригласила меня в кинотеатр в торговом центре, но я не выдержала бы даже запаха попкорна и чипсов. Каждый вечер в ресторане меня окружала нормальная, вкуснейшая еда; эти два часа были для меня сущей пыткой.

На одной из наших еженедельных встреч Глэдис выразила недовольство по поводу моей работы:

— Ты должна уберечь себя от соблазнов, мисс Кеттл.

— Но если я не буду работать в ресторане, то не смогу платить за «Программу баптистов».

— Ну-ну, тебе не нужно так держаться за эту работу, — сладко промурчала Глэдис. Она взяла со стола газету и принялась просматривать объявления, чтобы помочь мне найти работу, которая не связана с едой. — Вот! Требуется выгульщик собак.

— У меня едва хватает сил, чтобы ходить.

— Может, тогда устроиться няней?

Я представила, как теряю сознание от голода на чужой кухне, а испуганный ребенок пытается набрать 911.

— Нет, мне лучше всего в ресторане. Я справлюсь.

Только я не смогла. Как-то раз на кухне я следила за приготовлением макаронника для детского праздника. В массивном поддоне, должно быть, были тысячи рожков, покрытых блестящим плавленым сыром. Пьянящий запах заполнил нос и рот, проник даже в самые потаенные уголки моего мозга, его оранжевые щупальца обвили каждую мысль. «Ни один десерт не сравнится со сладким вкусом того, что ты — худышка!» — повторяла я себе. Сколько калорий было в поддоне? Сто тысяч? Миллион? Сама мысль об этом стала мне противна.

Но когда пустые тарелки из-под макаронника вернули на кухню — какие-то были чуть ли не вылизаны, на некоторых одиноко лежали макаронина или две, несколько выглядели так, будто к ним вообще не притронулись, — и сложили в мойке, чтобы Луи вымыл их, я не удержалась. Луи вышел покурить, а я подошла к мойке, воровато оглядываясь по сторонам — не смотрит ли кто, — взяла с ближайшей тарелки пару рожков и положила на язык. Это была моя первая настоящая еда за полтора месяца. Вкус, ощущения были иными, разница была огромной, как между кашемиром и колючей синтетикой.

После первых секунд блаженства вся серьезность деяния тяжелым грузом опустилась на плечи. Меня залихорадило. Я бросилась в туалет, склонилась над унитазом и выплюнула еду, глотая слезы и утирая сопли рукавом. Дура, дура, дура. Глэдис дала мне брошюры на каждый случай жизни: «Переедание от стресса после утраты близкого», «Опасности карнавалов, фестивалей и ярмарок» и т. д. У меня были груды подобных брошюр, но ни одна из них не смогла заглушить для моего разума гипнотическую песнь сирен — макарон и плавленого сыра. Но, решила я, не все так уж плохо. Я ведь даже не проглотила.

В какие-то дни мне хотелось позвонить на работу и сказать, что заболела. Я и вправду была больна или, по крайней мере, ощущала себя больной каждую минуту каждого дня, но я не могла в этом признаться. Для мамы это стало бы поводом воскликнуть: «Я же говорила!» — и запретить мне следовать «Программе баптисток». Я втайне боялась, что когда начнется школа, я стану хуже учиться из-за плохого самочувствия, но решила не загадывать так далеко.

На работе я продолжала украдкой подбирать объедки с тарелок: я держала их во рту, наслаждалась секундным вкусом, а затем выплевывала еду в унитаз или сплевывала в салфетку. Иногда я срывалась, хватала пару палочек картофеля фри с грязной тарелки, когда Луи не было на кухне, прожевывала и глотала. Совсем немножко, но они унимали головную боль.

В вечер торжества по поводу чьего-то выхода на пенсию я работала сверхурочно, помогая шефу Эльзе подготовить все к празднику. Кондитер заранее выпекла кокосовые макаруны, и Эльза попросила красиво разложить их на блюде. На кухне я была одна: строила пирамиды из печенек; руки дрожали и потели в сморщенных перчатках из тонкой резины. Шесть недель систематического голодания сломили меня. Один макарун занимал свое почетное место на блюде, другой исчезал в моем кармане. Когда я закончила, Делия отнесла блюдо в зал, не заметив ни приземистости пирамидок, ни выпуклостей в моих карманах.

Я зашла было в дамскую комнату, но официантки там болтали и наводили марафет перед зеркалом, поэтому я вышла на задний двор ресторана и уселась на бетонных ступенях, скрытая от посторонних глаз огромными мусорными баками. Когда мои пальцы коснулись шершавой поверхности печенья в кармане, я еще могла остановиться, взять себя в руки, использовать силу воли, могла начать прыгать, как Джек-попрыгунчик, или написать обо всем в блокноте; но я этого не сделала. Одна печенька, затем другая, третья — они все оказались во рту, — столько, сколько могло поместиться. Я запихивала их, не жуя; ощущение шероховатой кокосовой стружки и глазировки с легкой кислинкой на языке было подобно болевому шоку. Наскоро прожевав, я заглотила печенье. И засунула в рот три печенья, пару раз щелкнула челюстями, проглотила и, даже не переведя дыхания, заглотила еще два. Мои щеки пылали, глаза застилали слезы. Я знала, что поступаю плохо. Словно маньячка, я запихивала в рот печенье, не успевая прожевать и проглотить предыдущее. Кусочек кокоса застрял у меня в горле. Я насилу проглотила его, поцарапав слизистую, но даже это меня не остановило. Я продолжала доставать это кремовое кокосовое наслаждение из карманов и запихивать в рот, утирая руками слезы, сопли и ручейки слюны, смешанные с кокосовой стружкой, пока жевала. Я все еще была в резиновых перчатках. Я чувствовала себя преступницей.

Когда я проглотила последний кусочек и утерла с лица слезы и подтеки туши, я заметила в переулке поблизости Луи и Эдуардо. Я понятия не имела, как долго они пробыли там. Они смотрели на меня, не обращая внимания на тлеющие сигареты. Они все видели.

После стольких недель без еды мой сморщенный, как изюминка, желудок изо всех сил пытался справиться с таким взрывом калорий. Когда вернулась домой, я ощутила острую боль в животе. Я испугалась, что заболею, но как только боль прошла, я почувствовала себя лучше, чем когда-либо. Головная боль исчезла. Я так привыкла к ней, что ее отсутствие поначалу обескуражило меня, будто я наконец стала свободной, будто невидимый ремень, что неделями сдавливал голову, внезапно ослабили. Впервые за то время, как я стала «баптисткой», я крепко проспала всю ночь.

На следующее утро, едва открыв глаза, я вновь почувствовала, как острые когти голода терзают мой бедный желудок. Голод вернулся. Я проснулась поздно, проспала завтрак, поэтому выпила сразу два баптистских коктейля, но они не насытили голодного зверя внутри меня. Когда зверь был голоден, он грыз меня изнутри. Нас в доме было двое: я и голодный зверь. Я застряла с ним, это сводило меня с ума. Я не могла этого вынести, поэтому съела обед из розового лоточка, хотя был только час дня. Потом еще один обед, затем выпила коктейль. Не выдержав, я разогрела себе баптистскую пиццу — тонюсенькую лепешку, покрытую стружкой как будто пластикового сыра. Кухонный стол был завален пустыми розовыми лоточками, бутылками и обрывками клейкой серебристой пленки, которые прилипли к столешнице. Я собрала все улики и вынесла на улицу, сбросив в общий мусорный бак, чтобы никто не узнал. Возвращаясь в дом, я заметила женщину с фотоаппаратом, объектив направлен на меня. Щелк-щелк. Она все видела. Она знала.

Я не чувствовала себя ни сытой, ни счастливой после такого незапланированного пира. Кокосовые макаруны приоткрыли мне дверцу в мир настоящей еды, и я хотела большего. Я позвонила Николетте. «Я думала, ты умерла», — прощебетала подружка мне в трубку. Знаю, это была просто шутка. Но то же самое люди говорили и о Юлайле Баптист.

«Я не умерла, просто оградила себя от мира еды». Но я была готова сорвать все ограждения. Мы с Николеттой отправились в торговый центр. Ее мать отвезла нас на своем золотом «Мерседесе» с наклейкой «Ни один десерт не сравнится со сладким вкусом того, что ты — худышка!» на бампере. Николетта могла есть все, что только захочет, в любых количествах — она совсем не набирала вес; «Мать ненавидит меня за это», — говаривала она. В торговом центре мы полакомились хот-догами с чили и чипсами начос с соусом из перчиков халапеньо, запив все это сладкой вишневой содовой. Затем заказали еще по мягкому большому крендельку. Потом огромный торт «Муравейник», посыпанный белоснежной сахарной пудрой. Мы съели все. Конечно, время от времени мы заглядывали в магазины: послушать свежие компакт-диски, посмотреть на новую коллекцию обуви, но в торговом центре мы были ради еды. Перед уходом я купила домой полдюжины пончиков из «Уинчеллс Донатс», в белой глазури с радужной посыпкой.

Прикончив гору пончиков в два часа ночи, я: готова умереть от счастья

На следующей встрече с Глэдис я, сгорая от стыда и чувства вины, призналась во всем. Она гладила меня по руке и призывала найти в себе силы противостоять искушению.

— Баптистка не боится признаться в том, что совершила ошибку, — урчала она, — но баптистка никогда не теряет веры в себя.

Пока она говорила, это казалось почти возможным. Она дала мне брошюру с Юлайлой на обложке под названием «Я не хочу быть худой — я просто выбираю здоровье!»[12]. Внутри были главки о высоком кровяном давлении, диабете и сердечных заболеваниях. Глэдис сказала, что если я брошу следовать «Программе баптисток» сейчас, окажусь в зоне риска всех этих заболеваний. «Хочешь умереть, так и не дожив до сорока лет, сахарок?» Она рассказала мне о своей сестре, которая была такого же веса, как и я, и бесплодна.

Я не смогла сдержать слез, когда Глэдис взвесила меня: я снова набрала почти половину сброшенного веса. Все выстраданные голодные ночи, все мои усилия были тщетны; новая жизнь, которую я представляла себе каждый день, ускользала от меня, потому что я была ненасытной свиньей. Я твердо решила исправиться и вновь стать хорошей баптисткой. Но сбросить вес по тому графику, который мне высчитали изначально, было уже невозможно. Однако Глэдис утешила меня, заверив, что со всеми баптистками такое случается, так было и с ней[13].

Баптистский образ жизни вновь поглотил меня. Я смирилась с постоянной головной болью и тошнотой, пряталась в спальне, избегала друзей и близких, полушепотом, как мантру, повторяла без устали: «Розовые контейнеры, розовые контейнеры», постоянно напоминая самой себе, что я должна есть только еду в розоватых контейнерах и больше ничего. Только так я смогу похудеть и спасти себя от преждевременной кончины.

Каждую неделю, покидая клинику с новыми пакетами розовых контейнеров и коктейлей, я заклинала себя, что буду «хорошей баптисткой». Но все это не имело значения. Мне не суждено было долго ею оставаться.

Как-то раз я, едва переступив порог клиники, четко расслышала громкие рыдания. Плакали женщины. Обезумевшая от горя Глэдис сквозь безудержные завывания сообщила мне, что Юлайла Баптист и ее муж погибли в автокатастрофе в Атланте.

— Был сильный ливень. Настоящий потоп, — выдавила из себя Глэдис. — Они не справились с управлением машины. Юлайла покинула нас.

Я сморгнула и невольно уставилась на плакат Юлайлы и ее джинсов-великанов.

— Покинула? — ошарашенно переспросила я, рухнув в ближайшее кресло. — В смысле, навсегда? Но это же невозможно.

Через несколько дней Глэдис позвонила мне с плохой вестью.

— Дочь Юлайлы закрывает нас, — всхлипнула она. Я едва могла разобрать ее слова. — Клиникам конец. Нам конец.

После звонка я сразу же ринулась в клинику, в надежде набрать столько баптистской еды, сколько смогу унести с собой, но когда я добралась туда, Глэдис и след простыл.

— Не-ет, — закричала я, что есть силы колотя в запертые двери. У клиники стояли и другие «баптистки», изможденные и подавленные, вероятно, на грани срыва, но слишком обессиленные для истерик.

— За что-о-о?! — провыла одна из страдалиц, положив руки мне на плечи. — Почему дочь Юлайлы ненавидит нас?

Вернувшись домой, я застала маму на прогретых солнцем ступеньках крыльца, она чистила апельсин. Я села рядом.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила мама.

— «Баптисток» больше нет. Дочь Юлайлы закрыла все клиники.

— Молодец она!

Я молча наблюдала, как стружки апельсиновой кожуры падают на землю между маминых ног, я вдыхала терпковатый запах цитруса. У меня траур, а моя мать сидит и улыбается как ни в чем не бывало. Казалось, она только этого и ждала. Я вытащила из сумки фотографию, которую сделала Глэдис. Я была легче на одиннадцать килограммов, но все равно толстой. Скоро начнется школа, а без «Программы снижения веса баптисток» все мои планы на последний учебный год и мечты о новой жизни в Вермонте пошли прахом. Я боялась, что навсегда останусь жирухой с фотографии «до».

Маленький синий винтажный автомобиль-жук, вероятно шестидесятых годов, остановился перед домом. Мужчина остался за рулем, а тощая девица с фотоаппаратом выскочила из машины и принялась щелкать, направив объектив на меня и маму. Ничего не изменится. Они всегда будут глазеть. Такова моя судьба.

— Вон отсюда! — заорала я, вскочив на ноги. Девица аж подпрыгнула на месте и сиганула к машине. Когда автомобиль отъехал от дома, я схватила блестящую круглую крышку с одного из наших металлических мусорных баков и запульнула автомобилю вслед. Я зарычала что есть сил, заглушая грохот металлической крышки, приземлившейся на середину дороги. Машина скрылась за поворотом в конце улицы.

Когда я обернулась, то увидела, что мама тоже вскочила на ноги и обеспокоенно смотрела на меня.

— Плам?

Я теперь стояла там, где обычно ошивались гляделы и паломники, как бы по ту сторону баррикад. Все вернулось. Прямая оказалась кругом. С этого ракурса дом выглядел обычным, совершенно ничем не примечательным каменным зданием, но я прожила там большую часть жизни. Если бы я могла собрать фотографии всех туристов и разместить их в хронологическом порядке, то по ним можно было бы рассказать такую историю: маленькая пухлая девочка, сидящая в тени пальмы, становится молодой девушкой, разрастаясь все больше и больше. Затем она становится затворницей в доме, вот она — огромная тень за плотной шторой, она едва помещается в кадре. Черное пятно.

Часть третья. Выпей меня

Два дня прошло с тех пор, как я обнаружила «Приключения в Диетлэнде» на кухне в Остен-тауэр; и почти закончила читать эту книгу. Я должна была быть в кофейне, отвечать на вопросы «девочек Китти», но я не могла оторваться от истории. Я принесла в жертву свою работу ради горчично-желтых страничек, которые старалась ненароком не намочить, пока отмокала в горячей ванне.

Двенадцать лет минуло с той весны, когда я впервые переступила порог «Клиники баптистов». За все эти годы я практически не вспоминала о том периоде, но книжка разбередила старые душевные раны; те дни на Харпер-лейн теперь ярко представали в моем сознании. Я словно вновь могла ощутить на языке вкус баптистской еды: металлический привкус разбавленного томатного соуса, кислое послевкусие во рту после порции запеканки, от которой пахло, как от средства для очистки ковров. Я вспомнила баптистские коктейли, их меловую текстуру и отдающий медикаментами белый осадок на языке. Когда империя «Баптист» перестала существовать, я знала лишь самые общие сведения: Верена Баптист унаследовала компанию; как у единственной владелицы акций, у нее было право закрыть все клиники, что она, собственно, и сделала спустя несколько дней, почти сразу же после трагической кончины родителей. Тогда я возненавидела дочь Юлайлы, хотя не знала даже, как ее зовут. Теперь, благодаря девушке, я держала в руках «ее слова».

Верена писала, что после того, как закрыла клиники, она осталась с «литрами баптистских коктейлей, чанами тушеной говядины и грузовиками куриных грудок, покрытых таинственной слизью»; все это «добро» было отдано в столовые и приюты для бездомных — «людям, которые голодали не по собственному выбору». Верена описывала это как акт милосердия, я же думала, что «баптистские помои» все же немного лучше, чем ничего.

Сейчас же я чувствовала только гнев и отвращение, когда читала о Юлайле. Как и всем «баптисткам», мне было суждено потерпеть неудачу, но тогда я винила в этом только себя. Возможно, когда-то давно я ненавидела дочь Юлайлы, теперь же я была рада, что она разоблачила мать. Наконец-то я осознала, что «Программа баптистов» не сработала вовсе не по моей вине.

Интересно, почему Верена публично отвернулась от матери? В основном книга содержала статьи, сухие факты, деловую (quasi) переписку, лишь изредка проскальзывал голос самой Верены. Но первый абзац словно был олицетворением ее самой — правдивые слова, неприукрашенные: «До моего рождения мама была стройной молодой женой. Они с папой обосновались в чудесном доме в Атланте и жили в любви, счастье и согласии… целый год, пока в одну пьянящую ночь страсти после мартини на веранде с Эмберсонами через дорогу папа не заминировал маму бомбой, что взорвалась через девять месяцев, превратив маму в жирную корову со шрамом, растяжками и талией объемом с автомобильную покрышку».

Этой бомбой, как нетрудно догадаться, была Верена. Она уничтожила идеальную фигуру бывшей королевы красоты, что сделало Юлайлу одержимой диетами, что, в свою очередь, привело к созданию всеамериканского ужаса под названием «Программа снижения веса баптистов». Почему Верена решила дискредитировать в печати покойную матушку и раскрыть все ее секреты? Ее заставили чувствовать себя виноватой лишь за то, что она появилась на свет.

Но книга была не только о «Программе баптистов». Верена попыталась разоблачить индустрию платных центров по снижению веса. Она много писала об известных диетологах, авторах книг про похудение, о настоящих гуру; некоторые разделы книги были посвящены диетическим препаратам, там даже была глава об операции, которую я планировала сделать. Но основной идеей книги была концепция побега женщин из некоей страшной страны, которую Верена называла Диетлэндом — страной диет. «Идеология Диетлэнда — сделать женщину ничтожной, делая ее худой!» — писала Верена. Моей матери понравилась бы эта книга. Я была уверена, что она прислала бы мне копию, если бы знала о ее существовании.

В книге также было много фотографий Юлайлы: Юлайла в короне и с ленточкой «Мисс Джорджия 1966», свадебный снимок, снимок времен «невыносимой жизни», когда Юлайла была толстой, ну и знаменитая фотография тонкой, как тростинка, Юлайлы, держащей свои гигантские джинсы, конечно. На одной фотографии лицо ее было подтянутым, а ноги стройными, но Юлайла все равно была немного расплывшейся в бедрах и талии. Я смотрела на фотографию и думала, что после смерти Юлайла таки получила то, что ускользало от нее в жизни. В виде трупа она наверняка была такой иссохшейся мумией, какой хотела быть. Кожа да кости.

На задней стороне обложки «Приключений в Диетлэнде» помещалась краткая биография автора: «Верена Баптист живет в Нью-Йорке, является основательницей и руководительницей феминистской организации «Дом Каллиопы». И все. Ее фотографии тоже не было, так что я даже не могла взглянуть на лицо женщины, что разрушила мои мечты, на лицо женщины, которую я так ненавидела в юности.

Я закрыла книгу и бросила на пол в ванной, не желая больше думать о моих «баптистских» днях. Вынужденный отказ от баптистской диеты склонил меня к другой крайности: вместо того, чтобы оградить себя от моря еды, я окунулась в него с головой. Большую часть выпускного года старшей школы я провела в компании пирожных, печенек и пирогов — в ресторане Делии я стала помощницей кондитера. К тому времени, когда нужно было поступать в колледж, я не только вернула все сброшенные ранее килограммы, но и набрала новые. В колледже я присоединилась к «Худому дозору» — они проводили собрания прямо в моем кампусе, но, разочаровавшись в их программе, я стала самостоятельно следовать другим диетам, изложенным в различных книгах и журналах. Я принимала всевозможные таблетки для похудения, в том числе и те, что были отозваны управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов после нескольких случаев летального исхода. Я также заказывала БАД у одной компании из Мехико, но я отказалась и от этих добавок после сильных болей в животе. На протяжении почти всего первого курса я пила на завтрак и обед диетические шоколадные (вроде как) коктейли, которые вызвали у меня геморрой, образовали каловые камни в кишечнике и которые на вкус были еще хуже, чем баптистские коктейли. Я была слишком брезглива для схемы «поела-унитаз» и слишком слаба, чтобы довести себя до нервной анорексии. Поэтому, как только я прошла все круги ада с различными диетами, я вновь вернулась к «Худому дозору».

За все годы, что минули со дня моего вступления в ряды «баптисток», я набрала около сорока шести килограммов. Прочитав «Приключения в Диетлэнде», я лишний раз убедилась, что операция для меня — правильное решение. Верена пришла бы в ужас от такого вывода, так как она выступала против радикальных мер, за исключением угрожающих жизни случаев, но ее личные мотивы для меня не имели никакого значения. Она доказала мне, что диеты не работают. За это я была ей благодарна.

Непрошеные воспоминания вымотали меня; некоторое время я просто расслабленно лежала в ванне, ни о чем особо не думая. Вода уже остыла, но мне не было холодно или неприятно. Теперь я знала, что таинственная девушка вовсе не собиралась смеяться надо мной, оставив книгу Верены, но я все еще не знала, что ей надо. Мне так не хотелось вылезать из воды, когда раздался телефонный звонок. Кто бы ни звонил, он мог оставить мне сообщение, но через несколько минут звонок раздался снова. Я недовольно вылезла из ванны и голая пошлепала по коридору, оставляя после себя лужицы воды на полу.

— Могу я поговорить с мисс Кеттл? — послышалось в трубке.

— Это я.

— Плам?

— Кто звонит?

— Меня зовут Эрика, я из отдела кадров «Остен Медиа». Нам нужно, чтобы вы в понедельник подъехали в наш офис к десяти утра, подписать один документ.

— Какой еще документ?

— Который вам нужно подписать. Всего лишь небольшие проблемы с медицинской страховкой.

— Хорошо, — согласилась я, хотя меня совсем не радовала перспектива еще одной поездки на Манхэттен.

— Тогда ждем вас в офисе отдела кадров на двадцать седьмом этаже. Спасибо, до свидания.

Последние пару дней я совсем не думала об империи «Остен». С того дня, как открыла книгу Верены, я совершенно забила на письма девочек Китти. Их безмолвные крики о помощи были заперты в моем ноутбуке — в ящике Пандоры, который я боялась открыть.

* * *

На двадцать седьмом этаже я вышла из лифта и направилась в сторону офиса, но не по дороге из желтого кирпича, а по длинному коридору, устланному дорогущим ковролином. Вела эта дорожка к огромному окну от пола до потолка — то ли прозрачная дверь в сердце Манхэттена, то ли дорога в огонь солнца, то ли пропасть. Коридор походил на трамплин над морем зданий. Я прижалась лбом к стеклу и посмотрела вниз.

Эрика, женщина, которая приставала ко мне по телефону, встретила меня в офисе отдела кадров. Она протянула мне клипборд со справкой с логотипом страховой компании «Трай-Стейт Хелф».

— Пожалуйста, прочтите и подпишите, — сказала она, сидя рядом со мной в приемной.

Читать-то там было особо нечего: просилось лишь подтвердить страховой план, который я выбрала, когда начала работать на Китти.

— Отлично, — просияла Эрика, когда я передала ей клипборд. — Я провожу вас до лифта.

— И это все? Из-за этого я приехала из Бруклина?

— Вы ведь не хотите, чтобы срок действия вашей страховки истек, правда?

Я хотела ответить ей с такой же издевкой, но это того не стоило. Собрала вещи, и Эрика проводила меня из офиса, что было совсем не обязательно. Когда мы ждали лифт, я выглянула в окно и вновь подумала о трамплине для прыжков. Каково это — выйти в окно света, спрыгнуть, приземлиться в сердце мегаполиса? Я была поглощена этой мыслью, пока громкий звоночек лифта не вернул меня к реальности. Яркий солнечный свет заливал коридор, приходилось невольно щурить глаза, но я все же заметила, как Эрика вытащила мою только что подписанную справку из клипборда и, скомкав ее, выбросила в мусорное ведро.

— Эй, это же…

— Второй цокольный этаж, — заговорщически прошептала она. — Ц-2. Ты должна спуститься туда. Придется пересесть на другой лифт в фойе.

— Ты о чем? Что вообще происходит?

Эрика придерживала локтем двери лифта, не давая им закрыться.

— Поторопись. Мне нужно вернуться к работе.

Щуря глаза от яркого света, я зашла в лифт. Когда двери закрылись, скрывая от меня лицо Эрики, и кабинка начала плавно спускаться, в голову мне пришла всего одна мысль. «Девушка».

Я немного помедлила в фойе, прежде чем подойти к лифту, который смог бы отвезти меня на Ц-2. Я не понимала, что происходит, но я сгорала от любопытства: что же случится, если я последую указаниям Эрики? Когда я спустилась на два этажа под башню «Остен Медиа», то оказалась перед двойными дверьми с потускневшей, заляпанной следами многочисленных пальцев серебряной табличкой «Уголок красоты». Справа от дверей была кнопочная панель доступа, а также еще одна кнопка, размером побольше, видимо, звонок.

Двери лифта за моей спиной захлопнулись. Я подошла к входу в «Уголок красоты» и позвонила в звонок. Прошло несколько секунд, ни звука, даже ни намека, что с той стороны кто-то есть.

Я хотела было нажать на кнопку еще раз, но услышала неотчетливые звуки за дверью; я приложила ухо к двери. Цок-цок, цок-цок. Звуки нарастали, словно цоканье конских копыт в старом вестерне. Цок-цок, цок-цок. Я слушала еще с минуту и только потом поняла, что это стук чьих-то каблуков. Кто-то шел к двери. Цок-цок.

— Иду-иду, — раздался приглушенный голос; дверь слегка приоткрылась, сквозь щель я едва могла разглядеть лицо говорящей. — Я Джулия Коул, хозяйка «Уголка красоты». Чем могу помочь?

— Меня зовут Плам, и я не знаю, почему я здесь.

Ничего не ответив, женщина открыла дверь и впустила меня. Только переступив порог, я невольно ахнула. Едва ли это место можно было назвать уголком. Внутри без труда мог бы поместиться «Боинг 747», а то и два. Кто бы мог подумать, что у сверкающего мирового древа Остен-тауэр была такая огромная корневая система в недрах? Всюду, куда падал мой взор, высились бесконечные стеллажи, потолок белел слепящими лампами, будто я внезапно оказалась в гигантском супермаркете, по масштабам сравнимом лишь с древним месопотамским храмом. Передвижные лестницы стояли в каждом проходе между стеллажами, такие высоченные, что верхушки их терялись в слепящей белизне электрического света, казалось, будто лестницы были устремлены в небо. Каждый стеллаж отмечался блестящей табличкой — «ГУБЫ», «ВЕКИ», «РЕСНИЦЫ», «ВОЛОСЫ» и так далее, — и не было ни одной пустующей полки: все были уставлены черными маркированными коробками с косметикой.

— И это вы называете «уголком»?

Женщина теперь стояла передо мной, на ней были шелковая сиреневая блузка, укороченные брюки кремового цвета и шпильки. Талию ее опоясывала сумочка визажиста, из которой торчали всяческие кисти, тюбики и баночки.

— Тебе, — сказала она, протягивая мне небольшой металлический футлярчик. «Сочная слива», — значилось на наклейке на донышке футлярчика.

Джулия жестом указала следовать за ней. Мы двинулись вдоль стеллажей, отмеченных табличкой «ГУБЫ»; вся косметика на полках была тщательно рассортирована — тут помада, там блеск, вот здесь бальзамы для губ, вон там карандаши — и разделена по цвету: на каждой полке висела цветовая палитра, как в магазине красок. На одной из полок я углядела листочек с написанными от руки словами «ГУБЫ: МАЛЫЕ И БОЛЬШИЕ» и изображением того, что издалека походило на половинку мандарина, а на поверку оказалось довольно детализированным рисунком вульвы.

— Это у нас так шутят, — сказала Джулия, проследив за моим взглядом.

В самом сердце лабиринта стеллажей стояли два стула на колесиках; Джулия уселась на один и пригласила меня занять другой стул.

— Отвечая на твой вопрос. Это место называется «уголком красоты» еще по старой памяти. Когда в 1928 году на этом месте стали воздвигать первые этажи Остен-тауэр, а империя «Остен» уверенно двигалась к всеамериканскому господству, дочь Корнелиуса Остена определили сюда — выбирать косметические средства для модных журналов — их тогда было только два, — которые публиковала компания. На самом деле это просто был способ занять ее чем-то, пока она не выйдет замуж. Сотрудники компании любили девушку и часто заходили к ней чайку попить, поболтать. С тех пор этот «уголок» с тучей косметики — вроде как традиция «Остен Медиа».

Джулия поправила свою сумочку на поясе, ловко подхватив выскользнувшие кисточки. Прямо над головой Джулии ясно читался ярлычок на полке: ГУБ. ПОМ./МАТОВ./бургунд. 003ПМБ. Я задалась вопросом, не Джулия ли разработала эту Десятичную классификацию Дьюи[14] (Джулии?), только для косметики.

— Для чего здесь вся эта косметика?

— Над нами пятьдесят два этажа. Империя «Остен», как ты знаешь, выпускает девять модных журналов, известных под общим названием «Девять Муз». Прибавь еще телевизионные передачи, рекламу, видеоблоги и тому подобное. На страницах журналов и на экранах телевизоров и гаджетов всегда много женщин. И всем им нужен идеальный макияж. Вот этим мы здесь и занимаемся.

Я огляделась по сторонам, но так и не смогла охватить взором все бесчисленные стеллажи. Заметив, что я слегка дрожу, Джулия улыбнулась:

— Здесь прохладно, чтобы косметика не таяла. Я уже привыкла. — Немного помедлив, Джулия добавила: — Прежде чем мы продолжим, ты должна понимать, что все, что я расскажу или покажу тебе здесь, совершенно секретно. Ясно?

Я молча кивнула.

— Одиннадцатого мая под вымышленным именем я написала вот это и отправила через раздел «Привет, Китти» на сайте Daisy Chain. — Джулия вытащила из своего пояса-сумочки сложенную бумажку, развернула ее и зачитала: — «Дорогая Китти, я пишу тебе, потому что считаю тебя одним из самых величайших умов нашей современности. Как думаешь, кто в этом мире угнетен больше — женщина, закутанная с головы до ног в паранджу, или загорелая модель в бикини на страницах вашего журнала?»

Я на мгновение задумалась, пока в памяти само не всплыло это сообщение:

— Я помню. Очень необычное письмо.

— Три дня спустя, — продолжала Джулия, — я получила ответ: «Меня радует, что ты размышляешь о таких серьезных вопросах. Обычно я не получаю подобных писем от девочек твоего возраста. Ты задала очень интересный вопрос, на который я не уверена, что смогу ответить. Одна девушка скрывает свое тело, другая обнажается. Не две ли это стороны одной и той же монеты? Спасибо, что написала мне!»

Джулия сложила бумажку и убрала ее обратно в сумочку. Я смутилась, услышав из ее уст свои же слова, написанные от лица Китти.

— Я сразу поняла, что мне ответила не Китти. Я и не ждала, что Китти ответит лично, но мне стало очевидно, что письмо было написано не одной из тех «куколок», что обычно работают на нее. Узнать, кто его написал, было не так уж сложно. Я позвонила Эладио, и он за считаные секунды проболтался. Когда мне сказали, что ты работаешь на дому, я послала Литу узнать о тебе побольше. Она моя помощница. Прошлой осенью увела ее к себе из редакции «Прекрасной невесты».

Лита! Наконец-то таинственная девушка обрела имя.

— Не похожа она на ту, кто стал бы работать в «Прекрасной невесте», — вставила я, вспоминая армейские ботинки и готичный макияж.

— Я тебя умоляю. Лите дела нет до невест и красоты. Ее стажировка там всего лишь средство, но не цель.

— Она сейчас здесь? — спросила я, втайне надеясь на отрицательный ответ. Она слишком много знала обо мне. Она видела.

— Лита уехала из города по делам. И, раз уж мы заговорили об этом, позволь извиниться за ее поведение. Да, я подослала ее к тебе, но я уже предупреждала тебя, что работа, которой я занимаюсь здесь, совершенно секретна. Я хотела, чтобы Лита понаблюдала за тобой, составила представление о твоей повседневной жизни, я хотела знать, какой ты человек. В своем деле я могу доверять только проверенным людям. Хотела убедиться, что ты подойдешь нам.

— Подойду? Для чего?

— Суть в том, что после разговора с Литой и прочтения ее заметок я поняла, что вела она себя… не совсем достойно. Вторглась в твою жизнь, выбила тебя из колеи… — Джулия потянулась к поясу и из самого глубокого кармана вытащила красный блокнот на пружинке, тот самый, в котором писала Лита, когда наблюдала за мной.

— Дайте мне посмотреть, — выпалила я и протянула руку за блокнотом.

Джулия, даже не моргнув, спокойно убрала его обратно в карман.

Получив отказ, я вспыхнула:

— Я ведь могла позвонить в полицию.

— Почему не позвонила? — спросила Джулия.

На это мне не нашлось что ответить.

— Опять же, прошу прощения за то, что произошло, — продолжила Джулия. — Ты не должна была заметить Литу.

— Но отправлять ее шпионить за мной — это, по-вашему, нормально?

— Шпионить? Она просто хотела узнать тебя получше.

— Без моего ведома?

— В общем-то, да. Сначала.

Тогда я задумалась, уж не стала ли я жертвой какого-нибудь дурацкого розыгрыша? Если да, то Джулия прекрасно играла свою роль.

— Почему она оставила мне книгу Верены Баптист?

— Это была идея Литы. Ты ей понравилась. Она подумала, ты оценишь книгу.

— Вы знаете Верену Бап…?

Внезапно раздался звонок в дверь, прервав мой вопрос. Джулия испуганно подскочила на месте, откинулась на спинку стула, задев им стеллаж позади; тюбики губной помады градом посыпались ей на голову, разлетелись по полу.

— Вот черт! — выругалась Джулия. — За мной, скорее! — приказала она мне и засеменила к дверям, так быстро, как только могла на высоких каблуках.

Кто-то сильно колотил в дверь.

— Алло, есть тут кто? Это Тамрин Суарес-О’Брайен, — послышался женский голос. — Откройте мне!

— Продюсер «Кружева ТВ», — шепнула мне Джулия, открывая дверь.

Тамрин Суарес-О’Брайен переступила порог в своих высоченных фиолетовых шпильках «под змеиную кожу».

— Ты чего так долго? — выдохнула она, барабаня наманикюренными ноготками по своему огромному животу. — Ты же знаешь, беременным нельзя долго стоять на каблуках!

Говорила она с Джулией, но глаз не сводила с меня.

— А ты кто такая? — спросила она.

— Она работает на Китти, — тут же встряла Джулия, не давая мне и рта раскрыть. — Пришла за помадой.

— Ясно, — безразлично протянула Тамрин. — Ты знаешь, я терпеть не могу пользоваться своим положением, — сказала она, вновь указывая на живот, — но мне нужен парфюм, и срочно. Все утро в офисе я вдыхаю этот отвратительный запах. Ну знаешь, запах… тела. Мне было интересно, от кого это так несет, пока не поняла, что от меня.

Джулия повела Тамрин в отдел парфюмерии, оставив меня в одиночестве. От нечего делать я взяла клипборд, висящий на одном из стеллажей:

[НОВЫЕ ПОСТУПЛЕНИЯ — 4 ИЮНЯ, 2012]

Афганский красный.00379 От зари до зари.00380 Амаретто.00381 Янтарная Роза.00382 Аморозо.00383 Ангел.00384 Апачи.00385 Яблочный бренди.00386 Арабская ночь.00387 Ареола.00388 Пробуждение.00389 Куколка.00390 Щечки младенца.00391 Красная глина.00392 Натура.00393 Королева красоты.00394 Beige.00395 Belle de Jour.00396 Стервочка.00397 Укуси меня.00398 Черный мед.00399 Ежевика.00400 Искра.00401 Кровотечение.00402 Клеверный мед.00403 Венера.00404 Кроваво-красный.00405 Розовый бутон.00406 Румянец.00407 Нежная роза.00408 Богемская рапсодия.00409 Бренди.00410 Брауни.00411 Помятый плод.00412 Бабблгам.00413 Бургундский.00414 Ириска.00415 Зануда.00416 Слово на «Б».00417 Café Crème.00418 Карамельное яблоко.00419 Коготки.00420 Пьяная вишня.00421 Вишневая содовая.00422 Вишенка-бомбочка.00423 Вишнево-красный.00424 Клубничка.00425 Черешня.00426 Чили.00427 Корица.00428 Майская роза.00429 Паутина.00430 Хулиганка.00431 Кокосовая стружка.00432 Кофеманка.00433 Кока-кола.00434 Медная монета.00435 Бронзовая пыль.00436 Коралловая роза.00437 Труп невесты.00438 Космополитан.00439 Сахарная вата.00440 Клюква в сахаре.00441 Crème Brûlée.00442 Влюбленность.00443 Раздавленная ягодка.00444 Папина дочка.00445 Женщина-вамп.00446 Темная сторона луны.00447 Декаданс.00448 Темно-коралловый.00449 Дьяволица.00450 Дива.00451 Соблазни меня.00452 Dolce Vita.00453 Госпожа моя.00454 Персиковые мечты.00455 Пыльная роза.00456 Варенье из розовых лепестков.00457 Властная.00458 Возьми меня.00459 Прекраснейшая.00460 Пожар.00461 Пламенная роза.00462 Огонь внутри.00463 Запретный плод.00464 Прелюдия.00465 Веснушка.00466 Марокканский апельсин.00467 Покрытый инеем виноград.00468 Рана.00469 Девичьи страхи.00470 Нежность.00471 Девчачий розовый.00472 Золотоискатель.00473 Золотая пыль.00474 Виноград.00475 Гуава.00476 Джин Харлоу.00477 Ударь меня.00478 Медуница.00479 Медовый Плам.00480 Ярко-розовый.00481 Нахалка.00482 Мне все равно.00483 Бесстыдница.00484 Инженю.00485 Малолетка.00486 Мадам Брошкина.00487 Лакомый кусочек.00488 Красные лианы.00489 Все путем!.00490 Просто красный.00491 Поцелуй смерти.00493 Поцелуй меня.00492 Котенок.00494 Женственность.00495 Милашка.00496 Лолита.00497 Страстная.00498 Девица.00499 Кленовый сироп.00500 Мэрилин.00501 Месячные крови.00502 Мерло.00503 Мексиканский перчик.00504 Белая ворона.00505 Кофе и мед.00506 Мокко Детка.00507 Мокко Мама.00508 Мокко Маньячка.00509 Бандитка.00510 Moulin Rouge.00511 Убей меня.00512 Плохая девочка.00513 Почти что красный.00514 Розовый сосок.00515 Просто розовый.00516 Оргазм.00517 Бледно-розовый.00518 Нарушительница спокойствия.00519 Красавица слива.00520 Перекись.00521 Извращенка.00522 Пигалица.00523 Малиновый.00524 Ягодный взрыв.00525 Розовое шампанское.00526 Розовый фламинго.00527 Сердце розы.00528 Розовая содовая.00529 Розовые пяточки.00530 Принцесса роз.00531 Розовые розы.00532 Розовый сахар.00533 Розовый туман.00534 Розовая страна.00535 Бренди из сливы.00536 Косточка сливы. 00537 Страстная смоковница.00538 Аметистовая слива.00539 Гранатовый сок.00540 Порнозвезда.00541 Красотка в розовом.00542 Жертва.00543 Принцесса.00544 Панк.00545 Классная Киска.00546 Изюм ’n’ Розы.00547 Роза-скиталица.00548 Малиновый поцелуй.00549 Малиновое забвение.00550 Только для взрослых.00551 Вороново крыло.00552 Красный восторг.00553 Отравленное яблоко.00554 Red Devil.00555 Красный виноград.00556 Индийский красный.00557 Огненная ящерка.00558 Красная королева.00559 Арабьята.00560 Красные розы.00561 Огненный рубин.00562 Страх липкий, как кровь.00563 Красный херес.00564 Красный бархат.00565 Красное вино.00566 Багряный.00567 Рок-звезда.00568 Римские каникулы.00569 Румяная роза.00570 Букет роз.00571 Вожделение.00572 Амарантовый.00573 Краснозорька.00574 Rouge.00575 Красный турмалин.00576 Красный циркон.00577 Рубиновый поцелуй.00578 Медовый ром.00579 Сангрия.0058 Cкарлет.00581 Алая буква.00582 Шахразада.00583 К черту!.00584 Жизнь в красном цвете.00585 Секси ми.00586 Сексуальная преступница.00587 Страсть.00588 Божья коровка.00589 Серебристая дымка.00590 Полнолуние.00591 Чайная роза.00592 Спящая красавица.00593 Страстьзилла.00594 Оттенки серого.00595 Изюминка.00596 Пряное яблоко.00597 Острый имбирь.00598 Спайдервумен.00599 Старлетка.00600 Красотка в законе.00601 Красотка на каблучках.00602 В свете софитов.00603 Клубничные поцелуи.00604 Сахарная слива.00605 Сахарная фиалка.00606 Солнце полуночи.00607 Рассвет.00608 Бескрылый ангел.00609 Дразни меня.00610 Искусительница.00611 Текила.00612 Это любовь!.00613 Щекотка.00614 Тигровая лилия.00615 Запеченный фрукт.00616 Бродяга.00617 Рахат-лукум.00618 Кровь девственницы.00619 Вампирша.00620 Грешница.00621 Испуганная нимфа.00622 Лиловая богиня.00623 Черная ведьма.00624 Мегера.00625 Извержение вулкана.00626 Вуду Мама.00627 Королева Вуду.00628 Сочный арбуз.00629 Брачная ночь.00630 Виски.00631 Белоснежка.00632 Злая Ведьма Запада.00633 Дикарка.00634 Винишко!.00635 Раненое сердце.00636 Зомби.00637

Появилась Тамрин с флаконом духов в руках.

— Быть беременной — отстой, — страдальчески протянула она, когда Джулия закрывала за ней дверь.

Когда послышался звук поднимающегося лифта, Джулия уперлась лбом в дверь, закрыла глаза и выплюнула: «Шмара!», затем повернулась ко мне:

— Два года назад я защитила кандидатскую по феминологии. Но никого в этом гадючнике не интересует, что у меня научная степень из престижного университета. И вот я здесь, днями сортирую тушь и помаду на складе без единого окна. Посмотри на меня, — устало вздохнула Джулия. — Эта одежда, эти крашеные волосы, эти гребаные шпильки. Пойми, в своей настоящей жизни я бы никогда так не одевалась. — Джулия покраснела, на лбу у нее выступили бисеринки пота, несмотря на прохладу склада. Она утерла лоб и обмахнулась рукой, подгоняя к себе холодный воздух, затем потянулась к своей сумочке визажиста. Вид у Джулии был изможденный, кожа бледной, под глазами ее залегли темные круги — вероятно, оттого, что она проводила почти все свои дни на подземном складе, вдали от солнечного света. Она была все равно что шахтер в «модной» угольной шахте, погребенная под землей среди залежей блесков и теней.

— А как со всем этим связана Верена Баптист? — снова спросила я.

— Да никак, — ответила она, забрав у меня клипборд и повесив обратно на крючок на стеллаже. — Так, больше никаких вопросов. Встань у стены. — Она двинулась на меня, вытесняя назад, пока я не уперлась в бетонную стену. Мы с Джулией были одного роста, стояли лицом к лицу. Волосы Джулии, каштановые со светлыми карамельными прядями, волнами опадали на плечи. Она взяла меня за подбородок и слегка откинула голову назад. — Открой рот, — приказала она.

— Чего? — промычала я.

— Сделай так, как я прошу.

Левой рукой она придерживала мой подбородок, правой искала что-то в сумочке. Я приоткрыла рот и закатила глаза; вскоре я почувствовала, как кончик карандаша скользит по губам — сначала непривычно царапая, затем мягко и приятно. Я чувствовала, как дыхание Джулии шевелило волоски на моей шее, когда она красила губы прохладной помадой.

— Тебе идет этот цвет, — вставила она. — У тебя бледная кожа. Как лепестки белой розы.

Я залилась румянцем.

— Неужели тебе никто не говорил, что ты красивая? — удивленно спросила Джулия.

Я отвернулась, но она притянула мой подбородок к себе, внимательно всматриваясь в лицо.

— Какого цвета твои соски?

— А?

— Соски? Какого цвета?

— Р-р-розовые, — смущенно протянула я. Никто раньше не спрашивал меня об этом.

Джулия вытащила из сумочки палитру румян и показала мне:

— Такие?

Я взглянула на палитру и качнула головой:

— Светлее.

Джулия снова потянулась к поясу и достала другую палитру, с самыми бледными оттенками розового.

— Что-то вроде этого, — согласилась я.

Легкими профессиональными взмахами кисточки Джулия нанесла румяна на щеки. Несколько кисточек высыпались из ее пояса, и она наклонилась, чтобы поднять их. Мне открылся вид на ее грудь под сиреневой блузкой, я заметила вытатуированную на грудной клетке розу с шипами.

— Теперь закрой глаза, — сказала Джулия.

Я почувствовала, как что-то мягкое и слегка щекочущее, словно перышко, коснулось век. Когда Джулия закончила, я открыла глаза.

Джулия придирчиво рассматривала меня, сложив руки на груди.

— Накладывать макияж — такая скучища, — протянула она.

— Зачем я здесь?

Джулия мерила шагами проход между стеллажами, стук ее каблуков отдавался гулким эхом.

— Ты можешь прямо сейчас пойти к Китти и все ей выложить, — сказала она, покусывая кончик кисточки для румян. — Тогда мне конец.

— Чего выложить? Я ничего не знаю.

Джулия задумалась на мгновение.

— Лита считает, тебе можно доверять. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала.

* * *

Памяти Шонды

Мужчины были еще живы, когда их запихивали в коричневые холщовые мешки. Два мужика, два мешка. Ночью оба мешка сбросили на дорогу на транспортной развязке имени судьи Гарри Преджерсона, самой высокой в Южной Калифорнии, прямо между средними полосами движения I-105 и I-110. Падение, определенно, и убило их, позже сообщили представители органов.

В течение нескольких следующих часов по мешкам проезжали легковые машины и грузовики; непрерывный поток движения бил их, пихал, теснил к обочине. Сотрудник дорожно-патрульной службы заметил один из мешков и позвонил, чтобы сообщить о мертвом животном на дороге. «Что-то большое и темное. Останавливаться и проверять не входит в мои обязанности».

Через час прибыла дорожная бригада — два опытных работника и приставленный к ним молодой рэпер Джейсон Фокс, что отбывал наказание в виде общественных работ. Однажды ночью в своем особняке на голливудских холмах восходящая звезда рэпа избил подругу, известную модель. Сделанные полицией снимки обезображенного лица девушки утекли в сеть. Джейсона Фокса приговорили к небольшому сроку в окружной тюрьме Лос-Анджелеса, за которым последовала тряска в служебной машине вместе с двумя здоровенными потными импотентами — ездить по дорогам и подбирать трупы животных. Оранжевая роба сменилась комбинезоном цвета хаки. Два месяца таких работ должны были отучить Фокса бить девушек. Или, по крайней мере, научить больше не попадаться.

— Шевелись, Фокс, — сказал водитель грузовика, когда они остановились на обочине возле одного из коричневых объектов. Фокс, привыкший гонять на Bugatti Veyron, с облегчением выпрыгнул из затхлого грузовика. Двое мужчин наблюдали за ним, вгрызаясь в остывшие «МакМаффины» с яйцом. Автомобиль с девчонками припарковался позади грузовика. Девчонки следовали за ними повсюду. Одна из них прижала к стеклу листочек с отчетливой надписью: «Ты можешь избить меня, Джейсон!»

— Не похоже чет это на животное, — прогудел один из работников, наблюдая, как Джейсон с лопатой на плече приближается к темному объекту.

— Не-а, — согласился другой.

Джейсон Фокс понял, что это мешок, а не сбитое животное, еще раньше — он в замешательстве оглянулся в сторону грузовика. Один из работников, все еще сжимая в руке недоеденный «МакМаффин», жестом указал Фоксу открыть мешок, насквозь пропитанный чем-то подозрительно похожим на кровь. Жуя бургеры, мужчины с интересом наблюдали, как Джейсон, задержав дыхание, осторожно откинул мешковину. В ту же секунду на лице парня застыла гримаса ужаса, он ринулся к краю дороги и согнулся пополам. Девушки из машины не поленились снять, как знаменитого рэпера рвет на обочине. Не прошло и часа, как эти ролики появились в интернете.

Второй мешок обнаружили позже; его оттащило машинами на целых семь миль. Межштатная магистраль была перекрыта в обоих направлениях, что вызвало огромную пробку.

Доктор Осмонд Браун смотрел новости дома в западном Техасе и спрашивал себя: скоро ли полицейские постучат в его двери? Он словно на подсознательном уровне чувствовал, кто был в этих мешках. И если интуиция его не подводила, то он был косвенно ответственен за их смерть. Линчевание. Казнь. Это ведь он с женой разместил фотографии Симмонса и Грина на веб-сайте после того, как полиция и армия отказались принимать меры. А теперь кто-то убил их. Доктор Браун вспомнил о дочери. Он думал о ней, пока не разрыдался.

Смерть дочери доктора Брауна, рядовой сухопутных войск США Шонды Браун, официально была признана самоубийством. Шонда была «первой афроамериканкой из Техаса, погибшей в Иракской войне», как писали в прессе; ее родители предпочли бы обменять это «звание» на живую дочь. В ее свидетельстве о смерти, в графе «причина», было указано: «пулевое ранение, умышленно нанесенное самой себе». Три года прошло со дня ее смерти, а в свидетельство так и не внесли поправки.

Шонда служила в лагере «Мохаве» в Ираке. В письмах домой и редких звонках она казалась спокойной и невозмутимой, будто ее ничего не мучило, но армейские следователи сказали, что она выстрелила себе в голову из винтовки М16, не оставив предсмертной записки. После того, как ее тело переправили в Техас и доставили в местный морг, доктор Браун, превозмогая боль, тщательно осмотрел его. Она была в полном военном обмундировании. Белые перчатки были приклеены к коже; это сразу насторожило доктора Брауна. Что-то было явно не так. Лицо было покрыто синяками, зубы сломаны. Выходное отверстие на затылке было маленьким, но не от М16, понял доктор Браун, а от револьвера.

Он попросил служащих похоронного бюро снять форму с тела дочери и срезать перчатки с ее рук. Кожа под перчатками была в шрамах и ожогах. Руки и ноги тоже были в синяках. Когда доктор Браун получил отчет о вскрытии, там черным по белому было написано: «гениталии сожжены отбеливающим раствором». Отец Шонды и так знал, что дочь не совершала самоубийства. Но он не мог понять, почему следователи пришли к такому выводу.

В течение трех лет через представителя в Конгрессе, в соответствии с законом о свободе информации, родители Шонды собирали доказательства изнасилования и убийства дочери. В ходе своего собственного расследования доктор Браун узнал о других американских женщинах-военнослужащих, которые «покончили жизнь самоубийством», казалось бы, невозможными, чудовищно жестокими способами, такими как «множественные смертельные пулевые ранения» или «прыжки под колеса грузовиков». Беседы с семьями этих женщин помогали ему чувствовать себя полезным, будто он мог еще хоть что-то сделать, несмотря на то, что в случае Шонды он был бессилен.

На третью годовщину смерти Шонды в ее деле наметился неожиданный прорыв. Отстраненный от службы сержант Ланс Педерсон покончил с собой в гараже брата. Задушил себя. Перед смертью он написал Браунам письмо, в котором сообщил, что их дочь была изнасилована двумя солдатами из лагеря «Мохаве» — Майклом Симмонсом и Дэвисом Грином. Он не знал, причастны ли они к ее убийству. Но изнасиловали Шонду они. Все это знали.

Родители Шонды передали письмо армейским следователям. Симмонса и Грина, к тому времени уже частных граждан Лос-Анджелеса, допросили, но никаких доказательств и улик, свидетельствующих о том, что Шонда вообще была изнасилована, тем более изнасилована этими гражданами, обнаружено не было. Даже генетическая экспертиза для сравнения материалов с анализами, взятыми у подозреваемых, не была проведена. Официально: «пулевое ранение, умышленно нанесенное самой себе».

В отчаянии родители Шонды разместили имена и фотографии Симмонса и Грина на веб-сайте «Памяти Шонды». «Что, если они изнасилуют кого-то еще? — сокрушалась мать Шонды. — Что, если совершат еще одно убийство?» Симмонс и Грин угрожали подать в суд и даже наняли адвоката. Но процессу не суждено было состояться.

Доктор Браун сидел в гостиной и молча смотрел новости: кадры воздушной съемки с транспортной развязки, фотографии окровавленных мешков, видео из интернета с блюющим Фоксом. Доктор Браун знал, кто был в этих мешках. Он просто знал. Ведь накануне вечером он получил электронное письмо с прикрепленным видеофайлом. Видеопризнанием. Симмонс и Грин рассказывали о том, что они сделали с Шондой, в мельчайших подробностях. Не оставалось никаких сомнений, что они были виновны. Видео напомнило доктору Брауну о кадрах, что делают террористы-смертники. За мужчинами висел американский флаг, они смотрели прямо в камеру округлившимися от ужаса глазами и говорили. Они знали, что счет их жизни идет на минуты.

* * *

Уже больше недели прошло с моей встречи с Джулией в «Уголке красоты». Она хотела, чтобы я прислала ей электронные адреса каждой девочки, что когда-либо писала Китти. Точнее, те адреса, к которым мне открылся доступ с тех пор, как я начала работать на Китти. А их было не менее пятидесяти тысяч. Когда я спросила Джулию, зачем они ей, она сказала, у нее есть на то свои причины. «Это для хорошего и благородного дела, — сказала она. — Но лучше, если ты не будешь знать подробностей. Тогда тебе не придется лгать».

Я знала, что у меня могут быть большие проблемы, если я передам ей адреса. А проблемы мне были не нужны. Я могла потерять работу и медицинскую страховку, что конкретно сорвало бы мне операцию мечты. Я всеми силами пыталась забыть о просьбе Джулии. Прислать ей адреса было для меня делом пяти минут, но я не могла поступить так безрассудно. И все же я не могла выкинуть из головы нашу встречу. Джулия, Лита и книга Верены Баптист лопнули пузырь моей повседневной жизни.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я разогрела порцию лазаньи из индейки (230 ккал) и включила телевизор, поставив тарелку на журнальный столик перед собой. По телевизору шел новостной блок Шэрил Крейн-Мерфи. Она обсуждала убийство Симмонса и Грина; каждый канал считал своим долгом осветить подробности этого дела. Вид транспортной развязки и окровавленных мешков уже начал мне надоедать.

— Заслужили ли они такую ужасную смерть? — спрашивала с экрана Шэрил Крейн-Мерфи. Когда она говорила, то смотрела прямо в камеру, будто в дверной глазок, открывающий ей с ее столика в Нью-Йорке обзор на всю Америку. «Я вижу тебя, зритель. Я одна из вас». — Что ж, как глубоко верующий человек, я считаю, что любое убийство — это страшный грех. И все же мне не жаль этих негодяев. Можете осуждать меня.

Шэрил Крейн-Мерфи напоминала пожилого политика, такого дедулю в костюме и с зачесом, прикрывающим лысину; вот только она была женщиной, а зачес был скорее… метафорический. Волосы у нее были короткие и русые, зачесанные и налаченные так, что прическа походила на безе — жесткие снаружи, полые внутри. В разговоре она имитировала просторечную манеру.

Я уныло пролистывала каналы в надежде найти что-нибудь, не связанное со смертью двух насильников, и попала на один из каналов «Остен Медиа» — Китти давала интервью. От Китти невозможно было скрыться.

— Я уже показывала вам, как позировать на фотографиях, чтобы бедра казались стройнее, — щебетала она. — А теперь поговорим, как удачно скрыть…

Я вновь переключила на Крейн-Мерфи:

— Должен быть принят закон о том, чтобы любого военнослужащего, уличенного в изнасиловании, кастрировали — без анестезии! Серьезно, мне стоит баллотироваться в Конгресс.

Я поедала лазанью, наблюдая, как Шэрил Крейн-Мерфи вращает безумными глазами и стучит кулаком по столу. Внизу экрана ярко-желтой лентой проплывала надпись «Срочное сообщение». Шэрил поправила свой наушник и объявила, что стали известны предварительные результаты вскрытия Симмонса и Грина: у обоих мужчин в глотке обнаружили одинаковые, туго свернутые в трубочку крошечные клочки бумаги. «Дженнифер». Вот и все, что там было написано.

— Что еще за Дженнифер? — спросила Шэрил Крейн-Мерфи.

От одной только мысли о бумажных посланиях в глотках мертвецов меня затошнило; я отодвинула тарелку. Я выключила телевизор и потянулась к телефону, чтобы позвонить маме. Мы разговаривали раз в пару дней. Если я не звонила, она начинала волноваться.

— Что за Дженнифер? — раздалось в трубке вместо приветствия. Мама никогда не пропускала новостной блок Шэрил Крейн-Мерфи. — Я тебе не рассказывала, что твой отец хотел назвать тебя Дженнифер? Тогда каждую третью девочку звали Дженнифер.

Она продолжала обсуждать преступление, рассказала мне, как несколько часов стояла в ужаснейшей пробке в тот день, когда нашли тела. Я лишь что-то согласно мычала в ответ. С тех пор как Делия переехала в дом для престарелых, мама жила одна в доме на Харпер-лейн. Я понимала, что ей там очень одиноко. Я всячески призывала маму и Делию продать дом и избавить нашу семью от этого каменного мешка с тусующимися вокруг него гляделами. Несмотря на мои бесконечные «Подумайте, как выгодно можно продать бывший дом Мирны Джейд. Особенно сейчас!», убедить мне их не удалось. Они были очень привязаны к этому месту. Для них это был дом родной. Читая книгу Верены, я столько раз в своих мыслях переносилась на Харпер-лейн, что мне начало казаться, будто я только-только уехала оттуда, хотя я не переступала порог дома Мирны Джейд уже четыре года.

— У меня тут своя тайна, — прервала я мамину болтовню об изнасилованиях и убийствах и изложила ей слегка отредактированную версию последних событий моей жизни. Мне необходимо было рассказать все вслух другому человеку; убедиться, что я не схожу с ума. Я решила умолчать о том, с чего все началось, — история Литы была слишком уж странной, — но я рассказала маме об «Уголке красоты», о Джулии Коул и ее просьбе.

Долгое время в трубке была тишина, пока, наконец, мама не протянула недоверчиво:

— Ты все придумала?

— Что именно?

— Все. Этот «Уголок красоты». Он и вправду есть под башней «Остен Медиа?»

— Вообрази себе Мэдисон-сквер-гарден, только под землей. С пола до потолка заполненный косметикой.

— Честно, даже не представляю, во что ты ввязалась.

— Ни во что я не ввязывалась. Они просто… нашли меня.

— Что такого ужасного случится, если ты дашь Джулии эти адреса?

— Эм… Меня уволят.

— Я спросила — ужасного. Увольнение оттуда — скорее праздник, а не похороны.

Мама была против моей работы на Китти. «Старушечка-побрякушечка» — так мама называла Китти. Мама хотела, чтобы я продолжала писать, стремилась к писательской или журналистской карьере. Случайно приоткрыв для мамы «дверцу» в тему обсуждения моей карьеры (точнее, отсутствия карьеры), я постаралась поскорее эту «дверь» захлопнуть. Я сказала, что сама решу, что мне делать. Потом ей расскажу.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросила мама, уловив, что я хочу сменить тему.

— Ты это о чем?

Уточнять имело смысл. Как и читать между строк. Каждое мамино слово имело скрытый смысл. «Ты себя хорошо чувствуешь?» могло переводиться как «Ты принимала сегодня Y?», «У тебя депрессия?», «Тебя не посещали суицидальные мысли последние несколько дней?». Мама всегда волновалась. Поэтому она настаивала на таких частых телефонных звонках.

— Ты ведь регулярно выходишь на свежий воздух?

— Мам, я хожу на работу в кофейню каждый день.

— Я не об этом. Ты ходишь гулять? В парк, в кино…

— Конечно, — отрезала я.

Мы обе знали, что я лгу.

Закончив разговор, я глубоко вдохнула. Мне понадобилась пара минут, чтобы вернуться в мою нью-йоркскую жизнь — подойти к столу, включить компьютер, уныло взглянуть на знакомые символы на экране. Разумным, ответственным выбором было бы навсегда забыть о просьбе Джулии, но меня не покидало странное чувство, что все это ведет меня к чему-то новому, интересному, подальше от этой квартиры и этой жизни. Вон из диорамы.

Я скопировала электронные адреса в таблицу, все пятьдесят две тысячи четыреста семь адресов. Количество меня поразило. Я подумала о тысячах страниц, которые написала за эти годы, о том, что могла бы найти лучшее применение таланту слова. Пока файл с таблицей загружался, я беспокойно барабанила пальцами по сенсорной панели ноутбука, совсем как Лита когда-то по своим коленкам. Когда файл загрузился, я нажала «Отправить». Письмо улетело на почту Джулии, ничего уже не вернуть.

Через несколько минут я получила ответ:

От: JuliaCole

Кому: PlumK

Тема: Re: список

Спасибо за таблицу. Скоро я снова свяжусь с тобой.

А пока с тобой встретиться хочет Верена Баптист.

Дж.

* * *

Верена Баптист встретила меня на пороге суматошного (а то и сумасшедшего) дома из кроваво-красного кирпича. «Добро пожаловать в «Дом Каллиопы», — сказала она, не объяснив ни кто такая Каллиопа, ни почему дом так называется. «Ты дочь Юлайлы Баптист!» — хотелось воскликнуть мне, когда я увидела ее; просто для того, чтобы доказать самой себе: я все-таки здесь, рядом с живым человеком.

«Дом Каллиопы» на самом деле состоял из двух объединенных таунхаусов перед небольшой полоской травы на Тринадцатой улице, между Шестой и Седьмой авеню, в Вест-Виллидж. Зайти в «Дом Каллиопы» — все равно что оказаться в чьем-то чреве. На тебя словно давят кроваво-алые стены; в рубиновой гостиной душно, в карминовой комнате тесно, всюду стоят столы, за которыми сидят женщины — работают, копаются в бумагах, болтают друг с другом, а любая плоская поверхность завалена стопками книг и документов. Было темновато, несмотря на люстры, свисающие с потолка. Красного потолка.

Сама Верена совсем не вписывалась в такое окружение, будучи высоким и стройным существом с белой кожей и светлыми волосами, лучом света в темном царстве. Когда она пожимала мне руку, я боялась, что сломаю ей пальцы; такими тонкими и хрупкими, словно спички, были ее косточки. Я ожидала большего внешнего сходства с Юлайлой Баптист, но не увидела пластилиновой, среднеамериканской королевы красоты. Никто бы не догадался, что эта женщина — дочь Юлайлы. В голосе Верены ощутимо проскальзывал южный акцент, единственное, что отличало ее от среднестатистического ньюйоркца.

— Это место поначалу пугает, уж я-то знаю, — сказала она, как будто извиняясь, — но такой цвет стен уже был, когда я въехала. Я решила ничего не менять.

Кивая, я все так же всматривалась в комнату с множеством письменных столов; женщины, работавшие там, не обращали на меня никакого внимания.

— Так это жилой дом или офис? — спросила я, продолжая оглядываться по сторонам: каждый раз, поворачивая голову, я замечала что-то новое. Например, стоящий на шкафу для документов стеклянный колпак отражал красный цвет стен, что и не сразу можно было разглядеть под колпаком большой цветок орхидеи.

— И то и другое.

Верена объяснила, что она живет в этом доме, который также служит ей офисом. Большинство женщин приходили сюда на работу каждый день, но некоторые жили здесь с ней.

Она рассказала, что с двадцатых годов по семидесятые годы прошлого века дом принадлежал католической благотворительной организации, которая устроила здесь приют для незамужних несовершеннолетних беременных девушек. Которых выгнали из дома или которые сбежали сами. Тех, кому некуда больше было идти со своей бедой. Девочки жили здесь во время беременности, а когда рождались дети, малышей отдавали на усыновление в религиозные семьи, так что юные матери больше никогда не видели своих детей. Тогда девушки покидали дом на Тринадцатой улице и возвращались в мир внешний, будто ничего не случилось. Ничего, о чем они могли бы рассказать без опаски.

Верена услышала историю дома от риелтора, когда они вместе приходили осматривать его, — и сразу же поняла, что должна его купить. В начале семидесятых католическая благотворительная организация перестала существовать; в восьмидесятые и девяностые у дома были другие хозяева, пока десять лет назад его не приобрела Верена. Но стены дома всегда сохраняли этот пугающий кроваво-алый цвет. Я спрашивала себя, не напоминали ли эти стены несчастным девушкам непришедшие месячные: отсутствие красного, предзнаменование гибели. Грех. Страшный суд.

Я последовала за Вереной в гостиную. Волосы Верены были подвязаны тонким шарфиком с цветочным узором, ее длинные светлые локоны скрывали узел и хвостик шарфа. На ней был голубой сарафан чуть выше колен с огромными карманами, надетый поверх простой белой хлопчатобумажной футболки. Карманы сарафана были набиты всякой всячиной — ручками, клочками бумаги. От одежды веяло кондиционером для белья — тем цветочно-химическим запахом, которого нет в природе. Верена была простой и опрятной, кем-то вроде веселой и беззаботной девушки, которая играет в теннис в рекламе тампонов. Вот только она была уже далеко не девушкой. Прочитав ее книгу, я поняла, что Верене скоро стукнет сорок.

Я шла за ней, наблюдая, как ее бедра, обтянутые голубой тканью, плавно покачиваются, как ее голые икры напрягаются и расслабляются при ходьбе; трудно было поверить, что это существо появилось на свет из чрева Юлайлы Баптист. Малышка Верена уничтожила стройную фигуру матери, стала первым семенем в каменистой почве, взрастившей империю «Баптист». Ведь именно семя и превратилось в «бомбу, взорвавшуюся через девять месяцев». Тело Верены можно было выставлять в музее как часть американской истории.

Верена привела меня на кухню. Стены здесь также были красными. Большую часть комнаты занимал огромный круглый дубовый обеденный стол, по кругу которого были плотно расставлены стулья. За столом на красной стене висела застекленная рама, в которой, приколотые к белоснежному шелковому фону, находились старые выцветшие джинсы, подколотые в коленях.

— Это не?.. — начало было я, но вовремя осеклась, не зная, уместно ли будет поминать покойную мать Верены.

— Да-да, знаменитые мамочкины гиганты. Те самые, из рекламы, — спокойно ответила Верена.

Я положила руку на стекло. У меня перед глазами вновь предстали все те ролики, в которых Юлайла прорывалась сквозь фотографии. Она никогда не была такой толстой, как мне казалось по телевизору. Ее джинсы-великаны не налезли бы сейчас на меня. Я приблизилась к стеклу, чтобы получше рассмотреть джинсы. Юлайла Баптист всегда была для меня не столько человеком, сколько мифологическим персонажем, идеологической фигурой. Но теперь я воочию видела ее джинсы. Рядом со мной стояла ее дочь. Я рассмеялась. Ничего не могла с собой поделать.

Верена налила мне стакан холодного сладкого чая (105 ккал) из кувшина и пригласила сесть за стол.

— Я когда-то была баптисткой, — сказала я, все еще глазея на легендарные джинсы.

— Та еще голгофа, правда?

— Хуже.

И я поведала Верене свою историю: как я увидела ее мать по телевизору, как вступила в ряды баптисток, как познакомилась с Глэдис и как женщины плакали, когда узнали о смерти Юлайлы.

— Ты, должно быть, ненавидела меня, — сказала Верена. — Я все еще получаю письма с угрозами и оскорблениями, хотя, казалось бы, десять лет прошло. «Вы отняли у меня мечту стать худышкой!» Вот что пишут. Меня угрожают убить чуть ли не каждую неделю.

Верена рассказала, что в первые несколько лет после того, как она закрыла клиники, рассерженные баптистки преследовали ее и угрожали. Они устраивали сходки и встречи по всей стране. На онлайн-аукционах можно было найти баптистские коктейли с истекшим сроком годности, как будто с годами они становились лучше, как хорошее вино. Некоторые откапывали где-то старые замороженные обеды, брошюрки, рекламки и прочие «сувенирчики», связанные с Юлайлой Баптист. Кое-кто дошел до того, что осквернил могилу Юлайлы: стамеской выскоблил с надгробия слова «любимая мама», видимо, в попытке уничтожить любую связь между канонизированной Юлайлой и грешницей Вереной, даже после смерти. Верена призналась, что меняла надгробие трижды.

Я спросила Верену, сидела ли она когда-нибудь на диете. Впрочем, для меня ответ и так был очевиден.

— Не-а, я могу есть все, что захочу, и не набирать при этом вес, — ответила она. — В этом я пошла в папочку. В детстве я безумно хотела быть толстой, жирной даже, типа «Выкуси, мама!». Мечтала опрокинуть стереотипы, развенчать мифы. Моя няня была толстой. Такой круглой, мягкой, милой. Мне всегда хотелось ее обнять. А обнимать маму было все равно что обнимать вязанку веток — только кости да острые углы.

— Но если ты никогда не была… — нет, я не могла произнести это слово. Я никогда не произносила «толстый» вслух, не говоря уже о слове на «ж» («жирный», а не то, что вы подумали!); ненавидела, как эти слова звучат. Я предпочитала эвфемизмы, вроде «полный», «пышный», «пухлый», даже «фигуристый» и «сдобная булочка». Однажды я описала себя как обладательницу размера одежды из четырех букв. Но никогда как «жируху». — Если ты никогда не была…

— Толстой, — вставила Верена.

— …тогда почему тебя так волнуют диеты? Зачем ты написала об этом книгу?

— Чтобы рассказать правду, исправить хотя бы часть вреда, который нанесла мамочка, если бы это было возможно. Моя семья сколотила состояние на несчастных, уязвимых, неуверенных в себе женщинах. Теперь это состояние принадлежит мне, и добыто оно нечестным путем. Осознание этого камнем лежит у меня на сердце. Когда я думаю об этом по ночам, мне становится плохо.

Я читала в интернете, что, по слухам, состояние Верены Баптист оценивается в двести миллионов долларов. Я хотела пошутить, что один кроваво-красный кирпичик — а то и два — в «Доме Каллиопы» принадлежат мне, но не стала. Верена выглядела подавленной. Она сказала, ее родственники негодовали, когда она выпустила книгу; некоторые близкие и сейчас не разговаривают с ней.

— Правда — путь одиночки. Но теперь это не важно. У меня новая семья. Лучше старой.

Верена сказала, что не собирается писать еще одну книгу, «Приключения в Диетлэнде» была ее первой и единственной. Сказала, что не видит себя писательницей, а скорее филантропом, активисткой. У нее был диплом психотерапевта, но она больше не практиковала.

Мне стало интересно, уж не пыталась ли Верена покопаться в моей голове, разложить меня по полочкам? Я все ждала, когда же она объяснит, почему пригласила.

— Ты работаешь вместе с Джулией?

— Боже, нет. Мы с Джулией познакомились на конференции несколько лет назад. Она интересуется моей работой и время от времени заходит поболтать. Была пару дней назад. Сказала, ее стажерка, Лена, кажется…

— Лита.

Я впервые произнесла имя девушки вслух.

— Точно, Лита. Джулия сказала, Лита хотела бы, чтобы я встретилась с тобой. И вот ты здесь.

— Это Лита дала мне твою книгу.

— И прекрасно, что она это сделала. Я всегда рада возможности познакомиться с интересными женщинами. Я как… коллекционер. Собираю интересных женщин.

Да, в ее доме и вправду было много женщин. Она потянулась через стол и ласково потрепала меня по руке. За последние годы ко мне мало кто прикасался, но я позволила это сделать Верене и Джулии.

Я рассказала Верене о том, как Лита шпионила за мной, и о том, как Джулия попросила прислать ей все адреса «девочек Китти».

— Какова история Джулии?

— Она живет в мире тайн, заговоров и интриг; хочет, среди всего прочего, разоблачить империю «Остен Медиа». Выматывающая и опустошающая работа, как по мне. Она надеется, ты поможешь ей нарыть компромат на Китти.

Так вот чего хотела Джулия. Но вряд ли я была идеальным человеком, чтобы копаться в грязном белье небожительницы индустрии моды. Я ведь даже не работала в офисе.

— Когда она сказала, что такая, как ты, пишет за Китти, мне захотелось с тобой познакомиться, — продолжала Верена.

— Такая, как я?

Я прекрасно поняла, что Верена имела в виду; меня сильно оскорбили ее слова.

— Люди наверняка критикуют Китти за то, что в ее штате, как и на страницах журнала, одни худышки. Ведь она могла бы заявить: «Эй, моя специальная помощница толстая!» Все равно что сказать: «Я не расистка, моя лучшая подруга черная!» Самое обидное, что она даже не хочет, чтобы ты работала в башне «Остен Медиа».

— Она сказала, отдел кадров предложил мне работать на дому, — вставила я.

— Ты и вправду в это веришь, изюминка?

Вместо того чтобы смотреть на Верену, я уставилась в окно: небольшой сад на заднем дворе окружали высокие деревья, прямо под окном цвели розы — красные рубины на зеленом полотне. Я подозревала, что и щеки мои в то мгновение были такими же красными. Я ощущала себя огромным китом, выброшенным на пляж из красного песка, уродливым фантасмагорическим существом в паноптикуме.

— Я не хочу так выглядеть, ясно? Я ненавижу свое тело. И совсем не нуждаюсь в том, чтобы мне напоминали, что люди обо мне думают.

— Это их проблемы, не твои. Ты такая, какая есть.

Я ничего не ответила, только челюсти сжала.

— Я сказала что-то не то? — растерянно моргнула Верена.

— Не люблю, когда меня называют толстой.

— Поня-я-ятно, — протянула Верена. — Извини, если обидела. Я не считаю, что избыточный вес — это плохо. Я думала, мы с тобой на одной волне, но теперь понимаю, почему Лита хотела, чтобы мы встретились.

— А я вот не понимаю. — Хоть Верена и извинилась, я все равно была расстроена. — Тебе-то легко говорить, что в избыточном весе нет ничего плохого. Попробовала бы сама жить так, как я.

У Верены была полная мать, но это не одно и то же. Я сообщила Верене, что очень скоро избавлюсь от лишних килограммов, что через несколько месяцев мне предстоит операция по снижению веса.

— Диеты не работают, ты сама так написала. Пришло время для меня сделать решительный шаг.

— Такой посыл ты вынесла из моей книги? — ахнула Верена. Не будь она от природы бледной, все бы краски точно исчезли с ее лица. — Ох, Плам, не делай этого. Не уродуй себя. Я прошу тебя подумать еще раз.

«Началось», — подумала я. Еще одна худышка, вроде мамы, пытается меня отговорить.

— Все решено, — твердо сказала я.

— Единственное отличие моей матери от хирурга, который будет тебя оперировать, — это то, что у моей мамы не было медицинской лицензии. И то, и то — мошенничество.

Краска выступила на ее бледных щеках. Она собиралась сказать что-то еще, но сдержалась. Вместо этого положила обе ладони на стол и глубоко вдохнула. Сразу можно было понять, что она из тех, кто старается не терять самообладания, что бы ни происходило. Известие о моей операции огорчило ее. Я следила за ней: мрачные мысли морщинами проступали на лбу, и я словно чувствовала, как из этих мыслей выкристаллизовывается некое решение. Внезапно лицо ее просветлело. Она выпрямилась и взглянула мне прямо в глаза:

— А как ты собираешься платить за операцию?

Я сказала ей, что моя страховка покрывает часть суммы. Оставшиеся семь тысяч долларов, которые я буду должна, заплачу как-нибудь сбережениями или возьму кредит.

— А что же насчет послеоперационных расходов? На новую одежду, на пластику. Ты ведь понимаешь, что одной операцией дело не ограничится. Если стремительно похудеешь, кожа будет свисать с костей. Добавь сюда еще всякие медицинские процедуры, если возникнут осложнения.

Я уже начала покупать одежду, но знала, что Верена права насчет пластических операций и других расходов. Я еще раз повторила, что как-нибудь найду способ заплатить за все.

— Давай заключим сделку, — предложила она. — Я дам тебе двадцать тысяч долларов. Ты ведь была баптисткой, значит, платила взносы и покупала помои, которые они называли едой. Учитывая боли, страдания и недомогания, плюс проценты, я должна тебе двадцать тысяч.

Я хотела было рассмеяться, думая, что она шутит, но ее серьезный пронизывающий взгляд говорил об обратном.

— Двадцать тысяч — это много денег для тебя, для меня же это сущие крохи, — добавила Верена.

— И что я должна сделать?

— Я хочу, чтобы ты серьезно подумала о том, нужна ли тебе операция. Сделанного не воротишь. Если что-то пойдет не так, это погубит тебя.

— Я уже взвесила все плюсы и минусы.

— Я имела в виду, подумать об этом немного в другом ключе.

Что ж, мне все равно необходимо было заключение психолога — этого требовали врач и страховая компания. А Верена была дипломированным специалистом, хоть и не практиковала больше. Видимо, Верена подумала о том же самом.

— Мы могли бы встречаться в течение нескольких следующих недель, — предложила она. — Я буду давать тебе задания, которые помогут понять, правильный ли ты делаешь выбор.

— Какие задания?

— Ничего особо сложного. Если ты в конце концов решишься на операцию, я подпишу заключение и дам тебе деньги. Если решишь не делать операцию, я отдам тебе деньги. Ты выигрываешь в любом случае.

— Разве платить своей пациентке не против правил?

— Правила меня не интересуют. Да, не думай обо мне как о психотерапевте. Воспринимай меня как… дочь Юлайлы Баптист. Помнишь, когда ты стала баптисткой, ты принесла «Клятву баптиста». Ты стала частью семьи.

Я помнила. При других обстоятельствах я бы обрадовалась двадцати тысячам — даже в мечтах я не воображала себе, что кто-то даст мне такую сумму, — но все казалось таким нереальным, даже пугающим. Всего несколько недель назад я и представить себе не могла, что буду сидеть под рамкой с великанскими джинсами Юлайлы Баптист и разговаривать с ее печально известной дочерью. А привела меня сюда Лита. Я думала, она просто шатается за мной по окрестностям, но она вела меня. Вперед или назад? Это еще предстояло узнать.

— Я ощущаю ответственность за бывших баптисток, — сказала Верена. — Все из-за чувства вины.

— Нас по всей Америке много.

— Я знаю. Но одна из вас сидит здесь, прямо передо мной. Плам, я не прошу тебя подписать контракт кровью. Ты можешь изменить решение в любое время.

Я подумала о том, что смогу позволить себе на двадцать тысяч. Это же все равно что в лотерею выиграть. Я понимала, что Верена будет делать все возможное, чтобы отговорить меня от операции.

— Хорошо, почему бы и нет? — согласилась я, решив ей подыграть.

— Отлично, — просияла Верена. — Мы назовем это «Новая программа баптисток». Первоначальная программа не увенчалась успехом, но на этот раз все будет по-другому. «Новая программа баптисток» полностью преобразит тебя, я обещаю.

* * *

Закат

Каждый день на третьей странице газеты Daily Sun появлялось цветное изображение на всю полосу — фотография полуголой девицы. Британская газета, которая публиковала интервью премьер-министров и помогала избирателям определиться с кандидатами на выборах, десятки лет печатала фотографии молодых девушек с обнаженной грудью. Эти «девочки с третьей страницы», как их любовно называли, иногда после этого становились успешными моделями или строили карьеру в реалити-шоу. Некоторые из них в итоге погибали от рук бывших парней или ревнивых любовников, но ведь такое может случиться с каждой девушкой. На протяжении многих лет проводились вялые кампании без особого энтузиазма, чтобы запретить подобные фотографии в газете, но ни одна из кампаний ничего не добилась.

Новоиспеченный генеральный директор подразделения газет и журналов в «Эмпайр Медиа», женщина лет сорока — первая женщина на этой должности за все время существования компании, — представляла собой новое поколение, однако, как и ее предшественники-мужчины, традиционно продолжала публиковать фотографии девушек на третьей странице и игнорировала все поступающие на эту рубрику жалобы. «Эмпайр Медиа» владела газетами и телеканалами в Соединенном Королевстве, США, Гонконге и Австралии. «Солнце «Эмпайр Медиа» никогда не померкнет», — любил говаривать основатель компании. Генеральный директор знала о том, что произошло в Лос-Анджелесе с Симмонсом и Грином — газеты и новостные каналы «Эмпайр Медиа» освещали это событие по полной. «Кто такая Дженнифер?» — спрашивала нас первая полоса Daily Sun. Генеральный директор по-своему симпатизировала Дженнифер, кем бы она ни была, ведь загадки и тайны всегда хороши для газетного бизнеса. И все было прекрасно, пока… однажды утром генеральный директор не получила известие о том, что ее брат-близнец и его маленький сын были похищены по пути в Шотландию. Прошло несколько дней перед тем, как похитители вышли на контакт — до этого гендиректор и ее семья не знали, чего от них хотят похитители. Когда же требование, наконец, пришло, оно показалось смехотворным. Гендиректор не смогла сдержать хохота. Похитители не требовали выкуп. Они хотели, чтобы гендиректор положила конец «клубничке» на третьей полосе. Вернее, они требовали перемен… «Больше никаких голых сисек, — читалось в записке, подписанной Дженнифер, — мы хотим хуи!»

«Дилетанты, — подумала гендиректор, — не понимают, с кем связались». Ее невестка не находила места от страха и гнева и требовала, чтобы золовка дала похитителям то, чего они хотели. Гендиректор же воспринимала ее как избалованную, испорченную, неуравновешенную женщину, не имеющую деловой хватки. «Мы будем вести переговоры, — отрезала она, не поддаваясь на мольбы невестки, — просто так не сдадимся». «У них мой муж и ребенок! — не унималась та. — Опубликуй столько членов, сколько они потребуют!»

Гендиректор, несмотря на свою любовь к брату, отказалась. В компании она всячески оправдывала репутацию «железной леди» и не могла дать слабину, особенно в такой сложной ситуации. Быть женщиной нелегко в мире, которым заправляют мужчины. Гендиректор и лондонская полиция ожидали дальнейших сообщений от похитителей. И дождались… в виде скальпа со светлыми волосами в ламинированном бумажном пакете, который доставил почтальон. В семье гендиректора все были блондинами, но судмедэксперты установили, что скальп, судя по характерным залысинам, принадлежал ее брату-близнецу, а не племяннику.

На следующий день на третьей полосе Daily Sun не было сисек. Вместо этого на странице красовалась фотография мужчины с ничем не прикрытым членом. Каждый день после этого на третьей странице публиковались мужские фотографии с членами, как и требовали похитители.

«Дикари!» — единственный комментарий, который официально дала генеральный директор относительно этих преступников. Снятый с жертвы скальп убедил ее, что похитители — американцы.

Стоило сиськам на третьей полосе смениться членами, жалобы лавиной накрыли редакцию газеты: от правозащитных организаций, родителей и даже политиков с требованием убрать неприличные фотографии. Продавцы многих газетных киосков стали прятать с прилавков выпуски Daily Sun, чтобы ненароком никого не обидеть, и доставали их только по требованию покупателей. Которых, к слову, становилось все меньше и меньше. В течение первой недели тираж газеты пришлось сократить вдвое — многие партнеры просто отказывались закупать газету, даже брать ее в руки отказывались. В ходе опросов в средствах массовой информации мужчины признались, что им стыдно читать газету. «Я не гомик!» — заявил один из опрашиваемых. Гендиректор понимала, что пенисы — огромная угроза ее бизнесу. Пикантные фотографии женщин всегда сходили компании с рук. Женщины знали свое место, с мужчинами все было не так просто.

Пока члены продолжали появляться на третьей полосе Daily Sun, продолжались и поиски похитителей. Вся ситуация подробнейше освещалась в СМИ — руководители «Эмпайр Медиа» были тесно связаны с городской полицией, парламентом и Службой безопасности. Под подозрение попали все американки с именем Дженнифер, проживающие в Соединенном Королевстве.

Одна такая Дженнифер через спутниковую связь приняла участие в программе Шэрил Крейн-Мерфи. Дженнифер Чу, тридцатидвухлетняя уроженка Сиэтла, училась в магистратуре Лондонской школы экономики на кафедре международных отношений. Женщину сутки держали в полицейском участке и допрашивали.

Шэрил Крейн-Мерфи сидела за своим столом в Нью-Йорке. На лацкане ее пиджака можно было заметить прямоугольный значок со «звездами и полосами».

— Не самые лучшие времена для Дженни-американок, не так ли? — спросила она в камеру, обращаясь одновременно и к Дженнифер, и к зрителям.

— Все равно что искать иголку в стоге сена, — согласилась Дженнифер Чу. — Они хоть понимают, сколько нас по всей Великобритании? Дженнифер — одно из самых распространенных женских имен.

— Вопрос, который всех нас очень сильно волнует — а говорю я сейчас от лица моих американских зрителей, — что, черт возьми, у вас там в Великобритании происходит? У вас и вправду там в ежедневной газете печатают фото обнаженных леди?

— Уже не печатают, — ответила Дженнифер Чу, сдерживая торжествующую улыбку. Она рассказала, что когда впервые приехала в Лондон, была шокирована не только откровенными фотографиями в самой обычной информационной газете. Знаменитые красные телефонные будки пестрели объявлениями об услугах проституток, а в любом газетном киоске или угловом магазинчике продавцы не только не прятали порножурналы на отдельных полках в глубине, но выставляли их на витрины и продавали наряду с самими ходовыми изданиями. «Этот город — как один большой квартал красных фонарей! Я знаю, что похитители жестоко обошлись со своей жертвой, но своим требованием они оказали городу огромную общественную услугу».

А пока фаллосы так и продолжали представать взору читателей Daily Sun, похитители обратили внимание уже на следующую цель. Townsend’s была крупнейшей в Великобритании сетью газетных киосков и магазинов журналов — точки были разбросаны везде: на каждом вокзале, у входа на станции метро, в торговых центрах и аэропортах. На витринах красовались обычные модные журналы, журналы по декору и обустройству быта, финансовые издания и желтая пресса. Но и здесь невозможно было скрыться от мужских журналов: хотя их и не выставляли на главные витрины, но лежали они на уровне глаз, где любой мог их увидеть, даже не на самых верхних полках. На обложках обычно две, а то и три девушки поглаживали едва прикрытые соски, обнимали и ласкали друг дружку, целовались.

После скандала в «Эмпайр Медиа» руководство Townsend’s получило угрожающую записку от Дженнифер, которую полиция сочла достоверной. Дженнифер требовала изъять все мужские журналы из торговых точек Townsend’s и заменить их на мягкую гей-порнографию. Руководство Townsend’s не стало тянуть и приняло незамедлительные меры. Киоски и магазины заполнили журналы с мускулистыми, загорелыми обнаженными красавцами с безволосыми, блестящими от масла торсами и выпирающим из трусов мужским достоинством (в тех случаях, если на моделях вообще были трусы!). Мужчины на обложках дерзко поигрывали со своими сосками и прикрывали рукой (quasi) пенис.

После такой реновации киоски и магазины Townsend’s заполонили девушки и женщины. Было непривычно и забавно видеть на прилавках изображения обнаженных, возбужденных мужчин. Для женщин все это походило на комнату смеха в парке развлечений, для мужчин же — на королевство кривых зеркал, где все было не так, как должно быть. Вернее, не так, как было прежде. Мужчинам неудобно было теперь ходить в магазин за газетами и журналами, ведь они неизбежно там сталкивались с хихикающими и поглядывающими с ухмылкой женщинами. Бизнесмены в костюмах от Armani пытались вести себя достойно, проходить мимо рядов и стеллажей с гордо поднятой головой, но это было сложно со всеми этими мужскими ягодицами, торсами и лукавыми взглядами с обложек, так и говорящими: «Трахни меня! Обладай мной!»

Вскоре и весь Лондон запестрел изображениями сексуальных мужчин с неприкрытой мольбой «Трахни меня!» во взгляде. Больше угроз похищений и убийств от таинственной Дженнифер — меньше изображений женских тел по всему городу. Чувственные мужские губы, торсы, ноги, накачанные руки, ягодицы мелькали на билбордах, в рекламах в метро и на автобусах — достаточно, чтобы скрасить день любой проходящей мимо девушке. Раньше на обложках как мужских, так и женских журналов изображались женщины, теперь их место заняли мужчины. Лондон на глазах преображался: почти с каждого рекламного щитка, стены объявлений, да и просто с любой поверхности, на которую можно было что-то налепить, на горожан смотрели не безупречные модели со смоки айс или фигуристые красавицы, а мужчины и молодые парни. Обычный лондонец, предполагаемый зритель всего это, больше не был зрителем. У города появились зрительницы.

Лондон и раньше страдал от наплыва туристов, но после преображения город заполонили женщины из других стран: все хотели вживую посмотреть, что и как тут происходит. Но были у реновации и непредвиденные последствия. В Лондоне должен был состояться следующий саммит «Большой восьмерки», но мировые лидеры выразили недовольство происходящим в городе. Президент Франции неодобрительно отозвался об одной рекламе на британском телевидении, в которой мужчина мыл волосы новым шампунем с цветочным ароматом. Актер в рекламе так увлекся процессом, что, массируя намыленную голову, издавал вздохи удовлетворения и стоны удовольствия. «Глобальные вопросы и мировые проблемы не будут восприниматься серьезно в такой обстановке», — прокомментировал президент Франции. Другие мировые лидеры поддержали его, и саммит «Большой восьмерки» был перенесен из Лондона в Берлин.

Вскоре после этого был взят в заложники имам мечети в Ист-Энде. Пока его держали в плену, во все городские СМИ было разослано видеообращение, в котором имам призывал богобоязненных мусульман (мужчин!) носить на глазах повязки. «Это неправильно, что женщины должны скрывать тела и лица от мужских взглядов. Кто от этого страдает больше: женщины, совершившие гнусное преступление, просто родившись женщиной, или мужчины, которые относятся к женщинам как к собственности? Если вас оскорбляет вид непокрытой женщины, оставайтесь дома или наденьте на глаза повязку. А еще лучше — залейте глаза кислотой. Тогда вы больше не увидите того, что так сильно вас оскорбляет».

Был ли Нью-Йорк следующей целью? Это все хотели знать.

* * *

Мы с Вереной сидели на скамейке напротив Остен-тауэр, наблюдая, как рабочие возводят бетонные ограждения.

— Защита от взрывов бомб, — протянула Верена, откусывая приличный кусок от своего сэндвича. — Им известно больше, чем нам.

События в Лондоне только начали разворачиваться, поэтому неудивительно, что вскоре поползли слухи о том, что по эту сторону Атлантики под угрозой находилась империя «Остен». Прищурив глаза, я взглянула на сверкающую серебром башню. Если «Остен Медиа» — следующая цель таинственной Дженнифер, то рассиживаться на скамейке перед главной цитаделью империи было не очень-то хорошей идеей, но Верена захотела сама посмотреть, не происходит ли там чего, и пригласила меня провести с ней обеденный перерыв.

— Нет, ты только послушай, — вновь заговорила Верена и зачитала отрывок из свежего номера New York Daily, который кто-то оставил на скамейке: — «Во внутренней переписке сотрудников империи «Остен Медиа», часть которой по неизвестной причине утекла в сеть, можно откопать множество любопытных деталей. В частности, основатель империи Стэнли Остен поручил редакторам девяти модных журналов убрать из готовящихся выпусков все упоминания об оральных половых актах, назвав это «разумной предупредительной мерой в такие неспокойные времена». В ответ на эту новость известная компания по продаже женского белья V******** S***** пригрозила отозвать рекламу из нескольких изданий «Остен Медиа», включая молодежный журнал Daisy Chain».

Верена засмеялась, вырвала статью из газеты и положила в карман. Она уже прикончила сэндвич, свой же я держала в руке, все еще завернутый в вощеную бумагу: тунец с салатом и помидорами на ржаном хлебе. Я была голодна; на завтрак я съела только небольшую порцию овсянки (105 ккал) и зеленое яблоко (53 ккал). Уже прошло полдня, но я не спешила приступать к сэндвичу. В моей руке он был словно кирпичик в бумаге, что скрывала под собой тонны майонеза и сотен пять, а то и шесть, калорий.

— Вообще, мне не следует смеяться над всем этим, — сказала Верена. — Ненавижу жестокость, насилие и разрушение. Мои родители погибли в мясорубке из огня, осколков стекла и раскаленного металла.

Я представила, как языки пламени пожирают гигантские джинсы Юлайлы Баптист.

Верена отложила газету и уставилась на сэндвич:

— Ты что, так и не собираешься его есть?

— Это не входит в мою программу.

— Забыла, что ты теперь следуешь «Новой программе баптисток»? Повторяй за мной: «Никакого взвешивания и подсчета калорий!»

— Никакого взвешивания и подсчета калорий, — как попугай повторила я. За двадцать тысяч я готова была повторять все, что она попросит.

— Вот теперь другое дело. По «Новой программе баптисток» можешь есть все, что только захочешь.

— С таким подходом твой бизнес долго не продержится, — хмыкнула я.

— Ты знаешь, что индустрия снижения веса в истории самая прибыльная из обреченных на провал по определению?

— Знаю, читала в твоей книге.

Верена встала и направилась к угловому ларьку, чтобы купить шоколадный батончик. Сегодня на ней была выцветшая туника и джинсы; светлые волосы заплетены были в свободную, немного небрежную косу. Множество сотрудниц «Остен Медиа» спустились со сверкающих высот и разбрелись по ларькам с едой и кафешкам, чтобы «пощипать травку» в окружении простых смертных. Что ж, даже гламурным красавицам нужно питаться. Мне не нравилось сидеть там, где они все время проходили; но больше всего я боялась столкнуться с Китти. Когда я всматривалась в толпу, разыскивая Китти, какая-то женщина опустилась рядом со мной на скамейку. Она была закутана в бежевый тренчкот, несмотря на то, что сегодня было чудовищно жарко, а на небе не наблюдалось ни единого облачка. Глаза женщины скрывали большие черные солнцезащитные очки, а к уху она прижимала серебристый смартфон.

— Я не говорю с тобой, но говорю с тобой, — вполголоса произнесла женщина.

— Что? Вы… это мне?

— Конечно, тебе.

Женщина на долю секунды приподняла очки; я узнала Джулию. Она вновь опустила очки, отвернулась и, глядя в противоположную сторону, все еще не отнимая смартфон от уха, спросила:

— Сплетни про Китти есть?

Увидеть Джулию при свете дня было все равно что встретить привидение.

— Почему ты спрашиваешь меня?

— Ты теперь мой информатор. Мне нужны сплетни. Это ради благого дела.

Я не сказала, что знаю о планируемом разоблачении империи «Остен», — я знала тайну Джулии и была рада, что она не знает, что я знаю.

— У меня есть ее список идей для грядущих выпусков.

— Супер, — обрадовалась Джулия. — Перешли мне.

Это была не просьба, почти приказ.

— Как дела у Литы? — спросила я. Я думала о Лите и Джулии как о напарницах, хотя и никогда не видела их вместе.

— Она наконец вернулась к работе. Знаешь, она немного непредсказуемая.

Как ни странно, я скучала по Лите. Она появилась из ниоткуда, всюду следовала за мной по пятам, а потом просто исчезла. Я хотела и в то же время не хотела увидеть ее снова.

Верена вернулась с шоколадкой; она хотела было обнять Джулию, но та побледнела, отшатнулась, встала и обвела нас отсутствующим, невозмутимым взглядом, все еще прижимая телефон к уху.

— Меня не должны видеть рядом с вами, особенно с тобой, — негромко сказала она, указывая носом туфли на Верену. Она притворилась, что разговаривает по телефону, — улыбалась и шевелила губами, хотя с них не слетало ни единого звука. Наконец, она сказала: — Мне пора. У меня конференц-звонок с западным побережьем по поводу карандашей для губ, — и в следующую же секунду скрылась в толпе.

— Бедняжка, паранойя когда-нибудь сведет ее с ума, — сказала Верена, все еще мониторя взглядом бетонные ограждения. Когда я попросила ее рассказать мне побольше о Джулии, она выложила, что всего сестер Коул пять, и у всех имена начинаются на «Дж»: Джулия, Джози, Джиллиан, Джасинта и Джессамин. Изначально их фамилия была «Коулмуж», но они убрали суффикс «муж». Все сестры работали в СМИ или в индустрии моды, все пятеро под прикрытием, как Джулия.

— Они как сектантки, заговорщицы, — хмыкнула Джулия. — Живут в мансарде одного здания в Трайбеке[15]. Вещие сестрички. Как ведьмы из «Макбета», только тех было три.

В душе шевельнулась холодная скорлупка страха, когда я подумала об электронных адресах. Но я постаралась выбросить эту мысль из головы. Будет лучше, если вообще не буду знать, для чего Джулии адреса. «Тогда тебе не придется лгать».

— Я не должна тебе этого говорить, — продолжала Верена, — но ни у одной из сестер Коул нет груди. Их мать умерла от рака молочной железы, когда самой младшей из сестер было два. У всех у них генетическая предрасположенность к онкологии, так что, когда каждой из них исполнялся двадцать один год, они одна за другой в качестве профилактики согласились на радикальную мастэктомию[16].

Я вспомнила, как невольно заглянула под блузку Джулии еще в «Уголке красоты»: я видела вытатуированную у нее на грудной клетке розу с шипами. Джулия была в бюстгальтере, так что я не заметила отсутствия грудей.

Осторожно, чтобы не раскрошить сэндвич, я оторвала корочку от ломтика ржаного хлеба и медленно прожевала. Затем не удержалась и вытащила не испачканную майонезом помидорку из-под листа салата и положила на язык. Затем еще одну. Откусить кусочек от сэндвича и насладиться тунцом как подобает я боялась. Дома я часто ела тунца, но всегда с обезжиренным майонезом. Настоящий майонез был другим. Стоило мне вкусить нормальной еды, я не могла остановиться. Я хотела большего. Целыми днями я ходила вокруг еды на цыпочках, как ходят вокруг люльки спящего младенца, боясь ненароком разбудить. Одно неверное движение — ребенок просыпается, начинает кричать и плакать. С голодом точно так же. Стоит ему проснуться, он начинает истошно орать, и есть лишь один способ заткнуть его.

— Если ты все равно собираешься делать операцию, то почему не ешь вкусности, которые любишь? — спросила Верена. — После операции ты сможешь есть только детские пюрешки, и то совсем чуть-чуть. Почему бы не наслаждаться жизнью, пока не наступил тот самый день?

— Врач сказал, я должна придерживаться диеты, иначе коррекция веса потом будет затру… О боже, это Китти, — выдохнула я, заметив в толпе знакомые змеиные кудри. Я отвернулась, сгорбилась и закрыла лицо руками. Стокилограммовой женщине невозможно было раствориться в толпе по определению, но я пыталась.

Когда Верена заверила меня, что Китти уже ушла, я подняла глаза и увидела, как огненный затылок Китти исчезает за стеклянными дверьми.

— Как, по-твоему, Китти относится к тебе? — спросила Верена, но я сказала, что не хочу говорить о Китти.

— Баптистка не боится смотреть правде в лицо.

— Нужна мне эта Китти! После операции я даже не буду на нее работать. Мне на нее плевать.

— Плевать, говоришь? Ты целыми днями притворяешься ею и пишешь от ее лица. А стоит ей появиться в нескольких метрах от тебя, шарахаешься. Я бы сказала, она — важная часть твоей жизни. А теперь я хочу, чтобы ты отчетливо произнесла вслух, что, по-твоему, думает о тебе Китти.

Вновь взглянув на сверкающую башню, я представила себе Китти в ее залитом солнечным светом кабинете на тридцатом этаже. Как бы она ни улыбалась мне, я всегда чувствовала, что противна ей. Но мне легче было не думать об этом.

— Давай, — подстегивала Верена. — Дай волю чувствам, загляни глубоко в себя. Если уж я смогла в печати разнести в пух и прах свою мамашу, то и ты сможешь.

Я провела пальцем по сэндвичу, даже под хлебом чувствуя подушечкой холод тунца. Я жаждала вонзить зубы в бутерброд. Но вместо этого я обратила весь голодный гнев на Китти.

— Если бы Китти или любой другой женщине из редакции Daisy Chain предложили выбор — выглядеть как я или лишиться руки, ноги, почки, жизни и далее по списку, — они, вероятно, выбрали бы смерть или расчленение, — выдавила из себя я. — Теперь довольна?

— Почти. Продолжай.

— Та башня Остен, поднимающая в небеса, подобно бобовому стеблю, вместо волшебных бобов производит журналы, книги и телешоу, рассказывающие женщинам, как избежать превращения в такую, как я. Я — самый страшный кошмар любой американки. То, с чем они борются всю жизнь — сидят на диетах, занимаются спортом и делают пластические операции. Все ради того, чтобы не выглядеть как я.

— Продолжай-продолжай.

— Китти не хочет даже, чтобы я работала в офисе. Я — воплощение всего, что она так ненавидит.

Говорить было больно, но так приятно.

— Ты — та самая внутренняя толстушка, которая живет внутри Китти. Такие, как Китти, питаются болью и страхом. Она как пиявка или нефтеналивной танкер в Мексиканском заливе. Высасывает из тебя все соки.

— Я предпочитаю не думать об этом. Просто не замечаю, и все.

Если не обращать на что-либо внимания, поздно или рано это перестает быть для тебя реальным.

— Ты о многом предпочитаешь не думать. Скажи: «жир»!

— Я не люблю это слово.

— Знаю, что не любишь. Поэтому ты и должна сказать его вслух.

— Жир, жир, жир, жир, жир, — заладила я, выбрасывая недоеденный сэндвич в урну рядом со скамейкой, куда он приземлился с еле слышным шуршанием бумаги. — Обедать с тобой совсем не весело.

— Быть баптисткой никогда не было весело.

Верена захотела посмотреть, где я живу, так что мы поехали в Бруклин на метро. Меня совсем не радовала перспектива приглашать Верену к себе, но это было лучше, чем сидеть на скамейке у Остен-тауэр и гадать — взорвут — не взорвут.

Она не ожидала, что у меня будет такая большая квартира. Я сказала, что она принадлежит двоюродному брату мамы, журналисту в постоянной командировке. Я объяснила, что выросла в доме его матери на Харпер-лейн. Название Харпер-лейн прозвучало чудаковато и старомодно, хотя дом и находился в Лос-Анджелесе. О Мирне Джейд, призраке детства, я умолчала. Верена была психотерапевтом, и я не спешила подавать ей на блюдечке такой лакомый кусочек информации о моем прошлом.

«Сдается мне, это и есть официальное начало «Новой программы баптисток», — думала я и задавалась вопросом: когда же Верена начнет копаться в моей голове и раскладывать мои чувства по полочкам? Форма заключения психолога от страховой компании лежала на столе прямо перед носом Верены, но я сомневалась, что моя новая знакомая подпишет ее вот прям так сразу. Верена выразила желание сначала осмотреть квартиру. Я ждала, когда начнется «допрос», и взволнованно обводила взглядом комнату — не лежит ли на виду что-нибудь, что выявит мои потаенные страхи и желания. Почти полгода в моей квартире не было гостей, только арендодатель заходил пару раз. Моя квартира была только моей обителью, тайным местом, убежищем, настолько личным, что пахла только мной. Я обиделась: и на Верену — за то, что она напросилась ко мне, и на себя — за то, что поддалась уговорам.

Верена спросила, может ли она осмотреть мою спальню; я кивнула, полагая, что убрала всю свою тайную одежду в шкаф, но стоило Верене только приоткрыть дверь, я сразу же заметила через проем поясок, висящий на ручке комода. Зачем такой, как я, изящный поясок, наверняка подумает она. Но хуже было то, что поперек моей кровати небрежно лежало алое платье, как кровавая рана на белом одеяле. Платье принесли утром; я опаздывала, поэтому быстро раскрыла пакет, разложила платье на кровати, полюбовалась секунду и забыла о нем.

Верена, конечно, заметила его; невозможно было не заметить эти алые волны ткани, такого же манящего и одновременно пугающего цвета, как стены в ее доме. Она ничего не сказала, только склонилась над фотографиями в рамке, что стояли на комоде.

— Эта женщина похожа на тебя, — произнесла она, указывая пальцем на фотографию бабушки и ее сестры на набережной в Атлантик-Сити. — Если сделаешь операцию, больше не будешь похожа на нее, — добавила она, выпрямившись.

— Она умерла еще до моего рождения, — как бы небрежно бросила я, а втайне понадеялась, что Верена все же будет чувствовать себя ужасно.

Она ничего не ответила и вернулась в гостиную. Мы сели на диван, она достала из сумки блокнот и спросила, можно ли ей делать записи во время разговора. Она напомнила мне Литу — с блокнотом и ручкой наготове, вознамерившаяся изучать меня. Все эти новые знакомые, казалось, находили меня крайне занимательной. Я передала Верене заключение, которое ей нужно было подписать перед операцией, но она положила его под обложку блокнота, даже не взглянув. Сказав, что хочет мне что-то показать, она полезла в сумку, достала оттуда пузырек с какими-то таблетками и поставила его на журнальный столик между нами. Она объяснила, что ее коллега Руби на днях вернулась из Парижа, где и приобрела эти таблетки. Руби называла их «Отуркенриж»[17], но это не было их официальным названием. «Отуркенриж» были диетическим препаратом, говоря точнее — препаратом для подавления аппетита. Они продавались во Франции уже два года.

— Я пила подобные таблетки, — сказала я. — Они не работают.

— Эти работают. Когда Руби была во Франции, она разговаривала с людьми, которые их принимали, — опрашиваемые потеряли много веса и совсем не хотели есть.

Верена также сообщила, что препарат производила американская компания, которая решила сначала выпустить его во Франции, так как не могла сразу же получить одобрение от Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов в США.

— Они и вправду помогают? — спросила я, изучая этикетку на пузырьке: надписи были на французском.

— Никакого чувства голода, вот что они дают. Отсутствие потребности. Искоренение желания поесть. Ты бы хотела их принимать?

— Я бы попробовала.

Тогда Верена признала, что у нее от проверенного источника из Франции есть свидетельства того, как у некоторых людей, которые принимали этот препарат, развились опасные для жизни осложнения. В частности, их кровеносные сосуды сужались настолько, что люди не могли дышать; сосуды душили их изнутри. Фармацевтическая компания отрицала какую бы то ни было связь этих осложнений с продуктом, а клинические испытания препарата в Соединенных Штатах уже завершились.

— Если бы препарат был доступен в Америке, а ты бы не собиралась делать операцию, ты бы стала его принимать, зная обо всех опасностях?

Если бы я знала, что таблетки действительно работают, я бы улетела в Париж первым же рейсом. Но вслух я, естественно, этого не сказала.

— Вполне возможно.

— Но почему?

— Потому что мне не нравится быть голодной. Я хочу, чтобы голод ушел.

Верена черканула пару строк в блокноте и убрала таблетки обратно в сумку. Затем она выпрямилась, закинула ногу на ногу и молча уставилась на меня. Она хотела, чтобы я начала рассказывать про себя — я знаю, как работают психотерапевты.

Вместо вступления я выпалила:

— Меня не домогались. — Я подумала, что лучше сразу это озвучить. — Врачи всегда предполагают, что ко мне приставали мужчины и поэтому я т… такая. Меня не домогались и не насиловали; просто хочу, чтобы ты знала.

Я говорила, а в голове слышала насмешливый шепот девчонок из школы: «Кому в голову придет насиловать ее?!»

— Понимаю, — кивнула Верена. — Твой избыточный вес не является следствием какой-то глубокой психологической травмы. Ты говоришь со мной, помнишь? На днях я была на конференции, где рассказывали, что жир защищает женщин от нежелательного внимания со стороны мужчин. «Женщины носят жир подобно броне!» — выдал известный психотерапевт.

Я представила себя Жанной д’Арк, которую играла в третьем классе в сценке на уроке всеобщей истории.

— Но я всегда была такой. С самого начала.

— Как твоя бабушка, знаю. Давай двигаться дальше.

И снова тишина. Она ждала, что я расскажу еще что-нибудь. Я вспомнила об алом платье на кровати. Я знала, что она его видела. Я решила, что будет лучше, если я сама подниму эту тему.

— Платье на кровати мое, — сразу выболтала я, будто слабонервный преступник, прижатый к стенке. — То есть оно для меня.

Не было смысла врать, что это подарок для кого-то другого.

— Ты покупаешь одежду, которую сможешь носить после операции?

— У меня целый шкаф, — кивнула я.

— Я не удивлена. Ты веришь, что внутри тебя заключена худышка, которая жаждет, чтобы ее освободили.

— Ты сейчас говоришь как Юлайла.

— Ты впитала в себя ее идеологию, не так ли?

И снова в сознании всплыла худенькая Юлайла с великанскими джинсами в руках. Та-дам!

— Как зовут ту худенькую женщину, которая заключена под всеми этими слоями жира?

— Она не отдельный человек, она — это я. Ну или будет мной. Скоро.

— Хорошо-хорошо, но давай все же дадим ей имя.

Я хотела было фыркнуть, но потом вспомнила, как, еще будучи подростком и последовательницей Юлайлы Баптист, думала о будущей себе как об Алисии.

Алисия — я, но не я.

— Думаю, мы можем называть ее Алисией, — ответила я. — Это мое настоящее имя.

— Хм… Настоящее имя для настоящей тебя, — протянула Верена и перевернула страницу блокнота. — Что сможет делать Алисия, чего не может Плам?

Я сразу же вспомнила про свой первый день в качестве баптистки и про дневник «Когда я похудею, я…ТМ». С тех пор как я встретила Верену и прочла ее книгу, воспоминания о прошлом всегда накрывали меня неожиданно, и каждый раз — взрывной волной. Им не было места в моей жизни. Я хотела, чтобы они покинули меня.

Но Верена от меня не отставала, и мне пришлось ответить, что Алисия смогла бы спокойно шагать по улице, и никто бы не смотрел на нее косо, не смеялся бы над ней и не говорил гадости.

— А что люди говорят Плам?

Мне нравилось думать о Плам как о другой женщине, которая скоро превратится лишь в неприятное воспоминание из прошлого, не более того.

— Говорят: «Сядь на диету!», «Похудей!». Ржут как кони, хрюкают и мычат, когда она проходит мимо. — Она? И все же, когда я говорила, я говорила про себя. — Несколько недель назад я переходила улицу, и водитель крикнул мне из окна: «Хорошо, что я не врезался в тебя, жиртрес! Мою машину тогда можно было бы сразу сдавать в металлолом!» Все повернулись, чтобы посмотреть, кому он кричит. Все смеялись.

— И что ты отвечаешь людям на такие грубости?

— Ничего. Я просто притворяюсь, что не услышала их или что меня это не задевает.

Если не обращать на что-либо внимания, поздно или рано это перестает быть для тебя реальным.

— А в твоей… настоящей жизни что бы произошло?

— Они бы все получили по заслугам.

— Как?

— Боль. Страдания. Смерть.

— Спасибо за честность. Люди часто отпускают про тебя грубые шуточки?

Я сказала ей, что всячески стараюсь избегать ситуаций, в которых подобное могло бы произойти. Но мне все равно нужно было выходить из дома. Каждое утро перед тем, как открыть дверь, меня охватывал страх.

— А чего именно ты избегаешь? Поконкретнее, пожалуйста.

— Вечеринки, клубы, бары, пляжи, парки развлечений, самолеты.

Я поделилась с ней, что уже четыре года не летала на самолете. Один раз мужчина, сидевший рядом, попросил, чтобы его пересадили на другое место, так как мои телеса расплылись по его креслу. У меня не всегда получалось застегнуть ремень безопасности на животе, и каждый раз было стыдно просить у стюардессы удлинение. Тому были причины: стюардесс такие просьбы иногда выбешивали. Однажды вылет самолета задержали из-за того, что для меня не нашлось подходящего удлинителя; я готова была провалиться сквозь землю от стыда, в то время как остальные пассажиры хотели поскорее уже подняться ввысь. Стюардесса в хвосте самолета так разозлилась, что спросила у бортпроводниц в носу по громкоговорителю: «Вы уже нашли удлинитель ремня безопасности для леди в кресле 28B?» Все пассажиры разом обернулись в мою сторону. Недовольные взгляды, бормотание и шепотки продолжались минут двадцать, пока наконец на другом самолете не был найден подходящий удлинитель. Люди жаловались, что опоздают на стыковочные рейсы. Я предложила встать и покинуть самолет, но мне не разрешили, так как мой багаж был уже зарегистрирован и погружен. Это был последний раз, когда я летала.

— Мама прилетает в Нью-Йорк, если хочет видеть меня.

— А твой отец?

— Папа не может позволить себе поездку в Нью-Йорк. Я не видела его пять лет.

— Сможет ли Алисия навещать отца?

— Алисия сможет поехать куда только захочет. — На секунду я даже разозлилась на будущую худую «я». — Теперь ты понимаешь, почему мне нужна операция? Неужели не видишь?

— Вижу-вижу, — промычала Верена, чирикая что-то в блокноте. Я хотела, чтобы она ушла. Я уже решилась на операцию. Не было никакого смысла опускаться в эти темные глубины унижения и ненависти к себе.

— Что еще Алисия сможет делать, чего не можешь ты? — упорствовала Верена.

— Да всё! — огрызнулась я. — Она не будет все время одна, ей не придется целыми днями торчать в квартире, она сможет путешествовать и наряжаться в красивую одежду, у нее будет работа, которую она любит, и она сможет закатывать вечеринки и устраивать званые ужины!

Последний пункт, должно быть, прозвучал глупо, но я всегда мечтала устроить званый ужин со свечами на бутылках из-под вина — оранжевый и красный воск изящно стекает по стеклу, по капельке, как цветной сталактит.

— Что еще? — Верена все копала и копала воображаемой лопатой внутри меня, пока не задела нервный ствол.

— Алисию бы любили, — тихо промолвила я наконец.

Я не хотела этого говорить, но она вынудила. Я прекрасно понимала, что именно до этого она и докапывалась. И теперь сказанное повисло между нами огромным грозовым облаком стыда, таким плотным, что я не видела ничего за ним.

— А Плам не любят? — невозмутимо продолжала Верена.

Я сказала ей, что родители любят меня, но я хочу большего.

— Так, теперь поговорим о мужчинах, — вставила Верена. — Или тебе больше нравятся женщины? Или и те и другие?

— Мужчины, — сказала я. — А что с ними?

— Ты хочешь состоять в отношениях с мужчиной?

— Когда-нибудь.

— Когда ты станешь Алисией?

— Да.

— Надеешься выйти замуж?

— Когда-нибудь.

— Завести детей?

— Когда-нибудь.

— Когда это «когда-нибудь» наконец настанет, вот веселуха-то для тебя будет!

Я смотрела на ее бледное лицо с идеальной кожей, на котором не дрогнул ни один мускул, но в глазах ясно читалась насмешка. Она думала, что может осуждать меня, но она и пяти минут не продержалась бы в моем теле. Я промолчала. Хмурая. Сердитая.

— Я хочу, чтобы ты подумала вот о чем. Что, если ты никогда не сможешь стать худой? Что, если не будет никакого «когда-нибудь»? Что, если твоя настоящая жизнь идет прямо сейчас и ты живешь ею?

— Не живу.

— А если живешь? Что, если это и есть твоя настоящая жизнь? Быть толстой. Такой, какая ты есть.

— Тогда я бы не хотела больше жить! — Как только слова сорвались с губ, я поняла, что мне не следовало этого говорить. — Я не суицидница! — поспешно добавила я.

— Я и не думала ничего такого, — сказала она и, помолчав пару секунд, добавила: — Ты принимаешь какие-нибудь препараты по рецептам?

Я рассказала ей о тридцати миллиграммах Y — каждый вечер, еще со времен колледжа.

— Довольно сильное средство. Кто тебе его выписывает?

— Просто мой обычный врач.

— Общей практики?

Я кивнула, Верена нахмурилась. Она хотела знать, почему я начала принимать Y. Очевидно же, что из-за депрессии, но она спросила, какое событие депрессию спровоцировало. Я сказала, что не хочу оживлять в памяти эти события, да и было это давно. Я пересказала ей сокращенный вариант.

— Из-за парня. В колледже. Не так уж серьезно.

— Это не могло быть несерьезно, если причинило тебе такую боль. Что он натворил?

— Он меня отверг, — выдавила из себя я. Она хотела знать, почему. Я наклонилась и принялась теребить ремешок сандалии. — Я ему нравилась, но он боялся связываться со мной, — пробормотала я, уставившись в пол.

— Боялся? Почему? Ты мне не кажешься страшной.

— Его друзья засмеяли бы его, если бы он встречался со мной.

— Типичный кретин, — фыркнула Верена.

— У меня был из-за этого нервный срыв.

Я вспомнила о библиотечном окне, испуганной библиотекарше и о тех днях, когда не могла перестать плакать. Верене я об этом не рассказала.

— Почему ты не нашла себе другого парня, не такого кретина?

— Для меня не было других мальчиков.

— Глупости. В колледже всегда много парней.

— Для кого-нибудь вроде тебя — да, но не для меня. Таким, как я, редко выпадает возможность построить романтические отношения.

— А-а-а, — протянула Верена, откинувшись на спинку дивана. Она спросила, до сих пор ли он мне небезразличен.

— Его зовут Тристан, — сказала я. — И нет, я о нем больше не думаю.

— Тогда почему продолжаешь принимать Y?

— Не хочу снова провалиться в глубокую бездну.

Она хотела знать, какой была моя личная жизнь после Тристана, и я призналась, что личной жизни у меня нет и не было.

— Что, если бы ты сейчас завела парня?

— Мне сейчас не нужен парень.

Тогда Верена поинтересовалась, будет ли Алисия принимать Y.

— Алисии не нужен Y, — ответила я. Неужели не очевидно?

Я надеялась, Верена начнет собираться домой. Я никому не признавалась в таких вещах. В следующий раз, когда мы встретимся, я не смогу поднять на нее глаз от смущения.

Но вместо того чтобы уйти, Верена попросила стакан воды. Я была плохой хозяйкой, совершенно не привыкшей к гостям. Промочив горло, Верена снова завалила вопросами, только на этот раз она сосредоточенно проводила подушечкой указательного пальца по краям формы заключения психолога. «Наконец-то!» — беззвучно возликовала я. Она хотела знать, почему я решилась на операцию. Я вспомнила тот день, когда позвонила врачу, как и те обстоятельства, которые побудили меня позвонить, но с Вереной я этим не поделилась. Так что сказала ей общую дежурную фразу, что-то типа: «Пробовала все, ничего не помогает».

— Операция преобразит меня, — сказала я и невольно улыбнулась.

— Ты будешь истощена, не сможешь нормально питаться. Могут быть и другие серьезные побочные эффекты. Ты можешь умереть.

— От ожирения я тоже могу умереть.

— Если правильно питаться и заниматься спортом, то вес и размер не имеют значения.

— Я уже слышала все это от мамы. Я знаю, что ты против операции, но я все равно ее сделаю, вне зависимости от того, что ты скажешь. Я не позволю тебе забрать у меня мечту! — Однажды она уже забрала у меня мечту стать худышкой, закрыв баптистские клиники, а теперь, спустя столько лет, хочет отговорить и от операции. — Если ты не подпишешь мне заключение, я найду кого-нибудь другого, кто подпишет. И мне не нужны твои двадцать тысяч долларов, хотя ты и обещала мне их.

— Деньги ты получишь, — сказала она. — Я не разрушительница мечтаний, Плам. Но я и не возвожу мечты в культ. Ты мечтаешь, если можно так выразиться, выглядеть по-другому. Но по сути, ты хочешь стать нич… меньше.

«Идеология Диетлэнда — сделать женщину ничтожной, делая ее худой!» Да, я помнила эти строки из ее книги.

— Я просто хочу выглядеть как все.

— Ты живешь мечтою стать Алисией, не так ли? Ты сказала, что без возможности такого преображения скорее умрешь, чем останешься Плам.

— Я не это имела в виду.

— Ты не раздумывала ни секунды, когда я спросила тебя об этом.

— Просто сорвалось с языка.

— Но откуда тогда это взялось?

Вопрос так и повис в воздухе. Она встала, подошла к окну, постояла там немного, сосредоточенно что-то обдумывая, потом вернулась.

— Пришло время обсудить первое задание по «Новой программе баптисток».

— Постой-ка. Я думала, это и есть первое задание?

— Нет, сегодня я просто знакомилась с тобой. Теперь, когда я знаю тебя немного лучше, я хочу, чтобы ты подумала о том, чтобы снизить ежедневную дозу Y, а затем о том, чтобы вовсе бросить принимать этот препарат. Ты сказала, что Алисии он будет не нужен…

— Я еще пока не Алисия.

— Когда-нибудь я сделаю это, когда-нибудь у меня будет то. Вот и все, что я слышала от тебя целый день. Давай начнем объединять будущее и настоящее, совсем по чуть-чуть. Алисии не нужен Y, значит, и Плам не нужно его принимать.

— Не знаю, готова ли я к этому.

— Если ты не знаешь, готова ли стать Алисией, может, тогда и операцию делать не стоит? Вес после операции ты сбросишь стремительно. Ты должна быть готова уже сейчас.

В ее словах был смысл. Я часто думала о том, чтобы отказаться от Y, но всякий раз, когда я пропускала дозу, я просыпалась с таким чувством, будто кто-то вылил мне через уши мелассу[18] в мозг, склеивая все шестеренки и переключатели. Я объяснила это Верене.

— Вот поэтому и нельзя бросать такие сильные препараты, как Y, одним махом. Ты можешь урезать дозу вдвое и принимать половинчатую с месяц. Потом, может, четвертичную дозу. Если все пойдет хорошо, вскоре сможешь и полностью слезть с антидепрессантов. Подумай об этом, — сказала Верена, собирая вещи. Она дала мне визитку с контактными данными, красную, как стены в ее доме.

— Ты подпишешь мне заключение?

— До этого у нас еще много времени, — неопределенно протянула она. — Сегодня только первый день «Новой программы баптисток». А впереди этих дней еще очень много.

* * *

Когда Верена ушла, я почувствовала жуткую головную боль. Как будто и вправду ковырялась в моем мозгу, как мясник в куриной тушке. Я легла на кровать и обернула новое платье вокруг головы и шеи, словно это шарф. Нежная ткань приятно холодила кожу.

Я не ожидала, что Верена предложит мне отказаться от употребления Y. Впрочем, я и так не знала, чего ожидать от «Новой программы баптисток». Сначала казалось, что Верена шутила, но теперь я поняла, она настроена серьезно. Она не собиралась отдавать мне двадцать тысяч просто так. Но до нашего с Вереной разговора я не думала о розовых таблеточках антидепрессанта как о нити, связывающей меня с Тристаном и теми тяжелыми временами юности; но это было так. И Верена хотела, чтобы я разорвала эту нить.

Мы с Тристаном были просто друзьями, никогда чем-то большим; к двадцати одному году у меня до сих пор не было интимной близости с парнем. В начале выпускного года в колледже мы с Тристаном проводили так много времени вместе, что для других стали «теми двумя». Куда бы ни пошел один из нас, другой неизбежно следовал.

Я думала, между нами что-то возникло в те осенние месяцы. Тогда мне впервые показалось, я знаю, что такое любовь. Я всегда полагала, что для таких, как я, многое в этом мире огорожено невидимым забором; когда все вокруг говорили о свиданиях, отношениях и сексе, я знала, что это не распространяется на меня. Но полные границы изгнания я осознала лишь тогда, когда появился Тристан; у него получилось сделать так, чтобы я почувствовала себя частью того мира. Наконец я была такой, как все. Гуляя с подругой в студенческом книжном магазине, я теперь могла указать на красочную открытку с сердечками и пошутить, что хочу подарить такую Тристану. Приближалась осенняя ярмарка, и я думала, что мне наконец будет с кем пойти. Тристан больше всего на свете подходил на эту роль; он открыл мне врата в мир, прежде закрытый, — обетованную землю, о которой я даже не смела мечтать. Когда я видела, как парочки держатся за руки и целуются, я больше не чувствовала зла, обиды или зависти. Тристан еще ни разу не поцеловал меня, но я надеялась, что мы движемся в этом направлении. Предвкушение того, что Тристан желает меня, подарило мне доселе неведомую радость. Каждый день, просыпаясь, я думала, что не заслуживаю такого счастья, что никто не заслуживает.

Интимная связь у нас с Тристаном случиться не могла — в этом вопросе я была непоколебима. Я не хотела, чтобы он увидел меня без одежды; так что между нами всегда была черта, преступить которую я бы не смогла. Все, чего я хотела, — это чтобы он желал меня, прикасался ко мне. Иногда он держал меня за руку. Однажды я задремала на диване рядом с ним, прислонившись щекой к его белоснежной футболке, и он приобнял меня. Я жаждала большего — хотела, чтобы он поцеловал меня. Хотела, чтобы он хотел.

Но мечты остались мечтами. Тристан сказал, что мы не можем больше дружить, что это «невыполнимо». Мы вместе стояли на границе того чудесного мира, места желаний и прикосновений, но в последнюю секунду он отступил. «Ты не для меня», — пробормотал он, а потом и вовсе перестал со мной разговаривать.

Наша дружба закончилась, а он стал встречаться с девушкой, которая ходила со мной на курс истории. После нескольких месяцев дружбы со мной и создания чего-то, что так и не воплотилось в реальность, с той девушкой они сразу же начали держаться за руки, гуляя по кампусу, и целоваться у всех на виду и предаваться ласкам за закрытыми дверьми, ласкам, о которых я могла только мечтать. Это положило начало моему расстройству, которое достигнет апогея через пару недель, когда моя мама приедет в кампус, а доктор выпишет мне Y, но тогда я еще об этом не знала.

В самом начале нового семестра, в январе, я зашла в студенческую больницу во время сильного снегопада. Я предощущала, что со мной случится что-то плохое.

— Мне нужна помощь, — обессиленно прошептала я служащей в регистратуре. Она спросила, что со мной, но я не смогла найти слов.

— Ну? — равнодушно буркнула она; за мной уже образовалась очередь.

— У меня кровотечение, — выдавила из себя я.

Это было ложью, но описывало мою придавленность лучше, чем что-либо, что я могла придумать.

Ожидая приема, я думала, что все еще могу встать и уйти, но не знала, куда мне еще пойти. Мои друзья, может, и хотели бы помочь, но я не могла рассказать им о своих страданиях, они бы не поняли. Ведь между мной и Тристаном ничего не было; друзья сочли бы все ерундой. Но то, что мы с Тристаном были просто друзьями, было отнюдь не самым худшим. Между нами была черта, грань. И именно из-за этой грани я сокрушалась больше, чем из-за потери Тристана. Эта грань всегда будет здесь, даже когда Тристан останется в прошлом.

В смотровом кабинете я накинула на обнаженное тело больничную рубашку, медсестра взвесила меня и измерила давление. Пришел врач, послушал сердцебиение и помог правильно расположиться на столе для осмотра. Он ощупал грудь, там, где я представляла, меня бы трогал Тристан. Потом он сказал что-то малопонятное о шейке матки и раздвинул ноги. Я всегда избегала гинекологических осмотров, слишком смущаясь того, что мои интимные места будут на виду у других людей. Я приподняла голову и выдохнула: «Подождите».

— Просто ляг и расслабься, — сказал он тоном, который, по идее, должен был успокоить. Он дотронулся до половых губ холодной рукой в резиновой перчатке. Никто еще никогда не трогал меня там. Нога невольно дернулась, и я заехала врачу коленом по уху.

— Ведете половую жизнь? — невозмутимо спросил тот.

— Нет.

За изгибом живота я могла видеть лишь белесую макушку врача.

— Я собираюсь вставить гинекологическое зеркало. Может быть немного неприятно.

Я старалась не отводить взгляда от потолочных плиток, серовато-белых с разводами, как поверхность луны, но резко отвернула лицо и уткнулась щекой в прохладный бортик стола, когда врач что-то с силой втолкнул в меня, открывая то, что ощутилось мной как новое пространство. До этого «во мне» ничего не было, ни пениса, ни тампона, даже пальца. Мне показалось, что я изранена внутри. С Тристаном, а затем на приеме у врача, я почувствовала боль в таких местах, о существовании которых даже не подозревала.

— Расслабься, — проговорил врач. — Не зажимайся.

Когда доктор закончил осмотр, он оставил меня одну в кабинете, одеваться. После того как он ушел, я не смогла пошевелиться, разве что свела ноги вместе. Я чувствовала себя пришпиленной к столу, как еще живая бабочка на расправилке энтомолога. Слезы текли по лицу и исчезали в волосах. На стене кабинета висел плакат: беременная женщина в профиль с полупрозрачным животом, ее внутренности и плод походили на содержимое аквариума. Я представляла, что у нас с Тристаном будет ребенок, фантазировала о многом, что могло произойти между нами, хотя и знала, что это невозможно. Все, что могло быть между нами, — лишь грань.

Я попыталась встать, желая поскорее уйти, пока никто не заметил, что я плакала. Но когда я встала, ручеек крови потек по ноге до самых носков. Я доковыляла до стойки, где лежал рулон голубых бумажных полотенец, и попробовала вытереться. Когда я вернулась в комнату в общежитии, я сразу же пошла в душ: капли воды барабанили по спине, а я наблюдала, как кровь утекает в слив. Где-то внутри меня была кровоточащая рана. Она так и не зажила, но после того, как я начала принимать Y, я больше не чувствовала боли.

* * *

Первая пара

Самая известная в мире порнозвезда убита выстрелом в голову рядом с отелем на Таймс-сквер. Фотографии ее трупа появились на первых полосах всех утренних газет, даже самых солидных. После выстрела она упала и скатилась к канализационной ливневке — факт, о котором таблоиды решили умолчать. Если бы не дыра во лбу, с первого взгляда было бы не совсем очевидно, что она мертва. Остекленевший взор в никуда и приоткрытые губы — вполне стандартный кадр из большинства ее фильмов.

Стелла Крестт была звездой огромного масштаба, а не какой-то неизвестной девчонкой со Среднего Запада, чей плод сорвали еще до того, как он созрел, кому вдули во все щели и выбросили разлагаться в компостную яму. Стелла Крестт — ее имя словно клубок отсылок к Иисусу, распятию и всяким per aspera ad astra[19], — закрепила за собой успешную порнографическую карьеру серией фильмов «Шлюшка Стелла любит молочко», части 1–7; франшизу закрыли после того, как у Стеллы случился прямой разрыв промежности после многочисленных «двойного анала» и «двойного вага», как она это называла, которые ей пришлось выдерживать несколько дней подряд во время съемок седьмого фильма; женщина осталась с зияющей раной, нуждающейся в реконструктивной хирургии. «Мне почти пришлось отправить свою кисоньку в отставку!» — призналась она в интервью на радио, приравнивая это к изъятию игрового номера, как в спорте.

Ее новое влагалище (после операций и гименопластики[20]) было показано в фильме-возвращении под названием «Звездочке обрывают лучики, или Дефлорация Стеллы» — инсценировке (и реконструкции) ее изнасилования соседом в пятнадцатилетнем возрасте, режиссером которого выступил ее муж; фильм был награжден премией «Эдалт Филм Дайджест» — победил в номинации «Лучший анальный секс (без согласия)». Слепок ее нового влагалища был массово воспроизведен фабрикой в Маниле и запущен на рынке в качестве секс-игрушки. У Стеллы на веб-сайте была фотография филиппинской фабричной работницы в сеточке для волос: женщина держала в руках реплику «женских прелестей» Стеллы и улыбалась.

Стелла Крестт была международной звездой, чья слава вышла далеко за пределы порнографического мира. О ней сняли документальный фильм, который получил приз в Каннах. Она была лицом, а точнее, ногами и попой модного американского джинсового бренда Kiss Me Jeans, который, что характерно, выпускал одежду для девочек младшего школьного возраста. Благотворительный фонд «Помогите этим детям» привез ее в Гватемалу после оползня, где она раздавала мягкие игрушки деткам и ободряла их. Имя «Стелла» даже было в Гане именем номер один для девочек два года подряд. Люди, которые и знать не знали, что Стелла Крестт зарабатывала себе на жизнь, стоя на четвереньках, как собака, или уткнувшись в чей-то пах, слышали ее имя, даже если не помнили откуда.

После того как застрелили Стеллу Крестт, ее мужу тоже отправили пулю в лоб. Он разговаривал по мобильнику в конце квартала, не замеченный никем и сам никого не замечая. Когда пуля вошла в его голову, он упал на землю с гораздо меньшей театральностью. Все говорили, что он не очень-то публичный человек. На момент его кончины в органах на него лежало заведенное уголовное дело — его обвиняли в использовании несовершеннолетних актрис в серии фильмов «Скоро 18, или Вечеринка с ночевкой: Папочкина сперма близко».

«Волны скорби по Стелле Крестт и ее мужу Тревису прокатились вчера по Силиконовой долине», — говорилось в статье New York Daily. «Крестт и ее муж были известны в индустрии как «ППП» — «Первая пара порно». Они были нашими Артуром и Гвиневерой», — приводились в статье слова актера Реджинальда C*********.

Свидетели утверждали, что Стеллу застрелила женщина на мотоцикле. «Четкий выстрел!» — сказал один из свидетелей, когда у него брали интервью для теленовостей. Мужчина в бейсболке команды «Джетс» был допрошен у отеля, который все еще опоясывала желто-черная полицейская лента, будто горько-сладкая рождественская гирлянда. — «Она такая «бах!» — и выстрелила. Вот и все», — прокомментировал он. Казалось, он хотел добавить «Крутяк!» или другое подобное восклицание.

До выстрела, оборвавшего жизнь порнозвезды, появление Стеллы Крестт на тротуаре возле отеля вызвало сильное волнение среди туристов на Таймс-сквер. Толпы фанатов, жаждущих получить автограф, и фотографов, мечтающих запечатлеть лакомую Стеллу, настолько заполонили подъездную аллею перед отелем, что председатель Верховного Суда США, получавший в тот вечер награду в танцзале отеля, вышел из парадного входа и сел в ожидающую его машину совершенно незамеченный.

— Считаете ли вы, что настоящей целью убийцы был председатель суда? — спросил репортер у свидетеля.

— Не-не, — сказал мужчина. — Точно нет. Ниче не знаю о правосудии и таком всяком, но я вам грю, что тарахтелка остановилась прямо возле отеля, женщина нацелилась прямо на Стеллу и выстрелила. Точно женщина была.

Белокурую Стеллу застрелили, когда она отошла от толпы поклонников, зажатая, как начинка сэндвича, между двумя шкафоподобными черными мужчинами, которые были ее телохранителями. Следующим вечером социальные сети заполонили видео-трибьюты Стелле от ее поклонников — нарезки роликов, где она занимается сексом, вперемежку с кадрами ее мертвого тела. Но кто знает, может, это просто были скриншоты из ее фильма «*** меня, пока я не сдохну!».

* * *

«Новая программа баптисток», задание первое:

Отвыкание

Звуки «Шоу Нолы и Недры» (прямой эфир из Миннеаполиса) доносились из радиоприемника, а я лежала на кровати обнаженная, накручивая на пальцы потные завитки лобковых волос.

— У моего одиннадцатилетнего племянничка в комнате висит плакат со Стеллой Крестт, — сообщила Недра Фельдстайн-Дилейни.

— Да ну! — ахнула ее коллега, Нола Ларсон-Кинг.

— Ага. Моя сестра сказала, что у всех его друзей есть такие плакаты, и она не хотела, чтобы сын остался в стороне.

— Ох, Недра, меня просто тошнит от всего этого.

Я уловила отзвук мучений в степенном голосе Нолы, голосе уроженки Среднего Запада. Она всегда была эмоциональней своей соведущей.

Я взяла прохладный стакан с водой (0 ккал) с журнального столика; отпив глоточек, я поставила его на живот, прямо на пуп — черную дыру среди извилистых растяжек и глубоких бороздок. Снаружи кипел июль, и внутри моего тела, похоже, тоже был июль. Казалось, я спекаюсь изнутри. В комнате работал кондиционер, но толку от него было мало.

На следующий день после встречи с Вереной я урезала свою дозу Y вполовину. Верена была права. Алисия не зависела от антидепрессантов, и если я хотела по-настоящему стать ей, мне следовало бы делать больше шагов навстречу Алисии. В течение нескольких дней я испытывала гриппозные симптомы и задумывалась, уж не подхватила ли какую заразу, но Верена мне сказала по телефону, что это нормальные последствия симптома отвыкания. Она назвала это «Y-грипп». Как будто я какая-то наркоманка.

— Y не отпустит тебя просто так, но твоя готовность измениться и противостоять этому впечатляет, милая. Это очень важный шаг.

Она побуждала меня терпеть все проявления, но сказала, что если вдруг мне станет слишком плохо, я должна позвонить врачу и попросить малую дозу «Прозака» — он может облегчить абстиненцию. Я же думала, что еще одна доза медикаментов — это последнее, что мне нужно.

Несколько дней меня лихорадило, я была отрезана от всего мира — лежала в кровати, завернутая в одеяло. Иногда я начинала бредить и видеть странные вещи, которые точно не могли быть реальными: например, покойную бабушку, которую я никогда не знала, сидящую возле кровати. Меня бросало то в жар, то в холод. Мне было больно. Это продолжалось несколько дней. Когда мне стало немного лучше — я надеялась, что худшее уже позади, — я оставила кровать и перебралась в гостиную, чтобы лежать на диване, смотреть телевизор или слушать радио, чувствуя себя одновременно истощенной и налитой свинцом, чувствительной к прикосновениям и свету. Я не могла припомнить, чтобы когда-либо ощущала себя настолько убого; и все же странным образом я приветствовала эти симптомы почти с радостью. Они были неприятными, но являлись свидетельством перемен, через которые я проходила. Метаморфозы. Превращения из Плам в Алисию.

Несмотря на унижение, которое я испытала во время беседы с Вереной, я была благодарна ей за то, что она приблизила меня на шаг к моей новой жизни, хотя я и знала, что у нее были другие намерения. Говорить с ней было тяжело, мучительно, стыдно, но в какой-то степени… легко. Как будто я пусть не одним махом, но все же сбрасывала с плеч тяжелый груз.

— Отца Стеллы Крестт досрочно освободят из тюрьмы, чтобы он мог присутствовать на похоронах дочери, — ворвался в мои мысли голос Недры Фельдстайн-Дилейни.

Я не отвечала на сообщения «девочек Китти». Прошла по крайней мере неделя с тех пор, как я в последний раз заходила в аккаунт на сайте Daisy Chain. За те три года, что я работала на Китти, я с какой-то маниакальной дисциплинированностью подходила к этой работе, отдыхая от писем лишь в выходные, никогда не пропуская рабочий день. Я отвечала на письма даже тогда, когда болела. Я подозревала, что если хоть раз сорвусь и оставлю «девочек Китти» на время, я больше никогда не захочу к ним возвращаться.

Я вдруг испугалась, что Китти может узнать, что я отлыниваю от работы. У нее не было пароля к моей учетной записи, но ее айтишники без труда могли найти способ войти в аккаунт. Чувство тревоги возросло достаточно, чтобы отправить меня к компьютеру. Я села на деревянный стул, как и была, без одежды; мой низ тут же прилип, а обвисшие груди повисли над клавиатурой. На мониторе я видела свое отражение, но была слишком оцепенелой сейчас, чтобы испытывать к себе отвращение.

— Опрос, проведенный в прошлом году, показал, что большинство семилетних девочек знают о Стелле Крестт, но понятия не имеют, кто такая Марта Вашингтон, — вещала по радио Нола Ларсон-Кинг.

Как всегда, система сайта «Остен Медиа» не очень-то спешила меня логинить; песочные часы на экране крутились, пока я ждала. Этот ритуал помогал мне подготовиться к тому, с чем я столкнусь, когда увижу в ящике поток нескончаемых писем. Как в детективном сериале: вытаскивают труп и срывают простыню с изуродованного тела. Глубокий вдох и затем… ужас.

Письма хлынули водопадом. Их было больше тысячи. Вид тысячи писем, крики тысячи девочек в моих ушах. Я открыла первое, но так и не смогла сосредоточиться на содержании. «Привет, Китти. Мне страшно. Аборт. Бла-бла-бла». Так и хотелось написать HaleyBailey80 в ответ: «Почему ты спрашиваешь меня, Китти Монтгомери, делать тебе аборт или нет? Меня выгнали из Брауна!» Только после длительного перерыва в работе мне стала видна вся абсурдность того, что кто-то просит совета у Китти, а значит, и абсурдность моей работы.

— На прошлое Рождество моя восьмилетняя племянница попросила у Санты стринги, — жаловалась Недра Фельдстайн-Дилейни.

Я взглянула на следующие десять писем в очереди и поняла, что у меня нет сил даже открыть их. Только десять, не говоря уже о двух сотнях. Я прокрутила страницу до конца, выделила все письма и кликнула «удалить». Я подождала несколько секунд, чтобы понять, чувствую ли я вину, но я ничего не чувствовала.

* * *

«Новая программа баптисток», задание второе:

Противостояние

«Y-грипп» постепенно сходил на нет, но я все еще ощущала новые его проявления, такие как покалывание в конечностях, крошечные точные уколы электричества. Я ходила словно наэлектризованная — от стоп до кончиков ногтей на пальцах рук. Да и в целом я не чувствовала себя хорошо; я была отделена от жизни, словно воздух между мной и всем остальным стал стеклянной стеной.

Мою квартиру пропитывал затхлый запах пота и болезни — все равно что жить в стеклянной банке с запечатанной намертво крышкой. Я была в самом разгаре стирки постельного белья и одежды и готовилась, наконец, открыть окна, когда позвонила Верена и объяснила мне суть второго задания по «Новой программе баптисток». Она хотела, чтобы я начала бороться с людьми, которые пялились на меня и отпускали грубые шутки и всякие непристойности.

— Хватит игнорировать их, — сказала она. — Ответь им!

Я все еще тяжело переживала последствия первого адского задания, а Верена уже тут как тут со вторым.

— Зачем напрягаться? Я скоро уже не буду так выглядеть.

— Я считаю, тебе нужно постоять за Плам. Когда ее не станет, ты, может, будешь сожалеть, что так ни разу и не защитила ее.

Верена говорила о Плам так, будто ее собираются уничтожить, распылить. Внезапно в моей голове появилось видение падающего с крыши арбуза. Шмяк! — и розоватая мякоть расплескалась по тротуару.

— Если ты пытаешься отговорить меня от операции, то, напоминая мне, как сильно все меня ненавидят, ты вряд ли этого добьешься.

— Просто доверься самому процессу. Баптистка не боится идти на риск.

Я была рада, что мы говорим по телефону: так Верена не видела, что я закатила глаза. Не собиралась я ни с кем бороться. Единственный для меня способ выжить — существовать в пелене отрицания. И сорвать эту пелену, признать то, что происходит вокруг меня, было совершенно невообразимым. За все почти тридцать лет жизни я позволяла себе лишь изредка эту пелену приподнимать. Если не обращать на что-либо внимания, поздно или рано это перестает быть для тебя реальным. Тем не менее я сказала Верене, что попробую. Она никогда не узнает. Придумаю потом какую-нибудь пафосную историю, что-то вроде писем от «девочек Китти».

Двадцать тысяч скоро будут моими. Повесив трубку, я пролистала свои модные каталоги и заказала еще пару платьев.

Верена сказала, что процесс отказа от антидепрессантов займет больше месяца. Я не могла прятаться в квартире все это время. Я решила, что возвращение к нормальной повседневной жизни поможет мне справиться с дезориентирующими симптомами и вернет хоть какую-то стабильность в мою жизнь. Я собрала сумку и отправилась в кофейню, в первый раз за несколько недель. По пути я обдумывала второе задание. Если бы я решила противостоять кому-нибудь, далеко ходить мне не было бы нужды. Я подумала о том, что могла бы ответить тем парням, что вечно тусовались в конце квартала. Но на ум ничего не приходило, ни одной остроумной, меткой фразочки, которая поставила бы их на место. Слов было недостаточно. Вместо этого я представила, как парней сбрасывают на автостраду, совсем как тех мужчин из новостей, и грузовик или, может быть, автобус проезжает по ним, тесня к обочине, раздавливая их всмятку и пуская их отрезанные окровавленные головы катиться по дороге, как шары для боулинга.

«В твоей настоящей жизни что бы произошло?» — спросила меня Верена еще тогда.

Они бы истекали кровью.

В кофейне я уселась за любимый столик. За тем столом, где когда-то сидела Лита, две милые старушки лакомились одним куском чизкейка на двоих.

После столь долгого пребывания в четырех стенах в кофейне на меня будто лавиной нахлынули ощущения — звуки, запахи, океан света из множества окон, шум разговоров и визг машин. Я словно была жившим в пещере отшельником, наконец-то вышедшим на солнечный свет. Я долго возилась с застежкой на сумке от ноутбука — электрические разряды прокатывались по пальцам и беспокоили меня больше обычного. Я была еще слабой, неокрепшей, не готовой к внешнему миру.

Из радиоприемника в кофейне доносился голос Недры Фельдстайн-Дилейни:

— Настоящее имя Стеллы Крестт было Дженнифер Роза Смит.

Кармен была рада меня видеть, но в кофейне было много посетителей, так что мы не смогли поболтать; я принялась за работу. В прошлый раз я удалила накопившиеся в ящике сообщения, но каждый день приходили все новые и новые письма. Я открыла первое: «Привет, Китти. Думаю, у меня впч. Не знаешь, это смиртельна?» Я тупо смотрела на текст, так, как иные смотрят на картину, даже не пыталась читать его слева направо. Вроде бы и видела напечатанные символы, но совершенно не вникала в смысл слов. ВПЧ? О, это я знаю. Я могла бы открыть документы и скопировать в письмо нужные слова, но удалить девушку было проще.

С большим трудом я заставила себя кликнуть на следующее сообщение: «Привет, Китти. Это плохо, что я изрезала свои руки лезвием?» Я склонилась над экраном — мои глаза вровень с текстом. «Изрезала», «руки», «лезвием». Мазохистка. Я и раньше отвечала на письма мазохисток, чуть ли не каждый день, но никогда по-настоящему не задумывалась о том, каково это — истязать свое тело и находить в этом удовольствие. Теперь это казалось мне таким… неестественным. «Конечно, это плохо, — хотела написать я, — что за дурацкий вопрос?» Но это требовало слишком больших усилий, так что я просто удалила девушку. Я просмотрела следующие двадцать писем и удалила все. Раньше я была подобна участнице бега с препятствиями — быстро читала сообщения и так же быстро отвечала, независимо от того, насколько пустяковыми или раздражающими они были, — но после того, как я отрезала себя от этого на несколько недель, «Китти-часть» моего мозга, похоже, атрофировалась. Я не знала, что ответить этим девочкам, я хотела, чтобы они оставили меня в покое.

Кармен была единственной, по кому я скучала из своей повседневной жизни, и я безумно хотела с ней поболтать. Наконец, она села за мой столик, положила булочку с клюквой и апельсином (480 ккал). Она всегда приносила мне то, чего мне нельзя было есть. Юлайла Баптист называла таких «диверсантками», но я знала, что Кармен не специально. Я откусила крошечный кусочек, не чувствуя ни вкуса, ни желания съесть лакомство. Одним из следствий отказа от Y было полнейшее отсутствие аппетита — единственный, пожалуй, положительный побочный эффект.

Пока Кармен рассказывала о том, что за эти дни происходило в кофейне, я чувствовала, как электрические разряды пробегают по моим пальцам и выше, волны тепла, приятного и пугающего одновременно.

— С тобой все хорошо? — обеспокоенно спросила подруга.

— Все еще болею. Продолжай.

Я слышала ее слова, но для меня они были не более чем просто фоновой шум. Все, о чем я могла думать сейчас, — это о «Новой программе баптисток», наших беседах с Вереной и двух версиях меня — Плам и Алисии. Жизнь «в кофейне» мне больше не подходила. Это было все равно что продолжать ковылять в слишком узких туфлях.

Пока подруга говорила, мне в голову закралась мысль: «А что обо мне думает Кармен?» Подруга всегда была юркой, быстрой и миниатюрной, даже сейчас, с огромным животом. Парни на углу никогда бы не стали смеяться над ней. Она никогда не узнает, каково это — быть такой, как я. Я знала о грани, существующей между нами, грани, которая отделяла меня от большинства людей. Мне не нравилось признавать существование этой черты, но от этого она не исчезала. А в последние дни она ощущалась мною ярче всего.

Кармен вернулась к работе, и я осталась одна за столиком. Ногтем я выковыряла клюкву из булочки и слизала ягоду с пальца. Пока я это делала, краем глаза заметила, что женщина за соседним столом смотрит на меня так, как мне не нравится. Совсем не нравится. Может, я все же могу ей что-нибудь сказать?

Внезапно меня словно молнией шарахнуло, а левый глаз задергался. Я положила булочку на стол и закрыла глаза, ожидая, что тик пройдет. Когда я открыла глаза, женщина все еще смотрела на меня.

— На что пялитесь?! — вдруг рыкнула я. Мой собственный голос прозвучал для меня так незнакомо.

По радио Нола Ларсон-Кинг объявила:

— Мою сестру зовут Дженнифер.

Пусть я и понимала, что со мной происходят перемены, я все равно продолжала приходить в кофейню. Я просматривала сотни писем и удаляла их. Я не понимала, зачем вообще читала их, если все равно собиралась удалить. Может быть, я играла в Бога, выслушивала молитвы. Даже не отвечая, я могла послать успокаивающие флюиды в космос: «Я тебя услышала. Отселе покойна будь».

Когда мне надоедало пялиться в монитор, я начинала смотреть на людей в кафе. А их всегда было много разных, так как никто не проводил в кофейне столько времени, сколько я. Я смотрела, как они заказывают чай, кофе, сэндвичи и пирожные, и чувствовала, как электрические волны пробегают по моему языку и вниз, в горло, словно вереница муравьев.

В кофейне никогда не бывало тихо, и я улавливала обрывки чужих разговоров, саундтрек чьих-то жизней. Какие-то реплики я слышала отчетливее других, или, может, они просто задевали меня сильнее.

— Если сейчас не поешь, потом будешь опять ходить голодная. Вот почему ты всегда так? — За соседним столиком молодой человек разговаривал с худощавой девушкой, возможно, своей подругой. — Ведь я знаю, что ты хочешь есть.

— Я не голодная! — Девушка с грубыми чертами лица повернулась ко мне. Я уткнулась в ноутбук.

Привет, Китти. Прошлым летом в Палм-Бич я познакомилась с Райаном. Видишь ли, Райан знает мою кузину Бекки, и это долгая история, так что я, пожалуй, начну с самого начала…

УДАЛИТЬ.

Привет, Китти. У моей подруги Келси просвет между бедрами. Мне интересно, как добиться такого же…

УДАЛИТЬ.

Привет, Китти. Посмотри на мою фотку в бикини. Скажи, я ж…

— …жирная?

Худенькая девочка-подросток через пару столов от меня встала с места и повернулась спиной к маме.

— Мам, я с тобой говорю. Я жирная в этих шортах?

— Конечно, нет, милая, — успокоила ее мать. Женщина была такой же толстой, как и я. Мы с ней невольно встретились взглядами, и она отвернулась.

В колледже мои соседки по комнате, четыре худенькие девчонки и, по совместительству, мои подруги, всегда спрашивали друг у дружки: «Скажи, я жирная?», совсем как та девочка. Иногда они задавали этот вопрос и мне, не думая или не заботясь о том, что, говоря «Скажи, я жирная?», они, по сути, спрашивали: «Скажи, я выгляжу как ты?» Никто не хотел выглядеть так, как я. Даже я сама.

Я снова обернулась и украдкой взглянула на мать девочки, которая сидела, уставившись на ладони, как будто стыдилась чего-то. Если бы я действительно собиралась противостоять кому-то, как того хотела Верена, тогда я должна была бы противостоять этой девчонке. Я схватила бы ее и засунула в свой ноутбук, где она была бы заперта с тысячами «девочек Китти» в некоем подобии ада, и я заставила бы ее навсегда вертеться в ее шортах, как в барабане стиральной машины, крича писклявым голоском: «Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная? Я жирная?»

Я уже была жирной. Я — худшее, что могло случиться.

Больше в кофейню я не возвращалась. Несмотря на мои первоначальные опасения, я все же не думала, что Китти будет слишком уж ревностно следить, выполняю я свою работу или нет. Она меня едва замечала. Может, я смогу забирать гонорар месяцами, а то и годами, почти ничего не делая.

Вместо того чтобы отвечать на почту, я смотрела телевизор. Стэнли Остен пришел в студию Шэрил Крейн-Мерфи, чтобы обсудить небезызвестные события в Лондоне, но отказывался признать, что ему тоже угрожали.

— Даже если бы мне угрожали, я бы ничуть не волновался по этому поводу, — самодовольно прокряхтел он, его прилизанные седые волосы неприятно контрастировали с загорелым лицом. — Я привык к сумасшедшим, озлобленным женщинам, шлющим свои угрозы. Читательницы постоянно жалуются, что мои модные журналы эксплуатируют женщин, а с другой стороны, сетуют на то, что предполагаемая эксплуатация не распространяется в равной мере на полных женщин и на относящихся к определенной расе. Я перестал обращать на них внимание много лет назад.

— Тогда что вы скажите о внезапно появившихся металлодетекторах и ограждениях у Остен-тауэр? — полюбопытствовала Шэрил Крейн-Мерфи.

— Мы собирались это сделать еще задолго до того, как началась вся эта шумиха с «Дженнифер», — ответил он.

«Дженнифер» было условным названием у всех средств массовой информации для насильственных событий, происходящих на двух континентах, а также для предполагаемой группы преступников, которые их совершали; даже если Дженнифер и была реальным человеком, она не могла действовать в одиночку.

Шэрил Крейн-Мерфи перешла к обсуждению «Американского хип-хопа», кабельного канала, студия которого располагалась рядом с Остен-тауэр на Таймс-сквер. Ранее на этой неделе гендиректор канала признался в СМИ, что ему угрожали, но не сказал как. В ответ на угрозы он объявил, что круглосуточный музыкальный канал больше не будет показывать клипы, которые унижали бы женщин. Телекомментаторы и обозреватели задавались вопросом, что же канал будет показывать вместо этого, поскольку вся программа состояла в основном из «Вот эта сучка, да эта шлюшка! Йоу!» и бесконечных загорелых «булочек», которые тряслись и покачивались во весь экран, словно гладкие коричневые планеты. Шэрил Крейн-Мерфи и ее круглый стол экспертов все гадали — обанкротится канал или нет. Я переключила на «Американский хип-хоп» и увидела лишь испытательную таблицу с подписью по низу: «МЫ ПРИНОСИМ ИЗВИНЕНИЯ ЗА ПРЕРЫВАНИЕ НАШЕГО РЕГУЛЯРНОГО ПРОГРАММНОГО ВЕЩАНИЯ».

Позвонила Верена. Я слушала ее, глядя в пустоту, которая, по идее, должна была быть американским хип-хопом. Она хотела знать, как у меня дела со вторым заданием. Я решила не лгать ей и рассказала о женщине в кофейне и о том, как я прорычала той: «На что пялитесь?!» Я думала, что этого будет достаточно, чтобы считать задание выполненным — для Плам это было определенно движением вперед, — но Верена не была довольна.

— Это хорошее начало, — согласилась она, — но ты можешь и лучше. Я хочу, чтобы ты подумала о большем.

В ответ я застонала в трубку, электрические заряды все потрескивали у меня в голове.

— Ты не совсем здорова, — просто заметила Верена, как будто она не имела к этому никакого отношения.

И хотя я еще не закончила первые два задания, Верена хотела обсудить со мной, что будет дальше. Я спросила, сколько еще заданий меня ждет по «Новой программе баптисток». Я готова была все бросить уже сейчас, но она сказала, что осталось всего три задания. Я была почти на полпути к заветным двадцати тысячам.

— И что же мне делать?

— Я хочу, чтобы следующие два задания ты жила как Алисия.

— Но это невозможно!

— Я знаю, что Алисия — худышка, а Плам толстая, но я просто хочу, чтобы ты притворялась Алисией. Это всего лишь упражнение.

Верена объяснила, что третьим заданием было что-то вроде преображения, создания нового облика.

— Ты уже начала покупать одежду и аксессуары, но давай пойдем дальше. Моя подруга — специалистка в этом деле. Она проведет с тобой пару дней и сформирует тебе новый имидж.

— Какой в этом смысл? Я не похожа на Алисию. Я даже не могу влезть в одежду, которую купила.

— Доверься процессу. К тому же Плам это должно быть интересно. Ты так долго представляла себя Алисией, что не дала Плам возможности стать той красавицей, какой она могла бы быть.

— Я была Плам всю жизнь. Возможностей у нее было предостаточно. — Создание нового имиджа? Наверное, Верена имела в виду поход по магазинам, покупку косметики и обуви. Что ж, с этим я могла справиться. — А четвертое задание?

— Неделя свиданий вслепую.

Невидимая рука с силой ударила меня в живот.

— Верена… — прохрипела я в трубку.

— Мой стоматолог, Джина, всегда пытается свести меня с мужчинами, что бесит и раздражает по разным причинам. Она знает много одиноких мужчин — они целыми днями то приходят, то выходят из ее кабинета. Поэтому вчера я позвонила ей и попросила устроить несколько свиданий для моей молодой подруги. Она закипела от радости, как вода в котелке.

Я представила себе Джину с зеленой кожей, бородавкой на подбородке и метлой в руках.

— Что ты рассказала ей обо мне?

— Что ты работаешь на Китти. Что ты умная и красивая и живешь в Бруклине.

— Меньше всего мужчины ожидают увидеть такую, как я.

— Это свидания вслепую. Они не будут знать, чего ожидать.

— Верена, — протянула я тоном, который должен был дать ей понять — я устала от этой игры. — Ты же знаешь, я не похожа на обычную американскую красавицу. Мне нельзя ходить на свидания.

— Доверься процессу, Плам, — в который раз сказала Верена. — Это все, чего я прошу.

— Я буду унижена, — простонала я. — И ты это знаешь. Ты ведь хочешь, чтобы так получилось, не так ли?

— Ты выставляешь меня каким-то пыточных дел мастером.

— Я просто не могу понять, зачем тебе все это. Я думала, ты хочешь, чтобы я передумала насчет операции? Пока что ты не очень хорошо справляешься.

— Я хочу, чтобы ты почувствовала себя Алисией. Она хочет встречаться с мужчинами. Она хочет влюбиться, выйти замуж, завести детей, весь предсказуемый триумвират. Ты сказала, что хочешь этого.

— Но я еще не Алисия.

— Мы просто притворимся, что ты Алисия. Я хочу соединить настоящее и будущее. Это всего лишь эксперимент.

— Хорошо, давай сюда своих мужчин, мне все равно. Надеюсь, они унизят и оскорбят меня. Это лишь подтвердит то, что я давно знаю, а ты все никак не можешь принять: Плам не должна существовать.

Плам оставалась в прошлом, словно кто-то стоящий на платформе, когда поезд трогается и исчезает в тенистой мгле молодого рассвета, ускользая из поля зрения. Нет, я даже не помашу ей рукой.

Я даже не потрудилась спросить о пятом задании. Верена сказала, что «создание нового образа» начнется завтра. Я должна была встретиться с ее подругой Марло Баханан в Cafe Rose на Юнион-сквер. Имя Марло Баханан было мне знакомо, хоть я и не могла вспомнить, откуда. Я прокрутила имя в голове несколько раз, пока не зажглась лампочка:

— Постой. Марло Баханан? Актриса?

— Да, она вроде была актрисой. Но я никогда не думала о ней в таком ключе. Для меня она просто Марло.

Я должна была догадаться, что «обычных» друзей мне не стоило ждать.

— Что-то не так? — как бы с невинным любопытством спросила Верена.

С каждым днем «Новая программа баптисток» становилась все страньше и страньше.

* * *

«Новая программа баптисток», задание третье:

Преображение

Когда я была маленькой девочкой, прячущейся от глядел в гостиной дома на Харпер-лейн, я каждый четверг смотрела ситком «Элли» с Марло Баханан в главной роли. Она играла Элли Уотерс, юную девушку из Огайо, которая отправилась в Нью-Йорк Сити, чтобы стать ТВ-метеорологом. Это была история обычной американской девочки из провинциального городка на Среднем Западе, которая мечтала покорить мегаполис и стать звездой.

Актриса Марло Баханан, а следовательно, и ее героиня Элли были знамениты своими волосами боттичеллиевской Венеры — длинными, густыми, золотисто-медовыми локонами. Было завораживающе наблюдать за ней каждую неделю: как золотые пряди ниспадали на плечи и спину, как они развевались на ветру, как раскачивались из стороны в сторону, словно юбка танцовщицы хула, когда Марло шагала по улице. Марло появилась в серии рекламных роликов для шампуня, в которых изображала принцессу Рапунцель. Она также снялась для обложки журнала Vanity Fair, на которой предстала почти обнаженной — все ее прелести закрывали длинные золотые пряди. Волосы были ее визитной карточкой. До «Элли» она выступала моделью для молодежных журналов — снималась для Daisy Chain и «Севентин».

Несколько лет я с удовольствием смотрела «Элли», но когда сериал закрыли, я стала увлекаться другими вещами и больше не вспоминала о Марло, пока Верена не упомянула о ней. Честно, я не могла припомнить, чтобы видела Марло по телевизору после закрытия «Элли». Казалось, она просто исчезла с экранов.

В ночь перед тем, как я должна была встретиться с Марло, я лежала на кровати будто парализованная, с тошнотой в горле и покалыванием по всему телу, спасибо уменьшенной до микроскопических размеров дозе Y. Я нашла в интернете несколько серий «Элли»; я лежала, стараясь то ли уснуть, то ли, наоборот, не засыпать, серии воспроизводились фоном, и в полудреме слушала задорный голосок Элли Уотерс — одно из немногих счастливых воспоминаний о жизни на Харперлейн.

В Café Rose тем утром я прибыла раньше Марло. Перед тем, как я вышла из дома, мне позвонила Верена и попросила привезти с собой одно из платьев Алисии. Я выбрала белое поплиновое платье с фиолетовой отделкой; аккуратно сложенное, оно покоилось в сумке у меня под ногами. В голове играла музыкальная тема из ситкома про Элли Уотерс; я словно видела, как юная Марло в своем дождевике несется под ливнем по улочкам Бродвея, но локоны ее остаются сухими и безукоризненно уложенными.

Я, конечно, ожидала, что «в жизни» Марло будет выглядеть по-другому, и не только потому, что прошло уже много лет. Знаменитости всегда выглядели отлично от своих образов на экранах и обложках журналов, это я знала еще со времен работы в ресторане Делии, который стоял на окраине Западного Голливуда. Всякий раз, когда порог переступала популярная актриса, я чувствовала разочарование. Я ждала, что женщина будет излучать свет, как это бывало на экране, где каждое, даже самое незначительное движение — взмах ресниц, наклон головы — было преисполнено красоты и совершенства, как у птицы, расправляющей крылья. В жизни же знаменитости походили на призраков; их обычно такие заметные, ярко выраженные черты лица сглаживались, как будто их столько раз тиражировали и воспроизводили где ни попадя, что они тускнели, блекли.

С Марло все было совсем не так. Когда она пришла в кафе, выглядела не как поблекшая версия самой себя, но как совершенно другой человек. Я догадалась, что бывшие поклонники и не узнают актрису на улице. Она весила, должно быть, килограммов девяносто, может больше. Длинные локоны заменила короткая стрижка, волосы все еще были золотисто-медовые, но тут и там виднелись седые пряди. Непослушные прядки были закреплены крошечной красной заколкой. На Марло был свободный белый сарафан. Женщина была загорелой, на руках и ногах, несмотря на ее округлости, четко обрисовывались мускулы. В переноске на груди она несла ребенка, малыш высунул головку и, улыбаясь, оглядывался по сторонам. Вертящийся ребенок и торчащие из переноски голые ножки и ручки почему-то напомнили мне об осьминогах.

— Мне кажется, будто я давно тебя знаю! — воскликнула Марло, усаживаясь на стул напротив. Каким-то образом она сразу же узнала меня среди всех посетителей. — Я Марло, а это Текс.

Слегка ошарашенная, я выдавила из себя что-то вроде: «Добрдень».

Она сказала, что хотела встретиться подальше от «Дома Каллиопы», чтобы мы могли побыть наедине и поговорить. Пока она усаживалась, раскладывая вещи по пустым стульям, я внимательно вглядывалась в ее лицо в надежде отыскать хоть какие-то следы Элли, но не увидела ничего. Ее голос, однако, был прежним: звонким, как золотая монета, и одновременно сладким и тягучим, как мед, под стать волосам. Я была рада слышать, как она обращается ко мне не из телевизора, а наяву.

Я отошла к прилавку, чтобы взять для Марло кофе и заварной пончик — с непоседой-ребенком и кучей барахла на стульях ей самой сделать заказ было бы крайне неудобно. Я даже не представляла, что за преображение готовила для меня Марло. Может, это было «преображение наоборот», чтобы сделать меня еще уродливее, чем я есть. Думать об этом было неприятно и немного совестно, но красавица Элли исчезла, вместо нее здесь была полная тетенька с короткой стрижкой и ребенком.

Когда я вернулась к столику, Марло вытащила малыша из переноски и посадила к себе на колени. Пока она ела пончик, она то и дело поглядывала на широченное окно:

— Знаешь, прошло уже больше пятнадцати лет с тех пор, как я покинула Голливуд, но иногда эти британские таблоиды таки посылают фотографов с их длиннофокусными объективами, чтобы запечатлеть, как я лакомлюсь всякими вкусностями и так далее. — Набив рот выпечкой, она поднесла свободную от ребенка руку к окну кафе и показала средний палец. — Никогда не знаешь, фоткает ли кто.

Я решила рассказать ей о своем детстве в доме Мирны Джейд, о бесконечных вспышках фотоаппаратов и о чувстве, что за тобой постоянно наблюдают. С Вереной я не хотела этим делиться, но с Марло у нас было больше общего. Никогда не думала, что у меня будет что-то общее с телезвездой.

— Я помню этот маленький домик… Где же он был, на Ганновер-стрит?

— Харпер-лейн.

— Харпер-лейн, точно! Не могу поверить, что ты там жила. Однажды я проезжала мимо того дома вместе с тетей, когда она навещала меня в Лос-Анджелесе. Тетя была уже пожилой и часто предавалась воспоминаниям о кинозвездах прошлого. Когда она увидела имя Мирны Джейд на «звездной карте», мы просто не могли не поехать.

— Это было, когда ты еще играла Элли?

Марло кивнула. Когда я смотрела на Марло по телевизору, Марло проезжала мимо моего дома и смотрела на меня.

— Мне нравилась «Элли», — сказала я, голос мой звучал немного заискивающе, но я ничего не могла с этим поделать. — Я очень хотела быть похожей на тебя, умоляла маму купить тот шампунь.

— Милая, этот шампунь никому бы не помог выглядеть, как я. Я тогда и сама-то не была натюрель. Потребовалась целая комиссия, чтобы создать имидж. Но те дни уже давно позади. — Марло взяла свои груди в ладони и приподняла их. — Теперь, могу тебя уверить, в этом теле нет ничего с серийным номером.

Марло сказала, что даже имя ее было ненастоящим. Имя, данное ей при рождении, было Марло Салазар: Марло — девичья фамилия матери, Салазар — фамилия отца. Ее менеджеры решили, что Салазар звучит слишком «по-цветному», поэтому покопались в ее семейном древе и нашли фамилию Баханан.

— Этнически безопасная версия, — засмеялась Марло. — Но с тех пор я имя не меняла, теперь это мой бренд.

На левом бицепсе у Марло была надпись, черное послание на загорелой коже, но у меня не получалось прочесть. Когда она угощала малыша кусочками заварного теста, я наклонилась ближе. «Женщины не хотят быть мной, мужчины не хотят меня».

— Это татуировка? Настоящая?

— Конечно, — засмеялась Марло.

— А что она означает?

Марло пообещала мне рассказать историю татуировки, но сначала я заказала ей у стойки еще один кофе.

В промежутке между съемками четвертого и пятого сезона «Элли» Марло взяла долгий отпуск и отправилась в Италию. Агенты и родители давили на нее, чтобы она согласилась на роль в фильме, но Марло необходим был перерыв. Она была измучена долговременными съемками и славой, обрушившейся на нее из-за популярного сериала; она хотела провести лето вне камер. И одна.

— В Лос-Анджелесе столько людей хотели оторвать от меня кусок. Мне нужно было хоть ненадолго сбежать оттуда.

«Элли» не транслировался в Италии, так что Марло могла наслаждаться анонимностью настолько, насколько это было возможно для любой симпатичной юной девушки в Италии. Она убирала волосы под бейсболку или шапку и ходила в непривлекательной, мешковатой одежде. В самолете ее никто не узнал. Она гуляла по Риму и осматривала достопримечательности, как самая обычная туристка, и, главное, ела все, что хотела. Продюсеры заставляли Марло придерживаться строгой диеты, так что Италия стала для нее гигантским шведским, то есть итальянским, столом.

— На завтрак в отеле подавали тосты с «Нутеллой». Ты знала, что в Италии по ней все с ума сходят? Я лакомилась джелато в «Джолитти», пробовала пасту в двух разных тратториях, ела pizza rustica[21], пока прогуливалась по площади Кампо-де-Фьори, а затем устроила себе пикник в парке виллы Боргезе — ела оливки и сыр и пила вино в тени деревьев. И это все в первый день!

Марло призналась, что анонимность, приправленная множеством вкусной еды, действовала на нее как наркотик.

Я не знала, каково это — быть знаменитостью, но мысль о том, чтобы ходить по улицам, где никто не пялится на тебя, и есть все, чего душа пожелает, пьянила. Когда Марло рассказывала о каникулах в Италии, она, казалось, парила где-то в небесах, не спускаясь на землю; я словно тоже отправилась туда вместе с ней, практически чувствовала восхитительный аромат только что вынутой из печи пиццы.

Однажды днем она шла по узким улочкам в Трастевере и делала фотографии, пока не набрела на одну парикмахерскую, заполненную старичками. Она заглянула в окно и захотела сделать снимок: стеклянные контейнеры с голубым барбицидом на полке, черные расчесочки в ряд, мужчины курят и читают газеты, а пес, утомленный жарой, уснул в дверях.

— И тут я решила, прямо там и тогда, повинуясь мимолетному порыву, что хочу остричь себе волосы. Вот просто взять и отрезать. Я убрала фотоаппарат в сумку и вошла в парикмахерскую. Села в кресло, сняла фуражку. Мои волосы золотой волной опустились на плечи и спину. Я пыталась объяснить парикмахеру, чего я хочу, но тот ничего не понимал. Он, наверное, никогда в жизни не видел столько волос на одной голове.

Тогда Марло рассказала, как демонстративно заплела волосы в косу, от макушки до самых кончиков, взяла с полки тяжелые ножницы и — Щелк! — коса осталась в руке. Ее описание этого эпизода походило на сцену из ужастика.

Она сказала, мужчины в парикмахерской сгрудились вокруг нее, чтобы посмотреть, что она такое творит. Она свернула отрезанную косу в моток и положила в рюкзак, затем указала на смуглого подростка, подметавшего пол. Парикмахер понял, что она хочет стрижку, как у мальчика. Сказала, мужчины в недоумении следили за ножницами специалиста: как юная красавица позволяет делать с собой такое?

Марло прервалась, чтобы позаботиться о ребенке, который сильно расшумелся и завертелся у нее на коленях. Марло достала из сумки бутылочку и засунула резиновый сосочек малышу в рот.

— Я знала, что по контракту мне запрещено изменять внешность каким-либо образом без разрешения Эн-би-си. Где-то глубоко внутри я знала, что намеренно подрываю карьеру, но тогда я еще этого не осознавала. Следующим утром я встала с кровати и поняла, что мне больше не нужно вымывать и высушивать эту гриву, долго и нудно расчесываться, — я теперь могла просто вскочить с постели и пойти заниматься делами, которые мне интересны. У меня было обычное лицо, похороненное под всеми этими локонами, миловидное, но с более резкими, грубыми чертами, чего я никогда не замечала. Я почти не узнавала себя.

Марло покинула Рим, чтобы попутешествовать по городам Тосканы и Умбрии. Пока она гуляла по рынку под открытым небом в Сан-Джиминьяно, какой-то американский турист узнал ее и сфотографировал. Щелчок открывающегося и закрывающегося затвора прозвучал для Марло как гром небесный. От страха она уронила в пыль гроздь винограда, которую предлагал ей торговец, и понеслась к отелю по средневековым улочкам. В номере она плотно задернула все шторы и только тогда смогла отдышаться. До конца дня она оставалась в полутемной комнате.

В конце девяностых, когда интернет еще не правил миром, новости разносились куда медленнее — прошло две недели, прежде чем фотография появилась в средствах массовой информации. «Национальный обозреватель» напечатал снимок на первой полосе под заголовком: «О ЧЕМ ОНА ТОЛЬКО ДУМАЛА?» На фото Марло стояла на рынке в Сан-Джиминьяно с виноградом в руке, короткими волосами и десятью лишними килограммами. Entertaiment Tonight и New York Daily раздули из трансформации Марло целую трагедию. Продюсеры «Элли» созвали срочную встречу в Лос-Анджелесе, но сама Марло узнала о происходящем, только когда позвонила матери из телефона-автомата, чтобы просто сказать привет. «Ты что натворила?!» — наорала в трубку мать вместо приветствия, нарушая полуденную тишину Кортоны. Птицы на Пьяцца-делла-Репубблика испугались и взмыли в воздух.

Марло понимала, что дома ей придется отвечать за последствия. В последний день в Риме она вернулась в любимую базилику близ Пантеона, базилику Святой Марии над Минервой. Она пробыла там с час, мысленно готовя себя к тому, что ожидает ее дома. Перед тем как выйти, она достала косу из рюкзака. Там была статуя, у подножия которой люди оставляли цветы и горящие свечи. Марло положила косу между огоньков молитв и надежд путешественников и ушла, оставляя часть себя.

На следующий день Марло поджидали в аэропорту Лос-Анджелеса толпы папарацци. Студия отправила двух телохранителей ее встретить и предоставила черную машину с тонированными стеклами. Фотографии Марло с короткими волосами пестрели теперь на обложках всех звездных журналов; Барбара Уолтерс упомянула об этом в выпуске вечерних новостей «20/20»; ведущий ночного ток-шоу высмеял девушку, подняв фотографию на всеобщее обозрение и спросив у зрителей: «Кто эта жирная лесбиянка, сожравшая Марло Баханан?»

— Вся страна считала меня уродиной. Мне было так ужасно на душе, так кошмарно! Сама удивляюсь, что не повесилась, — выдохнула Марло. — Ты, наверное, слишком молода, чтобы помнить. Когда мои знакомые в Лос-Анджелесе увидели меня, у них всех разом дыханье сперло. Моя семья отказалась разговаривать со мной. А знаешь, что выдала агентша? «Моих близнецов зачислили в Колумбийский университет! Ты, мать твою, хоть понимаешь, сколько стоит Колумбийский?!»

Глава развлекательного отдела Эн-би-си прервал поездку в Кейп-Код и срочно вылетел в Лос-Анджелес. Марло посадили на строжайшую диету. Потерять десять килограммов было легко — у Марло был нервный срыв, она совсем не могла есть. А вот разобраться с волосами не так-то просто. Продюсеры решили снять несколько сцен с Марло в длинноволосом парике, но тестовая аудитория поставила сценам низкие оценки. В следующих сериях Марло снималась без парика, с короткими волосами, но рейтинги сериала стремительно падали, и шоу пришлось закрыть.

— Я не знала, почему «Элли» перестали транслировать, — вставила я. — Мне нравился ситком, но потом ты просто…

— Исчезла, — подхватила Марло.

Руководители Эн-би-си назначили Марло встречу, чтобы сообщить — «Элли» конец.

— В конференц-зале я встретилась с тремя лысеющими мужчинами, всех троих звали Стю, и с женщиной по имени Шарлин. Они разложили на столе мои фотографии с короткими волосами в ряд. Один из Стю склонился над столом и сказал мне: «Прости, Марло, но после того, как ты подстриглась, женщины не хотят быть тобой, а мужчины не хотят тебя. Сериал закрывается», — произнесла Марло, имитируя серьезный, мрачный тон Стю. — У, я все еще помню его лицо. Сидел бледный, как мертвец. Я рассмеялась. Да и как было не рассмеяться? Они, небось, подумали, что у меня истерика начинается или что-то типа того. Шарлин наклонилась ко мне и сказала: «Если не найдешь способ увеличить свой долбаный коэффициент сексуальности, твоя карьера в Голливуде окончена». Ты представляешь? Она это на полном серьезе говорила! У этой женщины степень магистра. Я просто продолжала смеяться. Все мне там внезапно показалось настолько нелепым. С шести лет меня выставляли напоказ перед камерами, как дрессированную обезьянку, готовую танцевать, как балерина, за деньги и внимание. Но в тот день все закончилось. Я не хотела о нем забывать, отсюда и татуировка. Это был лучший день моей жизни.

Сказав это, Марло шлепнула ладонью по своей татуировке; ребенок повторил за ней и тоже легонько ударил ее по руке.

— Но почему… — Я помедлила, боясь ее обидеть.

— Почему это лучший день в моей жизни? День, когда кучка гениев телеиндустрии сообщили мне, что я не сексуальна?

Я кивнула. Марло допила кофе и резко поставила чашку на стол; чашка звякнула о блюдечко.

— Держись меня, детка, и узнаешь, — подмигнула мне Марло.

Когда актерская карьера Марло таким странным образом завершилась, она пошла учиться: получила степени бакалавра, магистра, а затем, спустя несколько лет, защитила кандидатскую диссертацию. Она написала книгу под названием «Теория сексуальности», в которой применила схемы и правила Голливуда по всему остальному обществу. После того как Верена прочла книгу Марло, она пригласила бывшую актрису на обед в «Дом Каллиопы». С тех пор прошло четыре года. Верена финансировала проекты Марло, такие как посещение университетов и колледжей с лекциями о теории сексуальности, проведение семинаров и написание новой книги. Офис Марло располагался на третьем этаже «Дома Каллиопы».

Мы направлялись туда — Марло с ребенком на руках, я с сумкой, в которой покоилось платье Алисии; пока мы шли, я поняла, что за все время, что мы беседовали с Марло, я не испытывала ни электрических волн по телу, ни других неприятных симптомов. Из всех женщин, что вращались вокруг Верены, мне больше всего нравилась Марло, хотя я понимала, что и она была частью «Новой программы баптисток» — плана, который должен был изменить мое мнение о том, чего я так страстно желала.

— Что же такое на самом деле этот «Дом Каллиопы»?

— Если ты консерватор, можешь назвать это сообществом феминисток. У Верены огромный дом и больше денег, чем у Господа Бога; она предоставляет женщинам, чья работа ее интересует, или тем, в ком она видит большой потенциал, жилые комнаты или офисные помещения, финансирует их проекты. Женщины приходят к ней, когда она им нужна. Она славная.

«Я как… коллекционер. Собираю интересных женщин».

Я рассказала Марло про операцию, — не была уверена, что она уже знает, — поведала ей о худышке, живущей внутри меня, мечтающей вырваться наружу. Пусть это и прозвучало нелепо, когда я озвучила это вслух, но ведь Марло поделилась со мной своей историей. Она тоже была толстой, пусть и не такой толстой, как я. Может быть, она встанет на мою сторону.

— Верена хочет, чтобы я потренировалась быть Алисией. Чтобы я сменила имидж и ходила на свидания, потому что так бы поступала Алисия.

— Давай не будем называть это сменой имиджа, — сказала Марло. — Мы собираемся повысить твой коэффициент сексуальности.

Прозвучало как-то зловеще. Скорее всего, у Марло на уме была не просто стрижка и маникюр.

Когда мы переступили порог кровавого «Дома Каллиопы», меня будто электричеством шарахнуло. Даже с закрытыми глазами я чувствовала, что люди пялятся на меня, но мне нужно было переждать, пока ощущение исчезнет. Когда я открыла глаза, то сразу же заметила в прихожей Джулию; она, похоже, уже собиралась уходить. На ней был все тот же бежевый тренчкот, только теперь она высоко подняла воротник.

— Я просто заскочила поздороваться. Надеюсь, у тебя все хорошо, — сказала она, нервно покусывая кончик своих солнечных очков.

— Бывало и лучше, — выдохнула я. — Как поживаешь? Как Лита?

— Лита больше на меня не работает. Не спрашивай о ней.

— Что случилось?

— Я бы предпочла об этом не говорить. Кстати, спасибо за список статей для грядущих выпусков Daisy Chain. Это, конечно, обычный шлак, который они фигачат из месяца в месяц, но продолжай снабжать меня информацией. Мне нравится быть в курсе дел.

— Боюсь, я последний человек в штате Китти, которому будут хоть что-то рассказывать, — ответила я, не признаваясь, что перестала отвечать на письма.

— Да, но ты единственная, кому я могу доверять, так что будем рады тому, что имеем.

Она улыбнулась, несколько чопорно, и двинулась ко мне, намереваясь, видимо, клюнуть в щеку, но ее губы приземлились где-то за ухом, около линии роста волос. На мгновение я почувствовала, как ее рука обнимает мою талию, а дыхание шевелит волоски на шее. Она, казалось, вдыхала меня. Оторвавшись, она прощебетала что-то вроде «Было приятно столкнуться с тобой, как всегда» и вылетела за дверь.

Марло, которая наблюдала за всем этим, протянула:

— Без комментариев.

Мне оставалось только гадать, что же случилось с Литой. Джулия хотела, чтобы я снабжала ее информацией, но сама не рассказывала мне практически ничего.

Я последовала за Марло в гостиную. Комната была еще краснее и ярче, чем мне помнилось; все равно что находиться внутри вишневого леденца. Она уложила дремлющего Текса на диван, где он сразу же свернулся клубочком. Посреди комнаты стоял перевернутый пластиковый ящик, и Марло указала мне встать на него.

— Давай посмотрим, что ты принесла. — Она взяла мою сумку и вытащила белое поплиновое платье. — Ну с этим вроде не должно быть проблем. Не возражаешь, если мы тебя измерим?

К нам подошла женщина с сантиметровой лентой и блокнотом.

— Знакомься, это Руби Рамирес, — представила ее Марло.

Я вспомнила, что слышала имя Руби из уст Верены — это та женщина, что привезла из Парижа диетический препарат «Отуркенриж».

— Привет, — поздоровалась Руби, и я ответила на приветствие. Пока она обворачивала ленту вокруг меня, я почувствовала себя призовым бычком. Весили мы с ней, наверное, одинаково, но она была невысокой. Ее волосы были выбриты с одной стороны, с другой — ниспадали черной волной до плеч, остроконечная челка выкрашена в лазурный цвет. На Руби были короткие шорты и майка, ее оливковые конечности окольцовывали валики жира; на ум мне пришла ассоциация с Бибендумом — надувным человечком из автомобильных покрышек, символом компании «Мишлен». Я бы никогда не решилась на такой наряд.

Руби не объяснила, почему снимала с меня мерки, но если она собиралась сшить платье, подобное белому поплиновому, под мой размер, она зря теряла время. Я не собиралась носить платья Алисии в теле Плам. Я вообще не собиралась носить красивые платья, пока не стану худышкой, но вслух ничего не сказала. Мне нужно было выдержать это «повышение коэффициента сексуальности». Тогда двадцать тысяч скоро будут моими.

— Руби сшила для меня несколько платьев, — вставила Марло. — «Сделай сам», как говорится. Но я предпочитаю называть это «ТИМ» — «Трахни индустрию моды», или «ССС» — «Секс своими средствами».

Никогда не слышала, чтобы кто-то столько раз за день повторил слово «секс», да еще и при стольких разных обстоятельствах. Я не сомневалась, какое слово будет у Текса первым. Да и имя его подозрительно рифмовалось со словом «секс».

Руби болтала, пока снимала с меня мерки, рассказывала, что вместе с Вереной выступает против продажи и производства «Отуркенрижа» и подобных препаратов. Она поделилась, что прежде чем стать активисткой, работала «безголовой» моделью «плюс-сайз». Ее модельное агентство сколотило состояние, продавая фотографии и видеоматериалы с Руби ведущим информационным организациям. Особенно новостными программами были востребованы кадры, где Руби — точнее, ее тело, от шеи до ног, — прогуливалась по улице в замедленном темпе с рожком мороженого или хот-догом в руке, пока голос репортера озвучивал ужасающую статистику о росте объема талии, диабете второго типа или говорил что-то вроде «Эпидемия ожирения — угроза полного уничтожения американцев». Снимали, как Руби изо всех сил пытается встать со скамейки в парке, со стула в ресторане или с кресла в самолете. Советы по диетам мелькали на экране над стоп-кадром ее попы, которая, по словам самой Руби, выглядела так, будто обтянута километрами джинсовой ткани. Лицо Руби так никогда и не показали. Но ее карьера в качестве «безголовой модели эпидемии ожирения» была настолько успешной, что в индустрии ее прозвали «Мария-Жируанетта».

— Я бросила модельный бизнес, чтобы стать активисткой, — сказала Руби. — Все мы в молодости совершаем поступки, о которых потом жалеем, верно?

Я полагала, этот вопрос был адресован мне, но я ничего не ответила, лишь продолжала стоять с раскинутыми в стороны руками и ждала, когда же инвентаризация моего тела закончится. Темноволосая женщина заглянула в гостиную; она ничего не сказала и ни с кем не поздоровалась, лишь рассматривала меня в позе пугала и ела свое зеленое яблоко. Одна сторона лица у женщины представляла собой сплошную коросту из шрамов и ожогов, а щека выглядела так, будто когда-то расплавилась и застыла заново. Дом Верены все больше и больше напоминал какой-то паноптикум.

Когда Руби закончила снимать мерки, Марло попросила Верену посидеть с Тексом, пока за ним не заедет ее муж. На Верене в тот день был топ, который смутно напоминал лиф старого выпускного платья.

И пока «увеличение коэффициента сексуальности», что бы это там ни означало, еще не началось, я решила спросить у Верены в последний раз:

— Ты точно дашь мне двадцать тысяч, когда все закончится?

— Конечно, — ответила она. — Баптистка никогда не лжет.

Я недоверчиво посмотрела на нее.

— Поправочка. Эта Баптистка никогда не лжет, — добавила она.

Мы с Марло покинули «Дом Каллиопы», чтобы, как она выражалась, «купить мне билет на американские горки сексуальности».

— Почему бы тебе не назвать это просто привлекательностью? Звучит куда лучше.

— Привлекательность — слишком слабое слово. Старомодное. В дни молодости наших матерей достаточно было иметь смазливое личико и красивую фигуру, что уже само по себе плохо, но сейчас каждая девушка обязана быть идеальной секс-куклой.

— Что еще за секс-кукла?

Марло, видимо, не обратившая внимания на мой вопрос, говорила на языке, который я совершенно не понимала. Она достала из сумки экземплярчик «Теории сексуальности» и зачитала отрывки оттуда:

— Страница вторая. «Все мы хотим быть привлекательными для наших партнеров, но сексуальность — это нечто большее. Быть сексуальной значит иметь высокий коэффициент сексуальности, как если бы все женщины на земле были пакетами акций, чьи цены могут расти и падать».

Первой нашей остановкой был салон красоты с розовой вывеской.

— Моя подруга записана на восковую депиляцию, — сказала Марло женщине, которая поприветствовала нас у дверей. На женщине был халат, какой обычно носили врачи, за исключением того, что халат был ярко-розовым.

— А где именно мне будут удалять волоски? — прошептала я Марло.

— Везде, включая зону бикини.

Я даже не успела начать протестовать, когда Марло оборвала меня:

— У сексуальных женщин кожа гладкая и без волос, как у маленьких девочек.

Я снова почувствовала покалывание в стопах и пальцах рук, когда спускалась по лестнице вниз за женщиной в розовом халате.

Косметолог говорила по-английски с неизвестным мне латиноамериканским акцентом.

— Я Лилиана, — представилась она, осматривая меня с ног до головы. — Снимите все, кроме лифчика.

Она отвернулась, пока я раздеваюсь, как будто приватность вообще была возможна. Я поняла, что не брила ноги и подмышки уже несколько месяцев. Волосы были темные. И длинные. Я не хотела, чтобы Лилиана их видела, но ничего не могла поделать. Я легла на кушетку. Лилиана нанесла воск на мои ноги, подмышки, верхнюю губу и брови, затем достала ножницы из ящика.

— Не двигайся, — сказала она, когда начала стричь волосы между ног; она срезала сверху и до самой моей попы. — Вы хотеть маленький Гитлер здесь?

Что? Она сказала «Гитлер»?

— Вы хотеть маленький Гитлер здесь? — повторила она, положив пальцы на мой лобок. — Маленькую полоску, как усы Гитлер?

Я замотала головой.

Лилиана обсыпала меня тальком, как будто я была огромным младенцем. Она заполнила горячим воском каждую щель и складку, нанесла воск по всей вульве и по бокам ног, снимала полоску за полоской, пока я вцепилась руками в края кушетки и стиснула зубы; казалось, будто тысячи муравьев разом кусали меня за интимные места. «Господи Иисусе», — пробормотала я, когда заметила серебряный крестик, выбившийся из воротника халата Лилианы. Она подняла левую ногу, согнула ее в колене и прижала к груди. «Держать! Держать!» — приговаривала она, пока размазывала липкий воск. Эта часть моего тела была диким пространством, неизведанной территорией, неизвестной мужчинам, но Лилиану это не отпугнуло — она пробиралась свозь чащобу и устраняла дебри волос с явным удовольствием. Она вытерла выступившую кровь ватным диском и смазала поврежденную кожу антисептической мазью.

Я легла на живот, а Лилиана продолжила свою работу: раздвинула ягодицы, нанесла в область ануса воск и сорвала его маленькими полосками вместе с волосками. Она попросила меня приподняться на кушетке на четвереньки, чтобы у нее был лучший обзор, пока она выщипывала не удалившиеся волоски пинцетом. Мне было так стыдно, что душа моя едва не покинула расплывшиеся телеса и не воспарила под потолком. Я задумалась, каково это для хрупкой иммигрантки из Латинской Америки — проводить свои дни в полуподвальном помещении да видеть только женские вульвы и попы, делая из лобковых волос идеальные усики Гитлера. «Вот она, американская мечта».

Когда я вышла из кабинета косметолога, мне и вправду показалось, что я только что сошла с американских горок: у меня кружилась голова, я еле переводила дух. Я захромала вверх по лестнице, держась за деревянные перила. В зеркале я увидела, что мое лицо распухло и покраснело, как будто меня ударили. Я пошла в аптеку, чтобы купить ибупрофен; Марло последовала за мной, но я с ней не разговаривала.

— Все хорошо? — спросила она, когда мы стояли возле аптеки; я зубами пыталась сорвать защитную фольгу с баночки обезболивающего.

Марло взяла у меня банку и открыла.

— Чувствую себя странно, словно чего-то не хватает, — сказала я, запивая таблетки диетической колой (0 ккал, quasi).

— Ты как животное без шерсти, — предложила Марло.

Затем Марло повела меня в магазин нижнего белья, в отдел моделей плюс-сайз, стыдливо именуемый «женский отдел».

— Как будто мы не все женщины? — буркнула Марло.

Мы пришли туда, чтобы купить мне новые трусы и бюстгальтеры. Марло читала вслух, пока мы просматривали бикини, боксерки, трусы-шортики и стринги, все из которых можно было прямо назвать — панталоны (или панталончики, как я называла все свое нижнее белье, когда была маленькой). Марло выбрала за меня. Когда я примеряла бюстгальтеры в раздевалке, я удивилась, как они приподняли мои вечно обвисшие груди: меж грудями образовалась ложбинка; я стала похожа на грудастую девку в корсете из фильмов про пиратов.

Продавщица сказала, что мне нужно купить «Тростинц»:

— Без обид, но даже модели, рекламирующие нижнее белье, должны утягивать себя.

«Тростинц» был непременным атрибутом каждой модницы: это утягивающий пояс, но обтекаемый, приятный на ощупь и почти незаметный. Бренд «Тростинц» также предлагал белье, утягивающее бедра, живот и ягодицы, и специальные бюстгальтеры. Надевать «Тростинц» было все равно что пытаться влезть в кожу гусеницы.

За все покупки заплатила Марло. Я покинула магазин, с ног до головы утянутая «Тростинцом» под одеждой, и в туфлях на высоченных каблуках, которые мне тоже купила Марло. Чтобы устоять на этих ходулях, мне пришлось втянуть живот и повиноваться заезженному правилу «грудь — вперед, попа — назад». Пока мы лавировали сквозь толпу на Геральд-сквер, Марло продолжала зачитывать отрывки из книги:

— Страница девяносто семь. «Сексуальная женщина выставляет свои вторичные половые характеристики напоказ, как бабуин с чешущейся красной задницей».

Я не надевала туфель на высоком каблуке со времен выпускного в колледже, поэтому, ковыляя по улице и держась за руку Марло, чувствовала себя маленькой девочкой, совершившей рейд на мамину гардеробную.

— Не могу дышать, — проскрипела я и пожаловалась, что в «Тростинце» не могу даже согнуться или сесть. Все мои слои и валики жира были утянуты, но куда же они делись?

— Сексуальные женщины не занимают места, — сказала Марло. — Сексуальные женщины ограничивают себя. Сексуальные женщины находятся под неусыпным самоконтролем.

— Ага. В утягивающем белье.

— Толстые женщины не ограничивают себя. Толстых невозможно контролировать. Толстые непокорны, посему — несексуальны.

В очередной раз я задумалась о смысле и логике этого преображения. Как заверения в моей несексуальности помогут изменить мое мнение об операции?

Марло и я решили сделать перерыв в небольшой кафешке. Оказавшись там, я сразу же скинула туфли и вновь почувствовала проявления синдрома отмены — покалывание в стопах и волны тепла по всему телу. Я стояла за стойкой и пила холодный кофе (183 ккал), так как в этом белье не смогла сесть.

— В чем смысл «Тростинца»? — спросила я, надеясь, что печень, почки и все, что там еще было, не сместились за эти полчаса. — Если из-за «Тростинца» ты становишься более привлекательной, то кто-то захочет тебя… трахнуть, — прошептала я. — Потом ты идешь домой, раздеваешься, и весь этот кошмар вываливается из белья наружу. Не приведет ли это тебя и… возможного партнера к шоку и разочарованию? Может, даже к отчаянию?

Марло слизнула башенку взбитых сливок с верхушки бокала с фруктовым коктейлем:

— Неужели ты ничему не научилась у Китти? Быть женщиной значит быть притворщицей.

Снаружи по тротуару прихрамывал голубь с куском пончика в клюве.

«Повышение коэффициента сексуальности» продолжалось еще несколько дней. Марло отвела меня к дерматологу, который ввел в лоб ботулотоксин и предложил ряд процедур, чтобы убрать недостатки и вновь образующиеся мелкие морщины. Марло сказала, что тело сексуальной женщины должно производить впечатление совершенно нового, свежего, как будто с него только что сняли защитную пленку. Врач сказал, что мне больше нельзя загорать. Макияж мне сделал специалист по имени Кевин. Следуя его советам, Марло накупила мне тучу элитной косметики, набор которой стоил больше тысячи долларов. Я невольно подумала о Лите и Джулии в «Уголке красоты»; но они больше не были напарницами, так сказала Джулия.

В парикмахерской на Пятой авеню я отказалась от резких изменений, поэтому мою стрижку просто слегка обновили. Следующим на очереди был маникюр. Я растопырила пальцы на маникюрном столе, а Марло и тут выбрала для меня цвет — лак от Ryla Cosmetics, оттенок «Покажи им совершенство». Затем Марло повела меня на урок танцев на пилоне, но из-за комментариев Марло, которые не пришлись по душе преподавательнице, нас выдворили с занятий. Одна женщина в верхнем Ист-Сайде по указке Марло научила меня делать упражнение на сокращение мышц влагалища.

После предпоследнего задания я просто рухнула на сиденье такси и прислонилась лбом к стеклу; я была насколько уставшей, что просто не могла пошевелиться и позволяла лбу ударяться о стекло каждый раз, когда машина проезжала по лежачему полицейскому. Я привыкла к жизни в Бруклине: прятаться в квартирке на Свон-стрит, работать в кофейне и ходить заросшей, как забытый сад. Преображение по «Новой программе баптисток» было больше похоже на сенокос и выдергивание сорняков, но весь этот опыт по облагораживанию почвы оказался тяжелым и мучительным для меня. Я все еще не чувствовала себя Алисией. Наоборот, я все больше и больше ощущала себя Плам. Ведь это ее тело я видела в зеркалах, ее тело депилировали, в ее лоб вводили ботулотоксин, ее лицо красили. Если Алисия и была захоронена где-то внутри, ее невозможно было увидеть.

— Следующей частью преображения должна была стать диета, — объявила Марло. — Но ты уже собираешься делать операцию. Ты переходишь все границы дозволенного, мошенница.

Она отвела меня к пластическому хирургу, доктору Питеру Ахмаду, прославленному пионеру «создания нового облика для мамочек» — комплексной пластики, включающей в себя коррекцию формы и размеров молочных желез, абдоминопластику и вагинальное омоложение. Он также специализировался на восстановлении пациенток после операции по снижению веса, поэтому Марло и выбрала его. В приемной ко мне подошла медсестра, ее ногти были выкрашены таким же лаком, что и у меня. Марло осталась в приемной, а я последовала за сестрой в кабинет.

Доктор Ахмад попросил раздеться. Мы стояли перед ростовым зеркалом: он — в костюме, я — голая. Прежде я никогда еще полностью не обнажалась перед мужчиной. Раньше я бы мечтала провалиться сквозь землю от стыда, но я совершенно оцепенела после всех забот, гонений и треволнений предыдущих дней. Даже вид моего лобка — лысого, как у кота-сфинкса, — меня больше не пугал. Пока я стояла перед зеркалом, освещенная со всех сторон слепящими лампами, я вновь почувствовала пробегающие по телу волны электричества. Я чувствовала их под кожей, но в зеркале этого не было заметно.

— Я уверен, вы знаете, что при диете тело сокращается в объеме медленно, — сказал доктор Ахмад. — После операции по шунтированию желудка похудеете вы быстро, соответственно, останется обвисшая кожа. Чтобы привести ее в порядок, потребуется ряд процедур, которые я могу для вас сделать. — Он снял колпачок с черного маркера, который держал в руках. — Во-первых, пластика живота, — начал перечислять он. Врач приподнял мой живот и вдавил его в меня, словно это была глина. — У вас будет плоский живот, когда мы закончим. Так, мы надрежем здесь, — одной рукой он держал мой приподнятый живот, другой рисовал на мне какие-то линии: он начал с левой стороны и провел темную, непрерывную линию слева направо, показывая, где будут надрезы, а где швы. Он отпустил живот и позволил ему снова обвиснуть бесформенной массой.

— Длинный будет шрам.

— Он рассосется со временем. Вы даже перестанете его замечать. — Доктор Ахмад взял мои груди в руки и тоже слегка приподнял. — Грудь тоже надо будет подтянуть. Я бы также предложил вставить имплантаты для увеличения объема. — Он нарисовал маркером линии и на моей груди, также показывая, где будет делать надрезы, а где зашивать. Он также обвел маркером соски — в зеркале груди с черными «зрачками» выглядели как глаза, живот улыбался толстой маркерной линией. — Вы же не собираетесь кормить грудью, да? Вы, вероятно, и не сможете после этой процедуры.

Он показал, где после подобной операции будут располагаться соски, — выше, чем когда-либо.

Затем он попросил раскинуть руки в стороны и держать их прямо.

— Хм, ваши «крылья летучей мыши» достаточно большие, поэтому нам нужно будет удалить много обвисшей кожи. — Он обвел маркером заплывшие жиром руки. — Подтяжку рук мы тоже сделаем. Шрам будет в зоне подмышек, так что никто его не заметит. — Я так и стояла как истукан с вытянутыми в сторону руками, пока врач рисовал на мне. Он обошел вокруг меня и положил руки на ягодицы. — И последнее, что вам понадобится, — это комплекс процедур по подтяжке нижней части тела. Мы удалим обвисшую кожу с бедер и спины и подтянем все, что сможем, делая вашу попу гладкой и упругой.

Он развернул меня и дал ручное зеркальце, чтобы я могла видеть отражение в ростовом зеркале позади. Он наклонился и продолжил проводить линии на моей коже — длинные непрерывные и мелкие пунктирные по всей спине. Я представила его с ножницами, режущим мою плоть на куски, словно ткань.

Врач встал и сказал опустить руки. Он слегка оттеснил меня назад, так что мое лицо оказалось прямо под яркой лампой над зеркалом.

— Вы, вероятно, слишком молоды для подтяжки лица, но посмотрим, что будет после операции. Будьте готовы к тому, что станете выглядеть старше, когда похудеете. Жир как натуральный коллаген, без него будет больше морщин. — Он взял меня за подбородок и повернул лицо в сторону. — И нос у вас немного большой. Я могу это исправить.

«Немного большой по сравнению с чем? — хотелось мне спросить. — Уж явно не по сравнению с «Фольксвагеном»!»

Доктор Ахмад надел колпачок на маркер и улыбнулся.

— Вот и все, — сказал он. — Возможно, вам понадобится липосакция, если у вас образуются небольшие карманы жира здесь и там, но мы не узнаем этого, пока не проведем операцию по шунтированию желудка. Вы выглядите взволнованной. Не беспокойтесь. Вы в надежных руках. Я постоянно этим занимаюсь. Несколько раз в неделю, если быть точным. Примерно через год вы станете совершенно другой женщиной.

Он оставил меня одеваться в кабинете, и я вновь взглянула на себя в зеркало. Это было тело Плам, там, в отражении, показывающее, через что ей придется пройти, чтобы стать Алисией. Алисию вовсе не будут вырезать из куска монолитного мрамора, как прекрасную статую. Она выйдет из этого жирного тела. «Когда все закончится, я буду выглядеть как Франкенштейн», — невольно подумала я. Я стала боком перед зеркалом, чтобы разглядеть все черные отметины. Что бы я ни делала, не было никакого спасения из ловушки жирного тела. Теперь я видела это ясно.

По пути в «Дом Каллиопы» на такси я так и не поделилась мрачными мыслями с Марло. Она поздравила меня с успешным завершением третьего задания по «Новой программе баптисток» и вручила экземпляр книги «Теория сексуальности» с подписью: «Для Плам Алисии. С любовью, Марло xo»; на полосе после титула в книге я прочла посвящение: «Посвящается трем Стю и Шарлин».

— Что-то случилось? — спросила Верена, поприветствовав нас с Марло в прихожей «Дома Каллиопы».

— Ничего, я просто устала, — вяло ответила я.

— Сексуальность требует много сил, времени и работы, — вставила Марло.

— Я не сексуальна, — возразила я. «Я Франкенштейн».

Верена сказала, что в ее кабинете на втором этаже меня ждет подарок. Я поднялась по лестнице и открыла дверь: на внутренней стороне двери висела «новая версия» отрезного платья до колен, белого с фиолетовой отделкой по подолу, и пара фиолетовых колготок в тон. Размер платья был в два раза больше оригинального, этот дубликат платья скорее походил на карикатуру. Я поставила сумку, положила книгу Марло на пол и взяла платье в руки. По неведомой мне самой причине мне страстно захотелось надеть его.

Я заперлась в дамской комнате, где к сиденью унитаза прилипли чьи-то лобковые волоски — черные и длинные, как лапки паука. Я сняла одежду и сменила черные утягивающие колготки с высокой талией на ярко-фиолетовые. Внезапно я вспомнила о Лите, это ведь она у нас любительница ярких колготок. Я надела новое платье и встала перед зеркалом. Видеть Плам в платье Алисии было все равно что смотреться в зеркало в комнате смеха. Алисия раздулась на два размера больше, чем должна была быть. Платье было без рукавов, так что на моих трицепсах виднелись пунктирные линии от маркера врача. Узор Алисии.

К счастью, я не могла лицезреть все свое тело в зеркале в ванной, но то, что я видела, напомнило мне о Джанин — изгнаннице из баптистской клиники — и о ее радужном гардеробе. Что, если мне суждено выглядеть как Джанин до конца своих дней? «Что, если ты никогда не сможешь стать худой? Что, если не будет никакого «когда-нибудь»? Что, если твоя настоящая жизнь идет прямо сейчас и ты живешь ею?» Всего месяц назад это казалось совершенно невозможным.

— Плам, у тебя все хорошо? — услышала я с лестницы голос Верены.

— Спускаюсь, — ответила я, отвернулась от гибрида Алисии и Плам в зеркале и вернулась в офис Верены, чтобы забрать вещи. Я не стала заморачиваться и переодеваться обратно в свою одежду — мне хотелось поскорее покинуть этот дом с красными стенами. Когда я собиралась уже выходить из кабинета Верены, я заметила бутылочку «Отуркенрижа», французских диетических таблеток, на ее столе. Недолго думая я засунула бутылочку в лифчик, в ложбинку между грудями. Я спустилась вниз и вышла за дверь прежде, чем Марло или Верена меня заметили, и зашагала в сторону метро в платье на выпуклых, похожих на гигантские виноградины, ногах в фиолетовых колготках. Колготках, которые не давили мне на живот.

На станции метро на Четырнадцатой улице я ждала поезда на платформе, прекрасно сознавая, что люди пялятся на меня в таком странном наряде. Я уставилась в зияющую пасть туннеля, но даже сквозь шум и гам станции отчетливо прорезался мужской голос:

— Можете себе представить трахнуть такую? — Мужчина произнес это достаточно громко, чтобы все поблизости услышали. Ему было около тридцати лет, одет он был в серый костюм с иголочки и стоял рядом с двумя другими молодыми людьми в почти идентичных костюмах. Все трое были с продуманно небритой щетиной, в белых рубашках и галстуках разных цветов — только по галстукам и можно было их отличить друг от друга. Троица гоготала, указывая на женщину в фиолетово-белом платье; они знали, что она слышит, но им было все равно.

«Не сегодня, — умолял здравый смысл. — Пожалуйста, только не сегодня».

Я повернулась к хохочущему трио. Стыд и смущение, накрывавшие меня, хотели заставить промолчать, но я вспомнила слова Верены: «Баптистка не боится идти на риск».

Я посмотрела на мужчину, который выдал ту фразу, и сказала:

— Для тебя во мне слишком много женского. Судя по твоему виду, тебя больше устроит перепихон с маленькими мальчиками.

Двое парней рядом с ним, его друзья, белая братва, согнулись пополам от смеха.

О, им не стоило смеяться.

Оскорбленный мужчина тут же занес кулак. Я это предвидела, его белую лапищу, волосатые костяшки и пухлый безымянный палец, обвернутый тонкой лентой золотого кольца. Я открыла рот и хотела было закричать, но удар обрушился на меня прежде, чем я смогла, — золотое кольцо вдавило губу в резец. От удара я покачнулась назад и отступила на пару шагов за ограничительную белую линию, оказавшись в опасной близости от края платформы. Кто-то закричал, но звук казался таким далеким и гулким. Я повернула голову и увидела приближающийся поезд — серебряную пулю, сверкающую на меня белыми огнями-глазищами. Я замахала руками, словно крыльями, пытаясь удержать равновесие. Я чувствовала во рту солоноватый привкус крови. Я не хотела умирать так, на виду у всех этих людей, но белые огни приближались, слепили меня. Я приготовилась к удару, но почувствовала, что чьи-то руки тянут меня к спасительной платформе.

Я упала на колени на холодный пол платформы, поезд пронесся за моей спиной.

— Он пытался столкнуть ее на рельсы! Вы это видели? Он пытался столкнуть ее?

Двери вагона за моей спиной распахнулись, и наружу вывалили пассажиры, пихая меня, задевая голову своими сумками. Когда толпа поредела и поезд, закрыв двери, уехал прочь, рядом со мной на колени опустилась женщина.

— С вами все хорошо? — Она помогла мне встать на ноги. Другая женщина протянула упаковку бумажных платочков; я достала один и приложила к разбитой губе. Напавший на меня мужчина и двое его друзей как будто испарились.

Когда приехала полиция, служащие попросили меня описать, что же произошло.

— Мужчина сказал мне грубость, — ответила я, но я не могла повторить им его слова. — Я возразила, он меня ударил.

— Он пытался столкнуть ее с края платформы, — вставила женщина, предложившая мне бумажные платочки. — Я все видела.

Служащий полиции сказал, что они проверят систему видеонаблюдения и свяжутся со мной. Неслушающейся рукой я вывела на предоставленной бумажке свое имя и адрес, то же самое сделали свидетели.

Полицейский спросил меня во второй раз, не нужно ли мне в больницу.

— Я просто хочу вернуться домой, — устало прошептала я.

Поезд въехал на станцию, и я опустилась на одно из пластиковых оранжевых сидений. Мужчина, сидевший напротив, был старым и сморщенным. В окне над его головой я видела отражение: Плам в платье Алисии, губа разбита. Я уставилась на женщину — она уставилась на меня в ответ.

* * *

Девочки останутся девочками

В семь тридцать утра поезд «Метролинк» до вокзала Юнион в Лос-Анджелесе задерживался. Девочка лавировала меж толпами ожидающих пассажиров. Мужчины и женщины, уткнувшиеся в газеты, телефоны, планшеты, не обращали на нее внимания. Она должна была готовиться к школе, эта стройная одинокая девочка на платформе, укутанная в шаль. Ноги ее были босыми, но ей не было холодно. Она не чувствовала холод, ничего не чувствовала. Ее тело больше не принадлежало ей после нападения, после того, как столько людей видели фотографии в интернете. Скоро. Скоро она избавится от этого тела.

Мужчины и женщины на перроне, уставшие, невыспавшиеся, смотрели на нее, но видели просто девочку. Ее личность была тайной, но все они читали о ней, даже если и не подозревали этого. Ее препарировали еще до того, как она умерла.

Девочка почувствовала приближение поезда к станции босыми стопами. «Отойдите за ограничительную линию», — послышался из динамиков искаженный мужской голос. Но девушка не отошла. Она бросилась вперед и прыгнула.

La luz se fue[22].

Девчонке нравилось гонять на машинах с парнями, говорили они. Вы видели, как она одевалась? Маленькая шлюшка. Она точно не казалась двенадцатилетней.

Люс жила с бабушкой в доме на окраине Санта-Марианы, всего в часе езды к северу от Лос-Анджелеса. Ее матери не было дома больше года. Если бы мать была рядом, Люс бы не каталась на машинах с мальчишками — ей пришлось бы сидеть дома, зубрить каждый вечер домашку и забыть о том, чтобы ускользнуть вечерком из дома, — но за нее отвечала бабушка, наполовину слепая и страдающая артритом.

По телевизору один из местных жителей задал вопрос: «Где же была мать девочки? Это все ее вина!»

Мать девочки была военным врачом и служила в Афганистане; с матерью, работающей так далеко от дома, Люс была все равно что беспризорница — гуляла сама по себе, ходила туда, куда желала. И в округе это не осталось незамеченным. Она была девочкой, отбившейся от стада и его безопасности, одичалой, легкой добычей. Вы видели, как эта девчонка одевалась?

Все произошло в заброшенном доме, на грязном матрасе в пыльной комнате без занавесок на окнах. Старший брат ее одноклассника, мужчина по имени Крис, пригласил Люс на вечеринку. Крис и его друг Ламар заехали за ней и привезли девочку к заброшенному дому. Люс увидела, что никакой вечеринкой там и не пахло. Просто стояла кучка парней, они явно чего-то ждали. Крис приказал Люс снять одежду. «Да ладно, — фыркнул Ламар, — мы знаем, что ты уже делала это раньше». Он сказал, что если она не послушается, он прирежет ее. У него был нож. Она разделась и легла на грязный матрас посреди комнаты. Все началось. Первым вошел Крис, за ним Ламар, потом другие мужчины, по очереди, один за другим. Люс уставилась в потолок, не в силах смотреть на их лица, и терпеливо ждала. Ждала, пока все закончится. Но они не отпускали ее часами.

По телевизору мать одного из обвиняемых заявила: «Эта шлюшка сама позволила парням взять ее. Она сама виновата!»

Когда мужчины ушли, Люс осталась в доме. Она выползла в коридор и, собрав последние силы, устало поднялась на ноги. Она не собиралась никому рассказывать о том, что произошло; они предупредили, если она скажет кому-нибудь, они убьют ее.

Все узнали о произошедшем от младшей сестры Криса. Она увидела на телефоне брата фотографии голой Люс на матрасе. Там были фотографии Криса, берущего Люс, и Ламара на голой Люс, и других парней, которых сестра Криса не знала. Девочка выложила некоторые фотографии в интернет и поделилась ими со своими друзьями в социальных сетях. Она рассказала об этом директору, надеясь, что у Люс будут неприятности. Маленькая шлюшка. Фотографии групповухи Люс и других парней распространились по школе.

Директор сразу же связался с полицией. Лица Криса Мартинеса и Ламара Уилсона были единственными узнаваемыми на фотографиях, но полиция насчитала по крайней мере еще четверых мужчин. Когда двадцатиоднолетнего Мартинеса и двадцатитрехлетнего Уилсона допрашивали, они утверждали, что секс был с согласия Люс. Они сказали, она уверяла их, что ей уже есть восемнадцать. Девчонке нравилось гонять на машинах с парнями, говорили они. Сказали, она не была девственницей.

В газете мать одного из обвиняемых заявила: «Эта девчонка сама заманила моего сына в заброшенный дом».

После их ареста Мартинес и Уилсон назвали имена четырех других мужчин, которых тоже арестовали. Местные СМИ освещали это дело. Лидер общины заявил, что полиция притесняет «цветных» мужчин. Во всем обвиняли Люс, «маленькую шлюшку», которая втянула парней в неприятности. Социальные службы подумывали о том, чтобы перевести Люс на патронатное воспитание в другую часть штата, пока ее мать не вернется домой, но до этого так и не дошло. Одним утром Люс появилась на вокзале Санта-Мариана, закутанная в одну только шаль.

По телевизору, после того, как Люс бросилась под поезд, пастор местной церквушки вопрошал, обращаясь к зрителям: «Почему мать этой девочки не следила за ней? Хотел бы я это знать».

Мать Люс вернулась из Афганистана к похоронам дочери. Мартинес и Уилсон были освобождены под залог, но другие мужчины оставались взаперти, к счастью для них. Вскоре после того как Мартинес и Уилсон вернулись домой, они исчезли. Никто не видел их больше месяца.

Каждый день в течение двенадцати дней редакторы Los Angeles Times получали по электронной почте видеоролик. В каждом видео (все ролики назывались «Смертельная порнушка») перед едва различимой бетонной стеной — изображение черно-белое, зернистое — сидели разные мужчины. Крошечного луча света, освещавшего помещение, едва было достаточно, чтобы отличить человека от густых теней. Мужчины были небритые, голые, потные, руки и ноги их были связаны веревками.

Двенадцать мужчин, двенадцать видео.

Редакторы газеты сразу же узнали мужчин в первых двух — это были Крис Мартинес и Ламар Уилсон. Оба они молили о том, чтобы их отпустили, извивались, стонали. Но бетон заглушал их стоны и плач, веревки были завязаны крепко. Женский голос за кадром сексуально проурчал: «Любите боль?» Затем экран почернел.

У каждого видео была одинаковая предыстория. Каждый из мужчин похищен в этом месяце — из дома, офиса или гостиничного номера; об их исчезновении сообщали жены, матери, коллеги. Их не могли найти, пока не начали появляться видеозаписи.

Героем третьего видео стал звездный игрок командного первенства Суперкубка. Его обвиняли в двух разных случаях изнасилования женщин — одной в Майами, другой в Сиэтле. В ходе обоих расследований сотрудники полиции просили автографы и запиливали селфи со звездным спортсменом, который утверждал, что секс с женщинами был по обоюдному согласию. Никаких обвинений предъявлено не было, но он был отстранен от участия в трех играх НФЛ. В воскресенье на Суперкубке миллионы американцев хрустели картофельными чипсами и распивали пиво, наблюдая, как этот игрок заносит мяч в зону. Они хлопали и приветствовали его. Во время визита в Лос-Анджелес он пропал без вести.

В следующих двух видеороликах фигурировали европейские звезды футбола, которых обвиняли в том, что они платили несовершеннолетней девочке за секс — «проституточке», как окрестили ее СМИ. Игроки отрицали все обвинения, но претензии к ним и интервью средств массовой информации с пострадавшей девушкой затронули два ведущих футбольных клуба Европы. Прокуроры в конце концов отказались выдвигать обвинения, но искра этого скандала только разожгла большее пламя в Европе — стали вскрываться все новые и новые случаи в отношении других спортсменов и несовершеннолетних девочек.

Звездой шестого ролика стал режиссер восточноевропейского происхождения, которого обвиняли в изнасиловании тринадцатилетней статистки во время съемок ремейка «Лолиты» десятилетием ранее. Режиссер сказал, что это был секс по обоюдному согласию — в его культуре иной возраст согласия. «Девушка играла Лолиту», — сообщил продюсер полиции, защищая своего друга-режиссера. На протяжении многих лет против известного режиссера устраивали масштабные акции протеста, но никаких обвинений ему так и не было предъявлено, а он выиграл две премии Американской киноакадемии. После бизнес-ланча в «Шато Мармон» он исчез.

Шесть других мужчин с аналогичными «анкетами» также стали жертвами похитителей, включая окружного прокурора из Техаса, который отказался выдвинуть обвинения против подростка, домогавшегося маленькой девочки, потому что, как он сказал матери пострадавшей девочки, «мальчики останутся мальчиками». Еще одной «жертвой» был Хол Спермь, создатель порносайтов «ОтомстиЕй», на котором «обиженные» мужчинки «наносили ответный удар», выкладывая в сеть интимные фотографии бывших жен и девушек, и «ВьетНям», который позволял интернет-пользователям в Северной Америке «получить доступ» к женщинам и девушкам во Вьетнаме, которые выполняли перед веб-камерой все, о чем бы их ни попросил (читай — приказал) пользователь. Кто-то в Огайо мог заплатить, чтобы, уютно устроившись перед компьютером, посмотреть, как четырнадцатилетнюю девочку насилует грязный вонючий старик.

СМИ окрестили двенадцать похищенных мужчин «грязной дюжиной». Глава ФБР выступил на телевидении, просил об их освобождении. «Мы призываем всех членов общественности выступить с любой информацией, которая может привести к спасению этих двенадцати человек», — официальным тоном заявил он, хотя чувствовалось, что ему этого не хочется.

Друзья и семья «грязной дюжины» оставались в основном в стороне от СМИ. Мать Хола Спермя, встретившись за субботней игрой в лото с американскими ветеранами, никак не прокомментировала похищение сына. Когда ее спросили, гордится ли она им, эта худощавая старушка, с белыми и жесткими, как туалетный ершик, волосами, повернулась к наседавшему на нее репортеру и затянулась сигаретой. «А вы как думаете?» — спросила она, буравя маленькими черными глазками камеру. На автостоянке бухгалтерской компании «Ван-Найс», где Хол работал днем, сотрудники со всех ног бежали к зданию, прижимая к себе папки с отчетами и сметами, лишь бы не столкнуться с репортерами.

Глава ФБР снова выступил на телевидении. «Эти двенадцать человек не были ни за что осуждены, — сказал он, хотя многие телекомментаторы как раз и видели в этом причину похищения. — Похищение — серьезное преступление. Если у вас есть информация, пожалуйста, сообщите. Очень сложно перевезти и спрятать двенадцать взрослых мужчин. Кто-то должен что-то знать».

Но, по-видимому, никто ничего не знал. Неделю спустя с аэродрома в Неваде пропал самолет для прыжков с парашютом. Двенадцать человек были сброшены с самолета в пустыню. Следователь подсчитал, что мужчины, живые и без парашютов, упали с высоты не менее десяти тысяч футов. К тому времени, когда кто-то заметил, что самолет был украден, он врезался в горный массив Сьерра-Невада, а хищники в пустыне пировали останками мужчин. В самолете не было тел. Следователи предположили, что похитители выпрыгнули с парашютом до аварии.

На кабельном новостном шоу Шэрил Крейн-Мерфи призналась: «Как верующей христианке, мне больно осознавать, что я не чувствую ничего, кроме радости, после новостей о смерти этих свиней. Да простит меня Бог».

* * *

«Новая программа баптисток», задание четвертое:

Свидания вслепую

Неделя прошла с того вечера в метро. Синяк на губе почти исчез, черные линии на теле — нет. Я не мылась, не одевалась, не ела. Лежала на диване, завернутая в простыню, мучимая электрическими волнами и тошнотой. По телевизору только и говорили, что о «грязной дюжине». С дивана я наблюдала, как разворачиваются события в невадской пустыне, где сотрудники полиции устанавливали над телами защитные навесы от хищников.

— Это работа Дженнифер? — спросила Шэрил Крейн-Мерфи у зрителей. Она теперь почти что прописалась за своим столиком в Нью-Йорке, как будто освещала военные события.

Глава ФБР официально заявил: «У нас нет доказательств того, что это преступление связано с другими, но все пути расследования остаются открытыми».

Новости разносились по всей стране, каждому хотелось высказаться по этому поводу. Высокопоставленный правительственный чиновник в Неваде, который до этого был вовлечен в скандал, касающийся его внебрачной связи с молодой стажеркой, обратился к СМИ. «Это самая масштабная охота на мужчин в истории штата Невада», — говорил он перед камерами, каждые пять секунд поднося ко рту дрожащими руками стакан с водой.

— Порочные мужчины чувствуют, что запахло жареным, — прокомментировала Шэрил Крейн-Мерфи.

— Если исполнители этого преступления все еще находятся в пределах границ государства, мы их найдем, — продолжал чиновник. — Я понимаю, что эти мужчины не пользовались особой популярностью, но, как всегда говорил мой отец: «Возненавидь грех, но возлюби грешника».

Если бы я не была такой сонной, я бы фыркнула.

Затем новостной блок перенес зрителей в дом создателя «ОтомстиЕй» и «ВьетНяма», Хола Спермя, фигуры довольно известной в связи с последними событиями. У его дома развернулось настоящее бдение при свечах. На лужайке перед домом Спермя во Внутренней империи[23], словно яркие цветы на зеленом полотне, горело множество свечей в красных плошках. У женщины по имени Моника Т. брали интервью.

— Вчера вечером я пошла к дому Спермя, чтобы напомнить людям, на каких общечеловеческим ценностях зиждется это государство, — говорила она.

— Связывать девушку и [*пип*]чать в ее лицо, обзывая ее грязной [*пип*]ной шлюхой? — спросила Шэрил Крейн-Мерфи.

— Это называется свобода слова, Шэрил, — невозмутимо ответила Моника Т. — Так записано в Конституции.

В Лос-Анджелесе мать Люс Аялы, девочки, которая бросилась под поезд, собиралась появиться на телевизионной пресс-конференции. Соледад Аялу винили в изнасиловании дочери потому, что она была в Афганистане, когда все произошло. Теперь она вышла на трибуну. Ее черные волосы были заплетены в тугую косу и обвернуты вокруг головы — прическа военной женщины, ни одной выбивающейся пряди, ни намека на неповиновение. На Соледад было темно-синее платье до щиколоток, никаких украшений, ни следов косметики на лице. Только значок на груди с улыбающимся лицом ее дочери.

— Прошел месяц с самоубийства Люс, — начала Соледад. — Я не боюсь признаться, что нашла утешение в смерти двух насильников моей дочери, ибо теперь я знаю, что больше они никому не навредят. Я не стыжусь этого. — Она читала с бумаги. Глаза ее были скрыты тяжелыми веками, голова слегка наклонена в сторону — сдержанное Торжество Пресвятой Богородицы. — Я пришла сюда сегодня по просьбе ФБР. Мы не знаем, настоящий ли ты человек, Дженнифер, но я бы хотела поговорить с тобой как с живым человеком, как женщина с женщиной. Я служила врачом в Афганистане и видела смерть, слишком много смертей. Когда ты забираешь жизнь, ты теряешь часть себя. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой. Скажи нам, Дженнифер, когда закончится этот кошмар? Сколько будет длиться это насилие? Ты хочешь перемен, мы все это видим, но давай найдем способ работать вместе. Сделать мир лучше.

В конце у Соледад сорвался голос. Когда она закончила речь, в наступившей тишине еще отчетливей стали звуки работающей съемочной аппаратуры и щелкающих фотоаппаратов. Соледад отмахнулась от вопросов репортеров и растворилась в толпе федеральных агентов в темных костюмах.

— Эта женщина — воплощение храбрости, — вставила Шэрил Крейн-Мерфи, утирая платочком глаза. — Она достойно служила своей стране в Афганистане, а пока ее не было, стая диких животных разорвала ее дочь на части.

Я выключила телевизор, насмотревшись достаточно новостей для одного дня. Люс была младше, чем большинство девочек Китти, девочек, которых я продолжала удалять. Я задумалась, случалось ли что-то настолько ужасное с одной из них.

Какое-то время в квартире было тихо, пока не зазвонил телефон. Я знала, что это либо Верена, либо Марло, поэтому не потрудилась снять трубку. После задания с «повышением коэффициента сексуальности» они оставили мне кучу сообщений, но я не хотела с ними разговаривать. Я хотела бы никогда не переступать порог красного дома Верены, никогда не связываться с ней и не ввязываться в ее так называемую «Новую программу баптисток». Как и с первоначальной «Программой баптисток», я оставалась толстой и несчастной. Я то и дело прокручивала в голове все, что произошло во время «создания нового имиджа» с Марло, и все, что произошло после — прием у пластического хирурга, нацеленный мне в лицо кулак мужика. Ночью, закрывая глаза, я снова видела этот кулак.

Бутылочка «Отуркенрижа», которую я стащила у Верены, стояла на журнальном столике, всегда в поле моего зрения. Я взяла ее и слегка встряхнула — пилюли за стеной янтарной пластмассы зашуршали словно мертвые жучки. Если бы я отказалась от операции, на двадцать тысяч я смогла бы несколько раз слетать в Париж и затовариться там таблетками. Верена, конечно, предупреждала о побочных эффектах с летальным исходом, но и операция не могла обезопасить меня от этого. И кроме того, даже переход улицы и тот сопряжен с риском.

Я подумывала о том, чтобы принять одну таблетку, но мне совсем не хотелось есть, так что особого смысла в этом не было. Где бы ни блуждали мои мысли, они все равно возвращались к мудаку на платформе. Ударил бы он Алисию? Может, он бы начал заигрывать с ней, и, может быть, ей бы это польстило. Из-за подобных мыслей я тут же возненавидела Алисию. Я не хотела ее ненавидеть.

В дверь постучали, и через глазок я увидела, что это курьер с коричневым свертком. Я велела ему оставить посылку у двери и, когда он ушел, занесла сверток в квартиру; мне не нужно было утруждать себя и вскрывать коричневую бумагу, я знала, что лежало внутри — новое платье Алисии, фонтан нежного изумрудного шелка. Алисия не заслуживала такого красивого платья после флирта с противным мужиком на платформе. Хотя Алисия же не знала, что он плохой. Только Плам могла видеть его с этой стороны.

Вновь затрезвонил телефон, я не стала отвечать. Прослушивая сообщение, я ожидала услышать голос матери или Верены, но голос был мужским — мужчина по имени Престон напоминал о нашем свидании.

Свидания вслепую. Я и забыла, что пришло время для первого. Меня ждали четыре свидания, спасибо (нет) Джине, стоматологу Верены.

— Ну привет, — поздоровался Престон, когда я перезвонила ему, чтобы все отменить. Я лежала на диване и гладила изумрудный шелк нового платья Алисии. Престон сказал, что забронировал для нас столик в ресторане «Кристо».

— Насчет этого. Не думаю, что…

— Если тебе не нравится греческая кухня, мы можем пойти в другое место.

Он продолжал болтать. Джина через Верену передала мне заметки о каждом мужчине. Престон был финансовым аналитиком и кузеном Джины. В конце концов, прервав его болтовню, мне удалось выдавить из себя, что свидание — не такая уж хорошая идея.

— Я тоже не люблю свидания вслепую, — протянул он, стараясь звучать непринужденно, как будто он мог подмаслить меня. — Давай попробуем. Я не настаиваю, но… По крайней мере, просто съедим вкусный ужин.

Его голос звучал так умоляюще, что я едва не рассмеялась в трубку. Он думал, что разговаривает с нормальной женщиной. Да у него и не было причин предполагать обратное, по голосу ведь не узнаешь.

Я уже выполнила три первых задания, было бы глупо сейчас все бросать, так что я согласилась. Я хотела увидеть выражение лица Престона, когда он поймет, кого пригласил. Какой будет его реакция, когда он увидит меня? Плам будет опозорена, как она того и заслуживает.

До свидания оставалось еще несколько часов, но я начала готовиться заранее, зная, что у меня это займет кучу времени. На моей недавно депилированной коже уже начали прорастать волоски, так что я слегка подбрила ноги и подмышки. Раковина и кафельный пол тут же запестрели короткими черными волосками и капельками крови. Я вытерла кровь куском туалетной бумаги. Я не так уж часто брилась и поняла, что лучше бы мне было сделать это в ванной. В зеркале я видела, что моя вульва по-прежнему гладкая и безволосая — мне не нравилось смотреть на нее. Даже часть моего тела, из которой лилась моча и кровь, нуждалась в усовершенствовании и преображении.

Я искупалась и помыла голову, надела трусы, «Тростинц», новый бюстгальтер с эффектом пуш-ап, натянула утягивающие колготки с высокой талией. Подол поплинового платья, которое перешила для меня Руби, испачкался, когда я упала на колени на платформе, так что я надела одно из моих обычных черных платьев. Я чувствовала себя лошадью в сбруе. Сидеть во всем этом за ужином будет невероятно сложно, не говоря уже о том, чтобы есть. Но девушки не едят на свиданиях. По крайней мере, я думала, что они не едят. Я никогда не ходила на свидание, так что не знала, как себя вести. Я пыталась вспомнить, что делали героини популярных фильмов. Туманы лжи окутывали это действо. Нужно будет притворяться, что ты красивее, стройнее и совсем не голодна. «Быть женщиной значит быть притворщицей», — сказала мне тогда Марло.

Я уложила волосы, глядясь в зеркало в ванной: выпрямила и зафиксировала лаком гладкие черные пряди. Затем приступила к макияжу, стараясь сделать все в точности как показывал специалист: праймер, основа, консилер. Под слоями всего этого естественные черты моего лица стирались. Затем я начала орудовать кистями — нанесла румяна и бронзер, но тут же все стерла, потому что получилась обгоревшей на солнце, а не обласканной лучами, как было задумано. Потом глаза. Я завила щипцами ресницы, ну или то, что принято называть ресницами, подвела глаза, нанесла немного светлых теней на веки и начернила ресницы тушью. Затем пару раз провела карандашом по бровям, оставив губы напоследок. Я долго рылась в помадах и блесках, пока не выбрала розовый оттенок «Красотка в законе».

Я на пару шагов отступила от зеркала, чтобы осмотреть себя со всех сторон. По словам Марло, макияж должен был придать моему лицу выражение «трахни меня», но вместо этого лицо в зеркале как будто говорило «ударь меня», как оно сказало мужчине на платформе. Гематома на губе почти рассосалась, но я не хотела, чтобы она заживала. Я желала, чтобы все ее видели. Я отвернулась от зеркала, чтобы не позволить сделать то, чего так жаждала, но не смогла удержаться. Я сжала правую руку в кулак и ударила себя по лицу, прямо туда, где раньше был синяк. Я ударила один раз, затем еще, чтобы было больней. Я жаждала боли. Боль такая приятная.

Престон

Я слышала, как внизу хлопнула дверь подъезда, и приготовилась к стуку в дверь своей квартиры и… к тому самому взгляду. Престон будет ждать худышку — мужчины всегда ждут худышек, я знала, что когда он впервые поднимет на меня глаза, среагирует так же, как реагируют все: будет всячески пытаться скрыть удивление и разочарование. Отвращение. Внутри я чувствовала себя такой маленькой и ничтожной, но люди видели совсем другое, когда смотрели на меня.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы преодолеть нежелание открывать дверь. Как только я открыла ее, то увидела за порогом Престона — типичного белокожего мужчину лет тридцати с каштановыми волосами. И тем самым взглядом.

— Привет… Эм… Ты… Плам дома?

— Я Плам, — ответила я, возненавидев звучание собственного имени.

— Быть не может, — рассмеялся Престон.

Дверь скрывала половину моего лица, синяка на губе не было видно. Престон потянулся к руке:

— Ох, прости, я… Не хотел… В смысле… Джина иногда подшучивает надо мной, а я… — Он сглотнул, так что кадык на его шее дернулся, и начал краснеть под воротником рубашки. — Давай поужинаем, — наконец выдавил из себя он.

Я зашла в квартиру, чтобы взять сумочку, позволяя двери плавно захлопнуться — Престон так и стоял в коридоре. Он даже не пытался открыть дверь или зайти внутрь. Я взяла сумочку с кухонного стола, но когда вернулась к двери, вместо того, чтобы открыть ее, заперла — на щеколду и на цепочку.

— Плам? — позвал Престон с другой стороны двери.

— Уходи, — коротко ответила я.

Он не стал спорить. Я слышала, как он спустился по лестнице и хлопнул дверью в подъезд.

Джек

Следующее мое свидание было с Джеком. Согласно заметкам Джины, он был доцентом на кафедре литературоведения в Нью-Йоркском университете. Я подготовилась к встрече, как и к предыдущей — макияж и доспехи из утягивающего белья, хотя на этот раз я замазала синяк на губе небольшим количеством консилера. Таким образом, я полностью завершила «трахни меня»-макияж. Вот только я сомневалась, что Джек захочет заниматься со мной любовью. Он будет таким же, как Престон.

Мои кисточки и карандаши в беспорядке лежали на полке ванной, но я не стала их убирать. Наоборот, я решила продолжить. Я нанесла на лицо пудру самого светлого оттенка, который только смогла отыскать в косметичке, прямо поверх так тщательно вбитых мной тонального крема и румян. «У тебя бледная кожа. Как лепестки белой розы», — сказала Джулия в нашу первую встречу. Но теперь она была не просто бледной, а мертвецки белой, разве что немножко отливавшей перламутром. Я потянулась к лакированной пудренице со специальной черной пудрой, которую надо было смачивать водой — такой подводят глаза, чтобы сделать роковой взгляд, как у Клеопатры. Но я пошла дальше: размазала пудру по верхнему веку до самых бровей, да еще на нижнем веке наляпала. Я добавляла слой за слоем, пока глаза не стали похожи на зловещие пустые глазницы, зияющие в черепе. Губы уже были накрашены «Сочной сливой», помадой, которую мне подарила Джулия, но я нанесла пудру и на губы, чтобы они стали темными, пурпурными, как губы кого-то, кто долгое время был лишен кислорода. Когда я отошла от зеркала, чтобы осмотреть результат, Джек уже стучал в дверь.

— Минуточку, — крикнула я, проскальзывая, если так можно про меня сказать, в белое платье с фиолетовой отделкой.

Когда я отрыла дверь, за ней стоял еще один типичный белокожий мужчина, на этот раз блондин.

— Ты…

— Плам. Да, это я.

Я не была уверена, но он, похоже, даже не заметил макияж. Он, казалось, не знал, куда смотреть: его глаза бегали по сторонам, он смотрел на дверную ручку, на часы, на туфли — только не на меня. И сглатывал. Часто. Наконец, он поднял глаза и осмотрел тело, пытаясь принять меня. Мы едва прошли один лестничный пролет, когда он заговорил:

— Слышал, ты работаешь в модном журнале.

— Да, это так.

— Не обижайся, но ты совсем не в моем вкусе. Меня привлекают… другие женщины. Ничего не имею против тебя лично. Мне вот не нравятся рыжие. Не то чтобы ты рыжая, но… Ты же понимаешь, о чем я.

Мы стояли у подножия лестницы, всего пара шагов до парадной двери. Он не хотел, чтобы его видели с такой, как я.

— Знаешь что. Забудь про ужин. Иди домой, — ответила я, а затем добавила: — Ты тоже не в моем вкусе. Выглядишь как девчонка.

Он откинул со лба светлый завиток. Я поднималась по лестнице, зная, что он наблюдает, как двигаются мои булки, как рука скользит по перилам, слышит, как я тяжело дышу при подъеме. «Жирная сучка», — сказал он мне вслед.

Запыхавшись, я развернулась и глянула на него сверху:

— Если хочешь меня оскорбить, тебе придется придумать что-нибудь пооригинальнее, блондинчик. Я пуленепробиваемая.

Благодаря «Новой программе баптисток» моя чувствительная сторона начала обрастать своего рода невидимой защитной, словно кольчуга, коростой.

Оказавшись в квартире, я заперла дверь и затаила дыхание, пока не услышала, как захлопнулась дверь внизу. Я стянула колготки, сняла платье, «Тростинц», лифчик. Смыла весь хэллоуинский макияж и прибралась на полках в ванной. Есть мне не хотелось, но я взяла-таки крекер, отломила уголок (15 ккал) и положила на язык.

— Жирная сучка, — сказала я.

Александр

Я собиралась встретиться с Александром в барбекю-ресторане в Бруклин-Хайтс. Я снова надела белое отрезное платье, замыв подол в раковине — черные следы превратились в грязно-серые. Для этого свидания я сделала легкий макияж и не стала надевать «Тростинц». Идти на крайности не было необходимости. Александр был слепым.

Когда я прочла заметки Джины, я заинтересовалась. Мне всегда было любопытно, каково это — иметь слепого парня. Наверное, слепому человеку было бы приятнее гладить пышное тело с округлостями, чем натыкаться на торчащие из-под кожи кости.

В такси по дороге в ресторан меня накрыла волна тошноты. Опять проявления абстинентного синдрома, конца и края которому было пока не видать. Измученная, я откинулась на спинку пассажирского сиденья.

— Приехали, — объявил водитель, и я нехотя подняла голову.

В ресторане сотрудница в джинсовой юбке проводила меня в середину переполненного зала, заставляя протискиваться между столами. Когда я подошла к столу Александра, он не встретил меня тем самым взглядом. «Какое облегчение», — подумала я. Александр взял мою ладонь в свои руки, но я быстро отдернула ее, боясь, что мои толстые пальцы выдадут меня. Сегодня я играла роль Алисии.

Взгляд карих глаз Александра был пустым, глаза слегка запавшими, но он все же повернул голову в мою сторону и «смотрел», когда разговаривал со мной, как будто мог и вправду меня видеть. Я еще не знала, для кого это хорошо: для меня или для него. Я заняла место и скользнула взглядом по меню. Александр заказал блюдо из ребрышек, я же не была голодна и попросила только салат. Он, наверное, подумал, что я одна из тех девушек, которые морят себя голодом.

Когда официантка ушла, Александр начал болтать без передышки. Я поняла, что он из тех, кто не выносит длинных пауз в разговоре. Мне стало любопытно, сколько у него было свиданий и как он определял, нравится ему девушка или нет. Он, должно быть, оценивал мой потенциал в качестве сексуальной партнерши, но в его словах не было ни намека на то, чего он хочет или чего ожидает от меня. Он рассказывал мне о себе и о своей работе в качестве сессионного музыканта. Спрашивал о работе у Китти. Его слепота, казалось, не мешала ему жить, как нормальным людям, но и не наделяла какими-то особыми качествами. Александр меня совершенно не заинтересовал, но я продолжала играть роль. Я сидела напротив мужчины на свидании в ресторане, как это делала бы Алисия. Александр не знал, что я была самозванкой. Он говорил о группах и музыкантах, которых я никогда не слышала и была рада, что мне не приходилось скрывать скучающее выражение лица.

Когда принесли нашу еду, Александр с поразительным мастерством сориентировался в своей огромной тарелке с жареными ребрышками, соусами и гарниром. Он ловко очистил каждую косточку от мяса и сложил горкой на краю тарелки. Мой салат был более чем скромным; я вяло ковыряла вилкой в кусочках редиса, листьях латука и помидорных дольках. Мне противно было смотреть на Александра, обсасывающего сочное мясо с косточек, на его губы, перепачканные красным соусом. Его кустистые брови сходились клином на переносице, у Александра был профиль неандертальца.

— Тебе нравится салат, Алиса? Уверена, что не хочешь заказать что-нибудь еще?

— Меня зовут Алисия, — ответила я. — И нет, спасибо. Я не голодна.

— Ты ведь не сидишь на какой-то там диете? — спросил он, почти игриво.

— Я слежу за фигурой. Нелегко поддерживать сороковой размер.

Было невероятно трудно произносить все это на полном серьезе. Я едва не подавилась кусочком редиса, сдерживая смех.

— Боишься потолстеть? — улыбнулся он.

Я засмеялась глубоким, брюшным хохотом, слишком громким для моей внутренней худышки. Александр продолжал есть, очищая одну косточку за другой. Перед ним росла горка обглоданных костей, ни кусочка мяса, ни капли соуса.

— Я была толстой, — сказала я. — Громадной, если быть точной. У меня было морбидное ожирение. В таблицах медицинских страховых компаний есть только один уровень ожирения после морбидного — смерть. Есть «недостаток веса» и «средний вес», потом идет «избыточный вес», «ожирение» и «морбидное ожирение, или ожирение третьей степени», а после него — «смерть». Когда ты достигаешь отметки «несовместимого с жизнью» веса, они просят тебя написать завещание и заранее заказать гроб. Я была близка к верной смерти, Александр. И просматривала каталоги похоронного бюро.

— Господи, сколько же ты весила?

— Более ста сорока килограммов. Дирижабль на ножках.

— Правда? — Рука Александра застыла в воздухе, он так и не донес косточку ко рту. — И как же ты похудела?

— Я пробовала разные диеты, но это не сработало. Тогда я решилась на операцию. Мой желудок теперь размером с грецкий орех. Отсюда и салат.

— А твое тело, оно… эм… выглядит… нормальным?

Я вспомнила черный маркер, толстые линии и пунктирные.

— Под одеждой — да. Обнаженное… совсем другое дело. У меня шрамы. Видишь ли, меня собирали по кусочкам. Представь себе Франкенштейна.

Александр опустил кость и покраснел, казалось, он боролся с отрыжкой.

— Это не самое приятное зрелище, Александр. Но какое значение это имеет для тебя?

Он вытер рот салфеткой:

— Должен признать, что даже мысль об этом отнюдь не соблазнительна. Но я ценю твою честность, Алиса.

— Алисия, — поправила я.

«Меня зовут Алисия, меня зовут Алисия», — повторяла я себе. Но это не становилось правдой. Я не была Алисией и боялась, что никогда ей не стану.

— Я плохо себя чувствую, — сказала я, отложив вилку. Я отодвинула стул и с трудом встала. «Y-грипп» вернулся. Казалось, у меня внутри электрошокер. — Думаю, мне пора идти.

— Иди. Я не стану тебя отговаривать. А я останусь и закажу десерт.

Я оставила его за столом в компании свиных ребрышек. Это было первое свидание Алисии, и прошло оно не очень хорошо.

Эйдан

Последнее мое свидание выпало на вечер воскресенья. Эйдан, согласно заметкам Джины, был адвокатом-правозащитником и любителем органического кофе. Готовилась я все по той же схеме: платье, «Тростинц», «трахни меня»-макияж. Эйдан постучал в дверь, и через несколько секунд у порога стоял еще один типичный белокожий брюнет.

— С тобой у меня свидание? — спросил он.

— Да.

— Издеваешься?

— Да пошел ты.

Звук закрывающейся двери.

Конец.

* * *

После того как Эйдан ушел, я, все еще в платье, смыла макияж — серо-бурые капли попали на белую ткань, но мне было все равно. Я стянула колготки и, не снимая платья, кое-как сняла «Тростинц» и наконец смогла свободно вздохнуть. Все еще в мокроватом платье, я легла на живот на диване. Я завершила четыре задания «Новой программы баптисток», осталось одно, скоро деньги будут моими. До операции оставалось еще два месяца. До встречи с Вереной я двигалась к операции по прямой линии, но теперь коварное течение речей Верены несло меня в другую сторону.

Я вспомнила ту зиму, когда решилась на операцию. Я прошла ежегодный медицинский осмотр, и, хотя все показатели казались нормальными, врач настаивал, чтобы я сделала УЗИ — убедиться, что внутри тоже все в порядке. Я еще никогда не делала УЗИ и ужасно боялась. В назначенный день я явилась в больницу, и молодая лаборантка по имени Пуджа надела презерватив на датчик, смазала его гелем и ввела в меня. Она щелкнула выключателем, и экран на стене показал ультразвуковое изображение моих репродуктивных органов.

— Вот ваши яичники, — объявила она, и я прищурилась, чтобы разглядеть их — размытое беловатое пятно на сером фоне, что-то чужеродное, почти инопланетное. — А это вход в вашу утробу.

Утроба. Такое странное слово. Старомодное. Я и не думала, что у меня есть утроба. Матка, да, но не утроба. Утроба была символом ласки, нежности, материнской заботы, место, где что-то маленькое могло свернуться калачиком и спать. Впервые я поняла, что такое место существует внутри меня. На экране это не было похоже на что-то уютное и нежное. Только на пыльный воздушный шар, ждущий, пока его надуют.

— У меня есть утроба, — произнесла я вслух.

— Конечно, есть. Вы же женщина. — Лаборантка уставилась на меня так, будто думала, что у меня не все в порядке с головой. — Вы хорошо себя чувствуете?

Я не отвечала, просто смотрела на изображение своей утробы на экране, пока не смогла больше. Я закрыла глаза, но все равно видела ее перед собой. Утроба. Почему лаборантка выбрала именно это слово?

— В следующем месяце у вас будет овуляция из левого яичника, — сказала она. — Видите этот фолликул?

— Вижу, — ответила я, хотя глаза мои были закрыты.

Пуджа разговаривала со мной, как разговаривала с другими своими пациентками, женщинами, во влагалища и из влагалищ которых входили и выходили разные «вещи», как поезда из туннеля. На экране я была такой же, как эти женщины, точнее, сумма моих частей. Под слоями жира я была похожа на любую другую женщину, даже если никогда не чувствовала себя ею.

После приема я шла домой будто в оцепенении. Мне никогда не нравилось называть себя женщиной. Я знала, что была женщиной, но слово это звучало как-то неправильно по отношению ко мне. Несколько дней я только и думала, что об утробе. Она мерещилась мне постоянно.

Я несколько лет подумывала об операции по снижению веса, но мысль о ножах, надрезах и осложнениях всегда пугала меня, поэтому я и не предпринимала никаких попыток к осуществлению задуманного. Но через несколько дней после того, как я увидела свою утробу, я, наконец, записалась на прием к врачу и запланировала операцию, понимая, что пришло время действовать. «Ты мечтаешь, если можно так выразиться, выглядеть по-другому. Но по сути, ты хочешь стать нич… меньше», — оговорилась тогда Верена. Сказала, операция сделает меня меньше, ничтожнее. Верена ошибалась, после операции для меня откроется столько новых дверей. Но об этом я не могла ей рассказать.

Теперь, после «Новой программы баптисток», мои светлые мечты об операции были запятнаны, очернены черным маркером. Конечно, я могу сделать операцию, и двадцать тысяч долларов мне в этом только помогут, но тогда мое тело покроют шрамы. Не только внешние, но и внутренние. Своими действиями Верена постоянно напоминала мне, как сильно все меня ненавидят. Алисия никогда не сможет забыть все те ужасы, что происходили с Плам. Нож хирурга не мог отрезать и их тоже. Алисия всегда будет меченой.

Мой пузырек с Y стоял на прикроватной тумбочке. Я принимала сокращенную дозу уже месяц; в пузырьке осталась всего половинка таблетки, и я испугалась того, что произойдет, когда антидепрессант закончится совсем. Может быть, Y был клеем, что скреплял мою жизнь — ну как жизнь, скорее осколки разбитого фарфора, собранные вместе как попало. Я выпила последнюю половинку таблетки, затем открыла ящик тумбочки, где лежала еще ни разу не открытая мной баночка «Отуркенрижа». Я проглотила одну таблетку, затем другую, потом еще несколько.

Я хотела услышать чей-то голос, добрый голос. Думала позвонить маме, но она сразу же поняла бы, если со мной что-то не так. Она сразу же настораживалась от любого изменения в тоне моего голоса, от слишком длинной паузы между словами или наоборот. Я не хотела ее беспокоить, поэтому позвонила отцу. В Нью-Йорке было восемь часов, но там, где жил мой отец, всего шесть, в месте, где жизнь была размеренной и все шло своим чередом.

На звонок ответила его жена. Она сказала мне, что он стрижет газон, и опустила трубку, чтобы позвать его. Я представила отца, как всегда представляла его себе — в кресле на веранде, где он любил развалиться после работы и слушать пение птиц. По телефону я услышала, как перестала жужжать газонокосилка, и представила себе запах свежескошенной травы, запах глубинки.

Когда отец устало задышал в трубку, я не рассказала ему ни о свиданиях, ни о Верене, ни о других женщинах в «Доме Каллиопы». Он вообще мало что знал о моей повседневной жизни, так что мы в основном говорили о том, как он работает у себя во дворе; он сказал, что после того, как закончит косить, будет читать газету. На другом конце провода, в отличие от моего, кроме голоса отца, ничего не было слышно. В пригородах всегда тишина.

— У тебя все хорошо? — спросил он.

— Сегодня был не слишком веселый день.

— Хочешь поговорить об этом?

— Нет.

Он больше ничего не сказал, дал мне время помолчать, подумать о своем. На его месте мама тут же засыпала бы вопросами, выпытывая, что не так. Мне нравилось, что отец молчал на другом конце провода, просто дышал в трубку, откладывал домашние дела до тех пор, пока я больше не буду в нем нуждаться. Я слушала его дыхание и хотела прикоснуться к нему. Хотела, чтобы он увидел гематому на моей губе, но он не мог.

— Ты тут? — спросил папа. — Плам, ты слышишь меня?

* * *

Позвонила Верена, чтобы рассказать о свиданиях вслепую. Сказала, будет четверо мужчин: Престон, Джек, Александр, Эйдан. Имена звучали знакомо. Постойте, разве мы это уже не проходили?

После шести месяцев на «Отуркенриже», возможно, я и была готова к свиданиям. Доктор Ахмад ошибался насчет моего тела. После такой резкой потери веса не было никакой обвисшей кожи, не нужно было ничего отрезать и заштопывать. Я просто уменьшилась, высохла, моя плоть всосалась в меня, без каких-либо признаков пустых мест, которые когда-то занимал жир. Я была Алисией. Вот кого видели люди, когда смотрели на меня.

Принимая «Отуркенриж», я совсем не чувствовала голода. Я не морила себя голодом, не переедала, не выпивала. Мне просто не хотелось есть. Многие люди пропускали завтрак, но я пропускала и полдник, и обед, и ужин. В куске хлеба для меня было не больше смысла, чем в употреблении в пищу офисной бумаги или куска кожи для обуви. Мне не нужна была еда. Мне не нужна была вода. Я не хотела вставать с кровати или выходить на улицу. Я не хотела ни с кем разговаривать. Не хотела думать. Не хотела ничего покупать, даже одежду и обувь. Не хотела любви, дружбы или секса. Не хотела слушать музыку, читать или смотреть телевизор.

Я не хотела ничего.

Без еды у меня не было энергии, я не могла ни на чем сосредоточиться. Я не хотела работать, но мне нужны были деньги. Китти простила меня за то, что я удаляла сообщения от «ее» девочек, а когда она увидела, как я преобразилась, то пригласила меня работать в Остен-тауэр в соседний кабинет. Чтение писем и составление членораздельных предложений теперь было за пределами моих способностей, учитывая отсутствие в крови питательных веществ, так что я целыми днями просто просиживала за компьютером и печатала всякую абракадабру, которая на первый взгляд напоминала норвежский («lsjfslkf jslkfjsl kfjalkjfla kjdflsk jflasjflsakjf»), пока не приходило время отправляться домой. Никто ничего не замечал.

В естественном состоянии, после того как «Отуркенриж» восстановил мои заводские настройки, я была неотразима. Когда я шла домой с работы, мужчины посвистывали вслед. Я не могла пройти мимо стройплощадки, не вызвав переполоха у рабочих. В метро мужчины щипали меня за попку, ходили за мной по пятам, просили номер телефона и двигали своими тазами возле меня, как будто соблазняя. Я должна была находить это обаятельным, поэтому делала вид, что польщена. Я должна была хотеть такого внимания со стороны мужчин, но я ничего не хотела. Уже нет. «Благодарю», — говорила я и мило улыбалась, когда мне дарили цветы, хотя не чувствовала благодарности. В голове было пусто.

В скором времени я весила всего сорок пять килограммов. Я не была такой худенькой со времен начальной школы. Однажды, когда я пришла домой с работы, то обнаружила приклеенную к моей спине бумажку с надписью «ПОКОРМИ МЕНЯ!». Женщины подходили ко мне на улице и спрашивали, в чем мой секрет. «Я ничего не ем, никогда», — отвечала я, но это было не совсем так. Я глотала «Отуркенриж», по таблетке в день. Я могла видеть, как продолговатая пилюлька спускалась по телу через пищевод — по шее, между грудями, к пупу, словно жук, который ползал под кожей.

Когда я сбросила еще пять килограммов, у меня начали выпадать волосы, ногти стали ломкими, щеки ввалились. «В чем ваш секрет?» — спросила меня женщина в парке.

У меня был тридцать шестой размер, но только несколько недель, после этого я стала весить еще меньше. В торговом центре продавщица сказала: «У нас нет на вас одежды», и я вспомнила, что люди в прошлой жизни говорили мне то же самое, но тогда они смеялись и фыркали. Теперь они завидовали мне. «Сучка», — прошептала одна женщина подруге, достаточно громко, чтобы я могла услышать. Меня отправили в детский отдел, но даже там мне сложно было что-то подобрать. Я была выше, чем большинство детей, а там, где у многих детей были округлости, я была плоской, с выпирающими костями. Садовые грабли, вот на что я стала похожа.

В вечер первого свидания я надела розовый комбинезончик из гринсбона[24], который пришлось обвязать вокруг талии очень плотной резинкой. Престон спросил, не хочу ли я поужинать в «Кристо», но я сказала, что ничего не ем, поэтому мы просто сидели на диване и болтали. Точнее, Престон болтал. В моей голове было пусто.

К концу вечера, как и ожидалось, Престон набросился на меня, заполнил своим соком, ввел свои калории, ни одной через рот. Я не пыталась его остановить. Я ничего не хотела. Когда он закончил, мне показалось, что одна из моих костей треснула.

— Я тебе позвоню, — сказал он, уходя.

— Если ты этого хочешь.

Следующим вечером у порога стоял мужчина по имени Джек.

— Ты Плам? — спросил он.

— Что за Плам? Нет такой! — Та-дам! — Меня зовут Алисия.

Джек сказал, он литературовед, и спросил, какие книги я люблю читать. Я сказала, что выбросила все книги, так как больше не хотела их.

— О, ты не создана для разговоров, — подмигнул мне Джек и повел меня танцевать. Во время медленного танца он прижался ко мне вплотную и надкусил ушко. Позже в дамской комнате я заметила дырку в мочке. Теперь я стала еще легче.

Вернувшись в бар, я размешала мартини Джека пальцем. Он облизал его, затем откусил кончик, жуя плоть и ноготь вместе с оливкой.

— Ты такая вкусная, — сказал он, облизнувшись.

Мое следующее свидание вслепую было с Александром, и было это свидание вслепую буквально. Александр любил ребрышки и намазал мой торс соусом барбекю. На моих костях было мало мяса, но он довольствовался и хрящами. Когда он ушел, я стала весить всего двадцать два килограмма. «Это очень мало, — думала я. — Если я и дальше буду так уменьшаться, я могу и вовсе исчезнуть»[25].

Следующим пришел не Эйдан, как я ожидала, а мужчина, который ударил меня на платформе. «Нет, только не ты!» — закричала я, но он откусил мне язык, затем основательно приложился зубами к шее. Когда вернулись остальные, я не стала возражать. Они все были в моей постели, пировали, лакомились мной. Все зашло слишком далеко. Я хотела закричать, но ни звука не вырвалось из моей глотки. Я хотела ударить их, но у меня не было рук. Я хотела заплакать, но они съели мои глаза. Вскоре они прикончили меня.

Я исчезла. Сгорела, как свечка.

* * *

Зазвонил телефон. В тишине квартиры звон ударял по ушам, как набат. Я открыла глаза и потянулась к телефону, но потом увидела руку в полоске серого цвета, проникавшего в комнату через окно. Рука была белой. И толстой.

Я откинула одеяло и посмотрела на тело, провела рукой по груди и бедрам, бросила взгляд на десять толстых пальцев на ногах. Хрюша.

Я была в белом платье с фиолетовой отделкой.

И я все еще была собой.

Бутылочка «Отуркенрижа» стояла на прикроватной тумбочке, я чувствовала на языке горьковатый привкус пилюлей. Я не понимала, сон это или реальность. Все казалось ненастоящим, кроме настойчивого звона телефона. Я подняла трубку.

— Плам? — послышался в трубке женский голос.

Я попыталась вспомнить, кому он принадлежал:

— Китти?

— Плам, мне нужно увидеться с тобой прямо сейчас.

— Я забыла о нашей встрече? — спросила я, потирая глаза.

— Речь не о встрече. Я сейчас дома, но скоро буду в офисе. Приезжай как можно скорее.

И бросила трубку, даже не попрощавшись. Китти редко мне звонила. Что-то случилось. Плохое. Мочевой пузырь разрывался, поэтому я поспешила в ванную. Сидя на унитазе, я рассматривала рябую белую кожу, растяжки на бедрах. Во сне у меня были идеальные бедра, грудь, ноги.

Бедрышки, грудки, ножки. Звучат как части жареной курочки.

Пока чистила зубы, я смотрела на пухлое лицо в зеркале, на толстый подбородок, на второй подбородок под ним. Во сне мужчины откусывали от меня куски, глотали мои глазные яблоки, как помидорки черри, хрустели моими пальцами, словно морковными палочками. От воспоминаний об этом меня накрыла волна тошноты, я склонилась над раковиной, пытаясь подавить приступ. В течение нескольких дней я не ела ничего существенного, а в горле оставалось послевкусие от «Отуркенрижа».

Я выпила кофе, быстро оделась и вышла из квартиры, еще не зная, что покидаю это место надолго.

Дождило. Теперь я точно знала, что не сплю. Мужчины отводили от меня глаза. Женщина в деловом костюме на автобусной остановке, провожая меня настороженным взглядом, втянула живот и ягодицы. Я была в полупрозрачном дождевике с рисунком из крупных цветочных бутонов, которые, учитывая мои размеры, выглядели на мне как гигантские триффиды[26].

Тяжелые грозовые облака клубились над городом; я решила не спускаться в метро и взять такси. Я не хотела видеть других людей. Я не хотела, чтобы они видели меня.

Пока мы ехали под дождем, я вдруг поняла, что Китти собирается меня уволить. Она, должно быть, узнала, что я удаляла письма, или, еще хуже, что переслала Джулии список адресов. Независимо от причины, я знала, все кончено.

Водитель такси лузгал семечки. У него был щетинистый подбородок и тяжелая челюсть: вверх-вниз, вверх-вниз двигалась она, когда он жевал, кадык выпирал, когда водитель глотал прожеванную кашицу, — зрелище не из приятных. Вид мужчины, жующего что-то, был для меня невыносим. Я хотела открыть окно, но дождь лил стеной, так что я просто вытерла рукой запотевшее стекло, чтобы хоть что-то разглядеть. Мы ехали по Вильямсбургскому мосту, направляясь на Манхэттен.

Водитель включил радио.

— Мы знаем, что Дженнифер не может быть одним человеком, — раздался голос Нолы Ларсон-Кинг. — Это должно быть хорошо организованное сообщество.

Таксист высадил меня на Таймс-сквер, так близко, как только он смог подъехать к Остен-тауэр из-за бетонных ограждений. Я шла к зданию, шлепая по глубоким лужам, когда услышала, как кто-то назвал меня по имени. Это была Китти.

Я повернулась к ней… и едва не отшатнулась, я не была готова к тому, что увижу. Китти попала под ливень. Ее волосы были мокрыми и прямыми, кончики в беспорядке прилипли к белой блузке, острые, как змеиные языки. Я всегда видела Китти лишь с ее упругими, идеально уложенными кудрями, пышными, как огромный земляничный куст на голове.

— Китти? — осторожно позвала я. Ее было почти не узнать. Словно супергерой без яркого плаща.

— Давай зайдем внутрь, — сказала она, указывая рукой на ближайшую кофейню. Наверное, она не хотела приглашать меня в офис на случай, если я устрою истерику, когда меня уволят. Я последовала за ней и заметила, что у нее не было зонтика. Вид у нее был мрачным, и я задумалась, связано ли было ее угрюмое настроение, безразличие к дождю и, самое страшное, к прическе со мной. Должно быть, она чувствовала, что я ее предала. Я не представляла, что скажу ей, когда она спросит меня об удаленных сообщениях. Я посмотрела на улицу. Там, где-то под мокрым асфальтом Таймс-сквер, была Джулия, укрытая от дождя и скрытая от неоновых огней.

Китти шла далеко впереди меня, я еще могла повернуться и убежать. В конце концов, я же ни в чем не призналась; возможно, было бы лучше вернуться домой и отправить ей заявление об увольнении по почте. Тогда мне не придется с ней разговаривать. Я замедлила шаг, готовая уже развернуться и смешаться с толпой, но увидела впереди кое-что, отчего у меня сперло дыхание, а ноги приросли к асфальту.

На стене здания было лицо Литы.

Я сняла капюшон и откинула со лба мокрые пряди. Капли тут же посыпались на непокрытую голову, но мне было все равно. Сквозь пелену дождя я видела только одно — лицо Литы.

Китти заметила, что я не иду за ней, и повернула обратно в мою сторону.

— Поторопись, — крикнула она мне, — дождь же хлещет.

Но я не двигалась с места. Это и вправду была Лита.

— Плам? Да что с тобой такое?

— Ты это видишь? — спросила я, указав на Литу на экране.

Там было ее лицо, затем его сменили лица «грязной дюжины», потом лица Стеллы Крестт и ее мужа, да и другие лица, связанные с Дженнифер, мелькали на огромном экране на Таймс-сквер. Лита, с ее жирными черными стрелками на глазах и длинными темными волосами, смотрела на массы ньюйоркцев с таким же хитрым блеском в глазах, как и когда-то на меня в кофейне. Но теперь и все остальные могли смотреть на нее.

— Плам? — снова позвала Китти, но я уже неслась в сторону Остен-тауэр, настолько быстро, насколько позволяли мне вес и промокшие ноги. Я проскочила через металлодетекторы в фойе и попросила охранника позвонить Джулии Коул в «Уголок красоты». Охранник сказал, что там никто не отвечает. Я могла бы использовать пропуск сотрудника, чтобы пройти мимо охраны и найти Джулию, но Китти меня уже нагнала.

— С меня достаточно, — выплюнула она. — Ты уволена.

Ее слова эхом отозвались от мраморного пола. «Уволена, уволена». Люди в фойе обернулись, чтобы посмотреть, что происходит.

— Я позволила тебе говорить моим голосом. Я доверила тебе притворяться мной, — повысила голос она. — А ты выбросила моих девочек в корзину. Тысячи девочек.

Я могла бы попытаться как-то оправдаться перед Китти, но, похоже, без рыжих кудрей она, словно Самсон, потеряла свою силу. Она больше не пугала меня. Я прошла мимо нее и вышла на улицу в поисках такси.

— Эй, ты меня слышишь? — крикнула она мне вслед, но я была уже далеко.

Я была на грани паники, когда подъехала к «Дому Каллиопы». Я вошла без стука и оказалась окруженной красными стенами. Они больше не страшили меня, а утешали, успокаивали. Из глубины дома показалась Верена, ее белая кожа и светлые волосы — единственное пятно света в темном коридоре.

— Я пыталась связаться с тобой, — вместо приветствия сказал она.

— Лита.

Вот и все, что я смогла выдавить из себя.

— Так ты видела новости.

— Как такое может быть? Это правда? Я уже не знаю, где правда, где ложь. — Я вошла в рубиновую гостиную и опустилась в кресло; капли стекали с моего дождевика и намочили обивку.

— Никто не знает, что происходит, — сказала Верена. — Литу хотели допросить в полиции, но она исчезла. Полиция ее разыскивает. Я уверена, она не сделала ничего плохого.

— Тогда почему ее ищет полиция? — не унималась я.

— Должно быть, это просто какое-то недоразумение, — вставила подошедшая Марло.

Я практически ничего не знала о том, что творится в новостях. Включенные телевизор и радио эти дни были для меня не более чем монотонным фоновым шумом.

— Моя жизнь рушится, а теперь еще и это… Лита. Это слишком… слишком.

Верена опустилась на колени рядом с моим креслом и откинула со лба мокрые волосы.

— Я думаю, ты готова к последнему заданию «Новой программы баптисток».

— Довольно с меня твоей дурацкой программы. До встречи с тобой у меня было некое подобие жизни. Была работа, а теперь ее нет. Были планы на операцию, а теперь я в полном замешательстве. Все ускользает от меня, как песок сквозь пальцы.

— Я никогда не говорила, что «Новая программа баптисток» будет легкой.

— Никакого взвешивания и подсчета калорий, да? Что со мной будет, если я не похудею?

Я представила себе календарь будущего, месяц за месяцем, год за годом, но каждая страница, которую я мысленно переворачивала, была девственно чистой. Пустой.

— Давай сначала завершим «Новую программу баптисток», — сказала Верена. — Ты можешь сделать это здесь, в «Доме Каллиопы». Мы позаботимся о тебе.

Мне и вправду нужно было, чтобы кто-то обо мне позаботился.

— Пожалуйста, Плам, оставайся с нами, — умоляла Марло.

И я осталась.

Я последовала за Марло и Вереной на улицу, вниз по парадным ступенькам «Дома Каллиопы». Справа от парадной двери, невидимая для прохожих, была еще одна лестница, ведущая к маленькой красной двери, скрытой под покрывалом плюща. Это была дверь в подвал.

Я последовала за Марло и Вереной вниз по ступенькам. Мы спускались все ниже и ниже. На самое дно.

Часть четвертая. Алисия под землей

«Новая программа баптисток», задание пятое:

Отстранение и размышление

Подземное убежище находилось глубоко под «Домом Каллиопы», там, где росли корни. Стены слабо вибрировали всякий раз, когда где-то в метро проходил поезд. В это темное, холодное место я и приземлилась после нескольких недель падения. Это Лита заставила меня потерять равновесие, ее появление в кофейне два месяца назад. Я споткнулась и провалилась в кроличью нору, где происходили странные вещи и обитали еще более странные женщины. Я кружилась и падала, отчаянно пытаясь успокоиться, продолжала тянуться к чему-то, за что могла бы ухватиться.

Под землей тьма окутывала меня со всех сторон. Я не сопротивлялась. За ночь до того, как я ушла в подполье, я выпила последнюю половинку таблетки Y и горстку «Отуркенрижа». Спала я крепко, но иногда меня одолевали кошмары. Я ворочалась и металась в кровати, а простыни пропитывались потом. Организм требовал Y, но не мог его получить. Я покончила с антидепрессантами.

Наконец, после многих часов, я открыла глаза, коснулась ногами пола и встала с кровати. На тумбочке стояла лампа, и я включила ее. Осматривая полутьму спальни, я пыталась вспомнить часы, а может, и дни до того, как спустилась сюда. На мне были мешковатая бежевая туника и черные леггинсы, которые дали мне Верена и Марло, когда я спустилась за ними вниз по лестнице. Одежда была моего размера, как будто они готовились к моему приходу. Верена дала мне свой телефон и сказала позвонить всем, кто мог заметить мое отсутствие. Я позвонила маме и Кармен. Больше было некому. Придумала историю о том, что отправилась в отпуск вместе с Китти и ее сотрудницами. Объяснила, что поездка нарисовалась в самый последний момент, так как Китти забыла пригласить меня раньше, что вполне могло сойти за правду. Затем Верена и Марло оставили меня одну. Засыпая, последнее, что я видела перед глазами, — это лицо Литы на огромном экране на Таймс-сквер. Я надеялась, что у меня галлюцинации.

Убранство спальни в подземном убежище было самым простым, минималистичным. Мебель и стены были белыми, постельное белье — белым, все было белым — я жила в аспирине. В комоде лежало еще несколько бежевых туник и пар черных леггинсов, а также пижамы и нижнее белье. Я не знала, что случилось с рюкзаком, который я принесла в «Дом Каллиопы». Мой ноутбук, бумажник и другие вещи остались, должно быть, в мире наверху, в мире, который я покинула.

На столе покоилась стопка книг, среди которых я разглядела «Приключения в Диетлэнде» и «Теорию сексуальности». Также стоял стаканчик с разноцветными ручками, а на первом листе блокнота рядом со стаканчиком была записка от Верены:

«Плам, увидимся завтра днем.

А пока отдыхай.

С любовью, В»

«Завтра днем» мне ни о чем не говорило. Я понятия не имела, какой сейчас час или какой сегодня день. В моей спальне не было ни окон, ни часов. Я открыла дверь и заглянула в коридор: там царила тишина, а освещение было тусклым. Подземное убежище представляло собой лабиринт полутемных коридоров. Я вышла из спальни как была, босоногая, и пошла вперед, углубляясь в темноту коридоров: я держалась стен, нащупывая путь в полумраке.

Вдоль коридора располагались три двери в другие спальни, но в комнатах никого не было. В конце коридора была ванная комната: обычный унитаз, раковина, сама ванна, но никакого зеркала. За углом оказался узкий проход в маленькую тесную кухоньку: холодильник, микроволновка, мойка, несколько шкафчиков, стол и стулья. Как и остальная часть убежища, кухонька была таблеточно-белой, но в полумраке все выглядело сумрачно-серым. В шкафчиках я обнаружила коробки с хлопьями и крекерами, в холодильнике — упаковку розового йогурта, в тарелке на столе лежал сэндвич — пшеничный хлеб с юбочкой зеленого салата. Я предположила, что сэндвич оставили для меня, но мне не хотелось есть. Перед тем как уйти «в подполье», я около месяца пыталась отказаться от употребления Y, так что потеря аппетита была закономерным следствием. А до этого я с некой фанатичностью следовала указаниям «Худого дозора». Насколько я помнила, последние несколько месяцев я плыла вдоль берега на пустом желудке. Должно быть, я сбросила килограммов десять, может, больше.

Покинув кухонный уголок, я продолжила «тур по подземному миру», повернув за угол и направившись по другому темному коридору, вдоль стен которого высились шкафы. Я открыла один и увидела стопки белых простыней и полотенец, а также кругляшки белого мыла. Я как раз собиралась заглянуть в другой шкаф, когда услышала где-то вдалеке странные звуки. Я думала, что я под землей одна. Осторожно закрыв дверь шкафа, я стала прислушиваться и различила стоны и приглушенные крики — так завывает раненое животное.

На цыпочках я прокралась к концу коридора и опасливо высунула голову из-за угла, страшась того, что могу увидеть. Но моему взору предстал еще один коридор, полностью черный, и в конце его горел свет. Он мигал и потрескивал — все равно что издалека наблюдать за грозой. И я пошла сквозь тьму навстречу свету. Крики становились громче, свет ярче — я прикрыла глаза рукой, когда шагнула за порог.

Комната была круглой, больше чем моя спальня и другие, вместе взятые. На стенах висели экраны, огромные, от пола до потока, и единственным светом в комнате был свет от них. Все вместе экраны показывали одну и ту же сцену, и я оглядывалась по сторонам, совершенно дезориентированная в этой подземной ротонде. В центре комнаты было два складных стула, и я опустилась на один.

На экранах трое голых мужчин трахали обнаженную женщину. Влагалище, анус и рот женщины были заняты мужскими членами. Где-то через минуту мужчины поменялись местами и вставили свои стволы в другие места — в женщине всегда было три члена. Мужчины вставали так, чтобы все, что они делали, было хорошо видно на камеру, притом что женщина извивалась и изворачивалась в самых немыслимых позах. Толчки не прекращались; женщина выглядела усталой и изможденной, ее макияж смазался, а тело было покрыто спермой и потом. Она была словно нижней частью детальки «Лего», ее телесные отверстия — не более чем слотами для мужских членов.

Я вскочила со стула и попятилась назад. В спешке я налетела на второй стул и упала, приземлившись на правую руку. Откатившись на спину и потирая ушибленную руку, я взглянула на куполообразный потолок. Там тоже были экраны. В поземном мире я не видела ни солнца, ни луны, ни звезд; экраны заменили мне небо, вместо созвездий — двигающиеся обнаженные тела. Женщина-«Лего» смотрела сверху вниз, словно могла видеть меня. Казалось, она просто заточена под стеклом и в любую минуту может упасть на меня. Она не была красавицей, но, полагаю, это и не было важно: все необходимые части на ее теле имелись. На ее худые плечи падали завитки медных волос, а на голове у нее был обод из толстых черных корней, как терновая корона. Я попыталась представить, как она встает с кровати, вытирает полотенцем пот и сперму с тела и выходит из этой комнаты без окон, но не смогла. Женщина не существовала вне этой комнаты, не существовала без мужских членов, заполняющих дырки в ее теле.

Я помчалась по темным коридорам, направляясь к спальне; в глазах все еще рябило от ярких экранов. Все же мои глаза уже начали привыкать к темноте.

Я совершенно не понимала, для чего та комната, и не знала, должна ли я была увидеть то, что воспроизводилось на экранах, или нет. Какое отношение эта комната имела к последнему заданию «Новой программы баптисток»? Я думала, что худшее уже позади, но теперь я не была так в этом уверена.

Придя к спальне, я развернулась и направилась к входной двери — входу в подземное убежище. Может быть, было бы легче уйти, чем узнать, что подготовила для меня Верена. Дверь была стальной, тяжелой и покрытой пятнами. Я не знала, заперта она или нет, и потянулась к ручке. Холод металла обжег кожу, будто огонь.

Я отдернула руку и пошла назад, в темноту коридоров. Я знала, что ждало меня по ту сторону двери. Если бы я вышла на улицу и поднялась по крутой лестнице, я вынуждена была бы исследовать обломки жизни, которую я больше не узнавала. Как будто моя жизнь была кораблем, попавшим в сильный шторм. Шторм «Новой программы баптисток». Я не хотела выходить наружу и смотреть на ржавый остов. В мире наверху у меня больше не было работы. Я уже не была так уверена, что хочу сделать операцию. Я была расстроена отношением людей ко мне — за последние пару недель меня всячески унижали и даже хотели избить. Вдобавок ко всему, у меня больше не было Y и его защиты.

Моя жизнь была похожа на опрокинутую сумочку: монетки, ключи, помады рассыпались по полу. А я не могла заставить себя наклониться, подобрать все и сложить обратно. Пока нет. Несмотря на лабиринты темных коридоров и комнату с экранами, мне было легче оставаться под землей, чем собирать осколки жизни.

Входная дверь скрипнула, возвещая о чьем-то приходе.

— Как себя чувствуешь? — Верена стояла в дверях моей подземной спальни. Я сидела на кровати и что-то рисовала в блокноте. Верена протянула мне холодный кофе в высоком пластиковом стаканчике; ярко-зеленая трубочка напомнила о сочной и пряно пахнущей траве, о лете, которое разворачивалось у меня над головой.

— Я отдохнула, — сказала я, поставив прохладный стакан на живот, прямо как на полку. Верена пододвинула стул ближе к кровати, повернула его ко мне и села, скрестив ноги. Ее юбка напоминала старинный женский подъюбник — некогда белый лен слегка пожелтел, рюшки на подоле обтрепались.

— Рада это слышать. В этом-то и заключается последнее задание «Новой программы баптисток» — в отстранении и размышлениях.

Я отпила глоток кофе.

— Я нашла ту жуткую круглую комнату. Зачем она?

Верена достала из сумки блокнот и раскрыла его на коленях, затем вынула одну из ручек из стаканчика на столе.

— Сегодня мы не будем о ней говорить, — сказала она. — Я не хочу, чтобы в данный момент ты думала о ней. Я хочу, чтобы ты провела там некоторое время и прочувствовала.

Я прекрасно понимала, что в этот раз Верена будет открывать для меня новые тайны постепенно, как бы сильно я ни надоедала ей с вопросами, поэтому я решила перейти к более важной теме:

— Мы можем поговорить о Лите? Я все еще надеюсь, что ее лицо на экране Таймс-сквер было не более чем галлюцинацией, — сказала я, вспоминая помутнение рассудка, вызванное препаратами.

— Да, я заметила, что ты стащила у меня «Отуркенриж». Надеюсь, ты не собираешься его принимать? Это опасно.

Жуткие картины из сна, где меня пожирали мужчины, вновь встали перед глазами.

— Я выпила несколько таблеток, после этого меня мучили кошмары.

— Считай, тебе повезло. Кошмарами ты еще легко отделалась.

Верена подтвердила, что мое видение Литы вовсе не было галлюцинацией. Соседка Литы по комнате связалась с полицией и сообщила им, что Лита призналась ей, что знает личность «Дженнифер», но вдаваться в подробности не стала. Соседка по комнате утверждала, что Литу терзали муки совести из-за какого-то ужасного деяния, которое она совершила, но Лита так и не рассказала, какого именно. На следующий день после признания Лита исчезла, а соседка по комнате забеспокоилась. Полиция хотела связаться с Литой, но никто не знал, где она и как ее найти, так что служащие обратились к общественности.

— Надеюсь, это просто недоразумение. Постарайся не сильно расстраиваться. Я понимаю, что это страшное потрясение для тебя, — пыталась успокоить меня Верена.

— Да как это может быть просто недоразумением?

— Джулия приходила ко мне вчера. Сказала, Лите не впервой исчезать на некоторое время, так что в этом нет ничего необычного. Джулия думает, Лита просто пошутила по поводу того, что знает Дженнифер. Сказала, Лита немного… как же она там говорила? С приветом! Джулия сказала, Лите нужно просто вернуться домой и все прояснить.

Я и по собственному опыту знала, что Лита была «немного с приветом», но такое поведение было чересчур даже для нее.

— Если она невиновна, почему не вернулась домой?

У Верены не нашлось на это ответа.

— Может, она напугана? Этого я не могу знать, но Джулия сказала, что мысль о том, что Лита вовлечена в преступную деятельность, сама по себе абсурдна.

Я очень мало знала о Лите, но полностью доверять Джулии я тоже не спешила.

— Не думаю, что Джулия врет насчет Литы, — вставила Верена, почувствовав недоверие. А затем добавила едва слышно: — Надеюсь, что не врет.

В последний раз, когда я видела Джулию, она так и не объяснила, почему Лита вдруг перестала работать на нее; она вообще отказалась говорить о Лите. В любом разговоре с Джулией было не так важно, что она сказала, важнее было то, о чем она умолчала. Я спросила Верену, не принесет ли она мне новостные газеты, чтобы я сама могла прочитать обо всем, что творится. Мне все еще было слишком сложно поверить, что Лита была втянута во все это, даже случайно.

— Хорошо, в следующий раз я захвачу с собой газеты, — согласилась Верена. — Но я рассказала тебе все, что знаю, не так уж и много. Лита для тебя — важный человек, не так ли?

Глупо было бы ответить «да», ведь я почти не знала Литу. Она знала меня куда лучше, чем я ее. Лита была для меня такой же загадкой, как и для людей, которые видели ее лицо в новостях, и все же, когда я ворочалась в подземной спальне, я поняла, что это Лита, подобно белому черному кролику, привела меня сюда. Я объяснила это Верене.

— Я планировала поговорить с тобой сегодня об операции — приняла ли ты какое-нибудь решение или нет, — сказала Верена.

Операция. Казалось, мечты об операции существовали в далеком-далеком прошлом и принадлежали совсем другой женщине, не мне.

— Но вместо того чтобы обсуждать это сегодня, я думаю, тебе следует кое-что прочитать.

Верена подняла с пола сумку и долго в ней копалась. Наконец, она вытащила красный блокнот на пружинке и протянула его мне. Сначала я его не узнала, но когда открыла на первой странице и начала читать:

18 мая: Луиза Б. в кофейне, что-то печатает. Думаю, делает работу для Китти-Кисоньки. Она здесь уже несколько часов. Таак скуучно. Двое мальчишек что-то сказали ей (что?) и заржали. Она не обращает на них внимания. Жаль, что я не могу их ударить.

(кажется, она дружит с хозяйкой кофейни)

Вопрос: сегодня утром Луиза Б. ходила в церковь. Зачем?

— Луиза Б.? — озадаченная, спросила я Верену.

— «Кодовое» имя для тебя в записях Литы. Твоя прическа напомнила Лите Луизу Брукс[27].

Польщенная сравнением со звездой немого кино, я провела пальцем по блокноту, как по бесценному сокровищу.

— Откуда он у тебя?

— Джулия отдала вчера. Она не хотела никаких вещей Литы в офисе, на всякий случай.

— Какой такой случай?

— Ты же помнишь, Джулия тот еще параноик. Она считает, полиция подозревает ее в утаивании важной информации о Лите. Она и раньше думала, что все в «Остене» охотятся за ней, а теперь еще и эта ситуация с Литой.

Каковы бы ни были причины, я рада, что Джулия отдала блокнот Верене.

Верена оставила меня читать, сказав, что скоро вернется для следующей беседы. Всего десять страниц блокнота содержали заметки: небрежный почерк скакал по строкам, буквы были с петельками. Я часто видела, как Лита покусывает кончик синей шариковой ручки. Теперь я могла прочитать, что же она писала.

21 мая: ура!! Сегодня я выяснила, почему Луиза Б. и другие женщины посещают ту церковь в будние дни. Они не религиозные фанатички, хуже — они участницы «Худого дозора» (!!). Церковь сдает организации помещение в подвале для проведения собраний. Теперь мы знаем, что Луиза Б. сидит на диете (неудивительно!).

(Джулс, ты серьезно все это читаешь?)

22 мая: интересно, как Луиза Б. может позволить себе жить в особняке из бурого песчаника в этом районе Бруклина?? Здесь живет много пафосных зазнаек. Луизе Б. было бы хорошо в другом месте (ящитаю). Как она может себе это позволить?? В «Остен Медиа» платят ерунду. Не думаю, что у нее есть соседка по комнате (на почтовом ящике только одно имя). Она слишком правильная, чтобы толкать наркоту. Наследство? Хмм, не похоже.

23 мая: я никогда не видела, чтобы кто-нибудь из Остен-тауэр навещал Луизу Б. Не думаю, что тебе стоит беспокоиться, что она близко дружит там с кем-то, Джулс. Я не видела ее ни с кем за пределами кофейни, вообще-вообще-вообще. Она всегда одна.

Сегодня таак жарко, но на Луизе Б. юбка макси и кофта с длинными рукавами. Она никогда не оголяет тело, открыты только руки, шея и лицо. Одежда черная. Когда идет по улице, все время смотрит под ноги. Кажется, будто Луиза Б. всегда в пути на нескончаемые похороны.

В кофейне целый день. Скучно, скучно, скучно (но кофе классный!).

24 мая: она опять провела весь день в кофейне. Зашла в супермаркет по дороге домой. Я смогла заглянуть в ее корзинку:

— замороженные обеды от «Худого дозора»: феттучине альфредо/курица по-шанхайски с рисом/рыба с картошкой;

— яблоки;

— консервированный тунец;

— обезжиренный черничный йогурт (!);

— обезжиренный майонез (!);

— лакричные палочки (че?).

Два тощих белых пацана (лет двадцать — двадцать пять, на лице щетина), тусующиеся в отделе полуфабрикатов, сфотографировали Луизу Б. со спины на свои мобильники. Долго ржали. Она и не заметила. Придурки.

По дороге домой Луиза Б. спросила, слежу ли я за ней. Упс! Нужно поработать над техникой. (Я сыграла дурочку.)

25 мая: Там там тадам там тадам там тадам. Мне скуучноо. Каждый день одна и та же дребедень. Луиза Б. ходит в кофейню, печатает на ноуте, идет домой. Почему она так предана Китти-Кисоньке? (святой покровительнице девочек-подростков, нашей «Матери скорбящей» по подростковым проблемам, королеве «Остен Медиа») Луиза Б. должна стремиться к более высоким целям.

(Джулс, я рассказывала тебе слух, гуляющий по четвертому этажу? По ходу, наша Китти-Кисонька тайная лесбиянка, а парень — просто аксессуар. Хех! Это заставляет меня задуматься дважды над ее новой колонкой «Почему парней невозможно понять?» Сложно слож слож.)

19:00 Я у дома Луизы Б. Свет горит, шторы задернуты. Она не выйдет ко мне. Она никогда не выходит. Я сваливаю отсюда.

26–28 мая:

Выходные в честь Дня поминовения[28]. Чуть ли не целый день просидела на ступеньках ее дома. Тебе повезло, что я взяла с собой плеер с кучей хорошей музыки, потому что мне это начинает надоедать, Джулс. Здесь не на что смотреть. Она вышла из дома в субботу, но ненадолго. И больше ничего. Такой чудесный день, а ее шторы плотно задернуты. Если б я жила ее жизнью, давно бы вскрыла себе вены. Луиза Б. вгоняет меня в тоску.

Я знаю, ты запретила мне говорить с ней, но я собираюсь оставить для нее экземпляр книжки твоей подруги Верены. Выслушай меня: Луизе Б. нужен «волшебный пендель». Наблюдать за ней — все равно что смотреть на животных в зоопарке, вот только она не знает, что живет в клетке, она не видит решеток. Я и вправду думаю, что если бы вернулась сюда через тридцать лет, ничего бы не изменилось, она по-прежнему жила бы так же — сидела на диете, делала работу, которая гораздо ниже ее способностей, и была бы совершенно одна. Она заслуживает большего. Она мне нравится, Джулс. Она вгоняет меня в тоску, но она мне нравится. Не сердись на меня за то, что я дала ей книгу, ок?

Итак, мой вердикт: думаю, ты вполне можешь ей доверять. Возможно, она не согласится копать компромат на Китти, но все равно попроси ее. Подтолкни ее. Может, это то, что ей нужно?

P. S. Я хотела бы, чтобы она встретилась с твоей подругой Вереной. Ты можешь это устроить, Джулс? Пожалуйста-пожалуйста?

Я с какой-то жадностью читала записи в блокноте, мои глаза перебегали от строчки к строчке. Наблюдения Литы обидели бы меня гораздо больше, если бы я прочитала их в своей прежней жизни в мире наверху, но после встречи с Вереной и другими прямолинейные комментарии о моей жизни стали нормой.

Наблюдая за мной, Лита многое узнала о моей жизни, но она не видела всей картины. Она не знала об операции — плане побега из клетки, чтобы я не оставалась на одном месте тридцать лет, полная сожалений о том, что так и не жила полной жизнью. Я понимала, что это не совсем тот побег, который Лита бы желала для меня. Операция, потеря веса, чтобы наконец-то слиться с толпой. Лита, наоборот, была из тех, кто выделяется из толпы.

Поля блокнота были усеяны каракулями и рисунками: бабочки, маргаритки и костлявая фигура, качающаяся в петле. Я снова подумала о лице Литы на экране на Таймс-сквер. Это не могло происходить взаправду, просто не могло. Я не знала, где сейчас Лита и что она такого натворила, но это она привела меня к Верене. Ее блокнот был моей историей, но там не хватало глав. Она начала писать мою историю на ходу, но не задержалась, чтобы записать все остальное. Я открыла пустую страницу. И принялась писать: о «Новой программе баптисток» и о подземном мире, рассказывая историю своей жизни. И осознала, что понятия не имею, как она закончится.

Следующим утром — а я притворилась, что это было следующее утро, — я приняла душ в ванной без зеркала и надела новый комплект одежды из комода. Я не видела свое отражение уже очень долго, дольше, чем когда-либо. Я вслепую пригладила волосы на затылке и задумалась, как теперь выглядит моя прическа. Все еще Луиза Брукс?

Я отправилась на кухню за стаканом воды и поняла, что, пока спала, кто-то приходил сюда. На тарелке на столе лежали булочка с корицей и датская булочка с вишней, рядом с тарелкой — пакет апельсинового сока, батончик-мюсли и банан. На кухоньке сладко пахло свежей выпечкой — маслом и глазурью, но мне все равно не хотелось есть. Также на столе лежала папка с файлами, внутри — подборка газетных статей о Лите.

ЛИТА АЛЬБРИДЖ СВЯЗАНА С «ДЖЕННИФЕР»?

Нью-Йорк: «…После показаний соседки по комнате, чья личность остается нераскрытой, чтобы сохранить ее конфиденциальность, власти разыскивают мисс Литу Альбридж для допроса… Агент ФБР Лопес объяснил, что соседка мисс Альбридж сообщила, что мисс Альбридж призналась ей в том, что располагает информацией о настоящей личности «Дженнифер». Альбридж также утверждала, что совершила что-то ужасное, но не сообщила соседке подробностей… Так как на данный момент у следственных органов нет подозреваемых, связанных с этой загадочной серией преступлений, мисс Альбридж молниеносно стала «лицом» таинственной группировки, именуемой в СМИ «Дженнифер», хотя нет никаких доказательств, что мисс Альбридж вовлечена…».

МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ЛИТЫ АЛЬБРИДЖ НЕИЗВЕСТНО

Амхерст, Массачусетс: «Семья двадцатитрехлетней уроженки Амхерста Литы Альбридж провела вчера пресс-конференцию. «Лита, пожалуйста, откликнись. Мы знаем, что ты не преступница», — сказал ее отец, Ричард Альбридж. «Моей девочке чужда жестокость», — заявила мать мисс Альбридж, Руфь. Старший сводный брат мисс Альбридж, Джейкоб Альбридж, снайпер полиции округа Хэмпшир, рассказал, что учил свою сестру стрелять, но «она никогда не была хороша в этом». Прошлым летом мисс Альбридж окончила Южно-Калифорнийский университет и сразу же после этого переехала в Нью-Йорк… Будучи студенткой в Лос-Анджелесе, она на добровольной основе работала консультантом в службе поддержки для жертв изнасилования и рассматривала возможность обучения в университете своего родного штата Массачусетс этой осенью…»

КОШМАР В СВЕРКАЮЩЕЙ БАШНЕ! СТАЖЕРКА «ОСТЕН МЕДИА» ИЛИ ПОСОБНИЦА «ДЖЕННИФЕР»?

Нью-Йорк: «…Альбридж бросила стажировку в «Остен Медиа» перед своим таинственным исчезновением… Редакторам нравилась молодая темноволосая стажерка, хотя некоторые утверждают, что она любила за всеми следить. Помощница главного редактора журнала «Прекрасная невеста» вспомнила, что как-то засекла Литу за копированием списка домашних адресов и телефонов сотрудников… Глава империи «Остен Медиа» Стэнли Остен выразил благодарность почти всем тремстам неоплачиваемым стажерам компании, которые, по его словам, «не ангажированы политически и не склонны к насилию»… консультации для сотрудников «Империи Остен»… Джулия Коул, бывшая руководительница мисс Альбридж в отделе косметики, настаивает на том, что мисс Альбридж не совершила ничего противозаконного. «Я просто потрясена, что теперь ее имя связывают с «Дженнифер», — заявила Коул. — У Литы впереди огромное будущее в индустрии моды и красоты. Я уверена, что ее оправдают».

Джулия. Ее вынудили покинуть безопасность «Уголка красоты» и оказаться в центре внимания прессы. Интересно, как она справляется?

Я прочитала статьи несколько раз, пытаясь как-то соединить воедино в своей голове Литу — девушку из новостей и Литу — девушку, которая писала обо мне в блокноте. Несмотря на некоторые проницательные комментарии, записи в блокноте были в основном девчачьими и даже напоминали чем-то письма девочек для Китти. Мысль о том, что Лита могла знать что-либо о таинственной «Дженнифер», была дикой, но я должна была признать, что поведение Литы, по крайней мере, судя по газетам, было подозрительным.

Я вышла из кухни со статьями в руках, и снова коридор заполнили вчерашние стоны. Мог ли тот, кто оставил мне еду и материалы, все еще находиться под землей? При мысли о круглой комнате у меня живот скрутило (иронично, да?).

Я зашагала по темному коридору в сторону света и вновь оказалась в порноротонде. На экранах в этот раз была Стелла Крестт — живая, воодушевленная, полная жизни. Я раньше никогда не видела ее «в действии». Нагишом она каталась на кровати, извивалась, как змея, показывая камере все свои прелести: вульва крупным планом (ни единого волоска!), идеальные, словно выточенные из мрамора, бедра, тощие белые ножки. Изображение повторялось на каждом экране — стая белоснежных голубок с распростертыми крылами, вот на что это было похоже.

Столько всего находило свой путь в киску Стеллы: фаллоимитаторы, члены, пустая бутылка из-под «Кока-колы», «католические четки» с крестом (неудивительно), мужской кулак. Я закрыла глаза, чтобы как можно скорее забыть эти образы, но отчетливо видела в голове влагалище Стеллы, словно изображение отпечаталось на веках. У Стеллы не было ничего, кроме этой выбритой щелки между ногами, кроме этого слота для монеток, как у торгового автомата. Все женщины, которых я видела на экране, были такими. Я не была такой.

Я вспомнила и другое изображение — моя утроба на экране устройства для УЗИ.

С все еще с закрытыми глазами я повернулась в сторону двери (надеюсь) и внезапно врезалась в кого-то.

— Не закрывай глаза, — услышала я женский голос, — эта комната для того, чтобы открыть тебе глаза по-настоящему.

Передо мной стояла женщина с обожженным лицом и снисходительно улыбалась. Я уже видела ее в «Доме Каллиопы» в день, когда пришла туда с Марло для подготовки к «повышению коэффициента сексуальности». Помню, она тогда грызла яблоко. Помню, я тогда мысленно окрестила ее обитательницей паноптикума. Цирка уродов.

— Прости, что напугала тебя. Я Сана, — представилась она. Она произнесла «Санаˆ», с ударением на второй слог. Она нажала на кнопку на панели управления рядом с арочным проемом — входом в порноротонду — и слегка приглушила звук, но видео так и продолжало транслироваться на экраны. С приглушенным звуком эти сцены вне контекста походили скорее на кадры из фильма ужасов — глаза женщины распахнуты, рот раскрыт, лицо скривилось.

— Ты можешь выключить эти видео? — спросила я ее.

— Они не выключаются, — сказала она. — Включены все время.

Видимо, порнография здесь была вместо обоев.

Сана рассказала, что работает наверху с Вереной и что это она принесла мне завтрак и газетные вырезки. Она выглядела как уроженка Ближнего Востока, говорила с приятным для уха, но слабым акцентом. Теперь я могла вблизи взглянуть на ее обезображенную огнем половину лица. Я снова подумала, что ее щека выглядела так, будто когда-то расплавилась и застыла заново. Шрамы и ожоги покрывали лицо, шею и исчезали под одеждой. Левая же сторона лица была безупречной. У Саны было два совершенно разных профиля, словно в ней жило две женщины.

Я не знала, куда деть глаза. Мне было так неудобно, что я чуть было снова не повернулась к экранам, лишь бы смотреть на что-то другое. Пялиться на обезображенное лицо было бы грубо, но, с другой стороны, отводить взгляд от Саны тоже.

— Я обеспокоена тем, что ты ничего не ешь, — сказала Сана. — Ты даже не притронулась к еде, которую мы оставляли для тебя.

Она переживала, хотя совсем не знала меня.

— У меня нет аппетита.

— Ты заболеешь, если не будешь есть. Я принесу тебе что-нибудь вкусненькое на ужин. Как насчет буррито?

— Не хочу я есть.

— Вьетнамская кухня? Тайская? Я готова продолжать этот гастротур по Юго-Восточной Азии, пока ты не скажешь мне, чего хочешь?

— Все, чего я хочу, — это уйти из комнаты.

— Пожалуйста, не уходи, — всполошилась Сана. — Знаю, это место сумасшедшее и тошнотворное, но также необходимое. Это задумка Марло.

После упоминания имени Марло такое помещение в подземном убежище сразу обрело смысл.

— Я должна была догадаться, — протянула я, чувствуя себя глупо из-за того, что сразу не уловила связи.

— Она написала «Теорию сексуальности» в этой комнате, она проводит здесь много времени, когда работает над вторым томом. Говорит, что, если пишешь книгу о сексуальном «овеществлении» женщин, тебе нужно видеть его своими глазами. Говорит, слишком много женщин отводят взгляд. Закрывают на это глаза, как ты.

Сейчас мои глаза были открыты. На экранах Стеллу Крестт заменила другая женщина. Мужчина засунул свой огромный член ей в глотку так глубоко, что лицо женщины стало красным. Она кашляла и задыхалась, ручьи слюней стекали по ее подбородку, но она продолжала сосать. Когда мужчина закончил с этой женщиной, он отошел к другим. Они стояли на коленях, словно птички на жердочке, раскрыв рты подобно клювикам, и с благодарностью принимали все, что бы он ни засунул.

— То есть желание сделать себя сексуальной для партнера означает превратить себя вот в это?! — опешила я, указав на открытый рот на экране. Не лицо, не тело, только раскрытый рот, принадлежащий безымянной женщине.

— Ты воспринимаешь все слишком буквально, — сказала Сана. — Воспринимай эту комнату как отдернутые наконец занавески.

Я предпочла бы, чтобы занавески оставались плотно задернутыми. Я отошла от Саны и укрылась от слепящего света экранов в полумраке арочного проема.

— Тебе повезло быть здесь, — добавила она. Я недоверчиво посмотрела на нее. — Женщины со всего мира приезжают к Марло, чтобы увидеть эту комнату. Две активистки из Египта уехали всего за день до того, как сюда пришла ты. Они пробыли здесь две недели, днями и ночами не выходили из этой комнаты. Они уже никогда не будут прежними.

— В этом я не сомневаюсь, — протянула я.

— Нет, в хорошем смысле, — поспешила добавить Сана. — Они собираются изменить мир. В этом сила комнаты. Но тебе следует быть осторожней.

Сана поведала, что молодая аспирантка из Торонто осталась в комнате на неделю. Однажды ночью все в «Доме Каллиопы» проснулись от ее криков. Они нашли девушку на середине Тринадцатой улицы: та стонала, плакала, кричала и рвала на себе волосы. «Скорая» отвезла ее домой в Бельвю.

— Через несколько дней мать девушки позвонила Марло и сказала, что ее дочь полностью слетела с катушек. Конечно, Марло оплатила лечение. Очень важно получить в этой комнате опыт. Но еще важнее не переборщить.

Опасность была невелика. Спустя всего несколько минут нахождения в порноротонде у меня тут же начинала кружиться голова. Даже не глядя прямо на экраны, я видела эту порнографию боковым зрением — размытые толчки взад-вперед, насильное проникновение. Ритмичные повторяющиеся движения создавали впечатление, что я нахожусь на корабле во время качки. Я прильнула спиной к арочному проходу, чтобы не упасть.

На экранах снова появилась Стелла Крестт.

— Почему Марло показывает так много Стеллы? — выдохнула я. Я глубоко вдыхала и выдыхала, пытаясь подавить подступившую к горлу тошноту.

— Марло не контролирует то, что воспроизводится на экранах. Все видео — трансляция с сайта Porn Hub U.S.A. Прямо сейчас бесчисленное множество мужчин и парней со спущенными штанами по всему миру мастурбируют на мертвую женщину, — сказала Сана. — Живи мы в другую эпоху, какой-нибудь менестрель написал бы об этом душещипательную балладу.

Сана с ее смуглой кожей и обожженным лицом, стоящая в центре странной комнаты, совсем не сочеталась с этим мрачным местом и белыми телами, совокупляющимися вокруг нее. Ее присутствие здесь наполняло подземное убежище совсем другой энергией. Она была болтливой, дружелюбной и казалась слишком живой для этого подземного мира. Я бы предпочла познакомиться с ней в мире наверху.

— Ты часто сюда приходишь? — спросила я ее.

— Когда мне это нужно. Все женщины из «Дома Каллиопы» время от времени спускаются сюда.

Стонущая и извивающаяся Стелла Крестт на экране напомнила мне о «Дженнифер», а «Дженнифер», в свою очередь, о Лите, о которой я, впрочем, думала слишком часто в последнее время. Была ли Лита когда-нибудь в комнате Марло?

— Нет, — ответила Сана, когда я спросила ее. — Доступ в эту комнату строго контролируется. Марло никогда не встречалась с Литой. А Марло никого сюда не пускает, пока сначала не оценит их и не будет уверена, что они справятся. Однажды она совершила ошибку, но, думаю, она была права насчет тебя.

— Ты это о чем?

— Она сказала, ты сильная. Сказала, что по натуре ты та, кто всегда выживает.

Было сложно понять, как такие слова можно применить ко мне.

— Я никогда не думала о себе так, — растерянно пробормотала я.

— Не так-то просто жить в таком теле, правда? Особенно в этой культуре с кучей неприятных, полных злобы и ненависти, мыслящих по шаблону, зазомбированных людей. Не думаю, что тебе когда-нибудь было легко. Но любой, кто может пережить все это, — сильный.

Я отвернулась от Саны и экранов и уставилась на мгновение в противоположную сторону — в зияющую пасть коридора, в спасительную темноту. Я всегда считала, что не живу, а просто существую, но Марло назвала меня сильной. Лита, Верена, Марло… С тех пор как я встретила их, я начала смотреть на мир новыми глазами.

Еще один день прошел, еще одна ночь, или, по крайней мере, мне так казалось. Я жила так, как подсказывал мой организм — спала, когда уставала, пила, когда хотела пить, лишь изредка чувствовала голод. Так как я ничего не ела, организм слабел от недостатка питательных веществ; все труднее было каждый раз поднимать себя с кровати и плестись в ванную. Без зеркала я не могла видеть себя, но знала, что волосы мои стали жесткими и местами спутались. У меня было только самое необходимое — зубная паста, мыло, расческа. Здесь не было ни дезодоранта, ни фена, ни бритвы, ни пинцета, ни какой-либо косметики. Я провела языком по верхней губе и почувствовала над ней маленькие колючие волоски. Я медленно возвращалась к естественному облику.

Большую часть времени я делала записи в блокноте Литы, который теперь стал моим. Я постоянно проигрывала в голове события, которые со мной произошли, когда я начала следовать «Новой программе баптисток»: врач и его черный маркер, мужчина на станции метро, свидания вслепую, кошмар после приема «Отуркенрижа». Я чувствовала себя униженной, меня поглощали грусть и уныние и еще кое-что, название чему я пока не могла подобрать.

Когда пришла Верена, она застала меня в спальне, делающей записи в блокноте.

— Готова поговорить? — спросила она, присаживаясь на стул.

Я была готова. Верена спросила, прочла ли я «журнал» Литы; я сказала, что да. «Кажется, будто Луиза Б. всегда в пути на нескончаемые похороны». Некоторые строчки я не забуду никогда.

— Что видела Лита, когда смотрела на тебя? — спросила Верена.

— Несчастную женщину.

— Я тоже это вижу. Ты несешь в себе столько боли и страданий, Плам. Сможешь ли ты когда-нибудь отпустить эту боль? Можешь себе это представить?

— Боль невозможно отпустить. Это не воздушный шарик!

— Хорошо, но представь на минуту, что это так. Ты вкладываешь всю свою боль в шар и отпускаешь его. И она уплывает в небо. Как ты себя чувствуешь после этого?

Если я отпущу свою боль, во мне останется лишь черная дыра, которая поглотит меня без остатка. Это я была бы воздушным шариком, парящим в небесах, а не наоборот. Ничто больше бы не тянуло меня вниз, ничто не привязывало бы меня к земле. Моя боль была моей гравитацией.

— Без боли я больше не буду собой.

— Да, боль занимает много места. Но что, если заполнить дыру внутри чем-нибудь другим. Любовью, например? В нашу первую беседу ты сказала, что хочешь быть любимой.

— Не могу представить, чтобы кто-то полюбил меня с такой-то внешностью.

— Просто потому, что ты никогда не позволяла себе представить это. Как кто-то искренне полюбит тебя, если ты сама себя ненавидишь?

— Я знаю, чего ты хочешь, Верена. Хочешь, чтобы я отменила операцию. Осталась такой. — Я провела руками по животу. — Я не знаю, как жить той жизнью, которой ты просишь меня жить.

— В «Доме Каллиопы» много женщин, которые избрали иной путь. Это возможно.

— Значит, мне придется жить в «Доме Каллиопы» всю оставшуюся жизнь?

— Нет, конечно. Думай о «Доме Каллиопы» как о промежуточной станции.

Я взяла блокнот Литы — он лежал рядом со мной на кровати — и снова пролистала те страницы, где она писала о мужчинах, которые фоткали меня в продуктовом магазине и смеялись, о подростках, которые меня оскорбляли.

— Думаю, все же есть кое-что хорошее в том, чтобы быть жирной, — сказала я. Было довольно приятно произнести слово «жирная». Я всегда избегала этого слова, у него была такая же тяга, как у грубого слова «жопа», такая же сила, как у запретного слова на «ж» — «жариться» (Марло бы понравилось!); весь рот жужжал вместе с тобой, произнося это звонкое «жир». — Потому, что я жирная, я могу видеть и недостатки других людей. Если бы я выглядела как нормальная женщина, как ты, например, я бы никогда не узнала, насколько люди жестоки, лицемерны, ограниченны. Я вижу иную сторону человечества. Те парни, с которыми я «ходила» на свидания вслепую, обращались со мной как с недочеловеком. Если бы я была худой и красивой, они повернулись бы ко мне другой стороной, насквозь фальшивой. Но из-за того, что я выгляжу так, как выгляжу, я знаю, каковы люди на самом деле.

— Объясни, почему это хорошо.

— Это как… особая сила. Я вижу настоящего человека за его маской. Я не живу во лжи, как многие женщины. Я не идиотка.

— А Алисия идиотка?

— Алисия жаждет одобрения всех этих ужасных людей.

— А чего жаждет Плам?

— Перестань говорить обо мне в третьем лице. Это моя настоящая жизнь, я уже живу ей, помнишь?

— Хорошо. Чего ты хочешь?

— Их одобрение мне точно не нужно.

— Раньше было нужно.

— Сейчас нет. Пошли они все!

— Ты говоришь со злостью.

— Потому что я зла! — Так вот чему я не могла найти названия. Злость во мне, гнев. — Но разве цель «Новой программы баптисток» была не в том, чтобы разозлить меня? Со всей этой борьбой, противостоянием, свиданиями вслепую?

— Я не знала, к чему приведет «Новая программа баптисток». Возможно, все это только укрепило твою решимость сделать операцию.

— Это не так.

— Гнев всегда был в тебе, Плам. Я просто хочу, чтобы ты направила его в другое русло — туда, где ему самое место, а не на себя.

Верена пыталась помочь мне, сейчас даже больше, чем она уже помогла мне; я была благодарна ей, но иногда злилась и на нее. Она не знала, что значит быть мной, какой бы чуткой и сопереживающей она ни казалась. Между нами оставалась грань. Грань, которая существовала между мной и большинством людей.

— Я хочу сейчас побыть одна, — сказала я. Я прилегла на кровать и положила голову на подушку. Свернулась калачиком и накрылась одеялом.

Верена не стала спорить. Она встала и собрала вещи. Когда она уходила, положила листок бумаги на прикроватную тумбочку. Чек на двадцать тысяч долларов.

— Почему ты отдаешь мне его сейчас?

— Время пришло, — спокойно ответила Верена. — Ты завершила последнее задание «Новой программы баптисток». Неважно, что ты решишь делать дальше. Мы заключили сделку, а баптистка всегда держит слово.

Я взяла в руки чек (все нолики были на месте!).

— Если у меня не будет операции, мне придется попрощаться с Алисией. Я буду по ней скучать. Звучит глупо?

— Ты будешь тосковать по ней, но в конце концов двинешься дальше, — промолвила Верена. — Пойдешь вперед уже без нее.

Когда она ушла, я натянула на голову одеяло и зарыдала. Рыдания освобождали, слезы существовали вне мыслей, вне слов. Когда я плакала, я чувствовала себя хорошо. Когда я, казалось, выплакала все слезы, я задумалась о том, что сказала Верена. Мой воздушный шарик был бы кроваво-алым, как стены «Дома Каллиопы». Я подумала обо всех кошмарах, которые я пережила, обо всей боли, которую я могла бы вложить туда. И приготовилась отпустить.

— Тук, тук. — Сана вошла в спальню с белой коробкой в руках.

Я задремала, поэтому нехотя подняла голову с подушки и сонно пробормотала:

— Который час?

— Четыре часа дня. — Она поставила коробку на стол. Я изо всех сил попыталась сесть на кровати, беспокоясь, что лицо покраснело от слез. Мои глаза все еще были опухшими.

На Сане были свободные серые брюки и белая футболка, на ногах — кеды. Она не была худой или толстой, у нее были округлости там, где это нужно, а руки ее были жилистыми. В ее теле чувствовалась сила. Она пахла улицей, была вся пропитана свежим воздухом и солнечным светом.

— Тебе нужно поесть. — Это было не предложение, почти приказ. Из коробки она достала тарелку со сдобной выпечкой и пирогами, а также креманку того, что она назвала шафрановым кремом. Чтобы освободить место на столе, она отодвинула в сторону книги, в том числе и «Приключения в Диетлэнде». — Если не поешь, заболеешь.

— Ты сама это приготовила?

— Ты что, шутишь? — сказала она, укладывая нож, вилку и чайную ложку на маленькую салфетку. — На Седьмой авеню есть иранская пекарня, которая мне нравится. Подумала, куплю-ка я тебе всяких вкусностей.

Я ценила ее доброту, но также чувствовала себя беззащитной.

— Мне нужно умыться. Вид у меня тот еще.

— Не торопись, — пропела Сана мне вслед, когда я пошлепала в ванную.

В ванной я почувствовала острую необходимость принять душ, обмыть себя с головы до пят. Я стояла под струями горячей воды, вдыхала насыщенный паром воздух намного дольше, чем нужно было. У меня не было возможности подставить свое лицо ласковым солнечным лучам, но и массажные струи воды были ничего.

Когда я вернулась в спальню, выпечка, пироги и крем были красиво расставлены на столе, но Сана куда-то ушла. Я взяла один из аккуратно нарезанных кусков пирога — белоснежный бисквит, глазурь и посыпка из измельченных фисташек — и откусила немножко. Прожевав, я почувствовала кардамон и привкус розовой воды — я прикончила угощение тремя быстрыми укусами. Блаженство заполнило меня, приятное тепло разлилось по желудку, там, где раньше была пустота. Я была так близка к раю, что слышала трепет ангельских крыльев за своим плечом.

Я ела и ела. Я вновь подумала о птенчиках, разевающих клювики, но теперь не в таком мрачном контексте. Ведь это было не то же самое. Я не считала калории. У меня не было времени на расчеты. Я всегда ненавидела математику. Я набивала рот слоеным тестом с медом и орехами, поглощала жаренную во фритюре выпечку со сладким сиропом, который приятно разливался во рту, угощалась мягкими печеньями с миндалем и кокосовой стружкой, обмакивая их в шафрановый крем. Волны удовольствия пробегали по телу. Больше никаких электрических разрядов. Мои вялость и апатия угасали с каждым кусочком, и я вновь почувствовала себя человеком.

Когда я доела все, то погладила руками живот. Губы сами расплылись в улыбке. Через несколько минут мне захотелось пить, так что я зашла в кухонный уголок и выпила два стакана воды. Когда я выходила с кухни, я услышала, как звуки в комнате Марло стали громче, а потом внезапно прекратились.

— Сана, ты здесь? — позвала я.

— Да!

Впервые за все время я шла по темным коридорам в круглую комнату сытая, довольная и не страшащаяся того, что меня там ожидает. Сана была там, на одном из стульев в центре комнаты.

— Не понимаю, как ты можешь выдерживать все это, — сказала я.

— Я думаю об этом как о посещении церкви.

— Теперь ты меня окончательно запутала.

Я вдруг поняла, что такое происходит часто, когда я разговариваю с обитательницами «Дома Каллиопы».

— Ты же знаешь, христиане верят, что Иисус умер за их грехи? И делают вот так? — Она кое-как перекрестилась. — Для меня эта комната как церковь. Напоминает мне главную правду о моей жизни. Иногда об этом следует напоминать.

Я не ответила, лишь вопросительно посмотрела на нее, намекая, что все еще ничего не понимаю. Она поднялась со стула и подошла ко мне.

— Мы с тобой никогда не будем выглядеть так, как женщины «должны» выглядеть.

«Мы с тобой». Всего за несколько недель до этого такое сравнение повергло бы меня в отчаяние, но теперь я понимала ее точку зрения.

— Думаешь, мы похожи?

— В каком-то смысле да. Мы отличаемся от других тем, что все могут видеть нас. Такими, какие мы есть. Мы не можем скрыть себя или подделать. Мы никогда не сможем соответствовать стандартам общества о том, как женщина должна выглядеть и как она должна себя вести. Но зачем делать из этого трагедию? Мы вольны жить так, как сами хотим. Если захочешь принять это, освободишься.

С Саной я не ощущала той грани, которая существовала между мной и большинством людей. С ней этой черты просто не было. Мне захотелось прикоснуться к ее лицу. Я не спросила, можно ли, просто коснулась ладонями обеих щек — касаясь обожженной половины и смуглой гладкой кожи. Некоторые шрамы были нежными, даже отливали перламутром. Тепло исходило от ее кожи. В зрачках Саны мелькали крошечные отражения экранов, будто белые блики. Она сморгнула их.

— Спасибо, что накормила меня.

— Всегда пожалуйста, Сахарная сливка. Не обидишься, если я буду тебя так называть?

— Я не против.

— Надеюсь скоро увидеть тебя наверху, — сказала она и оставила меня одну в порноротонде на милость экранов. Я хотела отвернуться, но она просила меня не делать этого. Выбритые щелочки — врата в мир — заполнили эту комнату.

Киски исчезли, уступив место молодой женщине, стоящей на коленях на сочно-зеленой траве. Женщину окружала свора возбужденных мужчин; они находились где-то в парке или на заднем дворе. Мужчины были видны только по пояс, их голоса приглушены, как у взрослых в мультфильме про Чарли Брауна. Они по очереди пихали свои члены в рот молодой женщине, хватали ее за руки, лапали груди, тянули за волосы, опрокидывая ее голову назад или грубо прижимая лицо к мошонке. Все ее лицо было в их семени, но она все равно улыбалась, и эта улыбка вызывала массовые эрекции по всему миру, ибо ее обнаженное, покрытое каплями пота тело транслировалось всем подписчикам Porn Hub U.S.A. Сцена продолжалась, все шло по кругу, пока мужчины не израсходовали любовные соки, и когда все закончилось, женщина осталась одна вытирать сперму с глаз.

Сана была бы рада услышать, что я досмотрела видео до конца. И то, что я увидела, стало для меня полной неожиданностью. Я не могла отвернуться от молодой женщины, стоящей на коленях на зеленой траве, хотя и хотела, потому что у нас с ней было что-то общее. Если бы существовал спектр женщин, все мы были бы там — и молодая женщина, и я, и остальные женщины, которых я знала и не знала. Юлайла Баптист была бы там, прорываясь сквозь великанские джинсы. «Через девять месяцев ты станешь соблазнительной красоткой!» Вот что сказала Глэдис на моем первом собрании «баптисток». Соблазнительной, горячей, сексуальной… Как бы это ни называли, именно этого я и хотела тогда — быть горячей и соблазнительной, вызывать желание у мужчин и зависть у женщин. Но поняла, что больше этого не хочу. Ведь это означало жизнь в Диетлэнде, означало контроль, стеснение — а иногда и полное оцепенение и беспомощность — парализацию всех органов чувств, но прежде всего — покорность. Я устала быть покорной.

Я вышла из порноротонды через арку и быстро зашагала по темным коридорам к входной двери подземного убежища. Повернула ручку, раздался щелчок — дверь распахнулась, открывая небольшое преддверие, а за ним ярко-красная дверь — выход наружу. Я потрогала ручку, я не ожидала, что дверь окажется незапертой. Впервые за несколько дней я почувствовала на лице ласку солнечных лучей и свежего воздуха. Я оторвала бутон цветка, свисавший с лозы на двери, и потерла нежные пахучие лепестки о свои щеки.

Закрыв за собой дверь, я поднялась по крутым, покрытым солнцем ступенькам, которые приятно грели мои босые ступни. Снаружи не было ни стонов, ни толчков взад-вперед, ни принудительных проникновений. Я невольно и сама выпрямила спину, когда поднималась. Поднявшись, я словно окунулась с головой в золотой фонтан света. Солнце слепило привыкшие к темноте глаза, так что сначала я различала лишь пятна и тени.

— Вот и она! — услышала я чей-то радостный возглас. Лишь спустя пару мгновений я поняла, что говорила Марло.

— У нее получилось! — это была Сана.

— Что-то ты долго, — улыбнулась Верена.

Они стояли передо мной, три тени, очерченные золотистым ореолом солнечного света.

— Зато я здесь, — твердым голосом промолвила я.

Я вылезла из кроличьей норы. Я сбежала.

Часть пятая. Съешь меня

Я жила в «Доме Каллиопы» уже больше недели и мирно спала каждую ночь. Затем пришло сообщение о заминировании. Меня разбудил громкий стук, который начался с входной двери на первом этаже, а затем распространился и по всему дому — сначала далекий звук, затем все ближе и громче — раскаты грома, надвигающаяся буря.

Дверь в мою комнату открылась, и сквозь полоску света я увидела здоровую половину лица Саны.

— Угроза взрыва, — объявила она, как будто я знала, что это означает. Прежде чем я успела задать вопрос, Сана уже ушла. Я слышала быстрый топот надо мной и подо мной, поэтому вылезла из кровати, стянула пижаму и переоделась. Будь это и вправду настоящая бомба, она могла бы взорваться, пока я теряла драгоценное время, напяливая лифчик.

Молодой полицейский, стоявший на крыльце, пока мы выходили на улицу, вероятно, спрашивал себя, почему столько женщин живет вместе в одном доме, без мужчин. Он держал дверь открытой для нас, и как только вышла Верена, спросил: «Это все?»

Весь квартал оцепили, мы ждали вместе с соседями. Множество красных и синих огней от полицейских машин сделали нашу «аристократичную» улицу похожей на дискотеку, но мы медленно брели, сонные и уставшие. На Шестой авеню Верена застолбила две скамейки. Нас было восемь: я, Верена, Руби, Сана и еще четыре женщины, которые гостили в «Доме Каллиопы». Выглядели мы так, будто сбежали с пижамной вечеринки. В три часа утра было не так много машин, но любой проезжающий мимо автомобиль замедлял ход, а водила пялился на нас.

Сана широко зевнула и положила голову мне на плечо, а руку на спину.

— Ты что, в лифчике? — спросила она.

— Надела перед выходом на улицу.

— При угрозе взлететь на воздух вместе с красными кирпичами ты напялила лифчик? — покачала головой Руби.

— Не очень-то правильное поведение при угрозе взрыва, — вставила Верена.

— Ха-ха, — мрачно буркнула я. Я позволила им поддразнивать меня. Поскольку никто не потрудился объяснить, что же все-таки происходит, я предположила, что кто-то хочет взорвать Верену — бывшая обозленная «баптистка» или кто-то недовольный ее тирадами против индустрии похудения. Все это обретало смысл, когда ты сидишь на скамейке в четыре часа ночи в свете мигающих огней полицейских машин. Но потом к нам подошел мужчина в пижаме и кожаных тапочках. Его пижама пестрела принтом из крошечных ковбоев, крутящих лассо. По пути к нам он перешагнул через спящего бездомного, которого я и не заметила.

— Мы должны что-то с этим сделать, — вместо приветствия сказал мужчина, обращаясь к Верене. — Или тебе нравятся такие «прогулки» посреди ночи?

Верена спокойно встретила взгляд мужчины.

— Я не собираюсь помогать вам выгонять евреев, — сказала она. При свете уличных фонарей она в своем белом пеньюаре и со светлой кожей и волосами казалась выточенной из мрамора.

— Дело вовсе не в том, что они евреи, — сказал мужчина. — Хватит обставлять все так.

— Не будь они евреями, террористы бы не стали угрожать им, — ответила Верена.

Мужчина зло махнул рукой.

— Мы будем действовать с тобой или без тебя, — выплюнул он. — Не забывай — если их взорвут, тебе тоже конец.

Когда мужчина ушел, Верена объяснила, что евреи, о которых идет речь, — это наши соседи, Фонд «Бесси Кантор» для поиска мира и взаимопонимания, некоммерческая организация, которая занимала таунхаус рядом с «Домом Каллиопы». Одна стена у обоих домов была общая, как и бывает почти со всеми таунхаусами. «Если их взорвут, тебе тоже конец». В течение многих лет фонд подвергался угрозам взрыва со стороны неизвестных террористов, которые утверждали, что «Бесси Кантор» была лишь прикрытием для «Моссада». Жильцы соседних домов и владельцы офисов хотели выселить участников фонда из-за неприятностей, вызванных угрозами теракта: эвакуация жильцов, постоянное присутствие полицейских в квартале, потенциальные массовые жертвы. Верена отказалась участвовать в кампании против фонда. «Сначала выселят евреев, потом за нас возьмутся», — сказала она.

Человек в ковбойской пижаме подошел к группке других соседей, и было ясно, что говорили они теперь о нас. Они смотрели и показывали пальцами — на группку женщин, сидящих на скамейках, как на отдаленном островке.

Мы были изгоями.

На рассвете нам, наконец, разрешили вернуться в дом. Другие женщины сразу же заползли в кровати, надеясь поспать еще час или два, я же отправилась прямиком на кухню. После того, как я покинула подземное убежище и перебралась в дом «наверху», большую часть своего времени я проводила на красной кухне. У Верены была удобная, хорошо устроенная и, главное, забитая продуктами кладовая, на которую я несколько дней совершала сумасшедшие набеги — поглощала еду в тени великанских джинсов Юлайлы Баптист. Я не только ела, но и готовила на всех обитательниц «Дома Каллиопы». Честно, я не могла вспомнить, когда я в последний раз чувствовала себя такой счастливой и беззаботной. Больше всего мне нравилось выпекать торты, хлеб и фруктовые пироги. Работа на кухне помогала мне расслабиться, восстановить силы, была моей трудотерапией. Меня успокаивали крупные ягоды, блестящие, как россыпь драгоценных камней, мне нравилось прокалывать яркий яичный желток вилкой и смазывать им тесто, я получала удовольствие, замешивая тесто и опуская руки в рыхлую белоснежную муку, мне нравилось вонзать нож в зеленое яблоко и нарезать фрукт тонкими, идеальными ломтиками. После того как я вернулась «из-под земли», я нашла свое «яблоко», после которого мне не нужен был доктор.

Всем, что я готовила, я угощала обитательниц и гостий «Дома Каллиопы», но и для себя оставляла достаточно. Я могла съесть полдюжины кексиков за раз, запив все это пакетом холодного молока. Слопать целый пирог с персиками и чашкой кофе и баллончиком взбитых сливок. Сколько бы я ни ела, я не чувствовала полного насыщения. В прошлом, если срывалась и переедала, я ругала себя и лишала почти всей еды. Так продолжалось много лет: диета-жор, диета-жор, диета-жор и так далее. Две извечные ступени, но на этот раз все было по-другому. Я не могла насытиться. Казалось, что голод за все десятилетия моих диет был закован в цепи где-то внутри меня, и сейчас эти цепи начали ржаветь, ломаться, опадать.

Тем утром, пока женщины еще спали, я готовила завтрак в лучах молодого рассвета. Я поставила в духовку лотарингские пироги и разогрела вафельницу. Я знать не знала об угрозах взрыва, но даже с этой информацией, с осознанием того, что нас в любую секунду могут разнести в пух и прах, я никогда не чувствовала себя в большей безопасности. «Дом Каллиопы» было полон израненными и травмированными женщинами, как и я. Некоторые шрамы были видны, некоторые скрывались глубоко внутри.

Только некоторые из нас жили в «Доме Каллиопы». Каждый день, около девяти утра, женщины, которые работали вместе с Вереной, прибывали в «Дом Каллиопы», делая его похожим на улей: наполняли деловитым суматошным жужжанием, шумом и энергией. Со мной в «Доме Каллиопы» кухня стала местом всеобщего сбора, теперь все ели мою домашнюю еду вместо еды навынос из кафе и доставок из ресторанов. Утро «бомбоугрозы» не стало исключением. Я достала из духовки горячие пироги, разложила по тарелкам высокие башенки вафель и разлила по кувшинам апельсиновый сок. Запахи заполнили дом, как чье-то теплое, нежное, любящее дыхание. Вскоре обитательницы дома стали высыпать из спален и дамских комнат на кухню. У меня появилась компания.

Руби первой наполнила тарелку. Я призналась ей, что испортила белое поплиновое платье, которое она перешила для меня во время третьего задания «Новой программы баптисток», но она сказала, что у нее остались выкройки и часть ткани, если я захочу еще одно. Следующей пришла Сана. Когда мы впервые встретились, я и не знала, как смотреть на ее лицо, но теперь я больше не замечала ее шрамов и ожогов. Это позволило мне разглядеть ее красоту, особенно прекрасные карие глаза с золотыми крапинками. Они были словно два блестящих сердолика. Пламя пощадило их.

Когда женщины расселись за столом, прибыла Марло с малышом Тексом.

— О, Плам снова готовит? — улыбнулась она и воодушевленно потерла ладони.

— Плам всегда готовит, — сказала я. Водружая блюдо с жареным беконом на стол, я краем глаза заметила татуировку Марло: «Женщины не хотят быть мной, мужчины не хотят меня». Наконец я поняла, что это значит.

— Выглядите уставшими, — сказала Марло. — Опять бомбы?

Утвердительным ответом ей стали посыпавшиеся со всех сторон стоны. Я решила, что нужно приготовить еще кофе. Пока мы ели, то говорили о сегодняшней угрозе взрыва, но потом перешли к гораздо более интересной теме: Дженнифер. Мы обсуждали Дженнифер каждый день. Выпуски утренних газет были разбросаны по всему дому. На телевизоре на кухне был включен новостной канал. Лита все еще не объявилась, что только усилило подозрения в том, что она сказала своей соседке правду: она знала, кто такая Дженнифер, она и вправду сделала что-то плохое. «Горячие новости» заключались в том, что Лита была замечена на Аляске. За день до этого ее видели в Сальвадоре, а до этого в Кентукки. Всякий раз, когда я видела ее лицо, расплющенное на газетной странице или вспыхивающее на экране телевизора, мое сердце пропускало глухой удар. Это казалось невозможным. И все же это было правдой.

— Все эти люди по-настоящему верили, что видели ее, — пробурчала Сана, откусывая приличный кусок от лотарингского пирога. — Какое-то массовое наваждение.

— Лита проникает в твою голову, и ее образ преследует тебя постоянно, — вставила я. Она сделала это со мной, а теперь и люди, узнавшие ее на экранах, бредят ей, думают, что видели. Женщины в «Доме Каллиопы» знали о моей истории с Литой, но я никогда не показывала им красный блокнот на пружинке. Только Джулия и Верена видели его, только Джулия и Верена читали записи. — Я пыталась дозвониться до Джулии вчера вечером, — сказала я, намазывая масло на вафлю. После того как покинула подземное убежище, я постоянно пыталась связаться с ней. — Она будто отрезала себя от внешнего мира.

— Неудивительно, — откликнулась Руби. — Вы только посмотрите на это.

Она подняла одну из утренних газет, на бумаге остались отпечатки ее жирных от масла пальцев. Заголовок на первой полосе гласил: «Знает ли Джулия Коул тайны Литы?» Работа Джулии Коул в «Остен Медиа» сделала ее привлекательной мишенью для нью-йоркских таблоидов, которые и так были одержимы Стэнли Остеном и его редакторами.

— Джулия почувствовала, что запахло жареным, — прокомментировала Марло. — Я не удивлюсь, если она и ее странные сестрички что-то да знают.

Верена сделала глоток горячего кофе:

— Если она что-то и знает, я об этом знать не хочу. — Здоровое сияние, обычно исходившее от хозяйки «Дома Каллиопы», потускнело из-за недостатка сна. — Не хочу рисковать нашей дружбой и своим бизнесом из-за этого дурдома, — Верена кивнула в сторону телевизора, — даже если связь Джулии с этим делом совершенно незначительна.

В новостях показывали подборку из «величайших хитов» Дженнифер: события на транспортной развязке имени судьи Гарри Преджерсона, тела в невадской пустыне, Стелла Крестт и ее муж.

— Джулия, конечно, не виновата, что ее бывшая стажерка замешана во всем этом, — продолжала Верена, — но я не сильно расстроена, что она не навещает нас. Я бы предпочла, чтобы она сохраняла дистанцию. Это плохо?

Шепотки согласия пролетели над столом. Все заверили Верену, что согласны с ее точкой зрения: они так долго и усердно трудились над своими различными проектами в «Доме Каллиопы», что было бы несправедливо, если бы связь Литы с Джулией бросила тень на их хорошую работу. Джулия все равно ведь не была частью «Дома Каллиопы», только гостьей.

— Могу представить заголовки: «Наследница империи «Баптист» связана с Джулией Коул, бывшей начальницей Литы Альбридж», — протянула Верена. — Подумать только, какие байки обо мне придумают в прессе.

— И обо мне, — вставила Марло.

Я слушала, как новые «баптистки» пытаются «откреститься» от Джулии, и я не винила их. С ее-то паранойей, «совершенно секретными» делами и неспособностью говорить с кем-либо откровенно было неудивительно, что Джулия не полюбилась обитательницам «Дома Каллиопы». Иногда Джулия и меня раздражала, но я не хотела просто так отбрасывать ее в сторону. Она, Лита и я были связаны, и другие женщины не могли этого понять. Они не встречали Литу.

Все больше и больше женщин прибывало к столу, я только и успевала, что пополнять тарелки новыми башенками вафель и тостов и доставать из кладовой баночки с джемом. Всю еду нетерпеливо принимали из моих рук, в доме Верены никто не говорил о калориях, не было никаких «мне нельзя это, не следует есть то». Тарелки очищались мгновенно, довольные вздохи вроде «мм, вкуснотища» прокатывались по собравшимся, женщины требовали добавки. За этим столом не возносили молитв богам диеты: «Сегодня пойду в спортзал», «Пропущу сегодня обед» или «Вчера я не ужинала». Еда была удовольствием, за которое не нужно было торговаться.

— Я не говорила, что вчера звонил отец из Шираза? — подала голос Сана. — Сказал, то, что творит Дженнифер, напоминает ему об американских вестернах, которые он любит смотреть, о Диком Западе.

— Люди в Иране обсуждают Дженнифер? — спросила Руби.

— Люди везде обсуждают Дженнифер, — ответила Сана. — Она самая известная женщина в мире.

Как и все остальные, мы говорили о Дженнифер, как будто она была одним человеком, хотя прекрасно понимали, что даже если и есть такая женщина, действует она не в одиночку. Для кого-то Дженнифер была героиней, для кого-то — чудовищем.

— Видели сегодня статью на сайте New York Daily? — спросила Марло. — Автор считает, что Дженнифер просто нужно трахнуть. А комментарии к статье какие! «Спорим, Дженнифер просто жирная сучка», «Да эта Дженнифер просто понтуется» или «Кто захочет трахнуть ее?».

— Забавно, что их единственная защита против Дженнифер — это назвать ее непривлекательной уродиной или повесить на нее ярлык «недотрах», — сказала Руби.

— Потому что это самый легкий способ унизить женщину, — вставила Сана.

— Ага. И теперь Дженнифер сразу же сдастся и снимется голой для обложки «Плейбоя», чтобы загладить свою вину, — фыркнула Марло.

— Или снимется в рекламе «Худого дозора», — предложила я. — Что-то вроде: «Я похищала и убивала мужчин, пока те парни в интернете не назвали меня жирной. Ох, это стало «звонком будильника» для меня. Теперь я пробудилась ото сна своих глупых заблуждений, взяла жизнь под контроль и сбросила тринадцать килограммов!»

— Та-дам! — пропела Верена.

Все за столом так и прыснули. Сана и Руби тряслись от смеха и били кулаками по столу. Даже малыш Текс радостно загоготал.

— Не думаю, что теперь ее что-либо остановит, — промолвила Верена. — Она мстительная фурия, она сама ярость. Она среди нас, и в то же время она оставила это мир позади.

— После того как я закончу второй том «Теории сексуальности», я напишу книгу об этом, — вставила Марло. — Я говорила вам, что вчера мне позвонил журналист и спросил «не для печати», не я ли все это спланировала?

— А ты спланировала? — приподняла бровь Верена.

— Ты Дженнифер? — повернулась я к Марло.

— Я думала, ты — Дженнифер, — сказала она мне.

— Может быть, Дженнифер я, но сама этого не знаю, — вставила Сана.

— Кто угодно может быть Дженнифер, — добавила Руби.

На экране телевизора в нижней части экрана появилась желтая бегущая строка: «Литу Альбридж видели?» Я потянулась к пульту и увеличила громкость. Корреспондент новостного канала вещал с парковки ресторанчика «Дэйри Квин» в Эль-Пасо, еще одного места, где якобы видели Литу. Рой полицейских окружил несчастливый ресторанчик, у многих из них в руках были автоматические винтовки. Немецкие овчарки на поводках прочесывали местность, а над рестораном, словно гигантские черные мухи, зависли вертолеты.

— Что они с ней сделают, если найдут? — спросила я, испугавшись за Литу.

— Она не настолько глупа, чтобы бежать в Техас, — сказала Сана. — Это последнее место, где я бы пряталась, если бы меня искали мужчины.

— Что правда, то правда. И судя по тому, что мы о ней знаем, Лита даже под страхом смерти не будет делать что-то настолько скучное и обыденное, как прятаться в ресторанчике одной из самых популярных фастфуд-сетей, — дополнила Марло.

Я была благодарна им за то, что они старались приободрить меня, но вид людей с оружием, охотящихся на Литу, лишь напоминал мне о том, что «эффект Дженнифер» — вовсе не шутка. Как и все остальные, мы обсуждали происходящее, как будто это был какой-то вестерн, как сказала Сана, или комикс, или супергеройский фильм, потому как у нас не было примеров из настоящей жизни, с которыми бы можно было провести сравнение. Но это не была фантазия. Это не были коллективные галлюцинации или что-то в этом роде. Все происходило на самом деле. Иногда это сложно было принять.

— Такая демонстрация силы, чтобы найти Литу, попросту смешна, — сказала я. — Девушка была стажеркой в «Остен Медиа». Она не преступница.

— Была стажеркой, а сейчас она вне закона, вот в чем проблема, — поправила меня Верена. — У властей нет никакой другой зацепки насчет Дженнифер, так что они серьезно нацелились на Литу.

Сана взяла у меня пульт и выключила телевизор.

— На сегодня достаточно, — сказала Сана, погладив меня по голове. — Вы, американки, должны начинать свой день с «Чириоуз»? Или все же с «Уитиз»? В любом случае явно не с кадров мужчин с винтовками, Сахарная сливка.

Она была права. Я взяла свою тарелку и поставила ее в мойку. Пора было начинать мой день.

В новой повседневной жизни больше всего времени я проводила с Саной. В подземном мире между нами возникла некая связь, которая переросла в крепкую дружбу при свете дня. Она знала об Алисии, худышке, живущей внутри меня, знала о «Новой программе баптисток» и об отказе от антидепрессантов. Я узнала, что ее лицо было так обезображено огнем. Пожар охватил ее родной дом, когда ей было всего тринадцать лет. В этом пожаре погибла ее мать. Десять лет назад она приехала в Нью-Йорк, чтобы получить здесь степень магистра по социологии, да так и осталась. В «Доме Каллиопы» она жила всего год. Недавно ей исполнилось тридцать три, и она называла этот год своим «годом Иисуса». Она и Верена работали вместе над созданием клиники для девочек-подростков из группы риска. Они надеялись открыться в течение шести месяцев, с Саной в качестве директора.

Проект Саны был одним из многих, реализующихся в «Доме Каллиопы». Адвокат работала над коллективным иском против одной американской косметической компании, чьи кремы для осветления кожи содержали вредные компоненты, вызывающие отравление (были зарегистрированы случаи в Африке и Азии); также здесь был фонд правосудия для женщин-иммигрантов и детей из Мексики и Центральной Америки; также Верена помогала целой команде женщин в Нью-Йорке и Вашингтоне, которые вели просветительскую деятельность среди женщин по вопросам их репродуктивных прав и дома, в Америке, и за границей. Были также и проекты, с которыми я была более или менее знакома. Марло писала книгу. Верена работала с бывшими «баптистками» и помогала найти решение их проблем, правда, «Новая программа баптисток» была эксклюзивной, только для меня, как сказала Верена. Она также тесно сотрудничала с Руби в других проектах, связанных с индустрией похудения, в частности, их кампании против «Отуркенрижа». Я задалась вопросом, помог бы мне сейчас «Отуркенриж». Мой аппетит, казалось, невозможно было контролировать или подавить. Я всегда была голодна. Но на этот раз я была одержима не только едой, но и жизнью. Было бы странно полагать, что пилюлька может отнять у меня это. Я не хотела, чтобы у меня отнимали эту жажду жизни.

Я не участвовала в этих проектах. Своего проекта, как у Саны или других женщин, ну помимо готовки, у меня не было, но Верена не возражала. Она все равно выделила мне место и сказала: «Твоим проектам нужно время, Плам». Она даже платила мне зарплату, вдвое больше, чем Китти, из своего огромного наследства, нажитого на «мамочкиной программе похудания», как она это называла.

Во второй половине дня, после обеда и до ужина (иногда и до ранних вечерних перекусов), я проводила время в спальне с красными стенами. Моя спальня находилась на втором этаже, окна выходили на улицу. Ярким белым пятном в красной комнате была белоснежная каминная полка, обрамляющая недействующий запечатанный камин. Также впечатляла избранная «коллекция» потрепанной мебели с блошиного рынка: кушетка со спинкой и ножками из кованого железа, красное вольтеровское кресло, бюро и комод. С люстры свисала оторванная голова куклы Барби — подарок к «переезду» от Руби и Саны.

Во время моего первого визита в «Дом Каллиопы» Верена рассказала о католической благотворительной организации, что владела этим домом. Внутри шкафа, на спинке, я обнаружила процарапанное в краске послание от одной из юных матерей: «Каллиопа родилась в этой комнате. Январь 1973 года».

«Дом Каллиопы». Верена подумала, что это подходящее название для места, в честь молодой матери и ее дочери, которую ей не суждено было воспитать. Я была рада, что комната, в которой родилась Каллиопа, стала моей.

Почти все время, сидя за столом перед окном, я писала в красном блокноте на пружинке. Иногда я звонила матери, чтобы поговорить с ней о моей новой жизни. Я послала ей экземплярчик книги Верены, сейчас она ее читала. Я искала в интернете новости о Лите и отправляла электронные письма Кармен, просто чтобы она знала, как у меня дела. Я наслаждалась этими тихими, спокойными днями. И хотя мне нравились приятные хлопоты, суматоха в этом красном доме и общение с интересными женщинами после стольких лет одиночества, иногда мне хотелось побыть наедине с собой.

После обсуждения Джулии за завтраком я решила написать ей. К моему удивлению, ответила она почти сразу:

От: JuliaCole

Кому: PlumK

Тема: Re: Где ты???

Дорогая Плам,

Я не знала, что ты звонила. Я выбросила телефон в мусорный бак, и если мне повезло, то он уже на помойке. Туда ему и дорога! Журналисты достали меня вопросами о Лите, так что я «скрылась с радаров», уж как получилось. Скажу тебе то, что уже говорила остальным, — я мало что знала о личной жизни Литы, когда мы работали вместе. И не знаю, где она сейчас.

Как бы то ни было, я не верю, что она замешана в какой-то преступной деятельности. Возможно, ты не знаешь, но Лита довольно легкомысленная. Не хочу говорить о ней плохо, но эта черта ее характера всегда меня раздражала. Сама я не знаю террористов, но подозреваю, что в террористических организациях правит жесткая дисциплина, сосредоточенность и полнейшее подчинение.

Боюсь, мне больше нечего сказать по этому поводу. Мне надо бежать. Эти помады сами себя не рассортируют.

Дж.

P. S. Я скоро навещу тебя в «Доме Каллиопы». Мне нужно попросить об одной услуге…

Эти три точки в конце были словно напечатаны маджентой. В этом была вся Джулия — думала лишь о том, чем я могу ей помочь, не рассказывая ничего взамен, умалчивая все важные подробности. Верена будет не очень-то рада видеть Джулию в «Доме Каллиопы», но мне было любопытно, чего та от меня хочет. В последний раз, когда она просила меня об услуге, мне пришлось прислать ей пятьдесят тысяч электронных адресов, и я до сих пор не знаю, что она с ними сделала. И на этот раз я не позволю ей подбить меня еще на одно дельце, пока она не расскажет мне больше о Лите. Я была уверена, что Джулия знает намного больше, чем говорит. Ведь именно она подослала Литу шпионить за мной. Именно она привела Литу в мою жизнь.

Я вернулась к своему красному блокноту… к Литиному красному блокноту. Я вырезала фотографию Литы из газеты и повесила ее на стену. Теперь Литины глаза с черными стрелками следили за тем, как я пишу. «Где ты, Лита?» — накорябала я на полях. «Что ты сделала?» Я заполнила еще пару страниц заметками о том, как я готовила и ела в «Доме Каллиопы». Закончив, я убрала блокнот в нижний ящик комода.

Над комодом висело овальное зеркало. После того как я жила без зеркал в подземном мире, видеть отражение было для меня в новинку. Я немного похудела, это сразу было заметно. По крайней мере, мне. Но учитывая, сколько я ела сейчас, такой вес у меня ненадолго. Жир найдет меня, как это было всегда. Несмотря на все, через что я прошла, я выглядела примерно так же, как и раньше, но была уже другой. Такие изменения не всегда видишь в зеркале. Но я и вправду преобразилась.

* * *

«…вылижи мои яйца, сучка, а потом съебывай…»

Проснись и по-ой.

В «Доме Каллиопы» с понедельника по пятницу никто не спал дольше обычного. В семь тридцать утра по всему дому разносилась женоненавистническая музыка. Играла она ровно минуту. Верена сказала, это должно напоминать нам о цели в начале нового дня.

Мой живот заурчал, поэтому я быстро приняла душ и оделась, а затем спустилась на кухню, намереваясь приготовить всем французские тосты. Я повязала фартук вокруг талии и щелкнула пультом, чтобы телевизор составил мне компанию, пока я готовлю. Когда я ставила вариться кофе и доставала яйца и молоко из холодильника, я едва прислушивалась к тому, что говорили по ящику. Но я должна была догадаться, что случилось что-то серьезное, так как Шэрил Крейн-Мерфи уже что-то вещала за своим столом в нью-йоркской студии.

— По крайней мере, теперь у нас есть явная связь между Литой Альбридж и одним из преступлений Дженнифер.

Я едва не уронила яйца. Дрожащими руками поставив коробку на столешницу, я поспешила к телевизору. Шэрил говорила о двенадцатилетней жертве изнасилования Люс Аяле, которая бросилась под поезд. Я видела на экране знакомые фотографии «грязной дюжины», включая изображения двух насильников Люс, и кадры с места преступления в пустыне. Затем показали мать Люс, Соледад, и отрывок из ее пресс-конференции. «Скажи нам, Дженнифер, когда закончится этот кошмар? Сколько будет длиться это насилие?» — спросила она на глазах у всего мира.

Самым драматичным театральным голосом, на который только была способна Шэрил, она снова объявила горячую новость: будучи студенткой колледжа в Лос-Анджелесе, Лита была знакома с Соледад и Люс. Она приезжала в Лос-Анджелес на похороны Люс и была там, когда двух насильников, Ламара Уилсона и Криса Мартинеса, похитили.

Я опустилась на кресло, совершенно разбитая. Я и вправду надеялась, что все это было лишь недоразумением. Теперь это казалось маловероятным.

Сана вошла в кухню, ее волосы были влажными после душа:

— Что, сегодня без завтрака?

— Сводки с полей. Лита знала Люс и ее мать.

Сана присоединилась ко мне перед телевизором. После насилия и кровопролития, связанных с Дженнифер, мы вернулись к одной из самых печальных историй: о маленькой девочке, которую изнасиловала группа парней.

— Интересно, лежит ли здесь ответ на тайну Дженнифер? — спросила у своих зрителей Шэрил. — Может, мы пока не видим всей картины.

Шэрил повернулась к корреспонденту, который объяснил, что когда Лита была в Южно-Калифорнийском университете, она на добровольных началах вызвалась работать в местной женской клинике, чтобы оказывать психологическую помощь жертвам изнасилования. Мать Люс, Соледад, работала в этой клинике инструктором для волонтеров неполный рабочий день.

— И все это вышло на свет только сейчас? — удивилась Шэрил Крейн-Мерфи.

— Судя по всему, клиника начала вести учет добровольцев только два года назад, — сообщил корреспондент. — Свидетель сейчас вспомнил, что Лита и Соледад не только работали там в одно время, но и могли общаться вне клиники.

Шэрил Крейн-Мерфи была зла. За последние недели я видела ее лицо столько раз, что могла предугадать его выражение.

— Это открытие, безусловно, важное, но что именно оно означает для следствия? — спросила она вежливо, но было видно, как внутри нее все бурлит.

— Этого мы пока не знаем, — ответил корреспондент Шэрил, — но хронологически похищение Уилсона и Мартинеса было первым преступлением, совершенным Дженнифер, хотя в то время мы об этом еще не знали. Сначала похитили их, потом остальных из «грязной дюжины», всех их продержали где-то три месяца, прежде чем сбросить с самолета в пустыню. В течение этого времени совершились и другие атаки Дженнифер.

На экране вновь замелькали кадры с транспортной развязки: Симмонс и Грин в коричневых мешках, которые тогда казались первыми жертвами Дженнифер. Меня всю передернуло при мысли о клочках бумаги в глотках мертвых мужчин — визитная карточка Дженнифер, так, как она решила заявить о себе миру.

Корреспондент объяснил, что на днях мать Люс, Соледад, уехала в Мехико, чтобы навестить больную тетю, поэтому ФБР тесно сотрудничает с мексиканской полицией, чтобы найти Соледад для дальнейшего допроса.

— Я должен напомнить нашим зрителям, что Соледад Аяла достойно служила армейским медиком в Афганистане, — сказал корреспондент. — Тем не менее, согласно моим источникам, полиция проверяла Соледад Аялу после того, как Ламар Уилсон и Крис Мартинес, двое насильников ее дочери, пропали без вести и позже были убиты. Но у Соледад было алиби, и полиция никогда не считала ее подозреваемой в этом деле.

— Так что же нам теперь думать? — спросила его Шэрил. — Что Дженнифер решила отомстить за дочь этой женщины? И что Лита Альбридж помогла ей, потому что знала эту семью?

— Это одна из версий, — ответил корреспондент.

— И Соледад тоже помогала?

— Все возможно.

Сана встала со стула и вздохнула.

— Другими словами, они понятия не имеют, что все это значит. По Шэрил видно, что она просто хочет взять и заорать «Кто, черт побери, эта Дженнифер?!» во все горло. Посмотри на эти мешки под глазами. Она наверняка не спала неделями.

Сана подошла к кухонному шкафу и достала с полки коробку кукурузных хлопьев.

— Полагаю, мне придется есть эту хрень, так как ты не собираешься меня кормить?

Я извинилась перед Саной, но новости о Лите конкретно подорвали меня. Какие уж тут угрозы взрыва из-за соседей-евреев?

— С тобой все хорошо, Сахарная сливка?

Я призналась ей, что даже не представляю, как мне относиться к тому, что Лита связана с Люс и Соледад, людьми, которых мы видели по телевизору, персонажами национальной драмы. Я думала о Лите и о тех днях, когда она следила за мной и ходила по пятам по всему кварталу. Я хотела бы, чтобы она могла вернуться в прошлое и снова стать той беззаботной девушкой с наушниками в ушах, но та Лита исчезла, возможно, навсегда. Я вспомнила об оперативниках с винтовками, которые ищут ее по всей стране.

Шэрил Крейн-Мерфи ушла на рекламную паузу, так что я присоединилась к Сане на кухне и насыпала в миску кукурузных хлопьев. Мы до сих пор не знали, что же такого страшного натворила Лита, но я боялась, что, если девушку поймают, ее ждет тюрьма. Если бы она не сделала ничего плохого, она бы не сбежала. Власти называли это «осознанием вины».

— Я никогда не знала преступника, — пробурчала я с полным ртом хлопьев. Я ела, но не чувствовала вкуса.

— Я тоже, — вставила Сана.

Другие женщины начали просачиваться на кухню, и Сана поделилась с ними новостями. Я, должно быть, выглядела сильно потрясенной, потому что все ходили вокруг меня на цыпочках, хватали хлопья и йогурт, делали тосты и не пытались вовлечь меня в разговор. Когда завтрак закончился, мы с Саной снова остались одни на кухне. Она спросила, может ли мне кое-что предложить.

— Ты выходила из «Дома Каллиопы» после того, как покинула подземное убежище?

— Только во время «бомбоугрозы».

— Я думаю, тебе следует сходить куда-нибудь. Может, заглянешь в свою квартиру в Бруклине и перевезешь оттуда вещи?

Я до сих пор ходила в бежевых туниках и черных леггинсах, которых в достатке имелось в подземном убежище. Больше у меня ничего не было.

— Нет, не хочу туда возвращаться.

Я представила, как открываю дверь в квартиру. Я словно рак, которого вот-вот бросят в чан с кипящей водой. Если дверь в квартиру будет закрыта, мои несчастья навсегда останутся запечатанными там, внутри.

— Тогда просто сходи куда-нибудь и займись чем-то другим. Свежий воздух пойдет тебе на пользу, — предложила она. — Воспользуйся моим советом, хорошо? Я лицензированный социальный работник. А еще я мудрая.

Возможно, Сана была права. С тех пор как я поднялась наверх в «Дом Каллиопы», я оставалась в его утробе или в его лоне — дом Верены всегда навевал мне образы, связанные с женским телом, — но у двери солнечными волнами на этот пляж из красного песка накатывал огромный мир. Я не могла избегать его вечно.

Я втиснула стопы в потрепанные черные балетки и распахнула парадную дверь «Дома Каллиопы». Снаружи был свежий воздух, солнце и люди, которые пялились на меня. Мир не изменился, изменилась я.

Мимо пронесся автобус с изображением груди на борту.

Мне, может быть, и нужен был свежий воздух, но еще мне необходима была одежда. По Шестой авеню проезжало такси, и я остановила его. На Манхэттене в нескольких сетевых магазинах продавалась одежда моего размера, и я направила водителя к ближайшему. Внутри этого похожего на коробку магазинчика большинство толстых женщин выглядели хмурыми, но смирившимися с тем, что их сослали на этот аванпост мира моды. Я не хотела поддаваться их унынию, не хотела втягивать в себя их негативную энергию. Я сразу же прошла мимо вешалок с длинными черными платьями, этими обволакивающими черными саванами, которые я всегда носила подобно мантии-невидимке. Я не буду покупать много одежды. Я похудела в подземном убежище, но с тех пор ела без остановки; я понятия не имела, на сколько меня разнесет. Руби ловко обращалась со швейной машинкой, но даже она не умела творить чудеса.

По магазину ходила продавец-консультант, полная женщина с такими жидкими волосами, что они едва прикрывали кожу ее головы. На ней были очки в желтой оправе и короткое платье цвета авокадо, обнажавшее ее мускулистые коричневые ноги. На ногах у нее были растяжки, как будто чьи-то когти поцарапали плоть и оставили шрамы, но она и не пыталась скрыть их колготками. На ее сандалиях пестрели крошечные разноцветные бусинки. По женщине сразу было видно, что она в гармонии со своим телом.

— Можете мне помочь? — попросила я ее. — Я не знаю, с чего начать.

Отказавшись от длинных плащей дементоров, я совершенно растерялась. До Марло и Руби у меня никогда не было толстых друзей, не было примеров для подражания в одежде. Единственными толстыми женщинами, которых я знала, были «баптистки» и «худые дозорные», но они, как и я, ходили в бессменном черном и не покупали иной одежды. Они не рассматривали упитанность как постоянное состояние, независимо от того, как долго они были толстыми. Они просто делали вынужденную остановку в Толстом Городе по пути в Худой Мегаполис. Я знала, как они мыслят. Я была одной из них.

Продавщица по имени Дезире очень хотела мне помочь.

— Какой гардероб у вас дома? С чем нам работать?

— Ни с чем. У меня ничего нет. Я чистый лист. Tabula rasa[29].

Дезире пригласила меня в примерочную и стала предлагать наряды. Первым было красное с белыми вставками платье до колен, с поясом на талии. Сама бы я никогда не выбрала такое. Примерив его, я почему-то вспомнила о Джанин. Я провела, наверное, всего лишь двадцать минут в ее обществе, но спустя двенадцать лет образ этой ярко одетой изгнанницы из баптистской клиники возник в моей памяти; свет, заключенный в кинопленке.

Я пригласила Дезире в примерочную, и она встала рядом, обе мы смотрели на мое отражение в зеркале.

— Потрясающее платье. Вам очень идет, — сказала она.

Я не была так уверена. Я видела голые белые ноги, выпуклые колени, горбыли икр. Я никогда не выставляла это на обозрение. Все это было открыто, лишь когда я ходила по дому в ночнушке, но в ней меня никто не видел. Я могла бы носить колготки вместе с этим платьем, но это мало что изменило бы. Ноги-то все еще оставались, огромные и неустранимые.

— Я подумаю об этом, — сказала я Дезире.

Следующими она принесла мне разноцветные брюки на выбор. Без всяких там эластичных вставок. Не помню, когда я последний раз надевала одежду, которая не растягивается. Ткань этих брюк даже по-другому ощущалась кожей. Я почувствовала, что мое тело имеет границы. Я бы надела эти брюки с мешковатыми свитерами, которые можно было бы натянуть на живот, но Дезире принесла мне приталенные блузки — коралловую с деревянными пуговками и бирюзовую с пояском. Это были такие же яркие цвета, какие я покупала для Алисии, только теперь они предназначались Плам.

Дезире оставила меня одну в примерочной, и я смотрела на себя, оглядывала новый образ со всех сторон — брюки цвета хаки, коралловая блузка. Единственный раз, когда я одевалась подобным образом, был в те сумасшедшие делириозные дни свиданий вслепую. Я пыталась решить, нравится мне одежда или нет, не думая о том, что увидят другие люди, когда будут смотреть на меня. Алисия хотела их одобрения, но Плам — нет.

В голове моей обитала призрачная женщина, с которой я постоянно сравнивала себя, и мне пришлось собрать все силы, чтобы выгнать ее из примерочной. И из головы. Когда она ушла, я взглянула на свое тело: тело, которое поддерживало во мне жизнь почти тридцать лет без каких-либо серьезных проблем со здоровьем, тело, которое несло меня туда, куда мне нужно было идти, тело, которое защищало меня. Я никогда не ценила и не любила тело, которое так много сделало для меня. Мое тело было моим злейшим врагом, я воспринимала его как клетку, которая не позволяет настоящей мне вырваться наружу. Но оно не было тюрьмой. Тело принадлежало мне. Тело было мной. «Это моя настоящая жизнь, я уже живу ей». Я сняла одежду и стояла голой перед зеркалами, поворачиваясь так и сяк. Я была круглой, пухленькой, милой. Раньше я не видела себя такой. Горошины, жемчуг, ягоды, сливы…

Я сказала Дезире, что возьму красное платье, брюки и блузки. На полках я заприметила юбку со сборками цвета золотистых пшеничных колосьев, которая мне безумно понравилась, и я взяла ее вместе с еще тремя платьями до колен — темно-коричневым с фиолетовыми звездочками, изумрудным и белым, подол и вырез которого были расшиты ярко-красными маками. Я купила и другие необходимые вещи: колготки и нижнее белье, спортивные штаны и футболки, чтобы носить по дому. Я также порадовала себя новой сумкой.

Дезире пробила мои покупки, и я поняла, что набрала больше, чем планировала, учитывая мое постоянно раздувающееся, как воздушный шарик, тело. Но решила, что это не имеет значения. У Алисии был свой гардероб с модной одеждой, и Плам его тоже заслужила. Тем не менее, пока я наблюдала, как Дезире аккуратно складывает мою новую яркую одежду в пакеты, я боялась, что растеряю свою храбрость, как только выйду из магазина. Боялась, что так и не решусь никогда надеть обновки. После оплаты я отправилась в примерочную и надела красное платье с белыми вставками и красные колготки. Бежевую тунику и черные леггинсы я без всякого сожаления выбросила в мусорное ведро.

Сначала, когда я вышла на улицу со всеми пакетами, мне показалось, что я опять оказалась в одном из своих старых кошмаров: я обнаженная стою на публике, незащищенная, открытая для презрительного взгляда каждого. Люди пялились на меня. Но, если так подумать, люди всегда пялились на меня. Значения не имело, во что я была одета.

Мимо пронесся автобус с изображением груди на борту.

Я невольно распрямила спину и зашагала, гордо вскинув голову. Я практически желала, чтобы кто-нибудь мне что-нибудь сказал. Люди всегда оскорбляли меня, называли жирной коровой, но больше это не могло меня обидеть. Да, я была толстой, но больше не видела в этом ничего плохого; то оружие, которое всегда использовали против меня, потеряло силу.

Я шла по улице в яркой, красочной одежде и не собиралась ни перед кем извиняться за полноту. Красное платье воскресило во мне дух неповиновения. Впервые мне было плевать на то, сколько места я занимаю.

После всех этих прогулок и покупок я проголодалась. Зашла в закусочную на Двадцать третьей улице и заказала денверский омлет с картофельными оладьями. Прикончив омлет, поняла, что совсем не наелась, и заказала сэндвич на гриле с сыром и двойную порцию картошки фри. Две молодые девчонки напротив бросали на меня взгляды, шептались и смеялись. Я знала, что они смеются надо мной, над тем, как я едва помещаюсь за столом, над тем, как я держу сэндвич пухлыми пальцами и над моим красным платьем. Я была опьянена радостью от покупки новой яркой одежды, а эти девчонки хотели разрушить мое счастье. Как они смеют?! Резинка гнева, будучи натянутой столько лет, наконец, лопнула. Я хотела протянуть руку, оторвать девчонкам головы и повесить на люстру в своей спальне в «Доме Каллиопы», вместе с головой Барби от Саны и Руби.

— На что вы, мать вашу, пялитесь? — громко сказала я, мои губы были масляными от зажаренного хлеба. Мой гнев удивил меня саму. Слова вылетели из моего рта, минуя фильтр, который сдерживал их столько лет.

Девчонки не ответили и отвернулись, зато другие посетители повернулись в сторону. Официант направился к нам и встал между моим столом и столиком девчонок.

— Что-то не так? — спросил он покровительственным голосом.

— Все так. Принесите мне, пожалуйста, кусок торта безе с лимонным кремом, — сказала я.

Пока ждала торт, я уставилась на девушек. Я следила за каждым их движением и посмеивалась, не громко, но достаточно, чтобы девчонки услышали. Я не сводила с них глаз минут десять. Они избегали смотреть в мою сторону и даже пытались делать вид, что им все равно, но, в отличие от меня, они не знали, каково это — находиться под постоянным наблюдением. Наконец, они расплатились, схватили сумки и свалили из закусочной.

Принесли пирог, и пока я смаковала каждый кусочек, гнев улетучивался. Когда официант принес счет, я открыла рюкзак, чтобы достать бумажник, и заметила, как из внутреннего кармана выскользнула какая-то бумажка. Это был чек на двадцать тысяч долларов. Я положила его в карман на хранение и совершенно забыла о нем.

Я заметила подпись Верены в верхней части чека. Я могла бы создать свой счет и положить эти деньги на хранение в банк, но что-то меня останавливало. Я имела полное право на эти деньги, в конце концов, я выполнила все задания «Новой программы баптисток», но Верена сказала, ее программа полностью преобразит меня. Она обещала. Но после всех взлетов и падений я все еще не была до конца уверена — полностью ли я преобразилась?

Я прошла пару кварталов. В витринах бутиков я видела полную женщину в ярко-красном платье и не узнавала в ней себя.

Мимо пронесся автобус с изображением груди на борту.

На углу я заметила обувной магазин и решила заменить потрепанные черные балетки. Я просмотрела все туфли на каблуках, кроссовки и слипоны. Но там не было ничего, чего мне и вправду бы хотелось примерить. Но потом, в глубине магазина, я увидела ботинки, множество разных, от отороченных цветным искусственным мехом до прорезиненных на шпильках. В углу притаилась пара черных армейских ботинок — с тяжелой подошвой и на шнурках. Продавец лениво прислонился к стене неподалеку; я сказала ему, что хочу примерить черные ботинки.

— Это мужские ботинки, — сказал он и, не сдвинувшись с места, рукой указал на женские эквиваленты: тонкие и высокие, с узким каблучком. Эти ботинки были недостаточно широки для моих икр, да и они меня совсем не интересовали.

— Нет, спасибо, я хочу примерить мужскую пару.

Он неохотно принес остальные размеры, и я нашла для себя идеальную пару. Я зашнуровала ботинки и завязала шнурки, скорее узлом, чем бантиком.

— Ну? — спросил он.

Я все еще рассматривала ноги в зеркале под разными углами, не могла привыкнуть к такому отражению, но сочетанию ярко-красных колготок и черных армейских ботинок невозможно было сопротивляться.

— Это именно тот образ, который я хотела.

— Образ, это точно, — кивнул продавец.

Я протянула ему черные балетки и попросила выбросить. Выйдя на тротуар, я специально потопала новыми ботинками, чувствуя, как волны радости пробегают по всему телу. Я почти что ликовала. В таких ботинках и моя походка стала более уверенной. Хотя я вряд ли растоптала бы кого-нибудь, теперь я знала, что смогу.

Пройдя пару кварталов, я нашла скамейку, пустующую и манящую, и села на нее, благодарная за возможность поставить куда-то свои многочисленные пакеты и сумки. Я вытянула ноги перед собой, все еще любуясь моими новыми ботинками, и думала о том, что бы сегодня такое приготовить на обед. Может, стоит заскочить на рынок по дороге в «Дом Каллиопы»? Автобус резко остановился перед скамейкой на красный свет, словно нетерпеливое животное. Я снова увидела изображение грудей, которое то и дело мелькало везде целый день. Его невозможно было избежать. Это была реклама V******** S*****, известной сети женского нижнего белья. Марло посвятила V******** S***** целую главу в своей «Теории сексуальности», назвав ее «Костлявилль». На рекламе модель лежала на кровати в полупрозрачном сиреневом пеньюаре, и грудь ее выскальзывала из лифа. Каждая сиська больше, чем моя голова.

Автобус отъехал, забрав груди с собой. После того как мимо скамейки проехали еще несколько машин, я увидела посреди улицы молодого человека, который направлялся в мою сторону. Лет ему на вид было восемнадцать-девятнадцать, он был поразительно худым, в джинсах и черной шляпе-котелке. Именно котелок и привлек мое внимание вначале, но когда парень подошел ближе, я разглядела изображение на его лавандовой футболке: фотография девушки — черные волосы, глаза со стрелками.

Это лицо я узнала бы из тысячи.

Парень заметил, что я пялюсь на его футболку.

— Нравится? — спросил он и оттянул ее там, где должны были находиться соски.

— Но как… почему она на твоей футболке?

— Такие продают в Ист-Виллидж. Купи себе одну. — И он зашагал дальше по тротуару. — Ну, бывай, сестренка, — бросил он мне через плечо.

Я смотрела, как он уходит прочь в своей лавандовой футболке, и удивлялась тому, как это девушку, которая следила за мной в кофейне, теперь печатают на футболках, будто Че Гевару. Всего за несколько недель Лита стала символом восстания и иконой стиля. Она была лицом нового движения.

Вскоре появились и другие лица.

* * *

Летчик Томпкинс

Во время разворачивания военных действий в Афганистане капитан ВВС США Мисси Томпкинс ликвидировала более двухсот вражеских боевиков. Она вернулась домой с действительной службы, чтобы жить с матерью в Рено. Мисси отказывалась обсуждать с мамой опыт на войне или говорить о людях, которых она убила. Мисси держала свои чувства в себе.

Дочь, вернувшаяся с войны, была не той дочерью, какую помнила миссис Томпкинс. Новая Мисси была замкнутой, ушедшей в себя. Она почти не разговаривала, спала большую часть дня и сидела за кухонным столом по ночам с бутылкой «Джек Дэниелс» — курила самокрутки и выпивала. Мисси больше не заботила ее внешность: русые волосы засалились, кожа покрылась прыщами, которые женщина и не пыталась скрывать. Иногда она выходила ночью на парковку их жилого комплекса и совершала поздние ночные звонки, сидя на полоске травы возле мусорных баков, чтобы мать не слышала, о чем та разговаривает. Бывало, Мисси исчезала на несколько дней, не предупредив. Всякий раз, когда миссис Томпкинс пыталась поговорить с ней, Мисси бросала: «Ты не поймешь».

Однажды Мисси вышла за табаком и не вернулась. Несколько дней миссис Томпкинс возвращалась домой после смены в стейк-хаусе «Серебряный доллар» в надежде застать дочь за кухонным столом в пропахшей табаком кухне — какое желанное зрелище было бы на этот раз. Прошла неделя, и миссис Томпкинс подумывала позвонить в полицию, но Мисси была взрослой женщиной, которая могла уходить куда вздумается, не отчитываясь перед матерью. Вместо того чтобы позвонить в полицию, миссис Томпкинс обыскала спальню дочери, где она нашла записку. Мисси оставила ее в любимой шкатулке для украшений, которая была у нее с детства. Она написала, что любит мать и страну, а затем призналась, что именно она управляла тем самолетом, который сбросил «грязную дюжину в пустыню».

Мать Мисси не следила за текущими событиями в стране и мире, но новости об убийствах дошли и до таблоидов, которые она листала в аптеке во время обеденного перерыва на работе. В записке Мисси просила мать смириться с этой правдой, а затем, как только она будет готова, отправить редакторам в Los Angeles Times, чтобы ее опубликовали.

Миссис Томпкинс не знала, где сейчас ее дочь, но чувствовала, что больше они никогда не увидятся. Она решила сжечь записку, поднесла ее к пламени — уголок тут же обуглился и начал сворачиваться в трубочку, — но потом резко вытащила из огня. Она снова прочитала то, что написала Мисси, и решила, что эти слова принадлежат не ей одной. Она не понимала, что имела в виду Мисси, но ее девочка была на войне, и люди должны уважать то, что Мисси хотела сказать. Это было непростое решение. Миссис Томпкинс отправила записку в газету, где та вскоре была напечатана на первой полосе.

«Дженнифер попросила меня помочь ей, и я не жалею о том, что сделала, — писала Мисси. — Это другая война, не официальная, но кто решает, какая война легитимна? Бывают ли справедливые войны?»

* * *

Эффект Дженнифер

Дженнифер уже была национальной одержимостью, но после публикации записки Мисси Томпкинс она стала национальным безумием.

ПРОПАВШИЙ ПИЛОТ ВВС: «ЭТО ВОЙНА»

Федеральные правоохранительные органы спикировали на жилой комплекс матери летчицы в Рино подобно военным самолетам. Миссис Томпкинс допрашивали о дочери несколько дней, практически лишая женщину еды и сна. Вместе с братом Мисси она появилась на пресс-конференции по национальному телевидению с агентами ФБР, военными и членами Конгресса, призывая Мисси сдаться.

Сразу после пресс-конференции Шэрил Крейн-Мерфи обратилась к своему гостю, отставному военному генералу, и спросила его, не считает ли он странным, что Мисси Томпкинс оставила подобную записку и захотела, чтобы ее опубликовали: «Зачем «транслировать» свою вину на всю страну? Простите мне ходячее выражение, генерал, но разве эта записка не большие жирные «Эн», «А», «Х» для военных?»

Генерал впился ногтями в подлокотники кресла, будто сдерживая себя от выпадов в камеру.

— Мы не для того готовим женщин к бою, чтобы, вернувшись домой, они использовали эти навыки против нас, — выпалил он, совершенно забыв, какой был вопрос.

— Может быть, Дженнифер тоже военнослужащая? — спросила Шэрил Крейн-Мерфи. Упоминание Мисси Томпкинс некой «Дженнифер» в записке поддерживало теорию о том, что Дженнифер была реально существующей женщиной, которая командует другими.

Генерала настолько разгневало это предположение, что он повернулся к камере и выплюнул:

— Мы не знаем, кто ты, Дженнифер, но мы найдем тебя и надерем задницу.

Жизнь Мисси Томпкинс была рассмотрена, словно под микроскопом; не было ни одного момента, который бы не вынесли и не размусолили в СМИ: начиная с ее детства в Рино до зачисления в Академию военно-воздушных сил, вплоть до всех ее лет военной службы в качестве летчика-истребителя. Следователям не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что Мисси Томпкинс провела школьные годы в Южной Калифорнии, где она жила с отцом, и что она ходила в школу вместе с Соледад Аялой.

— Интрига нарастает, — сказала Шэрил Крейн-Мерфи. — Лита Альбридж связана с Соледад Аялой, матерью бедняжки Люс, а теперь и Мисси Томпкинс тоже связана с Соледад.

Соледад якобы находилась в Мехико, гостила у больной тети, но полиция обнаружила, что у нее и тети-то нет. Они искали Соледад, чтобы расспросить о событиях, разворачивающихся в США, но женщина, казалось, исчезла с лица земли.

Глава ФБР выступил на телевидении на «ежедневном Дженнифер-брифинге» (СМИ окрестили): «Мы выдали ордер на арест капитана ВВС Томпкинс, а также ордер на задержание ключевого свидетеля медицинского специалиста сухопутных войск Соледад Аялы, — сообщил он. — Мы активно пытаемся установить личность преступницы, известной как «Дженнифер», если такой человек существует. Если это так, то она является частью большой преступной сети, которая, как нам представляется, включает в себя по крайней мере одну военнослужащую Вооруженных сил США, возможно, больше».

На «Шоу Нолы и Недры» Нола Ларсон-Кинг прокомментировала это: «Очевидно, у нас теперь есть женская террористическая организация с кем-то по имени Дженнифер в качестве лидера».

— Не могу спокойно называть женщин-военнослужащих наших вооруженных сил террористками, — не согласилась с коллегой Недра Фельдстайн-Дилейни.

— Тогда как бы ты их назвала? — возразила Нола Ларсон-Кинг.

Три дня спустя редакция Los Angeles Times получила кое-что новое — письмо, содержащее «Черный список хуев», подписанное Дженнифер. На конверте была почтовая марка из Феникса, больше ничего.

В список вошли имена ста мужчин, чьи пенисы, как говорилось в письме, «не должны оказаться внутри какой-либо женщины». Редакторы понятия не имели, настоящее ли это письмо, подражание или чей-то розыгрыш, но они все равно опубликовали список имен. Все, что было связано с Дженнифер, было горячей новостью и повышало рейтинги.

Один из указанных в письме «членов» принадлежал сенатору Крейгу Беллами («Республиканская партия Миссисипи»), адвокату по борьбе с абортами, который находился под следствием в подозрении за то, что он заставил тайную любовницу сделать аборт, а затем шантажировал ее, чтобы скрыть это. После того как репортер сообщил миссис Беллами об имени ее мужа в «Черном списке хуев», жена сенатора испугалась и согласилась появиться в эфире «Доброе утро, Америка».

— У нас с Крейгом не бывает интимной близости, — сказала она, глядя прямо в камеру. — В последний раз, когда мы занимались сексом, был зачат наш сын Крейг-младший. Сейчас ему тридцать.

Другим именем в списке было имя Тодда Райта, продюсера серии популярных видеороликов, в которых пьяных девочек на вечеринках принуждали на спор обнажать грудь, снимать трусики и целоваться с другими девочками. Столкнувшись со съемочной группой Си-эн-эн возле своего дома, девушка Райта выдала: «Я не собираюсь прекращать [*пип*]аться с Тоддом лишь потому, что какая-то [*пип*]ная сучка по имени Дженнифер мне так сказала. [*Пип*]ер ее». На следующее утро девушка Тодда Райта подорвалась, когда заводила свою машину.

В ответ на это Тодд Райт, который вовсе не казался убитым горем из-за смерти подруги, сказал: «Дженнифер может отсосать у меня». Его тело было найдено тремя днями позже под пирсом Санта-Моники. Тодда задушили, отрубили ему член и засунули ему в рот.

После убийств Тодда Райта и его подруги глава ФБР вновь появился на телевидении. Он прошелся по всей презентации PowerPoint с девяноста девятью слайдами, по одному на каждого из живых мужчин в «Черном списке хуев». На каждом слайде была фотография человека, род его занятий и место жительства. Среди имен: профессиональные спортсмены, руководители крупнейших компаний, мировые лидеры, Стэнли Остен и члены Конгресса США, которые проголосовали против права на аборт для женщин.

— Мы со всей серьезностью относимся к этой угрозе, — сообщил глава ФБР. — Хотя мы не потворствуем террористам, я настоятельно призываю женщин не заниматься сексом ни с одним из мужчин в этом списке. Не встречаться с ними, не видеться с ними, даже не разговаривать. Для вашей же безопасности.

Дочь сенатора Беллами попросила мать повести ее к алтарю на своей свадьбе на всякий случай.

По мере того как поиски той самой «Дженнифер» усилились, многие женщины по имени Дженнифер начали жаловаться, что они подвергаются нападкам. Владелица свадебного салона «Дженнифер» в Айдахо-Фолс появилась в студии Шэрил Крейн-Мерфи с заявлением: «Вчера кто-то разбил окно в моем салоне камнем с запиской, в которой говорилось: «Ты — лесбиянка, ненавидящая мужиков». Служащая полиции Дженнифер Леони из крошечного городка Колдуэлл в штате Делавэр поделилась, что кто-то написал «ЛЕСБО» на двери ее гаража.

— Я замечаю тенденцию с лесбийскими оскорблениями, — сказала Шэрил Крейн-Мерфи, качая головой. — Если бы я была мелким вандалом, я бы писала «террористка», хотя, возможно, «лесбиянка» в наше время — более гнусное оскорбление.

Глава ФБР снова выступил на телевидении:

— Маловероятно, что существует тайный лидер террористов по имени Дженнифер. Я призываю людей оставаться спокойными и рассудительными. Нельзя позволить, чтобы все честные американки по имени Дженнифер попали под подозрение. Между тысяча девятьсот семидесятым и тысяча девятьсот восемьдесят четвертым годами каждую третью девочку в нашей стране называли Дженнифер. Это одно из самых популярных имен. В США проживают более миллиона Дженнифер. Дженнифер — одно из самых распространенных женских имен. Дженнифер — это наши дочери, сестры, матери и жены. Дженнифер повсюду.

— Если Дженнифер повсюду, если Дженнифер среди нас, как нам тогда оставаться спокойными и рассудительными? — спросила Шэрил Крейн-Мерфи.

Вскоре то, что СМИ окрестили «эффектом Дженнифер», начало распространяться по стране.

В престижном университете Коннектикута новобранцы братства с кучей греческих букв в названии совершили парадный марш возле женских общежитий, скандируя: «Нет» значит «да», «да» значит «анал»!» В предыдущие годы такой пример «неподобающего поведения» обсуждался дисциплинарным комитетом — старичками в твиде, которые собирались в конференц-зале за чайком и кофе. Но в этот раз студентки решили взяться за дело сами. Всем скопом они покинули общежития и двинулись к зданию братства. Они закидали его камнями, разбили окна и подожгли. К утру ничего не осталось, кроме обугленных руин.

В студию Шэрил Крейн-Мерфи пришла одна из девушек, участвовавшая в этом: «Когда я услышала, как ребята из братства скандируют свою ересь, я подумала: «Что бы сделала Дженнифер?» Тогда я схватила клюшку для лакросса и пошла кого-нибудь отдубасить». Шэрил объяснила, что студентки добавили имена членов братства в свой собственный «Черный список хуев» — практика, которую быстро переняли женские группы в других кампусах.

«Эффект Дженнифер» не сбавлял скорости, наоборот, разросся до невероятных масштабов. Многих женщин уличили в насилии и гражданском неповиновении. Мужчины приняли меры предосторожности. «Плохой мальчик» — вокалист самой популярной рок-группы Америки лихо щеголял татушкой на бицепсе — русалкой с обнаженными грудями; мультяшные груди мифического существа походили на два круглых кексика с ярко-красными вишенками на верхушке. Перед фотосессией для обложки музыкального журнала Rolling Stone гример замазал русалке грудь, «нарядив» сирену в скромную блузку с длинными рукавами, которая ничем не выделялась бы из каталога J. Crew[30]. Рокер не протестовал и не закатил истерики. Меньше всего на свете ему хотелось стать обедом для хищников в невадской пустыне.

На «Шоу Нолы и Недры» Нола Ларсон-Кинг сказала: «Я тут думала о твоих словах, Недра. Знаешь, я с тобой согласна. Это не терроризм и не женский терроризм. Хочешь узнать, что я об этом думаю?»

— Умираю от любопытства, — кивнула Недра Фельдстайн-Дилейни.

— Я думаю, это ответ терроризму. С самого нашего детства, когда мы еще совсем маленькие девчушки, нас пугают «плохим дядей», который может нас забрать. Мы становимся старше и боимся быть изнасилованными, оскорбленными и даже убитыми «плохим дядей», но проблема в том, что мы не можем отличить плохих мужчин от хороших, мы должны опасаться их всех. Нам говорят не выходить из дома поздно ночью, не одеваться определенным образом, не разговаривать с незнакомцами мужского пола, ни в коем случае не ставить себя выше мужчин. Мы ходим на занятия самообороны, запираем двери, носим с собой перцовые баллончики и свистки. Страх перед мужчинами укоренился в нас с детства. Разве это не форма терроризма?

— Ради всего святого, Нола. За такие слова нас обеих уволят, — запричитала Недра Фельдстайн-Дилейни.

* * *

Поиски Дженнифер и ее когорты продолжались. К сентябрю продажи «Теории сексуальности» резко выросли, и многие новостные организации попросили Марло выступить в качестве психоаналитика в ситуациях с Дженнифер. Верену тоже об этом просили, особенно японские СМИ, так как документальный фильм о Юлайле, «Второе рождение», стал в Стране восходящего солнца настоящим хитом, но Верена отказалась. Сказала, Дженнифер лишь отвлекает от настоящей работы.

Между интервью в газетах и эфирами на радиостанциях Марло начала писать новую книгу под названием «Эффект Дженнифер». По всей кухне разносилось ее яростное клацанье по клавишам, когда я заканчивала утреннюю выпечку. Я завернула в специальную бумагу пирожные и кексы, затем отсортировала груду газет и журналов, что заполонили весь стол. «Литу Альбридж видели в Монтане?» — гласил заголовок статьи на первой полосе известного таблоида. Я едва обращала внимание на все эти истории. Где бы ни была Лита, она точно не скрывалась в торговых центрах и фастфуд-кафешках, где ее обычно «видели». В этом я была уверена.

Общаясь с Марло и другими женщинами, занимавшимися проектами, я начала мечтать и о собственном, помимо готовки (и поедания приготовленной еды), записей в красном блокноте и одержимости Дженнифер. Марло была так поглощена работой, что не ответила, когда я попыталась завязать разговор, поэтому я вымыла посуду и решила выйти погулять.

Каждый день я заставляла себя ненадолго выходить на улицу. И каждый раз я сталкивалась с людьми, которые глазели на меня. Именно так, как я не люблю, или отпускали какие-нибудь грубости. Я усовершенствовала свой злобный взгляд и любимый ответ: «На что вы, мать вашу, пялитесь?», который иногда превращался в «Какого хрена пялитесь?!». Я начала с нетерпением ждать этих столкновений. Людей поражало то, что я им отвечаю, но они не продолжали перепалку и не пытались меня ударить, как тот парень в метро. Действительно ли я хотела драки? После стольких трусливых лет, когда я боялась пикнуть в их сторону, я свернулась в кольцо подобно змее.

Я зашагала к автобусной остановке, жуя свежевыпеченные «дамские пальчики» (я прихватила с собой печенье из кухни), сахарные крупинки посыпались на лиф моего платья.

— Посмотри на эту большую тетю! — выдала проходящая мимо маленькая девочка, показывая на меня пальцем. Малышка держала за руку маму или няню; женщина покраснела и собралась что-то сказать, но я заговорила первой.

— Да, посмотрите на меня, — сказала я, отправляя в рот последний кусочек печенья и смахивая крошки с рук. — Разве я не прекрасна?

До Мидтауна я доехала на автобусе, затем прошла пешком пару кварталов. Сквозь лес зданий я посмотрела наверх и увидела часть хромированного ствола мирового древа Остен-тауэр: Китти была наверху, в кроне, Джулия — глубоко в корнях.

На улице для меня было еще одно знакомое зрелище — изображение модели в сиреневом пеньюаре, грудь которой проплывала по всему городу на боках автобусов. На здании одного из самых крупных в городе фирменных магазинов V******** S***** висел плакат этой женщины высотой в два этажа, сиськи — размером с автомобильные покрышки. Если бы у меня было могущество Дженнифер, я бы потребовала убрать эти плакаты и рекламу. На них я натыкалась повсюду. Они были словно листовки, раздаваемые населению во время войны. Чудовищная пропаганда.

Когда толпы пешеходов поредели, я увидела себя в витрине магазина поверх коленей модели в сиреневом пеньюаре. Я улыбнулась своему отражению, которое вскоре вновь сменилось тенями проходящих мимо людей. Независимо от того, насколько большой была толпа, женщина в пеньюаре видна всегда, ее огромные груди захватывали Манхэттен. Впервые я увидела ее в тот день, когда увидела и лицо Литы на футболке: две женщины, два разных послания. Я никогда не смогу стать такой, как женщина в пеньюаре — да мне больше и не хотелось, — но, возможно, я могла стать такой, как Лита.

Баптистка не боится стать преступницей.

Я зашла в аптеку, чтобы купить снаряжение и набраться храбрости. Затем беспечной походкой вошла в V******** S*****, стараясь казаться беззаботной. Размеры в «Костлявилле» и вправду были на малышек ossa ac cutis[31], поэтому, когда я зашла в магазин, многие посетители и продавцы удивленно приподняли брови. «Одна из этих вещей не похожа на другие!» — как сказали бы персонажи «Улицы Сезам». Бойкая энергичная продавщица тут же подскочила ко мне, оглядывая с головы до пят.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — любезно улыбнулась она.

— Я хочу сделать подарок для человека… нормального размера. Надеюсь, вы не возражаете, что я пришла сюда.

— Нисколько. Я здесь, чтобы помочь, — все так же лыбясь, ответила она, умело распознав мой сарказм и пытаясь скрыть свой.

И меня оставили одну бродить по магазину мимо рекламных плакатов с бразильянками и скандинавскими красавицами в нижнем белье. Я делала вид, что просматриваю товары, а сама украдкой скидывала их себе в сумочку, пользуясь телом как огромной ширмой. Щитом. Все получилось как-то неожиданно легко. Сложнее было удалить противокражные магнитки. Для этого мне нужно было оказаться в примерочной, а у меня не было причин туда идти. Даже широкие халаты здесь вряд ли подошли бы мне, несексуальной женщине.

И хотя я сказала, что делаю покупку для другого человека, я заприметила в глубине магазина стенд с бижутерией, шарфиками, сумочками и другими безразмерными вещами; я могла притвориться, что они для меня. Я выбрала несколько аксессуаров, которые могли бы подойти к моему платью, и спросила у продавщицы разрешения примерить их, чтобы посмотреть, как они смотрятся. Она не заметила ничего подозрительного; люди редко подозревали меня.

В примерочной я срезала с белья магнитки в форме летающих тарелок ножницами, которые приобрела в аптеке. Ножницы были недостаточно острыми, поэтому я портила нежную ткань дорогущего белья, чего ни в коем случае не стала бы делать среднестатистическая воровка. Но я не собиралась носить это белье. Я вообще не представляла, что буду с ним делать. Но воровать было приятно. Плохо, но так приятно.

Я приготовилась к немелодичному звону сигнализации, когда выходила из магазина с краденым бельишком в сумочке, или к тому, что скучающий охранник железной хваткой стиснет мой локоть, но ничего не произошло. Это был самый безрассудный поступок, который я когда-либо совершала в жизни, и хотя лицо мое вряд ли будут печатать на футболках, по коже у меня бегали мурашки. И это дало мне ощущение блаженства и неопределенности.

Дома я закинула сиреневый пеньюар и остальную «контрабанду» в шкаф. «Каллиопа родилась в этой комнате. Январь 1973 года».

— Ну и что ты будешь делать со всем эти бельем? — спросила меня Сана, когда поднялась наверх, чтобы поболтать, и застала с кучей испорченного дорогущего тряпья. Я призналась, что украла белье. Сана явно не одобрила мой поступок, но отчитывать не стала.

— Приберегу для особого случая, — ответила я.

— Ждешь принца на белом коне?

— Я уже встретила принца, я тебе не рассказывала? На станции метро. Он ударил меня по лицу.

Всю оставшуюся неделю я жила словно заведенная куколка в механическом театре. Одно и то же каждый день. Утром я просыпалась под звуки «музыки» и готовила на всех завтрак. После того как все обитательницы и гостьи «Дома Каллиопы» освобождали кухню, я проводила там еще несколько часов: убиралась, пекла всякие вкусности в одной ночной рубашке и слушала новости по радио: не скажут ли чего про Литу? И пока я заедала свое волнение пирожными, кексами, печеньями и всем остальным, что готовила, я звонила матери. Ей хотелось обсудить со мной книгу Верены: она буквально заваливала меня вопросами о жизни в «Доме Каллиопы» и моих новых друзьях, а также радовалась тому, что я наконец вырвалась из Бруклина. Когда я заканчивала печь (и есть!), я выкладывала оставшуюся выпечку на подносы и тарелки для других женщин, принимала душ, надевала новую одежду (с каждый днем мне было в ней все уютнее) и отправлялась в одну из фирменных точек V******** S*****.

На четвертый день, когда спускалась по лестнице в алый коридор, я остановилась на полпути — убедиться, что не забыла положить в сумку ножницы. Тогда-то я и услышала звук разбитого стекла и следующий за ним визг шин. Я испугалась, что бомба в здании Фонда Бесси Кантор все-таки взорвалась и теперь я, словно в замедленной съемке в кино, испытываю последствия взрыва. Но пока я стояла, будто приросшая к месту, поняла, что огненный шар вовсе не собирается прорываться сквозь стены.

Я вошла в гостиную и наклонилась, чтобы подобрать предмет, разбивший нам окно, — обыкновенный кирпич с обернутым вокруг него листком бумаги. На одной стороне записки жуткими печатными буквами было написано: «УМРИ, СУЧКА», а с другой — «ЮЛАЙЛА НАВСЕГДА».

— Что происходит? — спросила Верена, входя в гостиную. Она забрала у меня из рук кирпич, увидела надпись, нахмурилась, но совсем не удивилась.

— Такое иногда случается, — прокомментировала она. — Бывшие баптистки. Все еще ненавидят меня.

Она протянула мне кирпич, попросила снять резинку и сохранить листок бумаги.

— Если бы вместо «УМ» они написали «Ж», получилось бы «ЖРИ, СУЧКА», — вставила я. — Было бы куда умнее.

Верена не засмеялась. Она взяла метлу и совок и начала подметать осколки стекла. Я сняла бумагу с кирпича и расплющила ее на журнальном столике. Я решила было отнести кирпич на задний двор, но когда Верена отвернулась, сунула его в сумку. Кирпич приятно тяготил ее.

Я вышла из дома, немного потрясенная произошедшим, но с твердым решением осуществить план. За последние дни я побывала во многих магазинах V******** S***** и возвращалась оттуда с украденными товарами. Сегодня я решила пойти дальше — в фирменный магазин в торговом центре в Квинсе. Оказавшись в торговом центре, я первым делом зашла в дамскую комнату; было логично сходить в туалет сейчас на случай, если меня поймают. Но меня не поймали, и когда я вышла из торгового центра с краденым бельем в сумке, в этой самой сумке завибрировал телефон. Номер было знакомым, но я не могла вспомнить, кому он принадлежит.

— Мисс Кеттл? Это Дебора из офиса доктора Ширера. Мы не получали от вас вестей несколько месяцев. Близится день операции. Мы можем ожидать вас на приеме?

Я остановилась прямо посреди двойных дверей. Другие покупатели не могли войти и выйти из-за меня, но я не двигалась с места.

— Алло? Мисс Кеттл?

Я выключила телефон. Нежеланный звонок прервал мою идеальную поездку в торговый центр, будто огромная рука из прошлого тянулась ко мне и хотела схватить в железные тиски.

* * *

Я должна была бы сказать, что мне больше не нужна операция, но почему-то промолчала. Не сказала вообще ничего. Большую часть следующего дня я пыталась распутать сумятицу в мыслях, записывая их в красный блокнот. Убить ли худышку внутри меня, идеальную женщину, тень мою? Но если я убью ее, правда ли она покинет меня? И как я узнаю, что она ушла навсегда?

Я решила выйти из дома и отправиться в какую-нибудь кафешку, сидеть и писать там, как в старые, может, не такие уж и добрые времена. Я заглянула в кабинет Саны и спросила ее, не хочет ли она присоединиться.

— Да, мне и вправду скоро понадобится перерыв на кофе. — Она сидела на краешке своего стола, закинув ногу на ногу, и кивнула мне. На ней были джинсы и топ без рукавов темно-синего цвета с принтом из океанских волн, волосы были собраны в ее привычный конский хвостик. Освободиться Сана могла только через полчаса, поэтому я пошла без нее, она обещала прийти, как только закончит дела. Поскольку в красном блокноте оставалось всего несколько страниц, я взяла с собой и ноутбук.

В кафешке «День и ночь» я устроилась за столиком у окна и заказала лимонад и брауни мокко. Я пролистала в блокноте странички, которые исписала в течение недели, — небрежные синие завитушки Литы сменились моей аккуратной плавной черной вязью. Я была рада, что взяла с собой ноутбук — пришло время навести хоть какой-то порядок в записях. Когда я работала на Китти, проводя все дни за ноутбуком в кофейне Кармен, я хотела писать статьи и эссе, но, может быть, сейчас я способна на что-то большее. Мне еще было о чем рассказать, несмотря на путающиеся мысли.

Иконка почтового ящика «Привет, Китти» все еще находилась на рабочем столе ноутбука. Я так и не удалила ее, поэтому щелкнула на нее сейчас, чтобы перетащить в корзину. Но почта вдруг открылась, да так внезапно и неожиданно, будто меня ослепила вспышка фотоаппарата, я невольно прикрыла рукой глаза. Когда же я решилась посмотреть на экран, то увидела, что пятнадцать новых сообщений все же успели просочиться в ящик до того, как эту маленькую шлюпку спустили с огромного корабля «Остен Медиа» несколько месяцев назад. Судя по тому, что ящик отключили, Китти так пока и не нашла никого на мое место. Эти несчастные пятнадцать «девочек» томились в почтовом ящике, их безмолвные крики никто не слышал. Ради забавы я открыла одно письмо: «Привет, Китти. Мой парень говорит, у меня жир на лобке. Как мне…»

— Хэй, леди! — окликнул меня знакомый голос. Сана пришла вовремя, чтобы спасти меня. На ее оклик повернулись головы из всех уголков кафешки, но Сана не боялась привлекать к себе внимание — она знала, что люди все равно будут пялиться на ее обожженное лицо. Я отодвинула ноутбук в сторону и уже прикончила пирожное и выпила весь лимонад, поэтому Сана пошла сразу же к прилавку и вернулась через несколько минут с колой и тарелкой мягких миндальных печений с полосочками из шоколадной глазури на верхушке.

— Ну какие планы на сегодня у нашей Сахарной сливки? — спросила она, открывая баночку колы. Серебряные браслеты Саны съехали с руки на запястье и звонко звякнули о баночку. — Опять белье?

— Не сегодня.

— Это хорошо. А то, сдается мне, однажды придется платить за тебя залог и вытаскивать из тюрьмы. Ты ведь это понимаешь?

— Меня не поймают. Я тихая, как рыбка, быстрая, как мышка.

Она улыбнулась, но сказала:

— А если серьезно, мне стоит за тебя волноваться? Как твоя подруга и дипломированный социальный работник, я обязана спросить. По закону.

— Мне просто нравится делать это, — ответила я, пожимая плечами. Больше она не стала спрашивать. Я не рассказала ей о других вещах, которые делала в последнее время: о том, как выругалась на женщину с ковриком для йоги в супермаркете за то, что она громко фыркнула, увидев содержимое моей продуктовой корзины, и о том, как сунула в сумку кирпич, брошенный в окно «Дома Каллиопы».

— Я тут хотела спросить тебя кое о чем, если ты не против поиграть в социального работника еще пару минут, — начала я. Рассказала, что мне звонили из кабинета врача, но я так и не отменила операцию. — Как я пойму, что Алисия, худышка во мне, действительно умерла? Что, если однажды она воскреснет?

— Как зомби? Чтобы убить зомби, надо выстрелить ему в голову.

— Не сработает, — решила подыграть я. — Она жила внутри меня, помнишь? Чтобы убить ее, придется самой приставить дуло к виску.

Я вновь перешла на серьезный тон и постаралась объяснить Сане, чего я, собственно, боюсь. Жизнь в «Доме Каллиопы», новые друзья, мысли, ощущения были сейчас для меня в новинку, но что, если однажды они потеряют для меня привлекательность и я опять начну грезить об Алисии? Это казалось невозможным, особенно сейчас, когда я сидела в кафе с Саной, но я не могла заглянуть в будущее.

— Жизнь — странная штука, и она никогда не бывает простой, Плам, — сказала Сана, — но иногда наступает такой момент, когда что-то в тебе меняется, и ты не можешь вернуться назад. Думай обо всем этом как о переходе на новую ступень.

Мне нравилась идея внезапного изменения и перехода на новую ступень.

— Но как я пойму, если это случилось? Действительно. Необратимо.

— Если ты не уверена, значит, этого еще не произошло. Ты все еще в движении.

В движении, в пути — именно так я себя и чувствовала. Сана помогла мне понять саму себя. Я знала, что она поможет.

Она заметила мой ноутбук, и я объяснила, что собираюсь перепечатать то, что написала в блокноте. Но о своем желании написать книгу я умолчала. Идея была слишком нова даже для меня, не говоря уже о том, чтобы делиться этим с кем-то. Сана рассказала, как продвигается сбор средств для клиники. Она планировала управлять нью-йоркской клиникой несколько лет, а затем вернуться в Иран, чтобы открыть клинику и там. Мне не хотелось думать о том времени, когда Сана уедет.

Сана продолжала рассказывать о девочках и девушках, которым будет помогать. Многое из того, что она говорила про проблемы девочек-подростков, отзывалось давно забытым эхом у меня в мыслях.

— Я ощущаю некое родство с этими бедняжками, а ты? — спросила она.

Я никогда не думала о своей работе в таком ключе. Для меня «девочки Китти» были не более чем обузой. Они бесили меня, раздражали, но, может быть, потому, что я сама застряла в подростковом возрасте и не могла сдвинуться с места?

— Этот ожог я получила в тринадцать лет, примерно в то же время, как началось мое половое созревание, — прервала мысли Сана. — Я всегда была пацанкой. Или как вы там это называете? У моих подруг и у меня начались первые месячные, тело начало изменяться, становиться другим — ну ты знаешь всю неловкость трудного возраста, — а потом произошел пожар. Я всегда соединяла это в своей голове: нужно было получить увечье, чтобы стать женщиной. Ведь превращение из девочки в девушку тоже иногда подобно увечью. Травме. Нападению на саму себя.

Травма становления женщиной, борьба с самой собой — вот что лежало в основе писем от «девочек Китти». Я отвечала на страхи и пыталась их успокоить, но я сама никогда не ощущала себя взрослой.

Сана вернулась в «Дом Каллиопы», у нее была назначена встреча, я же осталась в кафе. Благодаря нашему разговору я решила все же прочитать оставшиеся письма от «девочек Китти», прежде чем удалить их. Я заказала себе сэндвич и суп и открыла первое письмо наугад:

От: dolcevita95

Кому: DaisyChain

Тема: **совершенно секретно**

Привет, Китти.

У меня маленькая грудь. Она и на грудь-то не похожа. Конечно, у меня есть соски, две маленьких бусинки, но под ними практически ничего нет. Я плоская как доска. С такой грудью меня и за парня принять можно. В июне я оканчиваю старшую школу, и бабушка подарит мне на выпускной пять тысяч долларов. Я хочу изучать историю искусств в колледже Стэнвика в следующем году, поэтому я планировала съездить на пять тысяч в Италию, чтобы посмотреть на произведения искусства. Но, возможно, на эти деньги я смогу увеличить грудь. А ты как думаешь? Знаю, я звучу глупо и поверхностно. Но даже если ты умная, в этом мире большая грудь помогает больше. И заставляет чувствовать себя нормальной.

С любовью,

Алексис Дж. из Лос-Анджелеса

И как я могла заниматься этим целых три года? Если бы я распечатала все ответы, получилась бы приличная стопка — высокая, как куча книг. Книг, которые написала я, но не своим голосом. Слово, в которое я не всегда верила.

Я смотрела на сообщение Алексис, рука моя застыла над клавишей «удалить», но я чувствовала, что просто удалить девочку, как раньше, — это не выход. Я знала, как бы ответила ей, если бы по-прежнему притворялась Китти: «Тебе не нужно увеличивать грудь, Алексис! Ты красива сама по себе!» или «Ты прекрасна такой, какая ты есть!». Китти настаивала, чтобы я использовала подобные фразы как можно чаще. Помню, что сначала я возразила ей, мол, Китти никогда не видела фотографии этих девочек, но Китти сказала, что это не так уж и важно. «Все девочки прекрасны!» — любила повторять она. Вот только почему на страницах ее журнала появлялись только длинноногие большегрудые модели?

Я решила ответить Алексис с персонального почтового ящика:

От: PlumK

Кому: dolcevita95

Тема: Re: **совершенно секретно**

Дорогая Алексис Дж.,

Китти никогда не отвечает на эти письма сама, она даже не читает их, но, возможно, я могу тебе помочь. Ты стоишь на распутье, и давай в качестве примера просто представим, что ты пошла по той тропинке, которая начинается с двух силиконовых мешочков, вставленных тебе в грудь. Ты заполучила сиськи мечты. Ты исчерпала кредит на обеих своих карточках, чтобы купить топов и блузок с глубоким вырезом, потому что: «Эй, какой смысл иметь большую грудь, если ты не показываешь ее людям?» Парни так и вьются вокруг тебя, ты не можешь избежать мужского внимания, поэтому в течение первого семестра в колледже Стэнвика ты больше времени проводишь на вечеринках, чем за изучением творчества Фриды Кало. Парни, которых ты встречаешь на тусах, редко смотрят тебе в глаза, потому что они больше очарованы твоим «подарком на выпускной». Ты спишь с этими парнями. Со многими парнями. Ты постоянно опаздываешь на занятия, пропускаешь лекции, мучаешься на семинарах от похмелья, перестаешь выполнять самостоятельные задания, твои оценки становятся все ниже и ниже, и в один прекрасный (нет) день тебя выгоняют из колледжа. Ты съезжаешь из общежития и переезжаешь в захудалый жилой комплекс в Торрансе с каким-нибудь дебильным названием вроде «Тихие сады», делишь комнату с двумя другими женщинами и устраиваешься на работу в клинику. Твой начальник, Ирвин Майклсон, врач-стоматолог, пятидесятилетний вдовец, подмигивает тебе и расхваливает, когда ты надеваешь на работу блузку с глубоким вырезом. Когда доктор Майклсон не сверлит дырки в зубах пациентов, он сверлит тебя в подсобке. Довольно скоро ты становишься миссис Ирвин Майклсон. Ты переезжаешь в его квартиру в Санта-Монике и бросаешь работу, потому что Ирвин говорит «моя жена не должна работать» или что-то в этом духе. Ты учишься готовить изысканные блюда для Ирвина и подаешь их на ужин, когда он приходит с работы; в противном случае он выходит из себя. Ты начинаешь сомневаться в том, что первая миссис Майклсон умерла в результате несчастного случая во время погружения с аквалангом, как он говорит. Ты ничего не находишь в интернете по запросу «Глория Майклсон, смерть под водой». Ты подумываешь над тем, чтобы уйти от Ирвина и продолжить образование, но узнаешь, что беременна. И он покупает вам дом в Редондо-Бич. И прежде чем ты сама это осознаешь, тебе уже тридцать лет, у тебя трое детей: сын Ирвин-младший и девочки-близняшки Мэддисон и Мэддалин, ты водишь Kia Sedona, внутри которой пахнет старой картошкой фри и детскими какулями. Ты подозреваешь, что у Ирвина есть любовница. Ты начинаешь пить. Много. Ирвин упрекает тебя в том, что ты поправилась, поэтому ты делаешь подтяжку и липосакцию, но это не помогает. За день до вашей десятой годовщины он сообщает, что разводится с тобой, чтобы жениться на Энджи, новенькой стоматологе-гигиенисте в его клинике. Ты предлагаешь увеличить грудь, а он выдает что-то типа: «Я, по-твоему, поверхностный болван, который смотрит только на сиськи? Я современный, высокоинтеллектуальный мужчина!» Ты угрожаешь обобрать его до нитки в результате бракоразводного процесса, но он лишь смеется тебе в лицо. Ха, ха, ха! Ты угрожаешь обвинить его в домашнем насилии, а он замахивается на тебя статуэткой тики[32], которую вы купили в медовый месяц на Оаху[33]; статуэтка попадает тебе в глаз и рикошетит от тебя в каминную полку. Статуэтка разбивается на кусочки, а ты вынуждена носить повязку на одном глазу, как пират. Больше ты ничего не говоришь, так как боишься оказаться на дне морском, как первая миссис Майклсон. Ирвин уходит из дома и не возвращается три дня. Когда он, наконец, приходит, полиция арестовывает его по обвинению в домашнем насилии. Пока полицейские надевают ему наручники и запихивают в машину, он орет, захлебываясь слюнями: «Что я тебе такого сделал, тупая корова?» Соседи притворяются, что не слышат. Мэддалин плачет. Или это Мэддисон? Ты нанимаешь частного детектива, чтобы он сделал компрометирующие фотографии Ирвина и Энджи «на месте преступления», так как это единственная твоя надежда после развода остаться в Южной Калифорнии — жить жизнью уважаемой матери троих детей из верхушки среднего класса. Без как минимум половины банковского счета Ирвина ты обречена.

Не слишком приятная картина, правда, Алексис? Ты действительно хочешь к тридцати годам стать одинокой, озлобленной домохозяйкой с пристрастием к алкоголю? Будь благодарна за свою «единичку». Отправляйся в Италию. Посети любимые музеи. И обязательно попробуй джелато!

С любовью,

P. S. Если напишешь мне домашний адрес, я пришлю тебе подписанный экземпляр «Теории сексуальности».

Я просидела в кафе до самого закрытия, отвечая на письма оставшихся девочек и предлагая им на выбор книгу Верены или Марло. Затем я открыла таблицу с электронными адресами, которую отправляла Джулии; таблица все еще была у меня на рабочем столе. Я просмотрела адреса и партиями отправляла девушкам письма — предлагала выслать им книги, и, если бы им захотелось, мы могли бы вместе обсудить их по электронной почте. Если бы хоть одна или две из пятидесяти тысяч девочек согласились, это того стоило.

Я хотела начать свой собственный проект. Возможно, это было бы лучшим использованием моего времени, чем кража нижнего белья. Я бы незаконно писала девочкам Китти, став преступницей иного рода.

* * *

В течение нескольких дней с тех пор, как я начала собственный проект, я получила множество запросов на «Теорию сексуальности» и «Приключения в Диетлэнде». Часами я заворачивала книги в бумагу, писала адреса и относила свертки на почту, что, впрочем, оставляло мне меньше времени на то, чтобы шататься по городу и совершать глупости.

Однажды днем, возвращаясь с почты, я свернула за угол на Тринадцатую улицу и увидела Джулию, балансирующую по тротуару впереди меня на высоченных каблуках и тянущую за собой маленький чемодан. Она была в бежевом тренче, как обычно, и, обернувшись назад — скорее испуганно дернувшись, — заметила, что я иду за ней. За то долгое время, что я не видела Джулию, хотя за столом в красной кухне ее часто обсуждали, она стала для меня словно мифическим существом. Увидеть ее на улице было все равно что внезапно заметить животное, занесенное в «Красную книгу»; хотелось то ли сфотографировать Джулию на телефон, то ли внимательно рассматривать в бинокль.

— Я к вам переночевать, — сказала Джулия, когда я поравнялась с ней. На щеках Джулии виднелись черные подтеки.

— Что у тебя с лицом?

— Небольшая «авария» на работе. Тушь! — ответила Джулия, пытаясь стереть полоски с лица. — Если вдруг интересно, день был плохой. Мы распаковывали партию товара. Одна из стажерок — Эбигейл, или Анастасия, или как там ее — возьми да и заберись в упаковочный ящик. Ее чуть не раздавило несколькими тысячами коробочек с карандашами для глаз. До сих пор хромает. Эти девчонки ни на что не годятся. Маленькие Китти, все они.

— Котятки, — вставила я.

Джулия попросила меня пойти вперед нее, а сама двинулась следом, волоча чемодан. Я была рада, что Руби и Верена уехали в Вашингтон на пару дней, чтобы присутствовать на собрании по поводу «Отуркенрижа»; Верена бы не одобрила ночевку Джулии в «Доме Каллиопы».

Марло удивилась при виде нас обеих в дверях.

— Она жива! — воскликнула Марло и чмокнула Джулию в щеку. Взгляд Джулии оставался пустым. Она вошла в гостиную и вытащила из переднего кармана чемодана полиэтиленовый пакет, доверху заполненный косметикой.

— Для стипендиального фонда, — сказала она, передавая пакет Марло. Та объяснила мне, что Джулия уносила с работы (читай — похищала) профессиональную косметику, и они потом продавали элитные продукты в интернете, а на деньги от продаж помогали женщинам из рабочего класса оплатить учебу в колледжах.

Джулия небрежно скинула с себя тренч и бросила на стул, а сама откинулась на спинку дивана, не утруждая при этом себя разговорами со мной и Марло.

— Не подходи к ней, — прошептала мне Марло, прежде чем исчезнуть за дверью. — Это займет некоторое время.

— Что займет?

— Трансформация. Смотри, и увидишь.

Поморщившись, Джулия сняла каблуки и принялась массировать красные, опухшие ступни. Она сняла серебряные украшения — серьги, ожерелье, браслет и кольца — и положила их на журнальный столик. Затем она залезла в вырез блузки, пошарила там и вытащила что-то вроде двух розовых желеобразных бугорков — свою «грудь» — и положила «ее» рядом с украшениями. Затем вытянула из-под блузки бюстгальтер, розовый, от V******** S*****.

Сняв туфли, украшения, «грудь» и лифчик, Джулия поднялась наверх, чтобы стянуть с себя утягивающее белье и «Тростинц», который чудесным образом превращал ее пышные формы в подростковые угловатости — образ «стриптизерши», как она это называла. Она смыла косметику с лица, потом приняла душ. Когда она через тридцать минут спустилась вниз в леггинсах, простой майке и в бейсболке на голове, я не узнала ее. Передо мной была другая женщина.

— Да, это я, Джулия, — театрально объявила она, видимо, заметив изумление, отразившееся на моем лице. Из диснеевской принцессы она превратилась в уставшую тридцатилетнюю женщину. Только голос ее остался прежним.

На кухне она долго рылась в холодильнике и вытащила оттуда ножку индейки, картофельное пюре, а также ведерко фисташкового мороженого и тарелку с коржиками на масле, которые я испекла с утра. Она уставила тарелками стол и жадно принялась за еду. Вообще-то, я отложила ножку индейки в холодильнике для себя, но ничего не сказала Джулии. Она с особенным смаком обгладывала сочное мясо с кости.

В другой ситуации я бы присоединилась к ней, но я зачарованно смотрела, как она набивает рот в тени великанских джинсов Юлайлы Баптист. Обычно Джулия была такой сдержанной. Но тут она обглодала ножку индейки, умяла картофельное пюре и принялась за мороженое с коржиками.

— Сколько здесь калорий? — спросила она, беря с тарелки коржик; в уголках ее губ блестели капельки жира.

— Я бы сказала, по паре сотен в каждом.

— Вот блин. — Джулия положила надкусанный коржик обратно на тарелку.

Никто в «Доме Каллиопы» и не заикался про калории, но Джулии нужно было поддерживать фигуру для работы. Чтобы вписаться в коллектив «Остен Медиа», она обязана была соблюдать строгую диету.

— Я так больше не могу. Женщины в моей семье никогда не были стройняшками. Это заведомо проигранная война. Знаешь, почему женщины в «Остене» такие сучки? Они с ума сходят от голода.

— Тогда почему бы тебе не бросить диету?

— Не могу. В свете последних событий я набрала несколько килограммов. «Тростинц» уже не может это скрыть. Если сучки из «Остена» заметят, что я поправилась, то поймут, что я не одна из них. Они перестанут мне доверять.

Эта Джулия даже говорила по-другому. Голос был тот же, но слова, интонации…

— Я никогда не была частью их тусовки, поэтому не знаю, что это такое, — призналась я.

— Ты думаешь, я — часть их тусовки? Я притворяюсь. Притворяюсь, что худая. Притворяюсь, что белая. Ты знаешь, что моя мать была черной?

Джулия сняла бейсболку, чтобы показать мелкие шелковистые черные кудряшки.

— Сколько времени и сил мне потребовалось, чтобы осветлить кожу. Мне нельзя долго находиться на солнце, если хочу сохранить этот бледный оттенок. — Она подняла руку, чтобы показать мне легкий загар. — Но диета — хуже всего.

Она повернулась в сторону стеклянного купола для десертов — там под крышкой соблазняла всех своими темными бисквитными коржами половина шоколадного торта. Джулия втянула воздух, как будто могла почувствовать аромат сквозь стекло.

— Это ты испекла? Можно мне?

И, не дожидаясь ответа, она сняла стеклянный колпак с подставки и набросилась на торт, параллельно ложками черпая из ведерка фисташковое мороженое. Вскоре на подставке остались только крошки и следы от шоколадного крема. После строгой диеты обжорство может накрыть тебя гигантской волной; я знала это по себе. Это сила природы, более могущественная, чем твое сознание и здравый смысл. Я испугалась, что Джулия идет ко дну. Но я просто стояла и наблюдала с берега.

Закончив, она откинулась на спинку стула и погладила живот.

— Меня тошнит, — выдохнула она.

Ха, неудивительно.

— Хочешь, я заварю чай?

Она отрицательно замотала головой.

— Мне нужно кое-что сделать. Сейчас приду.

Джулия вышла с кухни, а я принялась собирать расставленные повсюду грязные тарелки и складывать их в мойку. Я не терпела беспорядка на кухне. Я вымыла посуду, и когда выключила воду в кране, услышала, как Джулию рвет в ванной.

— Джулия? — позвала я ее.

— Скоро выйду, — прохрипела она. Мне показалось, она плачет. — Оставь меня.

Осознание того, что Джулию рвет, привело меня в отчаяние. Я не могла это слушать.

Всей истории никто не знал, но Верена и Марло рассказали мне достаточно о Джулии, чтобы я смогла составить собственную картину. У каждой сестры Коул было свое «поле действия»: Джулия работала в «Остен Медиа»; старшая сестра, Джасинта, занимала высокий пост в развлекательном отделе Эн-би-си; самая младшая, Джиллиан, была исполнительным директором одного из крупнейших рекламных агентств в стране; Джессамин была нью-йоркской помощницей легендарного голливудского режиссера, а Джози добралась до руководящего поста в Calvin Klein. У каждой сестры также была своя сеть шпионов и осведомителей — людей не много, но каждый человек проверенный и надежный. Большинство информаторов были сотрудниками более низкого уровня, которые никогда и не слышали о сестрах Коул; они отправляли информацию через посредников.

А вот что именно делали сестры Коул с полученной информацией, было предметом жарких споров и дискуссий в «Доме Каллиопы». Разным людям Джулия отвечала совершенно по-разному: «Мы должны знать врага в лицо, прежде чем нанести удар», или «Мы собираемся пожрать их изнутри», или «Они сами себя уничтожат, мы лишь им слегка поможем». Невозможно было понять, говорит она серьезно или пытается ввести собеседника в заблуждение.

Благодаря Марло я узнала больше о планируемом Джулией разоблачении империи «Остен». Будучи хозяйкой «Уголка красоты», Джулия пустила вьюнок, что оплел собой весь ствол дерева Остен-тауэр. «И всем им нужен идеальный макияж», — вспомнила я слова Джулии, сказанные мне в нашу первую встречу. Люди из «Остен Медиа» ни в чем не подозревали Джулию, они были уверены, она — одна из них. Она посещала те же совещания, что и редакторы журналов и телевизионные продюсеры, и записывала их встречи и беседы, которые пестрели расистскими и сексистскими высказываниями. Она засняла тайную вечеринку, на которой редакторы «Остен» чествовали французского ученого, придумавшего целлюлит. Она была там, когда они искали новые проблемы для женщин, например, она слышала, как они изобрели термин «рассинхрон грудей», чтобы ссылаться на то, как женские груди разъезжаются в разные стороны, когда женщина ложится на спину, и из-за этого ее грудь кажется плоской. «Как избежать рассинхрона грудей? Следуй нашим полезным советам!» — вскоре кричала обложка одного их журналов «Остен Медиа». Она участвовала в общекорпоративном собрании, на котором была создана фиктивная исследовательница эволюционной психологии доктор Сапфир Либерманн, которая «работала» в Университете Аризоны и часто цитировалась в журналах «Остена». Именно «ей» принадлежат такие «истины», как «для мужчин естественно ходить налево, а для женщин — быть чересчур эмоциональными и любить розовый цвет». Доктор Либерманн была главным экспертом журналов «Остен Медиа» в течение нескольких месяцев, но когда одно издательство в Нью-Йорке предложило ей контракт на книгу, исследовательница «трагически погибла», сорвавшись со скалы во время восхождения на гору. Однажды Джулия застукала одну редакторшу в «Уголке красоты» — та мастурбировала с помощью тюбиков губной помады (этот случай вдохновил ее на седьмую главу под названием «Revlon и секс»).

Джулия сказала, ее книга разнесет их всех на кусочки. Книга будет подобна бомбе, сброшенной на сверкающую башню Остен-тауэр.

Оправившись после пирушки и ожидаемой чистки, Джулия зашла ко мне в комнату. Она забралась на кушетку, подтянула к себе огромную сумку и принялась доставать оттуда вещи и раскладывать их на матрасе: пара черных туфель на высоком каблуке, расческа и телефон, который, по ее словам, нашла на помойке. Наконец, она вытащила из сумки пистолет. Солнечный луч, дрожа, скользнул по серебристому металлу, когда Джулия положила оружие рядом с собой. Джулия никак не прокомментировала его наличие и продолжила копаться в сумке, пока не выудила оттуда коробочку мятных леденцов.

— Ура! — воскликнула она и положила леденчик на язык. — Лучшие друзья булимичек. Хочешь попробовать?

— Зачем тебе оружие?

Джулия вязала пистолет и покрутила его на пальце, как будто это была игрушка.

— Это подарок от отца на двадцатиоднолетие. Каждая сестра Коул получала пушку.

— И ты носишь его с собой?

— На работу больше не ношу, с тех пор как поставили металлодетекторы. Там теперь как в полицейском участке, только хуже. С того самого дня, как был опубликован «Черный список хуев» и Стэнли Остен стал пенисом нон грата, он словно с катушек слетел. — Она закинула в рот еще один леденец. — У тебя ко мне много вопросов, и я знаю, почему. Ты относишься ко мне с подозрением. Из-за нее.

Наконец-то!

— Ты хочешь поговорить о ней, но я уже рассказала тебе все, что знаю. — Джулия потянулась, как будто собиралась вздремнуть.

— Ты не рассказала мне ничего.

— Я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать Литу. Я пришла попросить тебя об одной услуге…

— Забудь!

— Но…

— Мне пофиг.

Я повернулась к своему ноутбуку; три новых сообщения от девочек Китти появились в моем почтовом ящике с громким «дзинь!». Я принялась читать их, делая вид, что совсем не замечаю, как Джулия буравит меня взглядом. Я так долго ждала возможности поговорить с ней, и вот теперь, когда она здесь, я игнорирую ее.

— Поня-атно, — протянула она. — Ты хочешь, чтобы я умоляла тебя.

Я бросила на нее сердитый взгляд.

— Я хочу, чтобы ты оставила всю свою дурь и поговорила со мной по-человечески. Лита важна для меня. Я беспокоюсь за нее.

— Ой, ой, похоже, ты не только одежду сменила. Крутые колготы и сапоги, между прочим. — Джулия выпрямилась на кушетке и скрестила ноги; бретельки ее майки сползли, и мне стала слегка видна татуировка на грудной клетке — роза и шипы. Она не стала поправлять бретельки, лишь указала на мою стену, куда я прикрепила фотографию Литы. — Сними ее, тогда поговорим. Не хочу, чтобы она не меня пялилась.

Я сделала, как она просила. Сняла вырезку со стены и положила на стол; теперь Лита смотрела на меня.

— У меня в «Уголке красоты» много стажерок, но лишь некоторые из них особые, если ты понимаешь, о чем я, — начала Джулия.

— Шпионки.

— Они стажерки, — прошипела Джулия.

Я старалась не смотреть на ее грудь, точнее, на то место, где должна была быть грудь.

— Я знаю о разоблачении «Остена». Вот почему тебе нужны шпионки.

Джулия, похоже, ничуть не расстроилась из-за того, что мне известен один из ее секретов.

— Я должна доверять стажеркам на все сто. Я доверяла Лите с самого начала, и посмотри, куда она меня втянула. Все это настоящая катастрофа!

— А как ты вообще встретила Литу?

Я так и не понимала до конца, с чего все началось.

— Она была стажеркой в «Прекрасной невесте». Я знала, что она не одна из остенских сучек. Она приходила в «Уголок красоты» за косметикой, но то, как она говорила, одевалась, ходила, все ее повадки выдавали ее.

Джулия объяснила, что Лита сама призналась, что устроилась на работу в «Остен Медиа», чтобы шпионить. Лита переехала в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса, чтобы написать работу о роли женщины в медиаиндустрии. Она думала, стажировка в «Остене» даст ей информацию для исследования из первых рук.

— Она была скрытной, и мне это понравилось, — продолжала Джулия. — Когда я рассказала ей, чем именно я занимаюсь, она тут же согласилась работать на меня. Человек не может выведать чужие тайны, если у него нет своих. У нее, очевидно, было много тайн. Сначала мне нравилось с ней работать. — Джулия перекатывала мятный леденец во рту. — Я рассказала ей о «Доме Каллиопы», она прочла книгу Верены, затем работу Марло. Я отправила ее наблюдать за тобой, а потом… — Джулия раскусила зубами конфетку, — потом все изменилось. Однажды я услышала, как она рыдает, спрятавшись за стеллажом с консилерами. Она сказала мне, что девочку, которую она знала, изнасиловали, и бедняжка после этого бросилась под поезд. Страшная история, но тогда имена Люс и Соледад мне ни о чем не говорили. Лита улетела в Лос-Анджелес на похороны, и я не видела ее некоторое время.

— Ты все это время знала о том, что Лита знакома с Люс и Соледад?!

Разве это должно было меня удивить? Джулия явно лгала, когда сказала, что ничего не знает о жизни Литы за пределами «Уголка красоты». Остальной мир только недавно узнал о связи Литы с пилотом Соледад и ее дочерью, но Джулия знала почти с самого начала.

— Откуда я могла знать, что все так обернется. Когда Лита уехала на похороны в Лос-Анджелес, весь этот дурдом с Дженнифер еще не начался. Прошли недели, прежде чем имена Люс и Соледад всплыли в медиа в связи с похищением и казнью «грязной дюжины». К тому времени Лита уже на меня не работала.

— Почему она перестала работать на тебя?

— Она вернулась из Лос-Анджелеса совсем другим человеком. Вела себя странно, слонялась, словно тень, места себе не находила. Она знала о моей работе под прикрытием, но ее рассеянность и непредсказуемость пугали меня, и я сказала ей, что больше не нуждаюсь в ее услугах. Она спокойно отдала мне пропуск сотрудницы «Остен», и больше я ее не видела. А потом ее лицо стали показывать по всем каналам. Я чуть с ума не сошла. Я тут занимаюсь суперсекретной работой, а умудрилась довериться стажерке, которая стала международной преступницей. Нарочно такого не придумаешь.

— Когда к тебе пришла полиция? — Я хотела выстроить полную картину в своей голове.

— Полицейские появились после того, как соседка Литы настучала на нее. Я подтвердила, что Лита была моей стажеркой, но больше на меня не работает, и о том, что она делала после того, как ушла, я не имею ни малейшего понятия. Я не стала упоминать Люс. Не хотела еще больше погружаться в это болото.

— Ты солгала полиции!

— Да, и что с того? Они и без меня все выяснили. Я знаю, что Лита не делала ничего плохого. Ее дура-соседка наверняка все выдумала.

— Тогда почему Лита сбежала? Если она невиновна, убегать ей не было смысла.

— Кто знает? — Джулия откинула голову на мою подушку и принялась тереть искривленные и в мозолях от долгого ношения неудобных туфель пальцы ног о мое покрывало. — Я устала. Вот серьезно, я стану инвалидом из-за этих поганых каблуков.

Она наконец была передо мной, но опять всячески юлила и увиливала от ответов.

— Джулия?

— Ммм? — промычала она с закрытыми глазами.

Мой почтовый ящик снова «дзинькнул», возвещая о четырех новых письмах. Джулия полюбопытствовала, чем это я занимаюсь, и я рассказала ей о собственном проекте. И раз уж сегодня был день ответов на вопросы, пусть неполных и не всегда правдивых ответов, я решила спросить, что она сделала с той таблицей, которую я прислала ей несколько месяцев назад.

— Это была проверка. Мне нужен был компромат на Китти для книги, и ты казалась хорошим источником. Но я должна была быть уверена, что могу тебе доверять.

— То есть ты не собираешься ничего делать с теми адресами? — выдохнула я с облегчением.

— Этого я не говорила. Мы с сестрами собираем разную информацию. У нас нет планов использовать электронные адреса сейчас, но кто знает, когда-нибудь они могут нам пригодиться. — Она демонстративно потянулась и широко зевнула. — Лита взяла копию таблицы, — сонно пробормотала она, как будто только что вспомнила.

— Что?! — взорвалась я, сорвавшись с места.

— Да не волнуйся ты так, — сказала она, поглядывая на меня сквозь полузакрытые веки. — Никто не отследит тебя. А уж если узнают, скажу, что я дала адреса Лите.

— Что она собирается делать с адресами?

Я готова была защищать «девочек Китти». Своих девочек.

— Возможно, армия Дженнифер ищет новых рекрутов.

— Но ты же не веришь, что Лита в этом замешана. Сама так сказала.

— Слушай, перестань уже зацикливаться на Лите. Понимаю, девчонка загипнотизировала тебя — она была такой, умела притягивать людей, — но сейчас она ушла, и никто не знает, где она. Забудь о ней.

— Забыть? — Я никогда не смогла бы забыть эту странную девушку, «разбудившую» меня. И даже если бы хотела, ее лицо было повсюду. — Ты знаешь, что ее фото печатают на футболках?

— У пары редакторов в «Остен» есть сумки для книг с изображением Литы, — сказала Джулия. — А теперь послушай: я хочу попросить тебя об одолжении. — Она вновь села, притянула к себе сумку и начала в ней шарить, пока не вытащила оттуда небольшой серебристый жесткий диск, который спокойно помещался в ее ладони. — То, что я тебе сейчас скажу — да и вообще все, что я скажу тебе сегодня, — совершенно секретно. Никому ни слова, слышишь? Никому!

Я согласно кивнула, хотя все еще не могла переварить новость о том, что у Литы была таблица с адресами. У меня был ее блокнот, у нее — что-то от меня.

— Поскольку ты уже знаешь о разоблачении, мне не нужно ничего объяснять. На этом жестком диске — все, над чем я работала все эти годы. В основном заметки, очерки, зарисовки. Есть также аудиофайлы, сканы секретных документов, фотографии с камер наблюдения, контактная информация для моих источников. Абсолютно все. Плам, ты меня слушаешь? Это важно!

— Слушаю, — пробормотала я, отрывая взгляд от истертых половиц.

— Я хочу, чтобы ты написала эту книгу.

— Я?

— Если со мной что-то случится… — Она помолчала с минуту, потом продолжила: — Я обсудила это со своими сестрами. Мы считаем, будет лучше всего, если именно ты напишешь книгу о разоблачении империи «Остен» по моим наработкам. Ты идеально подходишь для этой работы. Ты работала в «Остене». Ты знаешь, каково там. К тому же я терпеть не могу писать. — Она протянула мне серебристый жесткий диск, но я его не взяла. — На книге будут оба наших имени, — добавила она. — У меня уже есть заинтересованный издатель.

— Секундочку, отмотай-ка назад. Если с тобой что-то случится?

— Полиция может обнаружить, что я солгала. Вдруг подумают, что скрываю что-то еще. Меня арестуют, компьютер конфискуют, все пропадет. Или, может быть, Дженнифер взорвет Остен-тауэр. Подумай обо все этих этажах. Я же буду погребена в «Уголке красоты», мое тело никогда не откопают.

Я представила, как сверкающая башня «Остен Медиа» загорается и вспыхивает, как бенгальский огонь.

— Что за странные у тебя мысли, — пробормотала я, хотя, возможно, они были не такими уж и странными. — Джулия, пожалуйста, скажи мне, что на самом деле происходит.

Она не ответила. Мне хотелось схватить ее за плечи и трясти, трясти, трясти, наблюдая, как ее упругие кудри мечутся в разные стороны, пока она не попросит о пощаде, пока не расскажет мне все.

— Мне просто не по себе. Хватит относиться ко мне с подозрением. — Она так и держала руку протянутой ко мне, жесткий диск — запретный плод между нами. Я посмотрела на Джулию, потом на диск, вздохнула и взяла его у Джулии.

— И на том спасибо, — выдохнула Джулия, снова откинувшись на подушку. — Теперь могу расслабиться, зная, что ты на борту. Если со мной что случится, эти минетчицы из «Остена» все равно получат по заслугам.

Джулия легла на бок и закрыла глаза. Я забрала ноутбук и бесшумно засеменила к двери, чтобы не мешать ей. Мне и самой нужно было время, чтобы разобраться в том, что я только что услышала. Когда я проходила мимо кушетки, Джулия протянула руку и схватила меня за ногу, ее пальцы были на удивление теплыми.

— Знаешь, я всегда считала тебя милой, — пробормотала она, проваливаясь в сон.

* * *

Этой ночью Джулия спала в моей комнате. Мне пришлось ночевать в гостевой. Когда утром я спустилась вниз, она уже ушла, хотя я не знала, какая версия ее вышла за дверь. Пока готовила завтрак, я не могла ни о чем думать, кроме как о вчерашнем разговоре с ней. Джулия и вправду чего-то очень сильно боялась.

Когда женщины «Дома Каллиопы» собрались за завтраком на кухне, чтобы наполнить тарелки омлетом и копченым лососем и поболтать за столом, меня так и подмывало рассказать о визите Джулии, но я помнила об обещании ничего не говорить. По словам Джулии, все, что мы обсуждали вчера, было совершенно секретно. Но совместные тайны с Джулией как будто отдаляли меня от остальных.

Я была рада, когда завтрак закончился и все разбрелись по делам, но утро это вовсе не было спокойным. Малыш Текс что-то раскапризничался, и его плач и крики раздавались по всему дому. За кухонным столом я подключила серебристый жесткий диск к ноутбуку, чтобы просмотреть файлы, которых оказалось тысячи. Но из-за плача Текса невозможно было сосредоточиться на чтении документов, так что я принялась запаковывать обещанные девочкам книги в бумажные свертки. Скоро девочки по всей стране обнаружат в почтовых ящиках «Теорию сексуальности» и «Приключения в Диетлэнде».

Текс все не унимался, так что когда в дверь постучали полицейские, чтобы объявить еще об одной угрозе взрыва, я была рада возможности выйти на улицу. Я уложила свертки с книгами в два больших шопера, взяла сумку и присоединилась к остальным. Улицу, как обычно, оцепили, и мы приютились на привычных скамейках, но поскольку была середина дня, а не ночи, лоток с мороженым на углу был открыт, и мы купили по вафельному рожку. Непоседа Текс весь измазался мороженым и соплями, но, по крайней мере, успокоился. Мы сидели на скамейках и наблюдали, как группа по обнаружению и обезвреживанию взрывных устройств делает свою работу.

Опальные сотрудники Фонда Бесси Кантор для поиска мира и взаимопонимания сбились в кружок неподалеку, пряча лица от обвиняющих и полных гнева взглядов соседей. Особенно разгневан был хозяин итальянского ресторана. Было самое время обеда, когда началась эвакуация, так что бизнесмены и бизнес-леди сидели на тротуаре с тарелками пасты на коленях и пытались осторожно есть спагетти и пенне, дабы не капнуть соусом на белоснежные, безупречно выглаженные рубашки и блузки.

Водитель такси, остановившийся на красный свет, выкрикнул из машины:

— Что опять учудила эта Дженнифер?

— Это не имеет к ней никакого отношения, — крикнул ему в ответ полицейский. — Проезжай!

Хотя на Тринадцатой улице оцепили только наш квартал и еще один позади на Двенадцатой, столпотворение охватило и близлежащие кварталы. Движение на Шестой авеню прекратилось, пешеходы и водители остановились и таращились. Нью-Йоркский «уличный театр» во всей красе: если могла случиться катастрофа или авария, никто не хотел ее пропустить.

— Все эти угрозы, по сути, бессмысленны, разве нет? — спросила я, хрустнув остатками рожка.

— Ты это о чем, Изюминка? — На Верене сегодня были джинсы и футболка с логотипом «Баптистских коктейлей», девчачьей панк-рок-группы из Джорджии.

— Если и вправду собираешься кого-то взорвать, зачем предупреждать об этом? Какой резон взрывать пустое здание?

— Больные люди, — вставила Марло. — Угроза взрыва для них самоцель. Полицейские относятся к этому серьезно просто потому, что служба обязывает.

— Неужели вы не боитесь, что дом по соседству однажды на самом деле взлетит на воздух?

Женщины «Дом Каллиопы» так долго жили с постоянными угрозами взрыва, поднимающими их посреди ночи, что забыли о возможности настоящей бомбы, которая, вероятно, превратит нас всех в пыль и пепел.

Я встала и принялась прохаживаться туда-сюда перед скамейкой. Никто из женщин и не думал отвечать на мой вопрос, повторять я не стала. Если кто-то и боялся настоящего взрыва, то держал страх глубоко в себе, предположила я, так легче игнорировать тревогу и беспокойство. Жизнь в «Доме Каллиопы» была выбором, который каждая из нас сделала добровольно, мы знали об опасностях. Никто насильно не держал нас там.

— Кстати, к вопросу о «больных людях». Почему Джулия вчера осталась у нас на ночь? — спросила Марло. Все разом повернулись ко мне. Отмазку придумать я не успела.

— Она… она хотела посоветоваться со мной по поводу книги о разоблачении империи «Остен». Пишет главу про Китти.

Ложь без проблем сорвалась с моего языка, но легче мне не стало. Я не хотела врать им. Я не хотела быть на стороне Джулии.

— Она что-нибудь говорила про Литу? — поинтересовалась Марло. — Я хотела поговорить с ней, но вчера мне пришлось уйти раньше. Хотела взять у Джулии интервью для «Эффекта Дженнифер».

— Она сразу замолкает, стоит только упомянуть Литу.

Грузовик «Нью-Йорк Дэйли» прогромыхал мимо нас, реклама на грузовике уверяла: «Сенсационные новости о «Дженнифер» только на страницах «Нью-Йорк Дэйли»!»

— Уже в курсе, что случилось сегодня? — спросила Марло, провожая грузовик взглядом. Что-то новое случалось каждый день, и я была рада, что Марло сменила тему — мне не хотелось обсуждать Джулию. Марло объяснила, что теперь под удар попали компании, разрабатывающие видеоигры. — Требуют прекратить производство игр, в которых женщины являются сексуальными объектами и жертвами насилия.

— Ох, во что же теперь будут играть парниши? — протянула Руби. — Считай, у тебя не было детства, если ты на экране не размозжил череп проститутке бейсбольной битой.

Сана зачитала статью вслух с телефона:

— После вышеописанных угроз акции многих компаний, разрабатывающих видеоигры, начали стремительно падать.

Марло вскинула подбородок, как будто в голову ей пришла интересная мысль, передала Текса Верене и, достав блокнот, принялась что-то строчить. Верена держала чумазого ребенка на вытянутых руках.

— Сегодня утром я прочитала о группе девочек-подростков, которые слонялись на парковке возле стрип-клуба в Техасе, — сообщила Руби. — Пока мужчины были внутри, девчонки прокололи шины на их автомобилях и разбили окна. Шеф полиции в одном из городов сказал, что ему не хватает человеческих ресурсов, чтобы справиться с женщинами-правонарушительницами.

Сана наклонилась и прошептала мне на ухо:

— Он говорит о таких, как ты.

Я отпихнула ее локтем, не желая, чтобы остальные услышали, что она там бормочет. Сана была единственной, кто знал о моей недавней… деятельности.

Подъехало еще больше полицейских машин, так что стало понятно — домой нам разрешат вернуться не скоро. Я не успела пообедать, была злой и голодной, мне казалось, что я съела тот вафельный рожок сто лет назад. Я подобрала сумки с книгами. Длинный ремешок сумочки через плечо впился в грудь, в частности, из-за кирпича, который я до сих пор таскала с собой.

— Ухожу, — сказала я. — У меня дела.

Я была так занята отправкой книг и ответами на письма теперь уже «моих» девочек, что уже много дней не гуляла по улицам просто так, наслаждаясь летом, приводя мысли в порядок. Сейчас мне это нужно было, как никогда. Визит Джулии оставил меня с избытком адреналина в крови, и это действовало опьяняюще. Мне нравился «Дом Каллиопы», но я должна была покинуть его хотя бы на несколько часов, чтобы не чувствовать себя оцепленной, как сейчас наша улица.

— Какие дела? — с подозрением в голосе спросила Сана.

— Книжки отправить, — ответила я, слегка тряхнув хозяйственными сумками.

— Что еще?

— Может быть, пройдусь по магазинам.

— И, может быть, даже заплатишь, — игривым голоском протянула Сана, но я уловила в ее голосе желчь. Марло, Верена и Руби в замешательстве повернулись ко мне, но я уже зашагала прочь от них.

Сначала я отнесла свертки на почту, чтобы не пришлось таскаться с сумками весь день. Женщина на почте проштамповала все, на каждом было напечатано имя девочки. Может, Лита тоже хотела им писать, спрашивала я себя, и если да, что бы она им сказала. Но общаться по электронной почте — не самая лучшая затея, когда тебя ищет полиция.

После почты я зашла в ресторан пообедать. Желудок мой уже привык к обилию еды, поэтому я прикончила чизбургер в четыре укуса и заказала еще один. За окном ресторана мне открывался «чудесный» вид на магазин V******** S***** через дорогу, с огромным плакатом «моей любимой сиреневой модели»; только на этот раз она была в розовом бюстье, чулках с кружевами и без трусиков — ее женские прелести были ловко скрыты от проходящих мимо людей удачной позой и наклоном бедер. Костлявилль. Интересно, почему никто не додумался повесить плакат над дверью, попросить модель раздвинуть ноги и удачно скрыть «пикантное местечко» входом в магазин, как если бы женщина умоляла весь Манхэттен войти.

Я смотрела на модельку, пока доедала чизбургер; я вышла из ресторана, чувствуя, как тепло животного белка распространяется по телу, смаковала привкус чудеснейшего мяса во рту. Стоя перед V******** S*****, я испытывала сильное желание стибрить это розовое бюстье. Любимая еда придала энергии, которую мне нужно было как-то сжечь, мне хотелось совершить что-то безрассудное. Мне нравилось писать «девочкам Китти», но я скучала по тому состоянию эйфории, которое дарили мне не всегда правильные поступки. Я ходила туда-сюда по тротуару и думала, что же мне делать. Меня всюду окружали обложки New York Daily с лицами Соледад, Мисси и Литы — они наблюдали за мной с грузовиков, со зданий, из газетного киоска, выглядывали из выпуска в руках случайного прохожего, будто рой черно-белых насекомых, от которого я не могла отбиться, не могла убежать. Они мешали видеть ясно, они мешали дышать.

Я решила, что не могу вернуться на первое место преступления, поэтому отправилась в магазин профессиональной косметики всего в половине квартала от V******** S***** — в трехэтажный карнавал краски для лица. Внутри магазин был похож на космический корабль с куполообразным потолком и яркими глазастыми огнями; работницы магазина тоже представлялись мне инопланетянками — высокие, худые, с тугими пучками на голове, которые делали их глаза раскосыми, а черты лица резкими. Как будто я вновь оказалась в «Уголке красоты», только Джулии и Литы здесь не было. Я думала, что бы такое сунуть в сумку, и предвкушала кайф, который неизменно следовал после кражи, но охранница зорко наблюдала за мной, как будто подозревала что-то. Притворившись, что меня интересуют румяна, я взяла в руки пудреницу с нежно-розовым оттенком. Румяна всегда ассоциировались у меня со смущением… и стыдом.

— Ищете что-нибудь поярче? — женский голос пронзил мерное гудение двигателей космического корабля. Продавщица в белой блузке, которая обратилась ко мне, выделялась среди своих коллег-инопланетянок — она была пухленькой. Все еще ощущая спиной пристальный взгляд охранницы, я решила купить что-нибудь. Я чувствовала некое родство с полной продавщицей, я не хотела подставлять ее.

— Наоборот, мне бы что-нибудь мрачное, — ответила я. Я заметила витрину с различными подводками для глаз. Черными подводками. Цвет Литы. — Мне, пожалуйста, самую черную подводку, которая у вас только есть. — Я попросила нарисовать мне стрелки прямо там, в магазине. Девушка подвела меня к высокой табуретке и нарисовала их, но когда я взглянула в ручное зеркальце, которое она мне дала, стрелки показались мне недостаточно широкими и большими. Я попросила подвести и нижнее веко, посмотрела — все равно не то. — Больше, — сказала я. Она снова обвела глаза, добавила еще один слой, но этого мне было недостаточно. — Еще больше.

— Уверена?

— Моя цель не в том, чтобы выглядеть сексуально. Я всем своим видом хочу говорить: «Только попробуй подрочить на меня!»

Она подавила нервный смешок, видимо, не совсем уверенная, сумасшедшая я или прикидываюсь:

— О таком меня раньше еще никто не просил.

Когда она закончила, я попросила ее показать мне самые темные оттенки помады для губ. Я смотрела и выбирала, пока не нашла то, что подходило мне идеально — «Аметистовая слива». Темная сторона сливы. Темная сторона меня. Я расплатилась и мизинцем нанесла помаду на губы, стирая с них привкус мяса, вдыхая аромат запретного плода. Продавщица подняла зеркальце, и я взглянула на себя. Преображение свершилось, я была довольна собой.

— Очень важно, чтобы макияж отражал твою внутреннюю сущность, — процитировала я вслух строчку, которую когда-то прочла на страницах Daisy Chain.

В автобусе на меня глазело больше людей, чем когда-либо. Я решила, что буду делать такой макияж каждый день.

Я была недалеко от дома, но заглянула в пекарню по пути, чтобы купить пожевать какую-нибудь вкусняшку, пока иду домой. Когда я переходила по пешеходному переходу на Седьмой авеню, жуя конвертик с вишней, я прошла мимо курьера на велосипеде, который остановился на красный свет. Он залипал у себя в телефоне и напевал «Большие девочки не плачут»[34]. Затем он загоготал, практически давился от смеха. Когда он увидел, что я смотрю в его сторону, то спел свою собственную версию: «Большие девочки хомячат».

Я обернулась и пошла прямо к нему, демонстративно жуя уголок с вареньем.

— Думаешь, такой остроумный? — спросила я. Слюнявые крошки слоеного теста вылетели у меня изо рта, пока я говорила.

— Хрюшка, — фыркнул он и снова загоготал, хотя это его смех больше походил на свинячье хрюканье. Я, изгнанница из Костлявилля, отверженная, бесила его. Если бы подо мной был люк, он бы без зазрения совести открыл его и отправил меня в канализацию, превратил бы мой дух в забвение. Он наверняка считал, что если у него от меня не встает, мне не стоит жить.

— Уйди, задница, — рявкнул он. Я не сдвинулась с места. Я стояла так близко к нему, что переднее колесо велика было зажато между моими коленями. Я театральным жестом слизала вишневое варенье с большого пальца. Его песенка была не более чем мимолетное оскорбление, пуля в жирную попу проходящей мимо неизвестной толстушке, просто чтобы потешить свое собственное самолюбие. Если он и хотел меня ранить, у него не получилось. Но это не значит, что я готова была спустить ему эту шутку с рук.

На мужчине были солнечные очки и защитный шлем — некое подобие брони, которая закрывала лицо, оставляя открытым лишь рот и подбородок. Над верхней губой мужчины проступал пот, подбородок порос грубой щетиной. Я представила, как целую его, щетина царапает мою кожу, капли крови текут по шее.

— Я задала вопрос, — повысила голос я. — Думаешь, ты здесь самый остроумный?

Загорелся зеленый, и мимо меня понеслись машины и велосипеды. Но я не собиралась отпускать остряка.

— Проваливай с дороги, — заорал на меня велосипедист, но вот проваливать я как раз не собиралась. Он мог спокойно объехать меня, но он был из тех, кто будет упираться как баран из-за принципа, даже если куда-то сильно спешит. Я сжала свободную руку в кулак, и тепло заполнило все мое тело, с ног до головы. Если бы я была градусником, полоска ртути во мне бы сейчас стремительно подскочила вверх.

— Подраться хочешь, жиртресина? — снова фыркнул он. В тот момент я ненавидела его больше, чем кого-либо. Правой рукой я дотронулась до своей сумки — ремешок все еще больно врезался в грудь — и ощутила тяжесть кирпича внутри.

— Да, хочу подраться. — Эти слова сорвались с языка, как будто кто-то запрограммировал меня сказать это. Я не знала, что овладело мной, но мне определенно это нравилось. Я засунула руку в сумку и провела пальцами по пыльной, шероховатой поверхности кирпича. Конечно, череп велосипедиста защищал шлем, но никто не мешал мне заехать остряку кирпичом по зубам.

«Совсем сбрендила?» — прозвучал голос в моей голове, почему-то с таким же акцентом, как у Саны.

Мужчина слез с велика и опустил его на тротуар. «Началось», — подумала я. Велосипедист был в черных шортах и майке, руки у него были накачанные, сплошь в татуировках. Все равно я не сдвинулась с места. Я была готова стоять до конца, даже если бы он ударил меня по лицу, даже если бы размозжил мой череп об асфальт. Будь что будет. Меня уже били по лицу во время «Новой программы баптисток», и я выжила, хотя тогда я даже не сопротивлялась. Драка — это то, чего я жаждала последнюю пару недель. И сейчас, похоже, я собиралась получить то, что хотела. Будет больно, но так приятно.

Баптистка не боится боли.

Я сжала кирпич в руке, неожиданно открыв в самой себе стальной стержень. Если в моем животе были бабочки, то сейчас они поднимались вверх по пищеводу, вырывались на свободу, заводили меня, подначивали. Я хотела открыть рот и зарычать, подобно львице, выпуская махаонов со стальными крыльями наружу. Я вытащила кирпич из сумки, но между мной и велосипедистом выросла чья-то рука. Мужская. Черная.

— Довольно, — пророкотал мужчина в форме охранника. По возрасту он годился мне в отцы. Толпа глядел окружила меня и курьера на пешеходном переходе, но, будучи во власти гнева, я не заметила их раньше. Ярость обволокла меня подобно мыльному пузырю. Но сейчас он лопнул.

Курьер поднял руки, как будто ему это приказал сделать полицейский. Большой черный мужик победил большую белую бабу. Велосипедист забрался на велик и закрутил педали. «Больная сучка», — бросил он мне, отъехав на приличное расстояние. Но это он сбежал с поля боя, а не я.

Озлобленная, я повернулась к охраннику. Я не просила, чтобы меня спасали.

— Я наблюдал за тобой, — сказал он. — О чем ты, черт возьми, думала?

— Тот парень оскорбил меня.

— Надо было просто не обращать на него внимания.

— Кто это сказал?

— Тот, кто не хочет смотреть, как тебе надирают задницу.

Я хотела было убрать кирпич обратно в сумку, но потом решила пойти домой прямо так, с кирпичом в руке.

— Спасибо за заботу, — саркастично пропела я голосом послушной дочурки.

— Ты поберегла бы себя, — сказал он мне вслед, но я не обратила на него внимания (как он и советовал!) и поспешила к «Дому Каллиопы», упиваясь своей почти победой над велосипедистом. Когда я зашла в дом, мне не терпелось кому-нибудь рассказать о том, что произошло.

— Где ты была? — обеспокоенно спросила Сана, спеша ко мне по лестнице. У меня захватывало дух, а лицо наверняка, покраснело.

— Чуть не подралась с одним придурком.

— Что ты делаешь с этим кирпичом?

— Да так, таскаю его с собой повсюду.

— Ну-ка, дай его мне, — сказала она, выхватывая кирпич из рук. Из голоса ее еще не исчезла колкость, которую я уловила, когда мы разговаривали днем на улице, так что я просто прошла мимо Саны на кухню. Я достала пакет яблочного сока с верхней полки холодильника и налила стакан. Сана пошла за мной на кухню.

— Классный макияж, — прокомментировала она, пока я пила.

— Спасибо. Профессиональный.

— Ты хоть себя в зеркало видела?

Я наклонилась, чтобы взглянуть на отражение в дверце микроволновки. Черная подводка слегка потекла в уголках.

— Глаза панды, — сказала я. Китти однажды посвятила этому целый разворот в журнале. Я попыталась утереть подтекшую подводку, но только больше ее размазала — подтеки стали похожи на следы от велосипеда на асфальте.

— Мне стоит за тебя волноваться, Плам?

— Я никогда в жизни не чувствовала себя лучше, — ответила я. И это была сущая правда.

— Плам, — начала она. Я знала, что за этим последует, и подняла руку, чтобы перебить ее, но Сану уже нельзя было остановить. Много дней она копила это в себе, и теперь все полилось из нее. — Ты прошла через многое… Отказалась от антидепрессантов… Ты волнуешься за Литу… Не привыкла так жить…

Много было сказано.

— Я живу! По-настоящему живу! Как никогда раньше. Я думала, ты будешь рада за меня.

— Мы все рады за тебя. Но сколько раз за прошлые недели тебя могли арестовать?

— Несколько, — уклончиво протянула я.

— И что ты делала с этим кирпичом?

— Фантазировала, как ударю им кого-нибудь. В действительности все оказалось не так просто.

— Ты вообще себя слышишь сейчас?

— Люди считают, мы не будем сопротивляться. Они заслуживают наказания.

— Хейтеров больше, намного больше нас. Ты собираешься наказать каждого?

Это не то, что я хотела услышать. Я наслаждалась огнем, горевшим внутри меня, но Сана своими словами погасила его, словно огнетушителем. На смену эйфории пришла тревога. Я скучала по эйфории.

Я ушла в свою комнату, чтобы совсем не рассориться с Саной. Я должна была сохранить свой гнев для тех, кто его заслуживал. Я все еще хотела подраться, но не с Саной.

В своей спальне я сняла тяжелые ботинки и бросила их в угол. На колготках остались пятна от велосипедного колеса, поэтому я принялась смахивать засохшую грязь с икр, чувствуя их плавные, округлые изгибы. Было приятно прикасаться к своему телу. Это успокаивало меня, приводило мысли в порядок.

Я стянула колготки и расстегнула платье, которое было мокрым от пота на спине и в районе подмышек. Затем сняла все остальное и голая забралась в кровать, наслаждаясь прохладой простыней. Я легла на спину, положила руки на живот и принялась дышать, глубоко и размеренно, чтобы чувствовать, как потоки воздуха движутся по моему телу. Мысли тоже двигались, жужжали, как рой надоедливых пчел, и, не в силах загнать их в угол мозга, я сосредоточилась на дыхании.

Сана не знала, каково это — ходить словно в тумане столько лет, чувствовать, что твоя жизнь не принадлежит тебе, а потом внезапно проснуться, зажить. Под действием Y я была словно сломанный светильник, но теперь меня починили, я ярко загорелась, излучая свет и тепло. Какое удовольствие было чувствовать себя сильной, способной на многое. Даже гнев, и тот мог приносить мне кайф — это было почти очищением, ибо так я чувствовала себя живой.

Я пробежалась пальцами по телу, поигрывая сосками, поглаживая бедра и вульву, заново изучая тело. Я была совсем не такой, как женщины на экранах подземного убежища, у которых не было ничего, кроме выбритой щелки между ногами. У меня была плоть, волосы, ощущения. Когда я сидела на антидепрессантах, я мастурбировала, но не чаще пары раз в год: это не стоило моих усилий — все ласки ради секундной неги в конце. Теперь меня возбуждало простое трение пальцев о половые губы. Без антидепрессантов мое тело стало чувствительным к прикосновениям.

Так как я больше не мечтала быть сексуальной, я сосредоточилась на своих собственных ощущениях, а не на том, как я могла бы выглядеть перед воображаемым кем-то. Мое тело радостно откликалось на ласки, а я была привязана к его ощущениям, жила в нем, а не за его пределами, осуждая его. Иногда я думала о сексе с партнером. Руби все время предлагала меня познакомить с кем-то, но я не была к этому готова. Всему свое время. Я довольствовалась тем, что осталась наедине с собой, знакомилась с собственным телом, к которому никогда не любила прикасаться. Я ласкала себя, каждый миллиметр вульвы, и моя рука приближала меня к тому, о чем я всегда мечтала, — к удовольствию и свободе.

Я поспала немного, затем спустилась вниз, чтобы приготовить ужин; впервые за этот день я чувствовала себя совершенно спокойной и уравновешенной. Руби сидела за кухонным столом, перед ней — рюмка и бутылка текилы.

— Плохой день? — спросила я.

— Худший.

Она рассказала мне, что Управление по санитарному надзору одобрило «Отуркенриж», несмотря на все кампании Верены и Руби против препарата.

— Сказали, опасности от ожирения перевешивают потенциальные опасности от употребления «Отуркенрижа».

Я перебралась с разделочной доской за кухонный стол и села напротив Руби, чтобы мы могли разговаривать.

— Это еще не конец, — уверяла я ее, нарезая баклажан кружочками. — Вы повысите уровень осведомленности, привлечете внимание к проблеме. Я вам помогу.

Но Руби молчала. Она осушила рюмку и налила еще. Когда она опустила бутылку на стол, то покосилась на телевизор — он был включен, но звук был приглушен.

— Смотри, смотри! — закричала она. Новостная лента в нижней части экрана будто кричала огромными буквами: «РАСКРЫТА ЛИЧНОСТЬ ДЖЕННИФЕР».

Я уронила нож на разделочную доску и ринулась к телевизору, чтобы увеличить звук.

— Спасибо Господу на небесах, — театрально подняла глаза к небу Шэрил Крейн-Мерфи. — Это правда. Наконец мы знаем, кто такая Дженнифер.

* * *

Soledad[35]

Медицинский специалист сухопутных войск Соединенных Штатов Соледад Аяла приближалась к провинции Хост на юго-востоке Афганистана, вместе с колонной в одном из армейских вездеходов она направлялась на Базу передового развертывания в Салерно, которую здесь называли «Городом ракет». Она и еще одна врач были единственными женщинами в подразделении, и сейчас они тряслись на военном джипе в конце колонны, одетые в форму цвета пыли и вооруженные карабинами М4.

Ремешок шлема больно впивался в кожу, под ремешком она была красной и воспаленной; Соледад ощущала соль на губах, чувствовала, как пот ручьями стекает по шее. Она подняла руку, чтобы утереть лицо. За окном джипа все выглядело как пустыни Невады или Аризоны; об этом она и писала домой, надеясь, что это поможет ей и Люс думать о том, что их разделяет не такое уж и большое расстояние. В письмах Соледад рассказывала Люс об обезьянах и о забавных звуках, которые издавали животные. Такое могло бы понравиться ребенку, но Люс была уже давно не малышкой. Люс изменилась. Из школы приходили жалобы: девочка курила и прогуливала занятия. Вступить в вооруженные силы было ошибкой — Соледад поняла это слишком поздно, — но после смерти отца Люс она так отчаянно нуждалась в деньгах и так хотела поступить в колледж. Она получила два диплома — бакалавра социологии и магистра феминологии — и теперь платила за них.

Вот уже несколько часов джип катил по бесплодной пустыне, Соледад все время думала о Люс. Она прижала автомат к телу, которое, как мумия, было обвязано килограммами снаряжения. Как ей хотелось сорвать с себя все снаряжение и пропитанную потом форму и подставить тело струям холодной воды. Агнесса, сидящая рядом с ней, молчала, глядя в крошечное запыленное окошко; по лицу женщины невозможно было понять, о чем она думает. Соледад была благодарна за эту тишину, она надеялась, что так все и будет, пока они не приедут на место…

Взрыв!

Вспышка света. Жар. Осколки стекла.

Казалось, взрыв продолжался несколько часов: она была внутри него, как в ловушке, он эхом отдавался в ее ушах, и она чувствовала его каждой клеточкой тела.

Тишина после взрыва давила на уши сильнее, чем шум. Соледад не видела за окном ничего, кроме песка и дыма. Затем она услышала крики, мужские голоса, залпы ружей. Она схватила руки Агнессы, которая пыталась высвободить ее из-под обломков.

Снаружи машины среди обломков в пыли лежали окровавленные тела… и части тел. Соледад и сама оставляла за собой кровавый след в песке, пока шла в поисках раненых; она сама была ранена, но ходить могла. На земле лежал солдат, его бедро было пробито до кости. Агнесса крепила черный жгут над его раной, мужчина кричал от боли. Соледад прижала его плечи к земле коленями, удерживала руками голову, чтобы он лежал спокойно, пока Агнесса делает свою работу. Их окружало черное облако дыма и песка. Свистели пули, разрывались снаряды, но она ничего не видела, только слышала. Умирающий солдат взглянул на Соледад. Ее лицо будет последним, что он увидит в этом мире, но в ее лице не было ничего особенного.

— Мама, — прохрипел он. Он был совсем еще ребенком.

Соледад утерла пот и песок с его лба. Она боялась, что скоро потеряет сознание. Кровь из раны на плече пропитала форму, окрасив ткань в глубокий цвет лучшего красного вина. Она вернулась к грузовику за припасами и на секунду прислонилась к нему спиной, чтобы перевести дух. Когда она обернулась, какой-то мужчина приближался к Агнессе, выкрикивая что-то на своем языке — для Соледад не более чем набор странных нечленораздельных звуков. Автомат Соледад висел на ней, и она расположила его перед собой и выстрелила в мужчину, когда тот бежал через облако. Промахнулась, выстрелила снова, попав ему в спину. Он упал на землю, вражеский солдат, безмолвный и неподвижный. Мертвый.

— Берегись!

Голос из облака, голос американца — кто-то пытался предупредить ее. Враг приближался к ней, и она выстрелила ему в грудь.

Когда она очнулась в госпитале три дня спустя, почти ничего не помнила. Только мужчину в облаке черного дыма, падающего на спину в грязь, помнила, как его ноги подкашиваются под ним. Она впервые убила человека, и это было легко. Это то, что она помнила лучше всего: как легко это было.

В госпитале в Кандагаре Соледад спасли от потери крови и не допустили заражения глубокой раны в плече. В лихорадочном болоте ум Соледад постоянно возвращался к облаку удушливого дыма и песка и к талибским бойцам, которых она убила. Прошло несколько дней, прежде чем врачи решили, что она достаточно окрепла, чтобы узнать об изнасиловании дочери. Люс тогда была еще жива, но Соледад не разрешали покинуть Афганистан еще неделю, и к тому времени Люс уже бросилась под колеса поезда. Соледад боялась, что дочь злилась на нее за то, что она оставила ее с бабушкой, что матери не было рядом с ней в тяжелое время, когда еще можно было исправить хоть что-то.

«Где же была мать девочки?» — спрашивали люди.

До тех пор, пока три рыдающие сестры не встретили ее в аэропорту, Соледад так до конца и не верила, что Люс и вправду совершила самоубийство. Когда она подъезжала к дому, какой-то репортер сделал снимок, который вскоре разлетелся по всем СМИ: «Соледад Аяла приезжает домой в Санта-Мариану, к северу от Лос-Анджелеса». Соледад вошла в дом и закрыла дверь. Ее мать лежала на кровати, напичканная снотворным и почти без сознания, за ней ухаживали родственники из другого города. Соледад не хотела видеть мать, та подвела Люс.

Соледад сидела в гостиной, совершенно не чувствуя никакой связи с тем, что ее окружало, как будто она смотрела на это издалека. Она вернулась с войны, вернулась сюда сквозь пространство и время, но она не переступила границу. Ее тело было дома, но какая-то часть ее, существенная часть, осталась там, в дыму и пыли.

Она пережила водовороты дыма и песка, бесконечные звуки выстрелов и шум взрывающихся снарядов, пережила убийство талибских бойцов и дни в лихорадочном бреду в госпитале, пережила новости об изнасиловании Люс и о ее смерти. Все это произошло так быстро, в мгновение ока; она была заперта в эпицентре черного облака, была поймана в ловушку удушающего дыма. Она не должна была возвращаться домой еще четыре недели; она не подготовилась к переходу из мира насилия и смерти в другой мир — в свой дом в Калифорнии. После первого распределения она поняла, что возвращение домой с войны означает переход из одного состояния сознания в другое, переход от сознания солдата к сознанию матери. Только теперь она была матерью мертвой девочки.

«Почему мать этой девочки не следила за ней?» — кричали люди в городе.

После похорон Люс она отправила свою мать в Техас к своим сестрами и остальным родственникам. Двоих парней, изнасиловавших ее дочь, выпустили под залог, но жить им оставалось недолго, это было единственное, в чем она была уверена. Она убивала раньше, это было легко. Она была врачом и женщиной, но ее обучали убивать врагов. Она убивала и будет убивать дальше.

Возвращение с войны означало переход. Сознание солдата не было сознанием матери, но она больше не была матерью. В Афганистане что-то в ней переменилось, и когда она вернулась домой, это что-то не вернулось с ней.

* * *

Тишина воцарилась в «Доме Каллиопы» на следующий день после того, как личность Дженнифер была раскрыта. Минута молчания ради матери, которая потеряла свою дочь. Трагедия, которая оказалась началом всего. История настоящей Дженнифер, однако, еще только собиралась по кусочкам, на некоторые вопросы были даны ответы, которые лишь порождали вопросы. Новости о Соледад заполонили газеты и блоги, теле — и радиоволны — в большинстве своем лишь домыслы. О Лите вестей не было, но, по крайней мере, она не лгала соседке, когда сказала о том, что знает, кто такая Дженнифер.

После насыщенного новостями утра тишина кухни во второй половине дня была вся для меня. Я загрузила в духовку поднос с кексами. То, что Лита была связана и со мной, и с Дженнифер, в смысле, с Соледад, казалось нереальным. Я и не знала, что думать, все это казалось таким далеким от моей жизни, таким непохожим на нее. Хотя бы до конца дня я хотела притвориться, что Литы и Соледад просто не существует, но когда я проверила электронную почту, поняла, что мне никак не избежать их.

Сообщения были в основном от новых девушек, которые присылали адреса, запрашивая экземпляры книг. Одна девушка предложила издать специальную версию «Теории сексуальности» для старших школ; я сказала, что передам эту мысль Марло, хотя про себя посмеялась тому, что Марло придется заменять слово «трахать» и его вариации на эвфемизмы.

Продираясь сквозь письма, я заметила два имени, которые хорошо знала. Ханна и Жасмин писали мне несколько раз, чтобы обсудить книгу Марло, так что в наличии их писем в папке «Входящие» не было ничего необычного, но на этот раз сообщения были другие. Девушки объяснили, что в последнее время они получают с разных непонятных электронных адресов странные письма, объединенные общей темой «Революция!» или «Восстаньте!». В одном из писем девочкам посоветовали отменить подписку на Daisy Chain и пожертвовать сохраненные деньги некоммерческой организации «Репродуктивная справедливость». В других письмах их подбивали пропустить школу и участвовать в актах гражданского неповиновения. Хана переслала мне одно из последних писем:

От: account7

Кому: Hannah_hannaH

Тема: Боритесь!

Полиция и система «правосудия» не воспринимают насилие в отношении девочек и женщин всерьез. Если на вас напали или вас домогались, вершите правосудие самостоятельно. Формируйте группы мстительниц с другими девушками. Запишитесь на занятия по самообороне, но не используйте эти навыки только для защиты. Перейдите в наступление!

Ханна хотела знать, не я ли рассылаю эти сообщения. Со вздохом «Бог ты мой!» я захлопнула ноутбук. Я вспомнила ответ Джулии на вопрос, зачем Лите таблица с адресами: «Возможно, армия Дженнифер ищет новых рекрутов». Нет! Я усмехнулась безумным мыслям. Я становилась параноиком, как Джулия. Что-то грызло меня изнутри.

У женщины, на которую охотится ФБР, были другие приоритеты, а не задача писать по электронной почте читательницам Daisy Chain, однако Всемирная паутина была огромной, и Лита была где-то там. Может, кто-то из группировки захотел связаться с девочками, ведь в сердце самой «Дженнифер» была трагическая история — Соледад и Люс. Определенная логика в этом есть. Я задумалась, смогут ли с помощью подобных писем отследить меня или Джулию и что будет, если это все же произойдет.

— Что горит? — Сана стояла в дверях, рядом с холодильником. Я не знала, сколько она простояла там, как долго наблюдала за тем, как меня охватывает страх. Я совсем позабыла о кексах, поэтому, когда я открыла духовку, на меня дыхнуло потоком слепящего дыма. Я поставила поднос с обугленными пирожными на столешницу.

— С тобой все в порядке? — спросила она. Вопрос, который она задавала мне в последнее время слишком часто и не без причины. Нам все еще неловко было разговаривать друг с другом после той ссоры.

— У меня в голове такая путаница, особенно после вчерашних новостей.

Ножом я срезала с кекса обгоревшую часть, достала из формочки не до конца пропекшимся кусочек, подула и съела. Я была голодна и не хотела встречаться взглядом с Саной, поэтому продолжала набивать живот. Сана подошла, забрала у меня поднос и выкинула сгоревшие кексы в мусорное ведро.

— Все настолько плохо, что ты жуешь что попало?

Я слизнула крошки с пальцев. Она ждала, что я скажу еще что-нибудь, объясню, почему веду себя странно, но тогда мне пришлось бы лгать ей, а лгать мне не хотелось. Я не могла рассказать ей о сообщениях, пока хорошенько не обдумаю всю создавшуюся ситуацию. Расскажи я Сане сейчас, это неизменно вызвало бы шумиху. Мне нужно было держать под крышкой и странную рассылку, и книгу Джулии, и мои подозрения насчет нее. Но крышка на кастрюле уже громыхала; как много времени пройдет, прежде чем кипящее варево выльется наружу? Все, чего я боялась, все, о чем я беспокоилась, было связано с Джулией.

— Я все еще беспокоюсь о тебе, — сказала Сана. — Я говорю это просто так, для Вселенной.

Я обняла ее, надеясь передать через крепкие объятия, как сильно я ценю ее. Она прижалась ко мне и погладила по спине. Я положила голову на ее плечо, прижавшись щекой к канареечно-желтой блузке и вдыхая запах ее цитрусового мыла, который уносил меня прочь из этой кухни, подальше от мыслей о Дженнифер, в какое-нибудь простое спокойное место, например, в лимонную рощицу за домом Мирны Джейд. Я не хотела отпускать ни Сану, ни эту внезапную грезу. Мы сжимали друг дружку в объятиях, между нами не было грани, которая существовала между мной и большинством людей.

— Прости, в последнее время я сама не своя, — прошептала я ей, но это было не совсем правдой. Я больше не знала, что значит «быть собой».

Отпустив, она больше не стала меня расспрашивать, хотя я чувствовала все ее невысказанные вопросы. Она вышла из кухни и вернулась в кабинет, оставив меня одну, наедине с ноутбуком. Мне не избежать этого. Придется его открыть.

От: PlumK

Кому: JuliaCole

Тема: SOS

Джулия,

Мне нужно с тобой поговорить! Срочно! НЕ ИГНОРИРУЙ ЭТО СООБЩЕНИЕ!

— ИК

Через пару минут я получила ответ. Тревожный звоночек. Знак того, что случилось что-то плохое.

От: JuliaCole

Кому: PlumK

Тема: Re: SOS

Встречаемся сегодня в Café Rose. В 10:00. Мне нужно попросить тебя об одной услуге…

Дж.

Кто бы сомневался.

Когда я зашла в Café Rose, Джулия сидела за столиком в дальнем углу и пила эспрессо, несмотря на поздний час. Она была «остеновской» версией самой себя, с безупречным макияжем и прямыми волосами, бледной кожей и в сапогах на высоком каблуке. Я не могла видеть, что у нее под тренчкотом, но предположила, что Джулия в своей «остеновской униформе». Я подумала о ее грудной клетке, скрытой под слоями ткани, — в розах и шипах.

— Что с макияжем? — спросила она вместо приветствия, когда я опустилась на стул. — Советы по красоте от нашей любимой беглянки? О, из этого бы вышла отличная статья для Daisy Chain. «Выглядим как «Дженнифер»!»

Краем глаза я следила за официанткой, которая проходила мимо. При упоминании Дженнифер она замерла.

— Футболки уже есть. Так почему бы и нет? — как можно беспечнее протянула я.

— Дженнифер как икона стиля! Без жестокости и кровопролития! Скоро в Neiman Marcus!

— Милитари скоро снова войдет в моду.

— Несомненно.

Эти шутки хоть на мгновение принесли облегчение нам обеим. Официантка приняла заказ, и когда она отошла на приличное расстояние, я склонилась над столом и зашептала Джулии:

— Кто-то отправляет странные письма читательницам Daisy Chain и призывает их бороться и самим вершить правосудие.

— О, это не проблема, — беспечно протянула Джулия с улыбкой. Я сначала не поняла, чего это она, пока не заметила приближающуюся к нашему столику официантку. Девушка принесла вино, а мы с Джулией выпрямились и мило заулыбались. Я осторожно пригубила напиток, глядя на Джулию сквозь стекло бокала.

Когда мы снова остались одни, Джулия объяснила, что сеть «Остен» подверглась нападению хакеров.

— Взломали электронные адреса, загрузили информацию о подписчиках да все украли. Но это нам с тобой только на руку. Теперь уж точно никто не свяжет утечку адресов с нами. Так что не волнуйся.

Я немного расслабилась, сделав еще глоток:

— Но я ведь теперь переписываюсь с девочками самостоятельно. Все это может показаться невероятным совпадением.

— В этом нет ничего криминального. Ты работала на Китти много лет. У тебя появилась особая связь с бедными девочками, бла-бла-бла. Поверь мне, эта наименьшая из наших проблем.

«Наших проблем?» Тяжелая фраза, перегруженная смыслом. Почему она так сказала?

— Так о какой услуге ты хотела меня попросить? — Не было никакого смысла прогуливаться у кромки воды, я нырнула прямо в глубину.

— Не сейчас, — прошипела Джулия. Она беспокойно постукивала пальцами по столу, выглядывая что-то за моим плечом. Обычно я смеялась над паранойей Джулии, но сейчас она попала в сети, и, похоже, я вместе с ней.

— Расслабься, — прошипела я в ответ, тоже оглядываясь по сторонам.

— Не могу. Температура поднялась.

— Какая еще температура? — спросила я, но Джулия не ответила, лишь продолжала обмахиваться меню, как веером. — Что ты подумала, когда услышала новости о личности Дженнифер?

Я хотела видеть ее реакцию.

— Я была в шоке, — коротко бросила она, все еще высматривая что-то. Потрясенной она не выглядела.

— Для тебя это были и вправду новости, Джулия?

Она резко повернулась ко мне, глаза ее сузились под тяжелыми веками с тенями цвета пепла и ресницами олененка Бэмби. Она провела языком по губам, будто забавляясь.

— Я помню, как впервые увидела тебя в «Уголке красоты», — сказала она. — Ты была такой робкой. Помню, как ты покраснела, когда я спросила, какого цвета у тебя соски. Теперь взгляни-ка на себя!

Она склонилась над столом и взяла бокал. Моя нижняя губа отпечаталась на стекле, пушистая гусеница из темной помады чуть ниже ободка. Джулия отпила из того же места.

— Я тоже помню эту встречу. Ты и сейчас такая же увертливая, как тогда.

Она снова поставила бокал передо мной.

— Как бы я ни наслаждалась этим разговором, — протянула она, — пришло время обсудить услугу.

Я хотела отпить еще немного вина из бокала, но не стала.

— Тебе следует напечатать «Мне нужно попросить тебя об одной услуге…» на своих визитках.

— Я доверяю тебе. А доверяю я немногим. — На этот раз говорила она искренне. — Зайдешь в дамскую комнату через две минуты.

Она встала, поправила воротник тренча и направилась в туалет. Я подождала пару минут, затем последовала за ней.

— В самом конце, — послышался приглушенный голос из кабинки. В туалете было всего три кабинки, первые две пусты. Я открыла дверь третьей кабинки и протиснулась внутрь, что далось мне с трудом. Мы с Джулией стояли, прижавшись друг к дружке, в тесной кабинке.

— Я погрязла в таком болоте, Плам. — Вместо привычной развязности голос Джулии был полон отчаяния. — У меня большие проблемы.

Я хотела было отойти от нее, но в кабинке не было места.

— Не уверена, что хочу знать, какие, Джулия.

Раньше я хотела, теперь боялась.

— Пожалуйста, — умоляла она. — Попроси у Верены денег. Столько, сколько сможешь. Скажи, что это для тебя. Долги оплатить или что-то еще. Придумай что-нибудь.

У меня внутри все перевернулось.

— Зачем тебе деньги?

— Это не для меня.

— А для кого?

Я знала, о ком она, но хотела услышать.

— Для нее.

Если бы мы не были заперты в тесной кабинке, я наверняка бы разбушевалась.

— Я знала, — воскликнула я, пытаясь оставаться спокойной, но голос предательски дрожал. — Знала, что ты врала все это время.

Я была в самом начале лабиринта и, куда бы он меня ни привел, продолжала двигаться в неизвестных направлениях. Я хотела было открыть дверь кабинки, но Джулия перехватила запястье и положила руки мне на плечи.

— Ей нужна твоя помощь.

Я думала о Лите постоянно, но даже не подозревала, что она могла думать и обо мне.

— У нее все хорошо?

— Нет.

— Где она?

— Лучше тебе этого не знать, — покачала головой Джулия. — Слишком опасно.

— Опаснее, чем сейчас?!

Теперь не только все внутри меня перевернулось, казалось, каждая мышца напряжена до предела. Я потянулась к своему горлу.

— Зачем ей деньги? — прохрипела я.

— Чтобы сбежать. Она должна бежать отсюда.

Я прижалась спиной к полированной металлической дверце кабинки, опускаясь на нее всем весом. Ноги не держали меня.

— Это… это и вправду происходит? — закашлялась я.

«Проснись, — мысленно говорила я себе. — Это всего лишь кошмар». Я вспомнила кражи в магазинах, тяжесть кирпича, ссоры с незнакомцами. Все это было только цветочками.

— Что именно сделала Лита?

Все хотели знать ответ на этот вопрос. Шэрил Крейн-Мерфи целыми неделями мусолила эту тему в новостном блоке. И вот я скоро должна была это узнать.

— Что бы она ни сделала, она сделала это для Люс, — ответила Джулия.

— Скажи мне.

— Не могу. Тебе же лучше, если не будешь знать. Поверь мне.

— Но, Джулия, я не смогу вам помочь, если не буду знать всей правды. Ты просишь меня стать частью этого.

Открылась дверь в дамскую комнату, и Джулия приложила указательный палец к моим губам. Послышался звук льющейся воды, затем шум сушилки для рук. Через несколько минут дверь в туалет снова открылась и захлопнулась.

Она убрала палец, кончик его был испачкан губной помадой.

— Аметистовая слива?

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю все оттенки губной помады.

— Не меняй тему, Джулия.

— Пожалуйста, больше не спрашивай меня ни о чем. Просто знай, я не хотела ни во что ввязываться. Но она пришла ко мне за помощью, и я не смогла прогнать ее. — Голос Джулии дрожал. Крошечная трещинка в ее броне. — Мне страшно, Плам.

Слова давались ей с трудом, голос срывался, непривычный к эмоциям… и правде.

Я испугалась, что она расплачется. Я уже видела, как она теряет контроль, и я боялась, что это произойдет снова. Я не представляла, что делать, если Джулия сорвется сейчас.

— Все хорошо, — сказала я, заправляя ее волосы за уши. — Я тебе верю.

Я чувствовала ее страх. Я вспомнила о мужчинах с автоматами, вертолетах, специально обученных собаках. Меня охватывал ужас только при одной мысли об этом.

— Так темная сторона Плам поможет нам или нет? — спросила она.

Нам? Я всегда думала о Лите и Джулии как о напарницах.

— Я подумаю об этом, — ответила я. Это, казалось, успокоило ее. Ее лицо было так близко от моего, почти одно дыхание на двоих. Она склонилась ко мне и поцеловала. Нежный, долгий поцелуй. Теперь «Аметистовая слива» была и на ее губах.

— Прости меня, — прошептала она. — Но если со мной что-то случится, я бы жалела, что не сделала этого.

Меня накрыло жаром.

— «Нежная роза», да? Я знаю каждый оттенок румян тоже. — Она открыла дверь в кабинку. — Подумай о моей просьбе, — сказала она и ушла.

* * *

Выйдя из кафе, я полной грудью поприветствовала ночной воздух, бодрящий, словно брызги холодной воды на лицо. Джулия и раньше выбивала меня из равновесия (хотя о каком равновесии можно было говорить в моей жизни?), но в этот раз она превзошла саму себя. Лита скрывалась, и ей нужна была моя помощь. Может, Джулия и ее сестры прячут Литу в мансарде? Нет, это было бы слишком рискованно. Лите не следует появляться в Нью-Йорке.

Я рассеянно шла сквозь темноту, уставившись на черные ботинки; их громкий топот по асфальту заглушал для меня все остальные звуки. Мои губы еще хранили вкус поцелуя Джулии, и я стерла его, испачкав тыльную сторону ладони «Аметистовой сливой». Я все еще могла бросить все это, забыть про Джулию и Литу. Могла высвободиться, ведь я не сделала ничего ужасного или необратимого. Я согласилась написать книгу Джулии, но это не было преступлением, в отличие от того, чтобы дать Лите денег на побег. После такого я могла угодить в тюрьму, и мое имя бы появилось в газетных заголовках, навсегда связанное с дурной славой Литы. Я думала, что хочу быть преступницей. Теперь я не была так уверена.

Я хотела обсудить это с Саной, несмотря на то что кто-то еще мог об этом узнать. Верена с Саной ужинали вместе с потенциальными спонсорами для клиники, так что я отправила ей сообщение и спросила, может ли она встретиться со мной позже в баре возле «Дома Каллиопы». Я не хотела разговаривать с ней дома, где она бы, возможно, отреагировала слишком бурно. Сана ответила сразу и согласилась встретиться через час.

В баре было не протолкнуться из-за гуляющих студентов, но мне даже нравились шум и гам. Я заказала вина и приметила себе хорошее местечко, откуда как раз уже уходили две женщины. Я протиснулась в узкое пространство между столами. Брошенный номер «Нью-Йорк Дэйли» валялся на полу у меня под ногами. На обложке была уже привычная фотография Соледад в военной форме, а также Мисси и Литы. Заголовок пестрел чем-то вроде: «Неужели мужчины такие плохие? Острая овуляция Дженнифер!» Самой читать мне не хотелось, но я сохранила статью для Марло, на случай если она ее еще не видела.

Я пила вино и думала о Сане: она будет всячески отговаривать меня от помощи Лите. Может, я как раз этого и хотела, чтобы кто-то другой принял решение за меня. Я знала, что несправедливо перекладывать эту ношу на Сану, как Джулия переложила ее на меня, но это было слишком трудное решение… для меня одной.

Все больше и больше студентов заполняло бар; они натыкались друг на друга, проливали напитки, смеясь, врезались в столы и наступали друг другу на ноги. Возвращаясь глазами к газете и к нелепому заголовку на первой полосе, я услышала бестелесный мужской голос.

— Эй! — кто-то окликнул меня.

Я подняла глаза от бокала, и у голоса внезапно появилось лицо.

— А что это мы тут одни сидим?

Типичный белокожий мужчина (ничего не напоминает?) лет двадцати — двадцати пяти с бутылкой пива в руках.

— Подругу жду, — ответила я голосом, подразумевающим: «Проваливай, ко мне ты не подсядешь».

— Не против, если я подожду с тобой?

Прежде чем я успела ответить, он без приглашения сунулся за мой столик, сев напротив.

— Меня Мейсон зовут.

В его глазах был блеск, который бывает только у мужчин, едва вышедших из юношеского возраста; от него исходила непоколебимая уверенность, он был похож на цветок, только что пробившийся к солнцу сквозь грязь. Он был привлекательным, но не для меня.

— Подруга скоро приедет, — сказала я, телефон завибрировал, мгновенно сделав меня лгуньей. Сообщение от Саны: «Задерживаюсь. Можем поговорить дома?» Я раздраженно вздохнула.

— Продинамили тебя? — хмыкнул Мейсон и приложился к янтарной бутылке пива.

— Мне пора идти. Можешь занять этот столик.

— Постой. Я не расслышал твоего имени.

— А я тебе его не говорила.

Я сложила вещи. Когда уже собиралась уходить, двое высоких мужчин отошли от бара, и мне открылся обзор на столик в углу в другой стороне: за ним толпились три женщины и двое мужчин. Они смотрели в нашу сторону, привставая со своих стульев, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Все, что я видела, — это подпрыгивающие светлые и темные гривы — так люди из компашки тряслись от смеха. Когда они заметили, что я смотрю, тут же замолкли.

— Твои друзья? — спросила я у Мейсона.

— Ага. Но они не против, если я оставлю их ради такой красотки.

Я вспыхнула во второй раз за этот вечер, но не как «Нежная роза», потому что я не смутилась, и польщена я не была. Я снова села. Мне нужно было принять важное решение, но и такое я не могла просто так оставить.

— Скажи свое имя, — вновь потребовал Мейсон.

— Меня зовут Дженнифер.

С первой страницы газеты Лита следила за мной из-под своих начерненных ресниц. Мейсон никак не отреагировал.

— Я Дженнифер, — вновь повторила я, но в глазах парня не было ни страха, ни тревоги. «Дженнифер — это наши дочери, сестры, матери и жены».

— Ты никак боишься? — Мейсон отхлебнул пива из своей бутылки. — Просто расслабься, детка.

Я не знала, какую игру он ведет, но решила подыграть. Я хотела посмотреть, что он собирался сделать. Он завел непринужденную беседу, как будто мы были старыми друзьями, как будто я хотела говорить с ним, как будто он привлекал меня. Он перескакивал с темы на тему, рассказывал о любви к бейсболу или учебе на юридическом факультете. Его светлая челка постоянно падала на глаза, и он периодически смахивал ее. Довольно неудобная стрижка, но у нее есть свои преимущества: парень, ловким, отточенным движением убирающий челку со лба, многим девушкам кажется романтичным и загадочным.

— Что это за подружка, которую ты ждала? — спросил он и, допив пиво, поставил бутылку на середину стола.

— Она бросила меня. Должно быть, встретила парня. Мужчины находят ее неотразимой.

— Я думаю, ты неотразима.

— Перестань, ты же это несерьезно, — кокетливо протянула я. В голосе кокетство и заигрывание, внутри — кипящая смола. В тот вечер я вышла из дома в коричневом платье с фиолетовыми звездами, чувствуя себя спокойной, уверенной и красивой, но Мейсон и его друзья пытались убедить меня в обратном. Они считали меня шуткой, уродцем, сбежавшим из цирка. «И так оно будет всегда», — подумала я. За последние несколько месяцев я сильно изменилась, но мир вокруг меня — нет. Плам всегда будет объектом насмешек. Отказ от Алисии означал для меня отказ от надежды когда-либо слиться с толпой.

— Я живу здесь недалеко, — ничуть не смутившись, продолжил Мейсон. — Моих соседей сейчас дома нет. Может, мы могли бы зайти ко мне и потусить немножко? — Под столом он как будто бы невзначай коснулся рукой моего колена. Что он пытался просигнализировать? «Я такой же безобидный, как щеночек, перевернувшийся на спину и выставивший вверх лапки?» Когда я не ответила, он зашагал пальцами по моей руке — вверх по голой коже и до рукава. Он склонился над столом и прошептал: — Ты мне нравишься.

Там, снаружи, бушевали убийства, похищения, кастрации, там, снаружи, орудовали женщины-убийцы, но даже это не могло помешать ему следовать плану, каким бы ни был его план. Он был как мальчишка, улыбающийся вам с фотографии на столе врача или руководителя страховой компании, — безобидный несерьезный сынишка, безвкусный, как кекс из пресного теста.

Мейсон ждал ответа, и мне даже стало любопытно, как долго он бы пытался меня завоевать. Он думал, все будет легко. Ожидал, что я буду ему благодарна: пухлолицая девушка, отчаянно нуждающаяся в мужском внимании, расцветающая под лучами его неожиданного вожделения. Такая девушка сделает все, что он только попросит. Он выжидающе смотрел на меня, и на мгновение я притворилась обычной женщиной. «Так оно и происходит», — думала я. Это то, что делали люди. Они ходили по барам, болтали с незнакомцами, а потом шли к ним домой и занимались с ними сексом. Все те ночи, когда я запиралась в своей квартире, смотрела телевизор и ела замороженные обеды от «Худого дозора», вот что делали люди моего возраста.

— Ну же, детка, — прошептал он. Челка опять упала ему на глаза. Судя по его голосу и по тому, как он произносил «детка», он был не из Нью-Йорка. Вирджиния, может, южнее. Да откуда бы он ни был, явно не отсюда. Здесь невозможно было воспитать таких мальчиков, как он.

Я осушила бокал двумя быстрыми глотками.

— Хорошо, — сказала я. — Только сначала мне нужно в дамскую комнату. Можешь сказать друзьям, что мы уходим.

Я взяла сумку, газету и направилась мимо него к лестнице, ведущей вниз к уборным. Несколько человек повернулись, чтобы поглазеть на меня, больше, чем обычно. Они все участвовали в этой шутке? Чувство, которое я хорошо знала, но не испытывала уже довольно долгое время, подкралось ко мне незаметно: унижение.

Мне не нужно было в туалет, но мне необходимо было побыть наедине с собой. Когда я снова поднимусь наверх, Мейсон и его друзья раскроют розыгрыш, начнут смеяться надо мной. Я должна была подготовиться к этому. А возможно, Мейсон продолжит весь этот маскарад, чтобы отвести меня к себе домой для бесплатного минета. В конце концов, я же девочка, «отчаянно нуждающаяся в мужском внимании». А может, Мейсона и вовсе привлекали полные женщины, а шутка — всего лишь прикрытие, чтобы его друзья не смеялись над ним. Подкатывать к толстым ради какой-то практической цели было вполне распространенным фетишем, мне рассказывала Руби. Это называлось «охота на свиней» и было скорее игрой, спортом, хобби. Мейсон собирался сыграть в эту игру. Но я не позволю ему выиграть.

Заперевшись во второй кабинке за вечер, я вдруг представила, как Мейсон подкатывает в баре к Алисии, не ради прикола, а потому что она действительно ему нравится. Ей бы польстило внимание такого парня. Она бы пошла к нему домой и занялась с ним сексом. Она не могла видеть его истинную сущность. Дура Алисия.

Я вышла из кабинки и встала у раковины, газета была все еще зажата у меня под мышкой. Я взяла ее в руки и посмотрела на Литу. Лита смотрела на меня, как и всегда. Она была где-то там, думала обо мне, нуждалась в помощи.

— Я следила за тобой, — прошептала я, проводя пальцами по газетной бумаге. Пришло мое время.

Я поднялась наверх, Мейсон сидел за столиком в углу в компании друзей. Никто не смеялся. Сана посоветовала бы мне пойти домой, утверждая, что мне все равно не устыдить всех придурков в этом мире. Она была права, но я все равно пошла вперед. Мейсон должен был поплатиться. А я буду быстрой… и безжалостной.

— Я не поеду к тебе домой, — сказала я Мейсону на глазах у его друзей. — Ты страшный.

Он не сразу понял, что я сказала:

— А?

— Я говорю, ты страшный, — повторила я. — Настоящий урод.

Друзья Мейсона, три женщины и двое мужчин, переглянулись друг с другом. Это не было частью плана.

— Это я-то страшный? — Мейсон нервно засмеялся, но друзья не подхватили его смех. — Я урод? Ты себя в зеркало видела, жируха? Ты отвратительна. Ни один мужчина в здравом уме не прикоснется к тебе.

Больше никакого «детка» для меня.

Я была рада, что он сказал все в открытую. Дал знать, что маскарад окончен.

— Ты сам трогал меня, и, похоже, тебе очень нравилось.

— Просто потому, что хотел выиграть пари.

Он снова засмеялся, смотря на друзей и ища в них поддержки, но лица сидящих за столом не выражали ничего, кроме крайнего удивления. Большая туша заговорила. Большая туша умеет разговаривать. Они-то думали, что большая туша молчаливо терпит все насмешки и замечания и, перекатываясь на толстых ногах, тихо возвращается в свою берлогу, продлевая никчемную жизнь. Теперь туша рассердилась. Ой, не стоило им ее дразнить.

— Ты говоришь, я отвратительна, Мейсон, но мы-то оба знаем, что такие, как я, заводят тебя. Ты грезишь о толстушках. Просто не хочешь, чтобы друзья знали.

Прежде чем он успел ответить, я схватилась за столешницу и перевернула их стол; бутылки с пивом покатились по наклонной, разливая содержимое. Его друзья тут же повыскакивали из-за стола, чтобы не облиться пивом.

— Жирная корова, — наорала на меня какая-то из женщин.

Все поспешили убраться подальше. Мейсон поскользнулся на мокром полу, ударился затылком о стену и съехал вниз. Прифигевший, он лежал в луже пива и среди осколков янтарного стекла, медленно моргая и морщась от боли. Его друзья не помогли ему.

Я поставила ногу ему на грудь. Мои тяжелые армейские ботинки. Мои цветные колготки. О да, я могла это сделать!

— Тебе надо научиться себя вести! — закричала я на него. Вокруг нас уже начала собираться толпа.

— Чего ты так. Мне жаль, что я так сказал, — лепетал он. — Ты красивая, Дженнифер. Правда.

— Что-что? — переспросила я, стараясь перекричать шум бара. Я хотела, чтобы он сказал это снова.

— Я думаю, ты красивая.

Я не смогла удержаться от смеха.

— Ты считаешь меня красивой?

Из всего, что он мог сказать, такого я совсем не ожидала. Звучный, почти львиный рык раздался из моей глотки. Смех был таким внезапным, таким сильным. Я боялась, что меня разорвет пополам от смеха. Должно быть, со стороны все выглядело весьма страшно: парень на земле и толстуха над ним, трясущаяся всем своим жирным телом от смеха.

— Я не расслышала. Повтори.

— Ты красивая, Дженнифер. Я правда так считаю.

Но смех не утихал. Казалось, я смеюсь за все годы своей жизни. Что смех мой простирается от детства до сегодняшнего вечера, оставляя след, словно хвост летящей кометы. Комета пролетела мимо всех детей, которые когда-либо обзывали или мучили меня в детстве, мимо всех парней и мужчин, которые игнорировали меня, когда я была девушкой, мимо всех женщин, которые считали меня не такой и исключали из своего общества, мимо всего страшного, что преследовало меня до сегодняшнего дня, когда Мейсон сказал, что я красивая. Наконец-то я получила то, что хотела! Хвост кометы выскользнул у меня изо рта и растаял в полутьме бара.

Воцарилась тишина.

Мейсон думал, что может бросить хлебную крошку толстой девушке, и эта крошка компенсирует все то, что случилось в жизни девушки до этого. Как будто до сегодняшнего дня она и не жила. Его слова о том, что она красивая, были горшочком с золотом в конце радуги, счастливым билетом в лотерее, исцеляющей рукой Христа, возложенной на ее голову. Его заставили поверить, что он обладает такой силой. Его уже наделяли этой силой. Такие же женщины, как она.

Я склонилась и внимательно вгляделась в его лицо. Мейсон больше не был Мейсоном, он был «ими». Я смотрела на него, смотрела на «них» и не могла понять, на что я растратила половину своей жизни. Все эти годы, посвященные то «Программе снижения веса баптисток», то «Худому дозору», то мечтам об операции, я закрывалась у себя дома и боялась выйти на улицу, лишь бы «они» не обсмеяли, лишь бы не отвергли. Эти полные злобы и отвращения лица, все как одно, почти штампованные, сейчас смотрели на меня так же, как смотрели всегда. В другое время я бы поспешила домой, чтобы прорыдаться в одиночестве. Как бы я хотела вернуть себе потраченные годы, начать все сначала, подругому.

Я убрала ногу с его груди. Я больше не хотела тратить время на него. Он был для меня никем, как была я для большинства людей. Я повернулась, чтобы уйти, продираясь сквозь ряды глядел. Никто не пытался остановить меня. Никто даже не вызвал полицию. Друзья Мейсона, похоже, испарились.

Когда я вышла из бара, взглянула на небо. Оно было ясным и черным. Где-то там наверху стремительной кометой рассекал чернильные волны мой смех. Длинный хвост кометы, который теперь стал частью Вселенной. Я не видела его, но знала, что он там. Мне всегда будет достаточно взглянуть на небеса, чтобы вспомнить.

* * *

На следующее утро я съела на завтрак только яйцо пашот, тост из ржаного хлеба с маслом, пару кусочков дыни и выпила чай. Я больше не суетилась на кухне, готовя омлеты и высокие башенки вафель для себя и остальных. Нормальный завтрак меня вполне удовлетворил.

Закончив завтракать, я еще долго сидела за столом, глядя на великанские джинсы Юлайлы Баптист в рамочке. Я до сих пор так и не воспользовалась деньгами, которые дала мне Верена. Также я до сих пор не отменила операцию. Я решила позвонить секретарю доктора Ширера, чтобы официально отказаться. Когда я повесила трубку, то не почувствовала потери. Наоборот, я гордилась собой.

Сана спросила, о чем я хотела поговорить вчера вечером; я ответила, что мне просто было скучно, и подумала, что пойти с подругой в бар будет весело. Кажется, Сана ничего не заподозрила. Я решила не говорить ей о том, что Джулия попросила у меня денег. Я полагалась на женщин «Дома Каллиопы», особенно на Сану, они были мне поддержкой и опорой, моими подругами, но это решение, которое я приняла сама. Было бы нечестно втягивать их. Лита никогда не была частью их жизни, а они никогда не понимали моей связи с ней. Это моя ноша.

Пока я размышляла, что же мне делать с Литой, я решила, что пришло время вернуться в квартиру на Свон-стрит. Меня не было в бруклинской квартире уже несколько месяцев, и надо было найти силы вновь зайти туда. По дороге я отправила около пятидесяти книжек своим девочкам, так как запросы на книги все еще продолжали поступать. Также я заглянула в банк, чтобы сдать на хранение двадцать тысяч долларов.

Я спустилась в метро, будто в собственный подземный мир, и мысленно готовилась к возвращению домой. Домой ли? Я добралась до особняка из бурого песчаника, распахнула знакомую парадную дверь и остановилась у одного из отливающих медью почтовых ящиков на лестничной площадке, прежде чем подняться в квартиру наверху. Ящик мой был забит письмами, в основном счетами и рекламными рассылками, также там лежало уведомление от почтовой службы, что они прекращают доставлять мне почту по этому адресу. Я отсортировала письма, выбросив большую часть в мусорное ведро в коридоре. Одно письмо пришло из «Остен Медиа», еще летом. В нем говорилось, что меня увольняют за «грубое нарушение правил», т. е. за удаление писем для Кити, и отныне запрещают мне появляться в сверкающей башне. Сначала я думала выкинуть и его тоже, пока не решила повесить письмо в рамочку в своей новой спальне в «Доме Каллиопы».

Я вставила ключ в замочную скважину, повернула и открыла дверь в квартиру. Гостиная, кухня, стол — все было именно таким, каким я оставила их когда-то. При виде старого дома я невольно вздрогнула, как будто кто-то дернул гитарную струну памяти и звук отрезонировал по всему моему корпусу. Я щелкнула выключателем и вздохнула с облегчением, узнав, что электричество пока не отключили. Моя кофейная кружка, наполовину полная, с напитком, затянувшимся белой пленкой плесени, все еще стояла на столе. Все в квартире было покрыто пылью, словно знак прошедшего времени, напоминание о жизни, которую я оставила позади.

Из еды в холодильнике практически ничего не было. В шкафчике — полупустая упаковка крекеров да пара банок консервированного супа, в морозилке — аккуратно завернутые в фольгу обеды по рецептам «Худого дозора» (две и три звездочки соответственно). Я вспомнила усталость, нескончаемое чувство голода, когти, терзающие мой пустой желудок изнутри, вялость и иногда даже оцепенение — все те дни, когда я не жила, а лишь поддерживала жизнь этими замороженными обедами. Я двигалась маленькими шажками, если двигалась вперед вообще.

В спальне я вытащила из шкафа и комода всю одежду Алисии — платья, которые не подходили мне сейчас и не подойдут уже никогда. Позвонила Сане и спросила, не нужна ли ей будет женская одежда для клиники, когда та откроется. Сами девочки такое вряд ли бы стали носить, объяснила я, но одежда могла понадобиться для собеседований и для заседаний суда. Сана была в восторге от идеи, поэтому я сложила одежду в два черных чемодана, которые хранила под кроватью, и вызвала курьера, чтобы он их забрал и доставил в «Дом Каллиопы».

Моя старая повседневная бесформенная черная одежда, которая, в отличие от одежды Алисии, была беспорядочно забита в комод или валялась на полу, тут же отправилась в мусорное ведро. В течение следующих нескольких дней я спала и просыпалась в старой кровати и продолжала разбираться со всеми пожитками — «артефакты» моей прежней жизни в Нью-Йорке. Литература «Худого дозора», брошюрки и программы, выпуски Daisy Chain и пустые бутылочки из-под Y — все это тоже полетело в мусор, где им и было место. Экземпляр «Приключений в Диетлэнде», который мне подарила Лита, я заботливо уложила в коробку с вещами, которые останутся со мной навсегда: любимые книги, семейные фотоальбомы и памятные сувенирчики.

Когда я уставала собирать вещи, то выходила прогуляться, а заодно и зайти в банк, чтобы снять немного наличных. Я подумывала о том, чтобы заглянуть в кофейню, но Кармен все еще была в декрете, а без нее мне там нечего было делать.

Приехали грузчики, чтобы забрать мебель и отвезти ее в хранилище в Квинсе, где она и останется, пока я не решу уехать из «Дома Каллиопы». После этого квартира опустела, за исключением комнаты, где лежали вещи Джереми. Я позвонила ему в Каир и сказала, что съезжаю с квартиры на Свон-стрит, предложила оплачивать аренду и дальше, пока он не найдет нового жильца, но Джереми сказал мне не беспокоиться. Ответил, что раз я выезжаю, то он, скорее всего, продаст квартиру. Должно быть, он продал бы ее уже давно, если бы я не жила там, и я была благодарна ему за то, что он столько времени позволял мне жить в таком замечательном месте, которое я бы никогда не могла позволить себе сама. Квартира в особняке из бурого песчаника хоть немного скрашивала все неудачи моей прежней жизни. Когда я уходила, я осмотрела квартиру в последний раз. Теперь она казалась такой маленькой. Но все выглядит меньше, когда вы оставляете это без сожаления.

Следующим утром я проснулась в розоватом, почти масляном свете в спальне «Дома Каллиопы» и поняла, что это был не просто еще один день. Это было десятое октября, день, на который изначально была запланирована моя операция по снижению веса. Нежась в кровати, я невольно погладила голый живот — гладкий, несмотря на все растяжки. И я была благодарна за то, чего там не было — шрамов и швов. Желудок был на своем месте среди других органов, целый и невредимый, не разрезанный и не сшитый. Я знала, что должна благодарить Литу за то, что это она привела меня к Верене и остальным, за то, что это чудесное утро я провела в постели, а не под слепящим светом и лицами в масках в операционной.

Деньги, которые я потихоньку снимала с банковского счета для Литы, лежали аккуратной стопочкой в нижнем ящике комода. Но ей понадобится больше для побега, гораздо больше. Я знала, что Джулия скоро свяжется со мной: она может позвонить в любую минуту или прислать полное тревоги электронное письмо. А пока этот момент не наступил, я гнала от себя прочь все мысли. Сегодня я не хотела думать. Сегодня я хотела праздновать, ведь я проделала такой долгий путь.

Я решила устроить вечеринку с множеством вкусной еды и напитков. Предыдущие недели были трудными для всех нас — у обитательниц «Дома Каллиопы» не всегда ладилось на работе, у меня были страхи и тревоги, и лейтмотивом всего этого всегда была Дженнифер. Мы продолжали называть Соледад и все преступления этим женским именем, потому что истоки «Дженнифер» нам не были до конца ясны. Дженнифер перевернула наш мир, охватила его огнем, оставила всех в страхе и недоумении и все еще была где-то там.

Я вылезла из кровати, собралась и отправилась в магазин за продуктами и выпивкой. Во второй половине дня я испекла трехслойный шоколадный торт с кремом ганаш и приготовила овощной карри и рис в качестве основного блюда — идеальное угощение для теплого октябрьского вечера. Я не стала говорить остальным, что у нас сегодня праздник. Я хотела устроить сюрприз, чтобы все раскрылось прямо у них на глазах.

Пока карри и рис готовились на медленном огне, я вытащила украденное белье из шкафа и снесла его вниз в двух больших целлофановых пакетах. На крошечном заднем дворе Верена хранила садовые инструменты в высокой металлической бочке; я вытащила их, поставила бочку на землю, закинула внутрь уголь, плеснула жидкостью для зажигания и подожгла. Когда огонь разгорелся и языки пламени затанцевали, стремясь выше, к небу, я достала из одного из пакетов стринги и бюстгальтер с мягкими чашечками и бросила в бочку. Огонь потрескивал, пожирая кружевную ткань, и этот треск звучал для моих ушей как музыка. Я всегда знала, что белье это когда-нибудь послужит хорошей цели, просто до этого момента не понимала, какой.

Во время ужина за столом собрались Верена, Марло с малышом Тексом, Руби и Сана. Мы сидели на кухне и ели карри и рис, затем полакомились шоколадным тортом. Я была рада, что мне больше не нужно объедаться несметными количествами еды, чтобы почувствовать себя счастливой и довольной. Я училась прислушиваться к сигналам тела, которые помогли мне узнать, когда я по-настоящему голодна, когда мне нужно есть, что есть и сколько есть. Руби сказала, что мой метаболизм был нарушен из-за множества лет различных диет, и мне потребуется время, чтобы исцелиться и прийти к согласию с естественными ритмами тела. Я больше не буду ограничивать себя в еде или высчитывать калории перед каждым приемом пищи. Я буду давать телу то, в чем оно нуждается и чего хочет — ни больше, ни меньше.

После ужина мы вышли с напитками на задний двор, где горел огонь; бочка стояла в самой середине двора, окруженная деревьями с золотистой осенней листвой. Я поддерживала огонь, периодически подкидывая в бочку белье, но и мои подруги хотели помочь.

— Дай мне, — сказала Сана, подкармливая огонь сиреневым пеньюаром и парочкой полосатых шортиков. Мы слушали треск и наблюдали, как нежная ткань обугливается.

— Бельишко из Костлявилля, да? — спросила Марло. Когда я сказала ей, что она права, она поинтересовалась, почему у меня его целых два пакета.

— Долгая история, — вмешалась Сана и увела беседу совсем в другую сторону.

У нас закончились напитки, и Руби пошла на кухню, чтобы смешать еще один кувшин мохито. Она вынесла его на улицу и вновь наполнила бокалы. Наш двор был совсем маленьким, но мы собрались все вместе: пили, смотрели на огонь и говорили о Дженнифер. Это было неизбежно. Именно о такой праздничной атмосфере я и мечтала, но внутри меня все перевернулось, когда я увидела в кухонном окне Джулию. Она резала торт и запихивала в себя куски десерта. Я придумала какую-то нелепую причину, чтобы зайти в дом, и вошла на кухню, закрыв за собой дверь.

— Что ты здесь делаешь? — прошипела я. Последний раз я видела ее в той тесной кабинке в дамской комнате Café Rose. При виде Джулии я представила руки в наручниках.

Джулия слонялась по кухне, угощаясь то рисом с карри, то десертом.

— Ты приняла решение? — прошамкала она с набитым ртом.

— Пока не знаю. Мне все равно нужно больше времени. Я не могу снять слишком много денег со счета сразу. Это вызовет подозрения.

— Так, значит, у тебя есть доступ к деньгам? — с надеждой в голосе спросила она. Ее глаза лихорадочно блестели.

Я кивнула, и Джулия закрыла глаза.

— Слава богу, — прошептала она. — Деньги мне нужны в пятницу. Я зайду к тебе в полдень. Ждать больше нельзя.

До пятницы оставалось два дня.

— Я же сказала тебе, что я не уверена. Я хочу больше знать про Литу.

— Тссссс, — оборвала меня Джулия. — Во имя всего святого, не произноси это имя вслух. — Джулия покосилась на женщин на заднем дворе. Марло заметила Джулию и помахала ей, но Джулия не помахала в ответ. — Я говорила, что это вопрос жизни и смерти? Это не мышиная возня, все очень серьезно. — На всегда идеально накрашенных ноготках Джулии облупился лак, как будто она грызла ногти. — Ты понятия не имеешь, что со мной происходит.

— Конечно, ведь ты мне ничего не говоришь.

Джулия не обратила внимания на мой ответ и продолжила наседать на еду, ее глаза горели каким-то странным животным блеском. Я скучала по той ранимой, искренней Джулии из Café Rose, но понимала, что Джулия редко когда показывает кому-то настоящую себя, редко снимает доспехи, которые ей приходилось носить каждый день на работе в «Остене». Она отрезала приличный кусок торта и положила на тарелку, глубоко вздохнула, прежде чем открыть дверь на улицу, и бросила через плечо:

— Веди себя естественно. Постарайся.

Беспечной походкой Джулия направилась к женщинам у костра, и я в недоумении последовала за ней.

— Что это у вас тут? Вечеринка? — объявила она о своем прибытии. Я заняла место с противоположной стороны бочки, между Руби и Саной. Все смотрели на Джулию, а она жевала и глотала, силившись при этом еще и говорить: — Раз уж вы все здесь, официально заявляю, что я уволилась из «Остена». Завтра мой последний день.

— Вау! — воскликнула Марло. — Конец эпохи!

— Что собираешься делать? — спросила Верена.

— Попутешествую немного. Так что в ближайшем будущем вы меня вряд ли увидите.

Джулия обращалась ко всем, но глаза ее сквозь языки пламени смотрели только на меня. Неужели она тоже собирается бежать?

— Путешествовать? — недоверчиво воскликнула Верена. — А как же твоя работа под прикрытием?

— Больше не могу. Этот маскарад убивает меня, — пробормотала она, запихивая больше еды в рот. Несколько рисинок упало на блузку. — Я чертовски голодна все время. Вы понятия не имеете, каково это. — Она начала задыхаться, как будто кусочек еды попал ей не в то горло. Она уронила тарелку в кусты, схватилась за шею и громко закашляла. Руби подала ей стакан с напитком, который Джулия тут же опустошила. — Простите меня, я как выжатый лимон. — Ее глаза были влажными от острого карри и кашля, но, возможно, это были настоящие слезы. Она снова посмотрела на меня сквозь пламя, и оранжевые языки придали ей какое-то дьявольское свечение.

Руби потянулась к пакету, достала оттуда пару лифчиков и бросила их в огонь.

— Так что сегодня за повод? — спросила меня Марло. — Мы не сжигаем бельишко и не едим карри каждый вечер. Ты балуешь нас.

Она протянула Тексу пару розовых кружевных трусиков с прорезью, и малыш, радостно смеясь, бросил их в огонь.

— Сегодня должна была состояться моя операция, — ответила я, делая глоток мохито из пластикового стаканчика. Сочетание рома и мяты приятно грело тело, а душу грело чувство общности с этими замечательными женщинами. — Хотела отпраздновать.

— Я и не знала, что это сегодня, — ахнула Верена.

Сана и Руби обняли меня, крепко-крепко прижимаясь.

— Я хочу, чтобы ты знала, она ушла, — сказала я Верене. — Худышка внутри меня, идеальная женщина. Моя тень.

— Алисия?

— Нет. Идеальная женщина, «моя меньшая часть», была всего лишь идеей. Я отпустила ее. Она никогда не существовала, поэтому и имя ей не нужно.

«Меня зовут Алисия, Алисия — это я».

Сквозь огонь я увидела, что Верена послала мне воздушный поцелуй.

— Вирджиния Вульф однажды написала, что призрак убить куда труднее, чем плоть, — сказала она.

Так оно и было, но своего призрака я убила. Но это не значит, что с этого момента моя жизнь будет легкой. Скорее наоборот, и это именно то, о чем говорила Сана. Во мне что-то переменилось. И я не могла вернуться.

Я отвернулась от огня, уткнувшись лицом в плечо Саны; мгновение, которое позволило мне укрыться от света пылающего огня на улице и от пожара в моей душе. Когда я снова повернулась к огню, Верена стояла у другой стороны бочки, держа в руках рамку с великанскими джинсами Юлайлы Баптист. Она стукнула рамкой о край металлической бочки и разбила стекло. Освободив джинсы, она на секунду прижала их к своей груди.

— Верена, что ты делаешь? — спросила Марло. Она говорила за нас всех. Джинсы всегда были неприкосновенной, священной реликвией.

— Беру пример с Плам, — ответила она. — Делаю то, что должна была сделать давно.

Она держала легендарные джинсы перед собой; джинсы, которыми я была одержима, когда была подростком, джинсы, из-за которых миллионы женщин сели на диету.

— «Новая программа баптисток» и вправду сработала, — вставила я, все еще не отводя глаз от знаменитых джинсов. — Она полностью преобразила меня, как ты и обещала.

— Второе рождение, — произнесла Верена.

— Никакого взвешивания и подсчета калорий, — подхватила я.

— Как потопаешь, так и полопаешь, — не удержалась Марло.

— Результат не гарантирован, — вставила Сана.

— Гори! — воскликнула Верена, бросая джинсы матери в огонь. — Та-дам! — пропела она, наблюдая, как их охватывает пламя.

* * *

Кто такая Дженнифер?

Соледад Аяла родилась в Мехико в 1973 году. Когда ей было восемь, ее семья переехала в Южную Дакоту на пять месяцев, затем в Айову на шесть. На каждом новом месте другие дети смеялись над Соледад: за то, что она была толстой, за то, что у нее был такой смешной акцент и странное имя.

«Соледад! Соледадка! Дадка! Погадка!»

Когда ее семья переехала в Вайоминг и Соледад пошла в очередную новую школу, она сказала учительнице, что ее зовут не Соледад, а Дженнифер. Девочки по имени Дженнифер, которых встречала Соледад, не были похожи на нее. Они были блондинками или брюнетками и красивыми. У них не было ни странного акцента, ни темной кожи. У них были милые прозвища вроде Дженни или Дженна, над которыми никто не смеялся. Соледад не хотела, чтобы над ней смеялись. Она хотела смешаться с толпой.

В течение нескольких лет в каждый первый день в новой школе, когда учительница называла имя Соледад Аяла, Соледад поднимала руку и говорила: «Все зовут меня Дженнифер». В начальной школе все и знали ее как Дженнифер Аялу. Даже родители стали называть ее Дженни, но в глубине души Соледад знала, что она не настоящая Дженнифер; она не была похожа на американских девочек, она была самозванкой. Ей хотелось думать, что если она будет называть себя Дженнифер, то Соледад вскоре исчезнет, но когда она смотрелась в зеркало, Соледад все еще была там.

Когда ее семья окончательно переехала в Калифорнию и Соледад пошла в среднюю школу, психолог, мисс Хименес, сказала ей, что она не должна притворяться кем-то другим. «Соледад — твое настоящее имя, — сказала она, — и именно так мы и будет тебя называть». Соледад вовсе не хотелось бросать Дженнифер, но и расстраивать мисс Хименес ей тоже не хотелось. Прозвище исчезло и, казалось бы, навсегда застыло лишь в детстве, но ее мать иногда называла ее Дженни, ради веселья или просто когда они с дочерью вспоминали о былых временах.

— Дженни? Кто? — однажды спросила маленькая Люс, когда только начала осознавать, что у ее матери есть имя, и имя это Соледад, а не Дженни.

— Дженни — это девочка, которой я когда-то была, — ответила Соледад дочери, но это не было правдой. Соледад никогда не была Дженни, она была самозванкой.

У Соледад было твердое алиби на ночь исчезновения двух насильников ее дочери, Ламара Уилсона и Криса Мартинеса. Полиция предположила, что мужчины скрылись от правосудия, будучи отпущенными под залог, но, учитывая громкий характер их преступления, необходимо было провести тщательное расследование, чтобы исключить другие возможности. Начали они с Соледад, которая в упомянутую ночь была записана камерами наблюдения в нескольких местах Санта-Марианы: в торговом центре, по которому она бесцельно бродила несколько часов и в котором потом встретилась за ужином с друзьями из церкви; в супермаркете, где она закупила продуктов на неделю, ведь теперь она была одна. В течение нескольких дней после этого в городе за ней наблюдали полиция и соседи, Соледад не делала ничего подозрительного. Полиция была уверена, что ни она, ни кто-либо из членов ее семьи не пытались отомстить Уилсону и Мартинесу: отец и муж Соледад были мертвы, братьев у нее не было, ее сестры, мать и другие родственники вернулись в Техас. Расследование продолжалось.

Несколько недель спустя, после того, как Уилсон и Мартинес были сброшены в пустыню вместе с остальной «грязной дюжиной», Соледад стала сотрудничать с федеральными властями и согласилась выступить на пресс-конференции. Агентов ФБР поразило мужество скорбящей матери, но они не перестали следить за ней, не очень-то доверяя полиции Санта-Марианы. Вскоре они обнаружили, что Лита Альбридж была волонтером в женской клинике, где Соледад когда-то работала консультантом для жертв изнасилования и инструктором для волонтеров. Федералы вновь постучались в дверь Соледад Аялы, чтобы выяснить, было ли это просто совпадением, но дверь им никто не открыл. Соседка Соледад сообщила, что та уехала в Мехико ухаживать за больной теткой.

Пока мексиканские сотрудники правоохранительных органов пытались найти Соледад, агенты ФБР в Хьюстоне навестили ее мать в больнице, где старуха вскоре скончалась от пневмонии. В своем болезненном бреду женщина настаивала на том, что ее дочь невиновна, и сказала, что Соледад не скрылась от полиции, а убила себя. «У нее был пистолет, — бормотала она, описывая дни до похорон Люс. — Ей было плохо. Она пила». Сестры Соледад находились в больничной палате, когда их мать допрашивали, и умоляли агентов оставить больную женщину в покое, но агенты не обращали на них внимания.

— Она хорошая девочка, — бормотала старушка, глотая слезы, а затем добавила: — Моя Дженни никогда бы не сделала ничего плохого.

Три сестры Соледад разом вскочили со стульев, требуя прекратить допрос, но было слишком поздно. Федералы уже услышали то, что им было нужно.

После того как следствию открылась связь Соледад с Мисси Томпкинс и Литой Альбридж, федеральные агенты допросили других друзей Соледад и ее соратников из армии. В Инвуде агенты ФБР обыскали квартиру армейского медицинского специалиста Агнессы Шидловской и ее мужа. Будучи в Афганистане, Агнесса и Соледад были обязаны друг другу жизнью. Агнесса пила кофе и курила сигареты, пока агенты искали отпечатки пальцев на каждой поверхности в ее доме. «Я люблю Соледад как сестру, — сказала Агнесса, — но вы зря тратите время. Соледад никогда не была в моей квартире».

Позже следователи установили, что Агнесса и ее муж владели мотоциклом той же марки и модели, какой свидетели видели на Таймс-сквер в ночь, когда была застрелена чета Крестт.

— Этот мотоцикл у нас украли несколько месяцев назад, — сообщила Агнесса и отказалась давать еще какие-либо показания, пока не прибудет ее адвокат.

В то же время по ту сторону Атлантики шотландские правоохранительные органы по просьбе ФБР начали расследование против капитана британской армии Гвендолен Кэмпбелл. Во время ее первого развертывания в Афганистане талибы подбили вертолет, на котором летела Гвендолен. Капитан лишилась одного глаза и нескольких пальцев на руке. Ее товарищи погибли, а она чудом осталась жива, и чуду этому было имя Соледад и Агнесса. Именно эти две женщины спасли ее от верной смерти. Не было ни дня, чтобы Гвендолен не думала о них. Когда она узнала, что дочь Соледад умерла, она испытала страшную боль, как будто умер кто-то из ее семьи. Она приехала в Калифорнию из Глазго, чтобы присутствовать на похоронах девочки. Когда она вернулась домой в Шотландию, она перестала общаться с семьей и друзьями, что было на нее совсем не похоже. А потом и вовсе пропала. Никто не мог ее найти.

Следователи обыскали каждое место, хоть как-нибудь связанное с капитаном Кэмпбелл, в Англии и Шотландии. Потом они получили наводку о фермерском доме в горной местности недалеко от той деревни, где однажды утром неделями ранее нашли племенника генерального директора «Эмпайр Медиа», отпущенного похитителями. Не было прямых доказательств того, что Гвендолен была на ферме, и мальчик не мог ее опознать, но на кухне в фермерском домике обнаружили окровавленный нож с прилипшими к нему светлыми волосами, которые позже совпали с ДНК брата-близнеца генерального директора «Эмпайр Медиа». На зеркале в ванной было написано сообщение красной помадой: «Для Дженнифер, без сожалений».

Паспорт Гвендолен был недавно зарегистрирован в аэропорту Буэнос-Айреса. После этого след обрывался. Гвендолен Кэмпбелл как в воду канула.

Соледад Аяла (псевдонимы: Дженнифер Аяла, Дженни Аяла) была помещена в список десяти самых разыскиваемых ФБР преступников, единственная женщина в этом списке, с обещанием вознаграждения в размере ста тысяч долларов за любую информацию, ведущую к ее поимке.

В интервью для «Шоу Нолы и Недры» Шэрил Крейн-Мерфи сказала:

— Прежде чем мы пошлем толпу линчевателей за этой женщиной, могу ли я напомнить всем, что Соледад Аяла заслужила Серебряную звезду[36] за мужество и отвагу, проявленные в Афганистане? Она не смогла получить свою награду в Белом доме по понятным причинам, но она по-прежнему заслуживает нашего уважения.

— Кто-то, возможно, назовет ее американской героиней, — вставила Недра Фельдстайн-Дилейни.

— Кто-то назовет, — согласилась Нола Ларсон-Кинг.

* * *

В пятницу я проснулась под что-то вроде: «…мамочка твоя в багажнике папиного джипа. / Нет, малыш, не проснется она. / Видишь ли, малыш, твоя чудесная мамуля, / Все никак свое хлебало захлопнуть не могла…»

Я сложила стопку наличных в белый конверт, который, в свою очередь, положила в бумажный пакет: Джулия могла бы забрать его с собой, если я решу отдать ей деньги. Когда я приглаживала пакет, зазвонил телефон.

— Планы изменились, — выдохнула в трубку Джулия. — Приезжай в «Уголок красоты» прямо сейчас.

— Почему ты не можешь прийти сюда? — Я предпочла бы встретиться с Джулией на своей территории, и к тому же мне нельзя было возвращаться в Остен-тауэр.

— Все объясню, когда прибудешь сюда. Спроси меня в фойе. У нас новые охранники, они тебя не узнают. Используй вымышленное имя. Поспеши.

Я быстро приняла душ и оделась. Пока я шнуровала ботинки, снизу раздался звонок в дверь. «Угроза взрыва!» — послышался с первого этажа голос Марло. Я была готова выходить. Я положила бумажный пакет в твердую прямоугольную папку и заткнула его за пояс моей пшеничной юбки, где он оставался плотно прижатым к животу. Я надела свободную куртку и накрутила на шею длинный шарф, чтобы скрыть выступающий сверток.

— Угроза взрыва! — прокричала Сана, проходя мимо моей двери и постучав раза три. Бомба была наименьшей из забот. Меня больше беспокоило ограбление.

Я вышла из «Дома Каллиопы» вместе с подругами, стараясь избегать зрительного контакта с женщиной-полицейским, которая нас выводила. Если что-то пойдет не так, возможно, я больше никогда не вернусь в «Дом Каллиопы». Я бросила на него взгляд через плечо, пока шла вместе с остальными по Шестой авеню: простой коричневый фасад, скрывающий бьющееся красное сердце внутри.

Другие женщины заняли места на скамейках, но я остановила такси.

— Куда это ты собралась, Сахарная сливка? — спросила Сана. — Угроза взрыва — это коллективное мероприятие.

— Она бросает нас, — протянула Верена.

— Даже мороженое с нами не поешь? — возмутилась Марло.

Но я уже забралась на заднее сиденье машины.

— Я не бросаю вас, — сказала я, прежде чем захлопнуть дверь. — И я вернусь домой. Обещаю.

Машина отъехала, а я наблюдала за ними в окно: Верена и Руби, Марло и Текс, Сана — моя банда, мои подруги, мои сестры. Для них это был всего лишь обычный день.

На Таймс-сквер толпы людей на тротуарах стояли неподвижно и глазели на фотографию Соледад на гигантском экране, как на какое-нибудь солнечное затмение. Еще невозможно было предсказать, была ли Дженнифер — американское имя Соледад, которое переросло в нечто иное, — неконтролируемым пожаром, оставляющим после себя только пепелище, или спасительным, очистительным огнем. Я держала руку на животе, когда продиралась через толпы людей, чтобы чувствовать, что деньги все еще находятся при мне, а также ощущать пульс. Я вошла в сверкающую башню «Остен Медиа» и прошла через металлодетектор. Сказала охраннику имя, вымышленное, и стала ждать Джулию. Когда она пришла, я увидела, что ее «остенские доспехи» начали «ржаветь»: не такой уж плоский живот выступал над поясом ее брюк, выпрямленные волосы начали кудрявиться, макияжа больше не было, остались лишь едва различимые контуры ее лица, как у старой фарфоровой куклы, которая выцвела на солнце.

Она заговорила, лишь когда мы вошли в лифт.

— Они предложили мне устроить прощальную вечеринку сегодня вечером, представляешь? — фыркнула она.

На внешней стороне двери в «Уголок красоты» висела табличка: «ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ. ВХОД ЗАПРЕЩЕН!» Как только мы вошли, Джулия заперла дверь и отключила кнопочную панель. «Уголок красоты» был под стать Джулии. Сотни тюбиков помады, блесков и туши валялись по полу. Где-то посверкивали осколки стекла и блестела жидкость, как будто разбились тысячи флакончиков духов «Нахалка». Запах, нет, вонь, пот тысячи нахалок заполнял все помещение, так что невозможно было дышать, а глаза слезились.

— Сколько ты принесла?

— Двадцать тысяч, — ответила я, поглядывая на дверь и мечтая открыть ее и убраться отсюда.

— Что ты сказала Верене? — Джулия лихорадочно запихивала документы со стола в свою сумку.

— Ничего не говорила. Это мои деньги.

Джулия хотела было что-то сказать, но передумала. Ее губы, накрашенные «Пыльной розой», слегка изогнулись в улыбке:

— Прости, что солгала тебе, но мне не хотелось втягивать тебя ровно до той секунды, пока я не поняла, что без твоей помощи нам не справиться. Когда она пришла ко мне, я не смогла ее прогнать. Я должна была ей помочь, понимаешь?

— Я ведь здесь, не так ли?

Джулия попыталась пригладить свои непослушные кудряшки, но смысла в этом не было никакого: каждый приглаженный локон тут же завивался. Лицо Джулии было мрачным, серьезным, устрашающим. Она даже не пыталась флиртовать со мной.

— Иди за мной, — велела мне Джулия.

Раздробленные кусочки прессованных фиолетовых и синих теней на белом полу были похожи на синяки. Джулия наступила на один и размазала его по полу, на ней сегодня не было каблуков, лишь простые коричневые балетки, и в них она двигалась так быстро, что я едва поспевала за ней. Я последовала за ней мимо стеллажей с помадой для губ, налево от туши, направо от консилеров, до конца по коридору с румянами.

В самом конце коридора к простой белой стене была прислонена куча деревянных ящиков. Джулия, кряхтя и пыхтя, отодвинула ящики. Как только ящики были убраны с пути, я заметила линию выреза в гипсокартоне. Джулия поддела вырез ломом, открывая скрытое пространство.

Внутри на стальной балке висели две небольшие лампы, излучающие мягкий желтый свет. Остальное же пространство было черным, я не могла разглядеть абсолютно ничего. Джулия наклонилась и зашла внутрь. Она жестом приказала мне следовать за ней, но мои ноги будто приросли к месту, я не могла сдвинуться.

— Ты хотела знать правду, — сказала Джулия. — Она там.

И я вошла. В едва освещенном углу справа от меня кто-то сидел на спальном мешке. Когда я подошла ближе, то заметила чей-то силуэт в сером спортивном костюме. Девушка сидела, обхватив себя руками, и дрожала, наушники болтались на ее шее. Ее темные волосы были сбриты. Она прищурилась, когда взглянула на меня. Крошечное, испуганное существо.

— Лита?

Джулия передвинула одну из ламп, чтобы я могла лучше видеть. Лицо Литы было мертвенно-бледным. Без длинных волос и готического макияжа, без цветных колготок и армейских ботинок, она казалась почти голой.

— Это я, Плам.

— Я знаю, кто ты такая, Луиза Б.

Ее голос был хриплым, как будто она не разговаривала несколько месяцев. Она вышла из своего угла и придвинулась поближе к свету. Это была уже не та гипнотическая и немного зловещая девушка, изображение которой я видела на Таймс-сквер, но потихоньку я начала узнавать лицо, которое преследовало меня все это время.

— Это и вправду ты.

За моей спиной Джулия подметала бетонный пол, пытаясь уничтожить все следы пребывания Литы в тайнике.

— Подвинься, — сказала она мне, не выпуская из рук швабру. — Не бойся, она не укусит.

Я расстегнула куртку, сняла ее, оставляя папку с деньгами за поясом, и, придвинувшись поближе к Лите, уселась на холодном полу.

— Твои волосы такие… короткие, — только и смогла выдавить я.

Она отвернулась и невольно потянулась рукой к голове, видимо, пытаясь накрутить на палец локоны, которых уже не было.

— Я не такая, какую ты ожидала увидеть. На меня охотились, как на животное, и я сама стала животным.

Она снова попятилась в свой угол и натянула серый капюшон на голову. Лицо, которое сейчас смотрело на меня из-под тяжелой ткани, лицо, на которое сейчас падала тень, было расклеено по всей стране, было у всех на виду. Девушка, которую искали по миру, была здесь, под пятьюдесятью двумя этажами «Остен Медиа», в корнях мирового древа. Я вспомнила все эти ограждения у входа в здание и улыбнулась. Враг всегда был внутри.

— Ты принесла деньги? — прохрипела она.

Я продолжала смотреть на нее, едва осознавая, что она задает мне вопрос.

— Деньги. Ты принесла их? — снова спросила она.

Я залезла под рубашку и вытащила сверток, но не поспешила отдавать его Лите. Джулия закатила большой коричневый ящик в тайник.

— Пять минут, — сказала она Лите.

Лита принялась ерзать на месте, поднесла руку к капюшону, но потом, видимо вспомнив, что у нее больше нет волос, принялась грызть ногти на пальце, дрожа всем телом. Затравленным взглядом она смотрела на ящик.

— Я хочу увидеть солнце. Даже если меня схватят и пристрелят, я хочу почувствовать хотя бы глоток свободы. В последний раз. Нет ничего слаще свободы.

Задорная и игривая девушка из кофейни пропала; Лита, застрявшая в темной пещере на несколько месяцев, преследуемая полицией с их оружием, собаками и вертолетами, — вот что было настоящим. Я не представляла, что они сделают с ней, если найдут. Но здесь она была такой одинокой, словно ее все бросили.

— Что случилось с Соледад? — спросила я. Меня словно ударило током, когда я назвала это имя перед кем-то, кто лично знал эту женщину. Женщину, горе и гнев которой горели так же ярко, как звезды.

— Все разбежались. Я не знаю, кто где.

— Как ты познакомилась с Соледад?

Я знала то, что слышала в новостях, но детали до сих пор были расплывчатыми.

Лита замолчала, как будто снова забилась в свой темный угол, но потом начала пересказывать мне историю. В колледже она должна была подписаться на какие-нибудь общественные работы. Она записалась волонтером в женскую клинику; Соледад работала там и обучала Литу, как быть консультантом в службе поддержки для жертв изнасилования. В клинике, помимо консультаций, проводили аборты и предлагали противозачаточные средства.

— Работа там была напряженной, — вспоминала Лита. — Пуленепробиваемые окна, вооруженные охранники снаружи. Женщинам приходилось проходить мимо парня с ружьем, чтобы получить консультацию, что само по себе хреново. Работая там, ты ощущаешь себя настроенным против всего мира. Только миру плевать. Иногда мы с Соледад ходили выпить после смены, просто чтобы забыть обо всех тех ужасных историях, которые мы услышали за день, просто чтобы дистанцироваться от женского плача.

Соледад привыкла к этому, но Лита поведала мне, что работа давалась ей с огромным трудом.

Дом Соледад в Санта-Мариане был в часе езды, но Лита приезжала туда на пикники, барбекю, а иногда и на вечер кино. Там она проводила время с Люс.

— Когда я начинала сильно скучать по дому, Соледад была мне как мать. Глупо, правда, нуждаться в матери в моем возрасте? — В глазах Литы, таких испуганных и затравленных, внезапно затеплился огонек. Она медленно моргнула. — Хочешь знать, что я сделала для Люс и Соледад, Луиза Б.? Думаю, ты должна знать.

— Расскажи ей, — вставила Джулия, продолжая убираться. Я все еще держала в руках конверт с деньгами; я положила его на пол рядом со мной и вытерла руки о свои колени. Считала ли Лита меня идиоткой, когда видела эти яркие колготки и тяжелые ботинки?

Она объяснила, что после похорон Люс Соледад настояла на том, чтобы все ее родственники немедля вернулись в Техас. Оставшись одна в доме в Санта-Мариане, Соледад пригласила Литу и сказала ей, что ее подруга Мисси собирается похитить Мартинеса и Уилсона. До других насильников они добраться не могли, так как те находились под стражей, поэтому два главаря должны были заплатить за грехи всех.

— Я спросила Соледад, почему она хочет похитить мужчин — я была в шоке от того, что она предлагала, — но она просто сказала, что они получат то, что заслужили. Это была уже не та Соледад, которую я знала.

Лита пыталась отговорить Соледад, чтобы ни она, ни ее подруги не рисковали ради этого свободой, но Соледад была неумолима.

Соледад не могла быть непосредственно вовлечена в похищение, так как она сразу стала бы очевидным подозреваемым, поэтому она попросила Литу пойти в бар, в котором тусовались Уилсон и Мартинес, и заманить их на пустырь, где будет ждать Мисси.

— Я была приманкой в светлом парике и коротком платье, — рассказывала Лита. — Тогда я была сама не своя. То, что случилось с Люс, — это самое худшее, что только могло случиться с человеком. Я постоянно думала о ней и о других плачущих женщинах в клинике. Я понимала, что это никогда не закончится. Я не одобряла план Соледад, но в какое-то мгновение я вдруг спросила сама себя: может, она права? Возможно, нам нужно было подрезать корень самой трагедии?

Выманить парней из бара было несложно. Они последовали за Литой к машине, предвкушая секс, а Лита отвезла их на десять миль, туда, где ждала Мисси.

— Меня тошнило уже от того, что я находилась с ними в одной машине. Эти два отморозка убили Люс, они и другие мужчины оторвали от нее по куску. Мне хотелось остановить машину, убежать в поле и закричать, но я не могла этого сделать. Я все ехала и ехала. Парни смеялись и что-то говорили, но я слышала только крики в голове.

Когда они прибыли на затемненный участок к северу от города, Мисси ждала их с черным фургоном.

— Они заподозрили неладное. Они были подонками, но не глупцами. Не хотели выходить из машины.

Когда же они, наконец, вышли, Мисси вырубила их электрошокером и связала. Лита помогла Мисси загрузить мужиков в фургон, а затем Мисси сказала Лите уезжать так далеко от Санта-Марианы, как она только сможет.

Я и не знала, что ей на это ответить. Лита уставилась из-под капюшона в темноту, которая окружала нас. Я могла представить себе сцены, которые проигрывались у нее в голове, которые всегда будут там проигрываться. Тела «грязной дюжины», сброшенные в пустыню, тела на транспортной развязке и картины других преступлений, связанных с Дженнифер.

— Ты знала, что это было началом чего-то большего?

Лита покачала головой. Спустя несколько дней после похищения она позвонила Соледад из захудалого мотеля посреди пустыни, где она спряталась.

— Я снова спросила, что она собирается сделать с мужчинами. Она сказала, что позволит им задержаться у нее на время и что они не будут первыми. Я не знала, что она имела в виду под «первыми». Я ее не спрашивала. Это был последний раз, когда мы с ней разговаривали.

После того как вся ситуация с Дженнифер начала разворачиваться и у первого преступления нашли связь с изнасилованной военнослужащей, Лита гадала, причастны ли к этому Соледад или Мисси. Лита попыталась снова связаться с Соледад, но ответила Мисси. Они с Литой общались по телефону и электронной почте, но Мисси ни в чем не призналась. Уже после того, как тела Уилсона и Мартинеса сбросили в пустыню вместе с остальными «грязнодюженниками», Лита точно знала.

— Мисси боялась, что я пойду в полицию, следила за мной. В полицию я не пошла, только рассказала соседке, что знаю, кто такая Дженнифер. Просто не могла все это держать в себе.

Лита поняла, что совершила ошибку, когда рассказала соседке. И сбежала.

— Как же ты жила здесь все это время? — спросила я, приподняв воротник. Наконец-то я получала ответы на все вопросы, а мне хотелось заткнуть нос и покинуть это удушающее укрытие. Мы с Литой обе жили под землей: Лита — в «Уголке красоты», я — в подвале «Дома Каллиопы». Нью-Йорк был полон таких темных подземных тайников. Кто еще скрывается под землей вдали от солнечного света?

— Днем я знала, что Джулия здесь, за стеной. А ночью… ночью я все еще слышу крики в своей голове.

— Почему бы тебе не сдаться полиции? Вряд ли тебе дадут много лет.

Это было на меня совсем не похоже. Но почему-то тюрьма показалась мне разумным выходом. Не может же там быть хуже, чем в этом тайнике.

— Полиция не поверит ни единому слову. Они жаждут крови. Они хотят, чтобы я сдала Соледад и остальных, а я не собираюсь этого делать. Правда в том, что мне страшно.

Бежала ли Лита или сдалась полиции, ее все равно ждала жизнь в заключении. Я хотела дотянуться до нее, сказать, что все будет хорошо, но это было бы ложью.

— Почти готово, — сказала Джулия. Лита с трудом поднялась на ноги, я тоже встала.

— Я пойму, если ты не захочешь отдать мне деньги, Луиза Б.

— Но тебе нужны деньги, — вставила Джулия.

— Это ее выбор. Я не хочу, чтобы она делала то, из-за чего у нее могут быть неприятности.

Да, неприятности у меня вполне могли возникнуть, но я так хотела, чтобы Лита вновь увидела солнце.

— Эти деньги мне дали не просто так, но причины, из-за которой они оказались у меня в руках, больше не существует. Ты помогла мне, — сказала я, но хотела сказать: «Ты спасла меня». — Теперь моя очередь помочь тебе.

Она взяла бумажный сверток и спрятала под кофту.

— Я оказалась права насчет тебя. Ты не такая, как они.

Лита посмотрела на потолок, где над нами было пятьдесят два этажа из хрома и стекла.

— Нет, не такая, как они.

Она откинула капюшон, чтобы я могла лучше видеть ее лицо. Она схватила меня за руки и крепко сжала ладони.

— Те дни, когда я шпионила за тобой, были последними счастливыми днями в моей жизни, — сказала она. — Я часто думала о тебе, пока была здесь, внизу. Джулия рассказывала мне, как изменилась твоя жизнь, и это приносило мне редкие мгновения радости. Что бы ни случилось, где бы я ни оказалась, знай, я всегда на твоей стороне.

Она смотрела на меня еще несколько секунд, а затем ушла, вставив в уши наушники и накинув на голову капюшон. Заиграла музыка, приглушенная для меня, оглушающая для нее. Я смотрела на нее сзади, как слепящий свет из «Уголка красоты» очерчивает ее серый силуэт у входа в тайник, где она провела столько времени. Я так долго представляла себе ее. Я совсем не знала ее, но мы жили в воспоминаниях друг друга, и каждая из нас была такой, какой другая хотела ее видеть.

Джулия убрала лампы из тайника, так что теперь единственный свет исходил лишь от дыры в стене. Мы помогли Лите забраться в ящик. Оказавшись внутри, она нырнула в спальный мешок, расположив его так, чтобы он был у нее под руками, как платье без бретелек. Она опустилась на дно ящика и легла в позу эмбриона — ее лицо напротив одной из дырок для воздуха. Мы с Джулией уронили на нее карандаши для бровей, но на ее бледном лице не дрогнул ни один мускул. Мы заполняли ящик карандашами до самого верха, пока они не закрыли ее полностью. Никто бы теперь не догадался, что в ящике прячется человек. Джулия накрыла ящик крышкой.

После того как мы выкатили ящик из тайника, Джулия закрыла дыру, придвинув ящики назад к стене. Мы покатили ящик по коридору с румянами к выходу.

— Могу я спросить, куда ты отвезешь ее?

— Нью-Мехико, — ответила Джулия. — Там я передам ее другому человеку. Ей нельзя оставаться близко к Америке.

На лифте мы поднялись на парковку и подкатили ящик к небольшому белому фургону, который арендовала Джулия. Я огляделась по сторонам, уязвимая и испуганная.

— Веди себя естественно, — прошептала Джулия. — Там могут быть камеры.

По бокам фургона и на задних дверях не было окон. С большим трудом мы подняли ящик и загрузили в грузовой отсек. Убедившись, что ящик в безопасности, Джулия заперла двери. Я хотела сказать что-то вроде «Удачи!» или «Будь осторожна!», но не смогла найти верных слов.

— Напиши книгу, — попросила Джулия, и я пообещала, что напишу. Когда она уселась на водительское кресло и закрыла дверь, я приложила ладонь к стеклу ее окна, Джулия сделала то же самое с другой стороны. Так мы попрощались.

Следуя указателям, я вернулась в фойе и поспешила убраться оттуда, прежде чем столкнусь с кем-то вроде Китти. Когда я вышла на улицу, мне хотелось плакать, кричать, долбить кулаками блестящие стены Остен-тауэр, но я не могла. Это бы увидели. Куда бы я ни пошла, меня видели.

Прятавшись от мира столько времени, теперь я находила на улице красивым все, даже бетонные ограждения и неоновые огни. Я отправилась на Бродвей. Где-то там катил по дороге белый фургон, но я его не видела. Я сняла куртку и шарф и перекинула их через плечо. Пробившись через толпу туристов, я ускорила шаг, затем побежала. И понеслась, быстрее, чем когда-либо в своей жизни.

Лита была права. Нет ничего слаще свободы. Какая-то неведомая сила гнала меня вперед; я мчалась наперегонки с ветром, подставляя лицо теплу солнечных лучей. Я стремительно врывалась в этот огромный мир, который теперь казался слишком маленьким для меня.

Та-дам!

Благодарности

Спасибо Алисе Тасман, одной из моих счастливых Алис, — единственному редактору в Нью-Йорке, которая была достаточно храброй, чтобы взяться за «Диетлэнд». Каждый день своей жизни я буду благодарить тебя за это. Мне также невероятно повезло и с другими женщинами в литературном агентстве «Джин Ви Наггар», а также со всеми моими соагентами и издателями, как на международном рынке, так и в моем родном уголке. Смогу ли я когда-нибудь достойно отблагодарить всех этих милых людей?

Спасибо Лорен Вейн, моему редактору (и страстной поклоннице статей и сносок в «Диетлэнде»), с которой мы были на одной волне с самого первого нашего делового звонка по поводу романа. Сердечное ей спасибо за легкие взмахи ее редакторского пера, которое, как кисточка визажиста, преобразило Плам и компанию, оставив при этом героинь верными себе. Спасибо также Нине Барнетт и Элисон Керр Миллер за помощь в улучшении рукописи, а также всей команде Houghton Mifflin Harcourt. Вы помогли мне прорваться сквозь нелегкие места этой книги и воскликнуть: «Та-дам!»

Великодушные и талантливейшие писатели, с которыми я познакомилась во время магистерской программы в Беннингтонском колледже, продолжают вдохновлять меня все эти годы и остаются моими братьями и сестрами по перу. В частности, я хотела бы поблагодарить Уильяма Вандегрифта за его дружбу и Алису Мэттисон, мою первую счастливую Алису, которая поощряла меня в начале и помогла мне дойти до конца.

За ценные редакторские советы и комментарии я бы хотела поблагодарить Сюзанну Джонс, Мишель Уолкер и моего французского редактора, Орельена Массон.

В течение моих лондонских лет, в равной степени пьянящих и пугающих, три вечно что-то пишущие женщины — Линдси Кэтт, Тереза Ли и Кэрол Макграт — дарили мне свою дружбу и поддержку, когда я нуждалась в этом больше всего.

Я также хотела бы поблагодарить сообщество Fat Studies в Великобритании, чьи идеи и чувство товарищества неизмеримо обогатили мою жизнь и работу.

Фразу «Во мне что-то переменилось. И я не могу вернуться» я без всякого зазрения совести взяла у Кэлли Хоури из ее блестящего сценария к фильму «Тельма и Луиза» и адаптировала ее для своих целей — от создания духа сестринства до пробуждения самосознания.

Цитата Вирджинии Вульф «Призрак убить куда труднее, чем плоть» взята из ее очерка «Женские профессии».

Эта книга — своеобразный поклон феминисткам второй волны; посвящение тем женщинам, которым удалось изменить мир. В этом маленьком послесловии невозможно перечислить всех писательниц, чьи работы были так важны для меня, ибо для этого потребуются десятки страниц. Но я бы хотела выразить благодарность Сандре Ли Бартки, чьи эссе полностью перевернули мою жизнь, и феминистским романисткам семидесятых и ранних восьмидесятых, к чьим работам я обращалась, когда думала, что схожу с ума.

Самым ранним источником вдохновения для «Диетлэнда» был «Бойцовский клуб» — роман Чака Паланика и фильм режиссера Дэвида Финчера. Мне хотелось бы думать, что «Диетлэнд» появилась бы на свет, даже если бы «Бойцовский клуб» не зажег во мне эту первую идейную искру, но теперь я уже никогда этого не узнаю.

Выражаю огромную благодарность и клянусь в вечной любви моей семье, особенно моим родителям, J^2 и моим покойным бабушкам и дедушкам по материнской линии, а также всем моим друзьям и наставникам, которых я не могу всех здесь перечислить. И огромное спасибо всем добрым и отзывчивым людям — многих из которых я ни разу не встречала — за поддержку и исследовательскую помощь в течение всех тех лет, что мне потребовались, чтобы завершить этот роман.

И наконец, спасибо Алисии Плам. Она никогда не покидала меня.

Примечания

1

В авторском варианте организация именуется «Вейст Вотчерс» (англ. Waist Watchers, «наблюдатели за талией») по аналогии с «Вейт Вотчерс» (англ. Weight Watchers, «наблюдатели за весом») — основанной в 1963 году американской компанией, предлагающей потребителям различные продукты, услуги и инновационные разработки, помогающие в потере веса и его сохранении. — Прим. переводчика.

2

Театр Vineyard (рус. «Виноградник») — некоммерческий внебродвейский театр, располагающийся на 15-й улице в районе Манхэттена в Нью-Йорке неподалеку от Юнион-сквер.

3

Игра слов. Plum — «слива» по-английски.

4

«В течение года мама снова набрала весь вес, который потеряла. Так как она вложила почти все деньги семьи в «Программу баптистов», папа предвидел катастрофу и согласился, что маме необходима гастропликация. Это был единственный выход. После операции у мамы развилось жуткое недержание кала, ей пришлось до конца своих дней носить подгузники». (Баптист, Верена. «Приключения в Диетлэнде». Глава 1. Рождение Верены, становление империи. Стр. 27.)

5

«Баптисты» первыми начали использовать технику «разрывания фото» в своих рекламных роликах. См.: Дж. Лукас, «Разорвать в клочья: эволюция промороликов в сфере программ по снижению веса», Adweek, 9 июня, 1986. См. также: Уилан Х., Бернс М. «Программа баптистов»: фотографии «до» и «после» // «Женская психология» № 2 (1993), 42–65». (Баптист, Верена. «Приключения в Диетлэнде». Глава 1. Рождение Верены, становление империи. Стр. 54.)

6

Докладная записка: Юлайле Баптист от старшего вице-президента [имя зачищено] (24 октября, 1982): «Люди, которые только думают, что они толстые, для нас — огромнейший рынок. Толстый, худой… Все это ничего не значащие отличия, за исключением некоторых крайностей. Кого считать худым? Кого толстым? Какая, в сущности, разница?». («Приключения в Диетлэнде». Приложение 1. Внутренняя переписка сотрудников «Империи «Баптист». Стр. 329.)

7

«Некоторые «баптистки» утверждали, что в результате диеты у них развилось заболевание почек, но в суде это так и не было доказано. Мама угрожала обвинителям подать ответный иск за клевету, но так этого и не сделала. Под присягой она не смогла бы отрицать, что из-за некоторых баптистских «продуктов» у соблюдающих диету появлялся постоянный неприятный запах изо рта и выпадали волосы». (Баптист, Верена. «Приключения в Диетлэнде». Глава 2. «Программа баптистов»: обратить в веру удается не всех. Стр. 138.)

8

«Личная помощница мамы, [имя зачищено], шантажировала ее летом 1990 года. Она записала телефонный разговор между ней и мамой, где мама призналась, что «баптистская» еда «на вкус как помои» и что «она ни за какие деньги не согласилась бы есть эту гадость». (Баптист, Верена. «Приключения в Диетлэнде». Глава 2. «Программа баптистов»: обратить в веру удается не всех. Стр. 141.)

9

«Докладная записка: Юлайле Баптист от старшего вице-президента [имя зачищено] (1 августа, 1980): «Диета, рассчитанная на медленное и стабильное снижение веса, не привлечет новых клиентов, Юлайла! Сколько раз я должна это повторять? Люди хотят незамедлительных результатов, и режим в 850 калорий в день даст им именно это. Баптистки потеряют значительное количество веса в первые несколько недель (sic!) и станут зависимы от этого количества, привыкнут к нему. Когда количество сброшенных килограммов будет уменьшаться, они будут винить в этом только себя. Поверь мне. Это безотказная стратегия. Я ведь работала на [имя зачищено] пять лет, помнишь? Поэтому ты и наняла меня!». («Приключения в Диетлэнде». Приложение 1. Внутренняя переписка сотрудников «Империи «Баптист». Стр. 332.)

10

«Докладная записка: [Имя зачищено] от старшего вице-президента [имя зачищено], копия Юлайле Баптист (3 февраля, 1982): «Имей в виду, [имя зачищено], засудить нас не могут! (Несмотря на ту даму из Тусона и ее заявления.) 850 калорий в день достаточно для поддержания организма. Плевать на статистику Всемирной организации здравоохранения. Есть большая разница между голодающим африканцем и толстым американцем. Кроме того, наша литература говорит, что это 1200 калорий в день, что совершенно безопасно». («Приключения в Диетлэнде». Приложение 1. Внутренняя переписка сотрудников «Империи «Баптист». Стр. 333.)

11

«Докладная записка: Юлайле Баптист от старшего вице-президента [имя зачищено] (12 ноября, 1985): «Невозможно переоценить важность использования понятий нравственности и морали, когда мы говорим о нашей диете с клиентами или представителями средств массовой информации. Само только название «баптистов» должно внушать доверие и покорность. Когда «баптистка» теряет вес, она «хорошая баптистка», когда отклоняется от программы — «плохая». «Ну, Розмари, как ты вела себя на этой неделе — хорошо или плохо?» Такой язык должен быть реализован во всех клиниках незамедлительно». («Приключения в Диетлэнде». Приложение 1. Внутренняя переписка сотрудников «Империи «Баптист». Стр. 337. N.B. См. также: Монтроуз Д. «Американская культура диеты и ее корни в христианском повествовании» // «Вопросы диетологии» № 1 (1999): 124–146.)

12

«Докладная записка: Юлайле Баптист от старшего вице-президента [имя зачищено] (14 февраля, 1998): «Согласно нашим последним данным, те толстые мичиганские феминистки все еще ошиваются возле нашей клиники в Анн-Арборе и пропагандируют свое: «Люби свое тело!» Нужно остановить этих овец! Мы противопоставим нашу «Азбуку здоровья» (ты уже одобрила новые брошюры?) их «Будь собой!» — ереси. Они не смогут опровергнуть «нашу» статистику смертности своим дерьмом. Мы можем нанять за деньги пару кандидатов медицинских наук, которые бы обеспечили программе положительные отзывы в прессе и профессиональных изданиях. Мне кажется, тот кардиохирург из Майами подойдет идеально. Можешь, пожалуйста, дать разрешение на производство платежей?» («Приключения в Диетлэнде». Приложение 1. Внутренняя переписка сотрудников «Империи «Баптист». Стр. 351. N.B. См. также: Адамсон A., Хойт Г. и Роджерс О. «Я не хочу быть худой — я просто выбираю здоровье!» Брошюры «Программы снижения веса баптистов» и рождение эпидемии ожирения. Пустозвонство во время чумы» // «Изучение пищевых расстройств» № 7 (2004) 97–119.)

13

«Докладная записка: [Имя зачищено] от старшего вице-президента [имя зачищено], копия Юлайле Баптист (1 марта, 1990): «Получила записку от адвоката? Она сказала, дисклеймер «Результат не гарантирован» на плакатах Юлайлы нужно писать более крупным шрифтом. Боже, неужели нам никак не получится обойти это?! Нельзя, чтобы потенциальные клиентки заметили надпись!» («Приключения в Диетлэнде». Приложение 1. Внутренняя переписка сотрудников «Империи «Баптист». Стр. 357.)

14

Десятичная классификация Дьюи (англ. Dewey Decimal System) — библиотечная система классификации книг, при которой все области знания делятся на десять классов, а внутри каждого класса выделяются десятичные подклассы, разделы и подразделы. Изобретена в 1876 году американским библиотекарем Мелвилом Дьюи. На этой системе основана система Библиотеки Конгресса, а также большинство библиотечных классификаций, применяемых в мире.

15

Трайбека (англ. TriBeCa, от Triangle Below Canal Street — «Треугольник южнее Канал-стрит») — микрорайон Округа 1 (англ. Manhattan Community Board 1), расположенный в Нижнем Манхэттене.

16

Оперативное вмешательство, при котором удаляются ткани обеих молочных желез.

17

От переводчика: В оригинале таблетки называются Dabsitaf; если прочесть название наоборот, получается фраза «fat is bad», в переводе с английского — «жир — это плохо», «жир — не круто».

18

Меласса (черная патока, фр. mélasse) — кормовая патока, побочный продукт сахарного производства; сиропообразная жидкость темно-бурого цвета со специфическим запахом.

19

В переводе с латыни «через тернии к звездам»; также stella (лат. звезда, планета).

20

Гименопластика — операция, проводимая по желанию пациентки, с целью восстановления целостности девственной плевы (по религиозным, этическим, моральным и прочим мотивам).

21

Пицца по-деревенски (итал.).

22

Свет погас (исп.).

23

Внутренняя Империя (англ. The Inland Empire) — метрополитенский ареал (расширенная полицентрическая агломерация), расположенная в южной части штата Калифорния вокруг городов Риверсайд и Сан-Бернардино.

24

Гринсбон — хлопчатобумажная ткань бельевой группы, выработанная обратным саржевым переплетением (тканый рисунок «елочка») из кардной пряжи. Ткань обладает высокой прочностью, стойкостью к истиранию и эластичностью.

25

Искаженная цитата из «Приключения Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла (перевод с английского Нины Демуровой).

26

Триффиды (англ. triffid) — вымышленные хищные шагающие растения из романа Джона Уиндема «День триффидов» (1951) и снятых по этому роману фильмов.

27

Луиза Брукс (англ. Louise Brooks; 14 ноября 1906 — 8 августа 1985, Рочестер) — американская танцовщица, модель, актриса немого кино.

28

День поминовения (англ. Memorial Day) — национальный день памяти США, отмечающийся ежегодно в последний понедельник мая. Этот день посвящен памяти американских военнослужащих, погибших во всех войнах и вооруженных конфликтах, в которых США когда-либо принимали участие.

29

Чистая доска (лат.).

30

Американская мультибрендовая сеть по продаже одежды и аксессуаров.

31

Кожа да кости (лат.).

32

Тики — деревянные изображения божеств, распространенные в Полинезии.

33

Оаху (гав. Oʻahu) — третий по величине и наиболее населенный остров Гавайского архипелага. На юго-восточном побережье острова расположена столица штата Гавайи, город Гонолулу.

34

Big Girls Don’t Cry.

35

Одиночество (исп.).

36

Серебряная звезда (англ. Silver Star, аббревиатуры: англ. SS, SSM) — персональная военная награда США, основанием для награждения которой служат мужество и отвага, проявленные в бою. Серебряная звезда является федеральной наградой и предназначена для награждения военнослужащих всех пяти видов Вооруженных сил США.

Content

Сарей Уокер
Диетлэнд

Часть первая. Кроличья нора

Часть вторая. Плам и Алисия

Часть третья. Выпей меня

Часть четвертая. Алисия под землей

Часть пятая. Съешь меня

Благодарности

Примечания