Минель Левин

ТАЙНА ОРЛИНОЙ СОПКИ

Повести

М. "Молодая гвардия", 1986

Серия "Стрела"

ПОД ЧУЖИМ ИМЕНЕМ

Повесть

Утопленник

Катер шел вниз по течению. Старшина второй статьи Шарапов вел его по фарватеру. Время от времени включался прожектор, и желтый сноп лучей освещал берег, ощупывал камыши.

Ветер принес запах смолы и водорослей. Приближался порт. Катер прошел мимо вздремнувших у пирса буксиров. По очертаниям Шарапов узнал их: «Дарья», Н-36, «Медуза».

«Медуза» пришла в порт вечером и, должно быть, на рассвете отправится в Фирюзевар, к дебаркадеру. Этот плавучий дом с каютами в два этажа стоял на якорях у чужого берега. На дебаркадере жили советские специалисты, помогавшие зарубежным соседям строить порт.

Старшина подвел катер к дебаркадеру. От волны вздрогнула, будто живая, якорная цепь. Вахтенный свесился за борт, помахал рукой пограничникам. Затемненные глазницы иллюминаторов настороженно проводили катер.

Теперь шли на малых оборотах вверх по течению. Впереди показался островок. Шарапов направил катер по правому руслу, ближе к сопредельному берегу. И тут что-то тяжелое ударило в борт — катер бросило в сторону.

— Взгляни, что там, — сказал командир катера матросу Кошевнику и включил свет.

Клокочущая воронка в нескольких метрах от катера вытолкнула на поверхность бревно, перевернула его с боку на бок.

— Ничего особенного, — доложил Кошевник.

Шарапов застопорил мотор. Дал задний ход, освобождая винт от водорослей. Теперь катер пошел вперед легко и снова приблизился к берегу.

В три часа тридцать восемь минут между дебаркадером и наблюдательной вышкой заметили камышовый плот. Его сносило течением и где-то должно было прибить к нашему берегу. Пограничники развернули катер, догнали плот. Пошли рядом на малых оборотах.

Освещенный прожектором плот покачивался на волнах и все норовил боднуть катер. Вряд ли он мог вызвать подозрение, потому что подобные плоты, сорванные волной, часто плыли по реке.

Тем не менее Шарапов снова выбрал момент и подцепил плот багром. Камышовые стебли раздвинулись, и Шарапов увидел человека. Еще усилие, и плот перевернулся. Луч прожектора упал на искаженное гримасой лицо.

— К берегу! — приказал старшина.

Он прыгнул в воду и вместе с плотом вытащил неизвестного на песок. Освободив от камышей его руки, стал приводить в чувство. Человек не подавал признаков жизни. Через несколько минут к месту происшествия прибыл начальник заставы капитан Ярцев.

Утопленник, освещенный прожектором с катера, лежал на спине. Он был босой, в серых полотняных брюках и хлопчатобумажной рубахе, подпоясанной красным платком.

Капитан наклонился над ним. Взял руку — пульс не прощупывался, зрачки на свет не реагировали. Человек был мертв.

Первый обыск ничего не дал. Карманы неизвестного оказались пустыми. Никаких документов.

С катера принесли брезент и накрыли труп. Выставив часовых, капитан Ярцев вернулся на заставу встречать начальника отряда.

Около пяти часов утра темнота начала рассасываться. Стали заметны перистые облака, застывшие на бледно-голубом фоне неба, точно след от реактивного самолета. Вместе с солнцем из-за песчаных барханов вырвался «газик». В машине сидел полковник Заозерный. По дороге к реке он еще раз подробно расспросил Ярцева, при каких обстоятельствах был обнаружен труп.

Перед отъездом полковник приказал начальнику штаба связаться со всеми поселковыми и сельскими Советами, расположенными в пограничной полосе, чтобы выяснить, не утонул ли кто-нибудь из местных жителей. Он знал, что в эту работу уже включились сотрудники органов милиции.

«Газик» пересек дозорную тропу и по сыпучему песку спустился к кромке реки.

Эксперт, приехавший вместе с полковником, откинул брезент и сфотографировал утопленника со всех сторон. Разглядывая камыши, стягивавшие руки неизвестного, он высказал предположение, что петли их сделаны заранее. Потом осмотрел одежду неизвестного и никаких примет не обнаружил, разве что с правой стороны рубашки на спине небольшой порез.

Утопленник был человеком правильного телосложения, с развитыми и даже, как подчеркнул эксперт, атлетическими мышцами. Полковник подумал, что такой сильный мужчина легко бы мог распутать камыши.

Между тем эксперт особенно долго разглядывал кисти рук утопленника и наконец сказал:

— Он, несомненно, занимался физическим трудом. Об этом свидетельствуют мозоли. А вот пальцы тонкие, длинные — музыкальные у него были руки.

На правой лопатке оказалась небольшая продолговатая ссадина. Вероятно, она осталась от багра, когда старшина Шарапов подцепил им плот. Эта ссадина никак не могла послужить причиной смерти. Тем не менее очень важно было определить, когда она появилась: при жизни человека или после его смерти?

Эксперт вскоре сделал предварительное заключение: смерть наступила примерно в то время, когда пограничный катер обнаружил плот. Однако бледность трупных пятен, гусиная кожа и так называемые «руки прачки» свидетельствовали о долгом пребывании утопленника в воде.

— У вас есть какие-нибудь предположения? — спросил полковник.

— Меня смущает сильно выраженное трупное окоченение, — уклончиво ответил эксперт. — Такое бывает при отравлении сильно действующим ядом.

— Может быть, он разгрыз ампулу сразу после того, как Шарапов задел его багром? — высказал предположение начальник отряда.

— Вскрытие покажет, — не стал утверждать эксперт.

Незадолго до начала событий на заставе капитана Ярцева с одного из участков границы вернулся секретарь партийной комиссии отряда майор Серебренников.

Он доложил о прибытии оперативному дежурному и, тяжело ступая, направился по длинному узкому коридору в свой кабинет.

Включив свет, Серебренников положил на стол полевую сумку и распахнул окна. Прямо над тополевой аллеей застыла блестящая красноватая звездочка.

«Антарес!» — определил Серебренников.

На северо-востоке ярким светом горело созвездие Персея. Одна из вершин его треугольника была закрыта туманным пятном. Серебренников не раз смотрел на это пятно в шестикратный бинокль, и тогда пятно разделялось на две тесные звездные кучки. Сейчас ему и без бинокля казалось, будто он видит их. Слева — чуть поменьше. И та, что поменьше, раньше исчезнет.

Он отдыхал, глядя на звезды. Первое настоящее знакомство с ними состоялось у него на Дальнем Востоке. Тогда он только начинал свою пограничную службу и очень удивился, когда старший наряда сказал, вглядываясь в небо:

— Три часа десять минут. Сверь часы.

Серебренников посмотрел на часы: было начало четвертого. А старший наряда заметил:

— Это я по звездам читаю… Ищи помкомвзвода.

— Какого помкомвзвода? — не понял Серебренников.

— Что помкомвзвода на петлицах носит? — спросил старший наряда.

— Три треугольничка…

— То-то. А теперь смотри в небо!

Серебренников увидел расположенные в ряд три яркие звездочки.

— Помкомвзвода! — повторил старший наряда. — Запомни. В нашем пограничном деле «он» всегда пригодится. Застрял над вышкой — одно время, передвинулся — другое.

— А как на самом деле называются эти звезды? — спросил Серебренников. Старший наряда не знал. Вместе пошли потом к молодому начальнику заставы. И тот не знал.

Через несколько дней начальник заставы вызвал Серебренникова.

— Созвездие Ориона, — сообщил он.

Серебренников на всю жизнь запомнил этот случай.

А что касается Ориона, так «помкомвзвода» действительно составляет его пояс…

Майор с трудом оторвался от звездного неба и подошел к столу. Все здесь лежало так, как и оставил: подшивка окружной газеты, журнал «Пограничник» с вкладкой в разделе «Практика партийно-политической работы», новый роман Стельмаха.

Серебренников перелистал календарь, отставший за время его отъезда на две недели, и записал на чистой страничке, что нужно сделать завтра. Потом запер полевую сумку в сейф и вышел из кабинета.

Домой шел медленно, наслаждаясь тишиной. Он любил звездные ночи, такие, как сегодня. Знал, какая из звезд сейчас вспыхнет ярким, мерцающим светом, какая начнет тускнеть, растворится в черном бархате южной ночи.

На веранде горел свет. Майор открыл дверь и увидел жену. Ни о чем не спрашивая, она пошла навстречу, прижалась к нему.

— Опять я тебя разбудил? — спросил он тихо и нежно.

— Ты не виноват, — улыбнулась Нина Терентьевна. — Я проснулась сама.

И в этот момент постоянно включенный репродуктор подал условный сигнал тревоги.

До рассвета майор Серебренников пробыл в своем кабинете, готовый выполнить любой приказ. Он чувствовал себя бодро и, хотя не переставал думать о том, что сейчас происходит на заставе капитана Ярцева, быстро разобрал скопившуюся за время отлучки почту.

Первый, робкий луч солнца побежал по настольному календарю. Серебренников потянулся за этим лучом. Понедельник, двадцатое июля. Не может быть!

Рука повисла в воздухе, и на лице появилась растерянность. Двадцатое июля — день рождения старшего сына, а он завертелся и совсем забыл об этом…

Далеко, в Свердловске, где живет первая жена майора, стоит за токарным станком (подумать только!) очень похожий на Серебренникова парнишка. Майор вдруг представил себе его совсем маленьким. Закутанный в одеяльце, улыбается беззубыми деснами. И нет

ему дела до ранних осенних заморозков, до звенящих буферами пульманов, которые отправлялись в тревожную военную ночь.

Вспомнить, что было дальше, помешал телефонный звонок.

Нина Терентьевна больше не ложилась, ждала его и вот не выдержала, позвонила.

— Ты спи, не волнуйся. Ничего особенного. — Он слышал ее дыхание, и, казалось, не только слышал — ощущал обветренной, шершавой щекой, прижатой к трубке. И тогда сказал взволнованно: — Ниночка, а ведь у Юрика сегодня день рождения…

— Я уже дала телеграмму от всех нас. — Ее мягкий, грудной голос всегда действовал на него успокаивающе. Майору вдруг захотелось сказать жене что-то очень трогательное, такое, чего еще никогда в жизни не говорил. Но в трубке щелкнуло, и дежурный телефонист предупредил:

— Разъединяю для оперативного. Приказ об отбое…

Опять Нина Терентьевна встречала Серебренникова. Он на цыпочках прошел в соседнюю комнату, где поперек кровати раскинулся семилетний Витька.

Застава казалась вымершей. Лишь часовой маячил на вышке, да повар возился возле раскаленной печи. Изредка во дворе появлялся дежурный, переговаривался с часовым и снова исчезал в канцелярии.

Спали все: и солдаты, и сержанты, и начальник заставы. В конюшне дремали кони, в вольерах — служебные собаки.

Солнце повисло над заставой, охватило жарким пламенем крышу. Ветер сдул песок во дворе и обнажил глину. Задымились дувалы. Перед казармой застыло одинокое деревце джиды с уныло опущенными ветвями. Редкие, покрытые пылью листья овальной формы вы

глядели ненастоящими. Другой растительности на заставе не было, и пограничники старательно ухаживали за джидой. Но она, словно избалованное дитя, росла хилой и совсем не давала тени.

Грузовая машина с цистерной привезла на заставу воду и замерла, будто разморенная жарой.

Часовой наблюдал за рекой. Он видел, как на сопредельной стороне, в Фирюзеваре, грузились баржи. К причалу то и дело подъезжали неуклюжие автомобили с красными в два яруса кузовами. Миновав глинобитные постройки, они выстраивались в очередь перед пирсом.

На советском берегу разместился выжженный солнцем поселок Реги-Равон из нескольких десятков сборных домиков. В одном из них разместился поселковый Совет, в другом — библиотека. На окраине поселка недавно построили клуб. От него сбегала к реке густо припудренная пылью тропинка, перехлестывала вспаханную землю и обрывалась возле наблюдательной вышки. Здесь жители брали воду.

Узкоколейная железная дорога огибала поселок, раздваивалась возле единственного в Реги-Равоне кирпичного здания вокзала. На тупиковом пути уныло стояли приспособленные под жилье вагончики. Стрелки и семафор казались игрушечными, а вся дорога словно выполненной в миниатюре.

За семафором отходила ветка к пристани. Цистерны останавливались под сливными кранами резервуаров нефтебазы, а платформы скатывались к причалу. Плавучий кран нетерпеливо вытягивал шею и наклонялся к барже, чтобы через минуту взметнуть стрелку с подхваченными бревнами или контейнерами и осторожно опустить их на берег.

Часовой видел, как по тропинке, размахивая ведрами, сбежала девушка. Неожиданно дорогу ей загородил пограничник. Она поставила ведра на песок, прижала руки к груди. Пограничник покачал головой. Девушка сердито подхватила ведра, спустилась к реке и, набрав воды, вдруг вылила ее на себя.

В Фирюзеваре надрывно загудел пароход. Часовой связался с дежурным по заставе:

— Товарищ сержант, «Медуза» отчаливает.

— Хорошо, — ответил дежурный. — Сообщаю на контрольно-пропускной пункт.

Вышка на фланге заставы была деревянная, с крутой лестницей. В дощатой будке с узкими окошками трудно было повернуться. Будку опоясывала смотровая площадка с низким барьером, к которому были прикреплены стрелка для определения курса самолета и брезентовое ведерко с водой.

С трех сторон к вышке подступали пески, с четвертой — камышовые заросли: они зеленой каймой оторачивали берег.

Река гнала вниз на юго-запад подернутые пятнами мазута и нефти воды. Подгоняемые течением, кружились смытые с берегов коряги. Кое-где река расширялась, заливая поросшие тугаями островки.

Вдоль дозорной тропы, постепенно забирая влево, тянулись телеграфные столбы. В хорошую погоду было видно, как они, перевалив через холмы, пристраивались к линии железной дороги.

На одном из холмов, который мало чем отличался от других, кружился, словно заведенный, дельфин. То ли у него были перебиты плавники, то ли просто не хватало сил, но ему никак не удавалось приподнять свое тяжелое, будто налитое свинцом тело. В действительности это был не дельфин, а самая обыкновенная локаторная установка.

Горячий воздух обжигал лица, дышать было трудно. Николай Бегалин, солдат первого года службы, то и дело спрашивал у старшего наряда:

— Какая сейчас температура?

Ефрейтор Ковалдин отвечал спокойно:

— Градусов тридцать пять, не больше. — На самом деле было под пятьдесят, но так, ему казалось, Бегалину легче будет переносить жару.

Буксирный пароход отошел от Фирюзевара, стал медленно пересекать реку. За ним покорно потянулись трюмные баржи.

Теперь наряд сосредоточил внимание на буксире и баржах. Из-за острова на большой скорости вылетел пограничный катер.

Ковалдин повернул бинокль в сторону пристани. Там уже стояла досмотровая группа во главе с офицером.

Начальник отряда полковник Заозерный сидел в своем кабинете за огромным столом, обтянутым зеленым сукном. Перед ним лежала оперативная карта. Чтобы она поместилась на столе, полковник убрал чернильный прибор и слегка потеснил бронзовую фигурку Дзержинского — подарок друзей по шахте «Комсомольская». Преподнесли в тот самый день, когда после событий на озере Хасан и Халхин-Голе он уезжал на границу по комсомольскому призыву…

Полковник потер виски, чтобы прогнать усталость. Первичное заключение судебно-медицинской экспертизы мало что дало: кровь ярко-красного цвета, как при отравлении некоторыми функциональными ядами, что зависит и от присутствия оксигемоглобина. Однако ярко-красная кровь бывает также при сильном охлаждении, а неизвестный долгое время пробыл в воде.

Специальным самолетом труп отправили в столицу республики, чтобы подвергнуть судебно-химическому исследованию.

Тем временем стали поступать сведения из сельских и поселковых Советов. Нигде пока не обнаружили исчезновения человека. Полковник не сомневался, что и из других мест получит такой же ответ. Он догадывался, что неизвестный пытался скрытно перейти границу, но по той или иной причине это ему не удалось. Значит, враг постарается перебросить к нам другого агента. С каким заданием, пока сказать трудно, но в любом случае нарушитель должен быть обезврежен. Где вот только пойдет этот другой нарушитель и когда?

Полковник всматривался в зеленую пунктирную линию, обозначающую на карте границу, и выискивал возможные места. Затем он приказал дежурному по отряду созвать начальников отделений и служб на короткое совещание.

— Прошу внимания, товарищи офицеры, — сказал Заозерный, когда все собрались. — Поступил приказ: граница переходит на усиленную охрану…

Солдату надо служить

Буксирный пароход «Медуза» причаливал к берегу. Капитан передвинул ручку машинного телеграфа на «стоп».

Буксир задел бортом деревянный причал, выплеснул на берег изрядную порцию воды.

Матросы на баржах торопливо освобождали чугунные кнехты от тросов. Описав дугу, тросы полетели на берег и обвились вокруг мертвяков.[1]

Капитан спустился с мостика встречать пограничников. Это был уже старый человек с усталым лицом. Во рту трубка, словно приклеенная к нижней губе.

Старший лейтенант Мансуров — начальник КПП — сегодня сам возглавлял наряд. Как только на пирс был переброшен трап, он с младшими контролерами поднялся на судно.

— Здравствуйте, Максим Максимович, — приветствовал он.

Тот молча пригласил начальника КПП к себе в каюту. Мансуров пропустил его вперед и пошел следом. В каюте было тесно. Капитан выдвинул откинутый к стенке столик и достал из небольшого, привинченного к полу сейфа паспорта. Один за другим он передавал их старшему лейтенанту. Мансуров раскрывал темно-коричневые с золотым тиснением корки[2] и медленно перелистывал чуть зеленоватые листы. Не обнаружив в них ничего подозрительного, попросил судовую роль.[3] Сверив ее с паспортными данными, вернул капитану и взялся за грузовые документы. В это время младшие контролеры, ознакомившись с накладными, стали проверять баржи.

Наконец Мансуров спустился на берег. Возле сложенных в штабеля бревен копошился автопогрузчик.

Водитель был в майке. Щуплый, с выпирающими ключицами на бронзовом от загара теле, он выглядел юношей. Однако Мансуров знал, что Ефремову уже много лет. Воевал, под Харьковом попал в плен. После освобождения вернулся домой на Орловщину. В живых осталась только сестра — эвакуировалась в Среднюю Азию. Он приехал к ней, но остановился в гостинице. Тогда это была еще не гостиница, а комнаты для приезжих. Заведующая гостиницей, молодая женщина, овдовевшая в последний год войны, пригрела Ефремова. Робкий и болезненный, он ни в чем не перечил ей. Она устроила его на курсы шоферов, сказала, что в Реги-Равоне можно хорош о заработать. И тогда он остался.

Водитель автопогрузчика поймал строгий взгляд Мансурова и закивал. На его сухом остроносом лице застыло подобие улыбки. Мансурову этот человек не внушал доверия. Он неохотно ответил на приветствие и отвернулся.

Максим Максимович все еще стоял на капитанском мостике. В прошлом году речное пароходство отметило его шестидесятилетие. Почти всю жизнь провел он здесь. Казалось, зачем проверять судно, которым он командует? Но старший лейтенант знал: проверять обязательно нужно. Мало ли что могло случиться в заграничном порту.

Мансуров козырнул капитану. Максим Максимович помахал ему рукой и стал набивать трубку.

Вскоре Мансурову передали важное сообщение:

«Всем начальникам КПП. Похищен загранпаспорт, выданный на имя журналиста Басенюка Афанасия Петровича. Обратить внимание на приметы: рост 1 метр 75 сантиметров, глаза — серые, волосы — каштановые».

Старший лейтенант дважды прочел сообщение и запер в сейф. Потом позвонил на заставу — надо было кое о чем договориться с капитаном Ярцевым.

К телефону подошел старшина Пологалов. Ярцев отдыхал. Мансуров знал: прошлая ночь была для него тяжелой, впрочем, как и все последние сутки, после того как заместитель начальника заставы лейтенант Пулатов уехал в отпуск.

— Не надо будить, — сказал он старшине. — Я позвоню позже. — И подумал о своем друге-отпускнике.

Не знал начальник КПП, что у Пулатова свои заботы и скоро эти заботы коснутся и его.

Тучи стремительно убегали в сторону Желтых скал и дальше к Южногорску. Сейчас, должно быть, дождь щедро поливал меловые скалы и усеянные ярко-красными плодами кусты барбариса где-то в районе Нежнинского перевала. На Коммунистической улице, украшенной газонами, вновь сверкало солнце. Там возле Курортного парка разместилась лучшая в городе гостиница.

Из магазина «Подарки» торопливо вышел молодой лейтенант. Солнечный луч ударил в глянцевую поверхность козырька и словно поджег зеленое сукно фуражки.

Лейтенант был высокого роста. Смуглое лицо с резко очерченными линиями выдавало в нем южанина. Он задержался на площади возле разукрашенного наподобие шахматной доски столбика с буквой Т и весело взглянул на светлую дорожку, которая, словно рассыпанная ртуть, плясала на мокром асфальте.

Шоколадного цвета «Волга» обдала лейтенанта брызгами. Водитель спросил равнодушным голосом:

— Вам куда?

— Прямо, ака-джон,[4] пожалуйста. И скорее, — закрывая дверцу, сказал лейтенант.

— Стойте, стойте. — К «Волге» бежал мужчина в светлом плаще. — Возьмите меня с собой! Честное слово, опаздываю на поезд.

— Садитесь, — согласился лейтенант. — Если вы в сторону Южногорска, то до поезда осталось всего несколько минут.

— Мне в Чистые Воды.

— Отлично. Поедем вместе.

В вагоне было мало народу. Они сели у окна, один напротив другого.

— Познакомимся? — предложил лейтенант. — Пулатов.

— Капитан Горский. Я моряк, — сразу пояснил мужчина и, в свою очередь, спросил: — Давно отдыхаете?

— Целую вечность.

— Что же один?

Пулатов смутился. А Горский вдруг наклонился к нему и зашептал:

— А у меня, знаете, роман… Как вас зовут?

— Акобир.

— Я — Анатолий. Так вот, значит, пью я как-то минеральную водичку из центрального источника и вдруг… фантасмагория! Стоит рядом фея, точно с картинки. Она к выходу, я за ней. Останавливается возле беседки Грез. А за беседкой цветник со скамейкой. Вот на этой скамейке мы и объяснились.

— Знакомая ситуация, — вдруг признался лейтенант.

Горский улыбнулся:

— И вы должны сейчас встретиться?

— Вот именно.

— Я тоже. — Горский достал из кармана черную коробочку. На атласной подушке лежала брошь с красным камнем.

Лейтенант рассмеялся:

— Удивительные совпадения. Я сажусь в такси, и вы тоже. Мне надо в Чистые Воды, и вам. Но самое невероятное, что я выбрал похожий подарок.

Горский нахмурился:

— Может быть, еще окажется, что мы с вами влюблены в одну и ту же девушку? — С этими словами он распахнул плащ и, достав из кармана фотографию, протянул лейтенанту.

Сердце у Пулатова дрогнуло.

— Да, — глухо сказал лейтенант, — это, несомненно, она…

Граница затаилась. Прошел день, другой, но все было спокойно, и усиленные наряды не замечали ничего подозрительного.

Майор Серебренников опять собирался на заставы и, чтобы успеть до отъезда закончить дела, пораньше пришел в кабинет. Он придвинул к себе настольный календарь, уставился на исписанный убористым почерком листок. Много, очень много предстояло сделать сегодня. И прежде всего вызвать Бородулю. Он обвел слово «Бородуля» кружком. Потянулся к телефону.

— Дежурного по отряду… Майор Серебренников говорит. Бородулю ко мне. — Нажал на рычажок и сразу отпустил: — Коммутатор?.. Пожарского… Несите документы, лейтенант.

В дверях показался капитан с интендантскими погонами.

— Разрешите, товарищ майор?

Серебренников кивнул и положил трубку.

— А я как раз хотел вам звонить. Вот, полюбуйтесь: это все заявления. Штукатурка обваливается, стекла не вставлены…

— Мы думали, завтра…

— Все завтра да завтра! — Серебренников был недоволен. — А люди хотят сегодня.

— Сделаем, товарищ майор.

— Поверю в последний раз. Иначе поговорим на партийной комиссии.

В кабинет вошел молодой лейтенант с красной папкой в руках. Поставил на стол пузырек со спецчернилами. Серебренников окунул ручку, провел несколько линий на чистом листе бумаги.

Нерешительно постучали в дверь.

— Да, входите.

Никто не входил.

— Прошу! — громче повторил Серебренников. — Посмотрите, лейтенант, кто там.

Лейтенант распахнул дверь.

— А, Бородуля.

Большеголовый солдат с вялым, невыразительным лицом доложил сбивчиво:

— Товарищ майор, по вашему приказанию рядовой Бородуля… это… прибыл… рядовой Бородуля.

— Подойдите ближе, — сказал Серебренников.

Бородуля сделал пол-шага вперед и приставил ногу.

— Еще ближе.

Бородуля сделал еще пол-шага. Потом подумал и боком двинулся по ковровой дорожке.

— Садитесь, — предложил Серебренников. — Я скоро освобожусь.

Солдат неуклюже присел на краешек стула. А для чего, собственно говоря, его вызвали? Ну ходил в самоволку. Так ведь это когда было — еще в учебном взводе. И то велика беда: спросил как-то у командира отделения увольнительную, хотел пойти в город, сфотографироваться. Тот ответил, что увольнение дается в порядке поощрения. Если Бородуля хочет в город, должен приналечь на учебу. Но молодой солдат решил проще: перемахнул через забор и… угодил в объятия патруля.

После учебного его оставили в хозяйственном взводе. Он числился рабочим по кухне и развозил воду, дневалил по конюшне и был рассыльным при штабе. Такая жизнь его вполне устраивала. Командир взвода махнул на Бородулю рукой, а когда была инспекторская — отправил в караул. Но Бородулей заинтересовались в политотделе, и вот он в кабинете майора Серебренникова. Сидит, не торопится. Действует по принципу: солдат спит, а служба идет.

Серебренников вернул документы лейтенанту и вдруг сказал, будто продолжая давно начатый разговор:

— Ладно, товарищ Бородуля. Удовлетворим вашу просьбу.

— Мою просьбу? — удивился Бородуля.

— Поедете на заставу.

Бородуля разинул рот:

— Я — на заставу?

— А как же, — сказал майор серьезным тоном. — Это вы правильно заметили: солдату надо служить.

— Я заметил? — Бородуле вовсе не хотелось расставаться с хозяйственным взводом.

— Вот так всегда, — улыбнулся Серебренников, когда за Бородулей захлопнулась дверь. — Приходит солдат на границу и еще не знает цену своим рукам. — Он помолчал. — Куда бы его направить?

— К капитану Ярцеву! — убежденно сказал лейтенант. — Там люди хорошие и участок ответственный. Не придется Бородуле скучать.

Пошла вторая неделя с тех пор, как пограничный катер Вахида Шарапова выловил утопленника, однако личность его выяснить так и не удавалось.

Заставы продолжали нести свою напряженную службу. Бегалину, пожалуй, было трудней, чем другим солдатам. Всю жизнь он провел за Полярным кругом. Отец постоянно находился в плавании. Мать слишком опекала сына, и это не пошло ему на пользу. Николай часто болел ангиной. Врачи прописали ингаляцию. В городской поликлинике его усадили за небольшой столик с клокочущим в банке паром и сунули в рот мундштук. Он скосил глаза на красный столбик ртути, поднимавшийся все выше. Стало невозможно дышать…

Сейчас, стоя на вышке, Бегалин подумал, что снова попал на ингаляцию. Только она продолжалась часами, да температура была значительно выше.

Николай дышал тяжело, со свистом и все ждал, что вот-вот загорится воздух. Глаза разъедало потом. Гимнастерка сморщилась, будто сушеная вобла, и царапала кожу.

Снова рядом с ним стоял Петр Ковалдин. Он заметил, как похудел Бегалин за последние дни. Лицо вытянулось, выгоревшие брови и ресницы словно исчезли с лица.

— Не могу больше, — уныло вздохнул Бегалин и потянулся к брезентовому ведерку. Ковалдин неодобрительно покачал головой.

— Внутри все печет, — прохрипел Бегалин.

Ковалдин отстегнул флягу.

— Пей отсюда.

Вода была теплая, с металлическим привкусом. Николай сделал несколько глотков и вернул флягу товарищу.

— А теперь ополоснись из ведерка, — предложил старший наряда, вскидывая бинокль. Широкополая шляпа сползла на затылок. Солнце запуталось в огненной шевелюре, которую Ковалдину разрешили отпустить в связи с предстоящей поездкой на родину. Отличился в прошлом месяце ефрейтор: вместе с черногрудым Амуром задержал нарушителя границы.

Давно уже поступил на заставу приказ полковника Заозерного предоставить Ковалдину десятидневный отпуск, а он все тянул и не ехал. Никто на заставе не удивлялся этому, потому что только-только зажили обожженные лапы овчарки — результат двух с половиной часов преследования нарушителя по раскаленным пескам.

Бегалин теперь тоже смотрел в бинокль. Все вокруг словно вымерло. Тоскливо застыли пески, и было жутко от их вызывающей желтизны.

— А знаешь, — сказал Бегалин, не выдержав, — мы будто среди мертвого царства.

Ковалдин, не оборачиваясь, ткнул пальцем в сторону холмов. Бегалин стал смотреть в этом направлении. Молотит седой, плотный воздух необыкновенных размеров птица. Впрочем, почему птица? Это играет на солнце «дельфин» — направленная антенна радиолокационной станции.

— Труженики, — с уважением сказал Ковалдин о локаторщиках.

Напарник только облизнул пересохшие губы. Опять потянуло к брезентовому ведерку, но пересилил себя.

По дозорной тропе к вышке медленно двигался конный наряд.

— Смена! — обрадовался Бегалин.

Дежурный по заставе распахнул ставни на окнах, и в казарму ворвалось солнце.

— Подъем! — сказал он голосом, которого невозможно было ослушаться. — Выходи строиться на уборку!

Через минуту двор ожил. Замелькали ведра, выплескивая на песок воду. Старшина сверхсрочной службы Вениамин Анатольевич Пологалов снял пробу в столовой и послал повара за клюквенным экстрактом.

Начальник заставы тем временем заполнял пограничную документацию. Из отряда ему позвонил майор Серебренников:

— Завтра буду у вас.

— Ясно! — ответил капитан.

Серебренников ждал, что обычно словоохотливый Ярцев еще что-нибудь добавит, но Ярцев молчал.

Тогда Серебренников сказал:

— Рядовой Бородуля направляется к вам для дальнейшего прохождения службы. Он приедет со мной.

Дежурный по заставе услышал.

— Бородуля?

Капитан зажал трубку ладонью:

— Вы что, сержант, знаете Бородулю?

— Трудный солдат, — предупредил дежурный. — Он у меня в отделении учебного взвода был.

— Вот и хорошо. Значит, и сейчас определим к вам.

А Ярцеву было сегодня не по себе. Получил он письмо от друга. Вместе кончали пограничное училище. У того диплом с отличием, у Ярцева тоже. Тот сразу пошел по штабам: младшим офицером отделения службы, старшим, сейчас уже майор, комендант участка.

И стало Ярцеву обидно. Тот спрашивает: как он? А чего он добился? Начальник заставы, капитан. Нет спору, у него очень почетная должность. Но когда тебе уже под сорок и на лицевом счету почти двадцать лет выслуги…

Давным-давно Ярцева назначили начальником заставы и присвоили звание старшего лейтенанта. Он любил службу и вывел свое подразделение в передовые, а когда стал капитаном, его чуть было не перевели в штаб. Но в последний момент вмешался начальник отряда:

— Жалко отпускать вас с заставы.

— Ну и не отпускайте! — чистосердечно воскликнул Ярцев.

— Ладно, — сказал начальник подумав. — Еще годок послужите на заставе, а там обязательно — в штаб.

Прошел год, но перевели с повышением не Ярцева, а начальника отряда. Вскоре на инспекторской проверке застава вновь получила отличную оценку. Генерал — начальник штаба округа — сказал:

— Собирайтесь, товарищ Ярцев, в округ. — Но потом вдруг изменил свое решение: — Пусть-ка он еще покомандует заставой! — И перевел на оперативно важное направление, в Реги-Равон.

В прошлом году командование отрядом принял полковник Заозерный. Узнав, что Ярцев «засиделся» на заставе, он позвонил в округ:

— Надо выдвигать человека!

Генерал согласился:

— Правильно. Заберем Ярцева в соседний отряд. С повышением.

Однако полковник не захотел отпускать Ярцева:

— Сами что-нибудь придумаем, товарищ генерал.

— Что ж, придумывайте! — Генерал знал, как трудно расставаться с хорошим офицером.

Затем как-то освободилась должность в отделении службы, и Заозерный тут же связался с генералом:

— Я насчет Ярцева.

— Поздно, — с сожалением ответил генерал, — Москва уже прислала другого офицера.

Конечно, Ярцев мог подождать. По правде говоря, ему жалко было расставаться с заставой. Но постепенно стала расти обида. А тут вдруг еще это письмо от друга. Капитан сразу почувствовал себя разбитым, и напряжение последних дней обрушилось на него страшной усталостью. Лечь бы сейчас и выспаться, ни о чем не думая.

— Товарищ капитан!

Это старшина Пологалов принес накладные. Надо было проверить их, подписать. Едва за старшиной захлопнулась дверь, как вошли командиры отделений.

Ярцев просмотрел их конспекты. Потом приехал оружейный мастер. Начальник заставы показывал ему боевую технику. Потом беседовал с пограничниками. Потом инструктировал наряды…

Дефицитный товар

Электричка осторожно подкатила к перрону. Лейтенант Пулатов пропустил вперед Горского. Капитан сошел на платформу, одной рукой придерживая плащ. Он казался удрученным и молчал.

Пулатову тоже не хотелось разговаривать — слишком неожиданной была их встреча, и в голове не укладывалось, что вот есть человек, который мечтает о той же девушке, что и он.

Пулатов был знаком с ней третью неделю, с того самого дня, как убедился, что телевидение — величайшее изобретение человеческого гения. На экране возник лесопитомник. Пулатов узнал, что здесь находится одно из редчайших растений мира — гинкго. Его называют «живым ископаемым», потому что оно известно еще с палеозойской эры. Гинкго относится к хвойным растениям, хотя у него широкие клиновидные листья.

В естественном виде оно сохранилось только в горах Южного Китая.

Больше ничего о гинкго Пулатов не слышал: внимание его привлекла миловидная девушка, научный сотрудник питомника, очень смущавшаяся перед объективом. Корреспондент телевидения обратился к ней с каким-то вопросом и назвал Людмилой Андреевной. Пулатов тут же запомнил это имя, а на следующий день, кое-как справившись с лечебными процедурами, помчался в Чистые Воды.

Вот так же тогда накрапывал дождь и по перрону гулял ветер. Готовился к отправлению скорый Москва— Южногорск. Поблескивали цельнометаллические вагоны. На стеклах застыли крупные капли.

По перрону, прижав к коленям платье, уныло брела продавщица мороженого. Да вот и сейчас она идет навстречу. Увидела лейтенанта и улыбнулась. Третью неделю он покупал у нее мороженое и всегда был в отличном настроении. Сегодня продавщица удивилась: лейтенант едва кивнул ей. А она уже достала эскимо.

Но все мысли Пулатова были о другом. Тогда он нашел Людмилу и будто невзначай спрятался от дождя в том же павильоне, что и она. Потом они вместе ехали в город, он сел в тот же автобус, тоже будто случайно. Она сошла у вокзала, и он тоже. Решил: будь что будет! — догнал ее, извинился, рассказал, как смотрел передачу. Она очень смутилась и, пробормотав что-то несвязное, постаралась от него избавиться. Но он все-таки проводил ее до дому. А назавтра пришел опять. И так каждый день…

Лейтенант недружелюбно посмотрел на Горского.

— Вы напрасно на меня сердитесь, — сказал капитан.

— Я не сержусь.

— Эх, Лена, Лена, — вздохнул Горский. — Ну кто бы мог подумать, что она водит меня за нос. А ведь у меня были самые серьезные намерения. Понимаете, мне вот уже далеко за тридцать. Вы, конечно, моложе. Я все время в плавании. И вдруг встретил Лену…

— Постойте, — перебил Пулатов. — Почему Лену?

Горский пожал плечами:

— Ну потому, наверное, что такое имя ей дали родители. Или вас удивляет, что я не называю ее Еленой Андреевной?

— Людмилой Андреевной, — сухо поправил лейтенант.

— Еленой, — мягко сказал Горский. — Мою девушку зовут Еленой.

Лицо у Пулатова стало проясняться:

— А может быть, мы все-таки едем к разным девушкам?

— Где у вас назначено свидание? — спросил Горский.

— Возле Дома туриста.

— Когда?

— В половине седьмого.

— У меня тоже. Поехали, сейчас выясним.

Когда Пулатов и Горский выскочили из такси, к часам возле Дома туриста как раз подходили две девушки. Они были в одинаковых платьях с яркими розами в руках. И похожи были девушки друг на друга, как эти розы. Они улыбались. Видимо, им доставляло удовольствие замешательство молодых людей.

— Вы близнецы? — радостно спросил Пулатов, еще не зная, к какой девушке обращаться.

— А вы, оказывается, знакомы? — в свою очередь, спросила одна из них.

Пулатов узнал по голосу:

— Люся!

Но и Горский обрадовался:

— Леночка! — И шагнул к ней же.

Пулатов шепнул Горскому:

— Это Люся!

Горский беспомощно остановился. На них стали обращать внимание. Пулатов подтолкнул девушек к такси:

— Поехали, поехали, там разберемся!

Они расплатились за трамвайным парком и пешком направились к Загородной роще.

Девушки были одинакового роста, со светлыми, как лен, волосами. У Людмилы лицо было строже, и эта строгость, если приглядеться, делала сестер совершенно разными. Елена была живее: она смеялась громче и тащила за собой сестру. Безусловно, это она придумала назначить свидание молодым людям одновременно.

— Почему же ты не говорила, что у тебя есть сестра? — спросил лейтенант, взяв Людмилу под руку.

Она улыбнулась:

— А ты ведь не спрашивал.

Армен Микаелян торопился так, словно за поворотом откроется Ереван и «газик» свернет на улицу, где жили его родители. Но поворот следовал за поворотом, а дорога все бежала и бежала вперед, увлекая за собой машину. По обе стороны от шоссе веером растекались кусты хлопчатника с первыми желтыми завязями. По зеленым рядкам бойко тарахтел трактор с фанерным навесом от солнца.

Передние скаты набежали на яркие буквы, выведенные на гудроне, с огромным восклицательным знаком в конце — «СТОП!». Микаелян резко затормозил у шлагбаума.

К машине подошел пограничник, заглянул в кабину.

— На границе без происшествий.

— Хорошо, — ответил сидевший в машине майор Серебренников. — Продолжайте службу.

«Газик» проскочил завод эфирных масел и въехал в районный центр. Возле хлопкоочистительного завода пришлось задержаться: взад-вперед маневрировал паровозик. Он толкал порожние платформы, оглашая воздух петушиным криком, и наконец скрылся за железными воротами.

«Газик» прошмыгнул под проводами, укутанными почерневшими хлопьями ваты. Вдоль улицы выстроились чинары и тополя с побеленными стволами. За ними блестели оконными стеклами аккуратные домики. Лениво плескалась вода в арыках, слизывая с берега опавшие листья.

Потом поселок оборвался, и «газик» затрясся на выбоинах, взметая пыль. Запахло раскаленным песком.

Бородуля перестал дремать, уставился на крутой затылок майора. Серебренников повернулся к нему:

— Надо было выехать пораньше, пыли бы столько не наглотались. Впрочем, на границе говорят: поешь ветерку с песочком — и сыт.

— Почему? — спросил Бородуля.

— Вот послужишь на границе — поймешь, — ответил майор.

— У меня отец тоже на границе служил, — вдруг сказал Бородуля.

— Давно? — поинтересовался Серебренников.

— Еще перед войной.

— Я в то время на Дальнем Востоке служил. Есть такая бухта — Находка.

— Командовали? — спросил Бородуля.

— Командовал.

— Всей бухтой?

Серебренников засмеялся.

— Да нет. Немножко поменьше — отделением.

Бородуле вдруг показалось, что они с майором старые приятели.

Вскоре Серебренников уже знал, что Бородуля окончил лишь семь классов. В колхозе больше был на подсобных работах. Хотели его направить в школу механизаторов, да он отказался. Потом посылали было на курсы садоводов, но ведь это бабье дело. Сватали за него дочку бригадира. Хорошая девушка, между прочим. Да раз сами сватали, какой ему интерес был?..

Солнце прямым попаданием било в машину. Серебренников протянул водителю зеленые очки.

— Не надо, товарищ майор, — пытался возразить Микаелян.

— Берите, берите. А где же ваши очки?

— Они у меня, товарищ майор, не держатся.

— Вот только потеряйте эти, — пригрозил Серебренников, и Микаелян понял, что назад очки у него майор не возьмет.

Еще через полчаса въехали на заставу. Капитан Ярцев встретил у ворот. Серебренников протянул руку.

Дежурный представился:

— Сержант Назаров.

Бородуля высунулся из кабины и сразу признал в нем своего бывшего командира отделения.

— Почему не докладываете? — строго спросил Ярцев.

Бородуля удивился:

— Так ведь я это… с товарищем майором.

Но Серебренников тоже смотрел строго:

— Докладывайте, Бородуля.

Тот надулся, но доложил. Дежурный принес воду, полил Серебренникову на руки.

— Покажите рядовому Бородуле койку и пусть займется чем-нибудь, — распорядился капитан Ярцев.

— Есть! — ответил дежурный. — Пошли, Бородуля.

Солдат неохотно повиновался. Перед входом в казарму Назаров остановил его и молча показал на щетку. Бородуля поставил на ступеньки вещевой мешок.

Кряхтя, стал чистить сапоги.

Потом сержант провел Бородулю в дальний угол казармы, показал на аккуратно заправленную чистыми простынями койку под свернутым накомарником. К спинке была прикреплена незаполненная бирка.

— После обеда заполните. Ясно? И вот что: наше отделение лучшее на заставе.

— Понял, — вздохнул Бородуля. Его не очень-то радовало, что придется служить под началом сержанта Назарова. Бородуля помнил его по учебному взводу: язва, а не сержант. Просто отдохнул, пока был в хозяйственном взводе.

Часовой по заставе окликнул дежурного:

— Катер возвращается!

Сержант велел Бородуле привести себя в порядок и, придерживая клинок, чтобы не бил по ногам, зашагал встречать экипаж. Он видел, как Шарапов развернул катер, поставил против течения. Кошевник бросил чалку — толстый витой канат — на мертвяк, и почти сразу мотор заглох.

Когда пограничники подошли, Назаров отвел их в сторону:

— Разряжай!

По дороге на заставу Назаров будто невзначай заметил Шарапову:

— Увидишь Истат, предупреди серьезно, чтобы реже ходила к реке.

— Опять обливалась? — стараясь казаться равнодушным, спросил моряк-старшина.

Потом дежурный сообщил, что приехал Серебренников. Шарапов обрадовался — у него было много вопросов к майору.

Дежурный доложил начальнику заставы, что с границы прибыл экипаж катера. Ярцев, получив у майора разрешение, направился к наряду.

Шарапов на макете участка показал капитану, где река изменила фарватер и образовалась мель.

Ярцев слушал внимательно: все это он должен был учесть в службе пограничных нарядов. Он вернулся в канцелярию и стал что-то писать.

Серебренников оторвался от партийных документов, которые в это время просматривал. Ему показалось, что капитан нездоров. Сидит, низко опустив голову. И скулы, и нос, и подбородок — все заострилось.

— Ты, случаем, не заболел, Николай Петрович? Выглядишь что-то неважно.

— Устал, — неохотно ответил капитан. — Заместитель на курорте, вот и верчусь как белка в колесе.

— Ночью пойду на поверку, — заметил Серебренников. — Учти, пожалуйста.

В канцелярию вошел Шарапов и обратился к майору:

— Завтра у одного солдата день рождения. Мы хотим отметить, организовать на заставе стол именинника.

Серебренников заинтересовался.

— А ну-ка, садись, садись.

— Мы себе мыслим это так, — объяснял Шарапов, продолжая стоять. — Сажаем, значит, именинника с близкими друзьями за отдельный столик. На столе цветы… — Тут он запнулся. — В общем, есть бумажные у Тамары Ивановны Ярцевой, и она обещала. А потом — конфеты, пирог. Пусть солдат чувствует, что он действительно именинник.

— Молодцы! — одобрил майор.

Старшина прищурился, словно представил себе, как будет выглядеть стол именинника:

— Белая скатерть — хорошо. Цветы бумажные — тоже. Но вот если бы настоящие…

Зазвонил телефон.

— Ясно, куда клонит Шарапов, — сказал начальник заставы, поднимая трубку. — Есть в поселке девушка, и стоит у нее на подоконнике фикус.

— А что, — подхватил Серебренников, — это идея. У кого фикус?

— Конечно, у секретаря поселкового Совета, — ответил Ярцев и бросил в трубку: — Слушаю!

— Не даст она мне. — Шарапов смутился.

— А, Истат Мирзобаева, — вспомнил Серебренников. — Так вы скажите, старшина, что это я прошу.

Ярцев принимал телефонограмму.

— Поздравляю, товарищ Шарапов, — сказал он, вешая трубку. — Вам присвоено очередное звание. И Кошевнику тоже.

— Давно так не фартило. Дошел после второй стопки. Целуется.

— Не трепись, Зуб, выкладывай все по порядку.

На траву шлепнулся кожаный бумажник с двумя отделениями. В одном — паспорт и военный билет, в другом — двести рублей наличными и аккредитив.

— Так что же, на одном бумажнике пофартило?

— Есть еще сумочка, Буйвол. Только не у меня она, у штымпа.[5]

— Откуда штымп? Как познакомились?

— Ростовский, говорит. Ну я бумажник взял — и ходу. В тамбуре электрички дымы пускаю. Вдруг — он. Кругом никого, он да я. Вытаскивает часы. Я удивился: точь-в-точь как у моего «клиента».

— Что же сам не взял?

— Цепочка мудреная. Бился — никак.

Зуб — узкий в плечах, с длинным лицом. Когда смеялся, выставлял напоказ золотые коронки. Это своего рода приманка: заметит приезжий человек в ресторане хорошо одетого, с виду болезненного парня, тоже, наверное, отдыхающего, и проникается к нему доверием. Зуб робко попросит разрешения присесть рядом, закажет коньяк — и жертва обречена…

— Это, говорит, не вы, случаем, обронили? — продолжал рассказывать Зуб. — «Конечно», — отвечаю.

«Прошу, сэр». Я за часиками. А он: «Стоп!..» Предлагает руку и сердце.

— Раньше не бывал в наших краях? — сразу поинтересовался Буйвол.

— Упаси бог!

— Ладно, давай сюда штымпа. Познакомимся…

Разговор происходил в зарослях на берегу ворчливой Нежнинки. Вечер уже зажег звезды, с грохотом пронеслась невидимая за кустарником электричка, спешила в Южногорск.

Зуб подвел новичка. Лет шестнадцати, коренастый. С неприметным лицом.

— Познакомимся, детка. Как тебя кличут?

— Том.

— А настоящее имя?

— Со всех сторон Том.

— Ну что ж, — согласился Буйвол, — и это неплохо. Что о себе расскажешь?

— Вот.

Новичок выложил перед Буйволом все содержимое карманов. Золотые часы на цепочке с мудреным замком. Паспорт и курортная книжка. Лотерейные билеты, деньги. Несколько фотографий.

Буйвол раскурил папироску. Молодая красивая женщина снята возле грязелечебницы. Все фотокарточки одинаковые, видно, только что получила.

— Биография подходящая, — заметил Буйвол, кивая на вещи. — А где сумочка?

Новичок протянул руку в сторону Нежнинки.

— Молодец, детка, — процедил Буйвол простуженным голосом.

— Я — Том.

— Ну, если нужна самостоятельность — пожалуйста. Разве мы к себе звали?

— Одному тошно.

— Хорошо, пусть будет Том. А на чем засыпался?

— Человек попал под электричку. И откуда только взялся? Подбегаю — готов. Обобрал его, а тут еще люди, милиция. Я — ходу… Потом смотрю в его паспорт: Басенюк Афанасий Петрович. А паспорт чудной, никогда не видел такого. Сел я на первый поезд и уехал…

— Заливаешь складно.

— Правду говорю.

— А где чудной паспорт?

— Вот. — Том полез за пазуху.

Буйвол с любопытством изучил бордовые корки с золотым тиснением.

— Загранпаспорт?!

Зуб потянулся было тоже пощупать паспорт, но Буйвол плечом отодвинул.

— Теперь веришь? — спросил Том.

Буйвол пришел в отличное настроение:

— Все, что принесли, ваше. Хорошо поработали, детки.

Зуб забрал бумажник, из которого Буйвол уже вынул документы.

— Мое правило знаешь? Документы — штука опасная. Сам уничтожу.

Откуда-то появилась бутылка. Выпили из горлышка по очереди. Затем они прохаживались по тускло освещенному перрону. К платформе подошла электричка из Южногорска.

— Внимание, детки! — предупредил Буйвол.

Мужчина в плаще и офицер-пограничник, оживленно разговаривая, шли к стоянке такси.

— Завтра опять поедем вместе?

— Разумеется.

— А когда у вас процедуры?

— В четыре тридцать ванны.

— Устраивает. Там прямо и встретимся…

— Все слышали? — прошептал Буйвол и притянул дружков ближе к себе.

Истат показывает характер

Безусловно, ефрейтор Ковалдин хорошо знал, что восточноевропейскую овчарку лишь с конца прошлого века стали использовать в качестве розыскной и военной собаки, а впервые она была завезена в Россию накануне русско-японской войны. Но когда он начинал рассказывать про своего Амура, выходило, что его предки выносили раненых с поля Полтавской битвы. Тут Ковалдина нужно было останавливать, иначе дошел бы до индийского волка и ископаемой собаки бронзового века.

Последняя боевая операция надолго вывела овчарку из строя. Но вот уже несколько дней Амур наступал на лапы. Словно почувствовал, что на границе тревожно и болеть некогда. Сегодня утром Ковалдин возобновил тренировки. Он вывел Амура за дувал и дал волю.

— Гуляй!

Засидевшийся Амур с радостным лаем носился вокруг ефрейтора. Петр делал вид, что ловит его, и тогда Амур убегал большими пружинистыми скачками.

Неожиданно, когда Амур описывал самый дальний круг, Ковалдин резко окликнул его:

— Ко мне!

Амур с ходу врезался в песок и застыл.

— Ко мне! — требовательно повторил ефрейтор, поднимая руку в сторону и опуская на бедро.

Амур послушно вернулся к хозяину и сел у его левой ноги.

— Хорошо, Амур, хорошо! — Ковалдин достал из кармана небольшую палочку и бросил. — Апорт!

Потом Амур брал препятствия и легко выполнил еще несколько команд, словно никакого перерыва в его тренировках не было.

Петр возвращался на заставу, с удовольствием думая о своем четвероногом друге. Он не заметил, что надтреснутая кромка берега основательно размыта водой.

Свежий ветер, перейдя границу, срывал с гребней волн прозрачную пену. Ковалдину захотелось подставить лицо брызгам. Земля не выдержала его тяжести и с глухим шумом обвалилась.

Петр с головой ушел под воду. Фуражку подхватило течением, и она уплывала все дальше. Гимнастерка и сапоги сковывали движения. И в это время ефрейтор почувствовал на своей щеке горячее дыхание Амура.

— Выручай, друг!

Усталый и злой вылез Ковалдин на песок: пропала фуражка. Амур между тем то исчезал в клокочущих водоворотах, то снова на поверхности реки появлялась его остроухая морда. Петр вдруг испугался: загубит овчарку.

— Назад, Амур! — Но река перекрывала его голос.

Тогда он сорвал с себя сапоги и бросился в воду.

Дежурный передал Шарапову приказание начальника заставы выяснить, что за необычное купание затеял Ковалдин с Амуром, тем более что оно было временно запрещено.

Шарапов бросил Кошевнику:

— Отдать концы! — и, едва отойдя от берега, дал полный ход.

Капитан Ярцев не смотрел на Серебренникова. Опять ЧП! В руках у него только что полученная телефонограмма: ефрейтору Ковалдину присвоено звание младшего сержанта.

— Я, пожалуй, это сообщение придержу, — хмуро сказал капитан.

— Вы — начальник заставы, — спокойно ответил Серебренников. — Вам и решать.

Бегалин размечтался: вот бы с ним приключилась такая история! Несколько минут назад он сменился с поста и еще не знает, чем заняться.

— Рядовой Бегалин!

— Я, товарищ старшина!

— Понимаю, вы с наряда, и загружать вас больше не полагается, — начал говорить Пологалов. — Но, может быть, прокатитесь с водовозкой?..

За водой на реку? Да кто же от этого откажется! Золотой человек старшина!

Опуская шланг, Бегалин нарочно споткнулся и упал в реку. Потом нажал на коромысла насоса, прислушался, как вода стекает в цистерну. Звук становился все глуше. Цистерна наполнялась, а ему хотелось, чтобы она была бездонной. Наконец вода заплескалась через край. Бегалин вытащил шланг, снова окунулся.

Шофер медленно тронул машину с места. Бегалин следом. На заставу пришел сухой, точно и не окунался. Старшина с сожалением взглянул на него: что он может поделать?

Часов с шести вечера жара понемногу начала спадать. Пограничники возвратились со стрельбища.

Бородуля вычистил карабин, поставил в пирамиду. Посмотрел, как Кошевник сражается с Шараповым в бильярд, и присел на скамейку. Вообще-то он был недоволен. Как следует не дали отдохнуть с дороги, а сразу потащили на стрельбище. Хотел пожаловаться Микаеляну, длинные ноги которого торчали из-под «газика», но подумал, что тот ответит: «Это тебе не хозяйственный взвод!» — и не стал его трогать.

Солдат достал из кисета махорку, привычно скрутил цигарку. Подошел дежурный по заставе сержант Назаров:

— Ну, как успехи?

Никита Кошевник красиво забил шар и, очень довольный, ответил за Бородулю:

— Его пули, товарищ сержант, сейчас вокруг Луны вертятся.

Бородуля обиделся, а командир отделения сказал ободряюще:

— А ты научись стрелять, вот и не будут над тобой смеяться.

Но Бородуле показалось, что сержант тоже смеется.

Перед ужином Шарапов направился в поселок. За клубом встретился автопогрузчик. Ефремов остановил машину и любезно поздоровался с ним.

— Может, подвезти, старшина?

— Спасибо, мне рядом, — ответил Вахид и увидел на переднем крюке автопогрузчика камеру. — Вот если водички можно…

— Пей, — охотно разрешил Ефремов.

— А ну-ка сними камеру! — произнес кто-то над самым ухом.

Он обернулся: Истат. Стоит в двух шагах от него в ярком цветастом платье. По смуглым щекам разлился румянец. Губы приоткрыты и словно охвачены пламенем. Большие черные глаза смотрят дерзко.

— Сними, сними камеру!

Камера была основательно наполнена водой. Держать ее было трудно.

— Выше! — распорядилась Истат и тряхнула тяжелыми косами.

— Так? — спросил Шарапов, не без усилия поднимая камеру над головой.

Девушка кивнула.

— А теперь лей.

Он наклонил камеру. Истат вдруг подскочила и встала под струю.

— Что ты делаешь, девона?[6] — окончательно сбитый с толку, спросил он.

Теперь Истат стояла перед ним мокрая и смешная. Цветы на ее платье почернели. Платье туго обхватило хрупкую девичью фигурку.

— Ну зачем ты это сделала? — спросил Шарапов с нарочитой строгостью. — Испортила платье.

— Пусть! Все платья испорчу. Приду к вашему начальнику. Покупайте, скажу, новые, раз заставляете меня обливаться.

— Тебя скорпион укусил, что ли?

— А почему купаться не разрешают? Что я, на тот берег уплыву? — Глаза у нее стали колючими. — Чего молчишь?

— Нельзя купаться, — сказал Шарапов.

— Всегда было можно, а теперь нельзя?

— Нельзя, — твердо повторил Шарапов. Он не мог ей объяснить, что этот приказ начальника отряда связан с последними событиями на границе. — У нас говорят: в жаждущую землю лей воду, понимающему говори слова.

Девушка круто повернулась.

— Постой, у меня дело есть! — Вахид загородил ей дорогу. — У меня знаешь сколько вопросов?

Она повела плечами и сама задала вопрос:

— А кто сказал:

Вопросов  полон  мир  —   кто  даст  на  них  ответ?

Брось  ими  мучиться,  пока  ты  в  цвете  лет.

— Не знаю.

— Омар Хайям.

Шарапов начал сердиться. Время его истекало, а он был еще далек от цели своего посещения.

— Ну не все ли равно, что сказал Хайям? — заметил он миролюбиво и стал объяснять: — Понимаешь, мы на заставе решили…

— Что вы решили?

Голос у старшины дрогнул:

— Меня майор Серебренников послал.

Он шел рядом с Истат и страшно злился на себя, на нее и особенно на Ефремова. Если бы тот не подвернулся со своим автопогрузчиком, ничего бы не случилось.

Она вдруг остановилась.

— Так что майор Серебренников?..

Шарапов уловил в ее голосе любопытство и облегченно вздохнул.

Мансуров слышал гудки: два длинных, один короткий. Ему казалось, что он слышит даже, как скрипит якорная цепь. Опять уходит «Медуза». Спускается вниз по течению старый капитан, и Мансуров вдруг почувствовал себя одиноким.

Он понимал: Максиму Максимовичу пора списываться на берег — годы немолодые, здоровье пошаливает. Но что делать ему в пустом доме? Будет совсем тоскливо. Не было для Мансурова человека ближе Максима Максимовича, хотя они при исполнении служебных обязанностей и относились друг к другу с подчеркнутой официальностью.

Во время войны, двенадцатилетним мальчишкой, Анвар Мансуров убежал из детского дома на фронт. Но до передовой не добрался, застрял в Оренбурге. Там, на вокзале, познакомился с моряком в прожженном бушлате. Моряк возвращался домой после ранения. Анвар не знал этого и привязался к нему. В Ташкенте мальчик хотел убежать. Но Максим Максимович пообещал: «Вот, салага! Погостишь у меня недельку —

и вместе махнем на фронт». Дом оказался пустым. Жена умерла перед самым его приездом. Моряк загрустил.

А Мансуров так и остался у него. Окончил среднюю школу, пограничное училище, служил в Закарпатье, а потом перевели в родные края.

Взгляд Мансурова упал на образцы паспортов, которые, точно на парад, выстроились перед ним в опломбированной витрине под стеклом. Правофланговым стоял дипломатический паспорт с золотым гербом на обложке. Рядом с ним такой же нарядный служебный. Затем еще какие-то специальные. А замыкал парад так называемый общегражданский загранпаспорт — в бордовом переплете и тоже с гербом, на котором золотом вытиснено: СССР.

Вот такой паспорт был похищен у журналиста Басенюка.

Мансуров включил приемник. Москва передавала вальсы Штрауса, накладкой ворвались сигналы точного времени. Сверил часы. Работа в поселке давно закончилась. А молодой начальник КПП привык к жизни без выходных и свободных часов: граница требовала полной отдачи сил.

Проверив, заперт ли сейф, Мансуров вышел на улицу и сразу столкнулся с Истат. Девушка была в мокром платье. На смуглом лице сияла улыбка.

— Откуда, Истат?

— Разве не видно? — ответила она задорно. — С работы.

— А почему мокрая?

Она прижала руки к груди:

Наполнено  такою  жаждой  измученное  сердце,

Что  и  потоки  вод  прозрачных  ее  не  утолят!

Вскинула на него глаза:

— Кто это сказал?

— Ты, — ответил Мансуров.

— Это сказал великий Саади, — засмеялась девушка и побежала дальше.

А к Мансурову подкралась тоска. Он не заметил, как старательно кивал ему с автопогрузчика Ефремов. Не заметил и позже, как неизвестно откуда появился майор Серебренников. Он подошел к Мансурову, который одиноко сидел на свежевыструганной скамье перед воротами КПП, и прогудел в самое ухо:

— Спим, товарищ старший лейтенант?

Мансуров вскочил.

— Товарищ майор, на участке без происшествий. Докладывает начальник КПП…

— Как то есть без происшествий? — перебил Сереренников. — А если вы не замечаете старшего офицера, разве это не происшествие?

В порту заработал движок. Словно потревоженные им, в сгустившейся темноте задрожали звезды.

— Рассказывай, как живешь, — спросил майор, шумно усаживаясь на диване в кабинете Мансурова.

Оказалось, что никаких новостей у начальника КПП действительно нет. Служба как служба. Живет не жалуется.

Серебренников покачал головой.

— Сколько часов ты проводишь в этом кабинете? — спросил он. Начальник КПП сделал движение, чтобы подняться. Серебренников жестом остановил его: — Ну так сколько?

— Много, товарищ майор.

— А дома?

Мансуров понял, куда клонит Серебренников. Не в первый раз заговаривает он с ним о том, что пора жениться. Только ведь это ни к чему.

Серебренников подошел к окну. Стирая звезды, по небу плыла чуть розоватая половинка луны.

Мансуров тоже подошел к окну, встал рядом с майором. Серебренников произнес задумчиво:

— Представьте себе вот такую же ночь и луну. Первое послевоенное лето. Я — лейтенант, и в моем подчинении младший по званию офицер — Нина Кравченко. Вызывают нас в Одессу, в штаб соединения. Добрались мы на попутном грузовике до ближайшей станции. Смотрим, стоит на путях поезд. Мы неплохо устроились у окна, и поезд тронулся. Мимо с ревом промчался встречный. «А этот куда же?» — спросил я пожилого мадьяра. «В Одессу…» И тут выяснилось, что мы сели не в тот поезд…

Серебренников улыбнулся своим воспоминаниям, положил руку на плечо Мансурову:

— Просто ты еще не встретил девушку, которая бы понравилась по-настоящему.

Потом начальник КПП провожал Серебренникова. Было темно и тихо. Они шли по рельсам узкоколейки. Теперь майор снова думал о капитане Ярцеве. Безусловно, Серебренников знал, что Ярцева недавно вновь собирались перевести с повышением. Но майор видел, как тот привязан к заставе, и считал, что лучше его не трогать. Хотя поговорить с ним, вероятно, следовало.

Где-то вдалеке послышался нарастающий шум поезда. Опережая состав, из-за холма вырвалась слабая полоска света. Она разливалась, будто фантастический рассвет. Наконец сконцентрированный сноп лучей заскользил по рельсам, вспыхивая подпрыгивающим голубоватым пламенем.

Пограничники сошли с полотна. Мансуров включил фонарь, стал проверять вагоны. Пустая платформа, цистерны, еще платформа. Мигнул красноглазый огонек. Рельсы вздрагивали, ожидая, когда после перестука колес к ним снова вернется тишина.

Впереди показалась застава.

Тревога

«Волга» вырвалась на шоссе. Встречные машины попадались редко.

— Стоп, приехали! — Буйвол щедро расплатился. Некоторое время постоял на шоссе, глядя, как тает сигнальный огонек удаляющегося такси.

Где-то на окраине города он зашел в приоткрытую калитку. Не обращая внимания на яростный лай гремевшего цепью бульдога, поднялся на крыльцо, позвонил. Щелкнули затворы. Прошел через темную переднюю, осторожно толкнул дверь.

— Здравствуйте, Василий Васильевич.

— Привет.

Перед Буйволом — высокий крепкий старик с пышными усами и голым черепом. Толстая шея с характерными складками. Руки заложены за спину.

— С чем пожаловал?

Буйвол выложил на стол паспорт мужчины, которого подпоил Зуб, чью-то курортную книжку, аккредитив.

Хозяин дома, не глядя, смел все это в ладонь и вышел из комнаты. Вернувшись, бросил на стол деньги. Буйвол, не считая, стал не спеша засовывать их в карман.

— Есть хороший товар. Да боюсь продешевить.

Старик посмотрел на него изучающе.

— Принес?

— Да как сказать, — уклончиво ответил Буйвол. — Паспортишко один.

Хозяин дома с интересом ознакомился с загранпаспортом, не стал скрывать удовольствия.

— Силен, Буйвол! — Прочел вписанную в паспорт фамилию: — Басенюк… Он что же, выходит, обиженный?

Буйвол понял: Василий Васильевич хочет знать, где сейчас Басенюк.

— Поставьте свечку за упокой души раба божьего. Сыграл в ящик Афанасий Петрович.

Деловой разговор окончен. Хозяин дома пригласил гостя к столу, принес коньяк и рюмки.

— Мы тут пижона одного заприметили, — заметил Буйвол, закусывая лимоном. — Крутился с одним лейтенантом. Скоро, думаю, обработаем того и другого. Вы как раз офицерское удостовереньице спрашивали.

Василий Васильевич насторожился.

— Что за пижон?

— Да за соседкой вашей ухаживает, одной из сестричек.

— Вот что, ты пижона оставь. И лейтенанта. Это мои. Понял?

Буйвол не стал вдаваться в подробности.

— Услуга за услугу, — произнес Василий Васильевич. — Новый прокурор в городе. Старые делишки ворочает.

Хмель мигом улетучился.

— Советуете менять климат? — В голосе Буйвола прозвучала тревога.

Василий Васильевич ухмыльнулся.

— Догадливый. Командировочку дам в Среднюю Азию.

— Сейчас?

— Зачем сейчас. Посмотрим…

За пятнадцать минут до выхода на границу дежурный разбудил Назарова и Бородулю.

В казарме, освещенной тусклым светом ночника, было темно. Бородуля с трудом разыскал гимнастерку, уронил ремень. Куда-то запропастилась портянка. К своему изумлению, обнаружил в сапоге.

— Копаешься, Бородуля, — сказал Назаров. Он был уже одет по форме.

Бородуля непослушными пальцами застегнул воротничок гимнастерки.

— Вначале умойся, — сержант говорил доброжелательно.

«Все не так!» — подумал Бородуля.

Дежурный поторопил:

— Время!

— Сейчас! — отозвался Назаров. Во дворе, возле умывальника, чертыхался Бородуля.

— Напиться хотел, да кружка куда-то делась.

— Да вот же она, на тебя смотрит. — Назаров показал на крышку умывальника.

— Готовы? — опять спросил дежурный, вырастая перед ними из темноты.

— Натрись мазью, — посоветовал солдату сержант. — Съедят комары. Лицо намажь и шею.

— А если воротничок запачкаю? — возразил Бородуля.

— Значит, постираешь потом гимнастерку.

— Тогда я просто не намажу шею.

— А теперь почистить сапоги и бегом за оружием, — недовольно произнес Назаров.

— Зачем чистить сапоги? — удивился Бородуля.

— За боевым приказом идешь.

Они вошли в канцелярию в ноль часов четыре минуты. Кроме Ярцева, здесь находился майор Серебренников.

Дежурный спросил:

— Разрешите обратиться к капитану, товарищ майор?

— Обращайтесь.

— Товарищ капитан, пограничный наряд в составе сержанта Назарова и рядового Бородули готов к охране Государственной границы Союза ССР.

Ярцев недовольно постучал по часам.

— Опаздываете, товарищи пограничники.

— Виноваты, товарищ капитан, — отозвался сержант Назаров.

— Виноваты, — упавшим голосом повторил дежурный.

Один Бородуля не чувствовал себя виноватым и даже злорадствовал, что сержанту всыпали.

Капитан подошел к Бородуле.

— Поправьте ремень.

Солдат передвинул бляху с пятиконечной звездой чуть вправо.

— Так, — заметил начальник заставы и потянулся к карабину. — Ваше оружие?

— Конечно.

— Нужно отвечать: так точно, — поправил капитан.

— Так точно!

Ярцев взял карабин и, отодвинув затвор, на свет заглянул в канал ствола.

— Почищен хорошо, — одобрил он. — Номер карабина?

Бородуля забыл номер.

— Может быть, это не ваш карабин?

— Мой. Я же знаю, где он стоит в пирамиде.

— Номер своего оружия нужно всегда помнить, — заметил Ярцев.

— Хорошо.

— Есть, рядовой Бородуля. Есть, а не хорошо.

— Есть, товарищ капитан!

Когда были осмотрены патроны, сигнальный пистолет, фонари, капитан Ярцев объяснил задание.

Все, кажется, правильно. Но Серебренников никогда раньше не слышал, чтобы Ярцев так равнодушно отдавал боевой приказ.

Назаров и Бородуля ушли. Капитан устало посмотрел на Серебренникова.

— Идите отдыхать, Николай Петрович. — Серебренников легонько подтолкнул его к двери. — Выйду на границу без вас. Тем более что старшина Пологалов со мной.

Назаров шел впереди. В четырех шагах за ним — Бородуля. Они спустились к реке и теперь шли дозорной тропой, время от времени включая фонарики.

Бородуля задрал голову. Звезд было так много, что у него зарябило в глазах.

«Ишь ты, — подумал он, — как шмели!»

Назаров растворился в темноте. Бородуля испугался, что потеряет его, и пустился догонять. Вот вроде бы снова его спина. Маячит черным, расплывчатым пятном. Пятно показалось Бородуле неподвижным. Он тоже остановился.

Вдруг звезды стали снижаться, давить на него. Бородуля ощутил, как неприятный холодок пробежал по спине. Шагнул к черному пятну. Оказывается, это начинались камыши. Он застыл в нерешительности.

— Товарищ сержант! — позвал Бородуля шепотом.

Кровь ударила в виски.

— Товарищ сержант! — повторил он настойчивей.

Тихо. Вдруг он вспомнил условный сигнал и легонько ударил себя несколько раз по голенищу. Сразу из камышей донесся ответ.

Бородуля взглянул на небо. Звезды отодвинулись.

«Ишь ты, как далеко!» — с удовольствием подумал он.

— Не отставать! — прошептал Назаров. — Держите дистанцию.

Комариные эскадрильи, почуяв добычу, набросились на пограничников. Бородуля почувствовал первый ожог на шее и с наслаждением прихлопнул комара. Едва убрал руку, как снова обожгло, в двух местах сразу.

Камыши поредели. Бородуля увидел реку. Впрочем, не столько увидел, сколько почувствовал. Назаров приказал оставаться здесь, а сам двинулся дальше, скрылся в ложбинке и ударил по голенищу. Слышно хорошо.

Бородуля ответил. Он знал, что сержант рядом, но все-таки едва справлялся с непонятной дрожью.

Комары жалили, и Бородуля отчаянно вертел шеей.

«Лучше было бы постирать гимнастерку!» — с запоздалым сожалением подумал он.

Серебренников не ложился. Все его сборы заключались в том, чтобы надеть фуражку.

— Готов, старшина? — спросил он, когда Пологалов вошел в канцелярию.

— Так точно.

Дежурный протянул бутылку с мазью.

…Шли дозорной тропой, тем же маршрутом, что и наряд сержанта Назарова. Комары гудели, пикировали, но жалить не решались. Их тоскливая песня сливалась с монотонным гулом реки.

Возле какого-то ориентира Пологалов остановился, подождал майора:

— Двести метров правей, в камышах, моряки.

— Пошли.

Они неслышно спустились к реке. Волны рассыпались у самых ног. В маленьком заливчике едва разглядели замаскированный катер. Сразу впереди раздался условный сигнал. Старшина ответил. Старший наряда внезапно появился перед Серебренниковым.

— Товарищ майор, на границе без происшествий. Старший наряда — старшина первой статьи Шарапов.

— А где младший наряда? — так же тихо спросил Серебренников.

Шарапов свистнул, подражая какой-то ночной птице. За спиной Серебренникова зашевелился камыш.

— Старший матрос Кошевник.

— Хорошо, — сказал майор. — Продолжайте службу.

Сразу наряд растворился, словно его здесь и не было. Пологалов повел Серебренникова дальше, время от времени освещая вспаханную землю. Признаков нарушения границы не было.

В камышах захрюкал кабан, вспугнул фазаний выводок. Пологалов и Серебренников остановились, долго прислушивались.

— За поворотом наряд, — предупредил старшина.

Майор знал, что сейчас услышит хлопки. И все-таки они раздались неожиданно и не с того места, откуда он их ожидал. Пологалов снова ответил.

Будто из-под земли вырос пограничник. Узнав Пологалова, стал докладывать:

— Товарищ старшина!..

Пологалов показал на Серебренникова, который остановился в нескольких шагах сзади.

— Докладывайте майору.

Пограничник, мягко ступая, подошел к майору.

— На границе без происшествий. Докладывает старший наряда — рядовой Бегалин.

— Где еще наряды? — спросил Серебренников старшину.

— Один — в камышах, в стороне от дозорной тропы. Другой — в районе отдельного дерева.

Серебренников посмотрел на светящийся циферблат часов:

— Пошли к дереву. Кто там в наряде?

— Сержант Назаров и рядовой Бородуля.

«И-ишь ты, и-ишь ты!» — будто пела река.

Бородуля давил комаров. В другой раз он не пожалеет мази и не испугается, что придется лишний раз стирать гимнастерку.

В просвете между камышами виднелся кусочек неба. Бородуля старался не смотреть в эту сторону: неприятное ощущение от словно снижающихся звезд еще не прошло. Потом у него затекли ноги. Он распрямил их, и сразу зашуршали камыши, повеяло ветром.

К Бородуле подполз старший наряда.

— Не забудь: если кто-нибудь пойдет от границы — я пропускаю, а ты подаешь опознавательный знак. Если пойдет с тыла — пропускаешь ты и не допускаешь безнаказанного отхода. Ясно?

Назаров отполз. Бородуля знал, что он где-то рядом, но чувствовал себя неуверенно. Надо было взять себя в руки. Подумаешь, звезды… Ну, звезды как звезды. Вот сейчас поднимет голову и увидит Большую Медведицу. Семизвездный ковш. Его он часто наблюдал дома, когда отправлялся с ребятами в ночное.

Но сколько ни всматривался в небо, не мог различить Большую Медведицу. Все звезды были незнакомые.

И чем больше вглядывался в них Бородуля, тем страшнее ему становилось. На самом деле, куда девалась Большая Медведица?

Бородуля прижался к земле и закрыл глаза. Не думать о звездах… Вообще ни о чем не думать!..

Так он лежал долго. Вдруг на какое-то мгновение сознание отключилось. Бородуля словно провалился куда-то, а на него шла Большая Медведица. Он испуганно вскинул веки — определенно на него кто-то надвигался.

Небо стреляло звездами, прижимало к земле. Хотелось отползти подальше в камыши и спрятаться. Ноги налились свинцом. Тогда он снова закрыл глаза и сдавил голову руками.

— Рядовой Бородуля!

Что происходит?!

— Бородуля, встать!

— Стой, кто идет! — отчаянно вскрикнул он и щелкнул затвором.

Кто-то отвел дуло карабина в сторону.

— Этим не шутят.

Бородуля наконец увидел, что рядом стоит майор Серебренников. Вскочил на ноги.

— Товарищ майор, товарищ майор!.. — как в бреду забормотал он.

— Спал, Бородуля? — спросил майор. — Поставь карабин на предохранитель.

— Он испугался, — сказал подошедший Назаров.

Старшина Пологалов молчал. Бородуля вдруг понял всю нелепость своего положения и похолодел.

— Я не испугался.

— Так что же? — спросил майор.

— Я за… ма… скировался. — Голос у Бородули дрожал.

— На заставе разберемся, — медленно произнес Серебренников.

В комнате было душно. Затянутые марлей окна почти не пропускали воздух. Но москиты пробивались сквозь сетку, жалили и ускользали из-под пальцев. Тамара, жена Ярцева, сидела возле детской кроватки.

Ярцеву не спалось. Заместителя нет, а одному трудно работать. Устал и едва сдерживает раздражение. А тут еще это письмо от друга.

— Пора, Коленька, вставай!

Ему не хотелось отвечать.

— Коля, ты слышишь? — Тамара подошла к мужу и, увидев, что он лежит с открытыми глазами, спросила озабоченно:

— Не заболел ли уж?

Он отвел ее руку, встал. Через пять минут нужно было высылать на границу очередной наряд.

— Ты обязательно ложись, — сказал он ей. — Так ведь можно известись.

В дверь постучал дежурный.

— Иду! — отозвался капитан.

Он проинструктировал наряд и решил дождаться возвращения с границы майора Серебренникова. Ложиться уже не было времени. Освещенная слабым светом, длинная узкая комната показалась чужой и не уютной.

«А ведь еще недавно мне здесь нравилось», — подумал Ярцев.

Майор вошел недовольный.

— Что случилось? — спросил начальник заставы.

— Сон на границе.

«Опять ЧП!» — расстроился капитан и неожиданно для себя произнес резко:

— Конечно, у нашего брата, простых смертных, обязательно что-нибудь случится.

— Вы устали, капитан, — миролюбиво заметил Серебренников, — потому и говорите не то, что думаете.

— А если мне надоела застава?

Серебренников улыбнулся:

— Что касается ЧП, давайте поделим ответственность. Это я предложил перевести Бородулю к вам на заставу.

— Так ведь разве я боюсь ответственности? — даже удивился Ярцев. — Просто все не так.

— Но вы рождены для заставы, — убежденно сказал Серебренников. Он хорошо знал, что застава — самое важное звено в пограничной службе. Потому и не разделял мнения тех, кто хотел перевести Ярцева на штабную работу.

Остаток ночи Серебренников решил провести на крыше. В казарме душно — не уснешь. Только теперь он почувствовал усталость.

Серебренников лежал на спине. Прямо над ним в полосе Млечного Пути ярким четырехугольником повисло созвездие Лебедя. Он чуть повернул голову и увидел на юго-востоке другой четырехугольник — созвездие Кита. На южной границе оно яркое, а на Урале, где прошло его детство, почти незаметно. Зато там в пол-неба шагает Большая Медведица, а здесь, прижатая к горизонту, подернулась мглою.

Неожиданно нахлынули воспоминания. Октябрь сорок первого года. Свердловск. Леденящая ночь. Тусклые огни семафоров. Попыхивающие «буржуйками» пульманы. А рядом женщина — родная, близкая — его жена, с закутанным в одеяльце Юриком.

— Я боюсь, боюсь! — горячо шептала она. — Ну как я буду одна?

Он успокаивал, тревожно поглядывая на сына. Юрик ворочался, кряхтел, пытался высвободить ручонки. Он был как медвежонок, и таким запомнил его Серебренников на всю жизнь. Таким видел его под Яхромой, в ночь, освещенную взрывами, когда шли в наступление. Таким представлял его себе в Карабановском госпитале, где лежал контуженый и с перебитой ногой. Таким видел сына на Юхновском направлении, командуя отделением противотанковых ружей. Потом, когда ходил в разведку и снова попал в госпиталь. Обязательно хотел выжить, чтобы увидеть жену и сына. Обнять их, пожалеть. Сколько вынесли они за эти тяжелые годы! Как терпеливо и мужественно ждали его!..

Серебренников все не мог уснуть. Справа виднелись огни поселка. Ветер замыкал провода, и лампочки на столбах то гасли, то вспыхивали, будто затеяли игру.

Отражение береговых огней жгутом перехлестнуло реку. Из Реги-Равона вырвался сноп лучей, бреющим полетом заскользил по земле.

«Как падающая звезда!» — подумал Серебренников, и на него навалился тяжелый сон. Он опять увидел себя в Свердловске, по пути в военное училище. Жены нет дома, но вот-вот должна прийти с работы. Сейчас они встретятся.

Под чьими-то ногами весело запели ступеньки. Он знал, что это она. Тихо окликнул. Она прислонилась к стене.

— Ты?!

Он потянулся к ней истосковавшимися руками, стал покрывать поцелуями ее глаза, губы, шею — и обо всем на свете забыл. Но она отстранилась.

— Ты жив?..

И снова затемненный вокзал. Много недосказанного. Болезненно сжавшееся сердце. Рядом женщина — чужая, холодная.

Вагоны вздрагивают. Пыхтит паровоз:

— Рас-ста-ем-ся… Рас-ста-ем-ся!..

Вагоны катятся быстрей. Захлебываются в неудержимом ритме:

— На-сов-сем… На-сов-сем! Рас-ста-ем-ся на-сов-сем!..

Резкий толчок вскидывает Серебренникова. Крушение?!

Он просыпается и не сразу соображает, что находися на крыше. Гудит ветер. Небо все еще в звездах. Значит, ночь продолжается. Звезды подернуты дымкой, плывут.

Серебренников успевает заметить красную вспышку, на мгновение озарившую камышовые заросли.

— Тревога!

Чужой

Самолет давно оторвался от взлетной дорожки и, сделав круг над Южногорском, лег на курс. Внизу мелькнули редкие электрические огни. Приятно было сидеть в мягком кресле и сознавать, что вот он, лейтенант Пулатов, возвращается на границу не один.

А может быть, все это сон? Может быть, самолет только снится? Вот сейчас он откроет глаза и увидит себя на санаторной койке. Рядом, отделенный тумбочкой, где всегда стояли расставленные шахматы, будет храпеть майор-дальневосточник. Сейчас…

Самолет вошел в облака. Потускнел сигнальный огонек на крыле. Застывшая было стрелка высотомера прислушалась к отстукивавшим секунды часам и бросилась догонять их.

Лейтенант ощутил слабое пожатие. Нет, это не сон, Людмила сидит с ним. Он сжимает ее руку, слышит дыхание, видит ее немножко испуганные глаза. Первый раз так далеко уезжает из дому. Еще не привыкла к мысли, что замужем. И ему, Пулатову, тоже не верится, что рядом его, самая настоящая жена.

Где-то внизу, под облаками, бежит электричка. В полупустом вагоне, так же прижавшись друг к другу, мчатся навстречу судьбе капитан с вьющейся шевелюрой и девушка, очень похожая на Людмилу, — ее сестра.

Лейтенант подумал о Горском. Это он помог ему жениться. Он и Василий Васильевич, стареющий парикмахер, сосед Людмилы. Вначале хотели сыграть две свадьбы, но что-то у Горского не получилось. А Пулатов совсем потерял голову. Загс, оформление документов в пограничную зону…

В Ташкенте была пересадка. Теперь осталось лететь совсем уж немного. И снова вокруг чистое, васильковое небо. Самолет рассекал его могучими крыльями.

— Смотри, Люся-хон, — заволновался Пулатов, — вот моя родина.

Она прильнула к стеклу. Маленький юркий самолетик где-то далеко внизу скользил по зеленым полям, проходил сквозь здания, скашивал деревья. Он никак не хотел отстать от большой белокрылой птицы и старательно повторял все ее движения.

Людмила смотрела на этот невесомый самолетик, который фиксировал ее внимание на самом интересном. Вот он побежал полем, перегнал один трактор и потянулся за другим. Вот пронесся тенистой улицей поселка и, раздвинув листву, открыл длинный ряд аккуратных белых домиков.

Серебристой чешуей сверкнула река, выгнула спину горбатым мостом. Рядом с заводскими трубами встали огромные бунты хлопка. Людмиле захотелось поближе рассмотреть их. И, словно угадав ее желание, самолет пошел на снижение.

Она видела, как залитое солнцем поле заиграло вдруг всеми цветами радуги, и лейтенант прочел в ее глазах восхищение.

— Я тебе расскажу! — горячо зашептал он. — Вот эта рубаха из хлопка. И гарнитоль. И линолеум. И клей для обуви. Да что клей! А небьющиеся искусственные

стекла, переплеты книг, лак, которым покрывают кузова легковых автомобилей? А дамские туфли из ворсита — искусственной кожи? Ну и, само собой разумеется, порох, вата, тончайшая бумага для папирос, покрышки для автомашины — все это из хлопка.

— И ацетатный шелк, — подсказала она, — ты забыл.

Конечно, она ботаник, и ей хорошо известно, что делают из хлопка, но все-таки он хотел ее удивить:

— А вот по морю несется торпедный катер. Его корпус сделан из очень прочного материала. Из чего, как ты думаешь? Из текстолита!

Людмила невольно улыбнулась. Лейтенант воспринял это по-своему:

— Ты мне не веришь?.. А ведь сырьем для создания сверхтвердой обшивки тоже послужил хлопок.

Людмиле стало плохо: самолет заходил на посадку. Лейтенант ласково дотронулся до ее мягких льняных волос.

— Потерпи немножко, Люсенька-хон!

Ей была приятна его забота. Вот так бы и сидеть рядом. Пусть кружится голова.

А самолет уже коснулся бетонированной полосы и бежал навстречу притаившемуся среди густой зелени аэровокзалу.

Назаров боялся, что Бородуля снова уснет, и залег рядом с ним. Теперь река за поворотом тропы была ему не видна.

Дозором шел пограничный катер. У мели он развернулся, ощупал фарами камыши и самосплавом пошел по течению.

Сержант взглянул на притихшего Бородулю:

— Не спишь?

Бородуля только засопел.

Неожиданно налетел ветер, стал трепать камыши. Ничего не видно и не слышно. Назаров решил, что в такую погоду лучше патрулировать.

Дозорная тропа повела к отдельному дереву. Назаров освещал вспаханную полосу фонариком и вдруг увидел едва заметные бесформенные вмятины. Неужели кто-то прошел?

После тщательного изучения вмятин Назаров пришел к выводу, что они оставлены человеком, ноги которого были обмотаны тряпками. На рыхлой земле кое-где сохранился бледный узор ткани.

Сержант достал сигнальный пистолет и выстрелил.

На заставе вспыхнули огни.

— Тревога!

Когда майор Серебренников спустился в канцелярию, там уже был капитан Ярцев.

— Что случилось? — спросил Серебренников.

— След!

— Действуйте!

Начальник заставы приказал дежурному:

— Ковалдина ко мне! Вместе с Амуром.

Снова вбежал дежурный:

— Кони поданы! Личный состав построен!

— Идемте, товарищ майор.

Ярцева словно подменили. Это опять был командир, у которого каждый человек и каждая секунда на учете.

— Занимать места согласно боевому расчету. Тревожные ждут указаний. За меня остается старшина Пологалов…

Капитан Ярцев склонился над следом. След, несомненно, был ухищренным.

Серебренников тоже спешился.

До реки было каких-нибудь сто метров. Каменистая почва между рекой и дозорной тропой следов не сохранила.

Ковалдин отдал повод своего коня Бородуле и погладил овчарку.

— След, след!

Амур натянул поводок, потащил проводника за собой. Примерно в десяти метрах от обнаруженного следа Ковалдин заметил небольшую лунку диаметром в три сантиметра и показал капитану. Начальник заставы присел на корточки перед лункой. Вскоре он уже понял, что нарушитель пользовался шестом.

Через шесть-семь метров Ковалдин обнаружил другую лунку. Еще через шесть метров — опять лунка. Должна была быть лунка и где-то перед дозорной тропой.

Сержант Назаров показал капитану поцарапанный камень. Раньше он не обратил на него внимания. Камень был небольшой и, должно быть, от удара шестом сдвинулся с места.

Начальник заставы, приподняв камень, увидел под ним лунку. Вопросительно посмотрел на майора.

— Наклон лунки к границе, — подсказал Серебренников. — Если вспомнить, что тяжесть тела давит на шест больше в начале прыжка, то, естественно, нарушитель уходил в противоположную этому наклону сторону.

Ярцев согласился.

— Шест помог нарушителю границы преодолеть сигнальную систему. И был он здесь минут тридцать назад.

Хорошо тренированный человек может пройти за это время четыре-пять километров. Значит, где он сейчас: в Реги-Равоне, в сторону которого потянул проводника черногрудый Амур, или, не доходя поселка, свернул к линии железной дороги? Здесь, на подъеме, поезда шли медленно, и нарушитель мог воспользоваться этим.

Капитан знал, что недавно в сторону районного центра прошел поезд.

Стало совсем светло, когда Амур вывел Ковалдина к железнодорожному полотну. Возле отметки 1-400 след обрывался.

Ковалдин различил отпечаток босой ступни. Вчера в этом месте ремонтировали путь, и земля была рыхлой. Один-единственный отпечаток, но как он мог пригодиться!

Петр внимательно изучил след. Он видел словно разорванный оттиск пятки и плюсны. Вмятины от свода стопы не было, и можно было заключить, что у неизвестного очень высокий подъем. Подушечки фаланг пальцев оставили овальные луночки. Значит, человек бежал. Левая нога у него сильнее правой, потому что, прежде чем прыгнуть на платформу, он оттолкнулся именно левой.

Ковалдин измерил стопу раздвижной металлической линейкой. От центра пятки до центра подушечки второго пальца оказалось двадцать четыре с половиной сантиметра. Петр знал, что длина босой ступни человека составляет примерно одну седьмую часть его роста, и тут же высчитал, что рост неизвестного около ста семидесяти двух сантиметров.

Ковалдин снял точный оттиск следа и стал поджидать капитана. Начальник заставы приказал обследовать полотно железной дороги до районного центра.

Амур шел неохотно. Рельсы блестящим пояском петляли среди барханов. Солнце поднималось все выше, жизнь вокруг затаилась. Река, оставшись правей, скрылась за барханами. Почерневшие столбы уныло повторяли извилины пути. Было непонятно, почему они не шли напрямик, а словно конвоировали железную дорогу.

Стало припекать. Ковалдин беспокойно следил за овчаркой. Они прошли уже несколько километров, и Амур явно устал.

За очередным барханом показалась чахлая джида. Она протянула навстречу рахитичные ветви с изъеденными листочками. Узкая полоска тени легла под ноги. Амур словно споткнулся об нее и застыл.

Ковалдин ослабил поводок. Овчарка рванулась и, обогнув джиду, стала разгребать лапами песок. Проводник не мешал. Амур пританцовывал И лаял, и Ковалдин увидел черепаху. Значит, овчарка окончательно потеряла след. Он снова вывел ее на рельсы.

— След, след!

Амур, казалось, не понимал, чего от него хотят, и безразлично трусил по шпалам.

Еще через полтора километра дорога, резко изменив направление, стала спускаться в оазис. Навстречу поднялись абрикосовые сады. Рельсы пересекли мост через реку и, выгнувшись скобой, побежали к семафору.

Ковалдин увидел неуклюжие пакгаузы и затерявшееся среди них приземистое здание вокзала. На первом пути стоял поезд, оцепленный пограничниками.

Рядом с начальником заставы были дежурный по станции, кондуктор Ахмедов и машинист. Дежурный нервничал: поезд задерживался. Кондуктор чувствовал себя виноватым, ведь он один обслуживал состав и перед отправлением поезда решил ехать не в последнем тамбуре, как обычно, а на третьей от мотовоза платформе, где был особенно ценный груз.

Первичный осмотр поезда ничего не дал. Начальник заставы уточнил:

— Вы отправились из Реги-Равона в три часа пятьдесят минут?

Ахмедов закивал.

— В три часа сорок пять минут, — поправил машинист, молодой парень в динамовской футболке, очень довольный, что обратил на себя внимание пограничников.

— Почему в три часа сорок пять минут? — спросил капитан.

— А наш кондуктор всегда торопится.

«Может быть, подгонял к нарушителю?» — мелькнула мысль у Ярцева, и он повторил вопрос.

— А лишнее время отводится на подъем.

«Нет, он, конечно, здесь ни при чем, — подумал Ярцев. — Ахмедов — демобилизованный солдат, комсомолец. Его отец участвовал в разгроме басмачества».

Капитан повернулся к кондуктору:

— Вы ничего подозрительного не заметили в пути?

— Нет, — ответил Ахмедов.

Амур, увидев пограничников, завилял хвостом. Капитан Ярцев внимательно посмотрел на Ковалдина — тот лишь пожал плечами. Тогда Ярцев показал на последнюю платформу, груженную станками. По команде вожатого Амур легко прыгнул в тамбур.

— След! — строго приказал Петр.

Амур послушно обнюхал тамбур. Соскочил на пути и, ощетинившись, побежал по шпалам назад, к мосту. У Ковалдина отлегло от сердца.

Начальник заставы разрешил дежурному по станции отправлять поезд и догнал Ковалдина.

Возле железнодорожной будки Амур свернул к поселку. На мгновение остановился у газетной витрины. Капитан Ярцев заметил, что угол вчерашнего номера газеты оторван.

Припадая к земле, Амур побежал дальше, тихонько повизгивая. Теперь Ковалдин верил, что овчарка идет по свежему следу.

Слегка замешкавшись на площади перед кинотеатром, Амур рванулся через дорогу и ткнулся мордой в закрытую на щеколду калитку.

— Гостиница? — удивился Ковалдин.

Амур действительно привел их к воротам гостиницы.

По тополевой аллейке уже бежала перепуганная дежурная.

— Сейчас, сейчас открою!

Амур чуть не сбил ее с ног.

— Заходил кто-нибудь? — спросил Ярцев.

Она развела руками:

— Не видела.

Амур взбежал на крыльцо, жадно втянул в себя воздух. Потом обогнул здание, подскочил к приоткрытой фанерной двери с аккуратной дощечкой: «Квартира». Капитан знал, что эта квартира Ефремовых.

Водитель автопогрузчика сидел за столом. Он побледнел, увидев пограничников.

— Извините за вторжение, — сказал Ярцев.

— Пожалуйста, пожалуйста. — Ефремов положил руки на стол. Шелушащиеся, мозолистые, с ободранными ногтями, они заметно дрожали. Он хотел сцепить пальцы, чтобы унять дрожь, но пальцы ускользали, не слушались.

— Прошу ответить на несколько вопросов, — обратился к нему капитан. — Во-первых, когда вы сюда прибыли?

— На рассвете… Поездом.

— Где ехали?

— На последней платформе.

— Кто вас видел?

— Никто. Я опаздывал и вскочил уже на ходу. Кондуктора на платформе не было.

— Где тот человек, с которым вы встретились на отметке 1-400?

— Я ни с кем не встречался. — В глазах Ефремова промелькнул испуг.

— Вы ехали в тамбуре?

— Нет, я укрылся за станками.

— Ну хорошо. А зачем вдруг вам понадобилось ночью ехать в райцентр?

— Я ехал домой, навестить жену.

— Почему так спешно?

— Вспомнил… — Ефремов говорил с трудом. Потянулся за водой и опрокинул стакан.

— Успокойтесь! — сказал Ярцев. Только сейчас он как следует разглядел комнату. Два окна, занавешенные марлей. Между ними аккуратно заправленная никелированная кровать.

«Этой ночью на нее не ложились», — подумал капитан.

— Итак, что же вы вспомнили?

— Я вспомнил… — голос у Ефремова звучал виновато, — что у Надежды… жены, значит… рождение. Сегодня. Все время помнил, а тут забыл. Я знал, что в три часа пятьдесят минут со станции отправится поезд. А в семь десять из райцентра пойдет в Реги-Равон…

Вот и решил съездить, чтобы поздравить…

— Кстати, а где ваша жена? — спросил капитан.

— Ее не было дома, — ответил Ефремов. — Я хотел спросить у дежурной, где она, и пошел в гостиницу. Но дверь была заперта.

«Вот почему Амур вначале потянул в гостиницу!» — подумал Ярцев.

— Расскажите, как вы шли с вокзала домой.

Ефремов задумался.

— По шпалам до будки… — Пауза. — Потом — в поселок… — Опять пауза. — Я не знаю, что говорить…

И вдруг произнес скороговоркой, точно обрадовался, что вспомнил:

— Страшно захотелось курить. Была махорка. С фронта предпочитаю махорку. В какой-то витрине оторвал кусочек газеты…

— Возможно, все так и было, — сказал Ярцев. — Но тем не менее прошу вас пройти с нами.

У дежурной по гостинице капитан узнал, что жена Ефремова на совещании в столице республики. Сегодня должна вернуться.

Хорошо живется на свете, когда есть верные друзья — Пахта и Хунук. Пахта — среднеазиатская овчарка с рыжей короткой шерстью. Хунук — неопределенной породы, с длинными лапами. Косматая морда смахивает на пуделя. Глаз выбит. Может быть, потому назвали его Хунук.[7]

Пахта и Хунук знают свое дело: хозяйским рыком сгоняют овец в укрытие, оберегают их.

Весело потрескивает кизяк. В котле жарится мясо, перемешанное с луком и морковью. Таир, молодой чабан, деревянной ложкой отодвинул крышку. Кряхтя, к котлу подошел старый Хол. На ладони у него хрустящая пресная лепешка — фатир.

Невидимый за барханами, плыл катер. Хол прислушался. Любит он тихую ночь, бледное пламя костра, яркие звезды. И еще крепкий нас.[8]

Костер медленно догорал. Так же медленно тянулась ночь.

Таир прилег и закрыл глаза. Старый Хол тоже начал дремать, время от времени покрикивая на Пахту и Хунука, когда они слишком громко лаяли.

Молодой чабан заснул, широко разбросав руки. Здесь, за барханами, почти нет комаров, и сны такие сладкие. А стариковский сон чуток. Хол слышал, как возвращался катер, потом прошел поезд. И опять шум винтов… Но в предрассветный час и ему захотелось спать. А тут вдруг словно с цепи сорвались Пахта и Хунук.

Старик разбудил помощника — ведь рядом граница.

Тревожно заблеяли овцы. Таир подошел к воротам, заглянул в кошару. Овцы метались: попробуй тут разберись, в чем дело?

Собаки уже охрипли от лая.

— Смотри! — вдруг окликнул старый Хол своего помощника.

Таир тоже увидел, как в небе разрывалась сигнальная ракета.

Старший сержант Боярун, лучший инструктор службы собак отряда, прорабатывал тот же след, что и Ковалдин. Его Дозор также вскоре вышел к железной дороге. Примерно через два километра от отметки 1-400, где рельсы делали очередной поворот, Дозор насторожился. Он сошел с полотна и нерешительно остановился возле едва различимого отпечатка следа, оставленного человеком, обутым в кауши.[9]

«Чабан, — подумал старший сержант. — Но почему не заметно, что прошла отара? И почему след ведет к барханам, если утром отара обычно направляется к реке?»

Он стал искать начало следа. Пересек рельсы, вернулся по шпалам назад — нигде ничего. Значит, это прошел нарушитель границы. Он, должно быть, надел кауши, чтобы сбить пограничников с толку, когда спрыгнул с поезда.

Складной линейкой Боярун измерил общую длину следа от заднего среза пятки до средней точки изгиба носка, затем определил ширину подметки. Измерения записал в небольшой блокнот и пошел по следу.

Отпечаток другого кауша обнаружил сразу же, через метр. Потом опять левый след и правый на таком же расстоянии друг от друга. Ясно: человек бежал. Отпечатки были нечеткие, а затем и вовсе пропали: уже занесло песком.

За одним из барханов сержант увидел кошару. Рядом, возле потухшего костра, сидел старый Хол.

Вскоре Бояруну стало известно, что на рассвете Пахта и Хунук подняли страшный лай, потом заволновалась отара. А когда чабаны увидели ракету, догадались: в кошаре — чужой. Таир побежал на заставу.

Хол же решил не выгонять овец из укрытия до прихода пограничников.

«Значит, нарушитель еще в кошаре», — подумал Боярун и быстро наметил план действий.

Застоявшаяся отара с веселым блеянием ринулась навстречу солнцу, толкаясь и застревая в распахнутых настежь воротах.

Когда овцы освободили кошару, старый Хол впустил туда Пахту и Хунука. Они с громким лаем влетели в кошару. В это же время на противоположной стене появился Боярун. Он увидел прижавшегося к стене человека с занесенным над головой ножом.

— Руки вверх!

Человек обернулся на голос, и собаки сбили его с ног.

Музыкальные руки

Полковник Заозерный сидел за столом капитана Ярцева — спокойный и даже, казалось, равнодушный.

Рядом стоял начальник КПП, выполнявший роль переводчика. До этого полковник обращался к задержанному по-русски и по-английски, но тот не понимал.

Местное наречие оказалось ему знакомым, и он охотно заговорил, сразу сообщив, что фамилия его Мухаммедов. Абдулло Мухаммедов. Бедный человек. Как перешел границу — сам удивляется. Шел ночью в Фирюзевар, да, видно, заплутал. Просит отпустить домой: брат тяжело болен, единственный брат, и у него ребятишки.

— Ребятишки, говорите? — переспросил полковник.

Мансуров перевел.

— Ребятишки. Бедный человек. Отпустите, помочь надо, — запричитал Мухаммедов.

Он знал, что ничего компрометирующего у него пограничники не нашли. Нож в брезентовом чехле — так ведь у всех ножи!

Мухаммедов говорил быстро, не сбиваясь, словно повторяя хорошо заученный урок. Он часто произносил слова «бедный человек», будто хотел заставить пограничников поверить в это.

Пока Заозерный не пытался направить разговор в нужное русло. Он просто слушал. Нарушитель между тем продолжал развивать свою легенду. Он не думал, что это пограничная река. Потом пошли пески. А ведь пески — всюду пески. И вдруг железная дорога. Он удивился: неужели за те пять лет, что он не был у брата, среди песков проложили рельсы. И тут загудел паровоз. Он испугался и побежал. За барханами различил кошару. Обрадовался, что сейчас все выяснит у чабанов. Но сторожевые псы прижали его к дувалу, и, спасаясь от них, он очутился в кошаре. Бедному человеку всегда не везет.

— Значит, вы просите отправить вас к брату? — проговорил полковник.

Мансуров опять перевел, и задержанный усиленно закивал.

Он сидел перед полковником в помятых полотняных брюках и порванной на локтях рубахе. Подпоясывавший ее синий выцветший платок сейчас лежал на столе.

Брюки у Мухаммедова задрались. Полковник видел ступню с высоким подъемом. Еще раньше, как только ввели задержанного, он на глаз определил, что рост его примерно метр семьдесят сантиметров. Значит, пограничники правильно прочли след.

Мухаммедов медленно повернулся к окну. У него было смуглое лицо, покрытое каплями пота, хотя в этот ранний час еще не было жарко. Стараясь скрыть волнение, он ждал, какой еще зададут вопрос.

Из своей многолетней практики полковник знал, что от следующего вопроса будет зависеть многое. Нужно обязательно спросить не то, к чему приготовился задержанный, и он спросил, казалось, самое безобидное:

— У вас, Мухаммедов, большая семья?

— Холост, — тут же ответил тот на своем родном языке.

Расчет оказался правильным: нарушитель границы ответил, не дожидаясь переводчика. Полковник сделал вид, что не заметил его оплошности. Но сам Мухаммедов не смог этого скрыть.

— Куда вы дели шест? — продолжал наступать полковник.

— Шест? — оторопело переспросил Мухаммедов.

— Хотите, я расскажу, как вы перешли границу?

Задержанный вцепился в подлокотники кресла.

— Я ничего не знаю! — Он по-прежнему отвечал на родном языке.

— Шест был полым? — вдруг догадался начальник отряда.

— Я ничего не знаю!

— Подумайте хорошенько, — сказал полковник. — У вас еще есть время.

В этот ранний час на заставе, как всегда, было тихо. Но, против обыкновения, никто не спал. Одни пограничники устроились на завалинке перед казармой, другие, словно тени, бродили взад и вперед. Никто не взялся за кий, никто не хотел ехать с водовозкой. Даже Бегалин, для которого лишний раз окунуться в реку было величайшим наслаждением. И может быть, впервые за все время службы на границе он не думал о том, что скоро поднимется солнце, станет трудно дышать.

Пологалов снимал пробу в столовой, и подошедший Кошевник вертелся вокруг него.

— Ну говори, что у тебя? — помог старшина.

— Интересуюсь: а нарушителя будут кормить?

— Конечно, если ты уступишь ему свой завтрак.

— Почему я? — Ответа старшины он не расслышал: пришла водовозка.

Кошевник смотрел, как наполняется цистерна-отстойник. Шарапов тронул его за плечо:

— Лучше займись делом. Можешь красиво написать: «Стол именинника»?

Сержант Назаров уныло брел по двору.

— Бородулю не видели?

Кошевник вмиг подлетел к нему:

— Как обнаружили след?

Назаров отмахнулся. Куда-то запропастился Бородуля, а тут Кошевник лезет со своим дурацким вопросом.

— Значит, не видели?

— А ты в казарме смотрел? — спросил Шарапов.

— Что ему делать в казарме? — ответил Назаров.

Он знал, что ни один пограничник не пойдет в казарму, если на заставе боевая обстановка.

— А ты все-таки загляни.

Назаров нехотя пошел к казарме.

— Бородуля! — громко крикнул и прислушался: пожалуй, за стенкой кто-то сопит. — Рядовой Бородуля?

Молчание.

Назаров отодвинул ставни. Теперь он хорошо видел Бородулю. Солдат безмятежно спал.

В комнате дежурного начальник отряда внимательно выслушал Ярцева. Итак, овчарка привела к Ефремову. Тот не отрицает, что ехал на последней платформе. Вскочил на ходу, потому что поезд отходил раньше времени. Хотел поздравить жену с днем рождения.

Никого во время пути не видел.

— Кстати, товарищ Мансуров, почему наряд не доложил вам о Ефремове? — спросил полковник.

— Так ведь он сам говорит: вскочил на ходу.

— А вы проверьте. Возьмите «газик» майора Серебренникова и через двадцать минут доложите.

— Есть!

— Он давно подозревает Ефремова, — сказал Ярцев, когда за начальником КПП захлопнулась дверь. — Тот действительно ведет себя странно: слишком предупредителен, заигрывает с пограничниками. Но я объясняю это тем, что биография у него тяжелая. Был человек в плену, боится, что потерял доверие.

— Возможно, — согласился полковник. — А не кажется ли вам, капитан, что если бы Ефремов и нарушитель границы встретились преднамеренно, то последнему вовсе не обязательно было бы прыгать с поезда здесь. — Заозерный подошел к макету участка. — Он мог это сделать дальше, ведь в районном центре легче замести следы.

— Я подумал, товарищ полковник, что нарушитель мог что-нибудь передать Ефремову.

— А действительно ли у его жены сегодня день рождения? Это необходимо проверить.

«Газик» взметнул облако пыли. Микаелян вспомнил про подарок Серебренникова и, достав очки, протянул сидевшему рядом офицеру.

— Надень сам, — сказал Мансуров.

«Как могло случиться, что наряд проглядел Ефремова?» — думал он.

Машина промчалась улицей поселка, замерла возле контрольно-пропускного пункта. Микаелян не любил ждать. Но на этот раз долго ждать и не пришлось. Мансуров быстро во всем разобрался. Наряд, как обычно, проверил поезд и разрешил отправление. Кто-то прыгнул в последний тамбур. Пограничники не сомневались, что это кондуктор Ахмедов. Мансуров наказал их за беспечность.

Снова пылила дорога. Впереди показалось приземистое здание станции. Из-за барханов вынырнул мотовоз с неровной цепочкой красных вагонов.

— Стой! — приказал Мансуров.

Микаелян резко затормозил. Когда пыль улеглась, шофер увидел, что какая-то женщина, не дожидаясь остановки поезда, спрыгнула с платформы и побежала к «газику».

— Так ведь это Ефремова! — узнал Микаелян.

Женщина, задыхаясь, подбежала к «газику». Сухие губы дрожали. Пальцы вцепились в борт машины, и, казалось, нет силы, которая могла бы их оторвать.

— Где… Где мой муж? — На ее лице было отчаяние. — Что вы с ним сделали?

— Да вы успокойтесь, — растерялся Мансуров.

— Кто позволил?.. Я спрашиваю: кто позволил?!

— Успокойтесь. Мы должны были кое-что проверить, — неожиданно для себя стал оправдываться старший лейтенант.

— Ах, проверить! — Она словно впечатывала слова. — Его проверить… А вы… а ты… — Голос ее гремел: — Зубы у тебя целы? Ребра целы? Легкие не отбиты?

Мансуров побледнел.

— Где он? — наседала женщина. — Немедленно везите меня к нему!

Поисковая группа доставила шест, которым пользовался нарушитель границы. Шест, как и предполагал полковник Заозерный, оказался полым. За двойными стенками находились облигации трехпроцентного выигрышного займа, советские деньги и паспорт на имя Умара Ходжиева.

— Ну вот, — сказал полковник, предъявляя задержанному вещественные доказательства. — Теперь ваше запирательство ни к чему не приведет.

Ефремову принял Серебренников.

— Товарищ майор! Как хорошо, что вы здесь! — Сразу она заговорила о муже: — Он честный, только всего боится. Думает, что не верят ему. Это так страшно. Я говорю: чего боишься?.. Наконец отходить стал. И вдруг…

Она отстранила стакан, который ей протянул Серебренников, спросила с обидой:

— За что его? Поверьте, он честный человек!

— Конечно, — согласился Серебренников. — Только зачем было ехать домой ночью?

— Ночью? — машинально переспросила она.

— Даже если торопишься на семейный праздник.

— Праздник? — Глаза Ефремовой расширились. — Какой праздник?

— День вашего рождения.

Женщина некоторое время оторопело смотрела на него, и вдруг по ее щекам хлынули слезы.

— День рождения! — повторила она, счастливо улыбаясь. — А я завертелась. Вот дни рождения всех детей помню. А свой… — Из груди вырвался вздох облегчения. — Так вот почему он приехал! А я думала: что случилось?

Микаелян увез Ефремовых в поселок. Мансуров угрюмо смотрел вслед: и все-таки он не верил Ефремову…

— Как хотите, товарищ лейтенант, а я буду обижаться! — вздыхал старшина Пологалов, помогая Пулатову сгружать вещи. — Ну куда я вас определю, если мы тут затеяли ремонт и начали с вашей комнаты?

— Ничего, старшина, разберемся.

Попутный грузовик, доставивший Пулатовых на заставу, скрылся в густой пыли. Людмила закашлялась и отвернулась.

— Привыкнете, — ободряюще произнес Пологалов. — А сейчас прошу вас ко мне!

В квартире старшины было прохладно.

— Вы тут устраивайтесь как дома, — просто сказал Пологалов, — а мы организуем баньку и насчет завтрака сообразим.

Узнав, что капитан Ярцев отдыхает, Пулатов попросил его не будить. Старшина понимающе кивнул.

Лейтенант подошел к жене.

— Ты устала?

— Дай напиться, Акобир.

Он не сразу нашел кружку. Зачерпнул воду из прикрытого дощечкой ведерка. Она сделала несколько мелких глотков. Теплая, мутная вода не принесла удовлетворения.

— Ты приляг, отдохни.

Пулатов присел рядом с ней на диван, а когда Людмила закрыла глаза, осторожно вышел из комнаты.

Он соскучился по заставе. Хотелось каждому пожать руку, и, разумеется, прежде всего капитану Ярцеву.

Лейтенант остановился посреди двора, раздумывая, куда бы вначале пойти. Возле бани на старшину наступала маленькая, энергичная женщина. Конечно, это была Тамара, жена Ярцева.

— Чего расшумелись? — спросил Пулатов.

— Ну вот! — всплеснула она руками. — Приехал, да еще не один. А мы узнаем об этом последними.

Пулатов улыбнулся.

— Вот сейчас доложу капитану, — попробовала она рассердиться, — и всыплет он тебе десять суток.

— С удовольствием! — засмеялся Пулатов.

А старшина поддакнул:

— Он как раз сейчас нуждается в домашнем аресте.

С капитаном Ярцевым Людмила уже познакомилась. А вот этого старшего лейтенанта видела впервые. Как и у Акобира — густые черные брови, глубоко посаженные глаза.

— Анвар Мансуров.

Она уже слышала о нем от мужа и охотно протянула руку.

— Прошу всех к столу, — сказала Тамара.

Обед прошел оживленно. Мансуров все чаще поглядывал на Людмилу.

— Нравится? — спросил Ярцев.

— Ничего.

Тамара тотчас набросилась на Мансурова: как можно говорить о женщине «ничего»?!

— Нравится, — взмолился начальник КПП, — честное слово!

— Ну тогда дело поправимое, — вмешался в разговор Пулатов.

— То есть? — не понял Мансуров.

— Могу познакомить тебя с такой же девушкой. — И лейтенант рассказал, что у Людмилы есть сестра. Забавно было слышать, как они с Горским пришли на свидание и не могли различить, какая из сестер Елена, а какая Людмила.

— Кто такой Горский? — спросил Мансуров.

— Моряк! — ответил Пулатов. А Людмила добавила:

— Еще какой!

— Значит, я опоздал. — Мансуров сказал это так, что трудно было понять: шутит он или говорит серьезно.

В Фирюзеваре загудел пароход. Мансуров заторопился.

— «Медуза», — догадался Пулатов и тут же пояснил: — На ней плавает капитаном приемный отец Анвара, вот он и неравнодушен к этой посудине.

— У нас с сестренкой тоже есть близкий человек, Василий Васильевич. — Людмила грустно улыбнулась. — Отца я совсем не помню. Ушел на фронт и не вернулся. А три года назад умерла мама. Василий Васильевич — наш сосед. Вот и заботился о нас постоянно. К тому же он замечательный дамский парикмахер.

Дежурный позвал капитана: звонил из отряда майор Серебренников.

На первом же допросе задержанный решил говорить правду:

— Моя настоящая фамилия Абдусаломов. Рахматулло Абдусаломов.

Подполковник государственной безопасности Шилов включил магнитофон. Нарушитель границы закрыл лицо руками, и потому голос его доносился будто издалека.

— Я хочу, чтобы вы мне поверили. Я не сразу решился говорить правду. Но вы узнаете мою историю и поймете, чего я хотел.

Абдусаломов справился с волнением и, сосредоточившись, приступил к рассказу.

Он родился в Туркмении. Когда исполнилось шестнадцать лет, началась война. Весной сорок четвертого года призвали в армию. Двадцатого июля под Гродно попал в плен. А когда войска 2-го Белорусского фронта стремительно двинулись на Белосток, Абдусаломова вместе с другими военнопленными погрузили в эшелон и отправили в Германию.

Он не будет рассказывать о всех тех ужасах, которые пришлось пережить. Во всех концлагерях было одинаково, и вряд ли он сообщит что-нибудь новое.

Но время шло, а он оставался в живых. И вдруг его перевели в особый лагерь. Вот об этом он и хочет рассказать, потому что иначе невозможно понять всего того, что с ним приключилось.

Новый лагерь находился километрах в ста пятидесяти от Берлина. Он не верил своим глазам: вокруг стояли только туркмены и узбеки, таджики и киргизы. Все, как и он, истощенные, жалкие, никто не знал, зачем их сюда согнали.

И вдруг на деревянный помост, который не сразу разглядели, поднялся человек с густой черной бородой. Его длинный халат вылизывал наспех сколоченные доски. Человек прижал руки к груди и пропел, закатывая глаза:

— Бисмиллоху рахмону рахим…[10]

Он читал молитву, просил аллаха сжалиться над несчастными, опутанными коммунистической пропагандой людьми, которые отныне возвращались к вере и должны были служить аллаху, как это записано в коране.

Потом их погнали в баню, выдали зеленые робы, накормили горячим супом.

Снова на помост поднялся чернобородый мулла, низко поклонился долговязому оберсту в попоне с золотой оправой и обратился к строю военнопленных:

— Слушайте, мусульмане!

Оберст кашлянул и выкрикнул срывающимся фальцетом:

— Наши враги — русские! А все мусульмане — друзья! Мы протягиваем вам руку помощи. Зачисляем в Туркестанский легион великой германской армии. Хайль Гитлер!

Несколько голосов недружно ответили:

— Хайль!

Оберст ударил в ладоши. Рассыпалась барабанная дробь, и отделение эсэсовцев вынесло знамя. На голубом полотнище с белой полоской в верхнем углу горел золотой полумесяц.

Потом какие-то младшие офицерские чины обошли строй «вернувшихся к вере» и вручили каждому нарукавные эмблемы с изображением минарета…

Конечно, подполковник Шилов знал о Туркестанском легионе. Формирование его началось еще вскоре после разгрома гитлеровцев под Москвой. В то время фашисты спешно основали марионеточную организацию, которая впоследствии стала называться «Туркестанским национальным комитетом». Прикрываясь целью борьбы за создание «единого Туркестанского государства», этот комитет руководил подготовкой и засылкой шпионов и диверсантов в глубокий советский тыл. Насколько большое значение придавалось комитету и его легиону, свидетельствует тот факт, что руководство ими осуществляли непосредственно ост-министерство, занимавшееся делами оккупированных территорий, имперская разведка "абвер" и главное управление СС.

…Шли дни и недели в беспрерывном молении и муштре. Но вот однажды в лагерь приехал человек в черном костюме и черном галстуке, в ослепительно белой манишке и скрипящих штиблетах. Точеное лицо его, бледное, как у европейца, тем не менее выдавало сына Востока. Надломились в улыбке бескровные, тонкие губы.

Человек в черном был крупной фигурой. Его охраняли эсэсовцы, даже сам оберст относился к нему почтительно.

— Вали Каюм-хан! — объявил он и выкинул вперед руку: — Хайль Гитлер!

— Хайль! — ответил человек с бледным лицом и обратился к застывшим в строю легионерам: — Братья, мы с вами одной крови и одной веры. Аллах да поможет нам!

Это был тот, кого немцы прочили в президенты Туркестанского государства. Вали Каюм-хан — матерый враг советского народа. Сын ташкентского торговца, в 1922 году он поехал на учебу в Германию, но затем отказался вернуться на родину и стал платным агентом немецкой разведки. С приходом Гитлера к власти занимался антисоветской деятельностью среди эмигрантов, был назначен руководителем «Туркестанского национального комитета». После полного разгрома фашистов бежал в английскую зону оккупации и по заданию британской разведки приступил к возрождению своей организации на территории Западной Германии.

Знал ли Абдусаломов, кого заслушался в тот роковой для него день? Позже с группой легионеров-фанатиков он оказался в Марокко, где со временем превратился в «перемещенное лицо». А ведь это человек нетолько без родины, но и без всяких прав.

— Я искал работу и молил аллаха дать мне силы все вынести. Потом встретил такого же несчастного земляка — Бердиева. Его история похожа на мою. Мы стали бродяжничать вместе, мечтая о родине, готовы были умереть, но прежде увидеть ее.

Абдусаломов задыхался.

— Отдохните, — предложил подполковник.

— Нет, нет! — воскликнул Абдусаломов, словно боясь, что ему помешают высказаться до конца. — А затем мы оказались в полицейском участке и подписали какую-то бумагу. Бердиев сказал: «Слава аллаху».

Так они согласились работать на американскую разведку. Иначе не видели возможности вернуться домой.

— Почему же именно вас избрали агентом? — спросил Шилов.

— Дед у меня муллой был, — беспомощно развел руками Абдусаломов. — Но ведь я учился в советской школе и не скрывал, что дед — мулла. А тут предупредили: времена другие. Да еще я был в легионе. В общем, я запутался, совсем растерялся…

— А что же ваш друг, Бердиев?

Жалкая улыбка скривила губы задержанного.

— Действительно, я ведь вам еще не все рассказал. Мой друг Бердиев… Вначале мы вместе учились в разведшколе. На ферме были вдвоем, если не считать инструкторов да собак, всегда спущенных с цепи. — Абдусаломов содрогнулся, вспоминая: — Стреляли… Вот так. В живот!.. Чтобы враг, умирая, мучился. В живот, как ту собаку, которую и меня заставили убить. Она выла и корчилась. А я смотрел… Нас учили забыть о жалости…

Они изучали фотодело и топографию, оружие и тайнопись. А еще историю разведки и систему охраны Государственной границы СССР. Проходили специальные практические занятия по наблюдению за военными объектами и добыванию документов.

— Вы спрашивали о Бердиеве?.. Мы были в Нью-Йорке. Эмпайр-стейт-билдинг — необыкновенное здание на Пятой авеню. Высота триста восемьдесят метров. Тысяча девятьсот три ступеньки. Тренировали нашу память… Пили мы до тошноты, точно окунулись в омут. И вдруг нас отвозят на Третью авеню, туда, где ее пересекает Четырнадцатая улица. Вы знаете, что это за место?.. Там проживают русские эмигранты. Мы с пьяной компанией ворвались в чью-то квартиру. Девушка играла на пианино. Нам с Бердиевым показалось, что она из другого мира, даже хмель прошел.

А Бердиев вдруг подошел к инструменту. Он ведь до войны учился в консерватории.

«Музыкальные руки! — вспомнил подполковник Шилов переданные ему слова эксперта. — Может, пограничники выловили труп Бердиева?»

Абдусаломов продолжал:

— Он играл превосходно. «Это для вас…» — сказал девушке. В общем, ему разрешили бывать у нее. Вы понимаете: столько лет быть одному и вдруг полюбить.

Ему сказали: провалится с заданием — убьют ее и… ребенка. Единственный выход — яд. Он примет яд, я знаю… А мне зачем? Теперь я дома, дышу родным воздухом!.. Мне сказали, что, если в случае провала я не приму яд, расстреляете вы… Пусть вы! Только бы умереть человеком. Я не хочу больше такой жизни! Хочу хоть умереть самим собой, на родной земле!..

Телеграмма не по адресу

Молния угодила в чинару, выжгла дупло. Медленно, тяжело оседала чинара. Услужливый клен-великан подставил ей свои плечи. Прямой и могучий, раскинул он зеленый шатер, будто старался заслонить чинару.

Свободное воскресенье выдавалось нечасто. Приятно было лежать вот так, ничего не делая, на берегу реки.

Серебренников положил голову на колени жены. Смотрел ей в глаза, такие же светлые и ласковые, как в те дни, когда они познакомились…

И ей вспомнилось. Осень сорок четвертого года, Мстиславль. Только что сформированная часть по охране тыла. Пришла к парторгу батальона Серебренникову, чтобы встать на учет. Он вдруг спросил:

— У вас есть минут тридцать времени?

— Есть, — ответила она неуверенно.

— Тогда вот что. Никого ко мне не пускайте! — Уронил голову на стол и заснул.

Вначале хотелось рассердиться, уйти, но она вспомнила, что ночью была операция. Преследовали какую-то банду.

Прошло тридцать минут. Она не хотела его будить, но он проснулся сам. Улыбнулся как старой знакомой:

— Ну вот, подзарядил аккумуляторы.

Потом они долго не встречались, а встретились снова на партийном собрании. Она прислушивалась к его словам и чувствовала, что они самые верные, самые нужные. Пока он выступал, ей хотелось научиться говорить так же, а после собрания — слушать его еще.

Вскоре полк вступил в Польшу и остановился под Белостоком. Новый, 1945 год встречали вместе, у начальника медицинской службы. Серебренников много танцевал с ней.

Потом помнит, как готовила доклад к Восьмому марта. Серебренников снабдил ее газетами и журналами, но она потонула в них и не знала, с чего начать. Он просидел с ней вечер, и материал удивительно складно стал ложиться в конспект.

На другой день она снова пришла к нему, и снова он отложил свои дела, чтобы помочь ей. Но окончить доклад так и не удалось — Серебренников выехал по тревоге. Где-то завязался бой с прорвавшейся на запад немецкой группировкой.

Утром в медчасть поступили раненые. Она принимала их с трепетом и только тогда поняла, как дорог стал ей Владимир Серебренников.

Раненых было много. Банда оказалась многочисленной, хорошо вооруженной. Говорили, что есть убитые. Среди них мог быть лейтенант Серебренников. У нее все валилось из рук, и хирург приказал ей идти отдыхать. Он думал, что это от бессонной ночи.

Она вышла на улицу, сделала несколько шагов непослушными, словно чужими, ногами и вдруг увидела Серебренникова. Живой и невредимый, он шел ей навстречу. Она рванулась к нему и, спрятав лицо на его взмокшей от дождя шинели, вздрагивала от беззвучных рыданий. Их мысли совпали: тогда он осторожно, точно боясь спугнуть, прикоснулся к ее волнистым волосам.

Неужели это было так давно? Она пополнела за это время. Срезала косы. Но Серебренников любил ее еще больше, чем прежде…

Как жаль, что они редко бывают вместе. Вот недавно он приехал с границы, а завтра — снова в путь. Опять на неделю. Проверит политическую работу, будет присутствовать на комсомольских собраниях, на одной из застав создаст партийную организацию, прочтет несколько лекций.

И снова на день-два домой. А потом — на другой участок. К Ярцеву, за которого он теперь все время будет беспокоиться. К Бородуле, способному натворить неизвестно что…

Вот так незаметно и кончился отдых. Снова майор Серебренников был во власти своих повседневных дел. И Нина Терентьевна заметила это, вздохнула. Он был рядом, но уже ушел от нее и, конечно, несмотря на воскресенье, снова отправится в политотдел. Найдет повод.

В раскрошившееся дупло чинары влетела стрела, следом раздался пронзительный свист.

— Последний из могикан! — шепнул майор.

За кленом послышалась возня:

— Я — Соколиный Глаз. Приказываю сдаться!

— Выходи, Витька, я тебя вижу!

Нина Терентьевна с грустной улыбкой стала сворачивать плед.

Подполковник Шилов включил магнитофон с записью допроса Абдусаломова:

«— …В Ташкенте намечалась встреча с резидентом. Каждый понедельник к семи часам вечера я должен быть в ресторане «Бахор». Рядом с чайником положить крестом обгорелые спички. Пароль: «Запрет вина — закон, считающийся с тем...» В ответ нужно продолжить стихотворение: «…кем пьется и когда, и много ли, и с кем». Это Омар Хайям».

Подполковник перекрутил пленку назад и услышал сначала собственный голос:

«— Как обговорено сообщить о благополучном переходе границы?

— Телеграммой в Южногорск, Степану Васильеву по такому адресу… Содержание: «Возможно приеду. Ходжиев».

— Чтобы встретиться в Ташкенте, надо было еще раз напомнить о себе?

— Обязательно. Телеграммой по тому же адресу с лаконичным текстом: «Приеду. Ходжиев».

— Вам ответят?

— Нет. Связь односторонняя. До встречи в Ташкенте давать о себе знать могу только я. Да, и вот еще что. Сообщить о себе в первый раз я должен на десятый день после перехода границы».

Жизнь на заставе шла своим чередом. Август был таким же знойным. Пески за ночь не успевали остывать и, едва показывалось солнце, сразу накалялись, обдавали жаром.

В колхозных садах собирали урожай. Старшина Пологалов привез из районного центра машину, доверху груженную дынями и арбузами. Это был шефский подарок.

Происшествий на заставе не было. Разве что Бородуля еще не привык к пограничной жизни. Если бы кому-нибудь вздумалось вести дневник, то он выглядел бы примерно так:

2 августа. Утро. Бородуля держится молодцом. Никто не говорит ему о сне на границе, и никто вроде бы не догадывается, что он струсил. (Бородуля забыл, что говорил тогда в наряде сержант Назаров.) Впрочем, конечно, он не струсил, а просто чепуха какая-то приключилась со звездами.

Вечер. Бородуля беспокойно поглядывает на закатывающееся солнце. А вдруг правда Большая Медведица исчезла, потому что с ним что-то творится?

На боевом расчете Бородуля ерзает, и начальник заставы делает замечание. Что-то не очень хочется идти на границу. Назначают дневальным по конюшне. Отлично!

3 августа. Утро. Бородуля занят уборкой в конюшне. Что же — дело привычное. Смехота с этими самыми звездами!

Он залезает на станок и видит в узкое окошко небо. Синее, вовсе не страшное. Как дома. А вечером будет в звездах.

День. Бородуля спокоен — придет ночь, и он увидит Большую Медведицу.

Вечер. На боевом расчете капитан Ярцев объявляет, что Бородуля назначается часовым по заставе.

4 августа. Он заступает на пост с двух часов ночи. Звезды кружатся над головой. Сейчас Бородуля найдет Большую Медведицу. Но почему сейчас? Он подождет немного. Вот обойдет десять раз вокруг заставы. И еще десять. И еще пять…

Под утро решается наконец поднять глаза к звездам. Но тщетно ищет он Большую Медведицу. Постепенно ему снова становится не по себе.

Дежурный по заставе, младший сержант Ковалдин, проверяет службу часового. Бородуля докладывает, что происшествий нет, и вдруг озадачивает вопросом:

— Товарищ младший сержант, а где сейчас Большая Медведица?

Ковалдин не понимает вопроса, отвечает шуткой:

— Наверное, в берлогу пошла: каждому свое время.

День. Бородуля спит после смены с поста.

Вечер. На боевом расчете Бородуля узнает, что выйдет на границу ночью с лейтенантом Пулатовым.

5 августа. 3 часа 30 минут. Дежурный по заставе старшина Пологалов будит Бородулю. Вставать не хочется, да что поделаешь — служба! Солдат садится на койку и вспоминает, куда засунул портянки: вроде бы в сапоги. Но портянки оказываются на задней перекладине под койкой.

3 часа 45 минут. Бородуля седлает коней.

4 часа 02 минуты. Бородуля, плавно покачиваясь в седле, едет за лейтенантом Пулатовым. Опять над головой шмели-звезды, и опять не видно Большой Медведицы.

13 часов.

— Подъем!

«И кто придумал это проклятое слово! — негодует Бородуля. — Всю душу выворачивает!»

Глаза у него еще закрыты. Знает, что время обедать и свое отоспал, но вставать не хочется. После обеда на стрельбище, или черт знает что еще придумает командир отделения.

— Бородуля, поднимайтесь! — Это уже голос Пологалова.

Бородуля чуть заметно приоткрывает один глаз. Точно, рядом с сержантом Назаровым стоит старшина.

— Если ему позволить — целый день проспит! — недовольно говорит командир отделения.

Бородуля, сопя, идет к умывальнику. Намыливается, а воды нет. Глаза щиплет. Вот чертова служба!

— Погоди, сейчас принесу! — Кто-то гремит ведрами.

По слуху Бородуля определяет: Бегалин, дружок Кошевника. Больно нужна его помощь!.. А впрочем, пусть, пусть несет…

10 августа. «Каша пригорела, что ли?» — думает Бородуля, ковыряя металлической ложкой в металлической миске.

Рядом за столом — Кошевник. С аппетитом ест такую же гречку с мясной подливой. У него деревянная ложка и миска особенная — с расплющенными краями, словно перевернутая шляпа. Раз-раз, и бежит за добавкой.

Бегалин — тот стеснительный. Ест спокойно и обязательно немножко оставит. С Бегалиным, пожалуй, Бородуля не прочь подружиться.

Солнце раздвигает камышовые стены летней столовой, и ветер закидывает песок. Это он хрустит на зубах и горчит, а повар ни при чем, и каша не пригорела.

Никита опять садится рядом. Усиленно работает ложкой. Подобрал все до последней крупинки. Сейчас начнет приставать.

— Послушай, Бородуля, тебе каша не нравится?

— Отвяжись, ефрейтор.

— Ошибаетесь, рядовой Бородуля. Я не ефрейтор, а старший матрос.

— Ясно, товарищ ефрейтор!

— Старший матрос!

В столовой появляется командир отделения.

— Поели, Бородуля?

Солдат невнятно ворчит.

— Не понял. — Назаров сдвигает брови.

Бородуля вздыхает: ну абсолютно никто не понимает его на заставе!..

Вскоре после того, как при переходе государственной границы был задержан агент иностранной разведки, к начальнику узла связи Южногорска зашел человек в сером спортивном костюме.

— Капитан госбезопасности Харламов, — представился он.

— Чем могу служить?

— Не исключено, что в ближайшее время поступит телеграмма по этому адресу. — Харламов протянул небольшой листок. — Нужно, чтобы ее доставил надежный человек.

— Скажем, Зоенька Иванова. Проверенный товарищ. Активистка, дружинница.

Последний довод пришелся Харламову особенно по душе.

— И пожалуйста, предупредите меня сразу, как придет телеграмма, — сказал он, прощаясь. — Вот телефон.

Начальник узла связи позвонил через день.

На телеграфе капитана дожидалась невысокая курносая девушка. К борту ее форменного костюмчика был прикреплен комсомольский значок.

Харламов познакомился с Зоенькой и объяснил, в чем суть дела. Ей предстояло доставить телеграмму по указанному адресу некоему Степану Васильеву. Харламов предупредил, что, как ему известно, такой человек здесь не проживает.

В общем, Зоенька все поняла, все хорошо запомнила и направилась выполнять поручение. Она долго шла глухими переулками, всматриваясь в номера домов, и наконец остановилась возле приоткрытой калитки.

На яростный лай бульдога вышел усатый мужчина. Девушка узнала его: это был известный в городе парикмахер. Но капитан Харламов запретил ей удивляться, и Зоенька сказала равнодушно:

— Товарищу Васильеву телеграмма.

— А сейчас, сейчас! — засуетился Василий Васильевич.

Почтальонша подала ему квитанцию и карандаш. Бульдог перестал лаять. Зоенька испугалась, что дамский мастер услышит, как стучит ее сердце. Однако он, шевеля усами, спокойно расписался в квитанции и получил телеграмму.

Зоенька, как и велел Харламов, тут же повернулась. Но не успела она сделать и несколько шагов, как Василий Васильевич окликнул ее:

— Постой, дочка! А ну-ка, поди сюда.

Ей стало страшно. Вернувшись, она невольно оглянулась: в переулке — никого. Василий Васильевич со смущенным видом возвратил телеграмму:

— Ты что же, милая, не по адресу вручаешь?

— Как не по адресу? — осмелев, спросила Зоенька. — Улица ваша? И дом ваш?

— Действительно так. Только я не Васильев, а Василий Васильевич. Читаю: «Ходжиев». Думаю: кто такой? «Возможно, приеду…» А я никого не жду… Смотрю: «Васильеву». Вот-те и на!.. Адресок-то перепутан.

— Как же быть? — растерялась Зоенька.

— Да никак. — Василий Васильевич пошевелил усами. — Неси обратно, а расписочку мою порви.

Девушка пожала крутыми плечиками и взяла телеграмму. На ее курносом личике было недоумение. Василий Васильевич засмеялся:

— Ничего, дочка, бывает.

Зоенька повертела в руках телеграмму и засунула в карман.

— А расписочку? — напомнил Василий Васильевич.

— Вот, — Зоенька послюнявила карандаш и поставила крест на квитанции. Потом она медленно побрела назад по улице.

Василий Васильевич постоял, посмотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом, и, прикрикнув на бульдога, вернулся домой.

Капитан Харламов с нетерпением ожидал почтальоншу. Она рассказала ему все как было.

— Так вы сказали, Зоенька: товарищу Васильеву телеграмма? — уточнил Харламов.

— Сказала.

— И он взял ее, прочел, а потом говорит: не по адресу?

Зоенька кивнула.

А Харламову было над чем задуматься.

Кто такой Ушаковский

Поехал Бородуля со старшиной в отряд за продуктами. Такое дело ему по душе. Но как хоть внутренне не повозмущаться? Вот, скажем, почему машину потряхивает, а пыль как дымовая завеса? Он что, нанялся глотать ее? Старшине-то в кабине хорошо…

Пока он так размышлял, в кузове вдруг объявился незнакомый сержант с бесхитростным, обожженным солнцем лицом. На гимнастерке синий значок с позолоченной двойкой в центре.

— Привет! — сказал он.

Бородуля раздумывал: отвечать или не отвечать?

И почему-то заулыбался.

— Ты чего? — не понял сержант.

— А ты — трубочист!

— Вот еще! Ну ты и выдумщик.

— А почему у тебя погоны черные? — привязался Бородуля.

— Значит, положено.

— А мне почему не положено?

— Ты — пограничник. У тебя погоны зеленые. Да ты что, с луны свалился?

Бородуля засопел… Сержант попытался с ним заговорить, но тот словно язык проглотил. Тогда он вдруг достал из кармана платок, свернул его в шарик и дунул — платка не стало.

Бородуля разинул рот от изумления, сержант вынул из кармана расческу, накрыл ее вновь появившимся платком. Поколдовал, поколдовал — и расческа оказалась у Бородули в кармане.

В районном центре сержант сошел, о чем-то переговорил с Пологаловым, протянул на прощание руку…

Бородуля перегнулся через борт:

— Что он сказал?

— А тебе все надо знать? Ну если интересно, скажу, — ответил старшина. — Поедем к ним со своей самодеятельностью.

— А кто он такой?

— Сержант Рощин — комсорг роты, классный специалист.

— А почему у него погоны черные?

— Так ведь он локаторщик, у них форма такая.

Конечно, Бородуля видел локаторные установки, но как-то еще не задумывался, для чего они здесь.

Итак, Василий Васильевич не взял телеграмму, адресованную Степану Васильеву. Какие выводы мог сделать капитан Харламов? С одной стороны, что задержанный на границе агент иностранной разведки мог сообщить неправильный адрес. Но с другой, откуда зарубежный «гость» мог знать, что в таком-то городе существует именно такая улица и такой дом?

К тому же разве нельзя предположить, что не случайно фамилия адресата созвучна имени и отчеству старого парикмахера.

— Я думаю, — доложил Харламов своему начальнику, — что Василий Васильевич имеет отношение к разоблаченной нами в прошлом году шпионской группе.

— Возможно, — согласился начальник отдела. — Старая история: до поры до времени он оставался в тени, а тут пришла пора и ему действовать.

По имеющимся документам нетрудно было установить, что Василий Васильевич Ушаковский, 1907 года рождения, из крестьян, родился в местечке Несвежаль (Западная Украина). Холост. Прописка в порядке. Живет в собственном доме, приобретенном в первом послевоенном году у гражданки Спириной Марии Кузьминичны. Акт купли-продажи заверен в нотариальной конторе. Указана сумма: десять тысяч рублей.

Капитан Харламов запросил адресный стол, где сейчас может проживать гражданка Спирина. Нужно было повидаться с ней, чтобы выяснить, действительно ли она продала свой дом гражданину Ушаковскому и именно за указанную сумму? В Комитете государственной безопасности знали, что сразу после войны дома здесь стоили примерно в десять раз дороже. Значит, возникал естественный вопрос: почему так неразумно продешевила Спирина? Если же в документе указана одна сумма, а дом продан за гораздо большую, то откуда у демобилизованного солдата нашлось сразу столько денег?

Еще один важный запрос был послан в Несвежаль. Нужно было узнать, там ли родился Василий Васильевич Ушаковский и кто из его родных или знакомых еще проживает в этом селении.

И наконец, где сейчас находился минометный батальон, в котором служил ефрейтор Ушаковский? Может, кто из оставшихся однополчан смог бы установить его личность.

Запросив соответствующие органы, капитан Харла мов отправился в отдел кадров артели, куда входила интересовавшая его парикмахерская. Там он ознакомился с трудовой книжкой дамского мастера Ушаковского. Все было в порядке, да и сам Василий Васильевич — на хорошем счету.

В автобиографии, приложенной к листку по учету кадров, Василий Васильевич писал, что родителей не помнит. Воспитывался у дяди, крестьянина-издольщика.

После воссоединения Западной Украины по состоянию здоровья решил перейти на более легкую работу и переквалифицировался на парикмахера. С первых дней Великой Отечественной войны — на фронте, имеет правительственные награды.

Василий Васильевич между тем продолжал спокойно работать, и в его особняке на окраине города было тихо, если не считать свирепого лая бульдога, который, видимо, недаром ел хлеб.

После известной телеграммы хозяин особняка стал еще осторожней и, словно невзначай встретившись с Буйволом на автобусной остановке, успел шепнуть ему новое место встречи, категорически запретив приходить к нему домой. Сказал он и несколько слов о прокуроре, после чего Буйвол укрепился в мысли, что скоро придется «менять климат».

Вечером на берегу Нежнинки Буйвол излил свою злость на Зубе, дела которого в последнее время резко пошатнулись. То ли курортники стали бдительней, то ли просто удача покинула Зуба, потому что он примелькался, и органы милиции уже заинтересовались его особой. Зуб чувствовал это и страшно трусил.

Том оказался счастливей. Парнишка подавал надежды, и Буйвол приблизил его к себе. Теперь он знал, что Том потерял родителей на войне, убежал из детского дома, связался с рецидивистами, а когда главаря «застукали», стал промышлять самостоятельно.

Примерно так же складывалась поначалу биография самого Буйвола. Его юность проходила в смутные двадцатые годы. Он убежал из голодного приволжского села на юг. Потом неожиданно судьба свела его с армавирским священником. Но духовный деятель из Буйвола не получился. Он отсидел срок за крупную кражу. С годами стал осмотрительней.

Неожиданно для себя постаревший Буйвол почувствовал к приведенному Зубом пареньку расположение. Что-то дрогнуло в его огрубевшем сердце. Том вряд ли догадывался об этом. Когда прежняя воровская шайка распалась, он решил, что настал благоприятный момент изменить образ жизни. Перебрался в Ростов, недели две слонялся по городу, не зная, с чего начать, куда поступить работать, как объяснить, чем занимался раньше. Деньги кончались, и надо было срочно что-то решать. Тут произошла история с попавшим под электричку журналистом Басенюком, и Том не выдержал, сорвался.

Буйвол не пытался разобраться в его психологии. Ему просто хотелось верить этому угрюмому, но самостоятельному пареньку. Зуб совсем другой. Душонка у того трусливая, и хотя руки ловкие, он всегда шел на «работу» с опаской, а действовал только наверняка. Он и часы-то не снял со своего подвыпившего «клиента», которого дожал Том, только потому, что тот недостаточно захмелел.

Со старым парикмахером дело имел только Буйвол.

Он познакомился с Василием Васильевичем в годы войны, когда тот был еще Довбней и брил киевского гауляйтера. Случайно дороги панского отпрыска Довбни и Буйвола снова сошлись. Это было как раз в то время, когда Василий Васильевич обосновался под Южногорском.

Буйвол помог ему запутать несчастную вдову Марию Кузьминичну Спирину, а затем избавиться от нее. Но при этом он допустил оплошность. Дело в том, что труп женщины был довольно быстро обнаружен в одном из ущелий. Опознать не удалось: документов

у жертвы при себе не оказалось, голова была размозжена камнем. Но Буйвол не снял с убитой кольцо, на котором были выгравированы буквы: «М. Т.».

Василию Васильевичу объяснил: он нарочно не снял кольцо, чтобы в случае чего запутать следствие.

Что означает «М. Т.»? Мария Трошина. А попробуй кто догадаться, что Трошина — девичья фамилия Марии Кузьминичны и некто Спирин преподнес ей это кольцо еще в те дни, когда только начинал ухаживать.

Василий Васильевич не разделял мнение Буйвола: лучше все-таки никаких улик. Но в конце концов все обошлось.

Что новый прокурор в городе ворошит старые дела, Василий Васильевич знал точно. По правде говоря, это его не слишком тревожило — за давностью преступления вряд ли прокурор что-нибудь сумеет узнать. Однако старый мастер решил сыграть на этом, чтобы заставить Буйвола перебраться в Среднюю Азию, где скоро его помощь окажется необходимой.

Василий Васильевич ждал вторую телеграмму за подписью Ходжиева.

Еще страничка из ненаписанного дневника.

23 августа. 18 часов 30 минут. Бородуля стоит перед младшим сержантом Ковалдиным и, чуть наклонив голову, с интересом слушает. Одет солдат обычно. Он в ватных брюках и стеганой куртке. На ногах туго зашнурованные ботинки. Задача — проложить след. По этому следу через несколько часов выйдет Ковалдин с Амуром. От Бородули требуется уйти как можно дальше и как можно основательней запутать след.

Бородуле такое задание нравится. Он идет, петляя, по пескам. За одним из барханов отчетливо просматриваются отпечатки сапог. Бородуля добавляет к ним свои следы, а затем резко сворачивает в сторону.

Через некоторое время он выходит уже к тому месту, где проходило несколько человек. Это для него еще лучше. Наконец, решив, что запутал следы окончательно, за одним из барханов валится в песок. Не скоро теперь разыщет его Амур!

Бородуля вспоминает о фляге с водой и с наслаждением делает большой глоток. На душе спокойно. Здесь, за барханами, в нескольких километрах от границы, Бородулю не тревожат никакие звезды. Даже думать о них не хочется. Он переворачивается на спину, закрывает глаза. Но тут же вскакивает: совсем близко лай.

Бородуля бежит. Кто-то сбивает его с ног, прижимает к земле. Амур!

— Фу! — подает команду Ковалдин.

Амур в последний раз хватает «нарушителя» и недовольно отходит. Бородуля с опаской поднимается.

Младший сержант раздосадован: сорвано занятие.

— Ты чего топтался на одном месте? Эх, Бородуля, даже свои следы различить не мог…

Старшина Пологалов вроде бы распекает дежурного по заставе Шарапова. Бородуля ничего не имеет против Шарапова, но тот — командир катера, и пусть ему всыплют за милую душу. А Шарапов, глядишь, Кошевника потом «надраит». С Кошевником у Бородули старые счеты.

Он подходит ближе.

— Ну если все готово, — говорит старшина, — звони Рощину и договаривайся конкретно.

Бородуля разочарован. Какой же это старшина, если никого не «накачивает».

— Бородуля!

— Слушаю, товарищ старшина!

— Что же вы, Бородуля…

— А что? — Солдат сразу лезет в амбицию. Но голос у старшины мягкий и слова вовсе не обидные:

— Один вы не участвуете в самодеятельности.

— А меня берут?

Шарапов удивлен:

— Я тебя сто раз спрашивал: петь, плясать умеешь?

— Так я, может, фокусник!

— В самом деле, — решает Пологалов, — его надо взять к локаторщикам. — И Бородуле: — А сейчас идите в канцелярию за денежным содержанием.

— Мы будем вам очень обязаны, Зоенька, — сказал капитан Харламов, — если вы доставите еще одну телеграмму по тому же самому адресу.

Девушка вспомнила, какой страх охватил ее в прошлый раз, когда Василий Васильевич окликнул, чтобы вернуть телеграмму, и вспыхнула. Капитан Харламов понял это по-своему:

— Да вы не бойтесь, мы вас в обиду не дадим.

— Вот еще выдумаете! — Она взяла телеграфный бланк, на котором, кроме адреса, было всего два слова: «Приеду. Ходжиев».

— А теперь давайте еще кое-что уточним. Прежде всего я думаю, что, когда Василий Васильевич увидит

вас возле своего дома, он притворится удивленным и, возможно, спросит: «Неужели снова телеграмма товарищу Васильеву на мой адрес?» Вы ответите: «Да, Васильеву, на ваш адрес». Думаю, что он сразу откажется принять эту телеграмму.

— А если примет?

— Тогда вручите ему. И наконец, последнее. Если Василий Васильевич телеграмму не возьмет, но поинтересуется ее содержанием — покажите.

— Понимаю, — кивнула почтальонша.

— Тогда в путь! Василий Васильевич должен быть дома. Сегодня он работает с двух.

Сонное утро вставало над городом, моросил дождь. Зоенька шла быстро, прикрываясь зонтиком. Она уже несколько раз попадала в лужу и чувствовала, как вода забирается в туфли. Наконец постучала в знакомую калитку. Бульдог яростно залаял. Василий Васильевич выглянул в окно, узнал девушку.

— Сейчас!

Будьдог гремел цепью.

— Да замолчи ты! — прикрикнул на него Василий Васильевич, отодвигая засов.

— Опять на ваш адрес телеграмма товарищу Васильеву.

Старый мастер притворился, что не расслышал.

— Идемте в дом. Невозможно разговаривать под дождем.

«Вот еще!» — подумала Зоенька и повторила:

— Товарищу Васильеву телеграмма.

Парикмахер взял ее за руку.

— Идемте, идемте!

Теперь они стояли под железной крышей. Между крыльцом и калиткой метался бульдог, которого Василий Васильевич отшвырнул ногой, когда вел девушку к дому. Она собрала все свое мужество и попробовала улыбнуться.

— Дальше я не пойду…

Василий Васильевич отпустил ее руку.

— Как не пойду? А дождь? Неужели вы будете стоять на крыльце, пока он не пройдет?

— У меня зонтик.

— Ну-ну, — примирительно заметил дамский мастер. — Но телеграмму-то вы должны вручить.

— А где адресат? — спросила Зоенька и зябко поежилась.

Василий Васильевич потрогал усы.

— Понимаете, как неожиданно получилось. Тогда вы только ушли, приходит какой-то гражданин. «Прошу извинить, но я случайно перепутал адрес и сообщил другу ваш. Так что, если ещё придет телеграмма, пожалуйста, примите. А я вас скоро навещу».

Зоенька вспомнила наставление капитана Харламова, вручила телеграмму и тут же пошла к калитке.

Из Несвежаля, где, судя по документам, родился Ушаковский, пришел ответ. Оказывается, старый Несвежаль сгорел во время войны, и никаких архивных документов не сохранилось. Ушаковские в Несвежале не проживают, но якобы эта фамилия здесь знакома.

Мало что дало и сообщение из Министерства обороны. Минометный батальон расформирован в июле победного, сорок пятого года. Ефрейтор Ушаковский в этом батальоне служил, но где он сейчас — неизвестно. Далее следовало несколько адресов, которые должны были послужить зацепкой для того, чтобы разыскать его однополчан.

В соответствующие военкоматы был сделан запрос. Вначале ответ пришел из Новосибирска. Майор запаса — замполит батальона — скончался в 1949 году от воспалительного процесса, вызванного осколком в правом легком.

Затем поступили сведения из Одессы. Бывший старшина роты находился в заграничном плавании.

Из Свердловска сообщили: младший лейтенант запаса, комсорг батальона, в 1951 году переехал в Минск. Оттуда пока ответа не было.

Местожительство гражданки Спириной Марии Кузьминичны установить тоже не удалось, как, собственно, капитан Харламов и предполагал. Он связался с городской прокуратурой и просил ознакомить его с делами об убийствах в первый год после войны. Новый прокурор города как раз заинтересовался некоторыми старыми делами и тем самым облегчил задачу капитана.

Изучая одно из дел, Харламов обратил внимание на то, что у зверски убитой женщины с обезображенным до неузнаваемости лицом на левой руке обнаружено кольцо с выгравированными на нем буквами "М. Т." Он задумался. Имя и отчество убитой? Или, может быть, ее имя и фамилия? Капитан разыскивал Марию Кузьминичну Спирину. Первая буква инициалов подходила. А вот вторая?

Харламов чувствовал, что выходит на верный путь. Нужно было только найти то единственное звено, которое связало бы цепь его умозаключений.

Тщательное наблюдение за Василием Васильевичем позволило сделать некоторые выводы. Остаток дня после работы дамский мастер проводил дома. Среди знакомых преобладали женщины. Сам он заходил лишь к некоторым соседям. Все они были хорошо известны.

Вот, скажем, дочь фронтовика Елена. В прошлом году у нее тоже намечался роман с одним офицером. Ну а кто теперь объект ее нового увлечения?

Горский Анатолий Сергеевич. Служит на одном из траулеров, приписанных к мурманскому порту. Документы у него в порядке, биография безупречная. В октябре 1944 года, когда войска Карельского фронта перешли в наступление на участке, где отчаянно оборонялись отборные фашистские части, сержант Горский участвовал в десанте морской пехоты. Отличился в боях и спас жизнь капитану третьего ранга Павлову, с которым до сих пор не расстается, плавая под его началом на судах траулерного флота.

Что ж, возможно, Леночка устроит теперь свою жизнь. Правда, Горский, находившийся здесь в продолжительном отпуске, не торопился в загс. Но это уже их личное дело.

А Горский и в самом деле не торопился. Елена знала, что скоро он вернется на Север. Предложит ли ей поехать с ним? И что тогда делать? Или договорятся встретиться следующим летом, чтобы, так сказать, лучше проверить свои чувства? Пожалуй, ее больше устраивало последнее.

Василий Васильевич иногда заходил к ним, интересовался:

— Как живем, молодежь?

Горский приглашал его к столу и на минуточку уединялся с Еленой.

— Надо угостить старика. У нас что-нибудь есть?

— Есть, — отвечала Елена и открывала холодильник. Но всегда оказывалось, что там ничего нет, и она отправлялась в ближайший магазин.

Так было и сейчас. Оставшись одни, мужчины преобразились. Обычно флегматичный, Василий Васильевич заговорил быстро:

— Вчера пришла телеграмма, и я сообщил в центр. На явке в Ташкенте будет мой человек. Но независимо от переговоров шеф приказал вам перебраться на границу. Как по нотам, мы разыграли ваше знакомство с Пулатовым, весьма кстати и то, что он женился на Людмиле. Теперь нужно форсировать события… А что, если Елена переедет к сестре? Одним словом, подумайте.

Смелыми не рождаются

Бородуля сел на койку. Не открывая глаз, стал натягивать гимнастерку. Нащупал ногой сапоги и стал наворачивать портянки. В последнее время они лежали там, где их сразу можно найти.

Что и говорить, Бородуля уже не тот, каким был в первые дни на заставе. Научился вставать сразу по команде дежурного. И на тумбочку больше не натыкался. И мыло всегда находил на умывальнике. И койку заправлял прилично, аккуратно сворачивая крендельком накомарник.

Вскоре он предстал перед старшим наряда Бегалиным в полной боевой готовности. Бегалин поморгал безбровыми глазами и стал осматривать снаряжение Бородули.

А потом его снаряжение проверил и капитан Ярцев. Прежде чем отдать боевой приказ, снова спросил номер карабина. Бородуля ответил правильно, четко и сам удивился.

— Ну, главное сделано, — пошутил капитан. — Теперь осталось только научиться метко стрелять.

Ночь стояла душная. Небо словно цеплялось за вороненый ствол карабина с примкнутым штыком. Спина Бегалина маячила впереди черным пятном. Это пятно то приобретало контуры человеческой фигуры, то расплывалось.

Плотной стеной обступили камыши, лишь справа вклинивалась узкая полоска мягкого грунта. Пограничники освещали ее фонариками. Недавно пробороненная земля дышала покоем. Бородуле показалось, что он в родном колхозе, и сразу нахлынули воспоминания об отце. Тот всегда хотел, чтобы сын тоже служил на пограничной заставе. Служит. И чем хуже других?..

Бородуля наткнулся на Бегалина. Тот шепотом:

— Будь внимательней.

В монотонное гудение реки вписался рокот мотора, в глаза ударил сильный луч прожектора. Точка-тире, точка-тире… Бородуля зажмурился. Бегалин послал в ночь ответные точки-тире. Катер взревел мотором, пошел дальше.

Некоторое время шли молча. На изгибе реки Бегалин подал знак остановиться. Бородуля увидел, как старший наряда распластался на земле, и тоже залег.

Затем пограничники отползли в камыши и прислушались. Кто-то шагал навстречу.

Вот приглушенные шаги уже совсем рядом. Бородуля увидел ноги в солдатских сапогах. «Наряд!» — сообразил он и, преодолевая неизвестно откуда взявшуюся слабость, подал опознавательный знак. Сапоги замерли.

Чья-то рука легонько стукнула по голенищу. «Свои!» — облегченно вздохнул Бородуля, вылезая из камышей. Перед ним стоял сержант Назаров.

Бегалин доложил:

— На границе без происшествий.

— А как Бородуля? — спросил командир отделения.

«Сейчас нажалуется!» — решил Бородуля. Но Бегалин, наоборот, похвалил напарника.

Когда майор Серебренников снова приехал на заставу, ему доложили, что Бородуля все еще нет-нет да проявляет страх при несении дозорной службы. В наряд с ним пограничники шли неохотно, и капитан Ярцев старался поменьше посылать его на границу.

Правда, сержант Назаров теперь не мог особенно жаловаться на Бородулю: внутреннего распорядка солдат не нарушал, приказания выполнял точно, на занятиях старался вникнуть в смысл того, что говорил командир. Но подавленное состояние не покидало его, он даже перестал реагировать на остроты Кошевника, а если тот слишком уж допекал, просто отходил в сторону.

Командир катера Шарапов, секретарь комсомольской организации заставы, по совету капитана Ярцева провел диспут на тему «О воинском долге и храбрости». Говорили об Александре Матросове, Юрии Смирнове, о пограничнике-следопыте Карацупе, молодогвардейцах. Потом смотрели фильм «Подвиг разведчика». Бородуля, казалось, увлекся.

На следующий же вечер Шарапов затеял викторину. Он поставил на бильярд огромный сверток, перетянутый красной лентой (никто не знал, что в этом свертке пирожок), и объявил условия игры. Каждый говорит пословицу о храбрости. Считают медленно до трех. Кто скажет последним — получит приз. Желающих оказалось много.

— Где смелость, там победа! — начал старшина Пологалов.

— Где смелость, там победа. Раз!.. — подхватил Шарапов.

— На героя и слава бежит! — вставил кто-то.

А другой тут же добавил:

— Смелость города берет!

— У страха глаза велики! — выпалил Никита Кошевник и толкнул в бок соседа. Им оказался Бородуля. Он обиделся и отошел от стола.

Все это майор Серебренников выслушал внимательно, а потом сказал комсомольскому вожаку:

— Мне кажется, ваша ошибка заключается в том, что вы действуете слишком прямолинейно. Ну зачем без конца напоминать человеку о его слабости? Уверен, что это его тоже мучает. Сами говорите: изменился, ушел в себя Бородуля. А вы оставьте его в покое, дайте ему все обдумать. А если будете говорить о храбрости, то как-нибудь, знаете, искренне, убежденно, не формально.

В тот же вечер майор и сам провел беседу с пограничниками, сказал, что на имя командира части пришло письмо. Незнакомая девушка просила сообщить, что с тем пограничником, который, прощаясь с нею, обещал писать часто, а потом совсем замолчал.

Никита сидел красный, хотя Серебренников не назвал имя девушки и не сказал, откуда пришло письмо.

— Само собой разумеется, — задумчиво произнес Серебренников, — любовь проверяется не только письмами. Вот служил у нас в батальоне солдат. Звали его Володя. Тезки мы с ним. Хороший парень, веселый. И девушкам, видно, нравился. Полевая почта только на него и работала. Между прочим, в первый раз он влюбился, когда еще учился в школе…

Умеет майор-политработник находить живой контакт с людьми. И ни о каких таких боевых подвигах вроде не рассказывал. А пограничники сидели, внимательно слушая каждое слово. И видели три ряда орденских планок на гимнастерке офицера. Может быть, у них даже мелькнула мысль, что говорил он о себе…

Бородуля удивился, когда вечером на скамейку рядом с ним присел майор Серебренников.

— Красиво, — произнес он, вглядываясь в звездное небо. — Смотрите, вон высоко над горизонтом зажегся четырехугольник ярких звезд. Знаете, как они называются?

— Нет.

— Это созвездие Пегаса. Если примерно в час ночи вы посмотрите на небо, увидите к северо-востоку от него две ярких звезды — созвездие Персея. А вот блеклое пятно между Пегасом и Персеем — Туманность Андромеды — относится уже к другой звездной системе.

И тогда солдат спросил с плохо скрываемым волнением:

— А Большая Медведица, товарищ майор… где она?

— Что это вас так заинтересовала Большая Медведица?

Бородуля решился:

— Вот выхожу я, товарищ майор, на границу, и творится со мной что-то неладное. Вот, скажем, Большая Медведица — семизвездный ковш, а куда он делся?

— А вы разве до сих пор не знаете, что каждая звезда появляется и исчезает в определенное время? Это, между прочим, зависит и от времени года, и от того места, откуда мы наблюдаем звездное небо. Большая Медведица видна здесь, но низко над горизонтом, в первой половине ночи, а вы ищете ее, вероятно, под утро.

Весь день лейтенант Пулатов и его молодая жена бродили по ташкентским магазинам. Перед самым закрытием, вконец измученные, они вышли из универмага и, вырвавшись из людского потока, свернули к уютному скверу.

Три дня, которые полковник Заозерный дал молодоженам на обзаведение хозяйством, подходили к концу. Контейнер был уже загружен, и от всех сбережений лейтенанта Пулатова осталось ровно столько, чтобы можно было скоротать сегодняшний вечер и добраться на заставу.

Ташкентские куранты пробили семь раз. Лейтенант предложил Людмиле поужинать, и они зашли в ресторан «Бахор». У четырехугольной колонны возле окна за столиком сидел человек в легком чесучовом костюме.

— Разрешите?

Человек поднял голову. Пулатов узнал в нем своего старого приятеля и обрадовался.

— Познакомься, моя жена. А это — старший лейтенант Ибрагимов.

Тот поздоровался рассеянно.

«Наверное, ждет девушку», — решил Пулатов. Он был настроен добродушно:

— А дела твои совсем плохи, дружище, если ты уже не в состоянии заказать что-нибудь более существенное. — Он показал на чайник и смахнул в сторону спички, которыми, видимо, забавлялся Ибрагимов.

Людмила с беспокойством смотрела на мужчин: ей казалось, что назревает ссора.

— Пойдем лучше, — сказала она мужу. — Я не хочу есть.

— Вот еще! — возразил Пулатов. — А я прямо умираю с голоду.

Ибрагимов вдруг достал ручку и что-то написал на бумажной салфетке. Лейтенант прочел записку, смутился.

— Ты права, Люсенька-хон, — сказал он. — Нам лучше уйти.

Ибрагимов, оставшись один, облегченно вздохнул.

Часы пробили восемь, потом девять, но никто к нему больше не подходил. Ибрагимов подождал еще немного и рассчитался с официанткой.

Он не заметил, как в тот момент, когда Пулатов подошел к нему и особенно когда лейтенант представил Ибрагимова Людмиле, вытянулись лица у сидевших за соседним столиком посетителей. Узкий в плечах, с виду болезненный парень, сверкнув золотыми коронками, что-то шепнул коренастому подростку. Тот кивнул и вышел из ресторана.

Перейдя улицу, будто невзначай остановился у небольшой застекленной будки. Сделал вид, что читает вывеску: «Приемный пункт по ремонту обуви». Но он этой вывески не читал, а опять-таки, словно ненароком, перебросился парой фраз с человеком, которому только что старательно начистили желтые ботинки.

Мужчина расплатился с чистильщиком и развязной походкой двинулся по улице Куйбышева к скверу. Возле одноэтажного розового домика, где размещался продовольственный магазин, он замешкался и невольно обратил внимание на бросающийся в глаза номер: тринадцать. Поморщился и нехотя зашел в магазин. Подросток уже поджидал его у окна.

— Шухер, Буйвол. Это офицер. А потом знаешь, кто к нему подходил в ресторане? Тот самый лейтенант, которого мы чуть не обработали на курорте.

— Сматывайтесь, детки, — прохрипел Буйвол. — Встретимся, как договорились.

Буйвол первым вышел из магазина и свернул на Хорезмскую. Не задерживаясь, дошел до улицы Пушкинской, где дорогу преградил хлынувший через перекресток поток автомобилей. Возле почтового отделения, на углу, попалось свободное такси. Буйвол остановил его и тяжело опустился на заднее сиденье.

— Прямо! — бросил он шоферу, незаметно поглядывая назад. Никто за ним не следил. Буйвол зло усмехнулся и вытер ладонью взмокшую шею. Когда, огибая сквер, поравнялись с улицей Пролетарской, приказал ехать к вокзалу. В это время вспыхнули фонари, и огненные дорожки заплясали по асфальту. Сзади приближалась «Волга» стального цвета. Такси свернуло на улицу Шевченко, но и «Волга» тоже свернула туда.

«А, черт! — выругался про себя Буйвол. — Неужели засекли?»

Хорошо, что он взял с собой Зуба и Тома. Правда, Василий Васильевич строго-настрого приказал ему вылететь одному. Но Буйвол решил действовать по-своему.

В последнее время ему вообще хотелось все делать наперекор шефу. Тот втягивал его в слишком опасную игру, и Буйвол это чувствовал.

Он решил подстраховаться и выработал план, как будет действовать в Ташкенте. Своим подручным он сказал: один «медвежатник» хочет взять на дело, но сперва надо к нему приглядеться. Зуб и Том должны были сидеть в ресторане до тех пор, пока «медвежатник» не рассчитается, а потом выследить, куда он пойдет. Ни в коем случае не заговаривать с ним и не показывать вида, что он их интересует.

Если бы Василий Васильевич узнал об этом плане! Да пошел он к черту, старый хрыч!..

«Волга» стального цвета продолжала двигаться следом. С досадой, все больше перераставшей в страх, Буйвол краешком глаза следил за ней. Такси нырнуло под светофор. Если «Волга» ринется на вспыхнувший красный цвет, значит… Но неизвестный шофер спокойно затормозил.

У вокзала Буйвол вышел из такси и быстро пересел в отходивший троллейбус. Как ни говори, а он все-таки рожден под счастливой звездой!..

Старшина Пологалов сказал: «Собирайся!» — и Бородуля сразу полез в кузов.

Кошевник выбрал момент:

— Сегодня ты откроешь программу нашего концерта.

Бородуля удивился:

— А что я буду делать?

— Поднимать занавес.

— Ты что же думаешь: я ничего не умею? — обиделся Бородуля. — Я же фокусник!

Кошевник захохотал:

— Вот уж что верно, то верно!

— Дай платок, — потребовал Бородуля.

Кошевник достал платок.

— Гляди, — сказал Бородуля и стал скатывать платок в шарик. Потом он дунул в кулак точно так, как это делал сержант Рощин. В этот момент машину тряхнуло. Платок, подхваченный ветром, очутился за бортиком.

— Где платок? — спросил старший матрос.

— Да у тебя в кармане.

Кошевник полез в карман и достал платок. Он очень удивился. Но еще больше удивился сам Бородуля.

Локаторщики помогли сгрузить нехитрый реквизит. Капитан Бунин пригласил Пологалова к себе.

— Вы что-то редко у нас бываете, — заметил старшина.

— Служба, — ответил Бунин.

Бородуля увидел Рощина.

— Здравствуй, — сказал сержант. — Как настроение?

— Вот, с концертом к вам приехали. А вы только покажите свой фокус.

— Ладно, — сказал Рощин, — может, и покажу.

Бородуля пошел за казарму, где на тенистой площадке приделывали занавес. Кошевник обрадовался:

— Гляди, как дергать надо.

— Сам дергай! — сказал Бородуля. В это время его окликнул Рощин.

Они уединились в какой-то комнате, и Рощин показал, как надо делать фокус.

— Держи платок. Так… Смотри, что под платком? Расческа. Опять смотри… Значит, расческа. Накрой. Теперь смотри… Что? Ничего нет. Вот так-то.

Потом начался концерт. Наконец объявили номер Рощина: «Великий маг и волшебник!» Вместе с ним на сцену вышел Бородуля. Сержант стянул платок в узел, дал пощупать Бородуле — никакого подвоха. Но Рощин дунул, и узла не оказалось. Их долго не отпускали со сцены.

Затем Бородуля рассказал Рощину про фокус с платком Кошевника.

— Как это у меня получилось?

Сержант смеялся до слез:

— А ты спроси, сколько у него было платков?

— Так, значит, один платок улетел, а в кармане у него лежал совсем другой? — догадался Бородуля.

— Но ты уж ему свою «тайну» не выдавай, — посоветовал Рощин.

— Конечно. А ты откуда фокусы знаешь?

— Я же в цирковой школе перед армией учился.

— Давай дружить, — вдруг предложил Бородуля.

— Давай. — Рощин протянул руку. — Только уж ты меня не подводи.

Капитан «Медузы»

Елена хотела оставить девичью фамилию, но Горский притворился обиженным. Тогда она засмеялась и сказала:

— Ладно, пусть будет ни по-моему, ни по-твоему. — И в брачном свидетельстве к своей фамилии прибавила фамилию мужа.

Этот знаменательный день они отпраздновали скромно. Гостей не звали. Правда, пришел Василий Васильевич и поздравил молодых. Но он скоро ушел, сославшись на недомогание.

На следующий день Горский был особенно внимателен к Елене.

— Скоро я должен уехать… Как же нам быть? Взять тебя с собой? Но ведь я на полгода уйду в море.

— Что же делать? — спросила она растерянно.

Он обнял ее и долго не отвечал.

— Давай все-таки поедем вместе, — предложил Горский.

Елена представила себя одну в чужом, холодном городе.

— А может быть, я все-таки останусь? Что скажет сестра, если я брошу наш родной дом?

— Дом, конечно, бросать не стоит. Но я думал по просить Василия Васильевича присматривать за ним.

— Он уже старенький. Трудно будет ему и за своим домом следить, и за нашим.

— Возможно, ты права, — согласился Горский. — Что же, тогда оставайся. А я постараюсь что-нибудь еще придумать.

Как всегда, решение пришло неожиданно. Харламов продолжал наблюдать за дамским мастером. Не успел Василий Васильевич поздравить Елену и Горского с законным браком, как капитану сообщили; Елена оставила девичью фамилию, но прибавила к ней фамилию мужа.

Тут же возникла догадка: а у Марии Кузьминичны Спириной чья фамилия — своя или мужа? Оказалось, что ее девичья фамилия — Трошина. «И как это я сразу не додумался?» — упрекал себя Харламов. «М. Т.» — буквы на кольце убитой в январе 1946 года женщины, безусловно, могли означать: Мария Трошина.

Теперь капитан почти не сомневался, что ее смерть — дело рук Василия Васильевича. К тому же комсорг батальона, как теперь выяснилось, не опознал по разосланным фотографиям своего бывшего однополчанина Ушаковского.

Стало ясно, что дамский мастер живет под чужим именем.

Решили пока его не трогать, но усилить наблюдение. Однако на следующий день Василий Васильевич из дому ушел, а на работу не явился. Когда стали производить обыск в его особняке, обнаружили крышку люка. Люк вел в подвал с подземным ходом.

Начавшиеся розыски успеха не принесли.

20 сентября. Бородуля был необыкновенно внимателен на стрельбище. В первый раз за все время службы на заставе он выполнил упражнение на четверку. После занятий сержант Назаров построил отделение и объявил ему благодарность.

Кошевник, неизвестно откуда появившийся в этот момент, дождался, когда Назаров распустит строй, и пристал к Бородуле:

— За что выговор?

— Не выговор, а благодарность.

— Виноват, — почтительно сказал Никита. — А за что?

Бородуля собирался с мыслями, как бы поскладнее ответить.

— Наверно, сам догадался койку заправить? Или свежий воротничок подшил?

— Ошиблись, товарищ ефрейтор. Упражнение я выполнил на четверку.

— Так за это на гауптвахту сажают!

— Старший матрос Кошевник!

— Я! — Никита повернулся на каблуках. На него строго смотрел сержант Назаров.

— Вам что, делать нечего? Ступайте и займитесь своим делом.

9 октября. На этот раз Бородуля на «отлично» выполнил упражнение из карабина.

Вечером после ужина за камышовыми стенками столовой раздался голос дежурного:

— Выходи строиться на боевой расчет!

Лейтенант Пулатов скомандовал:

— Смирно, равнение налево!

— Здравствуйте, товарищи пограничники! — сказал начальник заставы.

— Здравия желаем, товарищ капитан!

— Рядовой Бородуля, выйти из строя… За отличную стрельбу объявляю вам благодарность.

Глубокой осенью на заставу прибыло пополнение. Старослужащие разъезжались по домам. Младший сержант Ковалдин приучал к молодому пограничнику Амура и грустил, что скоро придется расставаться с четвероногим другом.

Старшина первой статьи Шарапов остался на сверхсрочную. Все понимали, что он сделал это из-за чернокосой Истат. Перед Новым годом старшина решил наконец с ней объясниться. Против обыкновения, решительно направился в поселковый Совет.

Некоторое время они испытующе смотрели друг на друга.

— Так вот… — наконец приступил было к разговору командир катера.

Девушка перебила полушутя-полусерьезно:

Страсть  бесконечна,  страстным  дорогам

Нет  пересечения,  нет!..

В  деле  отрадном  ждать  ли  гаданья,

Предвозвещения?  Нет!..

— Хафиз! — безошибочно определил Вахид. — А я за тобой.

Она смотрела насмешливо:

— Интересно…

— Я люблю тебя, Истат! — В первый раз он объяснился ей в любви.

Девушка вспыхнула и отвернулась…

На катере друга поджидал Кошевник. Шарапов угрюмо молчал.

— Ясно! — Никита тут же помчался в поселковый Совет, разыскал Истат.

— Что ты сказала старшине?

— А что я должна была сказать?

— Вот женится старшина на первой встречной — будешь тогда знать!

Девушка ответила стихами:

Чтоб  мудро  жизнь  прожить,  знать  надобно  немало,

Два  важных  правила  запомни  для  начала:

Ты  лучше  голодай,  чем  что  попало  есть,

И  лучше  будь  один,  чем  вместе  с  кем  попало.

— Кто это сказал? — лукаво спросила она.

— А я почем знаю?

— Омар Хайям сказал, вот кто!

Кошевник разошелся:

— Чихал я на твоего Хайяма!

Истат сразу отреагировала:

— А я на твоего старшину. И потом, кто его просил нанимать адвоката?..

Так и не внес изменения в личную жизнь старшины первой статьи Шарапова Новый год.

Только что майор Серебренников сообщил капитану Ярцеву, что его застава признана лучшей в округе.

— Кстати, о Бородуле. — Ярцев знал, что этот солдат всегда интересовал политработника. — Помучились мы с ним, поработали, товарищ майор, но пограничную службу он научился уважать.

— Очень хорошо, — ответил Серебренников. — А почему вы не принимаете Бородулю в комсомол?

— Рановато еще.

В день Советской Армии застава, как обычно, выстроилась на боевой расчет. На погонах Пулатова появилась третья звездочка. А когда к застывшим по команде «смирно» пограничникам подошел начальник заставы, на нем были майорские погоны.

Были и другие перемены на заставе. Бородуля стал ефрейтором, ходил теперь старшим пограничного наряда. Бегалина назначили командиром отделения, а сержанта Назарова перевели на соседнюю заставу старшиной.

Молодые солдаты постепенно втягивались в службу.

Вечером офицеры собрались у Ярцевых. Лариса Петровна приготовила праздничный ужин. Когда на столе появился чай, пришел начальник КПП. Его шумно приветствовали. Людмила протянула фотографию сестры:

— Только что получила.

— Неужели люди могут быть так похожи? — в который раз спросил Мансуров.

Людмила улыбнулась:

— Думаю, что скоро вы в этом убедитесь. Сестра собирается приехать сюда. Вот только как быть с родительским домом?

— Сдайте на время хорошим людям. А я с удовольствием познакомлюсь с вашей сестрой.

Стекла вздрогнули от густого пароходного баса.

— Я пошел, — сразу поднялся Мансуров. Его не задерживали, причаливала «Медуза».

Максим Максимович встретил пограничников на мостике. Начальник КПП не спеша поднялся по трапу и прошел в его каюту.

Мансуров раздвинул шторку на иллюминаторе и ждал, когда старый капитан положит перед ним на откидной столик судовые документы и паспорта. На этот раз Максим Максимович показался ему особенно усталым.

Юнга принес чайник. Капитан кивком поблагодарил его и отпустил.

— В понедельник меня провожают на пенсию, — наконец сообщил он.

— Почему так неожиданно?

— Кому-то срочно понадобилось мое место.

— Ты что-то не договариваешь, отец.

— Все правильно, Акобир. Мне давно пора уходить на берег. Только ты дай мне слово, что всегда сам, слышишь, сам будешь встречать «Медузу».

На палубе пробили склянки. Максим Максимович отвернулся и непослушными пальцами стал набивать трубку.

«Медуза» шла вверх по течению с полными трюмами. День заметно прибавился. Рассвет наступил рано, и солнце, едва показавшись на горизонте, начало припекать.

«Медуза» спешила. Первый раз на ее мостике стоял новый капитан. Он вглядывался в однообразные, поросшие камышом берега, однако мысли его были далеко отсюда.

— Приближаемся к Реги-Равону, — предупредил рулевой.

— Малый ход!

— Жена небось заждалась?

— Да, конечно.

Но Горский думал не о ней, а о своей прошлой жизни. Стремительная карьера отца при нацистах. Секретная школа, с которой связывал свои мечты о будущем. Осенью 1944 года, когда положение на восточном фронте стало катастрофическим, его вызвал к себе начальник школы:

— Пришло твое время, мой мальчик!

С того дня Ганс Траубе стал Анатолием Горским. Он знал, что настоящий Горский был его сверстником, русским солдатом, попавшим в плен на Карельском перешейке. На допросе Горский показал, что воспитывался в детском доме, из родственников никого не имеет. На вопросы, касающиеся военной тайны, он отвечать отказался наотрез, да его особенно и не пытали. Выстрелили в спину и еще полуживого засыпали землей.

План перехода Траубе-Горского через линию фронта был тщательно разработан. До окончания войны Ганс должен был храбро сражаться на стороне русских, но обязательно выжить. Капитан третьего ранга Павлов, которого новоявленный Горский под артиллерийским обстрелом вынес с поля боя, стал его верным другом.

Когда гитлеровская Германия капитулировала, Горский получил приказ затаиться. Предложение вернувшегося к гражданской профессии капитана Павлова оказалось как нельзя кстати. Горский стал моряком и отправился с ним на промыслы в Северную Атлантику. Спустя год он уже плавал старпомом и постепенно привык к своему положению.

Но время от времени на Горского находила тоска: разве для того он воспитывался в секретной школе, чтобы радоваться уловам советских траулеров? Разве для того отказался от личной жизни и покинул свою страну?

Изредка он узнавал, что о нем помнят: вдруг останавливал незнакомый моряк и, обменявшись паролем, вручал деньги. А то приходили до востребования письма от Анюты. Это тоже был пароль. Наконец «Анюта» пригласила его к себе. Они встретились в вагоне скорого поезда Ленинград — Москва. С тех пор Горский стал работать на американскую разведку.

После провала разоблаченной в Южногорске шпионской группы ему поручили сообщить Василию Васильевичу, что он, Горский, становится резидентом. Так он впервые появился на курорте.

Ради выполнения нового задания Горский женился на Елене. Капитан траулера помог Горскому быстро перевестись в речное пароходство. Павлов тоже когда-то любил. Но бросить море у него не хватало духа, а девушка между тем вышла замуж за другого.

…Река сделала поворот. Горский увидел наблюдательную вышку с красным флагом и белые постройки на заставе. Потом, словно на ладони, предстал весь поселок Реги-Равон.

«Медуза» дала знать о своем приближении длинным, осипшим гудком.

Башенный кран на пристани со скрежетом задрал стрелу. К самому берегу подкатил автопогрузчик. Хилый водитель, муж заведующей гостиницы, где они с Леной временно остановились, высунулся из кабины. На Ефремова у Горского были свои виды: он уже знал темную страницу его биографии.

Наряд пограничников возглавлял старший лейтенант Мансуров. Рядом с ним капитан «Медузы» различил две женские фигурки. Он помахал им рукой и велел подать трап. Первый раз на судне, которым командовал Горский, должен был производиться таможенный досмотр.

Мансуров старался скрыть волнение, с которым в это утро поднимался на борт «Медузы». Как требовала инструкция, он представился капитану и попросил предъявить судовые документы.

— Прошу, — любезно ответил Горский, приглашая в каюту. — Правда, здесь очень тесно, — добавил он, не зная, куда посадить офицера-пограничника. — Ну да уж как-нибудь.

Горский откинул тяжелую крышку сейфа и с независимым видом стал подавать паспорта.

— Судовую роль, — напомнил начальник КПП.

— Ах да, пожалуйста.

Мансуров стал сличать данные паспортов с судовой ролью.

— Вы всегда так тщательно проверяете документы? — спросил Горский.

— Всегда, — сухо ответил Мансуров.

Когда проверка была закончена, Горский сошел на берег, нежно обнял Елену, прикоснулся губами к щеке Людмилы.

Мансуров посмотрел в ту сторону, где стояли сестры и новый капитан. «Почему, — подумал он с раздражением, — мне сегодня снилось, что я никак не мог различить, какая из сестер Елена?..»

Встреча на перроне

Сержант Рощин вошел в кабину, где ему предстояло провести несколько долгих часов, и закрыл глаза, чтобы зрение быстрее адаптировалось. Солнце с его слепящим сиянием и бесконечное песчаное море остались за дверью. Здесь же был совсем иной мир — ведь отсюда можно было видеть на многие сотни километров вокруг.

Рощин включил аппаратуру, и голубыми огоньками вспыхнули контрольные лампочки, заволновались стрелки многочисленных приборов. Прямо по центру яркозамерцал экран.

Наверху, под палящим солнцем, вращалась направленная антенна. Точно повторяя ее движения, здесь, в кабине, на небольшом экране бежала так называемая развертка, освещая то одну, то другую ее часть. За этой освещенной полоской и следил Рощин. Он знал наизусть все отметки дальности. Знал, например, что черные пятна обозначают горы. И что они далеко за границей.

Прошло довольно много времени, как вдруг на экране появилась крошечная светящаяся черточка. Сержант смахнул пот со лба и мгновенно засек черточку. Светящиеся стрелки часов, вмонтированных в кабину, зафиксировали точное время.

А развертка уже бежала по другой части экрана, и Рощин ждал, когда она вновь зажжет интересовавший его квадрат. Пунктир-светлячок продолжал двигаться с севера на юг со скоростью шестьсот километров в час. Сержант проследил за ним и, успокоенный, немедленно сообщил на командный пункт: «Идет заявочный из Москвы».

Дежурный оператор знает расписание полетов всех рейсовых самолетов, о них заявляют заранее. Умные приборы помогают определить направление полета, высоту, скорость.

Однако нужно обладать зорким взглядом и быть очень внимательным, чтобы видеть все изменения на экране. Сержант Рощин легко отличит самолет, скажем, от лебединой стаи. Он знает, когда начинается перелет, с какой скоростью и в каком направлении летят птицы.

Шло обычное дежурство…

С квартирой в районном центре было трудно, и Ефремова предоставила в распоряжение Горских лучший номер, с окнами в сад.

Новый капитан «Медузы» редко бывал дома. Елена видела его один-два раза в неделю. Знакомств она не заводила. Горский, увидев Елену в обществе директора гостиницы, как бы вскользь заметил, что у Ефремовых хорошая семья, это приятные люди, с ними интересно бывать вместе. Правда, жена не разделяла его мнение.

Единственным развлечением было встречать «Медузу». Ей нравилось наблюдать, как осторожно буксир причаливает к берегу, словно боится забрызгать встречающих. Любопытной казалась и церемония таможенного досмотра.

Старший лейтенант Мансуров обычно приходил на пирс минут за десять до прибытия судна и здоровался с сестрами. Постепенно Елене стало казаться, что это из-за нее офицер всегда сам встречает «Медузу».

Так было и на этот раз. Сестры подхватили Горского под руки.

— Пообедаете у нас, — безапелляционно заявила Людмила.

Горский не спорил. Он считал, что чем больше примелькается на заставе, тем лучше. Со многими из пограничников он был уже знаком. А младший сержант Бегалин к тому же оказался сыном его мурманского приятеля.

«Определенно, мне везет!» — думал Горский. Отец Бегалина хорошо знал капитана Павлова, которому Горский спас жизнь. Младший сержант Бегалин что-то слышал об этом, и Горский охотно рассказывал ему подробности, уверенный, что тот передаст их разговор своим товарищам.

Перед заставой Горского и сестер обогнал запыленный «газик». Людмила улыбнулась офицеру, сидевшему рядом с шофером, и ответила на немой вопрос Горского:

— Майор Серебренников — секретарь партийной комиссии отряда. Он у нас частый гость.

Часовой беспрепятственно пропустил Горского на заставу. Капитан «Медузы» узнал в нем ефрейтора Бородулю и обменялся с ним несколькими фразами.

Позднее майор Серебренников сделал замечание начальнику заставы:

— Почему часовой вступает в разговор с посторонним человеком и не проверяет документы?

— Так ведь это свояк моего заместителя, — стал было оправдываться Ярцев, про себя ругая Бородулю.

Кажется, хорошим солдатом стал, а нет-нет да и сорвется.

В тот же день Серебренников рассказал пограничникам случай из жизни Владимира Ильича Ленина. Это было в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Ленин только что переехал из Петрограда в Москву. Комендант Кремля установил перед квартирой вождя пост, где обычно несли службу курсанты школы ВЦИК. Однажды на пост заступил молодой курсант, который не знал в лицо Ленина. И вот идет по коридору Владимир Ильич.

— Стойте! — приказал часовой.

Ленин остановился и поздоровался.

— Вы откуда идете? — строго спросил курсант.

— Из Совнаркома.

— Предъявите пропуск.

— Пожалуйста, — сказал Ленин, но оказалось, что постоянный пропуск он забыл дома.

Владимир Ильич пояснил:

— Вот моя квартира. Пропуск на столе, сейчас принесу его вам.

— Есть приказ коменданта никого без пропуска не пускать.

— Тогда, конечно, — согласился Ленин. Он направился в комендатуру, попросил выписать ему разовый пропуск и лишь затем прошел в свою квартиру.

Когда курсант сменился с поста, комендант сказал ему:

— А ведь это вы Председателя Совнаркома товарища Ленина не пустили домой.

Курсант побежал к Владимиру Ильичу извиняться.

Ленин внимательно выслушал его и сказал:

— Вам извиняться нечего. Приказ коменданта на территории Кремля — закон. Как же я, Председатель Совнаркома, мог этот приказ нарушить? Я был виноват, а вы правы…

Здесь Серебренников посмотрел на Бородулю.

— А вы постеснялись лишний раз проверить документы у капитана «Медузы».

Вечером майор подвез Горских в гостиницу. Капитан буксира признался, что скучает по морю. Но так уж сложились обстоятельства. Серебренников увидел на кителе Горского колодку — два ордена Красного Знамени и медали.

Горские сошли у гостиницы. Капитан «Медузы» взял жену под руку. На скамейке сидел Ефремов. Горский приветливо поздоровался.

— А знаете, — сказал он вдруг, — пойдемте-ка с нами есть шашлык.

Елена удивилась:

— Так ведь мы только что поужинали.

— Меня всего растрясло в дороге. А потом, может быть, к Хасанчику завезли пиво.

Хасанчиком все называли буфетчика в летнем ресторане.

Елена сослалась на усталость и отказалась. А Ефремов не успел и опомниться, как уже сидел с Горским за отдельным столиком. Расторопный Хасанчик быстро организовал пиво и закуску, принес и водку.

— Ваше здоровье! — сказал Горский, чокаясь с водителем. После второй стопки у того закружилась голова. А Горский все наливал и наливал.

Потом они возвращались домой, и Горский почти тащил Ефремова на себе. Тот плакал, рассказывая о своей трудной жизни.

За последнее время они сменили столько городов, что у Тома рябило в глазах. Они были в Самарканде и Бухаре, Чарджоу и Марах, Намангане и Фергане. Подолгу Буйвол не хотел задерживаться на одном месте, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Апрель застал их на юге Киргизии, в Оше. Однажды Зуб отправился на базар, где было чем поживиться. Он хвастался своими успехами и даже радовался, что Тому не везет.

— Фортуна, так сказать, отвернулась?

— Отвернулась, — согласился Том. На самом деле ему просто надоело воровать. Он стал чаще ходить один. С интересом наблюдал, как в городе идет крупноблочное строительство, асфальтируют мостовые.

В каком-то колхозе его приняли за агитатора. Он пришел на полевой стан во время обеденного перерыва, и кто-то хлопнул его по плечу:

— Давай, паренек, читай газеты.

Потом Тома угостили таким жирным и вкусным пловом, какого он еще никогда не ел. Давно не было так хорошо, как в этом гостеприимном колхозе. Может быть, не возвращаться к Буйволу?

Но следующую ночь он снова провел с приятелями. А наутро поезд должен был помчать их в новые края.

…На ветреном и пыльном перроне Буйвол вдруг столкнулся с каким-то гражданином и поначалу оторопел. С первой платформы отправлялся поезд на Андижан. Гражданин вскочил на подножку вагона. Буйвол забыл про своих подопечных и бросился за ним. В тамбуре они принялись о чем-то спорить, но помешали Зуб и Том, тоже оказавшиеся в вагоне. Буйвол стал знакомить:

— Семен Петрович, мой старый приятель.

Мужчина улыбнулся, но глаза оставались холодными. Ему перевалило за шестьдесят, однако стариком нельзя было назвать. Видимо, он тщательно следил за своей внешностью: чисто выбритый, на пробор седые волосы.

В Ленинабаде Семен Петрович и Буйвол остановились в гостинице «Ходжент». Им предоставили отдельный номер, и здесь «старый приятель» дал волю своему гневу.

Буйвол лишь недобро усмехнулся:

— Бегаешь от меня, гад? Парик нацепил! — Он вытащил из кармана нож.

Семен Петрович повел рукой, и в подкладку его пиджака уперлось дуло пистолета. Пришлось Буйволу вновь признать в нем своего хозяина.

Том и Зуб устроились в многокоечном номере другой гостиницы, рядом с базаром. Каждый занялся своим делом — Зуб искал ротозеев, Том любовался городом и забрел на стадион.

В тот день трибуны городского стадиона ломились от зрителей. Местные футболисты выигрывали. Вначале Том следил за игрой, но потом переключился на болельщиков. Давно он не видел такого веселого зрелища. Люди кричали до хрипоты, били в ладоши, свистели.

Особенно старался тостячок, сидевший рядом с Томом. Он уже потерял голос и потому сипел, багровея от натуги. Клетчатая рубаха вся взмокла, пот ручьями стекал с лица.

После матча толстяк уцепился за Тома:

— Никуда я тебя не отпущу. В честь такого события будешь моим гостем.

Том подумал, что снова угостят пловом, и согласился. Новый знакомый открыл дверцу «Волги» и сел за руль. Машина неслась по шоссе мимо хлопковых полей. Том ловил разгоряченным лицом встречный ветер.

— Красиво у вас!

— А ты что, недавно в наших краях? А про Улугходжаева слыхал? Нет… Да ты, ака-джон, совсем отсталый человек. Улугходжаев — прославленный наш председатель. А я — бригадир в его хозяйстве.

Они въехали в распахнутые настежь ворота и остановились среди подступивших к машине фруктовых деревьев. Навстречу вышел сухопарый старик, протянул парню морщинистую руку. Толстяк что-то сказал на непонятном для гостя языке.

— Значит, только что приехал в Таджикистан? Ну что же, проходи, сынок, гостем будешь.

Том сидел на ковре, за длинным низким столом. И чего только тут не было! А рядом жарился шашлык, в огромном котле дозревал плов.

«А тут еще побогаче живут, чем в том колхозе, где я читал газеты», — решил он, испытывая непонятную радость.

Старик придвинул блюдо с мясными пирожками — самбусой.

— Однажды народный мудрец Мушфики пришел к соседу в гости. Хозяин спросил: «Что сварить для вас — плов или суп?» А Мушфики ответил: «Разве у вас только один котел?» — И старик рассмеялся: — Ешь, сынок, не бойся: у нас много котлов!

Уже за полночь бригадир повез Тома в город. Когда до Ленинабада оставалось километров десять, с хлопкового поля вышел на дорогу человек.

— Подвезем? — спросил, притормаживая, толстяк.

Том кивнул. Он все еще пребывал в каком-то блаженном полусне. «Волга» уставилась фарами в незнакомца, и вдруг Том вцепился в руку водителя:

— Пожалуйста, не останавливайся… Газуй, газуй!

Бригадир невольно поддался его настроению, и машина рванулась вперед.

— Что случилось?

— Это плохой человек!

— Почему плохой?

— Я знаю.

Возле сверкающего неоновыми огнями шелкокомбината Том распрощался со своим новым знакомым.

— Ты к нам приезжай, всегда будем рады, — сказал толстяк.

— Обязательно, — заверил Том.

«Что это делал Семен Петрович на хлопковом поле?» — думал он, с неохотой приближаясь к гостинице.

В ноль часов пятнадцать минут пеленгаторы засекли неизвестный передатчик. Он работал на прилегающем к городу участке колхоза, где председателем был Улугходжаев. Кусты хлопчатника оказались примятыми. Овчарка взяла след и вывела на шоссе. Здесь почти сразу след обрывался. Видимо, неизвестный сел в попутный грузовик — на обочине остались оттиски крупных шин.

К утру стало известно, что это — машина из строительного управления. Водитель охотно описал внешность своего случайного пассажира. Оперативно организованный поиск привел офицеров госбезопасности в гостиницу «Ходжент».

Харламов срочно вылетел в Ленинабад.

«Высокого роста, плотный, уже в летах… Возможно, он», — думал капитан. Правда, остальные приметы, указанные водителем, не сходились.

Тем не менее припомнился случай, когда в городской отдел КГБ пришла взволнованная женщина.

— Я — модистка.

— Прошу садиться, — предложил капитан Харламов.

Дело касалось Василия Васильевича. Узнав, что дамский мастер исчез, женщина решила, что причина кроется в телеграмме, которую получила на днях по его просьбе.

— Вы помните содержание телеграммы?

— Конечно. У него кто-то умер.

Телеграмма пришла из Ташкента. Подписи не было, и это сразу насторожило модистку.

— Он всегда был таким внимательным, — сказала она. — Как же я могла отказать ему в столь пустячной услуге?

В аэропорту капитана Харламова встретили таджикские чекисты.

— Наш подопечный сейчас в гостинице.

Харламов столкнулся с ним в вестибюле. Что-то знакомое показалось ему в этом чисто выбритом, седом человеке. Капитан посторонился, и мужчина независимо проследовал к выходу. Шея у него была толстая, с характерными складками.

«Василий Васильевич!» — узнал Харламов.

Горский с неприязнью думал о людях, которые его окружали. Ни одного надежного человека. А задание у него сложное: быть резидентом в пограничном районе. Но ведь один в поле не воин. Как быть?

Во время очередной стоянки в Реги-Равоне Горский заметил, что Ефремов чем-то сильно озабочен. Он подошел к нему и положил руку на раскаленный капот машины.

— Как дела, сосед? Что за печаль грызет душу?

Ефремов ответил не сразу:

— В тот вечер, когда мы с вами… шашлык ели… я перебрал малость…

— Со всяким бывает.

— Так-то оно так. Да я деньги потерял, все до копейки. Нес, понимаете, домой получку. А разве жене скажешь об этом? — стал жаловаться водитель. — Она у меня вон какая, сами знаете…

— А сколько было денег?

Ефремов назвал сумму.

— Ну это не проблема, — успокоил его Горский. — Ты вот что, погоди немного, а я обернусь мигом. — Он спустился по песчаному откосу к пирсу и поднялся на буксир. Вскоре так же быстро сбежал на берег, вручил Ефремову нужную сумму.

— Просто не знаю, как вас и благодарить! — расчувствовался тот.

— Ничего. А насчет того, что ты там спьяну наболтал, не тревожься: все останется между нами. — Небрежно дотронувшись до блестящего козырька капитанской фуражки, Горский зашагал в сторону заставы.

Ефремов испуганно глядел ему вслед, комкая в руках деньги.

Капитан «Медузы» был неприятно удивлен, когда часовой по заставе предложил ему подождать, а сам вызвал дежурного. В пограничнике с красной повязкой на рукаве Горский узнал младшего сержанта Бегалина.

— Здравствуй, земляк!

Но Бегалин спросил официальным тоном:

— Вы к старшему лейтенанту? Тогда я вас провожу.

Пулатов встретил Горского на крыльце.

— Что за порядки? Привели словно под конвоем. Этак к тебе в другой раз и идти не захочешь.

— Граница, ака-джон.

Возвращаясь в поселок, Горский подсел в машину худощавого капитана с эмблемой связиста на полевых погонах. У ворот к автомобилю подошел Бородуля, попросил передать письмо сержанту Рощину.

— А что сам не зайдешь? — спросил капитан Бунин.

«Уж не его ли хозяйство?» — подумал Горский, имея в виду локаторные установки. Эта служба всерьез интересовала иностранную разведку.

Капитан оказался неразговорчивым — в преферанс давно не играет, на чашку чая завернуть не может.

— Ну как-нибудь в другой раз, — закончил разговор Горский.

Щ урясь от яркого солнца, Горский стоял на капитанском мостике. Грузовики с двухъярусными кузовами, словно пожарные машины, слепили красными бортами. Грузчики в рваных халатах с натугой ворочали тяжелые ящики.

Из-за облака медленно оседавшей пыли поднимался глинобитный Фирюзевар. Едва различимым пятном вдали возвышались горы.

Рядом с «Медузой», невосприимчивый к волнению реки, стоял дебаркадер. Горский решил, что погрузку продолжат без него, и с саквояжем поднялся на эту плавучую пристань. Вахтенный, бойкий парнишка лет девятнадцати, бегал по палубе в одних трусах. Он обрадовался гостю и, предложив принять душ, провел его на корму, распахнул дверь небольшой дощатой будки, над которой возвышался железный бак. Горский скрылся за дверью.

— A-а, хорошо! — услышал вскоре вахтенный его довольное пофыркивание.

Но Горский вовсе не стоял под душем. Вода стекала на палубу, а он достал портативный передатчик и, быстро настроившись на определенную волну, передал в эфир несколько условных сигналов. Потом не спеша вернулся на «Медузу» и стал внимательно наблюдать за погрузкой.

Между тем на советском берегу засекли неизвестный передатчик. Пеленгаторы точно указали направление: Фирюзевар. Начальник заставы майор Ярцев получил приказ: усилить наблюдение за чужим берегом.

Погода стояла переменчивая, непривычная в эту пору для Средней Азии. По небу зловещими тенями ползли тучи, сворачивались в кольца, набухали и, приобретя объемность, вдруг прорывались сильными ливнями.

Горский стоял на мостике, зябко поеживаясь. Бледное, исполосованное дождем утро осторожно приподнимало ночную завесу. Спустившись к себе в каюту, он некоторое время постоял у иллюминатора. Потом запер дверь, скинул реглан и включил радиоприемник. Сейчас из разведцентра должна была начаться передача для него.

Бородуля заступил на службу в четыре часа утра. Плащ, намокший, едва вышли на границу, с каждой минутой становился тяжелей.

Кони ступали осторожно. Бородуля завел их под укрытие, а сам с напарником выбрал место для наблюдения и залег в камышах, подальше от реки, чтобы лучше слышать.

Прежний Бородуля, конечно бы, возмутился, зачем высылать наряды в такую непогодь? Но сегодняшний знал, что высылать обязательно нужно, и старался не пропустить ни малейшего шороха.

Перед рассветом он услышал гудки и бой склянок. Вверх по течению шел буксирный пароход. Ефрейтор увидел его, уже стоя на вышке, где встречал утро.

Дождь стал тише. Бородуля подождал, когда «Медуза» поравняется с вышкой, и потянулся к телефонной трубке — сообщить на заставу о прохождении буксира.

Но трубка замерла у него в руке.

— Ты что-нибудь слышишь? — спросил он у своего напарника и, не дожидаясь ответа, стал поспешно докладывать:

— Товарищ дежурный, самолет!..

В ту ночь на боевое дежурство заступил сержант Рощин. Он сел в кресло, привычным движением включил питание. Засветились голубые глазки осциллографов, побежала по экрану развертка. Бледными пятнами проступили тучи. Рощин без труда определил, что дождевой фронт проходит полосой в сорок-пятьдесят километров и постепенно перемещается на запад.

Тучи не мешали вести наблюдение. Сержант видел даже, как медленно тащился поезд. Всегда в это время он отправлялся в путь и теперь долго не сойдет с экрана.

Погода была явно нелетная. Рейсовые самолеты, вероятно, отменят. Но там, за тучами, небо было чистое. Он видел это небо — глубокое, спокойное, словно доверившееся ему.

Под утро Рощин вдруг различил светящуюся черточку. Она появилась на экране неожиданно. Где-то над сопредельной с нашей границей территорией пролетал самолет. А развертка уже освещала другую часть экрана: там все было спокойно.

Но вот снова взволновавший Рощина светлячок. Теперь он выше, чем был минуту назад, и на несколько делений ближе к советской границе. Сержант быстро высчитал скорость и тотчас доложил о появлении неизвестного самолета на командный пункт.

— Продолжайте наблюдать! — приказал капитан Бунин, связываясь с контрольной станцией. Там тоже обнаружили самолет. Это был воздушный аппарат с большим размахом крыльев, очень скоростной.

Самолет покружил над советской территорией, особенно не удаляясь от границы, и через тринадцать минут вернулся за кордон.

Горский пил горячий чай с лимоном, помешивая его ложечкой. Напротив сидел Пулатов. Перед ним тоже стоял стакан с чаем, но старший лейтенант к нему не притрагивался.

Людмилу отвезли в родильный дом, и без нее в квартире было пусто.

Горский смотрел в окно. Тучи рассеивались. Ветер рвал их, и они, обессиленные и посеребренные солнцем, очищали небо.

На заставе все казалось спокойным. Между тем из недавнего радиосеанса с шефом Горский знал, что на рассвете границу должен был нарушить самолет-разведчик, пересечь ее на очень большой высоте. Горскому поручили узнать реакцию на этот полет. «Ищут коридор, где самолет не засекут», — догадался он.

Вот где пригодилось бы знакомство с капитаном Буниным. Ну что ж, придется пока обойтись без него…

Пулатов уставился в свой стакан с чаем и не обращал внимания на Горского. Капитан «Медузы» понимал, что мысленно его свояк сейчас в районном центре, с Людмилой. Однако, если удалось засечь самолет, Пулатов должен был знать.

— Капитан Бунин сегодня не появится здесь? — не найдя ничего другого, спросил Горский. — Предложил бы ему пульку расписать.

— Да ему сейчас не до пульки…

В канцелярии заставы Пулатов сказал Ярцеву:

— А своячок-то мой, оказывается, заядлый преферансист.

В это время раздался телефонный звонок. Начальник заставы внимательно выслушал чье-то сообщение.

— Послушай, да у тебя сын родился! Поздравляю от всего сердца!.. Ну что ты словно к полу прилип?.. Садись-ка в машину — и прямо в роддом!

«Медуза» обогнула дебаркадер и застопорила машины. Горский поручил штурману следить за погрузкой, а сам спустился на берег. Не спеша подошел к сложенным в штабеля ящикам, которые скоро должны были исчезнуть в трюмах его барж, и, словно проверяя их, завернул в проем между вторым и третьим рядами.

Никто не видел, как он достал портативный передатчик и настроился на нужную волну. Вскоре в разведцентре уже знали, что самолет обнаружен.

Опять пеленгаторы засекли неизвестную станцию, работавшую в течение полутора минут в Фирюзеваре.

После долгих раздумий полковник Заозерный отметил, что время ее выхода в эфир опять совпало с пребыванием «Медузы» в чужом порту.

«Странно, — промелькнула у него мысль, — при старом капитане таких фокусов не было».

Однако вскоре ему пришлось изменить свое мнение. «Медуза» шла вниз по течению, а неизвестный передатчик в Фирюзеваре приступил к очередному сеансу.

Спрятанный Горским, он сработал автоматически.

Новое задание

Майор Серебренников собрался на границу, когда позвонили из райкома. Созывалось внеочередное бюро. Как члена районного комитета партии, его пригласили на заседание. Поездку пришлось отложить.

Секретарь райкома доложил: положение создалось тревожное — из-за дождей хлопок будут пересевать. Не хватало также площадей для выращивания люцерны. При этом известии все повернулись в сторону Серебренникова, и он понял, в чем дело. На левом фланге отряда имелся большой участок нераспаханных полей.

«Договоримся», — пообещал майор, уверенный, что начальник отряда возражать не будет.

Заозерный действительно не возражал. Поэтому Серебренников решил несколько изменить маршрут, чтобы иметь возможность заехать к Ярцеву и лично передать разрешение полковника на посев люцерны в районе государственной границы.

Майор допоздна сидел в штабе, пока Нина Терентьевна не напомнила по телефону, что давно пора ужинать. Еще днем дежурный передал полученное на его адрес письмо.

Шумно ввалившегося в дом мужа Нина Терентьевна встретила вопросом:

— Нас переводят? Куда?

Он покачал головой и торжественно протянул ей почтовый конверт. Она пробежала глазами торопливо написанные строки. Старший сын Серебренникова сообщал, что в свой первый отпуск хочет приехать к отцу.

Нина Терентьевна улыбнулась. Серебренников напряженно следил за ней и облегченно вздохнул:

— Как же он вдруг решил?

— Значит, стал совсем взрослым, — сказала она, аккуратно складывая письмо.

В четыре часа тридцать минут Микаелян остановил «газик» у квартиры Серебренникова. Майор уже поджидал его.

На заставу приехали засветло. С тревожным видом Ярцев тут же доложил ему о случившемся.

Оказывается, локаторы только что вновь засекли неизвестный самолет. На этот раз он нарушил границу на участке соседней заставы, причем на более значительной высоте, и пролетел над советской территорией сто с лишним километров, прежде чем лечь на обратный курс.

Задание, которое теперь получил Горский, было более сложным. Намечалась переброска агента, и Горский должен был помочь ему найти пустынный квадрат в зоне действия локаторных установок. Вероятно, каким-то образом их намеревались вывести из строя.

Встреча с агентом назначалась в Фирюзеваре через неделю. Горский предупредил, что раньше не сможет — в Ташкенте созывалось совещание речников. Это известие также заинтересовало центр. Горскому предложили ликвидировать Василия Васильевича, сообщили пароль и место встречи с ним.

«Давно пора!» — мысленно согласился Горский. Поведение дамского мастера настораживало его еще до переезда на южную границу.

Старшина первой статьи Шарапов доложил Серебренникову:

— Мы, товарищ майор, задумали провести диспут: «Что значит жить по-коммунистически?» Вот хочу посоветоваться с вами. — И положил на стол проект объявления, где мелким почерком было написано: «Как ты думаешь: почему труд является необходимой потребностью человека? Кто ты: борец за коммунизм или обыватель? Каким будет завтрашний день нашего общества? Есть ли у тебя пережитки прошлого? Есть ли среди нас равнодушные люди? Свое мнение по этим вопросам ты можешь высказать на открытом диспуте в ленинской комнате».

— У меня одно замечание, — сказал Серебренников. — Надо провести диспут широко, привлечь к нему и молодежь из поселка. Поговори-ка ты с Истат Мирзобаевой.

«Медуза» пришла в Реги-Равон к вечеру и, прежде чем спуститься по реке, должна была взять дополнительный груз. Горскому это было на руку. Когда старший лейтенант Мансуров окончил таможенный досмотр, капитан предупредил вахтенного, что вернется на судно утром.

Рядом с поданными к причалу платформами Горский увидел автопогрузчик. Капот машины был задран, водитель копошился с карбюратором. Капитан «Медузы» подошел к нему и дернул за ногу.

— Привет!

Водитель повернулся к Горскому, и тот вдруг увидел, что перед ним совершенно незнакомый человек.

— Простите, — смешался он. — Я думал, что вы — Ефремов.

— Он теперь самосвалом командует.

— Вот как! — Горский стал прикидывать, какую это может принести выгоду.

Возле клуба на телеграфном столбе вспыхнула электрическая лампочка. От нее в разные стороны потянулись невесомые желтые полосы. О столб опиралась старая доска, приспособленная для объявлений.

Горский подошел ближе и стал читать:

«В нашем клубе состоится комсомольский диспут на тему: «Что значит жить по-коммунистически». Мы приглашаем тебя! Приготовься высказать свое мнение, а пока подумай над следующими вопросами…»

Читать дальше у него не хватило терпения.

— Фанатики, — усмехнулся он и даже покачал головой.

— А что вас, собственно, не устраивает? — раздался сзади настороженный голос.

Горский резко обернулся. Перед ним стояла Истат. Он уже знал, что девушка работает в поселковом Совете, и потому приветливо улыбнулся.

— Действительно, есть над чем задуматься. Вот я, например, борец за коммунизм или обыватель? Конечно, я — борец за коммунизм. Но, как и всякий моряк, люблю промочить горло. А так поступают лишь обыватели.

Истат тоже улыбнулась и произнесла:

— «Запрет вина — закон, считающийся с тем…»

Горский оторопело посмотрел на нее.

— Что вы сказали?

Она охотно повторила. Несомненно, это был пароль, и он ответил скороговоркой:

― «…кем пьется и когда, и много ли, и с кем».

— Это Омар Хайям, — сказала Истат.

— Верно, — совершенно сбитый с толку ее осведомленностью, ответил Горский. Он поспешно взял девушку за руку: — Идемте.

— Куда? — удивилась Истат, однако последовала за ним.

Вскоре Горский убедился, что теперь их никто не видит.

— Так я вас слушаю?

Она смотрела на него, не скрывая искреннего удивления, и Горский быстро понял, что это — чистейшая случайность. Девушка даже не могла догадываться о том, что стихи Омара Хайяма — пароль. С досадой он думал, как теперь выпутаться из глупейшего положения.

— А знаете, — горячо зашептал Горский, притягивая Истат к себе, — я вас люблю!

— Ну, это уж слишком!..

Она вырвалась из его рук, и спустя несколько секунд вдали мелькнуло ее платье.

Горский постарался взять себя в руки и, пока шел к заставе, успокоился. В чем его, собственно, могут обвинить? Легкий флирт. С кем не бывает?

Людмила была еще в роддоме, старший лейтенант Пулатов тоже отсутствовал. Горского встретил начальник заставы, предложил вместе поужинать. Капитан «Медузы» отказался.

— Помогли бы лучше добраться в райцентр.

— Охотно, — согласился Ярцев. — Сейчас туда поедет майор Серебренников.

Вскоре Горский уже сидел в политотдельском «газике». По дороге майор поделился с ним радостным известием:

— Вот старший сын приезжает, Юрик. Мы с ним давно не виделись. Боюсь даже, что не узнаю.

— А где он живет?

— В Свердловске. Только что пришла телеграмма: выехал в Ташкент поездом.

— А ведь я могу его встретить, — оживился Горский. — Мне как раз нужно ехать в Ташкент на совещание.

На том и договорились…

Елена, как всегда, обрадовалась мужу:

— Я страшно соскучилась!

Ему стало смешно. Ну кто поверит поселковому секретарю в случае огласки глупейшего инцидента? Горский любит свою жену, и никого больше. Это же всем известно.

Теперь нужно было лишь встретиться с Ефремовым. Вечером Горский вышел подышать свежим воздухом.

— Только, пожалуйста, недолго, — попросила жена.

«Наверное, спросит долг», — подумал Ефремов, когда Горский разыскал его. Свободных денег у него не было.

— Пройдемся немного.

Ефремов безвольно согласился.

— Значит, перешел на самосвал? А сколько будешь получать?

«Так и есть — долг!» — с тоской решил Ефремов. Но Горский и не думал спрашивать про деньги.

— Теперь ты ездишь на пристань, — продолжил он разговор. — Знаешь, мне ведь могут понадобиться твои услуги.

— Пожалуйста.

Горский заметил жестко:

— Да, брат, не просто вернуть свое честное имя. Я же помню, как тебя задержали пограничники.

— Я этого не говорил… — испуганно пролепетал Ефремов.

— А известно ли тебе, что тем самым ты разгласил государственную тайну?

Ефремову стало страшно. Горский наступал:

— Биография у тебя темная: сдался в плен и даже в таком лагере, как Дахау, уцелел.

…Его действительно должны были сжечь в крематории, и он до сих пор не понимал, какая случайность спасла его тогда от страшной гибели. Кажется, во время очередного отбора годных для работы узников он, со своими переломанными ребрами, ни на что уже больше не мог надеяться. Но был налет авиации. Ну да, конечно. Впервые за многие месяцы унижений и страха он увидел тогда печать обреченности на лицах фашистов. Заметая следы преступлений, бросили и его в теплушку, набитую полумертвыми телами истерзанных людей…

Ефремова бил озноб. Горский вдруг засмеялся.

— Да что ты в самом деле? Просто я хочу испытать твою дружбу…

До Ефремова с трудом доходил смысл его дальнейших слов. Домой он вернулся поздно, весь разбитый, и, ни с кем не разговаривая, лег сразу в постель.

Жена заметила, что с ним творится что-то неладное. Утром выбрала время:

— Что случилось?

На протяжении всей их совместной жизни хозяйкой в доме была она. К мужу Надежда относилась покровительственно, и он делал все, что она требовала.

На сей раз, однако, ей с трудом удалось его расшевелить. Измученный бессонной ночью, вначале Ефремов упрямо молчал. Она не отступалась и в конце концов добилась своего.

Лицо ее багровело с каждым его словом. Когда он замолчал, женщина потребовала, чтобы муж немедленно сообщил об этом пограничникам. До сих пор она ничего не имела против Горского. Правда, была удивлена упорным стремлением капитана «Медузы» завязать дружбу с Ефремовым.

Ефремов не знал, что и делать.

— Но, может быть, я действительно виноват?

— В чем? — закричала она. — В чем твоя вина? Кто это дал Горскому право так разговаривать с тобой? И чего ты болтал? A-а, пили вместе? А зачем он тебя спаивал?..

— Потом я потерял деньги, — сознался Ефремов, стараясь избежать ее пронзительного взгляда. И добавил, что взял у Горского взаймы крупную сумму.

— Ну вот что, — укрепилась она в своем решении, — немедленно иди к пограничникам.

По дороге на заставу ему встретился начальник КПП. Ефремов догадывался, что Мансуров был одним из тех, кто меньше всех расположен к нему. И вдруг именно этому старшему лейтенанту решил он поведать свои тревоги…

Кто же в таком случае Горский? Сдерживая данное Максиму Максимовичу слово, Мансуров всегда сам возглавлял досмотровую группу. К Горскому нельзя было придраться: он охотно предъявлял документы, и никаких нарушений на его судне не обнаруживалось. Хотя, впрочем… «Вы всегда так тщательно проверяете документы?» — это спрашивал Горский в самый первый раз, когда приплыл на «Медузе».

Горский остановился в гостинице «Ташкент». Номер был двухместный, но капитан «Медузы» занял его полностью, рассчитывая на сына Серебренникова.

Они встретились на перроне вокзала. Белобрысый паренек удивленно посмотрел на незнакомого человека в морской форме.

— Здравствуй, Юра. Владимир Михайлович просил тебя встретить.

У Горского были дела. Он предложил юноше отдохнуть в номере, а сам поехал на совещание. Вечером они были в кинотеатре, на ужин ели шашлык, и, полный впечатлений, юноша уснул, едва коснувшись подушки.

На следующий день Горский опять оставил его одного, а вечером пообещал сводить в театр. Юрий, как договорились, в седьмом часу вернулся в гостиницу после долгой прогулки по городу. Дежурная по этажу подала ему вместе с ключом от номера конверт. В нем оказалась короткая записка и билет в театр. Сам Горский задерживался.

Юный Серебренников огорчился, что придется идти одному, решил не терять времени зря и, отдав обратно ключ, стал спускаться по широкой лестнице.

Было уже темно, когда капитан «Медузы» остановил такси на улице Навои. У Центрального телеграфа к нему приблизился высокий седой мужчина, в котором Горский не сразу признал Василия Васильевича.

Они долго меняли транспорт, пока не очутились в глухом районе Ташкента. Горский быстро оценил обстановку. Лучше всего было завести Василия Васильевича в ближайший лесок. Но старый парикмахер затащил его в шашлычную. Они сели в дальнем углу.

Василий Васильевич заговорил первым:

— Чем скорее вы перебросите меня за границу, тем лучше.

«Вот какую ему подкинули версию!» — догадался Горский. Сейчас они выйдут на улицу — и все будет кончено.

— Думаю, что нам лучше встретиться в Захмат-али…

Горскому было лень возражать. Да и какое это имело значение, если Василию Васильевичу оставалось жить считанные минуты.

— Буду ждать в городском саду справа от входа, — сказал между тем парикмахер.

Они рассчитались. Перед шашлычной тускло горел фонарь. Кто-то подошел к ним, спросил спички. Горский протянул коробок. Он был спокоен.

— Пройдемся.

Василий Васильевич согласился.

«Вот и все!» — подумал Горский. Но из-за угла вынырнуло такси, и он отступил в темноту, чтобы не встречаться с лишними свидетелями.

Василий Васильевич вдруг сел в такси, и машина сразу рванулась с места.

До встречи с Буйволом дамский парикмахер чувствовал себя в безопасности. Он старательно поработал над своей внешностью и затаился. Однако вскоре его услуги снова понадобились. Василий Васильевич горячо взялся за дело. В центре были довольны: сведения, которые он собирал, представляли интерес для иностранной разведки. Но в Ленинабаде старый парикмахер снова почувствовал, что по его следу идут. Сразу он надломился, запаниковал. Самое разумное было выйти из игры.

Он сообщил об этом своим шефам. И вот снова Горский…

У Василия Васильевича были сложные отношения с Буйволом. Вначале он хотел убрать его со своего пути, но затем решил использовать в качестве телохранителя. Знал, как поладить с Буйволом, одного не учел — тот потянет за собой дружков. Они прибыли с ним в Захмат-али, и Василий Васильевич узнал об этом слишком поздно.

«Что же, — моментально отреагировал он, — мальчишек можно бросить пограничникам, если те нападут на след».

Захмат-али, небольшой городок близ границы, встретил приезжих по-разному. Василия Васильевича заставил еще больше насторожиться. Вдруг именно здесь, в нескольких шагах от цели, настигнет возмездие?

Буйвол оставался равнодушным. Многое повидал он на своем веку — ничем его уже не испугать, не удивить.

Зуб был уверен, что приехали в Захмат-али поживиться, и приуныл, когда красть категорически запретили.

Том давно уже не пополнял общую казну, и вряд ли это можно было объяснить только невезением. Скрытный по натуре, он еще больше ушел в себя. Лишь глаза выдавали возбуждение, а когда засыпал, на лице появлялась непонятная его компаньонам улыбка.

Они не знали о новых друзьях Тома, о колхозном бригадире, которому Том недавно написал первое в своей жизни письмо. В этом письме было всего несколько слов:

«Здравствуй, дорогой товарищ! Пишет известный вам Том. Живу ничего, но хочу, чтобы вы меня не забывали…»

Письмо было нескладное, и Том чувствовал это. Однако он старательно вывел адрес и, не раздумывая, бросил конверт в почтовый ящик. Он не знал, когда снова увидит своих друзей из того таджикского колхоза, где его приняли как родного, но хотел верить, что обязательно увидит.

Все чаще он думал теперь о том, как избавиться от ненавистной компании. С этой мыслью он и приехал в Захмат-али.

Старшина Пологалов легко разыскал Шарапова. Командир катера забрался в кубрик и сладко посапывал после бессонной ночи. Пологалов в нерешительности остановился: будить или не будить? Наконец дотронулся до мускулистой руки приятеля. Шарапов сразу открыл глаза.

Пологалов сообщил о просьбе Истат. Собственно, это была не просьба, а требование: «Передайте Вахиду, чтобы немедленно был у меня». Сон сняло как рукой. Шарапов совсем было уже отчаялся найти дорогу к ее сердцу.

Истат ждала его дома.

— Ты правда любишь меня? — Он кивнул. — Тогда посоветуй…

Шарапов послушно опустился на стул рядом с ней.

Девушка тряхнула косами.

— Завтра в клубе молодежный вечер. Вот я и скажу: поступать так нечестно. А рассуждать подобным образом может только обыватель. С такими пережитками не пустят в коммунизм!

Шарапов подумал, что все это относится к нему.

— Я просто скажу, что он подлец… — продолжала Истат.

— Кто — он? — окончательно сбитый с толку, спросил Вахид.

— Горский!.. — Она выложила все. Как быть? Рассказать об этом безобразном случае на диспуте или Шарапов сам поговорит с ним?

Командир катера растерялся, не знал, что ответить.

Девушка отвернулась и теперь стояла у открытого окна.

— Стойте, стойте! — вдруг закричала она. За окном заскрипели тормоза. В дом вошел Серебренников.

— Здравия желаю, товарищ майор!

— Сиди, сиди. — Серебренников переводил серые, немигающие глаза с Истат на Шарапова, стараясь догадаться, что между ними могло произойти. Вскоре он был уже в курсе дела.

— Что же это были за стихи? — поинтересовался Серебренников.

Истат продекламировала начало стихотворения.

Майор сразу насторожился:

— А дальше? Как поступил Горский?

— Он сам продолжил стихотворение.

Память у Серебренникова сработала безотказно. Именно эти строки Омара Хайяма враги собирались использовать для пароля.

— Разрешите курить? — Начальник КПП заметно волновался. Только что Серебренников спросил у него:

— Какого вы мнения о капитане «Медузы»?

Мансуров не знал, что и ответить. Майор в двух словах пересказал свой разговор с Истат Мирзобаевой. В свою очередь, Мансуров поведал о заявлении Ефремова. Обо всем немедленно поставили в известность начальника отряда.

Полковник Заозерный внимательно выслушал скупую информацию. Несколько минут назад ему стало известно о встрече Горского с агентом иностранной разведки. Как видно, капитан Харламов тоже не терял времени зря.

Граница рядом

Ташкент проводил черными, бесплодными тучами. Самолет забирался все выше. Чуть приоткрытые створки мотора подрагивали, словно жабры гигантской рыбы.

Когда тучи рассеялись, Юрий увидел песчаные холмы. Они вздымались, как океанские волны, и не было этому безбрежному желтому океану ни конца, ни края.

В Захмат-али прибыли к вечеру. Горский оставил юношу в чайхане, а сам пошел справляться насчет машины.

На самом деле он торопился в городской сад. На одной из скамей его уже поджидал Василий Васильевич. Горский замедлил шаги — тот пришел на свидание не один. Рядом сидел Буйвол.

Теперь ему предстояло избавиться от того и другого.

— А не отметить ли нам знакомство? — предложил Буйвол.

Они вышли из сада, и Василий Васильевич повел к той самой чайхане, где Горского дожидался Юрий.

— Только не сюда, — предложил Горский.

— Анатолий Сергеевич! — К Горскому навстречу бежал юный Серебренников. Капитан «Медузы» крепко выругался про себя.

— А я думал: куда это вы пропали? — улыбался юноша. — Попросил чайханщика приглядеть за чемоданом и пошел вас искать… Здравствуйте, — спохватился он, заметив, что Горский не один.

— Здравствуй, детка! — мягко ответил Буйвол.

Горский резко вмешался:

— Иди, Юра, в чайхану! — А сам подумал: «Неужели теперь и с сыном Серебренникова придется разбираться?» Но он все-таки еще на что-то надеялся.

В чайхане Горского ожидал новый сюрприз. Зуб и Том сразу узнали его, насторожились. Теперь все они сидели за одним столиком. Василий Васильевич не хотел при постороннем ссориться с Горским в такой ответственный момент и притворился несведущим:

— Так вы капитан?

— Как видите…

Том сидел рядом с Юрием. Вначале решил, что это сын моряка, но они были совсем не похожи, и он усомнился. Однако спросил тихо, пользуясь тем, что остальные не обращали на них внимания:

— Отец?

— Нет, — невольно поддаваясь его таинственному тону, также тихо ответил Юрий. — У меня отец майор-пограничник.

Том вдруг решил, что паренька хотят обработать.

«А я не позволю!» — эта мысль ему страшно понравилась. После такого доброго дела он сможет смело посмотреть в глаза людям.

Горский между тем тоже разыграл полное неведение:

— А вы, случаем, не геологи?

— Отгадали, — сразу согласился Василий Васильевич.

Они просидели в чайхане до темноты. Юрий все чаще поглядывал на часы:

— Скоро поедем, Анатолий Сергеевич?

— Да вот геологи, люди бывалые, говорят, что машины пойдут в Реги-Равон не раньше девяти часов вечера.

«Геологи! — усмехнулся Том. — А что это еще за Реги-Равон?»

Наконец Горский сказал:

— Бери свой чемодан, Юра.

Стебеньков был хорошим шофером, и ему часто доверяли возить грузы на границу. В десятом часу вечера он загрузился и, уже выезжая на шоссе, обогнал старенькую полуторку.

— Стой! — крикнул водитель в косоворотке. Но Стебеньков был так занят своими мыслями о блондинке из диспетчерской, что не обратил на него внимания.

Неожиданно впереди выросла фигура человека с поднятой рукой. Стебеньков затормозил.

— Не в Реги-Равон случайно? — спросил капитан в форме речника. — Довезешь?

Вместо ответа Стебеньков распахнул дверцу кабины.

— Садитесь, ребята! — крикнул кому-то капитан.

Шофер удивился: из придорожного кустарника высыпали люди. Но капитан успокоил:

— Это геологи. Все документы у них в порядке, — и посадил белобрысого паренька в кабину.

Стебеньков неохотно тронул машину с места. Хотя бы капитан сел с ним, а то ведь этому желторотому даже о своих сердечных делах не расскажешь.

Горский между тем все еще искал способ выпутаться из положения, которое становилось критическим. Он видел, что следом идет машина — не приближаясь и не отставая. Эта машина раздражала, и он был не прочь от нее избавиться.

Предчувствия не обманули Горского. Всю дорогу от Ташкента он и Василий Васильевич были под наблюде нием. Капитану Харламову был известен каждый шаг дамского мастера с той самой минуты, когда он опознал его в Ленинабаде. И возле шашлычной на окраине Ташкента у Горского спросил спички офицер госбезопасности.

Чекистам были известны уже и Буйвол, и Зуб с Томом. Мог еще кто-нибудь присоединиться к этой компании. Вот почему задержание решили произвести в самый последний момент. А то, что Горский ведет их к границе, не вызывало сомнений.

Беспокоились за судьбу сына Серебренникова. Если бы Стебеньков не обогнал грузовик, за рулем которого сидел человек в косоворотке, все было бы гораздо проще.

В это время Том представил себе, как удивится колхозный бригадир, когда он постучит в дверь его дома. Том начнет новую жизнь. Только вот поможет Юрке, симпатичному сыну майора. Интересно, а его, Тома, отец кем был: солдатом или офицером?

И вдруг Том оцепенел. Юрка говорил, что едет к отцу. Значит, они сейчас направляются к границе! Зачем?

Машину стало трясти, как только она свернула с шоссе на старую дорогу. Горский напрягся. Если следовавшая за ними полуторка тоже свернет… Но у той был свой маршрут.

В поселке Новабад Горский заметил чайхану, где еще горел свет. Решительно ударил по кабине ребром ладони.

— Я сейчас раздобуду кое-чего, — предложил он, — а то становится холодновато.

Буйвол решил оказать содействие:

— В таком деле без меня не обойтись. Слышь, Семен Петрович, пойдем.

Зубу тоже понравилось это предложение.

— А ты, Том? — спросил Буйвол.

— Я не хочу.

— Пошли-пошли, детка. — Буйвол стал очень подозрителен.

Том замешкался у кабины. Стебеньков почувствовал, что парень хочет сообщить ему что-то важное.

— Как отойдем подальше — ты гони машину!

Что-то волевое, обязательное было в словах незнакомого паренька. Стебеньков хорошо понимал, что рядом граница. Вся эта история — с того самого момента, как неизвестный ему капитан остановил его ЗИЛ, — не слишком нравилась Стебенькову. Он включил зажигание.

Поживиться ничем не удалось. Все пятеро остановились, не доходя до чинары, где покачивалась электрическая лампочка, — услышали фырчание отъезжавшей машины.

Василий Васильевич и Горский переглянулись. Ночь была темная, и вначале все подумали, что ошиблись.

Но грузовика уже не было.

— Может, они отъехали подальше? — неуверенно высказал предположение Василий Васильевич.

— Посмотрим! — Буйвол побежал искать, схватив Тома за руку.

Дорога свернула. За высокими дувалами надрывались сторожевые псы. Том перестал сопротивляться, и Буйвол слегка отпустил его руку.

«Сейчас вырвусь, — подумал Том, — убегу!»

Дувалы вдруг оборвались, уступив место хлопковому полю. Лай становился все глуше.

«Пора!» — решил Том и, резко присев, ударил Буйвола в живот. Почувствовав, что рука освободилась, пустился бежать, но подоспевший Горский подставил ему ногу. Том хотел вскочить. Кто-то навалился на него, прижал лицом к земле. Парень почувствовал, что задыхается. Попытался вырваться — не удалось, закричал — голоса не было.

Ему стало страшно. Он сделал невероятное усилие, повернулся на бок. Рядом увидел тяжелую ногу Буйвола.

Полузадохнувшийся, обессиленный Том жадно глотал воздух. Встать он не мог, кто-то продолжал сидеть на ногах, выворачивая руку.

— Где машина? — спросил Буйвол. — Что ты наболтал шоферу?

— Ничего я не говорил!

— Врешь, детка. — Том уловил в спокойном на этот раз голосе Буйвола зловещие нотки. — Ты почему хотел убежать?

Кто-то сильно ударил сапогом в лицо. Том застонал и сделал последнюю попытку вырваться. Не удалось.

Тогда вся боль неудачно сложившейся жизни, одиночества, смертельной тоски по хорошему, честному вдруг прорвалась наружу. Том зашептал слипшимися, окровавленными губами:

— Гады вы все… ползучие! — и, с трудом приподняв отяжелевшую голову, плюнул на Буйвола.

— Кончай! — раздался скрипучий голос капитана «Медузы». Кто-то сильней навалился на ноги. Том хотел закричать, но жесткая ладонь Буйвола сдавила ему рот, так резко запрокинула подбородок, что затрещали шейные позвонки.

Разжимая руки, Буйвол заметил глухо:

— Готов!

— Подальше его, в хлопок! — распорядился Горский, подхватывая обмякшее тело.

В двадцать три часа десять минут заставу подняли в ружье. Майор Ярцев с группой пограничников выехал по тревоге в Новабад. Здесь его поджидал человек в косоворотке. Это был капитан Харламов.

— Мы немного не рассчитали, — сказал он.

Вслед за майором выскочил невысокий крепыш, заменивший проводника службы собак Ковалдина.

— Пускайте овчарку по следу! — распорядился начальник заставы. Амур сразу потянул в хлопковое поле. Когда обнаружили труп, Ярцев догадался, что убит юноша, предупредивший Стебенькова об опасности.

— Вперед!

Амур снова вывел пограничников на шоссе.

Карта вновь легла на стол полковника Заозерного. Начальник отряда знал: граница плотно закрыта, район, где скрывался враг, блокирован. Теперь нужно было сжимать кольцо.

— Итак, товарищи офицеры, мое решение. — На мгновение задержал взгляд на майоре Серебренникове. Держится молодцом, а ведь только что его сын подвергался смертельной опасности.

Зазвонил телефон. Генерал предупредил, что, если не управятся до рассвета, утром вышлет самолет.

Затем поступило сообщение от майора Ярцева. Бандитам удалось сбить овчарку со следа. Возникло предположение, что они направлялись в сторону районного центра, но могли выйти и на окружную дорогу.

Ярцева сменил у аппарата старший лейтенант Пулатов.

— Катер патрулирует? — спросил полковник. — И вышлите наряд на окружную.

Вдруг Заозерный поинтересовался:

— Как чувствуете себя, Пулатов?

— Мне бы его, товарищ полковник, своими руками!..

— Ну-ну, не горячитесь. — Начальник отряда прекрасно понимал, что творится сейчас в душе молодого офицера.

Серебренников по просьбе Заозерного связался с райкомом, попросил поднять на ноги активистов, а сам срочно отправился на заставу Ярцева, где назревали основные события.

Стебеньков охотно предоставил свой автомобиль в распоряжение пограничников. Рядом с ним в кабине сидел старшина Пологалов, в кузове устроился младший сержант Бегалин.

Спустя некоторое время подъехали к полевому стану. Под навесом спали колхозники. Напротив, через дорогу, возвышалась насосная станция, чуть в стороне — заброшенный домик геологов. Пологалов удивился, заметив рядом людей. Он знал, что вот уже несколько дней изыскательские работы велись в другом месте.

— Остановитесь! — приказал старшина Стебенькову. — Мотор не выключать.

Пологалов открыл дверцу кабины и окликнул Бегалина. Четверо возле домика продолжали спокойно сидеть.

«Стоит ли терять время?» — подумал старшина, издали вглядываясь в их лица. Один закрылся рукой.

«Горский!» — узнал старшина, инстинктивно отклоняясь в сторону. В тот же миг прозвучал выстрел, обожгло руку. Другим выстрелом сбило фуражку с Бегалина. Звякнули фары, и стало темно.

Старшина сделал несколько выстрелов наугад. Бегалин подполз к нему.

— Ракету! — приказал Пологалов.

Сзади хлопнула дверца кабины. Старшина заметил, как за машину метнулись тени, а возле себя увидел Стебенькова.

— Вы зачем здесь?

— Ранены, товарищ старшина? — встревоженно спросил Стебеньков. — Сейчас помогу.

— Назад, в машину! — приказал старшина. Но было уже поздно. Он разрядил всю обойму вслед сорвавшейся с места машине. Рука отяжелела, не слушалась.

Машина скрылась.

К пограничникам бежали разбуженные выстрелами колхозники…

Буйвол и Василий Васильевич, еще не веря в спасение, лежали на полу кузова. Когда выстрелы прекратились, Буйвол поднял голову.

— Зуб! — окликнул он.

Зуба в кузове не было. Заглянул в кабину: за рулем — Горский, рядом никого.

— Влип наш Зуб.

— Для того и брали, — усмехнулся Василий Васильевич. Опасность придала ему силы.

Зуб, подгоняемый страхом, обогнул полевой стан. На небольшой площадке паслись кони. Плохо соображая, он вскочил на одного из них, ударил в бока каблуками. Конь понес. Зуб едва успел ухватиться за гриву.

«Пусть несет! — обрадовался он. — Лишь бы подальше отсюда!»

Но конь неожиданно встал. Не удержавшись, седок перелетел через голову и сразу вскочил. Кругом темно. Так ведь это конюшня!.. Кто-то снаружи запер ворота.

— Здесь он! — сказали Ярцеву, едва «газик» остановился. — Вижу, понимаете, скачет. А кто скачет?.. Слышал выстрелы.

Перед пограничниками стоял старый колхозник в стеганом халате, неловко переминался с ноги на ногу.

— Пожалуйста, отойдите в сторону, — попросил начальник заставы.

Медленно раздвинулись ворота. За чинарой, метрах в двадцати от входа в конюшню, притаился вожатый с Амуром.

Из конюшни неуверенно вышел человек.

— Руки вверх!

Зуб послушно выполнил приказание — он готов на все, лишь бы облегчить свою участь.

— Я все скажу… Все! — запричитал заискивающим, визгливым голосом.

Тогда жили в старом доме на углу Обсерваторской и Дровяной. Кривая лестница вела в душную, тесную мансарду. Дверь упиралась в сундук и отворялась только наполовину. Отец лежал на кушетке возле обклеенного бумагой окошка и тяжело дышал.

Пятилетнему Володе было страшно. Он затаился в полутемной комнате. Мать сидела у постели больного. Ждали доктора. Отец мучился, и мальчик сказал матери: «А ты подведи часы, чтобы доктор скорее пришел». На другой день отец умер…

Странно, почему же вдруг перед встречей с сыном вспомнился этот невеселый эпизод из далекого детства?

В первый раз за все время службы Серебренников торопил Микаеляна.

На заставе Серебренников глазами поискал сына. В помещении надрывался телефон, Пулатов то и дело переспрашивал кого-то, передавал приказания.

Майор испытующе взглянул на него. Пулатов подошел к макету участка:

— Вот здесь обстрелян автоинспектор!

Судя по всему, Горский вел свою группу в Оленью балку. Экипаж катера был предупрежден.

Серебренников понимал: отсюда до нее всего ближе.

— Тревожных в машину! — приказал он.

— Бородуля! — услышал Серебренников среди фамилий пограничников. Это хорошо — давно пора проверить ефрейтора в настоящем деле.

Сто двадцать секунд на сборы. Всего две минуты было у него для свидания с сыном. Майор быстро прошел в ленинскую комнату.

— Юрик! — сжал сына в крепких объятиях, потом оттолкнул и рассмеялся. — Вот ты какой! Молодец, что приехал. — Серебренников хотел еще что-то сказать, но время неумолимо отсчитывало секунды. — Ты подожди здесь, я скоро. — Он посмотрел на сына таким долгим взглядом, словно хотел запомнить навсегда.

Луна светила так ярко, что хоть фары гаси. На повороте — заметные следы от ЗИЛа.

Микаелян переключил скорость — дорога раздваивалась. Пограничный наряд во главе с Бородулей сошел, чтобы взять перекресток под наблюдение. Не исключено, что Горский мог вернуться сюда кружным путем.

«Как знать, — подумал майор. — Может быть, именно сейчас наступит та минута в жизни Бородули, когда проверяется самое главное — любовь к Родине, верность присяге…»

Горский выскочил из машины и моментально скрылся в камышовых зарослях. Это произошло так неожиданно, что Василий Васильевич и Буйвол потеряли его из виду. Полезли сквозь камыши, ориентируясь на едва слышное впереди похрустывание стеблей под ногами капитана «Медузы», стараясь не отставать.

Неожиданно хруст впереди прекратился.

«Неужели ушел?» — забыв об осторожности, Василий Васильевич ринулся вперед.

— Лежать! — Старый парикмахер узнал голос Горского. Камыши в этом месте поредели, до реки подать рукой. — Смотрите!

Василий Васильевич увидел приближавшийся к берегу пограничный катер. Прожектор сигналил: точка-тире, точка-тире… Заметили!

Все трое, не сговариваясь, поползли назад.

Снова ЗИЛ бежал по залитой лунным светом дороге.

Пограничники сидели в засаде. Над Бородулей повисло бездонное, черное небо. Но звезды теперь — его союзники. Хорошо, что они есть.

На окружной дороге появился грузовик с выключенными фарами.

— Без моей команды не стрелять! — Бородуля прижал щеку к карабину.

Сто метров до пограничного наряда, пятьдесят, тридцать… Бородуля сделал предупредительный выстрел.

Неизвестный шофер лишь увеличил скорость, пули взрыли песок рядом с ефрейтором.

— Огонь! — Бородуля метил в баллоны. Словно подстреленный зверь, автомобиль из последних сил свернул к пастбищам.

В это время наряд увидел другую машину, с зажженными фарами. Бородуля ракетой показал направление, и «газик» резко взял влево. Впереди расплющенный, неровный след от баллонов.

«Молодец, Бородуля!» — успел подумать Серебренников.

Барханы отступили. Микаелян, не сбавляя скорости, сделал крутой разворот. Впереди — кошара, пустая в это время года, за ней дорога раздваивается и уходит в горы.

— Стой! — неожиданно приказал майор. Брошенная Горским машина проломила дувал.

Из развалин хлопнул одиночный выстрел — осколками разлетевшегося ветрового стекла сильно поранило лицо шофера. «Очки! — запоздало подумал Микаелян. — Почему я не надел очки?»

Серебренников выскочил из «газика» и укрылся за передним колесом. Пальцы плотно обхватили пистолет. Как всегда в минуты опасности, почувствовал себя удивительно спокойным.

Горский, безусловно, попытается завладеть машиной — иначе ему не уйти. Так и есть. Из развалин стал осторожно выбираться человек. Серебренников выстрелил в него, почти не целясь.

С другой стороны тоже подозрительное движение. Серебренников быстро обернулся.

— Отвоевался, майор! — на него смотрели ненавидящие глаза капитана «Медузы».

Серебренников не успел снова вскинуть пистолет. Горский выстрелил почти в упор и тут же скрылся за машиной.

Майор прижал руки к груди, будто это могло остановить кровь. Решение пришло молниеносно — притвориться убитым. Пусть Горский расстанется со своим укрытием, появится хоть на мгновение — больше не нужно…

Серебренников упал навзничь, рука с пистолетом откинулась в сторону. Горский увидел залитого кровью майора. Готов! Он высунулся из-за колеса, и сразу его ослепил выстрел…

С невероятным усилием Серебренников подполз к Горскому. Дышит! Майор хотел подняться, но силы окончательно оставили его. Мелькнула лишь мысль, что кладут его на ту самую кушетку возле обклеенного окошка, где когда-то умирал отец. «Не хочу, не хочу!»

И чей-то голос: «Скорее доктора!..»

…Серебренников с трудом открыл глаза. Над ним склонился полковник Заозерный.

Рассвет наступил рано. Это Серебренников знал. У него разламывалась от боли голова.

— Лежите! — повторял кто-то рядом. — Вам нельзя двигаться.

Тогда он понял, что летит в самолете. В том самом, который обещал прислать генерал.

— Кислород! — где-то очень далеко раздался голос. Он снова пришел в чувство. Пахло резиной.

— Уберите эту калошу! — попросил майор. И опять забытье…

Прямо из госпиталя Заозерный позвонил в отряд:

— Перебита ключица и правое верхнее ребро. Задеты легкие. Потерял много крови. Нине Терентьевне пока ничего не сообщайте…

Почему так медленно тянется время?..

Наконец кто-то вышел из операционной. Невысокий, плотный мужчина. Расстегнул и снова застегнул пуговицы на больничном халате.

Профессор! Тот, кто оперировал Серебренникова. Он с усталым видом остановился у окна. И вдруг зажмурился от яркого солнца, улыбнулся.

Заозерный облегченно вздохнул.

«Медуза» стояла под погрузкой в Фирюзеваре. Все здесь шло своим чередом. Подъезжали к причалу краснобокие грузовики, неторопливо поводил носом башенный кран. Огненными вспышками стреляли иллюминаторы врезавшегося в песчаную отмель дебаркадера, их отражение подхватывала река.

За штабелями ящиков на причале притаилась легковая машина. Раньше она здесь никогда не появлялась, а в порт пришла ночью.

В ее багажнике спрятан саквояж с небольшими металлическими коробками — генераторами помех. Настроенные на разные частоты, они предназначались для вывода из строя локаторных установок на советской территории.

Рядом с автомобилем стоял мужчина с анемичным лицом. В кармане его куртки лежал паспорт с золотым тиснением на бордовом переплете. Никто к нему не подходил, и человек выглядел хмурым.

Потом он услышал густой бас «Медузы» — буксир спускался по реке. Откуда-то на полном ходу выскочил пограничный катер.

Ночью неизвестный покинет Фирюзевар. Он еще попытается перейти границу. Но где и когда?..

Вместо эпилога

«Признаю себя виновным в том, что летел над советской территорией и над заданными пунктами по маршруту полета включал и выключал соответствующие рычаги специальной аппаратуры, установленной на борту самолета. Как я считаю, это делалось для того, чтобы получить разведывательные сведения о Советском Союзе».

Это — признание американского летчика-шпиона Фрэнсиса Гарри Пауэрса. Пилотируемый им самолет 1 мая 1960 года в 5 часов 36 минут по московскому времени вторгся в пределы нашей страны. Когда стал очевидным характер намерений самолета, он был уничтожен советскими ракетчиками.

В ночь на Первое мая службу несли лучшие пограничники части, комсомольцы Георгий Курмачев и Нуминджан Хамдамов. Конечно, старший сержант Курмачев в то время еще не знал, что воздушный пират, о котором он первым сообщил на заставу, взял курс на его родной город и будет сбит под Свердловском.

В предпразничную ночь на боевое дежурство заступили также локаторщики ефрейтор Геннадий Лысов и рядовой Геннадий Старцов, лучшие операторы подразделения офицера Василия Илларионовича Кулагина.

Указом Президиума Верховного Совета СССР все они были награждены боевыми орденами и медалями.

Орден Красной Звезды, пятый по счету, был вручен и майору Серебренникову, отличившемуся при охране Государственной границы СССР. Потом у него открылись старые раны, и спасти этого мужественного человека не удалось.

…Сменяются годы и поколения, но наша граница всегда бодрствует, всегда неприступна. И сейчас, когда еще далеко не все спокойно на голубой планете, автор решил вернуться к истории, чтобы напомнить сегодняшней молодежи, как важно знать и беречь славные традиции защитников священных рубежей нашей великой Родины.

ЯБЛОКО ПО КРУГУ

Повесть

Южнее Душанбе

Дело казалось безнадежным. В середине октября на территории колхоза «Ватан» Бустонабадского района был обнаружен разложившийся труп мужчины с разбитой головой и затянутым на шее ремнем. Он лежал в развалинах давно заброшенной кибитки. Старики рассказывали, что ее покинул бакенщик в тот самый год, когда его единственного сына утащил под воду сом-великан. Ходили и другие легенды. Так или иначе, но кибитка много лет пустовала, и место это, пользовавшееся дурной славой, старались обходить.

От центральной усадьбы колхоза в сторону развалин тянулось хлопковое поле. Оно незаметно переходило в обмелевшую протоку, за которой когда-то и жил бакенщик.

Как обычно, осенью на помощь хлопкоробам прибыли студенты. Двое из них, парень и девушка, искали уединения и незаметно пересекли протоку.

Так был обнаружен труп. После тщательного осмотра места происшествия в распоряжении следственных органов оказалось немногое: довольно хорошо сохранившаяся одежда и топор без особых примет, на обухе которого сохранились следы человеческой крови.

Никаких документов в карманах убитого не оказалось. Первоначальными следственными действиями удалось установить лишь то, что это не местный житель.

Судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что мужчину сначала оглушили твердым предметом по голове, а затем удавили ремнем от брюк.

По республике заявлений об исчезновении человека, похожего на убитого, не поступало. Проверка в Министерстве внутренних дел СССР также пока ни к чему не привела.

Седьмого ноября выпал снег. Это было трудным испитанием для хлопкоробов. Вновь были мобилизованы на подмогу студенческие отряды. Колонны автобусов с зажженными фарами потянулись в долину.

Капитан Рахимбаев смотрел на пустынные, унылые поля, и незнакомое, смутное чувство поднималось в груди. Еще вчера вечером он меньше всего мог предположить, что утром ему придется трястись в набитом автобусе, прижимая к груди массивный портфель из желтой кожи.

Полковник Дианинов вызвал его, приказал собираться в дорогу. Рахимбаев в те дни занимался делом о краже из магазина горпищеторга. Когда стало известно, что студенты вновь собираются на хлопок, Дианинов распорядился передать дело о краже майору Колчину.

— А вы заодно подышите там свежим воздухом, — закончил он разговор. — Тоже мне рак-отшельник! В вашем возрасте не иметь семью — преступление.

Рахимбаев промолчал. Он ведь не виноват, что в свои тридцать лет не встретил близкого для себя человека. Значит, не судьба.

Полковник посмотрел на плотно сжатые, упрямые губы капитана и совсем другим тоном добавил:

— Может, эта поездка хоть что-нибудь прояснит в связи с убийством в колхозе «Ватан». Да, вот возьмите с собой, пригодится. — Дианинов протянул Рахимбаеву министерский портфель с замысловатой застежкой…

Автобус резко затормозил. Чья-то раскладушка, пристроенная в проходе между сиденьями, угодила Рахимбаеву в бок. Он недовольно сдвинул густые черные брови.

— Извините, — смутилась худенькая девушка в телогрейке с чужого плеча, доверчиво глядя на него бирюзовыми глазами. — Пожалуйста, извините.

— Давай сюда свою раскладушку, Ниночка, — сказал кто-то из студентов.

«Вот женюсь на ней, — неожиданно подумал капитан, — и доложу полковнику, что мое семейное положение приведено в соответствие с уставными требованиями жизни».

Хмурое утро неприветливо встретило студентов, раскисшая земля хлюпала под ногами. Поникшие растения с трудом удерживали на тоненьких ножках почти невесомые коробочки с хлопком. Обрывать их было трудно, мешки наполнялись медленно.

Доцент Каландаров, начальник штаба студенческого отряда, не скрывал раздражения. Его сердило все: погода, нарушенные планы, присутствие старшего оперуполномоченного уголовного розыска.

Последовавшие два теплых дня резко изменили было настрой, а потом снег с дождем снова приостановил работу на неделю. В помещении школы, где расположились студенты, стало холодно. Ту самую Нину увезли в больницу с воспалением легких.

Пребывание капитана в колхозе пока не давало никаких результатов. Собственно говоря, Рахимбаев был готов к этому и особенно не расстраивался. Он внимательно изучал окружавших его людей, проникался студенческой атмосферой.

Из преподавателей прежде всего выделил эффектную женщину с высокой прической и надменным взглядом ореховых глаз. Знакомясь, она протянула изящную, но сильную руку, представилась коротко:

— Галина Дмитриевна.

Каландаров откровенно уделял ей особое внимание, однако никто этому не удивлялся — видимо, привыкли еще в институте.

В один из дней к зданию школы подрулила зеленая «Волга» с шашечками на дверцах кабины и гребешком на крыше. За рулем сидела цветущая женщина в нейлоновой куртке на «молнии». Капитан Рахимбаев отметил ее независимый вид, прямую осанку, строгую правильность черт.

Женщина легко взбежала на крыльцо, поздоровалась с Каландаровым. Впервые за эти дни доцент улыбнулся.

— Здравствуйте, Гулчехра. А я, признаться, весь терялся в догадках…

— Ничего со мной не случится, — весело ответила она. — Дорожные знаки я уважаю.

— Познакомьтесь, — сказал доцент, представляя Рахимбаева. — Товарищ из милиции.

— Абдусаломова, — назвалась женщина, почтительно прижимая руки к груди.

В багажнике «Волги» оказались яблоки, лимоны, мешок картошки, казан с пловом, лепешки. Пока разгружали машину, доцент успел сообщить, что сын Гулчехры Абдусаломовой — студент третьего курса Камол Султанов и подобные визиты уже бывали.

— Несите плов прямо в учительскую, — распорядилась Гулчехра.

Капитан с утра ничего не ел. Но все же вежливо отказался от душистого, приправленного ароматными травами плова.

— Прошу всех желающих к столу, — сказала Гулчехра, приветливо улыбаясь.

— Ну что бы мы без вас делали? — шутливо откликнулся Каландаров.

— Пропали бы совсем, — подхватила она.

Когда колхоз «Ватан» завершил выполнение плана по заготовке хлопка, студенты принялись сворачивать свое нехитрое хозяйство.

В этот день капитан Рахимбаев опять увидел зеленую «Волгу». Немного погодя выяснилось, что Гулчехра приехала за Каландаровым.

Тяжелый, холодный вечер уныло опускался на землю. Доцент пригласил в машину Рахимбаева и Галину Дмитриевну. Капитан оказался рядом с Гулчехрой, а Каландаров и преподавательница разместились на заднем сиденье.

— Можно ехать. — Доцент откинулся на спинку сиденья.

Гулчехра привычно включила зажигание, «Волга» плавно взяла с места.

— Вы забыли про счетчик, — напомнил Рахимбаев, но женщина не ответила.

Вскоре выбрались на шоссе. Против ожидания «Волга» свернула в сторону от указателя к Душанбе.

— А вот так мы не договаривались! — запротестовал было доцент, но Гулчехра даже бровью не повела.

— Придется подчиниться, — усмехнулась Галина Дмитриевна.

Через некоторое время промелькнул районный центр Мехнатабад. В кишлаке Даванг «Волга» нырнула под виноградник и по запорошенной снегом асфальтированной дорожке подрулила к ухоженному дому с мехмонхоной[11] на втором этаже.

— Прошу, дорогие гости, в мой дом, — приветливо сказала Гулчехра.

Капитан Рахимбаев сидел на курпаче,[12] поджав под себя ноги. Раскаленная железная печь обдавала жаром. Расстеленный на полу дастархан был заставлен тарелками с конфетами, печеньем, орехами, гранатами, восточными сладостями. Потом появились чайник, пиалы, лепешки из пресного теста — фатир, куски отварного мяса, кислое молоко — катык, водка.

Муж Гулчехры — длинный, худощавый человек с продолговатой головой и обвислыми табачного цвета усами — хлопотал по хозяйству.

— Темиров, — представился он, виновато улыбаясь.

— Камол — сын Гулчехры от первого брака, — поспешила разъяснить Галина Дмитриевна.

— Другие дети тоже не от него, — добавил доцент, вовсе не заботясь о том, слышит его Темиров или нет.

Такая бесцеремонность покоробила и удивила Рахимбаева. Однако Темиров сделал вид, что ничего не произошло. Все с той же вымученной улыбкой он принялся услужливо разламывать лепешки.

Гулчехра время от времени заглядывала в комнату, интересовалась, как чувствуют себя гости.

— По-моему, эта женщина создана для того, чтобы мужчины теряли голову, — многозначительно заметила преподавательница.

Рахимбаев понял, что эти слова адресованы ему, и почувствовал неловкость. Темиров между тем продолжал делать вид, что, кроме обязанностей хозяина, его ровным счетом ничего не интересовало.

Тусклая электрическая лампочка в пестром плафоне создавала интимную обстановку.

Новый гость шумно ввалился в комнату.

— Кажется, я в самый раз!

— Вот приятная неожиданность! — обрадовалась Галина Дмитриевна.

— А, — широко улыбнулся гость. — И вы здесь? — Он был в элегантном костюме, который скрывал его полноту и делал моложе.

Галина Дмитриевна наклонилась к Рахимбаеву:

— Прошу любить и жаловать. Это Якуб Назарович Фазылов — очень хороший и полезный человек. Настоящий волшебник.

— Вы в этом уверены? — сверкнув золотыми коронками, спросил Фазылов. — Что ж, в таком случае могу предложить итальянские сапожки. Вы ведь говорили о них на днях.

— Вот видите! — горячо воскликнула женщина. — И как это вам только удается?

— А я их обмениваю на трактора, — засмеялся он.

— Началось! — недовольно обронил Каландаров. — Однако хватить шутить. Лучше выпьем за этого человека, хотя бы потому, что его дочь учится на нашем факультете.

— Вернусь утром, — сказала Гулчехра мужу. Он стоял на морозе жалкий, дрожащий, с непокрытой облысевшей головой, придерживая полы стеганого халата.

Капитан Рахимбаев подумал, что никогда бы не отпустил свою жену в ночь с чужими людьми. Но Темиров лишь покорно сложил руки на груди.

Гулчехра снова «забыла» включить счетчик, и Рахимбаев сделал это за нее. Дорога была ровная, спокойная. Стрелка спидометра застыла на отметке «90». Перед постом ГАИ у въезда в Душанбе Гулчехра сбросила скорость.

— Вам куда? — спросила она у Рахимбаева.

— На улицу Айни.

— Тогда вначале завезем их.

Галина Дмитриевна сошла на улице Путовского в восемьдесят втором микрорайоне.

— Надеюсь, еще встретимся, — сказала она Рахимбаеву.

— Все может быть.

Каландаров распрощался на улице Маяковского. На счетчик он даже не взглянул. Гулчехра достала из багажника довольно объемистый сверток и с обворожительной улыбкой передала доценту. Он взял его, чуть заметно кивнув.

Город уже спал. «Волга» в гордом одиночестве скользила по безлюдным улицам.

Капитан искоса взглянул на Гулчехру.

— Как же вы доберетесь обратно? — спросил он.

— Думаю, что на такси, — ответила женщина совершенно серьезно.

«А ведь я, кажется, глупею!» — обозлился на себя Рахимбаев и решил больше не ввязываться в разговор.

За поворотом на аэропорт он попросил остановиться, Гулчехра заученно выключила счетчик.

«Есть ли у меня двадцать рублей», — подумал капитан, доставая бумажник.

— Не надо, — сказала Гулчехра.

Он посчитал деньги и облегченно вздохнул.

— Не надо, — повторила она. — Это моя забота.

Рахимбаев молча положил на сиденье, четыре пятерки. Теперь оставалось только покинуть машину.

— До свидания, — сказал он.

— До свидания.

Зеленая «Волга» стремительно набрала скорость и растаяла в сгустившейся мгле.

Северо-западнее Мурманска

По истечении установленного законом срока дело об убийстве в колхозе «Ватан» было приостановлено. Однако сотрудники уголовного розыска продолжали вести оперативную работу по установлению личности убитого. Началась обычная в таких случаях длительная переписка с органами внутренних дел других республик и областей страны.

Все ответы ложились на стол ближайшего помощника Дианинова подполковника Саидова и вскоре уже составили объемистый том.

Наконец в середине января управление внутренних дел Мурманской области сообщило, что осенью из поселка Заснеженный для закупки винограда и других южных плодов выехал в Таджикистан заготовитель районной конторы Решетов Василий Кузьмич. Он взял под отчет крупную сумму денег и пропал без вести. Теперь его разыскивают как расхитителя социалистической собственности.

Возраст Решетова и некоторые детали одежды совпадали с приметами неизвестного мужчины, убитого в колхозе «Ватан». Время исчезновения также соответствовало заключению судебно-медицинской экспертизы о давности смерти. Кроме того, передние зубы верхней челюсти у Решетова были с золотыми коронками. И здесь все сходилось.

Возникла необходимость поездки в Мурманскую область для опроса лиц, близко знавших Решетова, предъявления одежды для опознания и более тщательного изучения связанных с его исчезновением обстоятельств.

«Поедет Колчин», — решил полковник Дианинов и вызвал к себе майора.

— Соответствующие полномочия прокурора получены, и вы, Максим Петрович, будете действовать по его поручению.

Майор Колчин прилетел в Москву поздно вечером и сразу закомпостировал билет на ближайший рейс в Мурманск. Чтобы успеть на самолет, он взял такси и из аэропорта Домодедово переехал в Шереметьево. Но оказалось, что зря торопился: рейс задерживался по погодным условиям.

В Мурманск Колчин прилетел лишь в десять часов утра, а вернее, полярной ночи. Люминесцентные фонари выхватывали из темноты замерзшие громады домов, светлые дорожки стелились под колеса.

Товарищи из областного управления внутренних дел не только встретили Колчина в аэропорту и заказали билет на поезд, который в этот же день отправлялся в Никель, но даже снабдили полушубком и валенками. В них было по-домашнему тепло и уютно, совсем не хотелось думать о той тяжелой миссии, которую ему предстояло выполнить в далеком северном поселке.

В вагоне пассажирского поезда было нестерпимо жарко. Колчин едва дождался своей остановки.

Он сошел на небольшом полустанке, засыпанном снежными сугробами. Чистый, морозный воздух мгновенно вернул бодрость.

— Прошу в машину, — пригласил розовощекий лейтенант в огромном тулупе.

— Далеко ехать? — поинтересовался Колчин.

— До Северного полюса не дотянем.

— Вот тут вы меня разочаровали! — улыбнулся Колчин, любуясь высоким небом с бесчисленным множеством непривычно расположенных звезд…

Часы показывали половину одиннадцатого, и майор с трудом заставлял себя поверить, что уже давно наступило утро, а не стоит глубокая ночь, и потому он никого не тревожит, не поднимает с постели — рабочий день в разгаре.

— Как отдохнули, Максим Петрович? — спросил начальник районного отдела внутренних дел подполковник Сомов.

— Никогда еще не спалось так сладко.

— Это потому, что с мороза. Не верится, что есть южные города Душанбе, Ташкент… — Сомов подошел к географической карте. — Да вот они, с персиками, виноградом, хурмой. К слову, а вам нравится хурма?

— Хурма? — озадаченно переспросил Колчин. — Честно говоря, не очень. Сладкие, вяжущие плоды. На любителя.

— Говорят, очень полезные. А верно, что крупные плоды весят до пятисот граммов?

— Не знаю, — откровенно признался майор.

— Тогда перейдем к делу, — посерьезнел Сомов. — Когда совершено убийство в колхозе «Ватан»?

— Пятого или шестого октября.

— Совпадает, — удовлетворенно заключил Сомов. — Именно в это время созревает хурма.

— Не понимаю ход ваших мыслей.

— Решетов был хорошим заготовителем, — пояснил Сомов. — Если вещи, привезенные вами, будут опознаны, то в потребсоюзе вы получите полный ответ на этот вопрос.

— Вам нужно удостоверить факт, содержание и результаты предъявления для опознания, — сказал Колчин понятым.

— Мы уже в курсе, — ответил пожилой моряк в сером шерстяном свитере.

По приглашению майора в кабинет вошла полная женщина средних лет, одетая в черное.

— Здравствуйте, — произнесла она глухим голосом. В ее настороженных глазах Колчин прочел испуг и одновременно надежду.

— Пожалуйста, подойдите к столу, — предложил он.

Решетова сразу выделила желтые полуботинки намикропорке, стоявшие в ряду с другой обувью. Сорок второй размер, характерная стоптанность каблука.

— Теперь подойдите к костюмам, — сказал Колчин.

Она еле держалась на ногах, и майор взял ее под руку.

Костюмы отличались по фасону, окраске, степени носки. Решетова, не задумываясь, показала на однобортный, светло-серый костюм.

— На подкладке пиджака с левой стороны ниже кармана есть чернильное пятно.

Колчин отвернул полы пиджака, и такое пятно сразу бросилось в глаза.

Из вещей, которые должны были находиться у мужа, но не были предъявлены к опознанию, Решетова назвала портфель коричневый с двумя замками, наручные часы «Луч» в желтом корпусе овальной формы с чёрным циферблатом и оранжевый кошелек чешского производства с металлическим зажимом для бумажных денег.

Майор попросил подполковника Сомова немедленно передать ориентировку в Душанбе.

Директор районной заготовительной конторы Дементьев — пожилой близорукий человек с могучей фигурой — охотно рассказывал о своей работе.

Колчин прослушал целую лекцию о замечательных вкусовых качествах яблок. Узнал, что сорта их делятся на ранние, раннеосенние, осенние, раннезимние, зимние, позднозимние.

— Для нас, как вы сами понимаете, — увлеченно говорил Дементьев, — особую ценность представляют сорта, которые можно дольше хранить. Теперь вам понятно, почему в сентябре Решетов отправился в Курскую область за зимними сортами яблок. Он отгрузил в наш адрес четыре вагона превосходных плодов, упакованных в специальные контейнеры, и договорился в совхозе «Прогресс», что приедет за новой партией яблок, но уже позднезимних сортов, в двадцатых числах октября.

Вот тут все и началось. Решетов вернулся из Курска, одержимый новой идеей: завезти в район виноград, гранаты, хурму. Особенно его прельщала хурма, о которой в наших широтах мало кто знает.

«Есть человек, — сказал Решетов, — который поможет не только выгодно закупить товар, но и отправить к месту назначения».

«Что за человек?» — спросил Дементьев.

«Какое это имеет значение? — ответил Решетов. — Главное, что на него вполне можно положиться».

Дементьев безгранично доверял Решетову. Они много лет проработали вместе. Обычно яблоки закупались по совхозам и у населения. Для этих целей Решетову выдавались крупные подотчетные ссуды. Он всегда отчитывался до последней копейки. Вот почему и предложение о поездке в Среднюю Азию было принято.

Решетов вылетел из Мурманска третьего октября.

— Но почему вы столько времени не заявляли о его исчезновении? — спросил Колчин.

— Так ведь он и раньше выезжал на длительное время, — ответил директор. — Боялись зря опорочить человека.

— И вам не приходило в голову, что с ним могло случиться несчастье?

Дементьев растерянно развел руками.

За обедом Сомов сказал:

— Мы тут проявили инициативу. Поинтересовались в местном узле связи, не послал ли Решетов предварительно телеграмму в ваши края? К сожалению, такой подарок он вам не сделал.

— Но он мог послать телеграмму и из Мурманска.

— Допустимый вариант, — согласился Сомов. — Попробуем навести справки.

Дементьев передал Колчину общую тетрадь с пестрым весенним пейзажем на обложке. Она принадлежала Решетову и была обнаружена в одном из ящиков его стола в заготовительной конторе. Записи были сделаны автоматической ручкой, заправленной голубыми чернилами.

«Виноград используют в свежем виде как десерт, а также для сушки, приготовления соков, компотов, маринадов, вин. Ягоды обладают диетическими и лечебными свойствами…»

Колчин перевернул страницу:

«Гранаты употребляют в свежем виде, из них получают сок, экстракт, сироп, освежающие напитки, соусы».

Далее шла подробная характеристика плодов: величина, форма, окраска, сроки созревания, деление на товарные сорта, оценки по ГОСТу союзных республик, в том числе Таджикистана, советы по транспортировке и хранению.

У Решетова был красивый, убористый почерк. Записывал он все подробно, в тексте ни одной ошибки, что характеризовало его как человека вдумчивого, грамотного.

А вот сведения о хурме:

«Среди субтропических плодовых растений в СССР сравнительно молодая, но перспективная культура, что обусловлено ее морозоустойчивостью, неприхотливостью и высоким урожаем. Созревает в октябре. Крупные плоды весят от 300 до 500 г. Хранят при температуре 0–1 °C и относительной влажности 85–90 процентов от двух до трех месяцев. При более высокой температуре срок хранения сокращается».

«Да, — подумал Колчин, — Решетов хорошо подготовился к своему разговору с директором».

Вечером Колчин отправил служебную депешу в Душанбе с фотографией Василия Кузьмича Решетова.

На следующий день майор познакомился с сослуживцами Решетова.

Один из них сказал: «Я тоже работаю заготовителем. Мы с Решетовым и живем в одном доме, и дружим семьями. Василий Кузьмич был веселым, компанейским, легко сходился с людьми. О предстоящей поездке в Среднюю Азию высказался загадочно: «И одна бутылка шампанского может перевернуть мир!» Никаких фамилий не называл».

Белокурая молодая толстушка — бухгалтер заготовительной конторы — также хорошо знала Решетова. Милейший был человек. Очень любил яблоки. Принесет, бывало, и скажет: «Это дилишес, а это — антоновка». Он все называл сортами яблок. И людей тоже. Ее, например, «розмарин белый», а кассиршу потребсоюза — «бельфиер желтый» — из-за схожего цвета лица.

Были у них в конторе с легкой руки Решетова «пепины» и «джонатаны», «кальвили» и «мекинтоши». А директора Дементьева он прозвал «ренат ландсбургский».

И вот снова Колчин встретился с вдовой Решетова. Она подтвердила, что раньше у мужа не появлялось желания отправиться в Таджикистан. А тут прилетел возбужденный, какой-то странный. Быстро оформил командировку и улетел.

В Москве он должен был встретиться с дочерью Леной, студенткой университета, но даже не позвонил ей в общежитие.

Решетова волновалась, что нет вестей от мужа, однако Дементьев пока не советовал обращаться в милицию и каждый раз что-то придумывал для успокоения.

Колчин попросил вдову подписаться под объяснением. Она достала из сумочки автоматическую ручку типа «Ленинград».

— У мужа была такая же ручка, — грустно сказала она.

Но ручку тоже не обнаружили на месте преступления.

Майор машинально перебирал бумаги и размышлял: кто же все-таки заманил Решетова в Среднюю Азию, кому он так опрометчиво доверился? Пока ответа на эти вопросы не было. Значит, необходимо с предельной точностью восстановить его последнюю поездку в Курскую область.

Бухгалтер заготовительной конторы помогла Колчину разобраться в проездных документах. Шестнадцатого сентября Решетов вылетел из Мурманска в Москву. В тот же день поездом отправился в Курск. Двадцать седьмого сентября поездом же вернулся в Москву и в ночь на двадцать девятое вылетел в Мурманск.

Вот и все сведения. Да, нелегкая задача предстояла майору Колчину…

На черном небосклоне полыхали разноцветные сполохи.

— Расскажу в Душанбе — не поверят, — улыбаясь, признался Колчин.

— А вы меня пригласите в свидетели, — пошутил Сомов.

Они стояли на обледенелом перроне возле игрушечного вокзальчика, надежно укрытого снежным колпаком.

— Спасибо за все, — сказал Колчин прощаясь.

Подполковник Сомов крепко пожал ему руку:

— Всегда готовы оказать помощь.

Огни приближающегося поезда вырвались из ночи, разгораясь и становясь все объемней.

Предположения и поиски

Расследование по делу об убийстве в колхозе «Ватан» было возобновлено и принято к производству прокуратурой республики. Полковник Дианинов сообщил об этом на оперативном совещании.

— Теперь у нас есть все основания считать, что убит именно Решетов, а преступление совершено с целью ограбления.

Перед Дианиновым лежала фотография заготовителя. Прямой нос. Изогнутые губы над овальным подбородком. Чуть запавшие глаза. Зачесанные назад редкие волосы.

— Мы знаем довольно много. — Полковник поправил очки и вгляделся в снимок. — Василий Кузьмич Решетов, заготовитель из Мурманской области, появился в Таджикистане четвертого-шестого октября. Возможно, останавливался в гостинице. Это надо проверить. Нет сомнения, что Решетов познакомился с человеком, который хорошо знает наши условия и производит выгодное впечатление. Думаю, что их встреча произошла случайно. Во всяком случае, мысль о закупке винограда, гранатов и хурмы раньше у Решетова не возникала.

Далее. Место обнаружения трупа наводит на размышление о том, что убийца свой человек в колхозе «Ватан» или неоднократно бывал в нем. Преступление заранее подготовлено. Такую деталь, как топор, нельзя сбрасывать со счетов. Иначе как он оказался в кибитке?

— Я тоже думаю об этом, — присоединился Саидов. — Кроме вещей, похищенных у Решетова, в ориентировку нужно внести топор. Экспертиза утверждает, что он совершенно новый.

— Правильно, — согласился полковник, вновь разглядывая снимок. — К сожалению, у Решетова ординарная внешность. Хотя есть и особые приметы, скажем золотые коронки на верхней челюсти. Попробуем разыскать людей, так или иначе запомнивших его. Сейчас это первостепенная задача.

Он повернулся к Рахимбаеву:

— Вы снова займетесь студенческим отрядом. Это ведь сотни глаз и ушей.

— Разрешите высказать еще одно соображение, Владимир Сергеевич? — попросил Саидов. — Я убежден, что Решетов кому-то сообщил о своем приезде. А ведь в Бустонабаде, надо полагать, не часто получают телеграммы из Мурманска.

— У нас нет подтверждения, что такая телеграмма была, — напомнил полковник.

— Ну пусть не из Мурманска, а из Москвы, — дополнил Саидов, приглаживая аккуратно подстриженные усики.

— Попробуем разобраться, Мансур Саидович, — согласился полковник, — хотя не исключено, что подобная информация могла поступить в любой другой населенный пункт республики, в том числе и в Душанбе.

Дианинов снова поправил очки.

— Для начала еще раз проверим жителей в колхозе «Ватан», да и всего района. Возможно, кто-нибудь выезжал в Москву во второй половине сентября.

Капитан Рахимбаев, задумавшись, стоял на троллейбусной остановке у гастронома. Яркие огни реклам органически вписывались в по-весеннему теплый вечер.

Но капитан этого не замечал, поглощенный своими мыслями. Зеленый огонек такси также не привлек его внимания.

— Эй, молодой человек!

Он даже не подумал, что обращаются к нему.

— Я это вам говорю, вам! — настаивал кто-то.

За рулем «Волги» сидела женщина.

— Гулчехра! — узнал Рахимбаев. — Вот так встреча!

— Да вы садитесь! — Она открыла переднюю дверцу кабины.

Капитан охотно воспользовался предложением. Гулчехра сразу включила счетчик.

— Как семья, дети? — традиционно поинтересовалась она.

— Спасибо, — смущенно пробормотал Рахимбаев.

— В министерстве высшего образования тоже, надеюсь, все на высоком уровне, а, товарищ Рахимбаев?

— Мурод, — подсказал он.

— Ну пусть Мурод.

Рахимбаев кивнул.

— Судя по набитой авоське, едем на улицу Айви? — спросила она.

— Угадали.

— Вот уж, наверное, обрадуется хозяйка, — лукаво произнесла Гулчехра.

Капитан согласился. Не объяснять же ей, в самом деле, что он холост.

На этот раз Гулчехра была в сером свободного покроя пальто из какой-то мягкой ткани и коротких черных сапожках.

— А вы, должно быть, навещали сына? — спросил Рахимбаев.

Гулчехра подтвердила.

— Доцент Каландаров утверждает, что у моего Камола исключительные способности.

За поворотом на аэропорт она выключила счетчик. Рассчитываясь, капитан Рахимбаев неожиданно для самого себя предложил ей подняться к нему выпить чаю.

— Удобно ли? — заколебалась женщина. — А что скажет ваша жена?

— Она у меня не ревнивая.

По царившему в квартире беспорядку Гулчехра безошибочно определила, что Рахимбаев живет один, и стала наводить чистоту.

— Сперва перемоем посуду. Не возражаете?

Гулчехра подошла к раковине на кухне и включила горячую воду. Привычным движением поправила крученый пояс на трикотажном платье вишневого цвета.

— Кстати, — спросил Рахимбаев, — что это вы сегодня такая нарядная?

— А вам не нравится, капитан? — уклонилась от прямого ответа Гулчехра.

— Нравится. Но откуда вы знаете, что я капитан? — нахмурился он.

— Так ведь земля слухами полнится, Мурод, — отшутилась Гулчехра.

— Это не объяснение.

— Ну придумайте сами, — миролюбиво сказала она.

Но Рахимбаев насторожился, и Гулчехра это почувствовала.

Потом они пили чай. Дальнейший их разговор явно не клеился.

Вскоре Гулчехра отставила пиалу в сторону и стала быстро прощаться.

Участковый инспектор Юсупов доложил полковнику Дианинову: осенью прошлого года никто из колхоза «Ватан» не ездил дальше районного центра. Проверить это было несложно, потому что в разгар уборочной каждый человек на счету.

Телеграмм из Мурманской области тоже не было. А из Москвы — четыре за весь год. Председателя колхоза вызывали на сессию Верховного Совета страны. Да еще были поздравления от младшего сына агронома — Ахмеда, который учится в институте нефтехимической и газовой промышленности имени И. М. Губкина.

Юсупов даже не представлял, кто из местных способен на такое тяжкое преступление. В колхозе свой пункт охраны порядка, лучшая в районе добровольная народная дружина. Да и вообще хозяйство это крепкое, солидное, с миллионными доходами. Люди все живут хорошо. Зачем им чужие деньги?

Фотографию для опознания он, конечно, предъявит. Может, кто Решетова и видел. А насчет топора совсем просто — в колхозе все магазины снабжаются из одного сельпо.

Теперь о месте преступления.

Дороги к заброшенной кибитке ведут от правления колхоза «Ватан» и сельсовета Чорбед. Протяженность первой дороги — четыре с половиной километра, от Чорбеда — полтора. Но в любом случае участок, где хлопок собирали студенты, не миновать. Протоку можно перейти только в одном месте — там, где она пересохла.

Юсупов спокойно глядел на полковника, уверенный в своей правоте.

«Побольше бы таких участковых инспекторов», — думал Дианинов. Час назад он провел совещание в Бустонабадском отделе внутренних дел и остался доволен. Начальник отдела майор Шестопалов наметил ряд оперативных мероприятий, с которыми полковник тут же согласился.

Подполковник Саидов связался со всеми гостиницами города и выяснил, что Решетов Василий Кузьмич останавливался в гостинице «Вахш-1».

— Сейчас буду у вас, — предупредил он.

Его встретила молодая, энергичная женщина с густой черной косой, обернутой вокруг головы.

— Я — дежурный администратор. Вот, пожалуйста, интересующий вас документ.

Саидов придвинул к себе анкету, заполненную голубыми чернилами.

Действительно, Решетов остановился в гостинице четвертого октября, а уже на следующий день выбыл.

— Он жил в одиночном номере? — спросил полковник.

— Нет, — любезно пояснила администратор. — Это полу-люкс, двойной номер с видом на фонтан и театр оперы и балета.

— Значит, двойной, — повторил Саидов. — В таком случае мне бы хотелось установить, кто был соседом Решетова.

Через несколько минут подполковник уже знал, что соседом Решетова оказался некий инженер Фазылов из Курган-Тюбе. Он прибыл в Душанбе четвертого октября, убыл десятого.

«Что ж, — подумал Саидов, — возможно, этот Фазылов окажется нам полезным, надо выяснить про него».

— А теперь, — вслух сказал он, — в самый раз побеседовать с дежурными по этажу.

— Сейчас организуем.

Дежурные были похожи друг на друга, как сестры. Вероятно, такое впечатление вызывала их неожиданно яркая униформа. Одна из женщин была разговорчивой, другая предпочла отмолчаться. Решетова они не опознали. Та, что побойчее, сказала:

— Может, и останавливался, откуда мы знаем? Пока живут — помним, а съехали — и мы уже других запоминаем… Разве столько людей удержишь в памяти? Они нам: здравствуйте и до свидания! И мы им то же.

На следующее утро капитан Рахимбаев пришел в университет. Ему только что вручили фотографию Решетова, и он понимал, что работа предстоит немалая

Доцент Каландаров встретил его сдержанно:

— Что на этот раз привело вас в нашу обитель?

Рахимбаев объяснил.

— Как? — вскинул брови доцент. — Вы все еще занимаетесь этим делом?

— Такая уж наша служба, — напомнил капитан.

— Ну что же, — сказал доцент, — желаю удачи.

— А ведь я рассчитываю на вашу помощь.

— Извините, но у меня сейчас лекция, — сухо ответил Каландаров. — Да вот Галина Дмитриевна. Возможно, она вам поможет.

Галина Дмитриевна приветливо протянула руку.

— Здравствуйте, здравствуйте!

Она была в синем велюровом костюме с золотой цепочкой на шее. Капитан посвятил ее в суть проблемы. Галина Дмитриевна проявила неожиданную заинтересованность.

— Но ведь в тот раз на хлопке было почти триста наших студентов.

— Ничего, — сказал Рахимбаев. — Мне спешить некуда.

— Тогда я распоряжусь.

Вскоре перед ним лежал список всех студентов и преподавателей, выезжавших на сбор хлопка в колхоз «Ватан».

— С кого же вы думаете начать? — спросила Галина Дмитриевна.

— Да вот с вас и начнем.

Ее орехового цвета глаза прищурились.

— Ну что же, попробуем. — Она осторожно взяла в руки снимок. — Нет, я этого человека никогда не видала.

В деканат приходили студенты. Отмечая их фамилии галочкой, капитан предъявлял для опознания фотографию Решетова.

— Не знаем.

— Не видели…

Он начал постепенно уставать от этих стереотипных ответов.

— Может быть, хватит, товарищ Рахимбаев? — не выдержала Галина Дмитриевна, и в ее голосе он почувствовал раздражение. — Вы же видите, что это напрасное занятие.

Но капитан был неумолим. Тогда она предложила приглашать студентов выборочно. Рахимбаев отклонил и это предложение.

— Да вы занимайтесь своим делом, — сказал он. — Я и один справлюсь.

Часа через два в деканате снова появился Каландаров.

— А, — удивился он. — Вы еще здесь?

— Прошу взглянуть на снимок, — предложил капитан, подавляя возникшее чувство неприязни.

Доцент пожал плечами.

— Кто же это, пострадавший или убийца? — В его голосе прозвучал вызов.

Москва — Курск

В Москве майор Колчин решил прежде всего встретиться с дочерью Решетова Леной. Он созвонился с ней по телефону и приехал в университет на Ленинских горах.

Дочь уже знала о смерти отца. Она и теперь то и дело промокала носовым платочком глаза и всхлипывала. Хрупкая, длинноногая девушка никак не могла поверить, что отца уже нет в живых.

— Не может быть! — все время повторяла она. — Не может быть!

Колчину трудно было направить разговор в нужное русло. Он знал, что самолет, которым летел Решетов с Севера, прибыл в Москву вовремя, в девять часов двадцать минут. Это легко было уточнить. Весь день Решетов провел в Москве, а в двадцать три часа двадцать пять минут выехал в Курск.

— Я встретила его в аэропорту, — вспоминала Лена. — Мы взяли такси и поехали на Курский вокзал, сдали вещи в камеру хранения.

Затем девушка отправилась на занятия. С отцом договорилась встретиться в семь часов вечера у кинотеатра «Художественный». Когда приехала на Арбат, увидела его с каким-то пожилым мужчиной.

Как выглядел тот человек? Пожалуй, у него было круглое лицо, обрамленное бородкой.

— Он был похож на шведа, — вдруг решила Лена. — А вот как был одет — не помню.

Потом они вместе с отцом прошлись по Калининскому проспекту. В фирменном магазине «Москвичка» Решетов встретил другого знакомого. Кажется, из Мурманска. Леночка помогла ему выбрать платье для жены. Тот сказал: «Чтобы сидело как на вас». Эта фраза запомнилась, а сам человек будто выветрился из памяти.

Поужинали в кафе «Валдай», и девушка проводила отца на вокзал.

Колчина интересовало, о чем они говорили в тот вечер.

Как всегда, отец расспрашивал ее об учебе, жизни, давал советы. На Лене было желто-зеленое платье, и он сказал: «Яблочко ты мое осеннее, полосатое».

Она разрыдалась, вспоминая все это. Колчину потребовалось немало усилий, чтобы успокоить девушку.

Горе обострило память, и Лена вдруг очень подробно рассказала Колчину о последней встрече с отцом.

Решетов вернулся из Курска дней через десять. Они встретились у памятника Маяковскому. Отец был весел, шутил, смеялся.

— А что, дочка, — сказал он, — пойдем в ресторан, ведь ты у меня теперь взрослая.

Они пошли в «Софию». Им приглянулся столик за колоннами у окна. Отец заказал крабов, шоколад, а на горячее — ассорти «Балканы». Кусочки говядины, баранины и свинины, перемешанные с рисом и помидорами, шипели на сковородке, прикрепленной к маленькой жаровне.

Отец, конечно, заметил, что вместо помидоров надо было заправить это блюдо яблоками.

У него было необычайно игривое настроение.

— Знаешь, дочка, — признался он, — жизнь не такая уж плохая штука.

Потом отец сказал, что хочет погулять на ее свадьбе. Виноград, дыни, арбузы — чего только он ей не наобещал. Да еще хурму.

Ночевал отец у нее в общежитии. Утром они вместе позавтракали, и он зачем-то поехал в Библиотеку имени Ленина.

«Вот откуда такие подробности о хурме, гранатах, винограде», — подумал Колчин.

— Да, — вспомнила девушка. — Еще он чинил часы, но это, наверное, неинтересно.

В тот же вечер Решетов вылетел в Мурманск.

— Я понимаю, что отца больше нет, — с трудом выговорила Лена. — Но в это просто невозможно поверить!..

Майор знал, что третьего октября Решетов вновь появился в столице в двадцать один час двадцать минут, и скорей всего ближайшим рейсом, в одиннадцать часов двадцать минут четвертого октября вылетел в Душанбе. Только нехваткой времени можно было объяснить, что он не позвонил дочери и не встретился с ней.

Низкое, хмурое небо проступало за корпусами многоэтажных зданий. Под ногами хрустел снег. Темнота постепенно сгущалась, наступил вечер.

«Вероятно, — думал Колчин, отправляясь на Курский вокзал, — с Решетовым что-то стряслось после того, как он сел в фирменный поезд «Рица». Стало быть, людей, с которыми он встречался до этого, можно не проверять, в том числе и мурманского знакомого».

Теперь нужно было ехать в курский совхоз «Прогресс», где Решетов закупал яблоки. Такое разрешение майор получил, связавшись с Душанбе по телефону.

В Курске было холодно. Зябко поеживаясь, Колчин вышел на привокзальную площадь и автобусом доехал до гостиницы «Октябрьская».

В половине десятого в его номере настойчиво зазвонил телефон.

— Говорит майор Плотников. Как устроились, отдохнули?

— Все в порядке.

— Тогда можете выезжать в совхоз «Прогресс». Свяжитесь там с парторгом Черкудиновым. Я ему сейчас позвоню.

Снег таял, и автобус с трудом тащился по разъезженной колее.

В дирекции совхоза Колчина уже ждали.

— Располагайтесь в моем кабинете, — сказал парторг. Он внимательно выслушал майора, горестно вздохнул: — Надо же такому случиться!

Решетова Черкудинов знал много лет. С поселком Заснеженным совхоз тоже давно связан. Поставляет на Север яблоки, помидоры, огурцы, вишни и сливы, землянику и клубнику, красную и черную смородину.

Колчин попросил составить список лиц, близко знавших Решетова. Парторг тут же написал несколько фамилий.

— Как же он попал в Среднюю Азию? — спросил Черкудинов, передавая листок майору.

— Вот это мы и хотим выяснить, — доверительно сказал Колчин. — Может быть, Рещетов здесь, у вас, кому-нибудь говорил о своем намерении отправиться в Таджикистан за виноградом, хурмой?

— Сомневаюсь, — пожал плечами Черкудинов. — У него одни яблоки были на уме.

— Шебалин, директор совхоза.

Так представился Колчину человек лет тридцати пяти с рыжей шевелюрой. С Решетовым он познакомился лет десять назад, когда еще был бригадиром. Даже пригласил как-то переехать на постоянную работу в совхоз. Но Решетов любил Север и отказался от самых выгодных условий.

— В сентябре он был таким же, как всегда, — говорил Шебалин. — Безошибочно определял сорта яблок. А как здорово он их упаковывал! На всех ящиках этикетки с голубой окантовкой, то есть яблоки высшего сорта. И уж, можете поверить, они действительно были отменными. Еще он признавал красный цвет — первый сорт. А этикеток с зеленой и желтой окантовкой у него просто не было: никогда не брал второй и третий сорта.

Перед отъездом Решетов заходил к директору совхоза. Договорились о новой скорой встрече. Больше ни о чем разговор между ними не шел.

Одним из последних в списке, составленном Черкудиновым, значился комбайнер Волков. Майор знал, что Решетов дружил с ним и даже гулял на его свадьбе.

Сообщение о смерти Решетова потрясло механизатора. Он испуганно смотрел на Колчина, сдавив руками большие уши, словно хотел преградить путь горестному известию. Волков не сразу пришел в себя настолько, чтобы отвечать на вопросы.

— Что вы можете сказать о Решетове? — спросил майор.

— Он был хорошим товарищем.

— Как вел себя в сентябре?

— Как обычно.

— Вы ничего особенного не заметили в его поведении? Подумайте, не торопитесь.

— Кажется, он говорил о дочери: пора, мол, выдать ее замуж.

— Это уже интересно.

Волков оживился:

— Ты, говорит, пригласил меня на свою свадьбу, а я тебя приглашу на свадьбу дочери.

— Не шла ли речь о винограде, хурме?

— Нет! — решительно ответил комбайнер.

— Вы не знаете, как Решетов добирался на вокзал?

— Так ведь я его на своем «Жигуленке» отвез.

— Вы это хорошо помните?

— Еще бы! Мы выехали часов в пять утра и успели к батумскому поезду.

— Не помните, какой был номер вагона?

— Где-то в начале поезда. Когда состав тронулся, я еще долго стоял на перроне, ждал до последнего вагона.

Из кабинета парторга Колчин позвонил майору Плотникову.

— Ну как дела? — участливо спросил тот.

— Скорее всего решение о поездке в Среднюю Азию возникло у Решетова в скором поезде Батуми — Москва.

— Это уже значительно облегчает ваши поиски.

— Будем надеяться, хотя в поезде ехали сотни людей и никто не оставил визитную карточку.

— Ничего, — заверил Плотников. — Вы на правильном пути. А потому советую возвращаться в Курск. Билет до Москвы мы вам закажем.

— На тот самый батумский поезд, — попросил Колчин. — Это может оказаться полезным.

Расписание поездов

— Давайте поколдуем над «ребусом», который прислал Колчин, — сказал полковник Дианинов своему заместителю.

Перед ним лежало расписание скорого поезда номер сорок восемь Батуми-Москва.

Саидов стал читать вслух:

— Отправление из Батуми в восемнадцать сорок шесть. Первая остановка в Махинджаури — в восемнадцать пятьдесят семь — на три минуты. Далее — Чаква в девятнадцать двенадцать. Тоже три минуты. Кобулети — девятнадцать тридцать две. Стоянка десять минут…

Он взглянул на полковника и усмехнулся:

— Ничего себе скорый.

— Ну это уже не в нашей компетенции, — ответил Дианинов. — И вообще, я думаю, что время движения поезда можно пропускать. Читайте лишь названия станций.

— Уреки, Супса, Ланчхути, Самтредиа, — уныло завел Саидов. — Поехали дальше: Сухуми, Новый Афон, Гудаута, Гагра…

— Так, так, — оживился полковник.

— Адлер, Хоста, Мацеста, Сочи… — Саидов вопросительно посмотрел на полковника. — Краснодар, Ростов-Главный, Таганрог-1, Харьков, Белгород, Курск…

— Дальше можно не читать, — остановил его Дианинов. — Теперь попробуем определить, откуда ехал человек, соблазнивший Решетова нашими райскими плодами.

Саидов вернулся к расписанию:

— Сухуми, Адлер, Сочи… Соблазнительно. А может, он возвращался с курорта?

— Не исключен и такой вариант, — согласился полковник и поправил очки. — Поэтому не мешало бы установить всех, кто в нашей республике получал профсоюзные путевки в города-курорты, расположенные по пути следования поезда Батуми-Москва.

— И ведомственные, — подсказал Саидов.

— Совершенно верно. Нас, разумеется, интересуют только путевки с заездом в начале сентября. Думаю, что их не так уж и много.

— Но предполагаемый убийца мог отдыхать и дикарем, — заметил Саидов.

— Тогда еще что-нибудь придумаем, — уверенно ответил полковник. — Пока же следует отработать эту версию. А я поинтересуюсь деловыми контактами с Краснодаром, Ростовом, Таганрогом, Харьковом, Белгородом, Курском. Может быть, кого-то отправляли в командировку. Да, пожалуй, еще Орлом. Ну и Тулой, хотя это менее интересно. Сколько часов идет поезд от Орла до Москвы?

— Шесть с половиной, — сверившись с расписанием, ответил Саидов.

— А от Тулы до Москвы?

— Три с четвертью.

— Вот видите, — заключил Дианинов. — Слишком мало времени для основательного знакомства.

Тот же синий велюровый костюм, золотая цепочка на шее. Но что-то изменилось в туалете Галины Дмитриевны. Вот эти серебряные туфли на высоком тонком каблучке. Да и цепочка, пожалуй, другая, массивнее.

Третий день капитан Рахимбаев честно высиживал в университете, предъявляя студентам фотографию Решетова. Ответы были все такие же стандартные, будто заготовленные под копирку: этого человека не видели.

Галина Дмитриевна появлялась довольно часто, предлагала всяческое содействие, но Рахимбаев чувствовал ее скрытую настороженность.

Каландаров тоже иногда заходил в деканат, однако в дела Рахимбаева не вмешивался.

В седьмом часу вечера капитан молча спрятал снимок в карман.

«На сегодня хватит!» — решил он.

— А что, если нам вместе поужинать? — неожиданно спросил Каландаров.

— По какому случаю? — удивился капитан.

— Ну хотя бы потому, что сегодня суббота, — разъяснил доцент. Рахимбаев перехватил его оценивающий, выжидательный взгляд и согласился.

У центрального подъезда стояло… зеленое такси Гулчехры. В машине уже сидела Галина Дмитриевна.

«Еще один сюрприз!» — отметил про себя капитан.

Он поздоровался с Гулчехрой. Та приветливо улыбнулась в ответ.

— Здравствуйте, здравствуйте, милые дамы! — гудящим, сочным голосом протянул доцент.

В ресторане «Зеравшан» их ждала отдельная кабина, где уже был накрыт стол.

«А не слишком ли часто мы стали встречаться?» — мелькнула мысль у капитана.

Доцент был в ударе, много говорил за столом. Все охотно предоставляли ему такую возможность…

— Можно задать несколько вопросов? — спросил Рахимбаев у Гулчехры. Зеленая «Волга» приближалась к его дому.

— Пожалуйста.

— Насколько мне известно, Темиров — ваш третий муж?

— Да, — сказала она, чуть помедлив. — С первым мы разошлись, а второй разбился на мотоцикле.

— Но Темиров… — начал было капитан.

— Так ведь с четырьмя детьми не всякий возьмет в жены. Вот вы, например.

Он не знал, как ответить.

— Ладно, — сказала Гулчехра. — Не будем ссориться. А вы спросите что-нибудь полегче.

Рахимбаев воспользовался предложением.

— Не понимаю, что у вас общего с Каландаровым?

— Хочется вывести сына в люди, — откровенно призналась Гулчехра.

Капитан напомнил о свертке, который она однажды вручила доценту.

— Взятка? — неприязненно спросил Рахимбаев. — Или нечто такое…

— Ничего подобного, — возразила Гулчехра. — Национальный обычай. Если дорогой гость приходит в дом, его одаривают.

— Что ж тогда меня обделили?

— Так ведь я же знала, что вы из милиции.

— И часто доцент посещает ваш дом?

— Какое это имеет значение? Каландаров бывает у многих родителей своих студентов и уходит не с пустыми руками. Назвать фамилии? — спросила она с вызовом. — Ну, допустим, Фазылов. Помните, вы познакомились с ним в моем доме.

— Это тот, который предложил Галине Дмитриевне сапожки?

— Ну и что здесь плохого? А Каландаров вам просто несимпатичен. Почему?

— Достаточно вспомнить, как нетактично вел себя доцент в вашем доме, — заметил капитан. — Я бы на месте Темирова не стерпел.

— А знаете, — вдруг призналась Гулчехра, — иногда мне тоже хочется разозлить мужа. Конечно, он очень любит меня, но часто ревнует. Это такое бесхребетное существо…

— А вы не ошибаетесь?

Она невесело усмехнулась:

— Вам, во всяком случае, его ревность не грозит. Хотя, если честно, пригласить вас на сегодняшний ужин попросила я.

Подполковник Саидов получил необходимые сведения в республиканском совете по управлению курортами профсоюзов. В районе Сочи и на Черноморском побережье Грузии отдыхали в прошлом году по профсоюзным путевкам семьсот шестьдесят пять человек. Из них в сентябре — восемьдесят четыре.

Дни заездов. Первого сентября — нет. Второго — четыре. Третьего — семь. Четвертого — восемь. Пятого — нет.

«Пожалуй, достаточно», — решил Саидов.

Теперь предстояло уточнить счастливых владельцев всех этих путевок. Саидов открыл телефонный справочник. В разделе «Республиканские комитеты профсоюзов» первым стоял профсоюз работников авиационной промышленности.

«Вот с него и начнем», — решил подполковник, снимая трубку…

Полковник Дианинов, в свою очередь, систематизировал полученную информацию о служебных командировках.

Резерв проводников

В Москве Колчина опекал старший лейтенант Ульянов из линейного отделения милиции на станции Москва-Курская. Он был молод и влюблен в свое дело. Но главным его достоинством было прямо-таки энциклопедическое знание родного города. Это помогло Колчину сэкономить много времени.

Прежде всего Ульянов сообщил, что скорый поезд номер 47/48 Москва-Батуми обслуживают бригады резерва проводников вагонного участка Южного направления Дирекции международных туристических перевозок Московской железной дороги.

Название было длинное, и Колчин невесело подумал, что так же долог, видимо, его путь к истине…

Он вышел из метро на станции «Рижская», когда электрические часы показывали половину первого.

Унылое двухэтажное здание резерва проводников чем-то походило на городскую баню. Колчин поднялся по скрипучей лестнице и очутился в небольшой приемной. У начальника резерва шло совещание.

— Подождите, — сказала миниатюрная женщина, не отрываясь от пишущей машинки.

Майор присел на стул со скошенной спинкой. Было видно, как снуют за окном маневровые тепловозы, формируются составы. Отсюда невозможно было прочесть надписи на вагонах, но Колчин знал их и так: Москва-Батуми, Москва-Цхалтубо, Москва-Феодосия, Москва-Симферополь, Москва-Адлер.

Курьер принес телеграмму:

— Из Прохладной.

— «Прошу дать смену проводников на три вагона прибытие в Москву по расписанию», — вслух прочла секретарша. — Они думают, мы их печем! — обратилась она за сочувствием к Колчину.

Начальник резерва включил динамик:

— Как с завязкой состава на Тегеран?

— Сейчас узнаю.

— И позвоните в Никитовку. Там с тридцать пятого сняли проводника с острым приступом аппендицита.

Начальник резерва проводников Балашов виновато развел руками:

— Извините, что заставил ждать.

— Я сам не рассчитал, — улыбнулся Колчин. — Думал, что у вас перерыв с часу.

— А сейчас сколько?

— Начало третьего.

Балашов посмотрел на свои часы.

— Опять я сегодня без обеда, — включил динамик: — Надежда Григорьевна, принесите нам, пожалуйста, бутерброды.

— Я не хочу, спасибо, — смутился Колчин.

Балашов все-таки заставил его съесть бутерброд с колбасой.

— Вот теперь можно перейти к вашему делу.

Он с пониманием выслушал Колчина.

— Поезд сорок восьмой двадцать седьмого сентября в Курске. Одну минуточку. Дайте подумать… Стало быть, двадцать пятого из Батуми, и еще двое суток. — Связался с кем-то по телефону: — Сорок седьмой из Москвы двадцать третьего сентября. Поднимите рейсовую бригадную книгу и исполненный график. Какая бригада была в рейсе, где сейчас эти люди?

— Меня, собственно, интересуют купейные вагоны, — вставил Колчин.

— Стало быть, с восьмого по двенадцатый, четырнадцатый, двадцать второй да еще пятнадцатый штабной, — не заглядывая в схему поезда, определил Балашов.

Колчин вспомнил показания комбайнера Волкова из совхоза «Прогресс».

— Но, по моим данным, интересующий нас человек садился в один из первых вагонов.

— Очень возможно, — подтвердил Балашов. — Нумерация вагонов в этом поезде начинается с восьмого.

Вскоре ему перезвонили: «Вагонный начальник поезда — Варламов Сергей Константинович. Бригада сегодня вернулась в Москву шестьдесят вторым».

— Принесите учетные карточки проводников и Варламова, — распорядился начальник резерва. Колчину он сказал: — Поезд прибыл по расписанию в пять часов пятьдесят минут, и, как обычно после рейса, проводники отдыхают.

Вот когда пригодился старший лейтенант Ульянов. Теперь у майора были не только адреса проводников, но и точное описание, как лучше всего к ним проехать.

Колчин решил начать с Варламова. В новых домах по 2-й Останкинской улице телефоны еще не успели подключить.

— Ничего, — сказал Колчин. — Я везучий.

С Варламовым Колчину действительно повезло, хотя бы потому, что он оказался дома.

— Конечно, разные бывают случаи, — стал разглагольствовать начальник поезда. — Да вот, например, под Новый год поставили мы елку в штабном вагоне. Такая нарядная. А в Курске исчезла. Мать честная, украли елку! Где взять другую на перегоне Курск-Белгород за час до Нового года?.. Потом узнали, что елку перетащили в соседний вагон, плацкартный. Там компания оказалась веселее.

Больше никаких ассоциаций Курск у Варламова не вызвал.

Проводница из Медведкова тоже оказалась разговорчивой:

— Аккурат в сентябре было. Летчик сходил в Белгороде, а я разбудить забыла. И у него сон сладкий в половине пятого. Что делать?.. Ну, постучала в купе. Так, мол, и так — проехали Белгород. Думала, разнесет. А он лишь усмехается: «Чего же тогда будишь? Дайвыспаться». Я говорю: «Курск скоро». Он: «Теперь вези до Москвы…» Я больше глаз не сомкнула, хотя в Курске никто не сходил: все пассажиры до Москвы. Вот только когда это было — двадцать седьмого или раньше, не помню. В сентябре сорок седьмым — сорок восьмым два раза ездила…

— Кажется, этот… — сообщила проводница с проспекта Вернадского. — Сел в Курске, говорит: «Чаю, мать». Выпил стакан, другой. Еще неси. Ну, пожалуйста. Я такого чаехлеба в жизни не видела — до Москвы стаканов двадцать… А в купе женщина с двумя малолетками и одно место свободное. Меня смех разбирал: этот пассажир надувался, а малышам штанишки меняли. Дети всегда запоминаются. Вот еще был случай: в Евпатории села женщина с четырьмя девочками…

Но Колчину это было уже неинтересно.

— Мы часто возим одних и тех же пассажиров, — поведала проводница из Лосиноостровской, — особенно на короткие расстояния — в Тулу, Орел, Курск. Вот с одной женщиной из Курска лет десять знаемся. Она часто ездит в Москву, работа у нее такая. В Курске посадка небольшая. У них свой поезд на Москву… В сентябре, двадцать седьмого. Что же запомнилось?.. Вроде бы сел один. Веселый такой. Можно еще раз взглянуть на фотокарточку? Похож вроде. В книгу отзывов благодарность сочинил, хотя сам всю дорогу из вагона-ресторана не вылезал. Да вы эту книгу полистайте, чтобы удостовериться…

Несомненно, это был его почерк. Старательно выведенные буквы тесно прижимались друг к другу.

«Прошу объявить благодарность проводнику вагона № 8 за внимательное отношение к пассажирам. Это делает путешествие приятным. В. К. Решетов, пос. Заснеженный Мурманской области».

Те же голубые чернила, которыми были сделаны записи о винограде, хурме и гранатах в тетради с веселым весенним пейзажем на обложке.

Теперь все зависело от встречи с работниками вагона-ресторана.

Кто был в поезде?

— Ну что же, обменяемся мнениями, — сказал полковник Дианинов, открывая оперативное совещание. — Вот список и сведения, которыми я располагаю. Из управления Таджикглавэнерго с девятнадцатого по двадцать восьмое сентября был командирован в Харьков инженер службы ремонта Бабаев. Почти весь сентябрь находились в Краснодаре шеф-монтажник Павленко и инженер-конструктор Свешникова с завода «Таджиктекстильмаш», в Курске — наладчики этого же предприятия Воронов и Пулодов. От завода «Таджикгидроагрегат» — три человека в Ростове. Заместителя главного конструктора в расчет можно не брать — срок его командировки с первого по десятое. Но вот с конца августа на месячных курсах усовершенствования при «Ростсельмаше» находился инженер-технолог отдела главного технолога Джураев, а с двадцать третьего сентября в Ростове была экономист Власова. Курган-Тюбинское областное управление Сельхозтехники пятнадцатого сентября сроком на две недели командировало в Ростов инженера по снабжению Фазылова.

— Именно он, как выяснилось, был соседом Решетова по гостиничному номеру в Душанбе, — дополнил Саидов.

— Извините, товарищ полковник, — сказал Рахимбаев, — но мне тоже знакома эта фамилия. Уж не с этим ли Фазыловым я был в одной компании осенью прошлого года? Довольно сомнительная личность.

— Ладно, — сказал Дианинов, — будем иметь в виду. А сейчас попрошу высказаться Мансура Саидовича.

Подполковник легким движением пригладил жесткие усики.

— В первых числах сентября в Новый Афон приезжал отдыхать водитель автобуса Пименов. Работает на загородных линиях, в том числе по маршруту Душанбе — Бустонабад. В эти же сроки отдыхал в Гагре киномеханик Урунов из Душанбе. Имеет собственный дом в поселке Калинино и фруктовый сад, продает на колхозном рынке виноград, гранаты, хурму. Наконец, был в Сочи начальник узла связи Мехнатабадского района Темиров, проживающий в кишлаке Даванг, а это, как известно, не так уж и далеко от колхоза «Ватан».

— Вы сказали — Темиров? — удивленно переспросил Рахимбаев.

— Да, — подтвердил Саидов.

— Я знаю этого человека, — объявил Рахимбаев. — Совершенно исключено, что он мог на кого-нибудь произвести сильное впечатление. А ведь Решетов безоговорочно доверился кому-то.

— Что еще у вас? — обратился Дианинов к своему заместителю.

— Пока все, Владимир Сергеевич, — ответил Саидов.

— В таком случае послушаем капитана Рахимбаева.

— На уборку хлопка в колхоз «Ватан» выезжало триста четыре студента и двадцать шесть преподавателей. Фотография Решетова была предъявлена двести девяносто пяти студентам и двадцати шести преподавателям. Семь студентов по различным причинам отчислены из университета, двое — в больнице. Решетов никем не опознан.

— Плохо, — покачал головой полковник. — Ведь не на парашюте его спустили с проломленным черепом.

Рахимбаев дипломатично промолчал.

— Ну что же, — сказал полковник, — послушаем других товарищей.

Участковый инспектор Юсупов доложил:

— Топоры, идентичные предъявленному к опознанию, в Бустонабадское сельпо не поступали. Решетова в колхозе «Ватан» не видели. В начале октября дорога от правления колхоза к участку, на котором собирали хлопок студенты, была закрыта. Прокладывалась трасса газопровода. Следовательно, проехать к месту преступления можно было лишь со стороны сельсовета Чорбед.

Начальник Бустонабадского райотдела внутренних дел майор Шестопалов сообщил:

— Наше внимание привлек колхозный тракторист Вахидов. Имеет судимость за корыстное использование и разукомплектование сельскохозяйственных машин. В последнее время тратит много денег и пьет.

— Итак, — резюмировал полковник, — появились новые сведения. Не сомневаюсь, что в конечном счете они помогут в этом деле. Тракторист Вахидов — ваша забота, товарищ Шестопалов. Остальных мы проверим сами. Что же касается Фазылова из Курган-Тюбе, — Дианинов выразительно посмотрел на своего заместителя, — то этим человеком я прошу вас заняться лично. Берите новую «Волгу» и выезжайте в Курган-Тюбе.

На заводе «Таджиктекстильмаш» капитану Рахимбаеву дали самые положительные характеристики на всех, кто выезжал в сентябре за пределы республики.

— Меня интересуют определенные люди, — напомнил он.

— Я понимаю, — терпеливо объяснил заместитель директора. — Но мы посылаем в другие города только проверенных специалистов. Кстати, вам, наверное, будет интересно узнать, что наша продукция идет в Польшу, Югославию, ГДР, Монголию, Индонезию, Мексику и другие страны.

— Разумеется. Но что вы конкретно можете сказать о Воронове, Пулодове?

— Это неразлучные друзья, члены бригады коммунистического труда. Им доверяли монтировать оборудование во Франции и на Кубе. В Курск выезжали для наладки и пуска в эксплуатацию новейших самокруточных машин.

— Могу я посмотреть их проездные документы?

— Вот, уже все подготовлено. Из Курска выехали двадцать седьмого сентября.

— Каким поездом?

— Посмотрите сами.

Компостирование было нечетким.

— Можно пригласить сюда этих людей?

— Конечно.

Воронов оказался человеком могучего телосложения, с твердым, пристальным взглядом.

— Вспомните, пожалуйста, каким поездом вы ехали в Москву? — спросил Рахимбаев.

— Шестьдесят вторым скорым.

— Откуда шел поезд?

— Из Нальчика.

— В какое время отправился из Курска?

— Где-то около десяти вечера.

— Спасибо.

Беседа с Пулодовым тоже не заняла много времени.

— Вы ехали в Москву поездом?

— Да, — охотно подтвердил тот.

— Каким именно?

— Номер не помню. Но он назывался «Эльбрус»…

— Теперь о Павленко и Свешниковой, — сказал заместитель директора после ухода рабочих. — Павленко — кавалер ордена Трудовой Славы. Вместе со Свешниковой — это наш молодой инженер — устраняли конструктивные недостатки в работе мотальных машин на текстильных предприятиях Краснодарского края. Вот их проездные документы. Авиабилеты на рейс Краснодар — Душанбе.

— Достаточно, — сказал Рахимбаев.

— Пригласить Павленко и Свешникову на беседу?

— Нет, нет! Все и так ясно. Извините, что отнял у вас время.

На областной базе снабжения управления Сельхозтехники в Курган-Тюбе Саидова уведомили, что инженер Фазылов только что вернулся из Шаартуза.

— Он ведь у нас как Фигаро…

В кабинет управляющего быстро вошел грузный мужчина средних лет.

— Приглашали?

— Прошу садиться.

— Я и так весь день за рулем.

— Ничего, — успокоил Саидов. — Я тоже.

— Да и без машины нельзя, — стал оправдываться Фазылов. — Служба такая.

— У вас «Москвич»? — спросил Саидов.

— «Жигули».

— А теперь позвольте кое-что уточнить. Какова была цель вашей командировки в Ростов в сентябре прошлого года?

— Ускорить отгрузку зерновых уборочных комбайнов «Нива».

— Когда вы вернулись в Москву на обратном пути?

— В конце месяца.

— А точнее?

— Не помню.

— Вот ваши проездные документы. Почему нет билета из Ростова до Москвы?

— Я его потерял.

— Каким поездом ехали?

— Не удержалось в памяти.

— Давайте все-таки вспомним число.

— А вы сверьтесь с командировочным удостоверением.

— В том-то и дело, — сказал Саидов, — что печать вам в Ростове поставили, а дату оставили открытой.

— Не знаю, чем вам и помочь.

Пока Фазылов вел себя спокойно.

— Теперь вернемся к другой командировке, — продолжал подполковник. — Октябрь, Душанбе.

— Не помню.

— С четвертого по десятое вы останавливались в гостинице «Вахш-1».

— С четвертого по десятое октября?.. В самом деле, ездил в Душанбе выбивать запасные части для хлопкоуборочных машин. Оформление документов задержалось, и мы получили необходимые детали только десятого.

— Что же сразу не вернулись домой? У вас ведь своя машина, а сто километров — не расстояние.

— Вам от меня что-то нужно? — догадался Фазылов.

— Безусловно. Взгляните на снимок.

— Кто это? — настороженно спросил инженер.

— Что вы можете сказать об этом человеке? — задал встречный вопрос Саидов.

— Я его никогда не видел.

— Подумайте хорошенько.

Фазылов развел руками.

— Этот человек был в Душанбе вашим соседом по гостиничному номеру, — подсказал подполковник.

— Вы что-то путаете, — возразил инженер. — Моим соседом был совсем другой человек.

Саидов неопределенно усмехнулся и спросил:

— Чем вы занимались пятого октября?

— Не помню.

— Давайте восстановим весь день пятого октября. Вы встали утром. Дальше что?

— Позавтракал.

— С кем?

— Один. Потом целый день проторчал на базе.

— Вспоминайте, вспоминайте дальше.

— Вечером ужинал с товарищами в ресторане.

— Назовите фамилии.

— Зачем?

— Чтобы можно было проверить.

Фазылов сник.

— Я не знаю. Мы просто сидели за одним столиком.

— Значит, это были случайные люди?

— Вот именно.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Потом я вернулся в гостиницу.

— В котором часу?

— Не помню.

— Мне ведь ничего не стоит это уточнить, — предупредил подполковник.

— Я не ночевал в гостинице, — растерянно произнес Фазылов.

Рахимбаев продолжал заниматься проверкой оставшихся в списке людей. В управлении Таджикглавэнерго его собеседником был инженер службы ремонта Бабаев.

— Цель моей командировки в Харьков, — охотно сообщил он, — обговорить условия поставки запасных частей к оборудованию Нурекской ГЭС.

— Вы ехали в Москву из Харькова поездом? — спросил Рахимбаев.

— Да, сорок восьмым.

— Двадцать седьмого сентября?

— Нет, двадцать шестого. В этот день моему внуку исполнялось четыре года, и я не мог опоздать. А дочка живет в Москве на проспекте Мира.

— Но разве вы успевали?

— Так ведь сорок восьмой проходит Харьков ночью, и днем двадцать шестого я уже был в Москве.

Капитан все-таки достал фотографию Решетова.

— Вы не встречались с этим человеком?

Инженер долго вглядывался в снимок.

— Впервые вижу.

— Вызывали? — мрачно спросил человек в рабочей спецовке.

— Садитесь, Вахидов. — Начальник Бустонабадского райотдела внутренних дел Шестопалов кивком головы показал на стул.

— Давненько я у вас не был, — заметил тракторист. — Вон вы даже майором успели стать.

— Ну а вы чем похвастаетесь?

— Живу понемножку да потихоньку.

— А вчера, например, учинили дебош в ресторане «Садбарг». Посуду перебили.

— Так ведь я за все рассчитался.

— Кстати, откуда у вас столько денег? — спросил Шестопалов.

— А я, может, наследство получил. — Вахидов тронул языком родинку над верхней губой.

— Отвечайте серьезно.

— Ну, выиграл в карты.

— У кого?

— Да подвернулись случайные люди в Душанбе.

— Что вы там делали?

— Навещал родственников.

— Когда это было?

— Точно не помню, — усмехнулся Вахидов.

— Ничего, — заметил майор, — мы разберемся. А будете и впредь нарушать общественный порядок — привлечем к ответственности.

С гор набежали тучи, и стало прохладно. Зябко поеживаясь, капитан Рахимбаев остановил такси.

— На завод «Таджикгидроагрегат».

О визите капитана там уже были предупреждены.

— Власова, — представилась солидная женщина в роговых очках.

Рахимбаев задал привычные вопросы:

— Как мне известно, в прошлом году вы были в командировке в Ростове. До Москвы возвращались поездом?

— Да.

— Это было двадцать седьмого сентября?

— Возможно.

— Каким поездом ехали?

— Кажется, из Батуми. Я еще позавидовала соседям по купе: все были шоколадными от загара.

— Посмотрите снимок. Вам ничего не говорит это лицо? — спросил Рахимбаев. — Случайно не встретили похожего человека в поезде?

Власова передернула плечами.

— Я встретила нашего инженера Джураева в ваго не-ресторане. Но он так нализался, что даже меня не узнал.

— Джураев был один? — поинтересовался капитан.

— По-моему, он с кем-то сидел.

— Посмотрите еще раз снимок.

— Бесполезно, — сказала Власова. — Я не приглядывалась к его собутыльнику, если это он.

— Расскажите, пожалуйста, о себе, — попросил капитан Рахимбаев.

— Что именно? — каким-то дребезжащим голосом откликнулся Джураев. Его рано облысевшая голова тряслась, потухшие, красноватые глазки напоминали кроличьи.

— Давно работаете на заводе? — спросил Рахимбаев.

— Лет десять.

— Когда вы ездили в командировку в Ростов?

— В сентябре прошлого года.

— Как возвращались в Душанбе?

— Самолетом из Ростова.

— Но у вас авиабилет только от Москвы.

— Верно, верно. Забыл про поезд.

— В каком вагоне ехали? Соседей помните?

— Что вы! — На лбу Джураева выступили капельки пота.

— А в вагоне-ресторане были?

— Нет! — торопливо откликнулся инженер, и капитану показалось, что тот был готов к такому вопросу.

— Но вас видела Власова, — сообщил Рахимбаев.

— Она выдумывает, — натянуто улыбнулся Джураев. — Она меня с кем-то путает.

— Однако вы ехали в одном поезде.

Инженер смутился.

— Хватит играть в прятки! — сурово сказал Рахимбаев. — Вы знаете этого человека?

Джураев бегло взглянул на фотографию Решетова и кивнул.

— Расскажите подробней.

— Мы познакомились в поезде. Он позвал меня поужинать.

— Вы хотите сказать: пообедать?

— Нет, — возразил Джураев. — Мы только отъехали от Ростова.

— Вы что-то путаете, — насупился Рахимбаев. — Этот человек сел в Курске.

— В Ростове! — упрямо повторил Джураев.

— Ну хорошо, — согласился Рахимбаев. — Его фамилия?

— Не спрашивал.

— Имя-отчество?

— Николай Николаевич.

— Где живет?

— Не знаю.

— Говорите правду, Джураев.

Инженер проглотил слюну:

— В ресторане мы пили вино.

— Меня это мало интересует. Посмотрите снова на снимок. Внимательней, пожалуйста… Этого человека звали Василий Кузьмич.

— Значит, он меня обманул.

— А почему у вас дрожат руки? Что произошло в поезде? — допытывался Рахимбаев.

— Я задолжал много денег Николаю Николаевичу.

— Но как же вы собирались рассчитаться, если даже не знаете его адреса и фамилию?

— Я забыл.

— Так, может быть, вы не помните и где он сел на поезд?

Джураев молчал.

— Придется пригласить Власову. Пусть она освежит вашу память, — сказал Рахимбаев.

Но рабочий день закончился, и Власова уже ушла домой.

— Что ж, — сказал Рахимбаев, — продолжим разговор завтра.

Полковник Дианинов ждал звонка из Москвы. Однако Колчин не выходил на связь. Видимо, там еще не все было ясно.

Зато звонили другие, и полковник делал пометки в своем блокноте. Одни фамилии он зачеркивал, другие обводил красным карандашом, выстраивая на листке бумаги какую-то лишь ему понятную схему.

А затем поступила информация, оказавшаяся довольно неожиданной. В Ростовский университет на защиту диссертации в качестве оппонента ездил… доцент Каландаров.

Вагон-ресторан

Старший лейтенант Ульянов сиял:

— Разыскиваемый вами вагон-ресторан путешествует с поездом тридцать три — тридцать четыре и сегодня в девятнадцать часов шестнадцать минут отправится из Симферополя. Предлагаю выехать навстречу завтра в одиннадцать пятьдесят пять. Через три часа будете в Туле. Поезд тридцать четвертый прибывает в Тулу чуть раньше, но стоянка у него семнадцать минут, и, стало быть, вы вполне успеете пересесть.

— Прекрасная мысль, — согласился Колчин.

— Тогда записывайте. Директор ресторана — Константин Андреевич Хромов, или просто дядя Костя. Скажите, что от Ульянова. Он меня хорошо знает и окажет всяческое содействие. Заведующая производством Надежда Львовна Бессонова — женщина строгая, внимательная, с поразительной памятью. Официантки: Клавдия Михайловна Петрова — заносчивая, капризная, мнительная; Мария Владимировна Гладкова — пенсионного возраста, обходительная, словоохотливая. Еще есть повар, кухонный рабочий, разносчик.

Но они вряд ли вас заинтересуют.

Свинцовый туман и колючие песчинки угля, хлеставшие по лицу. Вот, пожалуй, и все, что запомнил Колчин в Туле, перебираясь с одного пути на другой.

Через несколько минут скорый поезд уже мчал его в обратном направлении, к Москве. Старший лейтенант Ульянов все рассчитал точно.

Колчин сел в десятый вагон, рядом с рестораном, и когда Тула осталась позади, решил, что самое время идти обедать.

Дядя Костя оказался невысоким человеком с иконописным лицом. Сухими быстрыми пальцами он что-то прикидывал на счетах.

Заведующая производством Бессонова сидела рядом, оценивающе приглядываясь к посетителям. Вошедший Колчин сразу привлек ее внимание.

— Будете обедать? — спросила она хорошо поставленным, сильным голосом. — Или хотите что-нибудь из буфета?

— Буду обедать.

Она показала на свободное место.

— Клавочка, обслужи товарища.

Официантка — высокая, худая женщина — не заставила себя долго ждать.

— Здравствуйте, — сказала она и, не дожидаясь ответа, стала перечислять: — На первое — солянка мясная и борщ…

— Солянка, — сразу выбрал Колчин.

— На второе — гуляш. Есть шампанское.

— Гуляш, — подтвердил он. — А от шампанского, пожалуй, воздержусь.

— Как знаете. — Она не стала уговаривать.

«И одна бутылка шампанского может перевернуть мир!» — вдруг вспомнил Колчин загадочные слова Решетова, чувствуя, что разгадка где-то совсем близко.

Мимо продефилировала другая официантка, и Колчин сразу понял, что это Гладкова. Майор посмотрел в окно. День быстро угасал. В домах наплывавшего города зажигались огни.

В Серпухове Колчин попросил лимонаду. Клавочка недовольно поджала губы.

— Вас что-то не устраивает? — спросил Колчин.

— Да, — сказала она, — потому что мы закрываемся.

— Тогда обойдусь без лимонада, — не стал настаивать майор и, уже рассчитавшись, громким голосом попросил книгу жалоб и предложений.

— Я вас плохо обслужила? — обиделась Клавочка.

— Наоборот, я хочу написать благодарность, — заверил ее майор.

Она не поверила.

— Зачем вам книга? — Бессонова незамедлительно подплыла к столику, за которым сидел Колчин. — В чем дело, товарищ? — учтиво переспросила она.

Колчин объяснил.

— В таком случае, пожалуйста. Сейчас принесу, — любезно улыбнулась заведующая производством.

Колчин неторопливо открыл толстый журнал: а что, если Решетов и здесь оставил свой след?

Но его ждало разочарование. В новой книге была всего одна запись, датированная январем.

— Мы в самом деле закрываемся, товарищ, — мягко сказала Бессонова, видя, что Колчин не собирается уходить.

— Садитесь рядом, Надежда Львовна, — предложил майор.

Она удивленно вскинула тонкие брови.

— Не понимаю…

Колчин представился. Теперь он был единственным посетителем в ресторане, и можно было приступить к делу, которое его интересовало.

— Разрешите ваше удостоверение? — попросил подошедший Хромов.

— Пожалуйста, Константин Андреевич, — ответил Колчин. — Кстати, вам большой привет от нашего общего знакомого — старшего лейтенанта Ульянова.

Директор ресторана расцвел:

— Что же вы сразу не сказали?

— Начнем с официанток, — предложил Хромов. — Клавочка, подойди сюда.

Колчин протянул ей фотографию Решетова.

— Не помните ли вы этого человека?

— Нет, что вы!

Другая официантка сразу полезла в карман за очками.

— А вот я помню, — сказала она, вглядываясь в снимок. — На прошлой неделе мы ехали из Кисловодска скорым поездом номер четыре. В Минеральных Водах села компания и заняла столик до Армавира…

— Не торопитесь, Мария Владимировна, — попросил Колчин. — Я ведь предупреждал, что дело было в конце сентября.

— Да, конечно, — смешалась она. — В сентябре… Это каким же поездом мы тогда ехали?

— Сорок восьмым, — подсказал Колчин. — А этот человек сел в Курске и ехал до Москвы.

— Мы открыли ресторан в Орле, — стал вспоминать Хромов, — в девять часов утра.

— А закрыли, как всегда, в Серпухове, — подсказала заведующая производством.

— То есть около четырнадцати, — подхватил Хромов.

— И всего-то пять часов, которые меня интересуют, — настаивал Колчин. — Ну пожалуйста, напрягите память.

Фотография Решетова опять пошла по рукам.

— Не помню, — призналась Клавочка.

— Не помню, — развела руками Мария Владимировна.

— Не помню, — виновато сказал директор ресторана.

— Постойте, — задержала снимок Бессонова. — Хотя нет… Извините, товарищ, но мы вряд ли сможем помочь.

— Очень жаль, — сказал Колчин, не скрывая своего разочарования.

— Давайте, девочки, проверим, что у нас осталось, — деловитым тоном произнесла заведующая производством.

— Почему-то яблоки не пошли, — сказала Клавочка.

— Яблоки! — воскликнул Колчин, испытывая острое волнение. — Он должен был что-то говорить про яблоки.

— Минуточку, — оживилась Бессонова. — Был случай… Вы обслуживали, Мария Владимировна.

— Да, что-то припоминаю.

— Однажды одного нашего клиента не устроила антоновка. Помните?

— Да, было что-то такое.

— Ну как же, он у вас еще потребовал дилишес?

— Может быть.

— А когда я подошла выяснять, в чем дело, стал перечислять такие сорта яблок, о которых я и понятия не имела. Постойте-ка! — прервала она себя. — Сейчас загляну в записную книжку… Ну вот, конечно: «кандиль-синап», «старкинг», «пярнус», «гольден грайма», «розмарин белый»… Он сидел с женщиной и, по-моему, хотел больше поразить ее воображение, чем мое.

— Вы уверены, что он сидел с женщиной? — напряженно спросил Колчин.

— Абсолютно. Он ее угощал яблоками, а она что-то сказала про виноград. Тогда он потребовал виноград.

— Вы можете описать эту женщину? — с вновь вспыхнувшей надеждой задал вопрос Колчин.

— Пожалуй… Решительная, гордая, очень привлекательная.

— Брюнетка, блондинка, шатенка?

— Извините, — с сожалением развела руками Бессонова, — но я и так уже вывернула наизнанку всю свою память.

В Москве Колчин связался с поселком Заснеженным:

— Попробуйте еще раз опросить людей, близко знавших Решетова. Возможно, они были со мной не до конца откровенны?

— Вас понял, — ответил подполковник Сомов. — Перезвоните вечером.

Да, все так и оказалось, как предполагал майор. Директор районной заготовительной конторы Дементьев подтвердил, что Решетов встретился с женщиной.

— Он назвал ее имя?

— К сожалению, нет.

— Значит, все мои старания напрасны?

— Что вы! — возразил Сомов. — Именно теперь все станет на свои места. У нас, кстати, опять полярное сияние. А это — добрая примета.

Перекрестки дорог

Полковник Дианинов внимательно выслушал Колчина по телефону.

— Хорошо, Максим Петрович, можете возвращаться в Душанбе, а мы тут поразмыслим над вашим открытием.

Он снял и протер очки.

«Ну и Колчин! Все карты нам перепутал. Ладно, будем искать женщину. Возможно, это многое прояснит».

Дианинов принялся листать свой блокнот. Завод «Таджиктекстильмаш»: инженер-конструктор Свешникова. Завод «Таджикгидроагрегат»: экономист Власова.

Он-то учитывал всех — и мужчин и женщин. А вот Саидов, похоже, занимаясь путевками, вовсе не обращал внимания на представителей «слабого пола».

Так или иначе, но в розыскные мероприятия необходимо было внести определенные коррективы.

— Назовите ее фамилию и адрес.

Фазылов некоторое время сидел неподвижно, обхватив голову руками, потом решительно поднялся.

— Хорошо, я поеду с вами.

Капитан Рахимбаев вышел из проходной завода «Таджикгидроагрегат» и остановился, соображая, каким транспортом лучше добраться до министерства внутренних дел.

— Подвезти, товарищ капитан? — Глаза Гулчехры лукаво смеялись.

— Вот так встреча! — удивился Рахимбаев. — Вы просто непостижимо как находите меня.

— Простая случайность, — улыбнулась она.

— Что же, — сказал Рахимбаев, — не возражаю против такой игры случая.

— Куда же мы поедем на этот раз? — спросила Гулчехра.

— В мое ведомство.

Иссиня-черные волосы красиво обрамляли смуглое, яркое лицо Гулчехры. Капитан живо представил себе колхоз «Ватан», неожиданно возникшее зеленое такси, казан с пловом в багажнике.

«А что, если Гулчехра встречалась с Решетовым?» — вдруг обожгла мысль. Рахимбаев знал, что водителями занимались другие сотрудники отдела.

Но ведь на нее могли еще и не выйти.

— Послушайте, Гулчехра, — сказал он, — вас никто не расспрашивал про человека, убитого в колхозе «Ватан»?

— Нет, — ответила она заинтересованно. — А что?..

— Ничего, я просто так спросил про это.

Желтые «Жигули» превышали скорость. Чтобы не отстать, подполковник Саидов тоже выжал газ. В районе Кызыл-Калы над машинами нависла нечеткая, продолговатая тень патрульного вертолета.

— Водитель «Жигулей», сбавьте скорость! Водитель, «Волги», к вам это тоже относится! Будьте осторожны, впереди крутой поворот!

Дорога вдавилась в скалы. Вертолет отстал. Саидов взглянул на спидометр: скорость опять увеличивалась.

В поселке Уялы дорогу им преградил автоинспектор. Фазылов резко затормозил.

— Ваши документы!

Фазылов протянул техпаспорт и водительское удостоверение.

— Делаю вам просечку за превышение скорости.

Фазылов молча спрятал документы в карман и сразу выжал газ.

Пока автоинспектор разбирался с подполковником Саидовым, желтые «Жигули» значительно отдалились.

Быстро стемнело, и Саидов включил фары. Он настиг «Жигули» уже перед въездом в Оби-Киик, возле ресторана.

Справка:

«Интересующие вас топоры первого октября поступили в продажу в хозяйственные магазины города Душанбе, Курган-Тюбинской области, а также в Потребсоюзы Ленинского, Орджоникидзеабадского, Мехнатабадского, Турсунзадевского районов».

Полковник Дианинов подошел к карте. Многие из этих районов подступали к бустонабадским землям. Да и в Душанбе из колхоза «Ватан» вела прямая дорога.

— Могу предложить лагман и шашлык, — сказала официантка с заученной улыбкой на белом лице.

— Очень хорошо, — согласился Фазылов.

— Мне только шашлык, — заметил Саидов.

— И триста граммов водки, — добавил инженер.

— Мы за рулем, — напомнил подполковник.

— Извините, — обронил инженер, — но мне сейчас просто необходимо снять напряжение.

— Ничего, обойдетесь. А вообще-то вам лучше пересесть в мою машину, — сказал Саидов. — Вам в таком состоянии не стоит вести автомобиль.

— Пусть так, — согласился Фазылов и улыбнулся официантке.

— Ну а что это за гонки вы мне устроили? — недовольно спросил подполковник.

— Извините, — повторил инженер. — Я просто в таком состоянии, что хотелось убежать от самого себя.

Официантка принесла заказ.

Саидов ел молча. Затея с рестораном ему тоже не нравилась.

— Пожалуйста, счет, — сказала официантка.

— Сколько стоит порция шашлыка? — поинтересовался Саидов.

— Девяносто копеек.

Подполковник протянул рубль и пошел к выходу.

— Садитесь в мою машину, — сказал он, когда замешкавшийся Фазылов показался на улице.

Рядом с желтыми «Жигулями» оказался автоинспектор.

— Завтра получите автомобиль в целости и сохранности, — пообещал он, внимательно выслушав подполковника Саидова.

Огромное красное солнце слепило глаза.

— Прямо как летом, — зажмурился старший лейтенант Юсупов.

— А в Москве сейчас минус двадцать, — сообщил юноша с черными вьющимися волосами.

— Послушай, Ахмед, — спросил у него Юсупов, — зачем тебе бакенбарды?

— Сам не знаю.

— Вот это напрасно. В жизни все надо делать с умом.

Ахмед смущенно опустил голову.

— А учишься как? — поинтересовался Юсупов.

— В этой сессии одни пятерки.

— Тогда хоть бороду отпускай!

— Вы прямо сговорились с отцом, — засмеялся юноша.

— Я все хочу спросить: что же ты не пошел по его стопам? — улыбнулся участковый инспектор. — Агроном — самый уважаемый человек в колхозе.

— Но разве плохо, если в нашей семье будет инженер-нефтяник? — Молодой человек незаметно поглядел на часы. — Извините, муаллим,[13] меня ждут дома.

— Передай отцу мой привет, — сказал старший лейтенант.

Юноша поблагодарил, собираясь идти.

— Эй, Ахмед! — окликнул Юсупов. — Ну-ка покажи часы.

— Что случилось?

— Покажи, покажи!

Часы были овальной формы, в желтом корпусе с черным циферблатом.

— Откуда у тебя эти часы? — подозрительно спросил участковый.

— Так мне их дядя подарил.

— Что еще за дядя?

— Да тракторист Вахидов, он работает в соседнем колхозе.

— Когда это было?

— В ноябрьские праздники, — не задумываясь, ответил Ахмед — Я прилетел на свадьбу его дочери, вот он меня и наделил подарком.

За перевалом Фахрабад близость города стала ощутимой, хотя на этот раз яркие электрические созвездия растворились в дождевой завесе. Ринувшийся навстречу поток автомобилей, рекламные щиты, строгая последовательность светофоров изменили обстановку на шоссе.

— Куда едем? — спросил Саидов.

— В тридцать третий микрорайон, — глухо отозвался Фазылов.

Дом был четырехэтажный, длинный, с однообразными застекленными верандами.

— Может, не надо? — сделал последнюю попытку инженер.

— Для вас главное — алиби, — напомнил Саидов. — Кстати, как зовут эту женщину?

— Лидия Борисовна.

Дверь открыла миловидная женщина в белом, с красными астрами махровом халате.

Саидов представился:

— Извините за вторжение, Лидия Борисовна, но служба обязывает.

— Лидочка, такое дело… — заговорил Фазылов растерянно. — Ты, пожалуйста, извини.

— Что за фамильярность? — свела она тонкие брови.

— Лидочка, — окончательно смешался Фазылов, — ты должна подтвердить, что наши отношения…

— Да вы с ума сошли, Якуб Назарович! — решительно перебила хозяйка дома.

— Лидочка!

— Как вы смеете? — с негодованием воскликнула женщина.

Саидов понял, что пришла пора вмешаться…

Из рапорта капитана Рахимбаева:

«Доцент Каландаров, 46 лет. Женат. Имеет пятерых детей. Характеризуется как человек с крутым, неуживчивым характером. Высокомерен. Расчетлив. Находится в интимной связи со старшим преподавателем кафедры Галиной Дмитриевной… В сентябре прошлого года вместе с ней выезжал в Ростов-на-Дону. Проездные документы в Ростовском университете. Соответствующий запрос сделан.

Галина Дмитриевна, 38 лет. Умная, себялюбивая. Четыре года назад расторгла брак. Детей нет. Близкие отношения с Каландаровым практически не скрывает».

— Что можете добавить? — спросил полковник Дианинов.

— У меня сложилось впечатление, что Галина Дмитриевна обходится доценту в копеечку, — ответил Рахимбаев.

Диаминов ненадолго задумался.

— Интересные сведения, — сказал он наконец. — Однако события не форсируйте до ответа из Ростова.

Полковник радостно встретил Колчина:

— А вы посвежели, Максим Петрович. Прямо не узнать.

— Это все Север. У вас-то как?

— Не теряем надежды.

— И мне работа найдется?

— Конечно. Для начала запишите фамилии: Урунов — киномеханик, Пименов — шофер. Проверьте, что за люди. Могли возвращаться с курорта в конце сентября.

— Но с Решетовым была женщина, — напомнил майор. — Я в этом совершенно уверен.

— Не спорю, — согласился полковник. — Однако ведь на нее еще надо выйти.

Урунов пригласил Колчина в комнату и принялся угощать.

— А в Гаграх мне больше всего понравился домик, где Леонид Утесов и Любовь Орлова снимались в «Веселых ребятах». Я эту картину сто раз крутил. — Он прищурил добрые глаза. — Теперь, что касается вашего вопроса. Я прилетел самолетом из Сочи. Можно проверить. Мой младший сын увлекается путешествиями и собирает авиабилеты. Вот смотрите, в этом конверте целая коллекция. Разумеется, здесь не только мои билеты. Еще он смотрит все фильмы о чужих странах… А вот и мой билет из Сочи.

— У вас большой сад, — заметил майор. — Продаете виноград, гранаты?

— Совсем немного. У меня самого семья — десять душ, — ответил Урунов.

— Тогда понятно.

— Однажды встретился оптовый покупатель, — вспомнил Урунов. — Хотел весь урожай закупить, да, видно, раздумал.

— Зачем же ему так много понадобилось?

— Кто его знает.

— А с этим человеком вы случайно не встречались? — Майор протянул снимок Решетова.

— Боюсь ошибиться.

— Может быть, он похож на того покупателя?

— Так ведь я его один раз всего и видел.

— А про яблоки разговор не заходил?

— Что-то, пожалуй, было…

— Ну-ка, постарайтесь вспомнить. Это очень важно.

— Было, вспомнил, — вздохнул с облегчением Урунов. — Он их вагонами отправлял на Север. А тут решил завезти гранаты и виноград.

— Правильно, — подхватил майор. — Это тот самый человек.

— Он что же, мошенник?

— Нет, жертва тяжкого преступления. Давайте уточним, когда вы его встретили? — спросил Колчин.

— В октябре, на Зеленом базаре. Я ведь только тогда и торговал.

— Он был один?

— Не помню. Все ходил, приценивался.

— А женщины с ним рядом не было?

Урунов задумался.

— Не могу ручаться.

— Я не тороплю, — сказал Колчин. — Но если что-нибудь всплывет в памяти, дайте знать.

Дианинов предложил Саидову кофе.

— Не откажусь. — Вид у подполковника был усталый. — Что касается Фазылова, — сказал он, опуская в чашечку кусочек рафинада, — так это скорее всего амурная история. Его пассия никуда не выезжала в октябре. Я проверил. К тому же она ярко выраженная горожанка, и вести с ней разговор на сельскохозяйственные темы бесполезно.

— В таком случае завтра разберитесь с Темировым, — сказал полковник.

— Но Рахимбаев высказался о нем предельно ясно.

— И тем не менее главное в нашей работе — подвергать сомнению даже очевидные факты.

— Хорошо, Владимир Сергеевич, я этим займусь. — Саидов с удовольствием сделал глоток. Кофе был крепким, горячим.

Пименов включил освещение внутри автобуса.

— Так мы хоть разглядим друг друга, — сказал он Колчину.

Широкая, слегка угловатая фигура водителя дышала здоровьем. Майор уже знал, что Пименова в сентябре прошлого года буквально заставили в порядке поощрения поехать на Черное море.

— Хорошо отдохнули? — спросил капитан.

— Да как вам сказать. Море, конечно, шикарное. Только я через две недели сбежал.

— Прямо домой?

— Не совсем. У меня родня в Николаеве. Вот уж где я отвел душу! — Он вдруг смешался. — Обещал им писать часто, но только одну телеграмму и отбил за это время.

Пименов достал из кармана автоматическую ручку «Ленинград».

— Вот если бы она сама писала.

— Позвольте вашу ручку, — сказал Колчин.

— Пожалуйста.

Майор сделал какую-то запись в своем блокноте.

Чернила оказались фиолетовые.

Он вернул ручку Пименову.

— Хорошо пишет. Кстати, где вы приобрели эту ручку?

— Не знаю, — чистосердечно признался шофер. — По-моему, я ее вообще не покупал.

— Как так?

— Да очень просто, — улыбнулся Пименов. — Однажды полез в карман — гляжу, ручка.

— Может, кто оставил в автобусе?

— Нет, — решительно сказал Пименов. — Просто она вдруг сама появилась в кармане.

— Фантастика! — заметил Колчин.

— Вот именно.

— А не связано ли это как-то с яблоками?

— Чего, чего?

— Ну шел разговор о яблоках, и вы решили записать неизвестные сорта или что-то в этом роде, случайно взяли чужую ручку.

— Нет!

— Хорошо, — сказал Колчин. — На всякий случай запишите мой номер телефона.

— С удовольствием. Мне самому интересно знать, откуда взялась ручка, и теперь я опять буду думать об этом.

— Еще один вопрос, — сказал майор. — Вы не помните, какими чернилами была заправлена ручка в тот момент, когда появилась у вас?

— Голубыми. Я потом везде искал такие чернила, уж очень они мне понравились. Но во всех магазинах были только фиолетовые.

Майор Колчин даже усомнился:

— Удивительное везение. И Урунов, судя по всему, сталкивался с Решетовым, и Пименов.

— Удача здесь ни при чем, — обронил Дианинов. — А вот закономерность вполне объяснима, потому что мы правильно наметили пути поиска. — Он усмехнулся. — Да у вас еще, как я понял, есть волшебное яблочко: катится по золотой тарелочке, показывает, что на свете делалось.

— Пожалуй, — согласился Колчин.

— Может, поделитесь этим чудом с товарищами?

— Несомненно, — заверил майор, подыгрывая полковнику. — От моего яблочка не убудет.

Саидов поздоровался с Темировым и вынул из кожаной куртки служебное удостоверение.

— Прошу, муаллим, — заискивающе произнес Темиров.

Саидов осмотрелся. Неказистая канцелярская мебель: однотумбовый стол и несколько стульев, обитых дешевой тканью. На столе лежали бумаги, прижатые к стеклу пузатым чайником с лиловыми разводами.

Темиров налил остывший чай в узорчатые пиалы и протянул одну из них гостю.

— Чем могу служить, муаллим?

Саидов не торопился с ответом. Темиров поправил воротник голубой трикотажной рубашки, застегнутой на все пуговицы. Серый двубортный костюм мешковато сидел на его долговязой фигуре. Обвислые, редкие усы придавали лицу меланхолическое выражение.

— В сентябре вам выдали путевку в Сочи, — сказал подполковник.

— Да, муаллим, — с готовностью подтвердил Темиров.

— А не помните, какого числа вы выехали с курорта? — поинтересовался Саидов.

Темиров неожиданно растерялся.

— Д-дело в том, — запинаясь, произнес он, — что я вообще никуда не выезжал.

— Как это понимать?

— Д-дело в том, — повторил Темиров, еще больше заикаясь, — что эту путевку оформили потом на мою жену Г-гулчехру Абдусаломову.

По кругу

Гулчехра была в красно-белом платье из хан-атласа. Вышитая золотом тюбетейка, словно корона, венчала ее густые черные волосы.

— Чем могу быть полезной, муаллим?

— Осенью прошлого года вы отдыхали в Сочи, — напомнил подполковник.

— Да, — подтвердила Гулчехра. — Это была необыкновенная поездка. Я впервые увидела море.

— Тогда безусловно. А теперь постарайтесь вспомнить, каким поездом возвращались в Москву?

— Не знаю. Только он был неудобным: очень рано пришлось вставать, чтобы успеть на вокзал.

— Ничего запоминающегося не было в пути? — поинтересовался Саидов.

Гулчехра пожала плечами.

— Обыкновенное дорожное знакомство. Вам, во всяком случае, это неинтересно.

— И тем не менее расскажите, — попросил Саидов.

— Ну была одна встреча. Только в Москве наши пути разошлись. А сейчас бы я, пожалуй, и не узнала своего случайного попутчика.

Гулчехра держалась уверенно, как человек, которому нечего скрывать. Подполковнику вдруг показалось, что он зря тратит время. Но он все же положил на стол фотографию Решетова.

— Вам, случайно, не известен этот человек?

— Вроде нет, — чуть помедлив, ответила женщина и почему-то смутилась.

— Ладно, — сказал подполковник. — Будем продолжать поиски.

— А что вас, собственно, интересует? — спросила Гулчехра.

— Все, что связано с этим человеком. Тогда легче будет раскрыть преступление.

— Часы я купил на толкучке в Душанбе у незнакомого человека, — объяснил тракторист Вахидов.

— Чем можете подтвердить? — задал вопрос майор Шестопалов.

— А ничем.

— Придется подумать.

— Это вы докажите, если я приобрел их в другом месте.

— В таком случае хотя бы вспомните, как выглядел человек, у которого вы купили часы?

— С тех пор я столько людей перевидал, что немудрено и ошибиться.

— Ну а когда вы купили часы? — спросил Шестопалов.

— Летом, в июне.

— Что же, проверим.

— Каким образом? — Вахидов облизнул верхнюю губу с приметной родинкой.

— Спросим у вашей жены, детей, знакомых.

— Откуда они знают?

— Кто-нибудь да запомнил, когда у вас появились эти часы.

— А может, я их вообще не носил?

— Тогда для чего же купили?

— Подвернулись по дешевке, вот и все.

— Но домой-то вы их принесли?

— А если нет?

— Где же они хранились почти полгода?

— Какие еще полгода?

— До свадьбы вашей дочери.

— И чего вы прицепились к этим часам? — вдруг вконец рассердился Вахидов. — Краденые они, что ли?

— Хуже, — пояснил Шестопалов. — Такие же часы сняты с руки убитого.

— Мало ли похожих часов, — криво усмехнулся Вахидов.

Высокая худенькая девушка была в демисезонном пальто с капюшоном и деревянными пуговицами.

— Здравствуйте, — сказала она, уступая дорогу капитану Рахимбаеву.

Где-то он уже видел это бледное, хорошенькое личико с доверчивыми бирюзовыми глазами.

— Вы меня не помните? — робко улыбнулась она.

— Не очень.

— А мою раскладушку?

— Вы — Нина?!

Она тихонько рассмеялась.

— Вспомнили!..

— Ну так ведь в ту пору вы были совсем в другом наряде, — стал оправдываться капитан.

Как он мог ее забыть? Тогда, в колхозе «Ватан», он даже мысленно собирался жениться на ней, чтобы «исправить семейное положение».

Ослепительный, звенящий день стал праздничным и нарядным.

— А не посидеть ли нам в скверике? — предложил Рахимбаев. — Кстати, мы ведь с тех пор больше не встречались.

— Я только недавно выписалась из больницы.

— Значит, нам обязательно надо поговорить! — Рахимбаев повел девушку к свободной скамейке у фонтана. — Здесь будет удобно.

Она не стала возражать.

— Простите, Ниночка, — сказал капитан. — Вам ничего не говорит этот снимок?

— Мне, кажется, я видела этого человека, — немного подумав, ответила девушка.

— Где, при каких обстоятельствах?

Нина наморщила лоб.

— Вы хоть чуть подскажите.

— На уборке хлопка.

— Нет, — сказала она виновато.

— Это было в октябре. Он приехал с Крайнего Севера, мог говорить о яблоках.

— Вспомнила!.. — обрадовалась Ниночка. — Ну, конечно, это было в те дни, когда мы собирали хлопок в колхозе «Ватан». Он еще сказал, что я похожа на его дочку. И смешно назвал меня «яблочком осенним полосатым».

— С чего бы вдруг?

— Возможно, потому, что на мне была разноцветная полосатая кофта.

— Не исключено, — согласился Рахимбаев. — А что вы запомнили еще?

Она сразу ответила:

— У вас был огромный портфель. Верно?.. Так вот у того человека был похожий портфель. Тогда, в автобусе, вы показались мне сердитым, и я почему-то, словно загипнотизированная, всю дорогу смотрела на ваш портфель.

— Любопытно.

— А тот мужчина был добрым, веселым. Я еще думала: какие разные встречаются люди.

— Ну, я вовсе не такой грозный, как вы считаете, — засмеялся Рахимбаев.

— Конечно, — смутилась она. — Просто мне в тот момент так показалось.

— Ладно, — примирительно сказал капитан. — Будем считать, что конфликт полностью исчерпан. Но где же вы встретились с ним?

— В сельсовете Чорбед, — уверенно ответила Ниночка. — Я пошла звонить маме. А тут как раз автобус из Душанбе, и этот человек о чем-то меня спросил.

— Он был один? — поинтересовался Рахимбаев.

— Пожалуй, вдвоем… Ну да, какой-то мужчина повел его потом в сторону школы.

— Вы могли бы его опознать?

— Не знаю.

— А в какое время это было?

Она ненадолго задумалась:

— Около восьми вечера. Во всяком случае, не раньше. Мы ведь допоздна работали в поле.

«Знать бы раньше про чудотворное яблочко, — радостно подумал капитан, — я бы это дело один раскрутил!»

Девушка ждала, что он еще скажет.

— Спасибо, Ниночка, — дружески улыбнулся Рахимбаев. — Я очень рад, что мы встретились. Теперь я вас не потеряю.

На нежных щеках девушки вспыхнул яркий румянец.

Подполковник Саидов разобрался с учетом поступающих телеграмм. Каждая из них регистрировалась в аппаратной книге и журнале доставки корреспонденции. Сохранялись также расписки о вручении.

— Меня интересуют телеграммы, поступившие в октябре, — сказал Саидов.

— К сожалению, муаллим, ничем не могу помочь, — заискивающе улыбнулся Темиров. — По инструкции такая документация сжигается через два месяца.

— У вас круглосуточное дежурство?

— Да.

— Я могу побеседовать с телеграфистками?

— Пожалуйста, муаллим.

— Пригласите их поочередно в свой кабинет.

Колчину позвонил киномеханик Урунов:

— Товарищ майор, я вспомнил. С тем гражданином, которого я опознал, был мужчина. Тогда, на базаре, северянин все приценивался, а другой повторял: «Видите, у нас дешевле». Я рассердился и скинул цену. «Вот это уже дело!» — ответил тот, что на фотографии, и записал мой адрес. Но ко мне так и не пришел.

— Спасибо, — поблагодарил Колчин. — Возможно, мы вас еще потревожим…

— Все логично, — сказал полковник Дианинов, выслушав его сообщение. — В таком преступлении безгрубой мужской силы не обошлось.

— Вы меня звали? — спросила невысокая женщина с усталым лицом.

— Давно вы работаете телеграфисткой? — обратился к ней Саидов.

— Да уже лет пятнадцать. И все здесь, в Мехнатабаде.

— Очень хорошо, — сказал подполковник. — Меня интересует, не поступала ли осенью прошлого года какая-нибудь телеграмма из Мурманской области.

— Я такую точно не принимала.

— Вы не забыли?

— Редкие города запоминаются. Как-то пришла телеграмма из Владивостока, так это было целым событием.

— А из Москвы часто поступают телеграммы?

— Мы, во всяком случае, к ним привыкли.

Другие телеграфистки мало что добавили к этим сведениям.

Майор Шестопалов доложил полковнику:

— Я почти уверен, что часы принадлежали Решетову. Мы ведь не скрывали, что труп опознан. Вот и заметался Вахидов, решил уничтожить улики. Однако выбрасывать часы стало жалко, и тогда он подарил их племяннику, который учится в Москве.

— Допустимый вариант, — согласился Дианинов. — Только каким образом Вахидов вышел на заготовителя?

— Я и сам думаю об этом.

— Ну и что?

— Есть некоторые соображения. Разрешите, товарищ полковник, сначала еще раз перепроверить?

— Пожалуйста, действуйте. А ваш участковый мне нравится, — вдруг добавил Дианинов. — Не проглядел племянника. Молодец. Кстати, поинтересуйтесь-ка заодно и всей родней Вахидова.

Звонок поднял Рахимбаева с постели в половине шестого утра.

— Слушаю! — сказал он, снимая телефонную трубку. В ответ раздался непрерывный зуммер. Тогда он догадался, что звонили в дверь.

— Сейчас открою.

Рахимбаев набросил на плечи халат и повернул ключ в замке. Перед ним стояла Гулчехра.

— Извините, я в таком виде, — замешкался капитан.

Она не заметила его смущения.

— Можно войти?

— Да, прошу вас. — Рахимбаев показал ей на кухню. — Вы уж посидите, а я сейчас приведу себя в порядок.

Спустя некоторое время он появился вновь, на этот раз в костюме, и пригласил раннюю гостью в комнату.

— Что случилось?

Гулчехра была взволнована, не знала, с чего начать.

— Да вы успокойтесь, — сказал капитан.

Она растерянно смотрела на него.

— У вас есть фотография мужчины, убитого в колхозе «Ватан»?

— Безусловно.

— Покажите мне еще раз.

— Пожалуйста.

— Я его знала!

— Вот как? — удивился капитан.

Она сбивчиво рассказала о своей встрече с Решетовым в поезде и о вчерашнем визите подполковника Саидова.

— Когда ваш товарищ уехал, я все думала: тот или не тот? Теперь ясно знаю — тот! Вот только не уловлю, зачем он приехал сюда так неожиданно?.. Я ведь его слова и всерьез-то не приняла. А он, значит, в самом деле… Ну смешной человек. И что же, не предупредил?

— Вы кому-нибудь рассказывали о Рещетове? — спросил капитан.

— Да, — ответила Гулчехра, не задумываясь. — Доценту Каландарову.

— Это становится интересно.

Гулчехра вдруг заторопилась:

— Каландаров знал, что у Решетова будет много денег, а тут как раз Галина Дмитриевна приглядела кольцо за две тысячи. Уж не доцент ли встретился с тем человеком?

— Но как же они могли связаться?

— Я не знаю! — в отчаянии произнесла Гулчехра. — Только Каландаров на все способен. Однажды он взял у меня в долг пятьсот рублей, а рассчитался четверкой в зачетной книжке Камола.

Дианинов вызвал доцента к себе в кабинет.

— Прошу садиться.

— Благодарю вас. — Каландаров бросил на полковника изучающий взгляд.

— Как вам известно, в колхозе «Ватан» было совершено убийство.

— Разумеется, я в курсе дела.

— Теперь мы можем твердо сказать, что жертвой преступления стал заготовитель из Мурманской области Василий Кузьмич Решетов.

— И это я знаю.

— Не могли бы вы вспомнить, когда впервые услышали фамилию Решетова?

— Несколько дней назад от капитана Рахимбаева.

— А раньше?

— Не понимаю вопроса.

— Раньше вам эта фамилия не встречалась?

— Нет.

— Пожалуйста, не торопитесь с ответом.

— Нет! — металлическим голосом повторил Каландаров. — Раньше я такую фамилию не встречал.

— Очень жаль, что вы неоткровенны со мной, — сказал Дианинов.

— Но позвольте?!

— У нас есть сведения, что о Решетове вам сообщили еще в конце сентября.

— Вы что-то путаете.

— К сожалению, нет.

— Кто же снабдил вас такой информацией?

— Гулчехра Абдусаломова.

— Она ошиблась! — Нахмуренные брови доцента сдвинулись.

Дианинов снял очки и стал медленно протирать их носовым платком.

— Уж не подозреваете ли вы меня в убийстве? — внезапно спросил Каландаров.

— Мы проверяем всех, — ответил полковник. — И сейчас меня интересует, почему вы так упорно запираетесь?

— Да потому, что я не хочу вмешиваться в чужие дела!

— Значит, я могу сделать вывод, что вы все-таки имели представление о Решетове раньше других?

— А Гулчехра? — загремел доцент. — А этот ее придурок — Темиров?!

— Вы уверены, что Темирову тоже было известно о Решетове?

— Так ведь она мне при нем открыто рассказывала о своих шашнях на курорте и в поезде. И прежде такое бывало, потому что она его ни во что не ставит. Но тут удивила: влюбился, мол, этот Решетов настолько сильно, что скоро сюда приедет… За ней, понимаете?! Да еще с большими деньгами для того-то и того-то.

— Значит, вы теперь все вспомнили? — уточнил Дианинов.

— Вспомнил, вспомнил! — Доцент с трудом сдерживал злость. — И как изменился в лице Темиров, я тоже вспомнил. А потом видел его в колхозе «Ватан». Видел! Он был как чумной… Только что он там делал — не знаю совсем.

— Ну, что вы на это скажете? — спросил Дианинов своего заместителя.

— Не берусь утверждать, что Решетов безумно влюбился в Абдусаломову. Но выгоду свою определенно почувствовал и решил, что называется, ковать железо, пока горячо.

— Допустим, — согласился полковник.

— В то же время Гулчехра не замышляла преступления, — продолжал рассуждать вслух Саидов. — По-моему, это очевидно.

— Да, разумеется, — подтвердил полковник. — Однако своими действиями Гулчехра вызвала приступ ревности у мужа и тем самым могла спровоцировать убийство.

— Значит, нужно еще раз проверить Темирова. Хотя, по имеющимся у нас сведениям, это робкий, слабохарактерный человек.

— А если он совершил убийство в состоянии сильнейшего возбуждения? — спросил Дианинов. — Ведь ревность — мотив старый, как сама жизнь.

— Да еще и необходимость хоть раз постоять за себя, — напомнил Саидов.

— Вот именно, — согласился полковник. — И тем не менее у нас еще не все сходится. Прежде всего то, что человек, встретивший Решетова, не произвел на него впечатления оскорбленного мужа.

— Конечно, — задумчиво произнес Саидов. — Они спокойно расхаживали по базару, и в сельсовете Чорбед Решетов был в хорошем настроении, шутил.

— Так, значит, его встречал не Темиров, а кто-то другой? — выдвинул свою версию полковник.

— Вполне допустимый вариант, — согласился Саидов. — Однако я почему-то уверен, что ниточка тянется в Мехнатабад.

— Так поезжайте туда снова и разберитесь.

Телефон настойчиво звонил.

— Мне майора Колчина.

— Слушаю.

— Здравствуйте, товарищ майор, — загудела трубка. — Пименов вас беспокоит.

— Здравствуйте, товарищ Пименов. Чем порадуете? — спросил Колчин.

— Я ведь вспомнил, откуда у меня ручка!

— Очень любопытно.

— Я тут неподалеку. Можно зайти? — спросил водитель автобуса.

— Разумеется, — подтвердил майор. — Сейчас выпишу пропуск…

Пименов оживленно рассказывал:

— Ваши яблоки натолкнули на мысль: раз появилась ручка, следовательно, надо было что-то записывать. И вот я вспомнил, как это произошло. Решил я отправить телеграмму родным в Николаев, у которых гостил, удрав с курорта. Но ручки у меня не нашлось.

Я попросил было у барышни в окошке. А «барышня» оказалась с моржовыми усами!.. Выходит, я эту ручку случайно присвоил.

— Где именно? — спросил Колчин.

— В Мехнатабаде.

— Вы не перепутали?

— Абсолютно. Я в то время туда ездил. Можно проверить.

— Вы бы могли опознать человека, который дал вам эту ручку? — спросил майор.

— Думаю, что это не проблема.

— Вы меня звали? — На усталом лице уже знакомой телеграфистки отразилось удивление.

— Извините, что снова оторвал вас от дел, — сказал подполковник Саидов. — Но мне нужно задать вам несколько вопросов о доставке телеграмм.

— Попробую ответить.

— Пожалуйста. Вот, скажем, телеграмма приходит одному из ваших сотрудников…

— Мы ее регистрируем и тут же вручаем адресату.

— Я так и думал. А сами вы часто получаете телеграммы?

— Совсем не получаю. У меня вся родня здесь.

— А кто получает?

— Ну вот, к примеру, Абдусаломовой приходят телеграммы — жене нашего начальника. Так мы, конечно, не доставляем их в Даванг, а передаем мужу…

Теперь Саидов знал главное: если телеграмма от Решетова была, то не миновала Темирова.

В конце рабочего дня позвонил майор Шестопалов:

— Тракторист Вахидов находится в родственных отношениях с начальником Мехнатабадского узла связи Темировым. Я подумал, что это может вас заинтересовать.

— Да, конечно, — подтвердил Дианинов. — А с часами что-нибудь прояснилось?

— Вахидов настаивает, что купил их на базаре с рук у незнакомого гражданина.

— Спасибо за информацию, — сказал полковник. — Завтра приезжает дочь Решетова. Вероятно, тогда легче будет разговаривать с Вахидовым. А пока усильте наблюдение за трактористом. Вы должны знать каждый его шаг и днем и ночью.

— Ясно, товарищ полковник!

«Кажется, все становится на свои места!» — удовлетворенно подумал Дианинов.

— У вас вкусный кофе, — сказал подполковник Саидов, отпивая из фарфоровой чашечки. — Очень вкусный, очень хороший.

— У меня и сотрудники тоже хорошие, — пошутил Дианинов.

— А ведь Гулчехра, по всей вероятности, не подозревает своего мужа. Иначе бы она не открылась Рахимбаеву.

— Возможно.

— И мы бы еще гадали на кофейной гуще.

— Но разве заявление Пименова не в счет?

— В самом деле…

— Пока у нас не слишком проясняется с топором, — заметил полковник. — Но, может быть, брючный ремень с места происшествия поможет больше?

— Будем надеяться, — ответил Саидов. — И предъявить его нужно прежде всего Абдусаломовой.

— Видимо, так, — согласился Дианинов, связываясь по телефону с прокуратурой.

— Каландаров вылетел в Москву двадцать восьмого, — доложил полковнику Рахимбаев. — Вот сообщение из Ростова-на-Дону.

— Вероятно, теперь это уже не имеет прямого отношения к делу.

— Но под статью сто восемьдесят шестую Уголовного кодекса республики он попадает! — темпераментно заявил капитан. — Получение должностным лицом лично или через посредников в каком бы то ни было виде взятки наказывается лишением свободы на срок до десяти лет с конфискацией имущества.

— Вот и привлечем его за взятки, — сказал Дианинов.

На столе у следователя прокуратуры лежали большие синие очки в причудливой оправе, красная дамская сумка, шерстяной платок, темно-коричневый брючный ремень с черной окантовкой и широкой металлической пряжкой из желтого металла.

Гулчехра невольно огляделась. В глубине комнаты она заметила капитана Рахимбаева и тотчас успокоилась.

— Что я должна делать?

— Нет ли здесь вещей, которые вам знакомы? — спросил следователь.

— Это ремень моего мужа! — без задержки определила Гулчехра.

— Прошу зафиксировать, — обратился следователь к приглашенным понятым.

Лицо Гулчехры вдруг покрылось смертельной бледностью.

Следователь прокуратуры предупредил Урунова об ответственности за отказ или уклонение от дачи показаний.

— Я все понял, — ответил киномеханик.

— В таком случае прошу определить, нет ли среди этих лиц человека, с которым вы при известных обстоятельствах встретились в октябре прошлого года на Зеленом базаре?

Четверо не похожих друг на друга мужчин безучастно смотрели перед собой.

— Вот этот! — сказал наконец Урунов, показывая на тракториста Вахидова. — Я узнал его по родинке над губой. Он все время будто хотел слизнуть ее.

— Так вы хотите встретиться с капитаном Рахимбаевым? — переспросил дежурный.

— Да, это очень важно!

— Хорошо. Я узнаю, сможет ли он вас принять.

Дежурный набрал номер по внутреннему телефону.

— Товарищ капитан, к вам пришла женщина… Одну минуточку. Как ваша фамилия?

— Абдусаломова.

— Абдусаломова, — повторил дежурный. — Все понятно. Сейчас мы ее к вам проводим…

Рахимбаев испытующе посмотрел на Гулчехру.

— Вот! — Она торопливо достала из сумки коричневый ремень. — Ремень моего мужа оказался дома.

Я должна сделать официальное заявление, что ошиблась!

— Это ваше право, — заметил капитан, — но в случае лжесвидетельства вам придется отвечать.

Гулчехра показала на пряжку:

— Она узкая, белая. А у того ремня — широкая, желтая.

Часы были похожи друг на друга, как близнецы: желтые корпуса, черные циферблаты.

— Кажется, все как у него! — сказала Лена, дочь Решетова.

— Но, может, есть особые приметы? — спросил следователь прокуратуры.

— Я не знаю, — призналась она.

— А помните, ваш отец чинил часы, — подсказал Колчин.

— В самом деле, — оживилась девушка. — У них еще стерся завод. Постойте… На папиных часах должна быть белая головка!.. Он еще немного расстроился; желтых головок нет. Я успокоила: не все ли равно?

Она решительно протянула руку к часам с белой головкой. Именно эти часы побывали у Вахидова.

Полковник Дианинов близоруко сощурился:

— А что, если предложить Абдусаломовой принести остальные ремни мужа, присоединить к ним ремень, обнаруженный на месте преступления, и этот, с белой пряжкой, а потом все вместе предъявить Темирову?

— Вы думаете, что он не опознает два последних ремня? — спросил подполковник Саидов.

— Вне всякого сомнения, если это его ремень был затянут на шее Решетова, а последний Абдусаломова только что купила, чтобы отвести подозрение от мужа. Ведь как бы она ни относилась к Темирову, но отправлять его за решетку не собиралась.

— Возможно.

— Ну-ка позвоню в прокуратуру, — сказал Дианинов. — Там еще не знают, что Абдусаломова изменила свои показания.

Следователь все понял с полуслова, попросил лишь срочно доставить в прокуратуру ремень, который вручила жена Темирова.

Капитан Рахимбаев набрал номер телефона.

— Здравствуйте, Нина.

— Ой, это вы?

— Здравствуйте, — повторил он. — Я ведь обещал вас не терять.

Девушка промолчала.

— Можно я за вами заеду? — спросил капитан.

— А что произошло?

— Совершим небольшую прогулку.

— Я даже не знаю.

— Но вы же обещали мне помочь.

— Что-то не припомню.

— Обещали, обещали!.. — настаивал он.

В прокуратуре девушка неожиданно проявила характер. Ничуть не смущаясь, она приступила к опознанию.

— Второй человек справа был у сельсовета Чорбед, когда мы собирали хлопок. И это о нем я говорила капитану Рахимбаеву.

— Итак, снова Вахидов! — заключил следователь и обратился к понятым.

Темиров с испугом глядел на ремни.

— Некоторые из них принесла ваша жена, — сказал следователь. — Попробуйте определить, какие именно?

Темиров словно окаменел.

— Отложите свои ремни в сторону, — предложил следователь.

Темиров наконец прикоснулся к одному из ремней.

— Еще есть?

— Вот этот.

— Ну берите, берите.

Темиров неохотно подчинился.

— А еще?

— Б-больше нет. — Темиров безвольно опустил руки.

На столе осталось два ремня. Один из них был темно-коричневый с черным ободком и широкой пряжкой из желтого металла. Другой — коричневый, с узкой белой пряжкой.

— При обыске в доме Вахидова обнаружена крупная сумма денег и кошелек Решетова с металлическим зажимом, чешского производства, — доложил майор Колчин по телефону.

— Я в этом не сомневался. — Дианинов повернулся к своему заместителю и повторил ему слова майора.

— Одним словом, Темиров с Вахидовым были в сговоре, — заключил Саидов.

— Несомненно, — подтвердил полковник. — И теперь осталось лишь определить меру их вины и сурово наказать преступников.

ОТВЕДИ БЕДУ

Повесть

Побег

Это сообщение пришло глубокой ночью. Что оно важное, раньше всех в городе узнала телетайпистка дежурной части управления внутренних дел Ирина Климова. Когда включился телетайп, было два часа восемнадцать минут. Обычно в это время суток передавались только сообщения, не терпящие отлагательств.

Как правило, к ночи телетайп замолкал. Мягкий полусвет серебрил обитые поролоном звуконепроницаемые стены. Чуть покачивалось вращающееся кресло с удобными подлокотниками. Ноги утопали в ковровой дорожке. Ничто не мешало ровному течению мыслей.

Включался телетайп автоматически. Ирина всегда чувствовала его пробуждение. Поворот выключателя, и комнату заливало яркое сияние дневного света. Вначале Ирина жмурилась, не глазами — пальцами отыскивала клавиатуру.

Так было и в этот раз. Внутри телетайпа что-то вздрогнуло, и тут же пришла в движение лента. На ней появились условные буквы — вызов.

Ирина перевела строку и отстучала в ответ свои позывные. А пальцы уже нащупывали буквы, стоящие в клавиатуре в одном ряду. От прикосновения к ним побежала по ленте фиолетовая дорожка: ПО… ПО… ПО… — прием обеспечен.

«Волгу» так сильно занесло на вираже, что Аркадьева прижало к сиденью.

«Как при космических перегрузках», — подумал генерал.

Слева наплывал устремленный ввысь обелиск. Ночью он хорошо вписывался металлическими звездами в черный бархат южного неба. Сейчас далекие миры Вселенной исчезли, и звезды на обелиске тоже поблекли, растворились в утренней свежести.

Ш офер лихо затормозил у центрального подъезда управления внутренних дел.

Генерал прошел в свой кабинет, открыл окно. Ртутный столбик на вращающемся календаре-градуснике подбирался к отметке плюс 20. День обещал быть жарким.

Начальник дежурной части майор Тагаев доложил о зарегистрированных за истекшее время преступлениях.

— Еще вот срочная телеграмма из Магадана, поступила ночью, — сказал он, протягивая заполненный бланк с грифом «Секретно».

Генерал нахмурился. Из места заключения бежал рецидивист Дереев Семен Константинович, воровская кличка Стос. Осужден по различным статьям на длительный срок лишения свободы.

«Дереев-Стос, — подумал генерал. — Как же, помню такого».

Он втиснулся в кресло и по одному из телефонных аппаратов вызвал к себе начальника уголовного розыска полковника Мирзоева.

— Стос — опасный, дерзкий преступник, один из последних могикан в том воровском мире, о котором мы с вами уже почти забыли.

Мирзоев чуть наклонил голову.

— Черт знает, в какие его занесет края, — сказал генерал, продолжая о своем.

— Старый знакомый? — догадался майор Тагаев.

— Да, — уклончиво ответил Аркадьев. — Было дело вскоре после войны.

…В ту зиму на Урале четверо заключенных тяжело ранили солдата охраны. Они подошли к нему в сумерках, угостили домашним табачком. Молодой солдат, ничего не подозревая, стал сворачивать цигарку. Один из заключенных зашел за спину, ударил ножом.

Завладев автоматом, преступники выскочили на шоссе. Остановили грузовик. Трое забрались в кузов, четвертый, с бородой, уселся в кабине рядом с шофером, держа его на прицеле.

— Включай скорость! Гони!

По дороге в город шофера оглушили и выкинули из машины. Один из преступников сел за руль.

Грузовик на большой скорости приближался к железнодорожному переезду. Из будки обходчика выбежала женщина, стала вручную закрывать шлагбаум. Бандит с бородой прошил ее автоматной очередью. Потом след преступников затерялся. Брошенный грузовик обнаружили на окраине города.

Оперативную группу возглавил заместитель начальника областного управления внутренних дел майор Аркадьев. На месте он разобрался в обстановке. Все близлежащие к городу районы были блокированы — преступники вырваться не могли. Предстояло обнаружить, где они отсиживались.

Стали проверять связи. Одновременно в самом городе прочесывали все котельни, чердаки, подвалы.

День подходил к концу, но на след преступников еще не напали. Между тем нужно было спешить. Вооруженные бандиты — серьезная опасность…

В девять часов вечера к закрытому продовольственному магазину на окраине города подбежал запыхавшийся молодой человек. Он был в распахнутой шубе, без головного убора. Стал умолять сторожа продать ему водку.

— Нету! — отрезал тот.

— Очень надо, старик! — наседал парень.

— Нету, тебе говорят!

— Я хорошо заплачу!

— Отцепись.

— Продай водку, батя! — отчаянно канючил парень.

Видя, что от него не отвязаться, сторож поднял тревогу.

Через несколько минут парня уже допрашивали в городском отделе внутренних дел. Он назвался Федором Чесноковым. Работал на лесозаготовках. Сегодня решил проведать своих стариков. У них рубленая изба рядом с угольным складом. В избе были гости. Он их никогда раньше не видел. Все острижены под машинку, выглядели странно.

— Сын наш, — глухо представил его отец. — Заходи, коли пришел.

Федор снял шапку, повесил на гвоздь. Достал из кармана бутылку водки.

— Молодец! — ухмыльнулся один из гостей.

У дальней стены комнаты рядом с комодом на табуретке горбилась мать.

— Здравствуй, маманя, — сказал Федор.

Отец сидел между широким в кости бородачом и егозливым худощавым пареньком. Федор протянул водку бородачу. Тот переадресовал ее худощавому.

— Распорядись по справедливости.

Худощавый, не церемонясь, разлил водку в стаканы. Сами гости и выпили.

— Закуси с нами, браток, — предложил Федору бородач.

На столе были остатки недавнего пиршества: обглоданные рыбьи кости, недоеденные картофелины, банка с огуречным рассолом, ломти ржаного хлеба.

— Можно и закусить, — согласился Федор. Он еще не понимал, что здесь происходит.

— А ты сядь, — хмуро сказал бородач. Двое других, на противоположной стороне стола, сразу раздвинулись. Не смея ослушаться, Федор сел между ними в шубе, которую так и не успел снять.

— Ну, жлобы! Ну и жлобы!.. — взвинчивал себя егозливый, закатывая глаза.

Бородач повернулся к Федору:

— Мы не дегустаторы, чтобы такой дозой кишки задабривать. — Его рука потянулась к пустой бутылке.

— Так я мигом еще принесу! — услужливо вскочил Федор.

— Валяй, — бородач глядел волком. — Только не вздумай стучать легавым.

Он сунул руку под стол, и Федор с изумлением и страхом увидел дуло автомата.

— Полчаса сроку, — методично вдалбливал бородач. — Если за это время не обернешься, будешь присутствовать на поминках собственных предков…

Не было сомнения, что в избе засели разыскиваемые преступники.

— Сколько времени прошло с тех пор, как вы ушли из дому? — спросил Аркадьев.

— Минут двадцать.

— Значит, у нас еще есть время.

Нужно было срочно принимать решение. Открыто подойти к избе нельзя — с автоматом шутки плохи. Отправить Федора с запиской: «Сдавайтесь, сопротивление бесполезно», — им терять нечего. Могут прикончить стариков и отстреливаться до последнего патрона.

Лихорадочно предлагались, продумывались и отвергались разные варианты.

Полчаса истекли.

Федор сидел, безвольно опустив руки.

— Ничего, парень, успеем, — успокаивал его Аркадьев. — Спасем твоих стариков.

Он рассчитывал на то, что без особого повода бандиты не пустят оружие в ход. Выстрелы могли привлечь внимание, а это им было невыгодно. Несомненно, они будут дожидаться Федора, в такое позднее время не так просто достать водку.

Оперативные группы уже окружали избу. Если преступники, не дождавшись Федора, захотят покинуть свое пристанище, их немедленно обезвредят.

— А ну, Федор, снимай шубу! — распорядился Аркадьев. Его вдруг осенила одна идея. — И валенки снимай. Живо!

Руки не слушались Федора.

— Помогите, товарищи!

Шуба оказалась впору. Аркадьев сунул пистолет в карман и стал натягивать валенки. Потом взял две бутылки лимонада, завернул их в газеты и рассовал по карманам.

План его был прост. Он открыто побежит к избе. Из окна бандиты примут его за Федора и отопрут дверь. Дальше будет действовать по обстановке. Он знал, у кого из них автомат. Остальные бандиты не так опасны. В крайнем случае сразу обезвредит бородача с автоматом. Главное — занять их одну-две минуты. Этого времени будет вполне достаточно для того, чтобы участники операции смогли незаметно преодолеть расстояние от глухой стены до крыльца и ворваться в избу.

Несколько сотрудников вызвались было идти вместо Федора Чеснокова.

— Спасибо, — поблагодарил Аркадьев. — Я пойду сам.

Он не имел права рисковать их жизнью…

Потом при разборе операции в кабинете начальника управления внутренних дел Аркадьеву будут втолковывать, что он поступил не по уставу. Его задача была руководить захватом преступников, а не лезть самому в пекло. И он уже приготовится к выговору. Но встанет седой комиссар милиции из Москвы. Улыбнется, пожмет руку и скажет: «Победителей не судят!»

…Аркадьев неуклюже бежал в чужих растоптанных валенках, проваливался в сугробы. Ветер трепал его схваченные морозом, запорошенные снегом волосы.

Он бежал и думал об одном: только бы успеть!

На крыльце он затопал, стал сбивать снег с валенок. Толкнул дверь ногой. Она сразу поддалась, и он ввалился в избу, спрятав лицо в широкий воротник шубы.

Все сидели на своих местах. Аркадьев медленно подошел к столу, одной рукой придерживая воротник, чтобы не распахнулся, не выдал его раньше времени.

Из карманов шубы торчали завернутые бутылки. Вероятно, он действовал очень уверенно, потому что никто из бандитов так ничего и не заподозрил, не предпринял.

Они смотрели, как бережно потянулся он в карман за первой бутылкой и наконец протянул ее бородачу.

— Ну, падло! — выдавил тот с изумлением, охотно принимая бутылку.

В тот же миг в руке Аркадьева блеснул пистолет:

— Ни с места! Стрелять буду!

Бородач застыл с бутылкой в руке. Но егозливый взвился пружиной, и Аркадьев выстрелил в него почти не целясь. Ворвавшиеся в избу милиционеры завершили операцию.

Егозливый стонал. Рукав его куртки быстро напитывался кровью.

Подошедший врач стал делать перевязку.

— Не стони! — сказал он. — Выстрел сделан мастерски, кость не задета.

Суд приговорил главаря бандитской группы к высшей мере наказания — расстрелу. Егозливому прибавили срок лишения свободы.

Это и был Дереев, воровская кличка — Стос.

Кувшин с золотом

Полковник Мирзоев положил перед генералом фотографию.

— Узнаете?

— Неужели Стос?

— Он самый.

Генерал усмехнулся:

— Ну и перекроило же его время.

Стос изменился за эти годы. В нем трудно было узнать худощавого паренька, с которым судьба свела однажды в заснеженном уральском городке. Теперь у него было одеревенелое блеклое лицо с запавшими колючими глазами, толстая и морщинистая шея.

В особых приметах, приложенных к фотографии, указывалось, что он имеет привычку кривить рот… На левом предплечье след от сквозного пулевого ранения. И еще отметина — ножевое ранение в грудь.

«Ну это уже за что-то новое», — подумал генерал.

«А лет ему от роду двадцать, а ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волосы рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая…»

Читая лекции по криминалистике в Душанбинской школе милиции, генерал приводил этот пример, когда речь шла о словесном портрете, умении запоминать и правильно записывать черты разыскиваемого преступника.

Конечно, Стос не был похож на пушкинского Григория в «Борисе Годунове», но тем не менее его особые приметы были довольно броскими.

Как обычно, ровно в девять часов утра с докладом явился майор Тагаев. Он излагал факты сухо, официальным языком:

— Одно преступление не раскрыто.

В районе масложиркомбината неизвестные лица вырвали сумочку у гражданки и скрылись на велосипедах. Заявление поступило в милицию спустя два часа. Установить грабителей не удалось.

Генерал позвонил во Фрунзенский райотдел внутренних дел:

— Как же могло, товарищи, случиться такое дерзкое преступление?

Начальник райотдела начал оправдываться.

— Нет, — сказал Аркадьев. — Просто у вас плохо поставлена работа с общественностью. Где дружинники? Их почти не видно в вашем районе. Отсюда и этот случай.

— Кстати, товарищ генерал, — заметил Мирзоев. — По кражам на улице Красных партизан мы вышли на группу подростков.

— Хорошо, — заметил Аркадьев. — Раз зацепились, теперь не отпускайте. А кто занимается этим делом?

— Капитан Успенский.

— Знаю. Бывалый, думающий офицер.

Предстояло выяснить, кто стоит за малолетними злоумышленниками, под чьим влиянием они находятся. Генерал обратил на это особое внимание.

Позвонил начальник Центрального райотдела:

— Замучили автодорожные происшествия. Еще вот один случай со смертельным исходом.

Аркадьев строго посмотрел на Тагаева.

— Проезжая часть дороги узкая, движение большое, — сказал тот. — Отсюда и «чепе».

— Да, бесспорно, — согласился генерал, что-то записывая в блокнот.

День начался как обычно, полный тревог и бесконечных вопросов, требующих немедленного решения.

Майор Тагаев вернулся в дежурную часть. Такие подразделения появились сравнительно недавно. Оснащенные современными средствами связи, телетайпами и магнитофонами, они сразу стали координационным центром всех служб милиции.

Сам Тагаев прошел хорошую практику в уголовном розыске, и теперь это ему очень пригодилось. Правда, как и многие другие, он не слишком охотно ушел из угрозыска. Вскоре, однако, работа увлекла. Дежурная часть значительно увеличила гибкость и мобильность в раскрытии преступлений. Это было очевидно, и майор Тагаев проникся уважением к своим новым служебным обязанностям.

К тому же он занимался научной работой, готовил диссертацию на виктимологическую тему. Некоторые отнеслись к его затее скептически. Еще полно нерешенных проблем в традиционных криминалистических науках, а тут — учение о жертве, не слишком часто применяющееся в практике борьбы с преступностью.

Но генерал Аркадьев одобрил:

— Виктимология имеет в виду не жертву вообще, а потерпевшего от насилия. Что это значит? Новые, дополнительные возможности открываются для выявления причин и условий, способствующих совершению преступлений. Вот и выходит, что виктимология в работе нашей важна и нужна.

Встретив поддержку, майор Тагаев стал с увлечением работать над классификацией социально обусловленных свойств личности. Но этот вопрос привлекал его внимание не в психологическом аспекте. Отношение к людям, себе, окружающим вещам интересовало Тагаева с точки зрения виктимологии. Жадные к наживе часто сами становились жертвами мошенничества, тираны в семье — жертвами убийства со стороны близких.

У майора Тагаева было предостаточно фактов из своей многолетней практики для того, чтобы диссертация продвигалась успешно.

Однажды в городе объявился ловкий мошенник. Разыскал матерого спекулянта, предложил удвоить ка питал. Каким образом? Мошенник стал уверять, что изобрел аппарат для копирования подлинных ассигнаций.

Спекулянт протянул десятирублевую купюру:

— Можешь снимать с нее хоть двести копий.

Жулик предвидел такой ход.

— И ничего ты с этими деньгами не сделаешь, — сказал он.

— Это почему же?

— А номера у всех будут одинаковые. Сразу и влипнешь.

— Верно, — согласился спекулянт. — Что же делать?

Жулик предложил подготовить все денежные сбережения и явился к нему вечером с целым набором диковинных приспособлений.

При бледном мерцании лампочки, которую жулик принес с собой, они перекладывали купюры листами плотной бумаги и опускали в деревянный ящичек, где время от времени раздавалось многообещающее пощелкивание.

Отвлекая внимание спекулянта, жулик незаметно «выуживал» из ящичка купюры, а листы плотной бумаги оставил «проявляться» до утра. Сам он успел скрыться.

Так была наказана жадность. Расплата за мошенничество наступила несколько позже.

Экипажи патрульных машин выстроились во внутреннем дворе дежурной части рядом со сверкающими желтой краской «уазиками».

Майор Тагаев придирчиво оглядел наряд. На правом фланге застыл подтянутый старшина. Он был молод и носил бравые усы.

Тагаев дружил с отцом старшины — начальником уголовного розыска одного из целинных районов Таджикистана. Во время освоения Дальверзинской степи капитан Набиев погиб при задержании опасного преступника.

Сын Набиева — Далер — заочно учился в школе милиции, мечтал о том дне, когда будет произведен в офицеры. Он первым доложил майору, что экипаж к выезду на маршрут готов.

Тагаев осмотрел снаряжение экипажа, проверил оружие. Остался доволен, но ничего не сказал.

Он медленно обошел весь строй, а затем стал подробно объяснять обстановку: где и какие преступления еще не раскрыты, на что следует обратить внимание.

— Генерал Аркадьев сделал нам замечание. Вчера в общежитии хлопчатобумажного производственного объединения была драка. Экипаж ПА, обслуживающий этот участок, должен был предотвратить хулиганство, но не среагировал оперативно на сигналы граждан. В результате один из пострадавших доставлен в больницу.

— Так ведь до этого было три ложных вызова, товарищ майор! — напомнил командир экипажа.

— Это вас не оправдывает! — сказал Тагаев. Конечно, он знал, что ложные вызовы бывают, и, к сожалению, довольно часто. Не перевелись еще любители пошутить с милицией, не задумываясь над тем, что, совершая холостые пробеги, экипажи ПА могут опоздать на место, где срочное вмешательство милиции действительно крайне необходимо.

Майор достал из планшета телеграфный бланк.

— Из Алма-Аты сообщают: неустановленный преступник продавал билеты денежно-вещевой лотереи, на которые якобы выпали крупные выигрыши. Может появиться и в нашем городе. Приметы: мужчина лет тридцати пяти. Впалые щеки. Одет в серые брюки и клетчатую рубашку с закатанными рукавами. — Он выдержал паузу для того, чтобы командиры экипажей успели взять на заметку. — И еще запишите: человек, подделывающий лотерейные билеты, слегка картавит. Вопросы есть?

Никто не шелохнулся.

— Тогда по машинам!

Экипаж старшины Набиева раньше других выполнил команду.

Гремя цепью, подал голос Пират. Огромная чепрачная овчарка из питомника уголовного розыска вместе с кинологом Зориным тоже заступала на службу.

До семи часов вечера в дежурной части было относительно спокойно. Патрульные автомашины выходили на связь: для порядка — сообщали свое местонахождение. Дежурный инспектор старший лейтенант Худобердыев пока не особенно прислушивался к их донесениям. С командирами экипажей разговаривал его помощник сержант Веселовский.

Помимо радиосвязи с ПА, на обеспечении Веселовского были многочисленные каналы различных служб, аппараты срочного вызова начальника управления и его заместителей, госавтоинспекции, дежурных в районных отделах внутренних дел.

Когда становилось трудно, на помощь сержанту приходил Худобердыев. Пока до этого не дошло, долговязая фигура старшего лейтенанта маячила у магнитоплана города. Раскинувшись во всю стену, магнитоплан отображал в миниатюре не только каждую улицу и площадь города, основные объекты — заводы, телеграф, вокзалы, банки, театры, парки, отделы внутренних дел, — но и кабинеты участковых инспекторов, милицейские посты, патрульные автомашины. Короче говоря, все приданные дежурным частям города средства, которые в случае необходимости могли быть тут же приведены в действие.

Разноцветные фишки легко переставлялись, отмечая на магнитоплане места автодорожных происшествий, квартирных краж и других опасных преступлений, движение патрульных автомашин.

Телефоны с номером 02 соединялись довольно часто. Но вначале это были нейтральные звонки. Кто-то спрашивал, как связаться с городским справочным бюро. Еще кого-то интересовало, принимают ли передачи для осужденных за мелкое хулиганство.

Веселовский проявлял терпение и, хотя многие вопросы не входили в компетенцию помощника дежурного, старался, чтобы его ответами все были довольны.

Старшин лейтенант Худобердыев заглянул в телетайпную. Ирина Климова принимала очередную телеграмму. Аппарат, выбив на ленте последние буквы, замолчал.

Худобердыев подошел к Ирине, неслышно ступая по ковровой дорожке. Не обращая внимания на молодого офицера, девушка занималась своим делом. Золотистые, мягкие волосы были отменно хороши, и Худобердыев с трудом удержался от комплимента.

— Вы хотите что-то спросить? — Голос у Климовой был медовый, певучий.

Худобердыев тихо вздохнул. В последнее время его все чаще тянуло сюда.

В девятнадцать часов тридцать минут раздался первый тревожный звонок.

— У меня пропал мальчик! — взволнованно сообщила женщина.

— Сколько ему лет? — спросил Веселовский, придвигая к себе журнал учета происшествий.

— Пять.

— Как это случилось?

— Не знаю. Он играл во дворе и вдруг исчез.

— Ваш адрес?

— Ленина, восемьдесят пять… Понимаете, играл и исчез! Мы уже полчаса его ищем.

Приметы мальчика?

— Ну какие могут быть приметы у ребенка? — в отчаянии воскликнула женщина.

— Цвет волос, глаз, — подсказал сержант.

— Волосы черные, глаза большие, красивые.

— Имя, фамилия?

— Володя Глухов.

— А во что был одет ваш сын?

— У него красная маечка, — стала вспоминать Глухова. — На ножках — желтые сандалики, с ремешками крест-накрест.

— Хорошо, — успокоил сержант. — Не волнуйтесь. Постараемся вам помочь.

Худобердыев все понял с полуслова.

— Включайте рацию! — распорядился он.

Веселовский передал в эфир:

— Внимание, всем ПА! Я — «Тайга-2». Пропал мальчик. Владимир Глухов. Пять лет. Волосы черные. Одет в красную маечку. Сандалии желтые.

Чуть ранее сообщения об исчезновении ребенка «уазик» Набиева развернулся у цементного завода и остановился неподалеку от дома, который почему-то постоянно ремонтировали. Вот и сейчас он стоял весь в заплатах, поблескивая новыми оконными стеклами.

Напротив терпеливо дожидались пассажиров желтые «Икарусы», следующие по маршруту Цемзавод — Аэропорт.

Из ущелья потянуло долгожданной прохладой. Несмотря на июль, Гиссарский хребет еще не сбросил свою снежную шапку.

«Уазик» стоял, прижавшись к обочине дороги, и, завидев его издали, шоферы сбавляли скорость. Тяжело отдуваясь, мимо проплыл набитый пассажирами автобус дальнего следования.

— Будто резиновый! — бросил вслед старшина Набиев.

— Полить бы его из шланга!

Командир экипажа удивился, услышав голос своего

водителя. Иван Карпенко, бывший моряк-черноморец, слыл молчальником, но сегодня, вероятно, и на него жара действовала расслабляюще.

Старшина вызвал на связь Веселовского:

— Я — шестьдесят третий. Следую по маршруту.

— Шестьдесят третий, — сразу отозвался знакомый голос сержанта. — Я — «Тайга-2». Вас понял.

«Уазик» медленно двинулся к центру города, а затем свернул на улицу Омара Хайяма. И тут включился динамик — из дежурной части сообщили о Володе Глухове.

Оператор пульта централизованной вневедомственной охраны — профессия, о которой мало кто знает. Между тем это очень ответственная должность. Оператор должен иметь отличную память, быструю реакцию. Мавджуда Валиева пришла сюда по путевке комсомола. Маленькая, хрупкая девушка с мечтательными глазами буквально преображалась в операторском кресле.

Блоков было много. У каждого свое кодовое название. И на каждом по сто двадцать тумблеров — объектов, которые она принимала под охрану.

Мавджуда хорошо знала все эти объекты. За год работы научилась по звуку определять, какой блок подал сигнал. Сразу отыскивала загоревшуюся рядом с тумблером лампочку. И обычно, не прибегая к схеме, тут же расшифровывала: «сработала» сигнализация в таком-то магазине или таком-то почтовом отделении…

Основная работа начиналась вечером, когда закрывались учреждения, магазины, ателье, аптеки, сберегательные кассы, банки.

До этого Мавджуда подготавливала контрольные листы приема объектов под охрану, изучала текущие инструкции. А если оставалось время, то просто мечтала. Об археологе Байматове, например.

…Они познакомились по телефону.

— Это пульт? — спросил он.

— Пульт слушает, — ответила она привычной фразой.

— Странно, — удивился он.

— Что именно?

— Почему я не знаю ваш голос?

Она улыбнулась, и, пока соображала, что сказать, он заговорил снова:

— Так все-таки кто дежурит?

Она назвала свой номер:

— Тринадцатая.

— Так не пойдет, — заупрямился он. — Мне нужно знать вашу фамилию.

— Это не обязательно, — возразила она.

Неизвестно, сколько бы еще продолжался этот разговор, но вошел дежурный инспектор, и Мавджуда бросила в трубку ледяным тоном:

— Пульт слушает, товарищ. Не отнимайте у меня зря время.

Он уловил перемену в ее настроении.

— Примите, пожалуйста, под охрану мою квартиру.

— Код?

— Ленинград — двадцать два.

— Сейчас проверим.

Квартира под этим кодовым названием несколько месяцев стояла под охраной. Археолог Байматов — старший научный сотрудник института истории имени Ахмада Дониша — обычно прибегал к помощи милиции, когда выезжал в экспедицию.

Вчера он вернулся из Курган-Тюбе, где до весны прекращались раскопки буддийского монастыря, а сегодня вылетал в Сочи. Настроение у него было веселое, отпускное…

Через месяц он позвонил снова.

— Тринадцатая!

— А, это вы! — обрадовался он. — Ну как, вспомнили свое имя?

Мавджуда тоже узнала его, но оборвала довольно резко. Их прошлый разговор был полностью записан на магнитофонную пленку. Она прекрасно знала, что запись включается автоматически, стоит ей только поднять трубку, но в тот раз не придала этому значения.

Потом ей строго выговаривали, что пульт — не место для развлечений. Поэтому, когда он позвонил теперь, она сухо спросила:

— Хотите сдать квартиру под охрану?

— Нет, — засмеялся он, — хочу узнать ваше имя.

Она не приняла его шутливый тон.

— Проверим сигнализацию.

— Вначале назовите ваше имя.

Она решительно положила трубку. Он еще несколько раз звонил, но она узнавала его по голосу и сразу нажимала рычажок. Кончилось тем, что он пожаловался дежурному инспектору.

А потом…

Он позвонил и сказал:

— Здравствуйте, Мавджуда. Я знаю о вас все.

Она промолчала.

— Ну, например, что мой кодовый номер соответствует вашему возрасту.

В самом деле, ей было двадцать два года.

В другой раз он сказал:

— Я приглашаю вас в театр оперы и балета. Танцует Малика Сабирова.

Соблазн был велик. Только что знаменитая балерина вернулась из Парижа, где завоевала «Гран-при». Но Мавджуда все-таки отказалась.

Опять ей попало за то, что ведет разговоры на личные темы…

Когда археолог позвонил в следующий раз, она сказала:

— Имейте в виду, что наши разговоры записываются.

— Превосходно! — обрадовался он. — Пусть останутся для истории. — И назначил свидание.

Мавджуда на свидание не пошла. Но он ее определенно заинтересовал. А вскоре ей довелось увидеть его. Шла по улице с подругами, и одна из них, знавшая Байматова в лицо, обратила внимание на элегантного молодого мужчину, попавшегося им навстречу: этот и есть тот самый археолог. Их глаза встретились.

Потом она столкнулась с археологом в сквере у Зеленого театра. У него оказался лишний билет на эстраду.

— А, вот и вы! — обрадовался он Мавджуде, как старой знакомой. — Скорее, скорее, а то опоздаем!

Два часа она просидела рядом с ним, не воспринимая рвущегося со сцены веселья. После концерта медленно шли по тускло освещен ным аллеям. Байматов все время старался вспомнить, где ее уже видел.

— Но ведь мы были раньше знакомы? — допытывался он. — Скажите хоть вашу фамилию.

— Тринадцатая! — неожиданно для себя выпалила она и побежала к автобусу.

«Уазик» медленно двигался по оживленным в вечерней прохладе улицам города. Старшина Набиев внимательно приглядывался ко всем мальчуганам в красных маечках и желтых сандалиях.

На пустыре за фабрикой-кухней ватага ребятишек гоняла футбольный мяч. Они были школьного возраста, но старшина увидел за «воротами» из двух портфелей малыша в красном и приказал водителю остановиться.

Пока милиционер Рахимов, третий из состава экипажа, вылезал из кузова, мальчугана как ветром сдуло.

Рахимов стал расспрашивать:

— Тут карапуз в красной майке торчал…

— Так это, наверно, Сашка Тюленев, — догадался кто-то. — Вон из того дома.

— Почему же он вдруг убежал?

— А его мать милицией пугает…

На перекрестке улиц Красных партизан и Карла Маркса заметили другого малыша, который мог оказаться Володей Глуховым.

— Тебя как зовут? — спросил Набиев.

— Сережа.

— А куда ты идешь?

— На ту сторону.

— Давай-ка я тебя лучше домой провожу.

Мать Сережи развешивала белье.

— Да разве за ним уследишь? — всплеснула она руками.

— Будьте осторожны, — предупредил Набиев. — Движение на вашем перекрестке большое. Всякое может случиться.

Она проводила старшину до ворот, не переставая благодарить.

У стадиона «Спартак» внимание привлек шустрый парнишка лет пяти в желтых сандалиях с ремешками крест-накрест. Но майка на нем была не красная. Между тем его поведение настораживало. Определенно он был один, и вид у него был расстроенный.

— Проверь-ка эту личность, — сказал Набиев Рахимову. — Не заблудился ли?

Рахимов перебросился с мальчиком парой фраз и вернулся к машине.

— Зовут Люсиком. Не заблудился.

— Тогда поехали дальше, — распорядился старшина.

Их маршрут заканчивался у Пионерского парка. Уж не здесь ли находится маленький беглец? В самом деле, куда он мог запропаститься? Набиев знал, что по всему городу разыскивают сейчас этого сорванца, но на след еще не напали, потому что дежурная часть не дала отбой.

Набиев и Рахимов вошли в парк.

Генерал Аркадьев со знанием дела заварил чай и, дав ему настояться, разлил по пиалам.

— Что вы на меня так смотрите? — спросил он, протягивая пиалу полковнику Мирзоеву.

— Здорово у вас это получается!

— Нехитрая штука, — усмехнулся Аркадьев. — Вот с пловом куда сложней.

— А пробовали?

— Когда? — засмеялся генерал. — На чай только времени и хватает.

— Это правильно, — подтвердил Мирзоев. Только что он доложил генералу о раскрытии одного сложного преступления. Почти месяц решали уравнение с несколькими неизвестными. Провели десятки химических, биологических, почвоведческих, баллистических, судебно-медицинских экспертиз.

— А как дела у капитана Успенского? — спросил Аркадьев за чаем.

— Вы имеете в виду квартирные кражи на улице Красных партизан? Там свои сложности. Утащили из одной квартиры перепелку. В другом случае — набег на холодильники.

— Иной раз от подобных шалостей до преступления один шаг, — напомнил Аркадьев.

— Пожалуй, — согласился Мирзоев. — Вот и здесь один из малолетних злоумышленников подражает старшему брату. А у того судимость за ограбление универмага. Вы должны помнить это дело.

— А, Маджидов, — сказал генерал.

— Вот именно, Сохиб Маджидов. А здесь нам подкидывал ребусы Хаким с компанией школяров.

— Сколько ему лет?

— Пятнадцать.

— Опасный возраст, — заметил Аркадьев.

Красивые, тонкие пальцы Ирины ловко наклеивали на бланк телеграфную ленту.

— Что-нибудь интересное? — спросил старший лейтенант Худобердыев.

— Ничего особенного, — пожала она плечами. — Разыскивается злостный алиментщик.

Впрочем, он и сам прекрасно видел текст телеграммы.

Ирина отсекла ножницами концовку ленты с непонятным сочетанием букв — «спс мл дв». Худобердыев спросил, что оно означает.

— Неужели не догадываетесь? — вдруг рассмеялась девушка. — А еще офицер милиции.

Худобердыев напрасно ломал голову. Ирина стала подсказывать:

— Кто принял телеграмму?

— Ну ты.

— Вот мне и ответили: спасибо, милая девушка…

Сержант Веселовский воевал с телефонами.

— Милиция! — отвечал он на бесконечные звонки.

— Я потеряла паспорт. Что делать?..

— Милиция!

— Из травматологического пункта беспокоят…

— Милиция!

— Глухов говорит, заместитель министра. У меня пропал сын. Жена звонила вам около часу тому назад.

Веселовский взглянул на часы, установленные на центральном пульте. С момента сообщения об исчезновении Володи Глухова прошло значительно меньше времени. Он так и сказал заместителю министра.

— Какое это имеет значение? Есть кто-нибудь из старших офицеров?

— Майор Тагаев.

— Передайте ему трубку.

— Я вас слушаю, — сказал Тагаев.

— Кто со мной разговаривал? — недовольно спросил Глухов.

— Помощник дежурного.

— Вот как… У меня пропал мальчик.

— Владимир, пяти лет? Ищем.

— Такая броская примета — синяя маечка.

— Красная, — поправил Тагаев, для верности заглядывая в журнал учета происшествий, который ему подсовывал Веселовский.

— Нет, синяя! — настаивал Глухов. — Моя жена ошиблась.

— Хорошо, — согласился Тагаев. — Мы это обязательно учтем. Немедленно сообщить всем ПА поправку! — приказал он Веселовскому.

Снимая телефонную трубку, Мавджуда привычно зафиксировала время.

— Пульт централизованной охраны.

— Девушка, — проскрипел старческий голос. — Я очень извиняюсь, но такое, понимаете, дело…

— Слушаю вас.

— Зардодханов тревожит. Мне просто необходимо выйти из дома. В гастроном только схожу.

— Идите, не волнуйтесь.

— Тогда примите мои хоромы.

— Код?

Зардодханов снизил голос до шепота:

— Ленинград — девяносто четыре.

Мавджуда хорошо знала этого чудаковатого старика пенсионера. Неизвестно, что за богатства он так старательно оберегал, но уже извел всех операторов, по нескольку раз в день сдавая свою квартиру под охрану милиции.

Каждый раз, когда звонил Зардодханов, Мавджуда вспоминала сказку про глупого скрягу. Жил скряга в кишлаке, ходил в рваном халате, держал впроголодь жену и детей. А сам все копил деньги. Наконец тайком зарыл под забором кувшин с золотом. Однажды в неурожайный год вспомнил он про кувшин и откопал его. Но вдруг услышал голос:

«Не тронь, это деньги Курбана!»

А бедный юноша Курбан хотел жениться на дочери скряги, да не имел возможности выплатить калым.

«Не достанутся тебе эти деньги!» — решил раздосадованный скупец. Он срубил арчу, отпи лил чурбан, выдолбил в нем отверстие и, высыпав туда золото, туго забил клином. Потом сбросил чурбан в реку. Но бедный юноша Курбан его и выловил…

Мавджуда потянула на себя тумблер, и желтый глазок рядом с цифрами 94 стал блекнуть.

Она невольно перевела взгляд на спаренные двойки, подумала об археологе. Байматова тоже звали Курбаном. Свой «кувшин с золотом» он пустил в дело — незадолго до их знакомства купил «Жигули».

Чудаковатый старик вернулся домой через пятнадцать минут.

— На ночь стаканчик кефира очень полезно, дочка, — сказал он.

Мавджуда сняла с охраны номер девяносто четвертый.

Карпенко включил сирену, подзывая экипаж.

— В чем дело? — спросил старшина Набиев.

— Тот чертов мальчишка не в красной майке, а в синей, — объяснил Карпенко.

Набиев вспомнил малыша у стадиона «Спартак».

— Так ведь его звали Люсиком, — подсказал Рахимов.

— Что это еще за имя? — стал сомневаться Набиев.

Вначале он не придал этому значения, потому что мальчик был в синей майке. Но сандалии на нем были желтые, с ремешком крест-накрест. — По-моему, он тебя надул, — заметил старшина. — А ну-ка вернемся, проверим.

Но у стадиона «Спартак» мальчика в синей майке уже не было. Кто-то из прохожих подсказал, что он только что сел в автобус. Старшина поблагодарил.

Мальчик сошел у кинотеатра «8 Марта». Здесь его и остановил Набиев.

— Послушай, герой, что это ты все один путешествуешь?

— А так.

— Тебя как зовут?

— Люсик.

— Но ведь такого имени не бывает. А как твоя фамилия?

— Не скажу.

— Тогда я отвезу тебя в милицию, — сказал старшина.

— Глу-хов! — испуганно прошептал мальчик. — Я не обманываю. Меня дома зовут Люсик.

— Зачем же ты убежал?

— А почему меня больше не любят?

Мальчик вспомнил обиду и зашмыгал носом. Оказывается, его всегда привозили в детский сад на «Волге». А сегодня отец куда-то очень рано уехал, и малыша повели пешком. Домой он тоже возвращался пешком. Ребята во дворе стали смеяться: «Люсик ножками притопал!» Вот он и обиделся на родителей, решил уйти от них навсегда.

— Тяжелый случай, — посочувствовал старшина Набиев. — Ну хватит реветь. Ты же не девочка. Садись в машину. А с твоими родителями придется серьезно поговорить. Нельзя так детей воспитывать. Понимаешь?

— Я больше не буду! — заскулил Вовка.

— Ты-то здесь при чем? — как взрослому сказал ему Набиев.

Виктимогенная обстановка

Преступная биография Стоса началась в одном из среднеазиатских городов сразу после войны. Здесь он быстро прослыл специалистом по «шмелькам» и «лопатникам», как называли в кругу его новых друзей кошельки и бумажники. Никто лучше его не мог запустить руку в «чердачок» — верхний карман пиджака или в «окно» — задний кармашек брюк.

Потом он разработал свой метод брать «пеху» — внутренние карманы пиджаков и пальто. Это хорошо было делать в набитом до предела автобусе. Стос ловко орудовал бритвой и передавал свою добычу напарнику по кличке Фатер.

Фатер был уже ветхим старичком. Он всегда хорошо одевался, носил пенсне в золоченой оправе. Никто бы не мог подумать, что этот благородный старичок причастен к преступлению. На том все и кончалось.

Фатер подметил Семена на базаре. Подросток ловко обработал денежного покупателя и хотел скрыться. Фатер выследил его, предложил работать вместе.

Парнишка оказался бездомным.

— Я введу тебя в высшее общество! — многозначительно пообещал Фатер. — Но прежде запомни, что вор с вором всегда должен быть честным. В нашей среде выговоров не объявляют, все конфликты разрешаются на сходке. Какое она примет решение — так тому и быть.

Шел тысяча девятьсот сорок седьмой год. В июле Семену исполнилось шестнадцать. Фатер отметил его совершеннолетие тем, что впервые привел на воровскую сходку. Он не сказал, как надо себя вести, — не имел права, но думал, что новичок сам во всем разберется, постоит за себя.

Сошлись на рассвете за старым мусульманским кладбищем. Все тут друг друга хорошо знали и на Семена Дереева сразу обратили внимание — новенький.

Долговязый паренек с утиным носом подошел к Семену и дернул за руку. Семен промолчал. Тот снова дернул его за руку.

— Отцепись!

— Ты чего? — насмешливо спросил долговязый.

— А что ты пристал?

— Так ведь ты теперь дерганый.

Вокруг засмеялись. Семен вопросительно взглянул на Фатера. Старик отвернулся, не желая встревать в назревавший конфликт. Тогда Семен развернулся и двинул обидчика кулаком в подбородок.

Долговязый медленно поднимался с земли. В руке у него блеснуло лезвие ножа.

Их разняли.

Красивый мужчина лет сорока с монгольским разрезом глаз, судя по всему, главный на сходке, взмахнул широкими рукавами халата.

— Ты парень горячий, — сказал он с мягким акцентом. — Но впредь запомни, что бить кулаком своего запрещено. Бить можно только ладонью и до первой крови — по решению сходки. И тот, кого бьют, не имеет права уклоняться, давать сдачи.

Главаря звали Шер-ханом.

Это он потом научил Семена играть в карты. Любимой его игрой был «стос». Мечут в две колоды по три карты. Ставки кушевые. Валет — столько-то рублей. Король — столько-то. Туз — еще больше. Шер-хан не знал себе равных в этой игре и неизменно выигрывал.

— Так он, наверное, шулер, — высказал однажды предположение Дереев.

— Ты что? Вор с вором и в карточной игре должен быть честным, — испуганно заверил его Фатер.

Фатер всегда боялся Шер-хана. Его все боялись. Как главарь шайки, он редко участвовал в деле, но самолично разрабатывал особенно сложные операции и потом забирал себе львиную долю добычи. Если воры попадались, он отчитывал их за несообразительность, а сам оставался в стороне. Выдавать его не решались, боялись беспощадного возмездия.

В преступном мире справедливость всегда на стороне сильного. Дереев быстро сообразил это. Конечно, в картах Шер-хан мошенничал. Наблюдательный Семен без особого труда распознал все его секреты. Он был первым, кто выиграл в «стос» у Шер-хана.

— А ну давай еще! — не слишком любезно предложил Шер-хан.

Дереев опять выиграл.

Шер-хан стал злиться — новичок подрывал его авторитет. Но Семен вовремя понял это и проиграл.

Шер-хан догадался, что новичок проиграл ему нарочно, но виду не подал, даже решил поощрить и окрестил Стосом. Так эта кличка и прилипла к Семену Дерееву на всю жизнь.

Старший лейтенант Худобердыев заглянул в кабинет к своему начальнику. Майор Тагаев склонился над исписанными листами бумаги.

— Что у вас? — спросил он, прерывая свое занятие.

Худобердыев показал на часы.

— Вас уже, наверное, заждались дома, товарищ майор.

— Справедливая критика, — улыбнулся Тагаев.

— Так в чем же дело?

— Хочется закончить главу. — Тагаев дописал несколько слов. — Ну-ка послушайте, что получилось:

«Виктимология не конкурирует с криминалистическими науками и уголовным правом. Она лишь дополняет их более углубленным изучением социальных проблем. Изучать личность потерпевшего необходимо для того, чтобы выработать меры предупреждения от неосмотрительных действий самой жертвы».

— Как это понимать? — спросил Худобердыев.

— А очень просто. Поведение человека может быть не только преступным, но и виктимным. Если под виктимностью понимать обратную сторону преступности. Понятно?

— Не слишком.

— Иными словами, виктимность — это черты в поведении жертвы, опасные для нее самой. Скажем, распущенность, легкомыслие, уступчивость.

— Вот теперь ясно, — сказал Худобердыев.

— Не мешало бы вам запомнить и такой термин, как виктимогенная обстановка, — посоветовал Тагаев.

— И что же это такое?

— Частный случай в криминологии. Ну а если точнее — та обстановка, которая способствует возникновению обстоятельств, создающих опасность причинения вреда, но обязательно связанная с личностью или поведением самого потерпевшего.

— Любопытно, — согласился Худобердыев. — А если привести пример?

— Хоть из библейских преданий.

— Совсем интересно.

— Тогда пожалуйста. — Тагаев достал из верхнего ящика стола «Библейские сказания» Зенона Косидовского и передал старшему лейтенанту. — Откройте на двадцать первой странице и читайте.

«У Адама и Евы были два сына: старший — Каин, и младший — Авель. Авель пас овец, Каин обрабатывал землю. Однажды случилось так, что Каин принес в дар богу плоды земли, Авель же посвятил ему первородных ягнят от стада своего. Бог Яхве благосклонно принял дары Авеля, а на подношение Каина даже не посмотрел. Каин был разгневан, и лицо его помрачнело… Снедаемый завистью, он заманил Авеля в поле и коварно убил его».

— Если перевести на язык виктимологии, — сказал Тагаев, — то это будет выглядеть так. В данном случае жертва вызвала лютую зависть у близкого человека и, сама того не желая, спровоцировала преступление. Авель чувствовал какую-то вину перед братом и надвигающуюся опасность, но дал легко заманить себя в глухое место, где и совершилось насилие. Между прочим, такое состояние жертвы, предшествующее насилию, — ее безволие, покорность — принято называть «синдромом Авеля».

— Беру на вооружение, — улыбнулся Худобердыев.

— И правильно. А если захотите узнать об этом подробнее, возьмите книжку моего научного руководителя Франка «Виктимология и виктимность».

В телетайпной скучала Ирина Климова.

— Известно ли тебе, что такое «синдром Авеля»? — спросил с порога Худобердыев.

Она пожала плечами.

Старший лейтенант недоверчиво покосился на аппарат прямой связи.

— Он у меня сознательный, — заметила Ирина. — Когда надо — молчит.

— Так вот, — многозначительно начал Худобердыев. — Криминология изучает преступность. Но ведь и поведение жертвы имеет большое значение…

Он говорил вдохновенно, мысленно благодаря майора Тагаева за урок.

Оставшись одна, Ирина задумалась над его словами.

…Был пожар. Как все это произошло, Ирине рассказали потом, много лет спустя. А тогда она просто испугалась. Проснулась ночью от страшного крика. Из соседней комнаты рвалось пламя. Ее схватили за руки и выбросили в окно. Она упала в траву, оцепенев от ужаса.

Еще ей запомнился душераздирающий крик:

— Горим, горим!

Потом провал в памяти.

Всю жизнь она была в детском доме, даже казалось, что и родилась здесь. А тот пожар, должно быть, приснился однажды. Ей было привычно в детском доме среди таких же, как она, обездоленных ребятишек.

Когда исполнилось восемь лет, Ирину вызвали в кабинет директора.

— Здравствуй, доченька! — сказала незнакомая женщина с отечным, морщинистым лицом. — Не узнаешь? Ну как же так? Ведь я — твоя мама. Вот и гостинцы тебе принесла, Ириша. — Непослушными, дрожащими пальцами она развязывала узелок.

Девочка крепче прижалась к воспитательнице.

Незнакомая женщина наклонилась к ней и робко протянула руку, пахнущую табаком. Ирина сжалась.

— Ладно, — решила женщина. — Я к тебе после приду.

Потрясение было таким сильным, что девочка заболела. Конечно, втайне она мечтала когда-нибудь встретить родителей (у некоторых ее подружек нашлись мамы), но чтобы все произошло так…

Поправлялась она медленно и больше всего боялась, что мать снова придет. Потом их встреча в директорском кабинете тоже стала казаться недобрым, тяжелым сном.

Когда училась в третьем классе, снова пришла мать.

На этот раз она была не одна, а с худенькой девочкой лет двенадцати, с длинными, тонкими ножками, как у кузнечика.

— Это твоя сестренка, Ириша, — сказала мать.

— Меня зовут Валя, — представилась девочка-кузнечик. — А я и не знала, что ты есть.

Ирина молчала насупившись.

— Ну чего ты? — спросила женщина, как и в тот раз, наклоняясь к ней. Опять запахло табаком, ударило водочным перегаром. Девочка отстранилась, заслоняясь рукой.

— Чего побледнела? — спросила мать. В ее голосе прозвучала неуверенность…

Опять больничная палата. Девочка медленно выходила из транса.

«Что у меня за мать? Почему я в детдоме, а Валя с ней? Когда-то я, возможно, жила с ними. Пожар… Теперь я знаю, что он был. А больше ничего не помню. И Валю тоже. Где мой отец? Кто он?.. Наверное, мы жили вместе. Потом — пожар!..»

В детский дом она вернулась замкнутой, повзрослевшей. Мать больше не приходила. А спустя некоторое время в детском доме с вещами появилась Валя.

— Здравствуй, — сказала она Ирине. — Ну вот мы и вместе.

— Хорошо, — безразличным тоном ответила младшая сестра.

Валя вдруг зарыдала, уткнувшись носом в подушку.

— Ты чего? — растерялась Ирина и неожиданно для себя прильнула к ней.

— Если бы ты только видела!.. — сквозь слезы причитала Валя. — Вытащили женщину из-под колес. «Старая пьяница, — сказал кто-то. — Все знали, что она плохо кончит». Подошла я ближе. Мама… Мамочка!..

Валя была старше на два года. Когда оправилась от потрясения, стала рассказывать про свою жизнь с матерью.

Пожар, оказывается, действительно был. Мать часто вспоминала о нем: «Если бы не пожар!» Еще она говорила: «Все к черту сгорело!»

Вале тогда было пять лет.

После пожара они переехали в общежитие техникума, где мать работала уборщицей. Жили в маленькой комнатушке под самой крышей. Если кто-нибудь приходил, Валю выпроваживали на улицу. Ложилась она поздно, не высыпалась. Училась плохо.

Мать почти всегда была пьяна. Протрезвлялась редко. И тогда жалела Валю, неумело, робко ласкала ее. В эти минуты Валя прощала ей все. Мать плакала, жаловалась на свою судьбу, обещала больше не пить. Но все повторялось сначала.

А недавно был суд. Мать сидела на скамье подсудимых. Она отвечала на вопросы судьи, и Валя понимала, что решалась ее судьба.

— А вы подумали о дочери, которая видела, какую разгульную жизнь вы вели?

— Что она понимает в таком возрасте?

— Наверное, девочка никогда не чувствовала материнской теплоты. Посмотрите, какой болезненный у нее вид, как она плохо одета.

— При чем тут одежда? Сама не в шелках хожу!

— Пить надо меньше.

— Это уж мое дело.

— Ошибаетесь. Это — дело общественное. И еще, ведь у вас есть другой ребенок, в детском доме. Бывает, конечно, так: матери одной трудно, отдает она ребенка на попечение государства. Но ведь пишет, мучается, думает о ребенке, навещает, живет мыслями при первой же возможности забрать его домой. А вы?..

Когда вышли из здания суда, мать сказала Валентине:

— Ну вот… Лишили, значит, меня родительских прав. А тебя отдадут в детский дом.

Наутро мать допила начатую вечером бутылку.

— Слушай, — сказала она, силясь, чтобы ее слова дошли до Валентины. — Вот название улицы и номер дома. Живет там еще одна твоя сестренка, старшая — понимаешь?.. Катей зовут. Держались бы вы все вместе… А моя жизнь кончена.

И ушла из дома. В тот же день ее вытащили из-под колес автобуса.

Валя оказалась трудным подростком — была упря мой и дерзкой. Воспитатели с ней мучились, девочки ее боялись.

Их было много в детском доме. Одни только девочки.

Валя добывала где-то сигареты и тайком курила.

— Смотри, — говорили ей подружки, — отправят тебя в воспитательную колонию.

— А не все ли равно, где жить? — бравировала она.

Но Ирина к ней привязалась, жалела. Пыталась образумить.

— Что ты, дурочка, понимаешь? — насмешливо отвечала Валя.

Потом она стала перелезать через дувал, отгораживающий детский дом, и подолгу пропадала.

Шел уже третий год ее жизни в детском доме. С наступлением лета должны были перевести в ПТУ. Она тогда с грехом пополам заканчивала восьмой класс. Ирина была в седьмом. Но если она казалась еще совсем ребенком, то Валя выглядела старше своих неполных шестнадцати лет. Во всем ее облике было что-то вызывающее, вульгарное.

Однажды она вдруг вспомнила о старшей сестре, о существовании которой и не знала до последнего дня жизни матери.

— Что, если нам познакомиться?

— Зачем? — спросила Ирина.

Валя понимала, что скоро ей придется начинать самостоятельную жизнь, и старшая сестра могла пригодиться.

Ирине тоже захотелось познакомиться, и она, поколебавшись, согласилась.

— Давай мы ей напишем, — предложила Ирина.

— Нет, мы сделаем иначе.

Валя с того дня вдруг притихла, стала задумчивой. В детском доме сразу заметили перемену в ее поведении. Воспитатели возрадовались.

Спустя две недели Валя пришла к директору и стала рассказывать о старшей сестре.

— Так мы вызовем ее сюда! — был ответ.

— А что, если мы поедем к ней? — спросила Валя. — Ведь еще неизвестно, кто она и захочет ли с нами познакомиться.

— Ну что же, — согласились с ней. — Ты уже взрослая, Валя. И мы тебе доверяем. В самом деле, может быть, так будет лучше.

В следующее воскресенье девочки садились в рейсовый автобус на Душанбе.

Дверь открыла женщина лет двадцати трех, невысокого роста, с чуть раскосыми зеленоватыми глазами.

У девочек были такие же глаза.

— Вам кого? — спросила она, запахивая полы ситцевого халатика.

Девочки не знали, с чего начать.

— Вы — Катя? — спросила наконец Валентина.

— Да, Катя.

— А я — Валя.

— Ну и что? — удивилась женщина. — Да вы входите, не бойтесь.

В квартире больше никого не было, и это придало девочкам смелости.

Комната, в которой они оказались, была светлой. Красивая мебель импортного производства: сервант с хрусталем и дорогими сервизами, зеленый диван, стулья с высокими спинками.

— Прошу вас, — сказала Катя, показывая на диван.

Девочки сели и, перекинувшись взглядом, смущенно улыбнулись.

Катя тоже улыбнулась. Она еще не догадывалась, кто они и зачем пожаловали.

— Так я слушаю.

Валя набрала полные легкие воздуха и захлебнулась, закашлялась.

— Да вы что в самом деле? — рассмеялась Катя.

Девочки вдруг поняли, что она добрая. Торопясь, заговорили вместе.

Катя не сразу уловила, что они пытались ей втолковать.

— Погодите, погодите… Так, значит, вы — мои родные сестры?

— Разумеется.

— А где наша мать?

— Так мы же говорим — умерла.

— А вы живете в детском доме? — все больше удивлялась она.

— Правильно.

Потом Катя угощала девочек чаем с вареньем и домашними пирожками. Таких вкусных пирожков с мясом и рисом они еще никогда не ели.

Катя то смеялась, то плакала:

— Бедные вы мои…

Потом она рассказала о себе. Было ей три года, когда мать отправила ее к своим родителям в Куйбышев. Там Катя выросла. Но мать ни разу не вспомнила о ней. Старики печалились — непутевая. Окончив восемь классов, Катя вдруг заявила, что поедет к матери в Душанбе. Ее отговаривали, но она настояла на своем. Тем более что в это время шел набор в техникум, куда ей хотелось поступить.

Она разыскала мать через справочное бюро. Но та ей не обрадовалась. Злая, спившаяся женщина вызвала полное отвращение. Больше Катя не могла заставить себя прийти к ней.

Катя закончила техникум и работала в хлопчатобумажном производственном объединении.

— А ты замужем? — спросила Валя.

— Замужем.

Тут на лицо старшей сестры набежала тень, но она быстро прогнала ее.

Вечером, провожая девочек, Катя сказала:

— Вы заходите, родные ведь. — Поцеловала искренне. — Это хорошо, что вы объявились. Очень хорошо. А то ведь я совсем одна здесь.

Следующая их встреча произошла спустя месяц.

Катя обрадовалась:

— Молодцы, что приехали!

И принялась потчевать домашним.

— Да вы ешьте, не стесняйтесь. В детдоме-то небось такого не дают.

Они стали защищать свой детский дом:

— Он ведь у нас образцовый!

Когда пили чай, Ирина спросила про отца:

— Какой он из себя?

Катя замялась, не сразу нашлась, что ответить. Потом сказала, словно извиняясь:

— Так ведь я вашего отца не знаю.

— Ну тогда расскажи про своего, — не сразу поняла ее Ирина.

— Своего знала. Он музыкантом был, на скрипке замечательно играл. Одно время жил у нас с бабушкой. Только хворал часто, и вот уже лет пятнадцать как умер.

— Пятнадцать? — не поверила Ирина.

— Так ведь у нас разные отцы, девочки, — попыталась мягко объяснить Катя…

Она пришла к ним в детдом в январе. Принесла огромную банку вишневого варенья. Но была грустная, и девочки это сразу подметили.

— Просто голова болит, — уронила она. Однако, прощаясь, вдруг попросила пока к ней не приезжать…

Перед Восьмым марта они получили от Кати поздравительную открытку и десять рублей в конверте.

Тогда они сами сняли запрет и поехали к ней с тортом и цветами.

Катя открыла дверь, обрадовалась:

— Ах вы, мои дорогие сестрички!

— Мы поздравить пришли.

— Спасибо!

В тот день наконец они познакомились с ее мужем. Он сидел на диване в полосатой пижаме, читал газету. Увидев девочек, снял очки с толстыми стеклами и, близоруко щурясь, поднялся навстречу.

— Давно пора познакомиться. Меня зовут Павлом Афанасьевичем.

Он был среднего роста, худощав. Протянул руку с длинными, цепкими пальцами.

— Угощай сестренок, Катюша, — оживленно сказал он жене и помог ей накрыть стол.

Обед прошел весело. Павел Афанасьевич шутил и все больше смотрел на Валентину. Она ему откровенно улыбалась, и под конец он стал обращаться только к ней.

Прощаясь, Павел Афанасьевич тоже просил девочек обязательно заходить.

Катя вернула торт, который принесли сестры:

— Пожалуйста, съешьте там сами.

Она проводила их до троллейбусной остановки.

— В тот раз мы немного повздорили. Характер у моего мужа крутой. Вот я тогда и просила повременить.

Затем сестры приехали в город летом, сразу после экзаменов. Катя была в положении и чувствовала себя неважно.

Павел Афанасьевич сводил девочек в цирк, а когда представление закончилось, повел в павильон «Мороженое»…

В самом конце июня Валя переехала в город. Спустя месяц прислала письмо. Устроилась хорошо. Общежитие, правда, далековато, но какое это имеет значение? Назначила свидание у Кати на ближайшее воскресенье.

Ирина приехала утренним рейсом. Катя была дома.

— А Вали еще нет? — спросила Ирина.

— Нет, — устало ответила Катя.

— Ты лежи, лежи, — сказала Ирина и, весело напевая, приступила к генеральной уборке в ее квартире.

Валя так и не пришла.

— Она хоть к тебе заходит? — спросила Ирина.

— Заходит. А несколько раз даже оставалась ночевать…

Через две недели Катя родила сына. В день выписки приехала Ирина. Валя, оказывается, по настоянию Павла Афанасьевича жила теперь в квартире старшей сестры.

Ирина обо всем догадалась.

— Ну что ты на меня так смотришь? — взорвалась Валя. — Не устояла я, понимаешь? Не рассчитала силы! — И вдруг разрыдалась, как в тот день, когда пришла в детский дом после трагической гибели матери. С тех пор это были первые ее слезы.

— Уйду я отсюда, уйду! — причитала она. — Только Катя пусть ни о чем не знает!

Крупный выигрыш

…Стос полюбил картежную игру. Он знал, как в конечном счете выиграть, даже если поразительно не везло.

От Шер-хана это не скрылось:

— Ты — парень фартовый.

Вскоре они стали играть на пару.

— У всех одна цель — как прожить полегче да побогаче, — учил Шер-хан.

С Фатером Стос еще работал вместе. Но Фатер уже примелькался, становилось опасно ходить с ним на дело. Чувствуя настроение Стоса, старик все чаще напоминал ему, что вор с вором должен быть до конца честным.

— Хорошо, хорошо, — недовольно отвечал Стос.

В конце концов он обратился за советом к Шер-хану. Тот обещал помочь и в тот же вечер подсказал, что надо делать.

На следующий день в автобусе Стос вырезал у кого-то карман, передал Фатеру туго набитый бумажник.

При подсчете денег, которые оказались в бумажнике, Стос вдруг придрался к Фатеру.

— Ты уже взял несколько червонцев!

— Да что ты! — обомлел старик.

Обратились к Шер-хану.

— Решит сходка! — хмуро ответил главарь.

Впервые предстояло Стосу выступать на ней в качестве подконфликтного вора.

Собрались опять за кладбищем. Фатер и Стос беспрекословно отдали свои ножи.

— Что еще есть?

— Вот! — сказал Фатер, с готовностью протягивая Шер-хану шило. Он боялся и не мог этого скрыть.

— Объясни суть спора, — обратился Шер-хан к Стосу.

Семен стал подробно рассказывать, как они работали в паре с Фатером. Но в последнее время он стал замечать, что Фатер его обманывает. А вчера произошел такой вот случай.

Фатер стал клясться всеми святыми, что не слукавил, ни одного рубля не взял.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, но Шер-хан вдруг сказал:

— Я был в автобусе и своими глазами все видел. «Лопатник» был толще.

Фатер затрясся. Судьба его была предрешена.

— Вор, словчивший перед вором, есть наипервейший подлец, — презрительно бросил Шер-хан. — А подлецов надо ликвидировать.

Он бросил нож Стосу.

— Кончай!

Фатер страшно закричал. Но Стос уже шел на него…

Майор Тагаев беседовал с кинологом Зориным. Речь шла об одорологии — возможностях использовния собак для определения преступников по законсервированному запаху.

— Не помешаю? — спросил вошедший старшина Набиев.

Зорин стал приводить примеры из своей практики. Разумеется, главным героем во всех историях был его Пират.

— Между прочим, — заметил Набиев, когда красноречие Зорина иссякло, — я тоже хочу завести щенка.

— Это не проблема, — заверил кинолог.

— Ловлю на слове.

Тагаев удивленно посмотрел на старшину.

— Объясни, пожалуйста, зачем он тебе?

— Так ведь где живут семеро — восьмому место всегда найдется.

Майор понял намек. Этим аргументом он сам воспользовался, когда уговаривал старшину переехать из общежития в его дом.

Зорин тут же напомнил:

— Великий кинолог Кондрат Лоренц сказал: прекрасна и поучительна любовь к животным, которая порождается любовью ко всякой жизни и в основе которой должна лежать любовь к людям.

— Значит, вопрос решен, — сдался Тагаев.

Когда-то пенсионер Зардодханов был скромным служащим. Выйдя на покой, принялся за разведение цветов. Это оказалось выгодным занятием.

Старик облюбовал себе место в аэропорту и постепенно скопил кругленькую сумму. На деньги, полученные за цветы, он стал скупать облигации Государственного трехпроцентного внутреннего выигрышного займа.

Все шло хорошо. К удовольствию Зардодханова, вводились новые рейсы. В аэропорту становилось все оживленнее, но открывать государственную торговлю цветами здесь не торопились.

Сегодня рано утром Зардодханов, как всегда, занял привычное место в ряду цветочниц. Он вежливо поздоровался и стал ждать открытия киоска «Союзпечать». Состоялся тираж выигрышей, и в газетах должна была появиться официальная таблица.

Так оно и было. Заглянув в листок с номерами своих облигаций, Зардодханов приуныл — никакого выигрыша. Решил еще раз проверить облигации дома и спрятал газету в карман.

Между тем у киоска образовалась очередь. Зардодханов не заметил блондина с вьющейся шевелюрой, в клетчатой рубашке навыпуск, от которого не укрылось, с какой жадностью старик только что вглядывался в таблицу.

Когда букетов заметно поубавилось, блондин подошел к цветочному ряду.

— Почем ваши розы? — спросил он шепелявя, и вместо «розы» у него получилось «рожи».

Старик назвал цену. Блондин, не торгуясь, заплатил за три букета, но брать их сразу не стал — увянут еще, чего доброго, раньше времени. Самолет, который он встречал, задерживался. Если хозяин не возражает, то пусть эти розы еще постоят в ведерке с водой.

Зардодханов не возражал. Блондин поблагодарил и заспешил к справочному бюро.

Вскоре все цветы у старика были куплены. Он мог бы идти домой, но нужно было дождаться покупателя, оставившего у него три букета роз.

Наконец блондин появился. Он был явно расстроен.

— Догадалша пожвонить в Мошкву, а она, окаживаетша, не полетела.

— Бывает, — посочувствовал для приличия Зардодханов.

— А вы уже вше цветы рашпродали?

— Только ваши остались.

Раскрасневшаяся девушка с родинкой на щеке неожиданно вынырнула из толпы встречающих.

— Ой, какие чудесные розы! — восхитилась она. — Продаете?

— Опоздали, — недовольно пробурчал старик.

— Продайте ей эти рожи, — уступил блондин. — Ражве можно обижать такую хорошенькую девушку?

— Как знаете, — равнодушно согласился Зардодханов. Он взял у девушки деньги и протянул их блондину.

— Ну что вы, — с улыбкой возразил тот. — Не ваша вина, что эти прекрашные рожи мне не понадобилишь. А вам пришлошь из-за меня напрашно терять время.

Старик не стал возражать. Очень симпатичным показался ему вдруг этот парень. В довершение ко всему тот пригласил Зардодханова в ресторан «Коинот».

За столиком блондин разоткровенничался. Женщина, которую он собирался встретить, — киноактриса. А это особый вид женщин.

Принесли коньяк. Зардодханов уже забыл, когда в последний раз пил его, и после первой же рюмки опьянел.

Блондин то и дело спрашивал:

— Что ш ней могло приключитьша?

После третьей рюмки сказал:

— Надо щрочно лететь в Мошкву!

И неожиданно произнес то, от чего весь хмель у старика как ветром сдуло. Оказывается, в последнем тираже его единственная облигация трехпроцентного внутреннего займа выиграла пять тысяч рублей.

— Не может быть! — ахнул Зардодханов.

Блондин охотно достал из бумажника облигацию.

— Позвольте! — Старик дрожащей рукой взял облигацию и полез в карман за газетой. Вот она, официальная таблица. Номер серии, облигации, размер выигрыша в рублях — абсолютно все сходится.

Зардодханов лишь однажды выиграл сто рублей. Правда, сорокарублевые выигрыши на его облигации выпадали довольно часто. А тут сразу такая крупная сумма. Невероятно!

Счастливая облигация прямо-таки жгла руки.

Блондин произнес доверительно:

— Мне шрочно нужны деньги на билет в Мошкву, и я бы эту облигацию уштупил подешевле.

— Зачем такая жертва? — плохо скрывая заинтересованность, спросил старик. — Пойдите в любую сберкассу, и все будет в порядке.

— Э-э, нет, они жатеют волынку. Я жнаю.

— А за сколько бы вы уступили? — все больше волнуясь, спросил Зардодханов.

— Да за полцены.

— Вы это серьезно?

— Конечно.

Старик стал быстро прикидывать в уме. Правда, такой суммы наличными у него не было.

— Но, может, вас устроит чистоганом поменьше, а остальное я погашу облигациями?

Блондин стал ломаться. В конце концов договорились встретиться через определенное время у касс Аэрофлота.

Не веря в подвалившую удачу, Зардодханов бросился домой за деньгами. Затем хотел уже помчаться в сберкассу, где хранил облигации. Но в последний момент стало жалко их трогать.

«Да и зачем, — подумал он, — если можно поступить иначе».

Старик знал, где спрятаны облигации у дочери — она по его совету тоже приобретала их, — и решил поехать на улицу Красных партизан.

«Ничего, — уговаривал себя Зардодханов. — Получу выигрыш, куплю дочери новые облигации да еще прибавлю штуки две. Останется довольной».

Тагаев доложил генералу о всех серьезных происшествиях, зарегистрированных по республике за истекшие сутки.

Аркадьев улыбнулся Тагаеву:

— Тут заместитель министра Глухов звонил. Просил объявить вам благодарность.

— Глухов? — удивился майор.

— Вы его сынишку вчера разыскали.

— А мне показалось, что он не слишком высокого мнения о милиции.

— Что вы, — не согласился генерал. — Мне даже неловко было слушать: такие мы все, оказывается, хорошие.

Вошел полковник Мирзоев:

— Перед прибытием в Новосибирск из купе скорого поезда Владивосток — Москва украден чемодан. Судя по приметам, составленным из показаний пассажиров, это Дереев-Стос.

— Любопытно, — задумчиво произнес Аркадьев. — А ведь из Новосибирска в Душанбе прямое воздушное сообщение.

И он тут же затребовал дело из архива. Дереев Семен Константинович был осужден в соответствии со статьями сто пятьдесят четвертая, сто пятьдесят шестая, двести тридцать третья Уголовного кодекса Таджикской ССР. Кража, разбой, хищение огнестрельного оружия. Дело слушалось в Верховном суде республики несколько лет назад.

Старшина сверхсрочной службы Николаев был оглушен в одном из старых районов Ленинабада. Преступник скрылся, похитив пистолет и две обоймы с патронами. Придя в сознание, Николаев подробно описал человека, совершившего на него нападение.

Первоначальные поиски ни к чему не привели.

Спустя месяц в Душанбе был задержан мужчина, пытавшийся устроиться в гостиницу по чужому паспорту. По дактилокарте установили, что это Дереев-Стос. Паспорт был выдан в Самарканде и выкраден там же вместе с крупной суммой денег.

Дальнейшее расследование показало, что нападение на старшину Николаева совершил именно Стос. Однако сам пистолет найти не удалось.

«Не исключено, что Дереев припрятал оружие где-то поблизости, — думал генерал. — Теперь оно снова может ему понадобиться. Если это действительно так, то встреча с моим старым знакомым возможна в самое ближайшее время».

Вахта мужества

Во время очередного дежурства Веселовский вызвал на связь старшину Набиева:

— Срочно езжайте к ресторану «Варзоб». Как поняли? Прием.

— «Тайга-2»! Я — шестьдесят третий. Вас понял.

Карпенко прибавил газ и включил сирену.

У ресторана «Варзоб» собралась довольно большая толпа. Протиснувшись сквозь нее, Набиев увидел корчившегося на земле человека. Прижимая руки к животу, он пытался остановить кровотечение.

— Что случилось? — спросил Набиев, обращаясь сразу ко всем.

— Вышел человек из ресторана, тут на него и напали…

— Они за магазин побежали! — подсказал мужчина в широкополой шляпе. — Один длинный, с флотским ремнем. Другой пониже ростом.

Рахимов уже бежал к магазину.

— Он вышел из ресторана, а со мной не рассчитался, — пожаловалась официантка.

— Сейчас я вас обо всем расспрошу, — предупредил Набиев.

Раненый продолжал стонать.

— Ножевое ранение в брюшную полость, — определил врач подоспевшей «скорой помощи». — Доставим в первое хирургическое отделение республиканской клинической больницы.

— Ясно.

Рахимов подвел упиравшегося верзилу.

— Он! — сразу определил мужчина в шляпе.

— Другой убежал, — доложил Рахимов.

— Никуда он не денется, — заверил Набиев. — Сейчас разберемся. Свидетелей прошу подойти поближе. Вот вы, товарищ…

— Я ни в чем не виноват! — обрел вдруг дар речи задержанный.

— Куда дели нож?

— К-какой нож? — Тот сразу обмяк. — У м-меня ник-какого ножа н-не было!

— Разберемся, — повторил старшина.

Рахимов тем временем записывал фамилии свидетелей.

Ирина приняла последнюю телеграмму за несколько минут до конца смены.

Прошу срочно исполнить запрос Петровского ГОВД — разыскать алиментщика Мончинского Игоря Поликарповича.

Подобные телеграммы поступали довольно часто, и она читала их машинально. Но эта обожгла. Игорь Мончинский… Фамилия редкая.

Сомнений быть не могло. Это был тот самый Игорь, с которым в прошлое воскресенье ее познакомила Валентина. Сестра была ослеплена его остроумием и каждое слово принимала за чистую монету.

Игорь охотно рассказал о себе. Недавно демобилизовался из армии, отслужив сверхсрочную в дальнем гарнизоне на Севере. Жениться не успел.

Ирине Мончинский сразу не понравился. Сменившись с дежурства, она решила немедленно и серьезно поговорить с сестрой и, конечно, помочь милиции найти сбежавшего алиментщика.

Валентина в прошлом году получила комнату в доме хлопчатобумажного производственного объединения на улице Айни. Это в нескольких минутах ходьбы от дежурной части, и вскоре Ирина уже звонила в ее квартиру.

— Заходите, — приветливо сказала соседка — тучная, полногрудая женщина с накрученными на бигуди смоляными волосами.

— Валентина дома?

— Сейчас придет.

Соседку звали Лолой. Она никогда не была замужем, но носила обручальное кольцо. Ирине была неприятна эта женщина. Зато с Валентиной соседка быстро нашла общий язык.

— Она в гастрономе, — охотно пояснила Лола, включая электрический чайник. — Вы вовремя пришли. Сейчас будем завтракать.

Валентина шумно ввалилась в квартиру.

— А, это ты! — И небрежно чмокнула сестру в щеку. — Что сварить: яйца или сосиски?

— Все равно, — ответила Ирина.

— Ты что так рано? — спросила Валентина, накрывая на стол.

— Я прямо с дежурства.

— Случилось что-нибудь?

Вошла Лола.

— Возьмете меня в компанию?

— Ну конечно, — ответила Валентина и пошла на кухню.

— Вчера легли поздно, — лениво потянулась Лола.

Валентина принесла сосиски и дымящийся чайник.

— Так что случилось? — повторила она свой вопрос.

Ирина пожала плечами — не хотела отвечать при Лоле.

— Вчера опять был Игорь? — спросила она, когда наконец соседка оставила их вдвоем.

— Ну был, — неохотно подтвердила Валентина. — Что тут плохого?

— А то, — сказала Ирина, — что у него есть семья, но он это от тебя скрывает.

— Вот змей! — возмутилась Валентина. — Больше я его на порог не пущу!

Археолог Байматов приехал в город и сразу позвонил Мавджуде:

— Здравствуйте, товарищ Тринадцатая! Мой код вам известен…

Она пришла к нему в институт сразу после дежурства. Байматов не скрывал радости:

— Ну вот, наконец-то мы вместе!

Мавджуде все нравилось в нем. И отливавшее бронзой лицо, и сильные руки, и то, с какой нежностью прикасался он к своим находкам. Осторожно, словно боясь расплескать заключенный в них воздух, передвигал он раздобытые в земной толще кувшины и бокалы, чудом сохранившиеся до наших дней.

Не уставал объяснять:

— Этот бокал со времен кушанов. Первый век до нашей эры. А это, — показывал на конусообразный кувшин ядовито-кирпичного цвета, — третий век нашей эры.

Двухлитровую глиняную кружку с ручками в виде головы архара он раздобыл во время раскопок на юге республики и очень гордился ею.

— Представь себе: начало первого тысячелетия до нашей эры.

Были здесь и каменный идол, помещающийся на ладони, и различные бусы из кораллов и отполированных камней, пролежавшие в могильниках с незапамятных времен.

Байматов был интересным рассказчиком. Теперь Мавджуда узнала многое о раскопках на горе Муг в верховьях Зеравшана, где обнаружили даже своего рода тайник с древними документами.

Узнала она и то, что люди поселились на территории нынешнего Таджикистана еще в эпоху палеолита.

На этот раз Байматов стал с увлечением рассказывать о золотых и серебряных изделиях, найденных в низовьях Кафирнигана.

— Их называют «Амударьинским кладом», возраст которого около двух с половиной тысяч лет.

Засмеялся, прижимая к щекам ее руки:

— К сожалению, эти шедевры древнего искусства невероятно нечестными путями очутились в Британском музее, так что не могу их тебе подарить. Но кое-что я, конечно, привез для показа.

С видом волшебника он извлек из кармана темный прямоугольный камушек.

— Что это? — спросила Мавджуда с любопытством.

— Из этого камня еще в древности женщины на Востоке получали порошок сурьмяного блеска для чернения бровей.

— Ну, теперь это делается куда проще, — в свою очередь рассмеялась она.

Он предложил пойти в кино.

— А то я скоро стану совсем снежным человеком. — Протянул ей газету. — Пожалуйста, выбери сама фильм.

Мавджуде бросилась в глаза программа передач, и она предложила включить телевизор.

Байматов подсел к Мавджуде, обнял за плечи.

На экране появились титры: «Вахта мужества».

— Вот в чем дело, — догадался он. — Ну что же, давай посмотрим.

Диктор представил телезрителям седовласого ветерана — участника боев с басмачами.

«В середине двадцатых годов организованное басмачество было разгромлено. Но еще продолжали действовать небольшие разрозненные банды. Для борьбы с ними было принято постановление о создании государственной иррегулярной милиции, то есть добровольных отрядов, сформированных на определенное время…»

На экране замелькали фотографии тех лет. Голос продолжал комментировать за кадром:

«А это народный герой Таджикистана Мукум Султанов, отличившийся в операциях по разгрому басмаческих банд Ибрагим-бека. Товарищ Султанов был в то время старшиной второго отряда иррегулярной милиции…

Теперь вы видите другого народного героя — Карахана Сардарова. Он был в составе отряда Мукума Султанова. Отличался храбростью и оставался в строю бойцов, несмотря на тяжелые ранения. В тысяча девятьсот тридцать втором году товарищ Сардаров был назначен начальником милиции Локай-Таджикского района. Потом его избрали председателем Кокташского кишлачного Совета. Сейчас один из кишлаков в Ленинском районе носит имя Карахана Сардарова…»

— А я и не знал об этом, — признался Байматов.

Следующий сюжет тележурнала был посвящен работе экспертов-криминалистов.

«С помощью современных научно-технических средств разгадываются самые хитрые уловки преступников. — Теперь с экрана звучал голос диктора. — Отпечатки пальцев, металлические опилки, обрывки бумажных пыжей, дробь, пули — все эти немые свидетели как бы обретают речь в криминалистических лабораториях, оснащенных новейшей техникой…»

Байматова увлекла передача. Снова появились титры: «Разыскивается преступник».

На экране появилась фотография мужчины, остриженного наголо. У него было отечное лицо, широкий подбородок, изрезанная морщинами короткая, толстая шея.

Чернобровый полковник извинился перед телезрителями за то, что отнимает у них время. Мавджуда шепнула Байматову, что это начальник уголовного розыска Мирзоев.

«Семен Константинович Дереев. Воровская кличка Стос. Бежал из мест заключения. Особые приметы: кривит рот, на левом предплечье рана… Будьте осторожны, товарищи! Дереев-Стос — опасный преступник. Всех, кому станет известно его местонахождение, просим немедленно сообщить в милицию по телефону ноль два».

Передача закончилась, и Мавджуда выключила телевизор.

— А знаешь, работа в милиции — не женское дело, — внезапно сказал Байматов.

Пора было возвращаться в управление.

— Ну что же, — сказал Аркадьев. — Я вашим хозяйством доволен.

— В таком случае не уходите без чая, — заметил Тагаев, приглашая генерала в свой кабинет.

— А кто вам сказал, что я собираюсь нарушать традицию? — улыбнулся Аркадьев.

Старшина Набиев принес чайник и пиалы. Генерал залюбовался его выправкой.

— Вас, наверное, потянуло в милицию с детства? — спросил он.

— Не угадали, — смутился старшина. — Я мечтал стать полярным исследователем, как норвежец Руаль Амундсен. Вокруг меня люди задыхались от жары, а я бредил «Фрамом», затертым во льдах. Неважно, что Северный и Южный полюсы были уже давно открыты. Я хотел первым из таджиков покорить Антарктику. — Он виновато развел руками. — Ничего из этого не вышло. Убили отца, и я решил пойти по его стопам.

— А знаете, кем я хотел быть? — вдруг разоткровенничался генерал. — Стеклодувом. Честное слово! Предки мои из знаменитого Гусь-Хрустального. Крепостными при Екатерине Второй были. Вот откуда наш род тянется. Дед на Урале еще в гражданскую партизанил, Колчака бил. Потом стеклодувное производство на уральском заводе «Сарз» налаживал. Отец там же мастером был. От Сталинграда до Праги в солдатских сапожищах протопал. А я вот вместе с вами порядок на земле навожу, чтобы поменьше трагедий было в человеческих судьбах…

Встреча

Женщина была взволнована:

— Мне к начальнику уголовного розыска.

Ее принял полковник Мирзоев.

— Слушаю вас.

Она была элегантно одета, держалась подчеркнуто строго.

— Только это должно быть конфиденциально.

— Можете не сомневаться.

На одну из ее облигаций Государственного трехпроцентного займа выпал крупный выигрыш. Все номера облигаций у нее записаны. Узнав, что привалило счастье, она бросилась доставать облигации и вдруг обнаружила, что некоторые из них исчезли. В том числе и та, что выиграла.

— Никто из посторонних их взять не мог. Вот я и прошу, чтобы это дело не получило огласки.

С мужем они жили душа в душу. Человек он трезвый, ничего дурного себе не позволит. Старший сын тоже образец порядочности. Женился недавно на студентке без приданого. Младший — тот еще совсем несмышленыш. Правда, на днях вызывали в милицию. Ах уж эти детские шалости!.. Но он даже не знает, что такое облигации… Невестка, разве что. Чужой человек — не может ведь порядочная женщина забеременеть до свадьбы! Вот и вся ее характеристика. Ну, родила дочку. А если вздумала разойтись? Тогда ей понадобятся деньги.

— Напишите заявление, — предложил Мирзоев. — И укажите номера пропавших облигаций.

Она долго мучилась, прежде чем протянула ему исписанные листки.

Мирзоев внимательно прочел, попросил расписаться.

— Значит, других вы не подозреваете?

— Конечно!

— Хорошо, мы разберемся.

Из милиции женщина поехала к отцу.

Зардодханов долго приглядывался к ней через глазок в двери и еще дольше гремел цепями.

— А, это ты! — сказал он, впуская дочь в квартиру. Вид у нее был расстроенный, и старик сразу догадался, в чем причина.

— Пропали облигации! — с ходу выпалила она.

— Н-не может быть!

— Уж я точно знаю: это моя невестушка! Глаза бы ее не видели!

— Ай-яй-яй! — запричитал старик, еще не зная, как себя вести.

— И ведь одна из облигаций пятьсот рублей выиграла!

Зардодханов поперхнулся от неожиданности:

— Что, что ты сказала?

Он так спешил завершить свою сделку с блондином, что даже не проверил взятые у дочери облигации.

Ему просто в голову не пришло, что они тоже могут выиграть.

Вчера вечером в центральной сберкассе его поздравили с удачей, но попросили немного повременить. В газете могли быть опечатки, и потому все операции по выплате выигрышей начнут производить завтра.

— Я уже заявила в милицию, — сообщила дочь. — Пусть там разберутся.

Зардодханов не нашел в себе мужества сказать, что это он взял облигации. Проводив дочь, старик в изнеможении опустился на кровать.

Полковник Мирзоев передал заявление гражданки Зардодхановой капитану Успенскому:

— Надо проверить.

— Улица Красных партизан, — прочел Успенский. — Знакомый адрес.

— Потому я и поручаю это дело вам.

Младший сын Зардодхановой — Вахид Долматов — был наводчиком в раскрытой группе малолетних злоумышленников. А заправлял всеми его великовозрастный приятель Хаким Маджидов.

— Сперва набеги на холодильники, теперь кража облигаций, — невесело сказал Успенский.

— Только не обольщайтесь одной этой версией, — посоветовал полковник.

Главный инженер треста Долматов сразу принял капитана.

— Опять Вахид? — спросил он, приглашая Успенского сесть.

— Еще не знаю.

— Что же вас привело ко мне?

— Вам известно о пропаже облигаций?

— Ну разумеется. А вы откуда узнали?

— Ваша жена сообщила в милицию.

— Я же просил ее не заявлять! — расстроился Долматов. — У нас говорят: пусть голова треснет, лишь бы под тюбетейкой.

— Не хотите выносить сор из избы?

— Она кого-нибудь подозревает? — вместо ответа спросил инженер.

— Вашу невестку.

— Только не Саодат! Это откровенный, добрый человек. Просто необходимо доказать, что она не причастна к этой грязной истории.

— Так, может быть, облигации взял ваш старший сын?

— И это невозможно.

— Тогда остается Вахид.

— Нет, нет! — горячо возразил Долматов. — Он мальчик увлекающийся, это верно. Но не способен на такую кражу. И потом — вызов в милицию. Для него это серьезное предупреждение.

— Но облигации-то пропали!

— Может, их взял посторонний?

— В таком случае почему он не взял все облигации?

— Я просто не знаю, что и подумать, — признался инженер.

Саодат производила приятное впечатление. Бесхитростная молодая женщина с огромными, доверчивыми глазами в каждом члене семьи видела только хорошее.

— А как свекровь к вам относится? — спросил капитан Успенский, придя на квартиру Долматовых.

— Тоже хорошо, — ответила она, слегка смутившись.

Саодат знала, что облигации исчезли. До этого понятия о них не имела. Но тут свекровь подняла шум:

«Вор в доме!»

— Скажите, а кто-нибудь приходил в ваш дом в последнее время?

— Из посторонних никто. При мне, во всяком случае. Захаживает, правда, отец свекрови. Но я его что-то давно не видела.

Успенский дождался прихода Вахида. Тот узнал его и насупился.

— Садись, — предложил капитан. — Разговор есть.

— Ничего я больше не сделал!

— Вот и прекрасно. А с Хакимом когда виделся? Он бывал у вас в доме?

— Нет, я его не приводил.

— А без тебя он не мог зайти?

— Без меня мог зайти только дед. У него есть ключ от нашей квартиры.

Накануне около пяти часов вечера дед тоже приходил. Вахид играл с ребятами во дворе и видел, как Зардодханов вошел в подъезд. Внук не любил деда — у того даже порции мороженого не выпросить.

— А ведь у него денег много, — с обидой сказал Вахид.

— С чего ты взял? На пенсию особенно не развернешься.

— Ну да, — усмехнулся паренек. — А цветами в аэропорту кто торгует?..

«Вчера около пяти часов вечера Саодат была в консультации и, значит, могла разминуться со стариком», — заключил капитан.

Генерал Аркадьев положил на стол министру сводку о преступлениях и крупных происшествиях, зарегистрированных в городе за истекшую неделю.

Министр стал внимательно изучать документ.

— Правильно, что подымаете вопрос о детской безнадзорности, — сказал он. — Отдельные факты настораживают. Я понимаю: жажда приключений, показное геройство и, конечно, внушаемость в одинаковой степени могут способствовать становлению преступника. Но тут мы обязаны думать прежде всего о профилактике.

Дети всегда были предметом особой заботы министра. Возможно, потому, что он сам много лет проработал в школе.

Не каждого в четырнадцать лет вызывает к себе директор и назначает… учителем. Его назначили. Это было в тысяча девятьсот сорок третьем году.

Он пришел в первый класс: «Здравствуйте, дети! Я — ваш новый учитель».

В глинобитной кибитке, где мальчик жил со своими родителями, в начале войны поселилась молоденькая учительница с огромной черной косой. В далеком небольшом селе на берегу Припяти фашисты расстреляли всех ее родных.

Мальчик сразу привязался к ней, делился послед ней лепешкой. Рискуя сорваться в пропасть, срывал для нее орехи в горных рощах.

Красивое у нее было имя — Надежда.

— А как это звучит по-таджикски? — спросила мать.

— Умеда, — перевел сын.

Все так и стали звать молодую учительницу — Умедой. Она помогала мальчику готовиться к занятиям, а потом держать экзамен в учительский институт. В родной кишлак он вернулся преподавателем родного языка и литературы.

— Помню, у нас в школе сложилась трудная обстановка, — задумчиво сказал министр. — Еще не оправились от войны, а тут начались селевые оползни. Грязевые потоки со всех сторон наступали на кишлак, сносили кибитки, сады. Вот где отличились комсомольцы! Появились у нас и свои тимуровцы. — Он пояснил мысль: — Очень важно зажечь ребят таким делом, где бы нашло применение их извечное стремление к благородным, мужественным поступкам.

И сразу лицо его помрачнело:

— Тогда бы и несчастных случаев было поменьше. Вот только что мне сообщили, что в районе новостроек в залитом водою карьере, утонул восьмилетний мальчик.

— Четвертый случай за лето! — угрюмо подсказал Аркадьев.

— А ведь мы просили райисполкомы усилить контроль за стройками, надежно оградить все карьеры. Значит, нужно подключить комсомольцев. Пусть помогут навести порядок в этом деле.

Министр придвинул к Аркадьеву пиалу с душистым зеленым чаем.

— Скоро состоится республиканский партактив о мерах по усилению борьбы с преступностью. Наметьте, кто из наших товарищей выступит.

— Хорошо, я подумаю.

— Вы тоже выступите.

— Я бы предложил майора Тагаева.

— Ну что ж, и он пусть выступит. Нерешенных проблем, к сожалению, еще много. Как у него, кстати, продвигается работа над диссертацией?

— Да вроде бы ничего. Я на днях с его научным руководителем беседовал.

…Профессор Франк обрадовался гостю.

О Тагаеве начал разговор сам:

— Очень серьезно работает. — Придвинул листы с машинописным текстом. — Вот любопытные данные из его выборочных исследований.

Аркадьев прочел заголовок: «Жертвы умышленных убийств».

— Обратите внимание, — стал пояснять профессор, — что преимущественно это мужчины цветущего возраста — от восемнадцати до сорока девяти лет. Сорок три процента из них находились в нетрезвом состоянии. Почти каждый второй в событиях, предшествовавших убийству, играл активную, провоцирующую роль.

Франк был известным специалистом-криминологом, и генерал слушал его с большим интересом.

— При совершении некоторых преступлений часто создается положение, при котором виновен не только преступник, но и потерпевший. Вы с этим согласны? Задача виктимологии как раз в том и состоит, чтобы выработать способы распознания истинного содержания различных форм и категорий вины потерпевшего, соотнести ее с виной преступника в рамках единой социальной ответственности каждого гражданина перед обществом, согражданами и собой…

Все это в общих чертах Аркадьев пересказал министру.

— Первоначальным толчком в цепи обстоятельств, приведших к тяжкому преступлению, нередко являются поражающие своей мелочностью поступки. Жена отказалась погладить мужу сорочку. Он в ответ «забыл» поздравить ее с праздником. Тогда она нарочно пришла домой поздно. Он один выпил бутылку водки и полез с ножом.

— У Владимира Ильича есть прекрасное высказывание на сей счет, правда, в отношении политических споров, — сказал министр, доставая из шкафа один из томов Ленина с закладками на нужных страницах. — Вот послушайте:

«Всякий знает, что ничтожная ранка или даже царапинка, которых каждому приходилось получать в своей жизни десятками, способна превратиться в опаснейшую, а то и безусловно смертельную болезнь, если ранка начала загнивать, если возникает заражение крови. Так бывает во всяких, даже чисто личных, конфликтах. Так бывает и в политике».

Думаю, это высказывание применимо и в нашей сфере деятельности.

В органы внутренних дел министр пришел, имея за плечами большой опыт партийной и советской работы. Ему было неполных двадцать лет, когда избрали секретарем райкома комсомола. В то время как раз начиналось переселение горцев в хлопкосеющие районы Вахшской долины. Он проявил недюжинные организаторские способности. Затем был председателем райисполкома, секретарем райкома партии. Окончил Высшую партийную школу. Набирался опыта в комитете народного контроля.

В министерстве внутренних дел его встретили поначалу настороженно: уж слишком гражданским человеком казался многим новый министр. Но он быстро разобрался в сложной обстановке, расположил к себе всех умением замечать и поддерживать новое, прогрессивное в трудной работе органов правопорядка.

Они повстречались в аэропорту. В огромном скоплении народа трудно было разыскать знакомых. Но раскаленная, шумная людская волна словно распорядилась сама бросить их навстречу друг другу.

— Привет!.. — удивился блондин в клетчатой рубашке.

Мужчина с обрюзглым лицом не слишком обрадовался этой встрече. Но делать нечего — протянул руку.

Вскоре они уже сидели в летнем ресторане за уставленным едой и выпивкой столом. Блондин был разговорчив.

— Я здесь с субботы. Фартит. А ты что здесь делаешь?

Губы собеседника медленно поползли вниз слева направо.

— На свои поминки торопишься? — тихо выдавил он.

Блондин уловил угрозу и сразу сменил тему.

— Может, съездим в одно местечко? — спросил блондин заискивающе.

— Пожалуй. А то с тобой расставаться не хочется.

Они взяли с собой две бутылки водки и почти сразу перехватили «левака».

— Куда ехать? — спросил водитель черной «Волги».

— На улицу Айни.

Расплачиваясь, как условились, блондин небрежно бросил на сиденье лишнюю пятерку.

— Спасибо. Нечасто такие клиенты попадаются.

— Дай бог, еще встретимся.

— Завсегда пожалуйста!

Весь день Зардодханов не находил покоя. Так оплошать! Он лежал на кровати. Сердце стучало с перебоями. Со страхом прислушиваясь к нему, он думал о том, что теперь все круто осложнилось.

Зардодханов вдруг вспомнил, что с утра ничего не еЛ. Возможно, потому так муторно на душе. Он встал и заковылял на кухню. Отломил кусочек черствой лепешки, пожевал, запивая холодным чаем.

Хорошо еще, что никто не видел, как он заходил к дочери. Иначе позора не оберешься.

Снова прилег и, несколько успокоившись, даже задремал.

Сон приснился тяжелый. Будто он пришел в сберкассу за выигрышем, а ему говорят: «Ваш а облигация фальшивая».

Старик испуганно открыл глаза. В комнате было темно. Некоторое время он лежал без движения, собираясь с мыслями.

В самом деле, почему вдруг незнакомый человек на таких невыгодных для себя условиях уступил ему облигацию?

Зардодханов встал и включил свет. Легче не стало.

«Почем ваши розы?» Нет, он сказал: «Почем ваши рожи?»

Купил три букета. Кого-то он там встречал. Ах, да, актрису. Не прилетела из Москвы. Тогда он решил лететь сам.

Зардодханов силился ухватить мысль, которая не давалась ему, ускользала.

«Почем ваши рожи?»

Он заплатил за них довольно большие деньги, а потом, когда выяснилось, что актриса не прилетела, легко уступил незнакомой девушке…

Вот, вот она, эта мысль!

Покупатель сказал, что самолет задерживается. Как же так? Теперь не зима. Небо чистое. Самолеты приходят точно по расписанию.

Еще на что-то надеясь, старик позвонил в справочное бюро аэропорта.

— Скажите, московские самолеты опаздывают?

— Какой рейс вас интересует?

— Я не знаю.

— Шестьсот двадцать седьмой прибывает вовремя.

— А другие?

— Приземлились по расписанию.

— А вчера?

— Ну вы бы еще спросили, что было в прошлом году.

— Извините, для меня это очень важно.

— Вчера опозданий тоже не было.

Тревога росла. Старик даже не знал, как зовут того кучерявого блондина. И уж, конечно, понятия не имел, где его можно теперь разыскать.

— А, мальчики! — открывая дверь, кокетливо изрекла полнотелая брюнетка с толстым обручальным кольцом на правой руке. Покачивая бедрами, повела их за собой.

— Моя комната в вашем распоряжении. Отдыхайте, а я пока займусь делами.

— Погоди, — сказал блондин. — Вначале познакомься с моим другом Семеном.

— Лола. Очень приятно, — игриво улыбнулась она.

— А Валя дома? — спросил блондин.

— Грустит в своей комнате. С хахалем поругалась.

— Давай ее сюда! — И блондин подмигнул приятелю.

Чуть раскосые глаза Валентины отливали изумрудным блеском. Все звонче стучали рюмки, громче смеялись женщины.

Лола требовала анекдоты.

— Еще, Толик!

Блондин был в ударе.

— А не пора ли нам смотаться? — шепнул Семен Валентине, видя, что содержимое в бутылках на исходе…

Утром он не сразу сообразил, где находится. Когда одевался, Валентина увидела на его руке след от пулевого ранения.

— Откуда это?

— Такая уж у меня профессия. Не каждому про нее скажешь.

— Засекреченная? — догадалась она.

— Вот именно, — усмехнулся Семен.

Три недели назад он бежал из-под стражи, и сейчас его повсюду разыскивали.

Задержаться на денек у Валентины, пожалуй, было неплохо. Прийти в себя. Отдохнуть перед решительным броском к цели.

Майор Тагаев навестил своего бывшего начальника. Полковник Мирзоев встретил приветливо.

— Не соскучились еще в дежурной части? — спросил он, хитро сощурившись.

Тагаев улыбнулся.

— Так ведь и уголовному розыску с нашей помощью дышать стало легче.

— Это верно, — согласился Мирзоев. — Но дел еще, как вы понимаете, предостаточно.

Позвонил капитан Успенский.

— Заходите, — разрешил Мирзоев.

Тагаев поднялся. Полковник остановил его жестом.

— Вам это будет интересно, — сказал он, повесив трубку.

— В хищении облигаций можно подозревать любого члена семьи, — сразу приступил к делу Успенский. — Однако прямых улик нет. Даже не знаю, на кого и подумать.

— Может, виктимология подскажет? — спросил Мирзоев.

— А почему бы и нет? — сразу отозвался Тагаев. — Иногда в одном и том же лице уживаются и преступник и жертва. Попробуйте с этой точки зрения взглянуть на каждого члена семьи. Возможно, найдете для себя кое-что полезное.

— Рациональное зерно в этом определенно есть, — задумчиво произнес полковник.

В двух шагах от цели

Вызов поступил в двадцать два часа семнадцать минут от гражданки Маджидовой. Улица Дилсузи, третий проезд, дом двести четыре «Г». Драка.

Карпенко хорошо ориентировался в хитросплетении старых улиц.

— Дом сто шестьдесят шестой, — прочел Набиев табличку на воротах.

Водитель прибавил газ.

— Сто восемьдесят Два… Сто восемьдесят четыре, — читал старшина. — Теперь не торопись. Сейчас пойдут двухсотые номера.

На высоком дувале сразу за кибиткой под номером сто девяносто бросились в глаза выведенные углем цифры: 210.

— Вот это здорово! — удивился Набиев. — Куда же подевались остальные кибитки?

Остановились. Рахимов отправился на поиски нужного дома. Вернувшись, сразу вскочил на крыло машины:

— Давай прямо до водопроводной колонки, а там свернешь вправо.

— Приехали! — сказал Карпенко, останавливая «уазик» у кибитки под номером двести четыре.

Рахимов постучал в ворота. Сердито залаяла собака.

— Кто там? — недовольно спросил мужской голос.

— Откройте! Милиция.

За воротами послышалась возня.

— Чего надо? — спросила, высовываясь, бритая голова.

— Кто вызывал милицию?

— Милицию?!

— Это дом двести четыре «Г»? — спросил старшина, с досадой думая, что вызов может оказаться ложным.

— Нет, это двести четыре «В». А вам кого надо?

— Маджидовых.

— Так бы сразу и сказали. От колонки сверните влево.

Дверь отворила немолодая грузная женщина.

— А, пожаловали наконец!

— Могли бы и встретить.

— Не «Скорая помощь», чтобы встречать.

— Зачем же вы в таком случае вызывали? — посуровел Набиев.

— Так ведь родной кровью умываются! — вдруг по-бабьи запричитала Маджидова.

Старшина вошел в кибитку. В небольшой квадратной комнате с низким фанерным потолком были опрокинуты стулья, с единственного окна сорвана штора. Рядом валялись черепки цветочного горшка. У стены на обитой ситцем кушетке сидел мужчина лет сорока пяти в окровавленной рубашке. Из-под стола торчали худые ноги в расшнурованных ботинках.

Набиев бросился к столу. На полу в неестественной позе лежал подросток с разбитым лицом. Старшина схватил его руку, быстро нащупал пульс.

— Принесите воды, хозяйка!

Маджидова бросилась за ведром.

Вода привела подростка в чувство. Он сел на пол и беспомощно затряс головой.

— Гляди, как родное дитя изувечил! — заголосила мать.

Набиев достал из планшета чистый лист бумаги.

— Расскажите, что здесь произошло?

Маджидова насторожилась:

— А бумага зачем?

— Протокол составлять будем.

— Ну и потом что?

— За нарушение общественного порядка привлечем кого надо к ответственности.

— Они же дома.

— А зачем нас вызывали?

— Ох! — застонала женщина. — Даже не знаю, что сказать… Муж у меня шофер. Все служба да служба. А я одна с сыном не справляюсь. На днях клетку с перепелкой принес, оказалась ворованная. Из школы теперь грозят выгнать. Вот муж и принял стаканчик для храбрости, чтобы вразумить сына.

— Не помрет он своей смертью! — вдруг всхлипнул подросток.

Женщина продолжала, сцепив пальцы:

— И старший у нас непутевый. Отбыл положенный срок за тяжкое преступление, да все норовит снова безобразничать: то в драку ввяжется, то еще куда-нибудь. Теперь этого, младшего, сбивает с пути.

Подросток сделал попытку подняться.

— Мам, а мам, дай нож!

— Что ты, что ты, Хаким! — всполошилась она.

— От вашего сына тоже водкой несет, — определил Набиев.

— Я замминистра Глухова вожу, — неожиданно заявил Маджидов.

— Ну и как прикажете это понимать? — спросил старшина.

— Мам, а, мам, дай нож! — настаивал Хаким.

— О, господи! — всплеснула руками женщина.

— Придется забрать его с собой, — распорядился Набиев, — чтобы вам и в самом деле не пришлось встречать «Скорую помощь»…

Зардодханов кое-как скоротал ночь. Центральная сберегательная касса начинала работать в восемь часов утра. Он был первым клиентом.

На контроле старика еще раз поздравили. Предъявленная им облигация действительно выиграла пять тысяч рублей.

— Я могу уже их получить? — спросил Зардодханов.

— Извините, но придется повременить.

— А в чем теперь дело?

— Заполните сначала эту форму.

Дрожащими руками старик стал вписывать в бланк свою фамилию, адрес, паспортные данные.

Получая взамен облигации квитанцию, Зардодханов спросил, когда можно наведаться.

— Не беспокойтесь. Мы вас сразу известим.

Первичная экспертиза дала неожиданный результат: кто-то искусно переправил девятку на ноль.

— Что вы на это скажете? — спросил полковник Мирзоев, когда ему сообщили о подделке.

Капитан Успенский был удивлен.

— Откуда у Зардодханова поддельная облигация?

— Это-то вам и предстоит выяснить.

— Уж не появился ли алма-атинский гастролер?

— В ориентировке сказано, что он подделывает лотерейные билеты, — напомнил Мирзоев.

— А не все ли равно?

— В таком случае версия Тагаева может подтвердиться, — заметил полковник.

— Неужели это Зардодханов выкрал облигации у родной дочери?!

Узнав, что предъявил к оплате фальшивую облигацию, Зардодханов стал биться головой об стол.

— Ах, я старый дурак!..

— Откуда у вас эта облигация? — спросил капитан.

Старик стал торопливо рассказывать.

— Вы говорите, блондин? — переспросил Успенский.

— Ну да!

— А что вы еще запомнили?

— Он шепелявил.

— Не картавил, случаем? — спросил Успенский, вспоминая ориентировку.

— Он говорил «рожи» вместо «розы».

— Вы уверены?

— Уверен.

— Ну допустим… Вы рассчитались с ним наличными?

Старик подтвердил.

— Откуда у вас такие деньги?

— Так ведь я не только деньгами рассчитывался. Часть суммы погасил облигациями.

— Где вы их храните?

— В сберкассе.

Капитан поймал старика на слове.

— Значит, для того, чтобы рассчитаться, вы взяли свои облигации из сберкассы?

— Да… То есть нет, — смешался Зардодханов.

«Пора смываться!» — решил блондин.

Если бы не случайная встреча в аэропорту, он бы сейчас был далеко отсюда.

Вернувшись с работы, Лола застала Анатолия в своей комнате.

— Ты так никуда и не выходил?

— Да вот решил отдохнуть.

Бывая в Душанбе, он останавливался у нее. Знакомясь в первый раз, представился москвичом. С тех пор так и пошло: «Я тут, понимаешь, снова в командировке…»

При встречах щедро одаривал. Лола к этому уже привыкла.

Заглянула Валентина.

— У вас какие планы на вечер?

— Есть кое-что, — неопределенно ответил Анатолий.

— Для нас тоже?

— Пожалуй, мы и вдвоем управимся.

— В таком случае я поведу Семена к своим. У Игорька, племяша моего, сегодня день рождения.

— А мы что с тобой будем делать? — спросила Лола.

Анатолий потрепал ее по щеке.

— Мы с тобой, крошка, прошвырнемся до ювелирного и обратно.

Он достал из бумажника облигацию трехпроцентного займа и вырезку из газеты.

— Ну-ка погляди.

Лола ахнула от удивления.

— Это же надо, пятьсот рублей!

— Вот что, — сказал Анатолий, доставая бритву. — Я пока наведу красоту, а ты сходи, сама получи деньги.

Она нежно поцеловала его.

Ничего не подозревая, Лола предъявила контролеру выигравшую облигацию. Откуда ей было знать, что все сберкассы предупреждены об этом номере?

Женщина за окошком включила сигнализацию.

Пока Лола расписывалась то на одном бланке, то на другом, в дверях показался капитан Успенский. Он был в легком джинсовом костюме. Но здесь его уже хорошо знали и сразу выдали Лоле деньги. Она тщательно пересчитала их, спрятала в сумочку. Потом, ничего не подозревая, «довела» Успенского до своего дома.

Капитан зашел в телефонную будку, связался с Мирзоевым.

— Хорошо, — одобрил полковник. — Мы все об этой женщине узнаем.

Успенскому повезло. Едва он повесил трубку, как из подъезда вышла Лола в сопровождении кучерявого блондина. Именно таким и представлял его Успенский по описанию старика Зардодханова.

Блондин взял свою даму под руку и повел в сторону проспекта Ленина.

Не выходя из телефонной будки, Успенский вновь позвонил Мирзоеву.

— Сейчас выезжаю! — ответил полковник.

Служебная «Волга» Мирзоева догнала капитана Успенского, следовавшего за своими подопечными, у телеателье «Голубой экран».

В это время блондин остановил такси.

«Волга» подрулила к тротуару.

— Они? — спросил полковник, подвигаясь, чтобы уступить место капитану Успенскому.

— Они самые.

Вслед за такси «Волга» помчалась к центру города.

Пассажиры расплатились с таксистом у ювелирного магазина на проспекте Ленина.

«Волга» остановилась рядом.

Вскоре Лола вышла из магазина довольная, сжимая в руках подарок.

Капитан Успенский распахнул перед нею дверцу «Волги».

— Вы шутите? — кокетливо улыбнулась она. — Но я не одна.

— И для вашего кавалера место найдется.

— Что это значит? — спросил блондин настороженно.

Капитан показал удостоверение. В машине сидел полковник в милицейской форме.

Блондин затравленно оглянулся. Только теперь он заметил впереди «Волги» милицейский «уазик» и рядом наряд.

В магазине «Сказка» было много разных игрушек. Стос даже растерялся. Он не помнил, когда в последний раз был в таком магазине.

— Ну, что выберем? — спросила Валентина.

Стос облюбовал пистолет.

— Для сына? — спросила курносая продавщица с глазами-пуговками. Стосу она тоже показалась игрушечной.

— Допустим.

Затем они купили торт, и Валентина была довольна: не с пустыми руками придут.

Катя вышла встречать гостей.

— Знакомьтесь, — сказала Валентина. — Это наш новый мастер.

Она сама не знала, почему вдруг представила Стоса мастером. Впрочем, не хотелось выслушивать очередную нотацию: опять случайная встреча?

— Семен! — отрекомендовался Стос.

Павел Афанасьевич поздоровался сухо. Разговор не клеился.

Катя пригласила гостей к столу.

— А где Ира? — спросила Валентина.

— У нее сегодня дежурство.

Павел Афанасьевич поправил очки.

— Ну что ж, выпьем, раз собрались.

— Вам мое общество не нравится? — спросил Стос.

— Я вас слишком мало знаю для того, чтобы отвечать на подобный вопрос.

Стос выпил не чокаясь. Стал мысленно прицениваться к вещам в квартире. Пожалуй, стоит нанести сюда еще один визит. Разумеется, в отсутствие хозяев.

— Так вы действительно мастер? — небрежно обронил Павел Афанасьевич.

— Допустим.

— Что-то я вас не припомню.

— Вот и хорошо.

— Как это понимать?

— Буквально! — Стос скривил рот. Валентина старалась незаметно успокоить его легким пожатием руки.

— Сейчас подам горячее, — пытаясь разрядить обстановку, сообщила Катя.

— Извините, — холодно произнес Павел Афанасьевич. — Я должен позвонить в одно место.

Он кого-то распекал. Громко, чтобы все слышали. Особенно Стос, не проявивший к нему почтения.

— Да вы хоть знаете, что я могу сделать?

«Давит на психику, — ухмыльнулся про себя Стос. — Ну так ведь и я могу постоять за свой авторитет».

Игорек забавлялся пистолетом.

— Бах-бах-бах…

Стос лучше владел ножом…

«Вор, словчивший перед вором, есть наипервейший подлец». Шер-хан бросил нож. Стос поймал его на лету. Фатер закричал.

Участники сходки зарыли труп старика в землю и разошлись. Стос в тот день напился. Хмелея, решил, что со временем займет место главаря шайки.

«Идеальный вор, — наставлял Шер-хан, — всегда должен быть на шаг впереди милиции».

Стос это запомнил. Но сам Шер-хан свой шаг не рассчитал и вскоре угодил в умело расставленные уголовным розыском сети.

Стос бежал на Урал. Некоторое время удача сопутствовала ему. Но и здесь напали на след. Все труднее становилось быть «на шаг впереди». Наконец пробил и его час. За групповую кражу суд приговорил Стоса к пяти годам лишения свободы. Отправили в исправительно-трудовую колонию. Там он сблизился с Тузом, вором в законе, известным своей жестокостью. Вместе готовили побег. Стос ударил доверчивого солдата ножом в спину, Туз подхватил выпавший из его рук автомат, а потом прошил из него длинной очередью женщину на железнодорожном переезде.

Они глупо влипли — дал маху Туз. Не рассчитал, укрывшись в чьей-то избе. Слегавил сын старика. Ну кто бы мог подумать, что, обещая раздобыть водку, он кинется стучать в уголовку и вместо него в избу ворвется майор Аркадьев. Что это был именно он, Стос узнал потом в суде и навсегда запомнил эту фамилию…

Игорек наставил дуло пистолета на Стоса:

— Руки вверх, дядя!

Стос побледнел.

— Ты что делаешь, Игорек? — засмеялась Валентина. — В дядю и так уже стреляли.

— Значит, вы к тому же еще и герой! — Губы Павла Афанасьевича тронула саркастическая усмешка.

«Пришить бы тебя!» — подумал Стос.

Зазвонил телефон.

— Это Иришка поздравляет, — сказала, вешая трубку, Катя. — Не повезло. В такой день — дежурство. Могла бы с кем-нибудь поменяться, да у них строго.

— Милиция, — подсказала Валентина.

— Что?! — опешил Стос.

— Наша Ирина — сотрудник милиции.

«Только этого не хватало!» — скривился Стос.

Павел Афанасьевич вдруг вспомнил: в городе разыскивается опасный преступник, его фотографию недавно показывали по телевизору.

Стос заметил едва уловимый испуг в глазах хозяина дома.

«С чего бы это?»

— Нам, пожалуй, пора, — сказал он.

— В самом деле, — подхватила Валентина.

— Посидите еще, — стала уговаривать Катя.

— Нет, нет! — Стос поднялся.

— Ну что ж. Проводи гостей, Паша.

— Сейчас, сейчас, — неожиданно залебезил Павел Афанасьевич.

— Что с тобой? — спросила Катя, когда он вернулся в комнату. — На тебе лица нет.

— Я, кажется, заболел. — И прилег на диван.

«Конечно, это Дереев-Стос!» — У Павла Афанасьевича была цепкая память на фамилии.

Телефон стоял рядом. Стоило только протянуть руку: «Алло, милиция?.. Сейчас у меня был преступник».

Подумал: наверняка у него был с собой нож! Подленькое чувство страха сковало все его тело.

«Никуда он не денется и без моего звонка!» — пытался успокоить себя Павел Афанасьевич.

— Тут мне в одно место надо заглянуть, — сказал Стос Валентине.

— Как знаешь.

Они не были связаны обязательствами.

Пусть гнездышко на улице Айни греет другого. Стос итак позволил себе непростительно расслабиться. Разумеется, он устал, и сутки, проведенные в обществе Валентины, были хорошей наградой за нервное напряжение последних дней.

Пока все шло удачно. Но он, кажется, потерял бдительность. Теперь возьмет себя в руки.

Ночи стояли теплые. Стос облюбовал место на берегу Душанбинки. Подстелив газеты, лег на траву.

Подмигивая красным огоньком, над аэродромом заходил на посадку Ту-154.

До смешного легко удалось выбраться из Новосибирска. В аэропорту уже объявили посадку, когда один чем-то расстроенный пассажир решил сдать билет на самолет, вылетающий в Душанбе. Стос купил у него этот билет с рук, а заодно выудил «лопатник» с паспортом и деньгами.

С удовольствием прислушиваясь к стрекотанию цикад, Стос стал перебирать в памяти давно забытые дни.

…Отбыв срок заключения, он взял курс на Псковщину, в родные края, где войной смело его дом. Покрутился в совершенно незнакомом городке, выросшем на пепелище. Заночевал на заброшенной мельнице, пьянея от забытого, острого запаха скошенных трав. Ополоснулся утром в Шелони. В какой-то избе напился сладкого парного молока — и подался на юг…

Стос долго ворочался, не мог уснуть. Теперь воспоминания пошли тяжелые.

…Под Ташкентом неожиданно встретил кое-кого из своих прежних дружков. Они приняли его в свою изрядно поредевшую компанию, и он быстро подтвердил свой воровской авторитет.

Стос метил в главари шайки. Не считаясь с тем, что времена изменились, он рассчитывал поставить дело на широкую ногу. Во всяком случае, воры перед ним уже трепетали.

Как некогда Шер-хана, никто не мог обыграть его в «стос». А уж он постарался возвести эту игру в культ.

Но всему, оказывается, есть предел, и однажды на его пути тоже встал молодой вор искусней его.

Они стали разыгрывать пять золотых монет старинной чеканки, бог весть какими путями оказавшиеся в их широких карманах. Новичок уже выиграл четыре монеты.

— Ставлю еще на пол-монеты! — недобро усмехнулся Стос и проиграл.

— На том баста! — пренебрежительно обронил он. — Забирай свой выигрыш, а мне отдай неразыгранную пол-монету.

— Как же я тебе ее отдам? — растерялся новичок. — Давай лучше еще сыграем.

— Нет, — сказал Стос, — больше не хочу.

— Ладно, — решил новичок. — Тогда будем рубить монету.

— Попробуй, — скривил губы Стос. — Но, может быть, ты хочешь меня надуть и взять себе больше золота?

— Сам выберешь любую половину! — предложил молодой вор.

— Ты что же, хочешь сказать, что я возьму себе больше? — Глаза у Стоса стали узкими, злыми.

Когда в конфликте «кристальный» вор, на сходку приходят все.

— Он присвоил себе пол-монеты! — сказал Стос, уверенный, что своим авторитетом заставит остальных безоговорочно принять его сторону. Но дела в шайке шли из рук вон плохо, и мнения разделились. Конфликт не был решен, и Стос, которого считали вором в законе, вдруг оказался вором в «волнах» — вне закона.

Безусловно, проще всего было разыграть злополучною пол-монету, но Стос этого не хотел. Он назначил новую сходку на следующее утро. А ночью трусливо сбежал.

Случай улыбнулся ему. Раздобыв пистолет, Стос махнул в Душанбе. Здесь решил до поры до времени спрятать оружие в надежном месте. Затем совершил увеселительную поездку в Самарканд. А влип глупо — опять какой-то шаг в работе уголовного розыска не рассчитал. По совокупности преступлений приговорили его к пятнадцати годам лишения свободы.

— И это будет твой последний отстойник! — сказали Стосу в колонии.

Но такой вариант его не устраивал…

Теперь снова нужен был пистолет — обрести силу. Для того и приехал в Таджикистан. Блондин не вовремя встрял в игру. С ним три года спали на одних нарах. Не устоял Стос, принял заманчивое предложение переночевать на пуховых подушках. Вот и упустил время.

Забрезжил рассвет.

Стос решительно поднялся, отряхнул брюки.

— Фамилия?

— Сергеев.

— Имя, отчество?

— Анатолий Степанович.

— Повторите, пожалуйста, еще раз.

— Сергеев…

— Достаточно. И букву «р» вы прекрасно выговариваете, и букву «с».

— А почему я должен их не выговаривать?

— Вот в этом мы сейчас и разберемся.

— Вы меня с кем-то путаете.

— Нет, гражданин Сергеев. В Алма-Ате вы оставили отпечатки пальцев на одном из лотерейных билетов. Вот дактилокарта и раскрыла, кто вы есть на самом деле.

— Дело шьете, гражданин начальник?

Полковник Мирзоев возразил:

— Отчего же? Сами нечисто сработали. К тому же никакой вы не Сергеев, а Петренко Степан Александрович. В последний раз отбывали наказание за мошенничество в ИТК усиленного режима.

— Во даете! — сказал Сергеев-Петренко.

— Еще могу свести вас со старым знакомым, — предложил Мирзоев.

— Кто же это?

— Майор Тагаев.

— Спасибо, что напомнили. А пушечку мою для копирования денег куда дели?

— Стоит на почетном месте в нашем музее.

— Вон как меня вознесли!

— Не вас, Степан Александрович, а майора Тагаева.

— Очень приятно.

— Вы — хороший график, Петренко, а так себя разменяли.

— Это верно. Мне бы в лауреатах ходить. Бородка, знаете ли, такая — клинышком, галстук-бабочка…

— Ну, хватит лирики, — оборвал полковник. — Пора давать показания. Тем более что ваша дама не стала скрывать, откуда у нее выигрышная облигация.

— Поздравляю, гражданин начальник. Отлично сработали. Надеюсь, мне зачтется чистосердечное признание?

— Суд решит. А пока вот бумага и ручка. Не забудьте написать, где остальные облигации, которые вам передал Зардодханов.

— Будет сделано, гражданин начальник. Зачем они мне теперь?

Лолу допрашивал капитан Успенский. Она была напугана:

— Это ворованная облигация?

— Да. И вам лучше говорить правду.

Лола подробно рассказала, как познакомилась с Анатолием, сколько раз он у нее бывал, какие делал подарки.

— Можете идти, — сказал Успенский после того, как она подписала протокол допроса. — Если понадобитесь, мы вас вызовем.

Стараясь успокоиться, она долго бродила по городу. Вернулась домой, когда у Валентины уже погас свет в комнате.

Лола сняла туфли в прихожей и, шумно вздохнув, легонько постучала к соседке в дверь.

— Валюша, ты спишь?

Ответа не последовало.

Лола опять вздохнула и осторожно, на цыпочках прошла к себе.

Шипы и розы

Байматов закончил дела в городе и решил выехать по холодку. Будильник поднял его в половине шестого утра. «Жигули» сразу завелись. Удобно разместившись в водительском кресле, археолог плавно тронул машину с места.

На улице 40 лет Октября, в районе мясокомбината, Байматова остановил незнакомый мужчина.

— Вы, случаем, не в Кокташ?

— Садитесь, нам по пути.

Пассажир был коренаст. Обрюзглое лицо с отвислым подбородком. Где-то Байматов уже видел этого человека. Он напряг память. Нет, пожалуй, раньше не встречались.

Пассажир оказался немногословным. Впился глазами в фотографию спящего Будды, укрепленную на панели щитка приборов.

Байматов перехватил его взгляд.

— Аджина-тепе. Слыхали, должно быть?

— Да вроде нет.

— Ну как же? Об этом в газетах много писали.

— Я приезжий.

— Тогда понятно. Мы тут целый архитектурный комплекс раскопали неподалеку от Курган-Тюбе. Буддийский монастырь седьмого-восьмого веков. Десятки культовых и жилых помещений, расписанных фресковой живописью, сотни статуй. — Он показал на фотографию. — И эта — Будда в нирване — самая большая.

— Любопытно.

— А сколько подлинных шедевров из золота и серебра, гончарных изделий! Никогда не интересовались археологическими находками?

— Как вам сказать…

Держал Стос в руках монеты старинной чеканки.

Одна из них до сих пор не разыграна. Да и некому ее теперь разыгрывать.

А было так…

Не отсидев и половины срока, Стос ушел во льды. Но овчарки настигли — и снова суд. Статья сто восемьдесят восьмая Уголовного кодекса РСФСР.

Он с ней уже был знаком: за побег из мест заключения.

«В самом деле, — решил он тоскливо, — удобрят здесь землю моими костями».

Однако все еще ходил гоголем, довольствуясь блатным авторитетом. От работы увиливал, а вскоре придумал себе дельце. Газеты да резина от подметок. Ну и еще клейстер из пайки хлеба. Вот и весь подсобный материал. Трафарет накладывал сажей. Готовы карты.

— Играем в «стос»!

Желающих оказалось много. На пайку хлеба, на табачок. На деньги, которые будут потом.

Стос всех обыгрывал. Один лишь человек на земле был, которому везло больше. Бродил где-то с неразделенной монетой. В «волнах» числился — нерешенный конфликт. А здесь, на Колыме, никто не знал, что он, Стос, тоже вор вне закона.

И вдруг новая партия заключенных.

— Вот и свиделись, Стос!

Конец будет Стосу, если тот, силой и хваткой уже давно превзошедший своего бывшего атамана, расскажет о его позоре. Впрочем, выгодно ли ему самому рассказывать?

Так или иначе, но Стос решил опередить события.

Собрал дружков и стал клясться. Был я вором в «волнах». Так, мол, и так. Предлагал разыграть пол-монету, но этот не захотел.

— Врет он! — налился гневом новичок.

— Ну вот, — угрюмо заключил Стос. — Не решить этот конфликт. А всю жизнь ходить так не хочу! — Выхватил из ботинка самодельный нож и ударил себя в грудь.

Новичок, недолго думая, вырвал у него из груди нож и всадил себе под самое сердце.

В больнице Стоса выходили: знал, куда ударять ножом. Перед выпиской сам себе левой рукой написал записку: «Ты подлец, потому что пришел выяснять конфликт с ножом».

Вызвал начальника колонии:

— Порешат они меня, гражданин начальник.

Добился своего. Решили перевести Стоса в другую колонию. Но он по дороге сумел бежать.

Ночь была смутной, и утром Лола чувствовала себя совсем разбитой. Валентина уже возилась на кухне.

— Ты что вчера так рано легла? — спросила Лола.

— Нездоровилось.

За чаем Валентина обронила:

— А твой уехал?

— Да, — сказала Лола дрогнувшим голосом.

— Поругались, что ли?

Лола не могла больше молчать. Нужно было поделиться с кем-то своей растерянностью, болью. И она выложила подруге всю правду.

— А кто же тогда Семен? — испугалась Валентина.

— Не знаю.

— Но ведь они друзья. А если он вдруг явится сюда? Я боюсь.

— И я тоже. — Лола в изнеможении опустилась на табуретку. — Еще, чего доброго, подумает, что я выдала Толика.

Некоторое время они молчали. Валентина первой пришла в себя.

— Давай позвоним Ире.

— Давай…

— Это ты, Валюта? — спросила Ирина сонным голосом. — Что случилось?

Торопясь, Валентина стала рассказывать, в какую неприятную историю они попали.

— Я же говорила, что все это плохо кончится! — с досадой произнесла Ирина.

— Ладно мораль читать. Лучше посоветуй, что нам делать?

— Я вам сейчас перезвоню…

Вскоре женщин уже принимал полковник Мирзоев.

— Значит, вы говорите, что Анатолий привел друга? Что вы о нем знаете?

— Зовут Семеном. Плотньш такой. С короткой прической, — сказала Лола.

— И еще кривит рот, — добавила Валентина.

— Как вы сказали? — переспросил Мирзоев. — Кривит рот? А вы не заметили у него пулевое ранение?

— Да, — подтвердила Валентина.

— Где?

— Вот здесь, — она показала на левое предплечье.

Из десятков снимков, разложенных на столе, женщины, не задумываясь, выбрали фотографию Дереева-Стоса…

Хорошая машина «Жигули». Комфорт и скорость. Не успели оглянуться, как замелькали пролеты железного моста. Охнул внизу бурный в это время года Кафирниган. И снова, виляя, дорога побежала мимо хлопковых полей и яблоневых садов.

Байматов продолжал свой рассказ:

— Лежал этот Будда на постаменте вдоль наружной стены коридора. В традиционной позе, конечно, на правом боку. Одна рука согнута в локте, другая вытянута вдоль тела, ладонью на бедре. Судя по сохранившимся частям статуи, первоначальная длина фигуры около двенадцати метров!.

Стос плохо слушал. Был занят своими мыслями.

— Тело Будды покрыто плащом. Легкая пола опускалась до уровня подошвы глубокими частыми складками. И нижний край их в затейливых фестонах…

Стос думал: еще несколько минут, и пистолет будет у меня в кармане.

Он не стал делать тайник в городе. Видел, какое везде идет строительство. Чего доброго, взгромоздят на его игрушку многотонное здание, попробуй тогда докопайся…

— Плащ Будды имел традиционный красный цвет. И ремни на сандалиях — красные. А вот подошвы их желтые…

Байматов переключил скорость.

— На поверхность постамента краска нанесена в два слоя. Нижний представляет собой довольно сложный рисунок по белому фону…

Он заметил, что пассажир не слушает, и обиженно поджал губы.

Впрочем, возможно, что они где-то и встречались. Характерный раздвоенный подбородок. Короткая, толстая шея. Что-то было во всем его облике угрюмое, отталкивающее.

Байматов подспудно почувствовал нараставшую тревогу.

Впереди показался поселок Ленинский.

— Вам где сходить?

— А это Кокташ?

— Да. Но теперь это поселок Ленинский.

Пассажир скривил губы.

И Байматов наконец узнал его!.. Телевизионная передача! Седовласый ветеран: «Сейчас один из кишлаков в Ленинском районе носит имя Карахана Сардарова».

Начальник уголовного розыска: «Разыскивается преступник».

«А знаешь, — сказал тогда археолог Мавджуде, — работа в милиции — не женское дело».

Стос сразу заметил, как Байматов изменился в лице, и сам насторожился.

— Я сойду здесь.

«Его надо сдать в милицию!» — мелькнула мысль в голове археолога.

— Стой, тебе говорят! — Стос не на шутку встревожился.

Байматов выжимал все из своих «Жигулей».

Стос выхватил нож.

Не успел полковник Мирзоев подписать женщинам пропуск, как позвонил майор Тагаев:

— В трех километрах от поселка Сардарова обнаружены «Жигули». У водителя ножевое ранение в спину. Судя по его словам и описанию преступника, он встретился с Дереевым-Стосом. Пострадавший в тяжелом состоянии доставлен в больницу.

— Немедленно выезжаю!..

Почти одновременно с машиной полковника подъехала оперативная группа с экспертами и кинологом Зориным.

Защелкал фотоаппарат. Монотонно жужжа, к нему подключилась кинокамера.

«Жигули» зарылись передком в песок на крутой обочине.

Один из экспертов стал бережно собирать отпечатки пальцев, выражая неудовольствие тем, что до него здесь уже кто-то «наследил».

Пират учуял какой-то запах на водительском сиденье с правой стороны. Потянул за собой в сторону кустарников.

Зорин вернулся через полчаса с трофеем в виде промасленной тряпки, которую он старательно запрятал в целлофановый мешочек.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Мирзоев.

— След привел к тайнику, товарищ полковник. Вот в эту тряпицу, судя по всему, был завернут пистолет.

— Это уже кое-что.

— Далее преступник сел в крупногабаритную машину, следовавшую по направлению к Душанбе. В этом месте асфальт мягкий, и отпечатки больших шин хорошо сохранились. — Показал на бутылочку с законсервированным запахом. — Пират узнает его и через сто лет.

— В таком случае действуйте!

Капитан Успенский предложил начать поиск с рейсовых автобусов.

На стол генерала Аркадьева легло заключение экспертов. Дактилоскопическое исследование подтвердило: отпечатки пальцев, обнаруженные на «Жигулях», принадлежат Дерееву-Стосу.

Генерал приказал немедленно оповестить все службы и подразделения милиции, что появился особо опасный преступник. Квартира на улице Айни уже была под наблюдением. В аэропорту, на железнодорожном вокзале выставили дополнительные посты, перекрыли все дороги из города.

В час дня капитан Успенский доложил:

— Стоса подобрал автобус, курсирующий по маршруту Курган-Тюбе — Душанбе. Сошел в районе хлопчатобумажного производственного объединения.

В шестнадцать часов тридцать пять минут человека, похожего на разыскиваемого преступника, видели в ресторане «Гиссар». Исчез в неизвестном направлении.

Больше о нем ничего не было слышно.

Стос не мог прийти в себя от потрясения. Он определенно никогда раньше не видел археолога и ничего обидного ему не сказал. Чем же тогда продиктовано его поведение? Стос явно прочел на лице археолога испуг, а затем решимость. Рассуждать было некогда, рука сама нанесла удар…

Пистолет оказался на месте. Стос спрятал его в задний карман брюк и вышел на шоссе. Нужно было срочно покинуть территорию республики. Самое разумное — опять воспользовавшись чужим паспортом, купить авиабилет. Безразлично, в каком направлении.

Стос недолго простоял у ворот хлопчатобумажного производственного объединения, поджидая свободное такси.

В аэропорту, как всегда, было многолюдно. Никто не обращал на него внимания. Стос немного успокоился. В справочном бюро узнал, что есть места на дополнительный рейс в Сочи. Немедленно купил билет.

До отлета оставалось три с половиной часа. Стос не хотел мозолить глаза и забился в дальний угол зала ожидания. Рядом на скамье изредка менялись люди.

Прикрывшись газетой, Стос делал вид, что дремлет, но сам зорко следил вокруг. Пока все было в порядке.

Нервное напряжение дало себя знать. На какое-то мгновение сознание отключилось.

Стос очнулся, внезапно охваченный чувством опасности. Что-то вокруг него изменилось. В зал вошел милицейский наряд. Стос с усилием поборол желание убежать. Газета скрывала его от чужих глаз, и теперь он радовался, что приобрел эту шапку-невидимку.

Спустя некоторое время в зале ожидания появился другой милицейский наряд во главе с офицером. Когда и эта опасность миновала, Стос не выдержал.

Такси отвезло его к Комсомольскому озеру. Он легко отыскал место, где ночевал минувшей ночью. Здесь, в кустарнике, решил скоротать время до отлета.

Часы показывали, что пора собираться. Стос не мог заставить себя сдвинуться с места. Чувство опасности не оставляло его. Наоборот, оно усиливалось, крепло. Неспроста ведь милицейские наряды зачастили в аэропорту.

Ревя моторами над головой, в небе набирал высоту пассажирский самолет. Видно, не видать Стосу Черного моря!

Он со злостью порвал авиабилет. Но сердце подсказывало, что поступил правильно.

Пора было и поесть.

В ресторане «Гиссар» у Комсомольского озера он заказал шашлык. Принимая заказ, официантка слишком внимательно разглядывала его. Это ему не понравилось. Скривил губы:

— Пиво не забудь!

Когда она вернулась из буфета, посетителя и след простыл…

Стос хмуро сидел в зарослях на берегу Душанбинки. Пора было делать окончательные выводы. Это уже третий случай, когда его узнают. Вчера Стос не придал особого значения резкой перемене в поведении Павла Афанасьевича, и вот чем это закончилось. Не пошла ли опять милиция с козырного туза?

Он оставил свое убежище, когда начало темнеть. Постоял у дороги, размышляя над тем, что предпринять, и в конце концов поднял руку.

Скрипнула тормозами черная «Волга».

— Куда ехать?

Стос сразу узнал водителя. Не задумываясь, открыл дверцу кабины.

— Привет!

— Что-то не припомню.

— Вот-те и раз! Ты еще говорил: нечасто попадаются такие клиенты.

И тот признал, сразу заулыбался:

— Я вас на улицу Айни из аэропорта вез.

— Здравствуйте, дяденька!

Стос резко обернулся. На заднем сиденье примостился малыш.

— Эго еще кто? — недовольно спросил Стос.

— Я — Люсик.

— Сынок моего шефа, — доверительно разъяснил шофер. Это был Маджидов. — У бабушки он гостил, теперь вот к вечерней сказке торопимся.

— Ничего, — сказал Стос, — один раз можно опоздать.

Кисть правой руки онемела, и он расслабил пальцы, сжимавшие в кармане рукоятку пистолета…

Над городом стояла пыльная мгла, однако патрульные автомашины были надраены до блеска перед выездом на дежурство.

Старшина Набиев со своим экипажем опять был правофланговым. Он всегда старался никому не уступать этого места.

Подошел майор Тагаев.

— Оружие, рация в порядке?

— Так точно!

Жаль, что не мог сейчас видеть своего сына геройски погибший капитан Набиев…

Тагаев неторопливо направился вдоль строя, особенно тщательно проверяя готовность экипажей к несению дежурства…

Старший лейтенант Худобердыев вызвал сменщицу Мавджуды, которой только что сообщили о ранении археолога.

— Внимание, товарищи! — сказал Тагаев. — Обстановка чрезвычайно сложная. Дереев-Стос вооружен. При задержании проявлять максимальную осторожность.

Худобердыев склонился над магнитопланом. За минувшие сутки на нем заметно поредели фишки, обозначавшие места еще нераскрытых преступлений и следы, оставляемые преступниками. Но появилась новая фишка — с черным крестом на металлическом панцире. Происшествие на Кокташском шоссе. И другая фишка, желтая, — у ресторана «Гиссар». Здесь в последний раз видели особо опасного рецидивиста Стоса.

Веселовский принимал донесения от экипажей.

— Вышли на маршрут! — сообщали они поочередно.

Вызов по телефону 02:

— Милиция?.. На танцплощадке затевается драка.

— ПА девяносто восемь! Как слышите? Прием.

— Я — девяносто восьмой. Вас слышу.

— Быстрее выезжайте к Железнодорожному парку.

Вызовы становились все чаще.

— На троллейбусной остановке лежит пьяный.

— Сейчас разберемся… ПА семнадцать. Проверьте сигнал.

Майор Тагаев внимательно прислушивался к телефонным разговорам. Вечерело, и он включил лампы дневного освещения.

Вновь вызов по телефону 02.

— Милиция слушает! — ответил Веселовский…

— Куда ехать? — спросил Маджидов.

— На вокзал.

«Волга» мягко скользила по асфальту, пересекая белые линии пешеходных переходов.

За памятником Куйбышеву открылась привокзальная площадь. Стос сразу увидел милицейский патруль.

У троллейбусной остановки тоже стоял сержант милиции. Нет, и здесь появляться было опасно.

Стос бросил на сиденье купюру достоинством в двадцать пять рублей. Затормаживая, водитель оторопело глядел на нее.

— Что, нет сдачи? — насмешливо спросил Стос.

— Откуда?

— Ничего, ты эту бумажку легко можешь заработать.

— Ага, — согласился водитель.

— Для начала отвези в тихий кабачок.

— Это можно. Но как быть с мальчиком?

— Пусть еще покатается. Ты не возражаешь, пацан?

— Я — Люсик.

— Ну хорошо, хорошо. Купим тебе шоколадку.

В летнем павильоне на улице Дилсузи и впрямь почти никого не было.

Буфетчик предложил остывшие манты.

— Пойдет, — сказал Стос. Он был голоден и к тому же раздражен. — А водка есть?

— Для вас найдется.

— Сыр, колбасу — все давай! — распорядился Стос.

Маджидов нетерпеливо ерзал на стуле.

— Выпьем! — предложил Стос.

— Я за рулем.

Стос налил себе водку в пиалу.

— Дома небось заждались?

— Меня «хозяин» часто задерживает.

— Хорошее заведеньице. Молодец, что привез сюда.

Маджидов подобострастно хихикнул.

— Я тут неподалеку живу. — Он взглянул на часы.

— На свои поминки торопишься? — скривился Стос.

— Так ведь если бы не мальчишка, я хоть всю ночь…

— Ну, это мы еще посмотрим.

— Ага, — безвольно поддакнул Маджидов.

Рассчитываясь, Стос заметил входивших в павильон дружинников. Интуитивно закрываясь рукой, он быстро пошел к выходу.

— Минуточку, гражданин!

Стос притворился, что не расслышал. Водитель уже был за рулем.

— Газуй! — тяжело опускаясь на сиденье рядом с ним, приказал Стос.

— А шоколадка где? — спросил Люсик.

— Вот. — Стос показал на выпирающий из кармана пистолет. — Будешь хорошо себя вести — получишь.

Двадцать один час тридцать минут.

— Милиция! — ответил на очередной звонок Веселовский.

— Я — дружинник Холматов. Только что в летнем павильоне номер четырнадцать видели человека, схожего по приметам с разыскиваемым преступником.

Майор Тагаев быстро схватил параллельную трубку.

— Говорите подробней.

— Когда мы вошли, он рассчитывался с буфетчиком. Уехал на черной «Волге» с номерными знаками 77–91.

Старший лейтенант Худобердыев уже переставлял желтую фишку с Комсомольского озера на улицу Дилсузи. Майору было достаточно беглого взгляда на магнитоплан, чтобы сориентироваться в обстановке.

Веселовский включил аппараты циркулярного оповещения личного состава, протянул микрофон Тагаеву.

Майор чуть заметно кивнул.

— Внимание! Всем ПА и другим нарядам! Дереев-Стос только что побывал в летнем павильоне на улице Дилсузи. Шестьдесят третий, вы ближе всех к этому объекту. Всем быть готовыми к встрече с «Волгой» черного цвета, номерные знаки 77–91. Преступник сидит в этой машине. Повторяю: будьте осторожны, преступник вооружен!

Старший лейтенант Худобердыев тем временем вызывал дежурного по ГАИ:

— Перекрыть все выезды из города усиленными нарядами!

Генерал Аркадьев еще был в своем кабинете. Майор Тагаев соединился с ним:

— Докладываю, товарищ генерал. Преступник обнаружен!

«Ну, началось!» — подумал генерал, вызывая машину. Проходя через приемную, бросил дежурному офицеру:

— Я у Тагаева!

Двадцать один час тридцать четыре минуты.

— Милиция!

— Глухов говорит, заместитель министра, — раздалось в трубке.

— Слушаю вас.

— У меня опять пропал сын.

— Сейчас приглашу старшего офицера, — сухо сказал Веселовский.

— Майор Тагаев у аппарата.

— Здравствуйте, товарищ майор! — обрадовался Глухов. — Понимаю, это звучит парадоксально, но у меня снова исчез сын.

— Не волнуйтесь. Сейчас разберемся.

— Он еще засветло выехал от тещи на моей служебной машине.

— Назовите номерные знаки.

— 77–91.

— Черная «Волга»? — озабоченно спросил майор.

— Неужели авария? — Голос у собеседника дрогнул.

— Нет, — ответил Тагаев. — Но мы эту машину тоже ищем…

— Все понял, морячок? — спросил Набиев.

— Так точно! — Карпенко включил сирену.

Последний приказ «Тайги-2» застал их у кинотеатра «Фестиваль».

— Сегодня буду угощать пловом, — сказал Рахимов, заглядывая в кабину. — Вот разделаемся с преступником и закатим пир.

— Если только он выйдет на нас.

— А куда ему деться?

Скрипя тормозами, черная «Волга» стремительно вынырнула из ближайшего переулка. Она бы врезалась в «уазик», не выверни Карпенко руль. 77–91!

— «Тайга-2»! — немедленно доложил Набиев. — Объект обнаружен. Начинаю преследование.

Пока разворачивались, «Волга» ушла довольно далеко по улице Красных партизан.

— Шестьдесят третий, информируйте о движении! — приказал Тагаев.

— Объект свернул вправо.

— Перекрываем все близлежащие улицы! — Теперь Набиев узнал голос генерала Аркадьева. — Осторожно, в машине должен быть мальчик!

Карпенко свернул в переулок.

— Здесь перехватим. В другом направлении не уйдут — дорога перекопана…

Черная «Волга» неслась на них, отчаянно сигналя.

— Приготовься, Карпенко.

Дико завизжали тормоза…

Маджидов сидел за рулем, безвольно опустив руки. Стос ударился головой о лобовое стекло и потерял сознание. Из ослабевших пальцев выпал пистолет.

Набиев бросился к «Волге». Володя Глухов неподвижно лежал на заднем сиденье. Старшина схватил его на руки.

— Жив, Вова, жив?! — И стал ощупывать его с головы до ног.

— Я — Люсик! — вдруг расплакался мальчик.

ТАЙНА ОРЛИНОЙ СОПКИ

Повесть

1

Быстротечное время вдруг изменило своим законам: утомительный душный день никак не хотел кончаться.

«Просто я устал», — подумал Музаффар-заде, разглядывая очередного посетителя.

— Ваганов. — Высокий сутуловатый мужчина протянул следователю прокуратуры постановление исполнительного комитета городского Совета народных депутатов.

«Учитывая, что мать бросила ребенка, а Ваганов Николай Гаврилович является отцом этой девочки и хотя в зарегистрированном браке не состоял, но обязуется воспитывать дочь, исполком горсовета решил:

в целях защиты интересов ребенка разрешить гражданину Ваганову Николаю Гавриловичу (как исключение) удочерить Сабурову Людмилу, отцом которой он является».

Музаффар-заде вернул документ.

— Ну и что вас здесь не устраивает?

— А то, — тихо сказал Ваганов, — что девочку у меня отобрали. Если не возражаете, я начну с истоков этой истории…

Несколько лет назад Ваганов познакомился с официанткой Сабуровой. Муж ее отправился на стройку в Сибирь и там сошелся с другой женщиной.

Однако Сабуров неожиданно возвратился. Надежда к тому времени ждала ребенка от Ваганова, но, немного поколебавшись, решила вернуться к мужу. Узнав об этом, Ваганов уехал к матери на Волгу, а позже родилась Людмила.

Года полтора от Надежды ничего не было слышно. Но вдруг она появилась у Ваганова в его районном городке. «Мне, — сказала Сабурова, — эта девочка не нужна!» — и оставила расписку, в которой отрекалась от ребенка.

С тех пор Надежда как в воду канула. Правда, случайно Ваганов узнал, что с мужем она опять разошлась, а потом разменяла квартиру. Вскоре и Ваганов возвратился с дочерью в Душанбе.

С работой проблем не было — здесь его еще помнили. Ему предоставили комнату в общежитии для семейных, Людочку устроили в детский сад. На прошлой неделе он пришел за ней, как обычно, в семь часов вечера, но девочки там не оказалось.

— Ваша бывшая супруга по-прежнему живет в Душанбе? — спросил следователь.

— Нет, переехала в Сечинор.

— И девочка сейчас у нее?

— Да, — подтвердил Ваганов. Его взор, словно магнитом, притянули к себе опавшие лепестки, поблекшим ковриком раскинувшиеся на столе.

Музаффар-заде тоже посмотрел на эти уже безжизненные, но еще нежные творения природы, а потом на вазу с цветами и еще дальше — в окно.

Солнце исчезло за девятиэтажной коробкой жилого дома, стоявшего напротив прокуратуры. Раньше хорошо были видны горы. Они всегда радовали Музаффар-заде. Словно он и не выезжал из родного кишлака, где по крутым склонам виднелись светло-розовые пятна цветущей жимолости.

— Так чем же Сабурова мотивирует свой поступок? — спросил следователь.

— В тот раз, говорит, я погорячилась. А теперь Людочку не отдам и свою расписку считаю недействительной. Если не трудно, взгляните на этот документ. — Ваганов предъявил решение народного суда об удержании с гражданки Сабуровой средств на содержание девочки в его пользу.

— А почему вы вдруг подали на алименты? — спросил следователь.

— Все знали, что я вернулся в Душанбе. А тут как-то встретил Валентину Зябликову — подругу Надежды. Очень, говорит, скучает мать но ребенку. Вот я и решил подкрепить свои права еще одним документом. Чувствовал: что-то может произойти, да, видно, не рассчитал, лишь ускорил печальные для себя события.

— Подайте в суд, — посоветовал Музаффар-заде. — Решение должно быть в вашу пользу.

2

На рассвете в управление внутренних дел поступило тревожное сообщение: на Орлиной сопке обнаружены трупы мужчины и женщины.

Густой бас динамика распорядился:

— Дежурный судебно-медицинский эксперт Шабанова, эксперт НТО[14] лейтенант Ходжаев — на выход!

С этой минуты они поступали в распоряжение майора Леднева. В прокуратуре дожидался машины Музаффар-заде.

Вялое, точно невыспавшееся солнце повисло над сопкой. За невысоким дувалом поднималось кирпичное строение с черной трубой. Под навесом стояли грейдер и еще какие-то дорожные механизмы, левее — штабеля ящиков. Убитые геологи лежали за ними на раскладушках.

Приехавшую оперативную группу встретил участковый инспектор капитан Бабаев. Музаффар-заде поинтересовался, где сейчас находится дорожный мастер Шукуров, первым обнаруживший убитых.

— Да вот он и сам, — сказал Бабаев.

Шукуров старательно отвечал на вопросы.

Вчера вечером подъехал грузовик. В кабине рядом с водителем сидела женщина. В кузове были ящики, два человека устроились на них возле кабины, один — у заднего борта. На него Шукуров сразу же обратил внимание: человек приветливо махал рукой.

Как выглядели остальные?.. Один был в кепке, низко надвинутой на лоб. Другой все время прикрывал лицо рукой, рубашка была, кажется, желтая.

Спустя некоторое время к дорожному мастеру подошел приветливый человек. Это был Сенин. Шукуров стал угощать его чаем.

— В гостеприимстве — великая мудрость Востока! — улыбнулся геолог. — Надеюсь, и моя спутница убедится в этом.

— Жена? — поинтересовался Шукуров.

— Нет, — ответил Сенин. — Общественная нагрузка.

Ночью все было тихо. А часов в семь утра дорожный мастер понес геологам только что испеченные лепешки. Домой прибежал в невменяемом состоянии. Жена не сразу поняла, что произошло. В районный отдел внутренних дел позвонила она.

Шабанова сообщила о результатах первичной экспертизы:

— У мужчины смерть наступила от сильного удара в голову твердым предметом, возможно, бутылкой. У женщины удушье, безусловно насильственное. Вот пока и все, что могу сказать.

Один из ящиков был сдвинут с места. Майор обратил на это внимание. Ходжаев без особого труда нашел за ним пустую бутылку со следами крови. В ней, судя по этикетке, была «Пшеничная» водка.

Леднев протянул следователю документы убитых. Сенин Юрий Васильевич, геолог. С фотографии смотрел крепкий, здоровый мужчина с приятным, умным лицом.

Голубева Вера Васильевна, начальник лаборатории. Черная коса обернута вокруг головы. Широко раскрытые доверчийые глаза. Чуть выпяченная нижняя губа.

Лейтенант Ходжаев тем временем обнаружил на раскладушках отпечатки пальцев и теперь старательно снимал их на дактилоскопическую пленку. Так же тщательно он исследовал лежавшую на земле небольшую дамскую сумку, в которой были гребешок, пудреница, губная помада, письмо и рубль мелочью.

Музаффар-заде осторожно развернул сложенный вчетверо листок.

«Здравствуй, Вера! И писать-то не хочется. До чего же я, оказывается, ошибся. Думал: ты лучше всех. А ты…»

Буквы прыгали. Кто-то писал торопливо, волнуясь:

«Берегись! Ты еще не знаешь, на что я способен!»

Майор Леднев стал внимательно рассматривать землю вокруг раскладушки, на которой лежал труп женщины. Вскоре он заметил след. Вероятно, Голубева пыталась бежать, но ее быстро догнали, потащили назад.

Когда все было кончено, у нее обшарили сумочку и, по всей видимости, забрали деньги.

— А письмо? — спросил следователь прокуратуры.

— Либо деньги взяты для того, чтобы запутать нас, либо письмо оставлено с той же целью, — предположил Леднев.

Музаффар-заде согласился:

— Отсюда и будем строить план следственных и оперативных действий.

Овчарка сразу бросилась на дорожного мастера. Младший лейтенант Полосов успокоил ее и вернул к раскладушкам. На этот раз собака потянула в другую сторону, однако вскоре совсем отказалась от поиска. Полосов стал водить ее по кругу. В одном месте на песчаном участке змеился велосипедный след.

Полосов не смог определить, куда он ведет, мешал каменистый грунт. Убедившись в тщетности своих усилий, младший лейтенант подписался под документом, который потом будет фигурировать в деле: овчарка след не взяла. Но он доложил о велосипедном следе, с которого на всякий случай с помощью гипса был снят оттиск.

Капитан Бабаев заметил, что скорей всего это проезжал почтальон Рауфов. Он каждый день доставляет корреспонденцию на отгонные пастбища колхоза «Победа». Живет в кишлаке Бунафша, это километра четыре в сторону. Ни в чем предосудительном не замечен.

— Надо провести опознание, — сказал Ледиев. — Если снятый оттиск окажется идентичным рисунку на покрышках велосипеда почтальона, то, видимо, придется искать и другие пути к раскрытию преступления.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Музаффар-заде, жмурясь от яркого солнца.

На фоне безоблачного неба вырисовывались острые вершины. По склону хребта, скупо поросшего арчой, к темно-зеленому островку можжевельника подбирались козы.

Утро было чистое, радостное, с настоявшимися за ночь ароматами земли. Горы излучали свет, точно их побелили. Из глубокого ущелья струился синий воздух.

Трудно было поверить, что сюда, в такую первозданную красоту, только что ворвалась смерть.

Леднев связался с управлением внутренних дел.

— Вас, конечно, интересует, где сейчас геологическая партия? — спросил оперативный дежурный. — Так вот, она за перевалом Машхур. Работы сворачиваются. Сенин и Голубева выехали в район Орлиной сопки на грузовике с номерными знаками 13–47. С ними водитель Султанов и рабочий Кадыров. Розыск машины объявлен.

— Выезжаю на Машхур! — доложил Леднев.

3

Ваганов проснулся совершенно разбитым. Всю ночь его преследовали кошмары. То он стрелял по каким-то смеющимся мишеням, то мучительно долго бежал за Людмилой. А когда наконец прикоснулся к плечу дочери, оказалось, что это кукла.

Николай Гаврилович сел на кровати, мрачно оглядел комнату. Вот она, эта кукла, с отбитым носом. Как нежно обращалась к ней девочка: «Золотая моя Валентина!»

Он вспомнил Зябликову — у той было такое же имя. Последняя встреча с ней оставила неприятный осадок. Ваганов пришел в универмаг «Детский мир» за новой куклой. Зябликова стояла за прилавком, что-то рассказывала покупателю, который слушал ее с ничего не выражающим лицом.

— Здравствуйте! — произнес Ваганов. Но почему-то Зябликова не хотела его узнавать. Тогда он стал разглядывать дамские сумки, зонты, губную помаду, краску для ресниц, духи, лак для ногтей, не очень понимая, зачем все это продают в детском универмаге.

— Покажите, пожалуйста, вот тот ночной крем, — с трудом выговорил он непривычное название, уверенный, что Зябликова откликнется. Она и в самом деле повернула голову.

— Ну как там Надежда? — спросил Ваганов.

— Не Сабурова ли? — вдруг проявил заинтересованность покупатель. — А вы кто ей будете?

— Это отец девочки, — уточнила Зябликова.

— Так это вы, значит, подали на алименты? — В голосе незнакомца прозвучала неприязнь.

Зябликова тоже вдруг рассердилась.

— Скиньте его с лестницы, Мавричев.

— А не лучше ли нам отметить знакомство? — неожиданно предложил Мавричев…

Это было на прошлой неделе.

Ваганов зажег газовую плиту, вскипятил чай. Вспоминать, что было потом, ему не хотелось.

Почтальон Рауфов прижал руки к груди и поклонился. Гости не успели опомниться, как оказались за дастарханом.

— Мы к вам по делу, — попытался внести ясность Музаффар-заде. — Хочу задать вам несколько вопросов.

— Слушаю, ака-джон, — с готовностью отозвался Рауфов.

— Вы вчера были на Орлиной сопке? Если да, в котором часу?

— Около четырех.

— Нам надо осмотреть ваш велосипед.

Капитан Бабаев представил понятых. Почтальон сразу повел всех по заросшей травой дорожке к миниатюрному хаузу[15] с зеленоватой водой. Остановился у карагача, похожего на большую разлохмаченную метелку.

Чуть замешкавшись, показал в сторону:

— Да вот он.

У Рауфова был старенький велосипед, хорошо известный всем местным жителям. Не одну тысячу километров проехал на нем неутомимый почтальон. Этим велосипедом его когда-то премировали, и теперь он не соглашался поменять его ни на какой другой.

Полосов достал мешочек с гипсовым оттиском. Рауфов отошел, чтобы не мешать, и заложил под язык табак.

Оттиск точно сошелся с рисунком на задней покрышке велосипеда.

4

Начальник геологической партии был высок и крепок, с суровым, обветренным лицом и давно нестриженной бородой.

— Ергин Юрий Петрович. Прошу. — И повел за собой Леднева.

Солнце повисло над ущельем, расцветило горы. Было видно, как в подсиненном воздухе дрожали золотые лучи.

— Вот моя палатка. — Геолог показал на один из брезентовых шатров.

Леднев вошел первым, быстро огляделся. Небольшой столик, табуретка, две койки. На одной из них полулежал мужчина лет сорока, в очках, с черной шевелюрой и густыми черными бровями, в накинутом на плечи халате.

— Присаживайтесь. А это мой заместитель Гулямов, он же наш парторг. Простужен сильно, — сердито бросил Ергин.

— Мы уже все знаем. Поехать должен был я! — Гулямов снял очки. Его глаза лихорадочно блестели, он тяжело дышал и вдруг надрывно закашлялся. Достал из-под подушки термос, налил себе крепко заваренный чай в алюминиевый стаканчик. — Вместо меня поехал Сенин… — И снова закашлялся.

— Я отправил Сенина, — подтвердил Ергин. — И Голубеву, хотя Веру можно было не посылать. Да ведь Сенин редактировал ее диссертацию — вот они и поехали вместе.

«Общественная нагрузка!» — вспомнил майор.

— Только они уехали, неожиданно приехал Голубев. — Начальник партии заходил по палатке: два шага туда, два обратно. — Вообще человек он странный. Я его знаю много лет. Он любил Веру, но, как бы это лучше сказать… тяжело. И она его любила. Беспокоиться было нечего. Но он всегда тревожился.

Ергин сжал в кулаке бороду:

— Она читала нам его письма. Нежные, взволнованные. Я бы никогда так не написал. Но иногда вдруг эти письма становились резкими — и тогда он приезжал.

— Значит, Голубев уже не раз бывал здесь? — уточнил Леднев. — Зачем?

— Конечно, бывал, и не раз. Выяснять отношения приезжал, зачем же еще? Но таким возбужденным я его еще никогда не видел. — И вдруг резко повернулся к Ледневу: — Вы его подозреваете? Немыслимо!

— А вы кого подозреваете? — спросил майор.

— Я? — Ергин глубоко вздохнул. — Не знаю. Я спал… в этой самой палатке.

— В каких отношениях были Голубева и Сенин? — спросил Леднев.

— Он ей помогал…

— Почему же Голубев, зная, что его жена и Сенин были только в дружеских отношениях, приехал таким возбужденным? Вы не пытались узнать, что с ним?

— У меня своих дел по горло.

— А вы? — спросил майор у Гулямова.

— Вчера я с ним не встречался.

— В котором часу приезжал Голубев? Как он до вас добирался?

— В шесть вечера, — не задумываясь, ответил Ергин. — На автобусе до райцентра, затем по тропе. Здесь идти минут сорок… Мы объяснили, что Верочка и Юрий Васильевич на Орлиной. Он заявил: я должен ее увидеть.

— Мне известно, — сказал Леднев, — что фамилия водителя Султанов, а рабочего — Кадыров. А кто еще был с ними?

— Больше никого не было.

— Так, — протянул майор, думая о чем-то своем, — У Голубевой и Сенина были деньги?

— Конечно, — подсказал Гулямов. — Накануне всем выдали зарплату сразу за два месяца.

— С полевыми, высокогорными, безводными… — стал перечислять Ергин. — Кругленькая сумма получается.

— Как был одет Кадыров? — спросил Леднев.

— Да как обычно, — не задумываясь, ответил Гулямов. — У него приметная кепка.

Ергин вставил раздраженно:

— Эту кепку я ему привез. А что он имеет судимость, так это нас не касается.

— Я верю Кадырову, — сказал Гулямов.

— Ну а человека в желтой рубашке вы не видели? — допытывался Леднев.

— Нет. — Ергин снова закурил.

— Я тоже не видел. — Парторг весь зашелся в кашле.

— Заберите его в город, — попросил на прощание Ергин.

Гулямов кое-как успокоился:

— Да, а о Султанове мы тоже хорошего мнения.

5

Возле бензоколонки скопилось много машин. Раскрасневшаяся заправщица покрикивала на шоферов:

— Давай, давай, пошевеливайся! — Она ловко отбирала у водителей талоны, заученным движением включала автомат. — А, капитан. Давненько не виделись.

— Как живете, как дети? — традиционно поинтересовался Бабаев.

— Вы что, забыли? У меня ведь единственный сын. Уже студент!

— Ну и летит же время, — удивился капитан.

— Заезжайте к нам в колхоз «Победа», — предложила заправщица. — Найдем, чем угостить.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Бабаев. — Да ведь приехать смогу лишь по сугубо служебному делу.

Женщина сразу поняла, чего от нее хотят.

— Тринадцать сорок семь? Как же, вчера заправляла. Не сомневайтесь. Я уж домой собралась. Смотрю — Султанов. А в кабине симпатичный такой шатен. Ну, говорит, и женщина! Женюсь на ней. Это на мне-то?! Вот, губа-дура. А водкой несет, спасу нет.

Голубев был в синем однобортном костюме. Яркие, чуть вздрагивающие губы выдавали его волнение, когда стал отвечать на вопросы следователя.

— Семейное положение? — спросил наконец Музаффар-заде.

В глазах Голубева промелькнула тревога:

— Женат. Супруга, Вера Васильевна Голубева, — геолог.

— Когда вы с ней виделись в последний раз?

— Три недели назад. Я эти дни считаю.

— Сейчас ваша жена за перевалом Машхур?

— У меня нет прямой связи с геологической партией.

— Однако вчера вы были там…

Голубев неестественно засмеялся:

— В конце концов, что означает этот допрос?

Следователь положил на стол его записку жене. Голубев отшатнулся.

— Как попало к вам это письмо? — Теперь он казался растерянным. — Хорошо, я расскажу.

Музаффар-заде включил магнитофон.

— Я действительно написал ей это письмо, — не скрывая волнения, начал Голубев. — Просто не мог поступить иначе. Так не хотелось писать то, что написал, ведь она самый дорогой для меня человек. Я боялся. Вот уже много лет боюсь ее потерять, остаться один.

До нее однажды у меня была любовь — неудачная. Я решил, что никогда больше не женюсь. А тут Вера… И ведь когда я ее встретил, то не от нее — от себя убежал. Я решил: лучше жить одному, чем привыкнуть, но не найти взаимности. И уехал во Фрунзе. Но места себе там не находил, не мог простить, что уехал. Очень тосковал по Верочке.

Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы однажды я не пришел в столовую, где обычно обедал. Так вот. Обедаю я в тот день и не верю своим глазам: сидят за соседним столиком девушки, и одна из них — Вера. Уж мне ли ее не знать?! Губа у нее нижняя чуть вздернута. И брови тонкие, черные.

А откуда ей здесь быть? Смотрит и она на меня, но молчит… Ну, вы понимаете мое состояние.

Я говорю: Вера! Она кивает. Садится за мой столик, будто мы расстались вчера или пять минут назад и обязательно должны были встретиться. Она ни в чем меня не упрекает, не спрашивает, рад я или нет. Просто сидит и смотрит. И я понимаю, что больше не смогу с ней расстаться.

А она, оказывается, была проездом — ехала на практику в горы. И, конечно, мы вместе вернулись в Душанбе.

С тех пор вот уже двенадцать лет боюсь потерять ее снова. Она в горах — месяц, два. Я думал: будет семья, дети, тогда что-нибудь изменится. Но у нас нет детей. Верочка уезжала в свои горы, а я оставался совсем один.

Голубев замолчал, чтобы передохнуть. Музаффар-заде протянул ему стакан с водой.

6

Майор Леднев вышел из палатки. На вершинах еще горели солнечные слитки. Где-то там, среди вечных снегов, начинались ручьи. Сбегая вниз, они сливались в могучий поток, пенились, ворочали камни, упорно прокладывая себе путь в долину.

Леднев сделал шаг вперед. Его окружили геологи, почти все они были с бородами.

— Преступников мы найдем, товарищи, — заверил майор. — Можете не сомневаться.

Кто-то язвительно произнес:

— Скорее мы найдем здесь алмазы.

Вдруг быстро, с возмущением заговорила женщина. Леднев не сразу различил ее, одетую в комбинезон, среди геологов-мужчин.

— Как вам не стыдно, товарищи? Милиция столько делает!

Леднев пошел дальше, не оборачиваясь. Сел в машину рядом с шофером. Гулямов замешкался.

— В больницу, и никаких разговоров! — подтолкнул его Ергин.

Ресторан еще не открылся, но в огромных котлах уже кипела вода. На разделочных столах кромсали бараньи туши, раскатывали тесто, перебирали рис. Рядом вырастали замысловатые сооружения из помидоров и огурцов, яиц и лука.

Бабаев зашел в кабинет директора. Тот любезно отвечал на все вопросы, предупредительно вскидывая на капитана глаза.

Вчера, как обычно, работали до двадцати трех часов. Компанию, которая интересовала Бабаева, не запомнил. Но можно опросить официанток. Одна из них сказала:

— Как же! Хорошо помню. — Это была невысокая худощавая женщина с поблекшим, но еще привлекательным лицом. — Сабурова, — отрекомендовалась она.

— Ты что, Надежда? — сказал Бабаев. — Мы ведь знакомы.

— А директор сказал: называйте фамилии.

К официантке прижималась девочка лет четырех с огромным зеленым бантом в пепельно-русой косичке.

— Моя дочь, Людмила.

— Разве у тебя есть ребенок? — удивился капитан. — Где же ты его прятала столько времени? И вот что еще: меня интересует все о клиенте в желтой рубашке.

Женщина стала вспоминать:

— Он сидел за последним столиком у окна. Шатен. Я раскрыла блокнот, спросила, что будет заказывать…

— Я хочу к папе! — вдруг захныкала девочка.

— Это не ее ли отца я видел с тобой в прошлое воскресенье? — поинтересовался Бабаев. — По-моему, ты с ним выходила из своего дома.

— Да нет, — вспыхнула официантка. — Это знакомый из Душанбе, Мавричев. Он в нашем районе по делам часто бывает.

— Ну а что еще о шатене?

— У них там была компания. Водку пили. Что-то о деньгах говорили. Потом затеяли драку с Мавричевым.

— Значит, он тоже был в ресторане? А драка из-за чего?

Девочка вновь заплакала.

— Этого еще не хватало! — Мать протянула ей носовой платок. — На, вытри слезы. — Но дочь бросила платок на пол.

— Разве так можно? — Бабаев поднял платок. — Смотри, какой здесь хорошенький крестик, — и показал на метку в углу. — Это ты вышивала?

Девочка стала молча разглядывать крестик.

— Как же ты теперь с ней будешь? — участливо спросил капитан. — Не возить же каждый раз с собой на работу. Может, помочь в садик ее устроить?

— Да нет, к соседям определю. Хорошие люди.

— К Рауфовым, что ли? — догадался Бабаев.

— Вот именно.

На вопрос: из-за чего началась драка — Сабурова так и не ответила.

7

«Уазик» сорвался с места, будто застоявшийся конь. В кабину ворвалась струя холодного воздуха. Леднев закрыл стекло, чтобы Гулямова не продуло еще больше.

— А знаете, — вдруг сказал геолог, — я никогда не был в Ленинграде…

— Вам трудно говорить, — попытался остановить его майор.

Но Гулямов решительно продолжал:

— Да, никогда там не был. Однако могу подробно рассказать об Эрмитаже и Таврическом дворце, Исаакиевском соборе и Александринском театре. Я знаю, что Петровские ворота в Петропавловском соборе были первоначально деревянными, а потом заменены каменными. Могу назвать дату: тысяча семьсот восемнадцатый год. Построены по проекту инженера Трезини.

Тогда мы работали на Памире. Сенина застиг обвал. Пять суток провел он в каменном плену, едва разыскали его. А вышел и говорит: «Назовем это место Петропавловской крепостью».

Отец Юрия Васильевича был архитектором. Его имя часто называли в ряду таких известных зодчих, как Никольский, Гегелло, Кричевский, по проектам которых еще в двадцатые годы в Ленинграде начиналось новое строительство. Сенин унаследовал от отца любовь к искусству, мог часами рассказывать о родном городе. И мы были благодарны ему за это…

Гулямов снова закашлялся и вдруг сдавил руку Ледневу:

— Мне не верится, что его больше нет в живых.

Правление колхоза разместилось в новом здании с разрисованными под мрамор колоннами. На ступенях сидели двое. Тот, что помоложе, держал в руке кепку.

— Чья машина? — Бабаев показал на грузовик.

— Моя. — Ответил пожилой.

— Сейчас разберемся, — предупредил капитан. — Далеко не уходите.

Шофер Султанов вел себя спокойно, как человек, которому нечего скрывать.

Да, он отвез геологов на Орлиную. Потом ужинали в Сечиноре. Кадыров встретил дружка, угощал в ресторане. Как называл? Митькой. Драка действительно была… По пьянке. Машину заправлял, однако ехать не собирался. Честно говоря, не смог удержаться, заказал себе пиво.

Потом поехали к чайхане, там и переночевали. В пять тридцать утра хотели было уезжать, а тут распоряжение: кто порожняком — загружаться хлопком. Так попали в колхоз. Митька с ними не поехал.

— Геологи, которых вы оставили на Орлиной, убиты минувшей ночью, — сказал Бабаев.

— Убиты? — изумился Султанов.

— А теперь опишите Митьку.

Султанов наморщил лоб.

— Брюки серые, в полоску. Одет в желтую рубашку…

«Все запомнили эту рубашку!» — подумал капитан.

8

Пауза затянулась, а Голубев все молчал.

За это время Музаффар-заде успел вспомнить недавний разговор с матерью. Слышимость была плохая, в телефонную трубку врывались какие-то помехи. Но одну фразу он все-таки уловил: «Может, орлу подрезали крылья?»

Он давно собирался к ней, в Рушан, да никак не удавалось выполнить обещание. Вероятно, это имела в виду старушка.

Родной дом стоял на высокой горе, окруженный густым абрикосовым садом. Днем здесь пряталось солнце, а ночью перевитые ветви деревьев, словно неводом, черпали звезды.

Музаффар-заде пытливо взглянул на сидевшего перед ним человека. Вот кто, похоже, всю жизнь бредет с перебитыми крыльями.

— А несколько дней назад я случайно обнаружил в книге записку, — наконец произнес Голубев. — «Сказка! — было написано в ней. — Поздравляю тебя

с наступающим праздником. Желаю всего наилучшего. Что-то в последнее время ты перестала мне отвечать. Или что-нибудь у тебя стряслось? Если ничего, то я буду рад. Черкани. Беспокоюсь. Юра».

«Сказка…» Это я могу называть ее сказкой. Могу называть какими угодно ласковыми именами, но никто другой не имеет права. Никто, кроме меня.

«Поздравляю тебя…» Почему тебя, а не вас? Почему поздравляю? Почему она должна отвечать? И ведь отвечала!

Не знаю, с каким праздником поздравляли Веру. В записке ни даты, ни адреса.

Тогда я просто лишился рассудка и написал такое письмо: «Верочка, и до чего же я, оказывается, ошибся в тебе…» Я просто не знал, что делать.

А может быть, эта записка и не ей. У меня мелькнула об этом мысль, но уже потом, когда отправил письмо.

Эта записка… Такой неуютной показалась мне наша квартира, все, что напоминало о Вере. Весь день ходил как больной и не мог заснуть. Наутро снова принялся уговаривать себя, что записка адресована не Вере. Ничего из этого не вышло. Тогда стал иначе осмысливать все, что в ней написано. Ну и что, если «сказка»? Это мог написать приятель, один из тех, с кем она работает вместе.

Тут я вспомнил, что начальника геологической партии зовут Юрием Петровичем. Отлично его знаю: у него жена, дочь. Как это я сразу не догадался? Неужели он?!

Сразу вспомнилось, что этот май она проводила дома, не была в горах. С апреля работала над диссертацией, целыми днями просиживала в библиотеке. Она еще не защитилась, дописывала какие-то главы. Значит, эта записка ей. У них была переписка. Тайная, которую от меня скрывали.

И тогда я не выдержал: бросил все и помчался в горы. Мне было необходимо все выяснить до конца.

Теперь напротив Бабаева сидел Кадыров. Он положил руки на колени и словно замер.

— Фамилия, имя?

— К-кадыров. С-сахиб. — Он слегка заикался, если начинал волноваться. Одна бровь у Кадырова поднялась, обнажила багровый рубец.

Был судим, приговорен к трем годам лишения свободы за хулиганство. Наказание отбыл. С прошлого года работает подсобным рабочим в геологической партии.

— Вчера вечером вы были в ресторане. С кем сидели, по случаю чего?

— Я, Султанов и Митька Тля… Едем мы, а тут человек голосует на дороге. Остановились, он — в кузов. Вот-те и раз: Митька! Много лет не виделись.

— Как его фамилия? Где познакомились?

— Не знаю. Тля и Тля. Вместе отбывали наказание.

— Где он теперь живет? И что делал в горах?

— Не знаю. Спрашивал, как я живу. Х-хорошо, отвечаю. Вот сегодня получили зарплату. А он г-говорит: тогда угощай.

— В каких отношениях вы были с геологом Сениным? — Этот вопрос явно озадачил собеседника капитана.

— В х-хороших.

— А с Верой Васильевной Голубевой?

Кадыров окончательно растерялся.

— Они оба убиты. Теперь вы понимаете, почему нас интересует Митька Тля?

В глазах Кадырова застыл страх.

— Но я п-правда больше ничего о нем не знаю.

9

Вернувшись в управление, майор Леднев убедился, что помощники зря времени не теряли. Прежде всего он познакомился с результатами дактилоскопической экспертизы. На бутылке, которой был убит Сенин, следы не сохранились. А вот на раскладушках были обнаружены отпечатки пальцев, принадлежавших разным людям, в том числе рецидивисту Рослякову Дмитрию Ивановичу. После отбытия наказания в декабре прошлого года он выехал в Андижан.

Судебно-медицинская экспертиза определила, что у Сенина была кровь первой группы. Между тем на бутылке, которую приобщили к делу, оказались и несколько капель крови второй группы. Возможно, убийца поранил руку?

Майор связался с ГАИ:

— Меня интересуют все машины, которые вчера после девятнадцати часов проезжали через Орлиную.

— Разрешите, Петр Ильич? — В дверях появился лейтенант Ходжаев. — Вот фотографии Рослякова. Мы их уже размножили, направляем по списку.

Позвонил Бабаев, доложил о том, что стало ему известно.

— Вы мне этого Тлю найдите! — потребовал Леднев. — И еще вот что: выпишите на завтра, часам к десяти утра, повестки Султанову и Кадырову. Я с ними тоже хочу поговорить.

Леднев набрал номер телефона следователя прокуратуры.

— Приезжайте ко мне, — сказал Музаффар-заде, внимательно выслушав его. — Вместе подумаем. А здесь, кстати, Голубев. И еще, Петр Ильич. Мне очень нужна ваша машина.

В ресторане «Фарогат» преобладали синие тона. Васильковые скатерти на массивных столах, бирюзовая раздвижная стена, отделяющая зал от бара, небесная фресковая живопись на потолке. Тяжелые темно-синие шторы загораживали дневной свет. Ваганова это раздражало.

Он никак не мог понять, почему согласился пойти в ресторан с этим совершенно не знакомым ему человеком.

— Откуда вам так хорошо известны мои семейные обстоятельства? — наконец не вытерпел он.

— А может, я — судебный исполнитель, на алиментах специализируюсь?

Ваганов решил промолчать.

— Мы связаны одним тугим узлом, — доверительно сообщил после очередной рюмки Мавричев.

— Значит, вы сейчас с Надеждой? — До Ваганова с трудом доходил смысл его слов.

— Может быть.

— И это с вашего согласия она забрала Людмилу?

— Вот тут вы не угадали. Дело в том, что вы будто джинна выпустили из бутылки. Надежда считает: раз присудили алименты, значит, есть и у нее права на ребенка.

— Очень сомнительные.

— А по-моему, теперь все зависит от нее.

— Вы плохо знаете закон.

— Ну это не вам судить, что я знаю. — Мавричев снова налил себе. — Вы лучше спросите, почему я не сбросил вас с лестницы.

— Ну и почему?

— Интереса не было. А вот кошка у меня действительно с лестницы загремела. Известная вам женщина визг подняла. Да что ты, говорю, Валентина, разве от одной кошки человечество обеднеет?

Официантка принесла счет.

— Рассчитывайтесь, — пьяно усмехнулся Мавричев. — Ведь теперь у вас будет неплохой дополнительный заработок от алиментов…

После этого разговора Ваганов и пришел в прокуратуру.

Голубев с отрешенным видом сидел на стуле.

— Пусть его отвезут домой, — распорядился Музаффар-заде, как только Леднев появился в его кабинете.

Дежурный пошел проводить Голубева.

— Конечно, письмо написал он. — Следователь включил магнитофонную запись:

«…В воскресенье я был за Машхуром, — скрипучим, надорванным голосом исповедовался Голубев. — Меня встретил Юрий Петрович Ергин: «А Верочка недавно уехала». Я подумал: почему Верочка? Но Юрий Петрович так сердечно меня принял, что все сомнения рассеялись. «А Верочка уехала, — повторил он. — С Сениным». Меня словно обожгло: ведь и Сенин — Юрий! Так, может быть, это его записку я тогда обнаружил? Опять стало тревожно на душе. Я спросил, едва сдерживаясь, куда они поехали. Оказывается, на Орлиную…

Мне очень нужно было повидать Веру. Солнце уже заходило, когда я спустился на большую дорогу. Вспомнил, что с утра ничего не ел. Разыскал закусочную. Я очень редко пью, а тут выпил. Ничего не мог с собою поделать. Не дождавшись попутной машины, отправился пешком к Орлиной. Шел и шел, все ускоряя шаг, и никак не мог успокоиться. А мысли, одна другой обидней, распаляли меня. Потом споткнулся и упал.

Лежал и не хотел вставать. И опять думал, что все для меня на этом свете уже потеряно.

Не знаю, где и ночевал, — в каком-то стогу сена. Наступило утро, меня ждали в институте. И тут вдруг машина. Я так и не добрался до Орлиной, не объяснился с Верой. И вот у вас это письмо. Но мы бы разобрались сами. Или здесь какое-то недоразумение?..»

— Ну что вы скажете по этому поводу? — спросил Музаффар-заде, выключив магнитофон.

— Его заявление о машине мы тоже постараемся проверить, — сказал Леднев.

Следователь прокуратуры смотрел в окно. Огромный медный шар солнца уплывал за черные зубчатые горы. Где-то там, в тесных ущельях, уже начиналась ночь. Скоро и здесь, над городом, сгустится мгла, вспыхнут яркими жемчужинами холодные, лучисто мерцающие звезды.

— Ладно, Петр Ильич, утро вечера мудренее, — заключил Музаффар-заде.

10

Участковый инспектор Джураев протянул Ледневу фотографию Рослякова:

— Я знаю его как Андрея Валейского. Впервые встретил этого человека около месяца назад. Он прибыл из Караганды и остановился у гражданки Зябликовой, которая работает продавщицей.

Информация была лаконичной — Джураев берег время. Но Леднев хотел знать о Зябликовой подробнее.

Он не сомневался, что старший лейтенант может рассказать о ней гораздо больше. И не ошибся.

Валентина Зябликова влюблялась с первого взгляда и всякий раз верила, что наконец-то встретила настоящего человека. Так она познакомилась и с Валейским, горным мастером, как он представился ей.

Участковый тоже познакомился с ним.

— Вы как, здесь пропишетесь или Валентину заберете с собой?

— Разберемся, — ответил Валейский. — Я ведь специалист узкого профиля.

Это было позавчера. А затем он ушел и не вернулся…

В Караганду пошел запрос об Андрее Валейском, а дом Зябликовой был взят под наблюдение.

Ровно в десять часов утра раздался телефонный звонок:

— Товарищ майор, к вам гражданин Султанов.

Спустя некоторое время в коридоре раздались шаги.

— Жжет руки, — признался шофер, кивая на повестку. — Я как вчера ее получил, так и места себе не нахожу.

— Давайте еще раз вспомним, что было в тот вечер, — предложил Леднев.

Султанов понимающе кивнул.

— Кадыров еще на Орлиной заявил: хочу угостить своего приятеля, тот, мол, здорово помог нам, когда разгружали машину. Вот я и согласился.

— Кстати, его фамилия Росляков. Отбывал, наказание вместе с Кадыровым.

— Я это знаю. А вел он себя спокойно. Рассказал, что с прошлым покончил. Теперь горный мастер, денег тьма. Кадыров и говорит: «Мы тоже гребем червонцы лопатами». Это он, конечно, загнул, хотя заработки у нас тоже хорошие.

— Что было дальше?

— Митька все Верой Васильевной интересовался. Понравилась, должно быть. Все расспрашивал: а кто с ней остался? У нее с Сениным, что, служебный роман?.. Потом была неприятность. Сидел за соседним столиком один гражданин. Официантка его обхаживала…

— Расскажите-ка это подробнее.

— Так ведь с Сенина все и началось. Мы с Кадыровым стали вспоминать, как однажды геолог попал в снежный завал, пальцы отморозил, удалили два на левой ноге без наркоза. В другой раз сорвался с обрыва, чудом остался в живых. Вернулся в партию, шутит:

«Нырнул я с Аничкова моста в Фонтанку». Он ведь вырос в Ленинграде. Здесь, в горах, у него были свои Невские ворота, Ростральная колонна. Или вдруг скажет: «Едем к скульптурной группе Ши-Цзы». Мы уже знали, что он имеет в виду. Тут наш сосед и вмешался: «Ну и эрудит ваш Сенин». Митька сразу полез выяснять отношения. Сосед тоже, видать, пропустил немало. В общем, сцепились они крепко. Сосед все кричал: «Ты Мавричева еще не знаешь!» Потом, кажется, официантка его и увела.

Музаффар-заде вынул из вазы пожелтевший букет, смахнул со стола засохшие лепестки.

Вазу ему подарили в школьной библиотеке. Пригласили однажды на конференцию по правовым вопросам. Кого-то заинтересовало, на чем строится работа следователя. На интуиции, логике, психологии, ответил он тогда.

— А вы можете определить, что я за человек? — вдруг бросил вызов долговязый подросток.

— Давайте попробуем. Вот вы любите животных? — осведомился Музаффар-заде.

— По-моему, это необязательно.

— Уступаете в троллейбусе место женщине?

— Смотря по обстоятельствам.

— Как относитесь к ветеранам войны?

— Не люблю пропускать их без очереди.

— Назовите своих друзей.

— А это зачем?

— Человек подобен руде. Он формируется и деформируется при определенной температуре.

— Вы так считаете?

— Да не я, а Горький. Короче говоря, — подытожил следователь, — вы еще только формируетесь, юноша, и, как мне кажется, не совсем в правильном направлении.

Потом был разговор с директором школы:

— А ведь этот парень — циник. Что у него за семья?

— Очень смутно представляю, — признался директор. — Дети растут. Мы в школе учим их всяким наукам основательно, а вырабатываем ли моральную основу?

— Психологи утверждают, — сказал Музаффар-заде, — что нравственная инфантильность в конечном счете приводит к разложению личности.

Вечером его старшая дочь призналась:

— Всем очень понравилась твоя лекция. — Она проходила педагогическую практику в этой школе.

— Поставили галочку? — недовольно спросил Музаффар-заде.

— Да что ты!

— Хорошо, если не так…

Следователь подошел к окну. Черные тени исполосовали стены домов. Прозрачные облака, подсвеченные малиновыми лучами солнца, медленно передвигались по небу.

«Конечно, — думал Музаффар-заде, — работа следователя требует логического мышления. Но хорошо, когда она основана на фактах».

В деле, которое он сейчас расследовал, с фактами пока еще было туговато.

11

Из Андижана пришел ответ: Росляков Дмитрий Иванович в городе не прописан. Тогда майор Леднев запросил адресно-справочное бюро, где имелась картотека с незаменимым источником информации — листками прописки. Вскоре он уже знал, что в Душанбе и районах республиканского подчинения проживает столько-то Росляковых, в том числе пять Дмитриев Ивановичей. К Ледневу стали стекаться сведения об этих людях. Того, кто его интересовал, среди них тоже не было.

Позвонил капитан Бабаев. Ему удалось установить, что Митька Тля добрался рейсовым автобусом до Нурека. Там его след терялся.

Леднев взглянул на часы:

— Кадырову вручили повестку? Что-то он задерживается.

Женщина требовала немедленного свидания:

— Я по делу убийства.

Леднев узнал голос. Там, в горах, когда его недружелюбно провожали геологи, этот голос поддержал его.

Женщина была возбуждена, не знала, с чего начать. Но в конце концов разговорилась и сообщила некоторые интересные сведения о Сенине:

— Он любил одну женщину. Каждый день писал ей в Ленинград. Как-то двадцать дней никто из партии никуда не ездил, за это время у него накопилось двадцать писем. Столько времени жить в разлуке — и так любить! Но Юрий Васильевич ни разу не пожаловался на судьбу. Я всегда удивлялась: какой он сильный!

Верочка тоже любила своего мужа, — дополнила она свой рассказ о Голубевой. — А тот ревновал — и не без основания. Но Сенин тут ни при чем. Ергин, вот кто проходу ей не давал. И знаете, в ту ночь его на месте не было.

Ергин?! Это было что-то новое. Майор вспомнил, как нервничал начальник геологической партии во время их прошлой беседы. Но ведь его можно было понять: убиты люди, которых он близко знал и которые находились под его началом.

— Вы считаете, что Ергин способен на такое чудовищное преступление?

— Ах, — призналась она с досадой, — я теперь всех готова подозревать.

Больше сказать ей было нечего, и женщина ушла.

«Конечно, факт настораживающий: почему Ергин сказал, что ночевал в палатке? Где он был на самом деле? И вообще, что он за человек? — размышлял Леднев, узнав к тому же, что у Ергина вторая группа крови. — Надо бы переговорить с парторгом Гулямовьм».

В этот момент поступило сообщение, что Кадыров исчез.

12

Когда объявили посадку, пестрая толпа с узлами и чемоданами ринулась к вагонам. Кадыров затерялся среди людей и вынырнул где-то в конце состава. Проводница бегло взглянула на билет, поставила галочку в блокноте.

Поднялся он в тамбур с твердым желанием не оборачиваться. Но какая-то сила заставила повернуть голову. На перроне была толчея. Людей было много, и все, казалось, смотрели на него. Даже почудилось, будто протягивают руки. С трудом оторвавшись от этих настороженных глаз и тянущихся рук, готовых вцепиться в него, Кадыров наконец очутился в вагоне. Сел в купе подальше от окна, сжимая коленями небольшой чемодан. Хотелось одного — скорей бы тронулся поезд.

— Товарищ! — Он вскочил, готовый бежать. — Куда же вы? — удивилась молодая женщина с курносым мальчиком лет трех.

— Я п-покурю.

— Может, поменяетесь полочками?..

Кадыров заставил себя прислушаться к тому, что говорила женщина.

— Ах, п-полочками. Ну да, конечно.

Еще целых пятнадцать минут до отхода поезда!

Он забросил свой чемоданчик на верхнюю полку, вышел в проход. Но тут нахлынула новая волна страха. Резко обернулся — прямо на него шел милиционер. Кадыров начал пятиться, ощущая противную слабость во всем теле.

Неожиданно милиционер остановился. Кадыров затаил дыхание. Только сейчас он заметил в руках старшины чемодан и понял, что тот тоже куда-то едет, а до него ему нет никакого дела.

Вскинул руку с часами. Еще тринадцать минут! Неужели прошло всего две минуты с тех пор, как уступил свое место женщине с ребенком? Зря поторопился войти в вагон, а ведь думал, что здесь-то он будет чувствовать себя в безопасности.

Кадыров не поверил, когда перрон вдруг качнулся и колеса затянули свою извечную песню. В окне уже мелькали стальные переплеты моста через Душанбинку, а ему все мерещилось, что вот-вот остановят поезд.

Проводница раздала постельное белье. Кадыров сразу полез наверх, лег, отвернувшись к стенке.

Мальчик внизу не хотел спать, но лег — и сразу уснул. Вскоре уже спал весь вагон.

Не мог уснуть лишь один человек. Он лежал, укрывшись с головой, но страх забрался под простыню, гнал сон. Промучился всю ночь и, лишь когда пассажиры стали пробуждаться, ненадолго забылся.

Все уже пили чай. Курносый мальчик разочарованно спрашивал у матери:

— Почему дядя спит?

На другой нижней полке суетилась старушка. Свесив длинные босые ноги, сверху к ней тянулся подросток. «Внучок», — объяснила она. Видно, мальчишке лень было спускаться, и старушка протягивала ему завтрак.

А Кадыров все лежал, мучительно думая, что в конце концов и ему придется вставать. Страшно хотелось курить. Когда он пересилил себя и скинул простыню, в купе заглянул старшина милиции.

— Корд доред?[16] — Кадыров покрылся холодным потом. — Корд доред? — громче повторил старшина.

Кадыров молчал, а пальцы судорожно сжимали простыню.

— Я спрашиваю нож, — с легким акцентом попросил милиционер.

— Вот, пожалуйста, — сказала женщина с ребенком.

Через несколько минут Кадыров взял полотенце и направился в сторону туалета. Поезд только что тронулся с разъезда. По перрону гулял ветер, небо обложило тучами.

Весь следующий перегон Кадыров простоял в тамбуре и курил. Проводница предложила пройти в вагон — приближался туннель. Он вернулся в купе, и в это время вспыхнул свет. За окном стало темно.

Курносый мальчик захлопал в ладошки:

— Это вы сделали?

Молодая мамаша усадила Кадырова к столику.

— Вот, пожалуйста, курица, пирожки.

Ему не хотелось есть. Кто-то из соседнего купе предложил сыграть в шахматы, Кадыров отказался.

В Карши поезд прибыл с опозданием. Стоянку могли сократить, но Кадыров все-таки вышел на перрон.

— Отправление, гражданин!

Опять этот милиционер…

Кадыров не обернулся. Обжигая пальцы, затушил сигарету. Если сейчас побежать… Нет, этого делать нельзя. Опустив голову, зашагал к вагону.

Поезд набирал скорость, а страх все не отпускал.

Старшина вертелся рядом:

— Кучо меравед — куда едете?

— В Т-ташкент, — едва раздвинул губы. — К родным. — Брови у Кадырова поползли вверх, обнажили багровый рубец.

В Бухаре поезд стоял долго, купе опустело. Внучок позвал курносого мальчика пройтись по перрону. Молодая женщина, накинув пуховый платок, прильнула к окну и напряженно следила за ними.

И опять поезд мчался в мглистую даль. Но Кадырова среди пассажиров уже не было.

13

Женщина с мольбой смотрела на участкового инспектора. В ее широко раскрытых глазах появились слезы.

— Сейчас мы все выясним, — сказал Джураев. Совсем недавно он докладывал о ней майору Ледневу.

У Зябликовой был выходной день, и, отправившись в город, она не смогла пройти мимо комиссионного магазина. Здесь вдруг и обнаружила свои новые туфли.

— Смотрите, товарищ милиционер. Я не могу ошибиться, шила на заказ.

— Определенно это не ваши туфли, гражданочка, — убеждал продавец. — А еще старшего лейтенанта отвлекаете, без нужды привели сюда.

Но Зябликова была уверена, что права, не могла только понять, каким образом ее туфли оказались в комиссионке.

— Вы их только не продавайте, — волновалась Зябликова. — Я возьму такси и мигом.

Продавец не успел ответить, как Зябликова помчалась к выходу, энергично расталкивая покупателей.

— Кто принес сюда эти туфли? — спросил участковый.

Продавец пригласил его в кабинет директора.

— Пожалуйста, садитесь. — Директор смущенно крутил пуговицу на своем костюме. Три дня назад какой-то молодой человек предложил его жене эти туфли. А пришла домой, стала мерить — жмут. Вот он и сдал их на комиссию.

Дверь открылась, и в кабинете появилась молодящаяся брюнетка.

— Ах, это ты! — безвольно произнес директор магазина.

Увидев офицера милиции, брюнетка в нерешительности остановилась. В это время вернулась Зябликова.

— Мои туфли!

Жена директора недовольно свела брови:

— Что значит — ваши?

— А то, что они мои!

— Гражданки, спокойно! — решительно вмешался Джураев. — Сейчас разберемся.

Зябликова уже готова была разрыдаться.

— И шубки меховой нет. И платьев.

— Я не знаю, куда вы их дели! — перешла в наступление брюнетка.

— Жанночка! — пытался утихомирить жену директор.

— Расскажите, при каких обстоятельствах вы приобрели эти туфли? — обратился Джураев к брюнетке.

Женщина стала неохотно рассказывать. Была в ЦУМе, к ней подошел молодой человек, предложил купить.

— Опишите его.

— Среднего роста, — проговорила она с достоинством. — Шатен. — И немного погодя добавила: — В желтой рубашке…

На стуле в углу тихо заплакала Зябликова. Теперь она знала, кто продал ее туфли.

— Надежда, тебя к телефону! — позвал директор ресторана «Сечинор».

Она услышала тусклый голос Мавричева. Последняя встреча с ним оставила в ее душе мучительный осадок.

Мавричев считался приятелем бывшего мужа и, разумеется, все о ней знал. Когда Надежда объявила Сабурову, что снова ожидает ребенка, тот заявил, что «нагулянная девочка» теперь будет мешать. Пытаясь сохранить семью, Надежда была вынуждена отвезти дочку к Ваганову. Но второй ребенок родился мертвым, и жизнь с Сабуровым окончательно расстроилась.

Мавричев принял живое участие в делах Надежды. Запутавшаяся, одинокая женщина потянулась к нему. Однако Мавричев не собирался на ней жениться, и Надежда скоро поняла это. Все чаще думала она о девочке.

Узнав, что в Душанбе вновь появился Ваганов, Сабурова поспешила увидеть дочку. Дальнейшие события развертывались стремительно. Теперь мать не хотела дальнейшей разлуки с Людочкой, а со своим возлюбленным решила порвать.

— Я снова видел Ваганова, — глухо сообщил Мавричев. — Он все по судам шляется, и девочку у тебя отберут. Так что жди милиционеров.

— Да я их на порог не пущу!

— Вот и правильно! — Мавричев резко оборвал разговор.

Леднев ознакомил следователя с ответом из Караганды. Андрей Андреевич Валейский действительно был горным мастером, характеризовался положительно. Месяц назад он заявил об утере паспорта.

— Все это довольно странно, — внимательно выслушав майора, заметил Музаффар-заде. — Полистайте-ка дело о прошлых кражах Рослякова. А потом обменяемся мнениями.

14

Тревожные мысли изматывали Кадырова. Все ему приходилось начинать с нуля. Ведь и сына-то он увидел в первый раз, когда тот уже научился ходить. А как трудно было устроиться на работу! Вначале никуда не хотели брать. Но потом нашлись добрые люди, которые ему поверили.

И вдруг эта непредвиденная встреча.

— Не узнал? — заулыбался Митька Тля.

— К-как же, М-митька!..

Кадыров пил с ним. Пил много, не пьянея. Потом была драка в ресторане с Мавричевым. И вот чем все это кончилось…

Дело по обвинению Рослякова Дмитрия Ивановича было пятилетней давности. Леднев углубился в чтение:

«Гор. Душанбе, 30 июня. Помощник прокурора, юрист 2-го класса… в соответствии со ст. УПК Таджикской ССР принял устное заявление от явившейся в прокуратуру гражданки… Разъяснена ответственность… После чего сделано следующее заявление:

Я живу одна, работаю кассиром в кинотеатре. Домой возвращаюсь поздно. Вчера днем ушла на работу, вернулась около десяти часов вечера. За это время неизвестный путем подбора ключа проник в мою комнату и взял чемодан черный дерматиновый, комбинацию зеленую трикотажную, шарф белый вязаный… Кражу обнаружила сегодня. Никого не подозреваю.

Протокол мною прочитан. Заявление записано с моих слов правильно».

17 июля в прокуратуру поступило другое заявление:

«Живу одна, работаю в гостинице «Душанбе». Сегодня утром пришла домой и обнаружила кражу вещей. Кто-то проник в мою комнату и похитил… Никого не подозреваю».

Спустя девять дней — еще одно заявление:

«Работаю на переговорном пункте. Сегодня в десять часов утра пришла домой после ночной смены и обнаружила, что неизвестный преступник унес из моей квартиры… Никого не подозреваю».

Далее шел протокол задержания Рослякова на месте очередного преступления. При обыске в его квартире обнаружены: чемодан черный дерматиновый, комбинация зеленая трикотажная… Все стало ясно, и следователь соединил дела о кражах в одном следственном производстве.

Из протокола первой очной ставки:

«Следователь прокуратуры… на основании статей… произвел очную ставку между потерпевшей… и обвиняемым Росляковым Дмитрием Ивановичем. На вопрос, знают ли они друг друга и в каких отношениях находятся между собой, они показали:

Потерпевшая: С Росляковым я познакомилась в июне. Он всю неделю приходил за билетами в кино. А потом проводил меня домой. Отношения у нас хорошие, личных счетов не имею.

Обвиняемый: Подтверждаю. Отношения нормальные, личных счетов между нами нет.

Вопрос к потерпевшей: Каким же образом ваши вещи оказались у Рослякова?

Ответ: Не знаю. В квартире у меня он был, но один не оставался, потому я просто не могла подумать на него».

Выдержка из протокола второй очной ставки:

«Потерпевшая: Познакомилась с Росляковым в первых числах июля. Он остановился в нашей гостинице. Проводил домой. Отношения нормальные. Личных счетов не имею.

Обвиняемый: (такой же ответ).

Вопрос к потерпевшей: Как же ваши вещи оказались у Рослякова?

Ответ: Не знаю. В моей квартире он был, но не оставался».

Еще один протокол:

«Потерпевшая: с Росляковым мы познакомились на переговорном пункте. Проводил домой…

Вопрос к потерпевшей: Как случилось, что ваши вещи оказались у Рослякова?

Ответ: Не знаю. В день кражи он звонил мне, никак не могла подозревать его».

Музаффар-заде сидел, плотно сжав губы. Теперь Леднев знал, что не удовлетворяло следователя в той логической цепочке, которая выстраивалась по делу убийства геологов.

— Значит, Митька Тля взялся за старое?

— Вот именно. Но тогда зачем ему нужно было совершать преступление на Орлиной?

— Кто же у нас остается еще: Кадыров и Ергин? У последнего кровь второй группы, а Кадыров и без того наследил, выгружая вещи геологов.

— Думайте, Петр Ильич, думайте. Мне ведь нужны неоспоримые доказательства.

15

В окно заглядывал теплый ласковый вечер. Майор Леднев не заметил, как он подкрался. Сухой вялый ветер пытался расшевелить одинокий тополь во дворе управления.

Ледиев думал о Голубеве. Сейчас ему, должно быть, очень тяжело. Установить машину, на которой он возвращался в город, не удалось. Да это, вероятно, было и ни к чему. Голубев не оставил отпечатков своих пальцев на Орлиной сопке.

Майор набрал номер телефона Голубева — монотонно гудел зуммер. Подождал немного и позвонил вновь — никакого ответа. Тогда позвонил к себе домой.

— Я задержусь, — сказал он виновато. Но жена к этому давно уже привыкла и не удивилась…

«Газик» остановился возле крупнопанельного дома, в котором жил Голубев. Из почтового ящика газеты сегодня не вынимали. Майор нажал на кнопку звонка — в квартире никакого движения, а дверь оказалась незапертой.

На вешалке висели мужской и дамский плащи, зеленая мужская шляпа, черный зонтик с костяной ручкой. На полу выстроился ряд мужских и дамских туфель. Трюмо было заставлено коробками духов и прочей косметикой.

— Есть дома кто-нибудь? — громко спросил Леднев.

Налево была прикрытая дверь в комнату. Еще одна дверь вела прямо на кухню. Майор увидел газовую плиту с кастрюлей и чайником. Газ был выключен.

Мягкая ковровая дорожка скрадывала шаги. Леднев с беспокойством толкнул затворенную дверь.

Судя по всему, он попал в гостиную: сервант с набором чайной посуды и хрусталем, круглый стол с венскими стульями. В углу тумбочка с цветным телевизором, на полу ковер.

Скользнув взглядом по женскому портрету в массивной раме, висевшему на стене, майор быстро пересек гостиную и приоткрыл дверь в смежную комнату. Она была заставлена стеллажами, а на полированном столике рядом с телефоном горела лампа под красным абажуром. В нише справа, на кушетке, в неестественной позе лежал человек, одетый в синий однобортный костюм, который Леднев хорошо запомнил.

Майор бросился к нему. Голубев медленно повернулся. У Леднева отлегло от сердца.

— Что за шутки? — почти грубо спросил он.

Голубев сел на кушетке. Его трудно было узнать: осунувшееся лицо с больными глазами, побелевшие виски. Когда он приходил в прокуратуру, седины не было.

Настойчиво зазвонил телефон. Голубев даже не посмотрел в его сторону. Через некоторое время вновь раздался звонок.

— Возьмите трубку, — предложил Леднев.

Голубев вяло подчинился.

— Да, — пересохшими губами ответил кому-то. — Ах, это вы, товарищ Гулямов?

— Я из больницы звоню. Вы меня слышите?

Голубев бессильно опустил руку с трубкой, которую успел перехватить Леднев.

Гулямов засыпал майора вопросами: как чувствует себя Голубев, почему бросил трубку?

— Мне уже лучше! — кричал он. — Совсем хорошо! Скоро выпишусь и не оставлю его одного!

16

«Наш поезд прибывает в столицу Советского Азербайджана!»

Как отделаться от этой, сейчас уже ничего не значащей фразы?

Кадыров сидел на берегу Каспийского моря. Волны, словно верный пес, лизали ему ноги. В море уходил пароход. Из трубы валил густой черный дым. Уж не от него ли пятна на солнце?

«Наш поезд прибывает в…»

Прямо кошмар какой-то!

А ведь жена беременна. Совсем недавно она вдруг сообщила ему эту новость. Удивительно нежный, ласковый у нее голос. Обещала родить девочку — так он хотел.

И вот эта проклятая встреча в горах. Митька Тля. Все полетело к черту!

Кадыров больше не мог оставаться со своими мыслями. Вскочил в первый автобус и поехал в центр Баку.

— Г-где тут почта?

Он исписал несколько бланков, прежде чем сочинил текст.

— Вы забыли написать, от кого телеграмма, — напомнила девушка в окошке.

— И т-так поймут.

Леднев уединился с Гулямовым на одной из скамеек больничного сада.

— Надо кое-что выяснить. Вы уж, пожалуйста, извините, что тревожу вас больного.

Леднева интересовал Ергин.

— Что ж, он в самом деле не ночевал в палатке… — И Гулямов замялся.

— Помните, как вы мне рассказывали о Сенине? — спросил майор.

— Ну, Сенин — одно, а Ергин — совершенно другое. Сенин весь нараспашку. А Ергин…

Он все-таки разговорился. Ергин — хороший специалист, в управлении его ценят. Однако человек он сложный, живет по своим законам. Да, действительно пытался ухаживать за Голубевой. Роман у них не получился. Вот тогда он и зачастил на третий участок колхоза «Победа».

— Есть там одна учительница, — произнес Гулямов с досадой. — «Сказка», как говорит Ергин.

«Значит, это его записку нашел Голубев!» — отметил про себя Леднев.

Парторг между тем продолжал:

— Я беседовал с девушкой. Она производит хорошее впечатление. Но я очень уважаю жену Ергина и потому не хотел, чтобы она узнала об этом увлечении. «Кончай!» — настаивал я. Тот только усмехался в ответ. Он знает толк в людях — подобрал себе отличных специалистов. Все у него не просто работают — творят. Вероятно, из-за этого ему многое прощают. И у меня рука не поднялась. Ергин одновременно отталкивает и вызывает симпатию. Вот, скажем, Кадыров: вернулся из заключения, а Ергин на это не посмотрел.

— Вы считаете, что он поступил неправильно? — осторожно спросил Леднев.

— Ну что вы! — геолог даже обиделся. — Когда человек возвращается к жизни, ему, конечно, надо помочь.

— А знаете, Кадыров исчез.

— Тут какое-то недоразумение, — удивился Гулямов.

— Разберемся, — заметил майор. — Так что вы еще скажете о Ергине?

— В ту ночь он был у своей учительницы.

— Назовите, пожалуйста, ее фамилию. Ведь не такая уж это тайна, — подбодрил его майор.

— Действительно, — согласился Гулямов. — Ибодат Алимшоева…

Служебная телеграмма из Свердловска в Душанбе:

«Росляков Дмитрий Иванович задержан в аэропорту при попытке приобрести билет по чужому паспорту на имя Валейского Андрея Андреевича».

Ответная телеграмма в Свердловск:

«Для опознания и конвоирования задержанного вылетаем рейсовым сегодня».

Словно сговорившись, все они один за другим шли к майору Ледневу. Он с трудом узнавал этих людей, потому что были в другой одежде, привели в порядок или вовсе сбрили бороды.

Чувствовалось, что геологи многое передумали за минувшие дни и потянулись к Ледневу, который обещал разыскать убийц. Теперь каждый всячески стремился помочь следствию.

Майор отметил, что все хотели подчеркнуть, какими замечательными людьми были Голубева и Сенин.

— Он называл меня Фальконе, — рассказывал седой, с молодым лицом геолог. — То ли по некоторому сходству фамилий, то ли потому, что я занимаюсь лепкой. До Фальконе мне, конечно, далеко. Я никогда не создам «Медного всадника». А Юрий уверял, что смогу, и отправлял моих собачек и зайчиков на какие-то выставки. Я даже премии получал…

Все много говорили о Сенине, и было даже обидно за Голубеву, хотя о ней тоже отзывались хорошо. Майор понимал: Сенин был человеком незаурядным, к нему каждый тянулся. Теперь его долго не будет хватать этим людям.

Как бы между прочим Леднев просил охарактеризовать того или иного участника геологической партии.

О Ергине мнения разделились.

17

— Прошу учесть чистосердечные показания, — заученно проговорил Росляков, когда Музаффар-заде включил магнитофон.

«Думаю, и вы разберетесь, — начал Росляков. — Вот люди в космос летают, и я бы не прочь. Только ведь звезды где? А квартиры… Их что звезд — не перечесть. Я дверным замкам оценку даю, вроде как ОТК. Вы зря меня привезли сюда, гражданин следователь. Завязал я, честно говорю: все! В новую жизнь подался Митька Тля. А что мадам представился под чужим именем, так это чистой воды случайность. Нашел корки, развернул — товарищ Валейский! Рад бы познакомиться, к тому же на фотокарточке очень уж похож на меня. И помчал меня поезд в звездную даль. Мир, думаю, не без добрых людей. Начну жизнь — закачаешься!

«А ты кто будешь, как звать-то тебя?» — спрашивает новая знакомая. Тут я ей и скажи: звать, мол, Андрюшкой, по батюшке — Андреевич. Валейский, словом. Горняк. И паспорт сую для пущей важности. Она начала листать. Ну, влип, думаю. А что как женат мой Андрей Андреевич? Я ведь в такие подробности не вдавался. Разлетимся, думаю, как скорые поезда.

Вдруг она: «Милый, хороший!» Выходит, я не женат. Ай, спасибо, Андрюшенька, — не поторопился, не женился еще.

Отдохну-ка я, думаю, у этой красотки недельку-другую, А она хоть и не теща, но язык во рту не умещается. Раззвонила всем: мой муж, Валейский Андрей Андреевич. С участковым даже познакомила. Ладно, думаю, ты меня еще вспомнишь. А дальше как было, так было. Не отрицаю. Учить таких надо, гражданин начальник…»

Капитан Бабаев не сразу разыскал председателя колхоза «Победа».

— Вы что, раис,[17] специально от меня прячетесь? — спросил он, поглаживая усы. — А причины-то хоть есть?

— Ну, если милиция пожаловала…

— А я, может, заглянул на огонек?

— Тогда будете желанным гостем.

На берегу прозрачного неторопливого арыка возвышалась глинобитная суфа,[18] прикрытая грубошерстным паласом. Уютно потрескивали в костре сухие ветки. Ленивые язычки пламени тянулись к закопченному до черноты казану, где доходил плов.

— Учительница Ибодат Алимшоева не старшая ли дочь вашего агронома? — спросил Бабаев.

— Да, но теперь она уже завуч. Вы, случаем, не сватать ее пришли? Тогда из этого ничего не получится — любит она другого.

— Человек хоть стоящий?

— Вы его знаете — Ергин, — вздохнул председатель. — Так в чем же дело, если не секрет?

— Хочу все знать о Ергине.

— Она женщина прямая, — помедлил с ответом председатель. — Вы только сразу объясните ей, что к чему.

18

Лейтенант Ходжаев положил перед Ледиевым телеграмму из Баку:

«Все будет хорошо тчк Береги дочь».

— Эта телеграмма от Кадырова, хотя и без подписи. — Ходжаев уже навел справки. — Когда почтальон доставил корреспонденцию, жена его разрыдалась, говорит, вся уже извелась.

— Странный текст, — задумчиво произнес майор. — Ведь у Кадыровых мальчик.

— Так, может быть, это имеет тайный смысл? — оживился Ходжаев. — Наверное, они о чем-то договорились. Сама Кадырова работает мастером в объединении художественных промыслов «Дилором».

— Немедленно свяжитесь с Баку, — распорядился майор. — Кадырова надо разыскать.

Музаффар-заде протянул Ледневу руку:

— С чем пожаловали на сей раз, Петр Ильич?

Майор протянул телеграфный бланк:

— Не похоже, чтобы это написал человек, только что совершивший тягчайшее преступление. Правда, мне в этом тексте не все понятно. «Береги дочь». А у Кадыровых — сын.

— Все очень просто, — сказал следователь. — Вчера звонила его жена, ждет второго ребенка. Возможно, он это имел в виду?

— Сейчас вы мне скажете, за что отбывал наказание Кадыров, и его тоже придется сбрасывать со счетов.

— Вначале послушайте. Человек был молод и влюблен в свою жену. Не сегодня завтра должен был стать отцом. На радостях выпил лишнее, каким-то образом оказался в студенческом общежитии. Оскорбил вахтера, столкнул с лестницы девушку. У той сотрясение мозга. Вот и отбыл заслуженное наказание. Но я не снимаю с него подозрение, — продолжал следователь, — ведь чем-то вызвано это бегство?..

— Еще остается Ергин, — добавил майор.

Ибодат Алимшоева удивилась:

— Вы ко мне? Тогда прошу вас, муаллим.

Бабаев очутился в небольшой уютной комнате, заставленной стеллажами. Среди книг ослепительно улыбались звезды экрана, над диваном глядел с ковра великий Рудаки.

Некоторое время сидели молча, приглядываясь друг к другу. В конце концов гость не выдержал:

— Я ведь помню вас еще совсем маленькой. Вы так забавно танцевали в детстве. Думал, станете балериной.

Девушка сняла со стены дутар.[19]

— На большее не хватило таланта. — Осторожно провела по струнам. Потекли мелодичные, тягучие звуки.

— Меня интересует Ергин, — наконец решился задать главный вопрос Бабаев. — Что, вас удивляет, что я пришел с этим сюда?

В ее поведении не было никакого замешательства.

— Простите мою бестактность, — продолжал он, — но мне все нужно знать про случившееся в ту ночь, когда были убиты геологи. Ергина не было в лагере.

— Ну и что из этого следует? Ергин… Чепуха какая-то.

— Если вы подтвердите, что в ту ночь… — Капитан запнулся.

— Ни в ту, ни в какую другую! — озадачила его Ибодат. — Ергин никогда не оставался в моем доме.

— В таком случае, — развел руками Бабаев, — у него нет алиби. Или вы можете доказать обратное?

— Несомненно. Но для начала поймите наши отношения, — выговорила девушка. — Они очень сложные. Ергин не скрывает своих чувств. А мне просто радостно его видеть.

— Но как же быть с алиби? — напомнил капитан.

— Зайдите к Назаровым, и все станет ясно.

— Вы что-то недоговариваете.

— Я даю вам точный адрес, муаллим. — Голос у Ибодат дрогнул. — Вниз по улице до старой чинары.

«Митька Тля! — думал Кадыров. — Кто же еще?»

Когда капитан Бабаев сообщил о трагическом происшествии на Орлиной сопке, именно эта мысль обожгла его сознание. В колонии Митька отличался жестокостью. Рубец над бровью — от него полученная метка. Теперь вот убиты хорошие люди.

Кадырова знобило. «Это я навел его на геологов!» — казнил он себя. Не сразу осознал, что совершил ошибку, скрывшись так нелепо от следствия. Как теперь быть? Ведь первый же вопрос будет: «Объясните свое поведение».

Кадыров не заметил, как набежали густые темные тучи. Спасаясь от беспощадного секущего дождя, побежал к автобусной остановке. Желтый «Икарус» приветливо распахнул двери. Ливень хлестал по стеклам, убаюкивал.

— Товарищ, конечная остановка!

Кадыров удивленно открыл глаза:

— Г-где мы? В аэропорту?

А если все же поверят?! Нерешительно подошел к кассе:

— Б-билеты в Душанбе есть? — И протянул паспорт.

— Кадыров?

— Н-ну да. — Он не заметил волнения пожилой кассирши, старательно выводившей его фамилию на билете.

До вылета еще оставалось время. Он купил сосиски в буфете, подошел к высокому круглому столику на металлической ножке. Интуитивно почувствовал, что кто-то пристально смотрел ему в затылок. Кадыров обернулся. Старшина милиции! Что за чертовщина! Да ведь это и не старшина вовсе. Офицерские звездочки на погонах.

19

Из протокола дополнительного допроса обвиняемого Рослякова Дмитрия Ивановича:

«— Почему интересовались Голубевой?

— Неравнодушен к женскому полу.

— А Сениным?

— Не помню. Может, позавидовал. А может, не интересовался совсем.

— Почему затеяли драку в ресторане?

— Не знаю, как это все получилось. В общем, мест в ресторане не было, а за соседним столиком — важная персона: никого не подсаживают. Я таких людей терпеть не могу. Потом он в наш разговор вмешался, словечком мудреным хотел взять. Тут уж я и совсем не сдержался.

— О чем вы с ним говорили?

— Не поверите — о Ленинграде. «Вот ты, мол, такой образованный, а какая из себя одна там скульптура?» У нас до этого свой разговор был. Тут он все и напутал. Мы стали громко смеяться. Официантка подлетела, успокаивает. Он прямо бешеным стал: «Ты Мавричева еще не знаешь!» — кричит мне. «А я Сенина знаю, — говорю, — не сравнить с таким ничтожеством, как ты». Короче, врезал ему.

— Больше вы с Мавричевым не встречались?

— Считайте, что в этом отношении ему повезло».

Здание прокуратуры оказалось такого же дымчатого цвета, что и море, с которым Кадыров расстался всего несколько часов назад. Опять на него нахлынула неуверенность. Боясь, что передумает, он быстро зашагал к стеклянным дверям.

Музаффар-заде сразу узнал его.

— В-вы меня помните? — спросил Кадыров следователя дрожащим голосом.

В разговор вмешался телефонный звонок.

— Все в порядке, — прогудела трубка. — По-моему, Кадыров не заметил, что мы «вели» его от трапа самолета, — сказал Леднев.

Сабурова никак не могла вспомнить фамилию юриста. Зато диалог, который произошел между ними, прокручивался сам по себе, словно испорченная пластинка:

«— …Вот такое мое дело. Но меня ведь не лишали материнства.

— К сожалению, ничем не могу помочь. Кодекс о браке и семье дает Ваганову право требовать возврата дочери. К тому же и лишение родительских прав не избавило бы от обязанности платить алименты на содержание ребенка.

— Да разве это меня пугает? Просто я не могу остаться без девочки.

— Ошибку, которую в свое время вы совершили, очень трудно теперь исправить. Попробуйте договориться с Вагановым. Не поможет, обратитесь в суд со встречным иском. В любом случае вы сможете регулярно ее видеть…»

20

Несмотря на поздний час, капитан Бабаев твердо решил закончить свои дела в колхозе «Победа». Могучая, в три обхвата чинара точно обозначила калитку, в которую он постучал.

— Так это вы здесь живете?.. — удивился Бабаев. Перед ним стояла заправщица с бензоколонки. — Стареть, видимо, начинаю, совсем забыл.

— Что это ты, губа-дура, на себя наговариваешь? Заходи лучше, гостем будешь.

— Сын у тебя? — припомнил Бабаев, тоже переходя на «ты».

— Еще какой! — сказала она с гордостью. — Науку о земном строении изучает. В наших горах он такие минералы найдет, что и Ергин позавидует.

Вот, значит, какие нити связывают этот дом с начальником геологической партии.

— И часто Ергин у вас бывает? — поинтересовался капитан.

— Часто не часто, но заходит. Даже иногда ночевать остается. А что тут плохого? Я ведь не одинокая женщина.

Она охотно назвала число, когда он в последний раз был здесь. Сын как раз приезжал с уборки хлопка. Всю ночь они с Ергиным проговорили.

— У Ергина с учительницей роман, — доверительно поделилась заправщица. — Только уж больно та строгая, извела мужчину. Приходит он к нам, хоть водой отливай. Больше, говорит, ноги моей там не будет. А сам, губа-дура, чуть представится случай — и бежит к ней!

Бабаева это уже не интересовало.

— Что-то мы с вами упустили в наших действиях, — сказал Музаффар-заде.

— Есть слабое звено, — подтвердил Леднев, — и я, кажется, его нащупал. Почему овчарка не взяла тогда след на Орлиной сопке?

— Ну и к какому же выводу вы пришли?

— Вспомните след от велосипеда, обнаруженный младшим лейтенантом Полосовым. А что, если велосипедом почтальона воспользовался кто-то другой?

— Любопытно. Ну и что же вы предприняли?

— Капитан Бабаев устанавливает круг знакомых почтальона. Меня же все больше интересует тот вечер в ресторане «Сечинор»…

В доме почтальона Рауфова засуетились, когда вновь пришли работники милиции. Почтальон помнил визит капитана Бабаева со следователем прокуратуры, стало быть, и на сей раз гости пожаловали неспроста.

Разговор был прямой:

— Вы знаете, что на Орлиной совершено преступление, — сказал Леднев. — Так вот, у нас есть основания предполагать, что убийца воспользовался вашим велосипедом. Вы кому-нибудь его давали?

— Нет, никому.

— Я хочу посмотреть, где вы его держите, — сказал майор.

Рауфов повел офицеров к хаузу. Велосипед стоял у дряхлого карагача с лохматыми длинными ветвями.

— Здесь я его всегда ставлю.

— Всегда ли? — недоверчиво произнес Бабаев. — В прошлый раз вы говорили то же. Но велосипед находился тогда чуть правей, у той молоденькой вишенки.

Эти слова рассеяли последние сомнения майора.

— Вы запираете калитку на ночь? — спросил он у почтальона.

— Нет, товарищ начальник. У нас здесь тихо.

Леднев стал внимательно осматривать велосипед. Старая, побитая машина. Конечно, Рауфов не мог вспомнить, где и когда появились те или иные вмятины и царапины. В довершение ко всему он вчера чистил и смазывал велосипед.

— Чем была вызвана такая необходимость?

— Я чуть не сбил мальчика, — признался Рауфов. — Он неожиданно выскочил на дорогу. Я стал сигналить, но звонок не сработал. Пора, думаю, сделать профилактику.

— А звонок у вас так и не работает, — определил Леднев.

— Он страшно дребезжал все время, на нервы действовал. А тут замолчал, я даже обрадовался.

Майор уже отвинчивал крышку звонка.

— Смотрите, товарищи! — воскликнул он, осторожно извлекая засунутую в корпус звонка тряпку. — Похоже на носовой платок. И любопытная метка в углу — вышитый крестик.

— Ну-ка покажите, — подался вперед Бабаев. — Я уже такой крестик где-то видел, — раздумчиво промолвил он. — Сейчас вспомню… В ресторане «Сечинор». Стоп! — и повернулся к почтальону: — А ведь официантка Сабурова — ваша соседка. Как же могла ее вещь оказаться в таком неподходящем месте?

— Понятия не имею.

21

В окне, прикрытом тяжелыми шторами, горел свет. Значит, Сабурова была дома. Бабаев осторожно постучал в дверь.

— Пришли все-таки? — недружелюбно спросила Надежда. — А дочку я вам не отдам!

— Естественно, — капитан тронул усы. — До моих сыновей она еще не доросла.

В комнате пахло подгорелым молоком, просыхающим после мытья полом.

— Сейчас мы проведем опознание, — сказал Леднев. — Товарищ капитан, пригласите, пожалуйста, понятых.

Сабурова сразу опознала свой носовой платок.

— Вы кому-нибудь его давали?

— Кажется, Мавричеву. Ну да, когда в ресторане была драка, у него из носа пошла кровь.

— Ваши отношения с Мавричевым? Что он за человек?

— Так вы и в самом деле пришли не за Людочкой?.. А с Мавричевым теперь все кончено, — сразу успокоилась женщина.

— Как это понимать? — спросил Бабаев.

— Очень просто. Помните, вы в тот раз про драку спрашивали? А началось все с того, что я честно сказала Мавричеву: «Завтра пойду с Вагановым договариваться, чтобы вместе ребенка воспитывать». Ему это так не понравилось, что стал меня отговаривать, а потом напился. Я таким его еще никогда не видела. Вечером пришел ко мне домой, стал издеваться: и такая я, и сякая. А сам-то чего в жизни добился, что собой представляет? Видела я, как в ресторане простые парни на место его поставили. Так я ему и сказала. Он начал кричать, а потом вдруг стал Сенина грязью поливать. Я заступилась за геолога, его здесь у нас все знают.

«Ты за себя лучше отвечай! Или, может быть, он у тебя ночевал?» — «А ты мне не муж, чтобы такой допрос учинять». — «Ну погоди! Я вам всем еще покажу, кто такой Мавричев!» Толкнул меня в грудь так, что я чуть не упала, схватил недопитую бутылку и выскочил за дверь…

Сабурова вдруг осеклась и побледнела:

— Неужели он?!

22

Музаффар-заде второй день гостил в Рушане. Закончил очередное дело, взял неделю за счет неиспользованного отпуска.

Новый день начался резким квоканьем кеклика. Маленький темно-серый комочек, крылышки с голубым отливом. С ним что-то случилось, не мог летать.

Музаффар-заде поудобней устроился на глинобитной террасе дома. Кругом тишина и покой. Самое время забыть обо всем и набираться сил. Но мысли его вновь и вновь возвращались к последнему, только что завершенному делу.

…Мавричев выбежал во двор и от ярости не находил себе места. Тут его взгляд упал на старый велосипед под карагачем. Он вскочил в седло и начал крутить педали, останавливаясь лишь для того, чтобы приложиться к бутылке. Вот и Орлиная сопка.

Дребезжание звонка разбудило геолога. «Кто там?» — спросил он.

Мавричев спрыгнул с велосипеда. «Ты Сенин?» — грубо спросил он. «Я. А вы кто?» — спокойно ответил геолог. «Сейчас узнаешь!» — Мавричев изо всех сил ударил его бутылкой.

«На помощь!» — сдавленным голосом закричала Голубева и соскочила с раскладушки. Он жестоко расправился с женщиной, единственным свидетелем этого бессмысленного, чудовищного злодеяния.

Все, кажется, рассчитал Мавричев. Вот только носовой платок засунул в звонок, чтобы тот не бренчал, а когда вернулся в Бунафшу и бросил велосипед в саду, забыл про него…

С юридической точки зрения любые нарушения закона укладываются в рамки Уголовного кодекса. Но встречаются преступления, которые по своей безрассудной жестокости даже с точки зрения психолога объяснить невозможно. Таким оказалось и преступление на Орлиной сопке…

Музаффар-заде встряхнул головой, чтобы прогнать невеселые мысли, и встал. Кеклик с гордым видом уселся на его плече.

«А может, взять его с собой в город? — подумал следователь. — Нет, лучше вылечу здесь, в родном для него месте, и отпущу на волю, пусть летает…»

Послесловие

Писатель М. Левин давно и плодотворно работает над произведениями о пограничниках и сотрудниках органов внутренних дел. Живя и работая в Таджикистане, все свое творчество посвящает тем, кто бдительно и самоотверженно стоит на страже наших границ и правопорядка. Он хорошо знает специфику их службы, причем из первоисточников, часто сам бывая на пограничных заставах или участвуя в расследовании особо опасных преступлений.

Повесть «Под чужим именем» относится к приключенческому жанру. Сюжет выстроен автором с той степенью увлекательности и логической точности, которая, несомненно, вызовет читательский интерес. В основе сюжета — напряженная, полная опасностей борьба пограничников и чекистов с агентом империалистической разведки и его пособниками из уголовного отребья. Ценно то, что автор показывает эту борьбу не облегченно, а так, как это происходит в реальной жизни. Враг, противостоящий пограничникам, коварен, ловко маскируется, пользуясь беспечностью некоторых людей. Он опытен, хитер, и разоблачить его не так-то просто. Для этого требуются профессиональная компетентность и мастерство, высокая политическая бдительность и мужество.

Образы пограничников, особенно солдата Бородули, колоритны, достоверны. Автор психологически точно воссоздает их характеры, как он постепенно, преодолевая свои собственные ошибки, осваивает «азбуку» пограничного мастерства, «вписывается» в дружный и сплоченный воинский коллектив. Этому способствует активное влияние офицеров, сержантов, партийной и комсомольской организаций.

Отрадно, что столь сложный процесс показан на реальных эпизодах, как бы выхваченных из самой гущи повседневной пограничной жизни.

Стиль повести напоминает литературный сценарий, и потому все, что изображает автор — люди, события, неожиданные повороты человеческих судеб, — воспринимается отчетливо и зримо, как бы переводится на язык кинематографа. Для произведения приключенческого жанра эта особенность имеет порой немаловажное значение.

Интересны своей достоверностью и повести о милиции. Автор досконально изучил материалы многих уголовных дел и на их основе создал литературные произведения, сюжетно близкие к первоисточнику. Каждая из повестей — это описание расследования и раскрытия конкретного преступления, причем подача материала ведется с точки зрения работы правоохранительных органов. Эти типично «милицейские» повести достаточно полно, объемно и убедительно раскрывают организацию всей работы по расследованию преступлений, взаимодействие при этом различных милицейских служб и прокуратуры.

Профилактическое значение данных повестей несомненно, ибо, показывая успешные действия работников милиции, неотвратимость наказания преступников, они содействуют созданию в нашем социалистическом обществе отношения непримиримости к любому злу, уважения к деятельности правоохранительных органов и доверия к их нелегкой работе.

Документальная основа этих повестей сборника составляет их главную ценность, так как они последовательно воспроизводят материалы действительных уголовных дел. Этот прием имеет свои положительные и отрицательные стороны. Плюс заключается в достоверности, в том, что читатель знакомится с подлинной обстановкой расследования преступлений, следит за работой сотрудников милиции и прокуратуры, за действиями преступников. Однако это стремление к подлинности дает и некоторый минус: в повестях не всегда присутствуют обобщения, типизация, язык нередко ограничивается чисто информативной функцией. Следование жизненной ситуации, даже такой своеобразной и конфликтной, какой является раскрытие преступления, подается скупо, но всегда точно.

Автор выразительно показывает природу Таджикистана, сложности, связанные с близостью границы, и раскрывает черты характера, присущие местным жителям. Знание материала, обстановки, быта делает произведения М. Левина особенно правдивыми и убедительными. Думается, этот сборник будет с интересом принят молодыми читателями и тем самым внесет свой вклад в дело военно-патриотического и правового воспитания советской молодежи.

Ким Селихов

Об авторе

Минель Иосифович Левин родился в 1925 году в городе Мурманске в семье врача. 17-летним юношей добровольцем, вступил в армию и был зачислен в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения войск НКВД (ОМСБОН). Участник Великой Отечественной войны. Затем много лет служил в погранвойсках на южной границе страны.

После демобилизации остался в Таджикистане, занялся писательской деятельностью. Автор произведений о пограничниках — «Граница», «Пограничные были». Много внимания уделяет показу сложной и ответственной работы правоохранительных органов. Это книги «Сто первая версия», «Три степени риска» и др. Награжден почетными знаками «Отличник милиции» и «Отличник погранвойск», является народным заседателем Верховного суда республики.

М.И. Левин — член Союза писателей СССР, заслуженный работник культуры Таджикской ССР, имеет правительственные награды.

Примечания

1

Тумбы на берегу для закрепления тросов.

2

Такой паспорт удостоверяет личность советского моряка во время службы на судах заграничного плавания как в иностранных портах, так и в пределах пограничной зоны СССР.

3

Список команды, заверенный администрацией порта, к которому приписано данное судно.

4

Вежливое обращение к старшему по возрасту (тадж.).

5

Новичок (на воровском жаргоне).

6

Сумасшедшая, безумная (тадж.)

7

Здесь: некрасивый (тадж.)

8

Жевательный табак.

9

Национальный вид обуви типа калош.

10

Аллах велик… (молитва).

11

Комната для гостей.

12

Стеганое одеяло, служащее подстилкой.

13

Учитель (тадж.)

14

Научно-технический отдел.

15

Искусственный водоем.

16

Нож есть? (тадж.)

17

Председатель.

18

Место для отдыха.

19

Двухструнный музыкальный инструмент.

Content

Минель Левин
ТАЙНА ОРЛИНОЙ СОПКИ
Повести

ПОД ЧУЖИМ ИМЕНЕМ Повесть

Утопленник

Солдату надо служить

Дефицитный товар

Истат показывает характер

Тревога

Чужой

Музыкальные руки

Телеграмма не по адресу

Кто такой Ушаковский

Смелыми не рождаются

Капитан «Медузы»

Встреча на перроне

Новое задание

Граница рядом

Вместо эпилога

ЯБЛОКО ПО КРУГУ Повесть

Южнее Душанбе

Северо-западнее Мурманска

Предположения и поиски

Москва — Курск

Расписание поездов

Резерв проводников

Кто был в поезде?

Вагон-ресторан

Перекрестки дорог

По кругу

ОТВЕДИ БЕДУ Повесть

Побег

Кувшин с золотом

Виктимогенная обстановка

Крупный выигрыш

Вахта мужества

Встреча

В двух шагах от цели

Шипы и розы

ТАЙНА ОРЛИНОЙ СОПКИ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Послесловие

Об авторе

Примечания