Фриц Гаузе

Кёнигсберг в Пруссии. История одного европейского города.

Времена Ордена

Основание крепости и трёх городов: Альтштадта, Лёбенихта и Кнайпхофа

Взору купца, добиравшегося с юга две тысячи лет назад привычным ему торговым путём по восточному побережью Фришгафа до долины Прегеля, открывалась с высокого берега, на котором располагалось прусское селение Понарт, широкая долина древнего русла реки, летом покрытая зеленью трав и кустарников, зимою скованная льдом и снегом, весною и осенью залитая паводковыми водами и представлявшая собою череду труднопроходимых водоёмов и болот. Он видел степенно несущую по долине свои полные воды реку, между двумя рукавами которой — северным, самландским, и южным, натангенским — располагалось три острова. Через средний, из всех трёх самый маленький остров под названием Кнайпхоф, в то время ещё действовала паромная переправа, позднее дорога вела через мосты Грюне Брюке и Кремербрюке. Здесь южная оконечность Самландского плато подступала к реке ближе, чем где-либо в другом месте, своим северным обрывистым берегом, покрытым дубравами и изрезанным оставшимися на месте ручьёв балками. Севернее острова Кнайпхофа над долиной возвышалась на двадцать метров широкая округлая вершина горы, именуемой Твангсте. На ней находилось городище, приют для беженцев, в котором жители окрестных прусских деревень, возможно, собирались на свои веча, а также для жертвоприношений. У подножия горы с возвышающимся на ней укреплением купец мог выбрать одну из трёх дорог. Если он хотел попасть на самландский Янтарный берег, ему следовало держаться западнее Твангсте и двигаться вверх по ущелью в сторону сегодняшних Рольберга и Штайндамма, а если его целью была Литва, то в этом случае он мог воспользоваться не заливаемой паводками дорогой, ведшей вдоль склона мимо прусского селения Закхайм на восток. Если же путь его лежал через Куршскую косу на север, то он должен был воспользоваться дорогой, ведшей восточнее Твангсте по ущелью, где позднее возникли Мюленгрунд, Россгартен и улица Францёзише Штрассе. Там, где на верхней окраине Мюленгрунда дорога выходила на возвышенность, севернее горы с возвышающимся над ней укреплением, на месте позднейших улиц Юнкерштрассе и Постштрассе, пролегала связующая дорога к Штайндамму.

Вся округа была малонаселённой. На берегу выше Твангсте располагалась небольшая рыбацкая деревня Лип, на возвышенности в пределах позднейшей городской черты Кёнигсберга находилась, кроме Закхайма, одна лишь деревня Трагхайм, обе были выстроены на выкорчеванных лесных полянах. Наряду с горой с возвышающимся над ней укреплением было ещё два других места, придававших переправе через Прегель особое значение — рынок, располагавшийся северо-западнее укрепления, там, где встречаются старинные торговые пути Штайндамм и Постштрассе, и порт, расположенный ниже по течению у подножия горы. Это был, вероятно, даже не порт, а скорее пристань, и где она была расположена, неизвестно. Но уже в стародавние времена сюда, несомненно, заходили с моря парусные суда. И викингам, как позднее и любекским мореплавателям это место было известно. С них и начинается история возникновения города Кёнигсберга.

История Кёнигсберга начинается не с легенды о его возникновении, а с грамоты. Тевтонский рыцарский орден по поручению императора и папы Римского, этих столпов христианского мира, и с согласия польского герцога Мазовецкого приступил в 1231 году к захвату земель языческих пруссов и обращению последних в христианство. Рыцари, двигаясь из Торна вниз по течению Вислы и Ногата, заложили в 1237 году Эльбинг, в 1239 году Балгу и в 1241 году Браунсберг и приблизились к нижнему течению Прегеля. И тогда в 1242 году магистрат города Любека обратился к членам Ордена, как раз в это время пребывавшим в городе, с идеей основания в устье Прегеля «дочернего» свободного города наподобие Риги. В своём письме, отправленном 31 декабря 1242 года из Торна в Любек, ландмейстер Генрих фон Вида одобрил этот план. Частности хотели согласовать следующей весной. Гохмейстер находился в то время в далёкой Акке, и ландмейстеру были развязаны руки. Он не мог не радоваться любой поддержке в предстоящем захвате Самландии, этого густонаселённого прусского края. Однако цена была высокой. Новый город должен был быть основан не Орденом, а Любеком, наделён богатыми землями и правами самоуправления, стать форпостом любекского влияния на Балтике.

Однако, прежде, чем плану смогли последовать дела, вспыхнуло восстание пруссов. Мысль о покорении Самландии необходимо было временно оставить. Когда в марте 1246 года двое посланцев Любека прибыли в Пруссию, то ландмейстер Поппо фон Остерна отошел от обещаний своего предшественника. Епископ Хайденрайх Кульмский, будучи председателем третейского суда, вынес 10 марта 1246 года решение, послужившее фундаментом для намеченного основания города в устье Прегеля. Его предполагалось построить с помощью любекцев, но основателем должен был считаться Орден, и управляться он должен был на основе действовавшего в то время на территории Ордена «Кульмского права»{1}, а не на основе законодательств Риги или Любека. Орден должен был построить в выбранном им месте крепость и стать таким образом хозяином города в военном и политическом плане. Посланцы Любека пошли на эти условия.

После союза с Любеком Ордену пришлось вести спор с церковью, точнее, с бывшим настоятелем Бременского собора Альбертом Зуэрбеером из Кёльна, только что ставшим архиепископом Пруссии, Ливонии и Эстляндии. Вначале его резиденция находилась по-прежнему в Любеке, но он стремился укорениться в Пруссии, возможно, как раз в городе у устья Прегеля. Там уже существовало «castrum Pregore», Прегорское укреплённое поселение, в котором жили принявшие христианство пруссы. Вероятно, они были обращены в христианство и крещены ещё епископом Кристианом, когда тот находился у них в плену. После смерти Кристиана Альберт добился у папы грамоты, открывшей ему путь в это укреплённое поселение и во все вотчины Кристиана. Ордену, однако, удалось не допустить Альберта в Пруссию. В 1251 году центром архиепископства избрали Ригу. Спустя два года Альберт отправился в Ригу и в 1255 году был утверждён там папой в сане. В этом же году приступили к строительству крепости Кёнигсберг.

Лишь через десять лет после начала переговоров по поводу основания города в устье Прегеля Орден смог приступить к покорению самов.

Война против язычников считалась богоугодным делом, участие в крестовом походе способствовало духовному спасению. А войны против пруссов также являлись крестовыми походами. На рубеже 1254—1255 годов в Эльбинге под флагом гохмейстера, бывшего ландмейстера Ордена Поппо фон Остерна, собралось значительное число крестоносцев. Самыми знатными из них были богемский король Оттокар и его шурин, маркграф Отто Бранденбургский. Оттокар, по материнской линии внук императора Фридриха Барбароссы, а по отцовской линии отпрыск старинного чешского королевского рода Пржемысловичей, был в зените своей власти. Он и его шурин Отто из Асканского{2} рода основали немало городов в своих землях, Отто пожаловал Берлину «Немецкое городское право». Положение Оттокара было столь значительным, а его войско, вероятно, столь большим, что гохмейстер, вопреки обычному правилу, назначил его командующим войском крестоносцев. В январе крестоносцы оседлали коней и двинулись от Эльбинга в Балгу, оттуда по льду Фришгафа в Самландию, которую в течение нескольких дней прошли и разорили, как это было принято на войне. В обратный поход они теперь отправились уже не через Фришгаф, а через Прегель выше его устья. Гохмейстер знал эти места только по переговорам с Любеком. Он и король Оттокар ещё не бывали здесь, но опытным взглядом солдата они отметили, что крепость, с помощью которой они намеревались укрепиться в покорённой Самландии, необходимо построить именно на том месте, где, благодаря выгодному положению острова Кнайпхофа, уже в стародавние времена действовала переправа через реку, а укрепление пруссов на Твангсте так и напрашивалось на закладку орденской крепости. Пребывание крестоносцев было здесь столь непродолжительным — 17 января они были уже снова в Эльбинге, — что Оттокар не основал ни города, ни крепости. И если гохмейстер назвал крепость, строительство которой начали после отступления холодов, в честь своего королевского сподвижника, то это было актом дипломатической вежливости. Таким образом чех стал патроном Кёнигсберга, и город всегда чтил его память.

Хотя все источники связывают название Кёнигсберга с богемским королём, все же было решено проверить, не восходит ли оно к орденской крепости Mont Royal (Королевская гора) в Сирии или к Кёнигсбергу{3} в провинции Новая Марка, принадлежавшей маркграфу Отто. Заимствование названий не было чем-то из ряда вон выходящим. Хотя этим предположениям и нет доказательств, не исключено, что Орден, известный своим дипломатическим мастерством, при выборе наименования Кёнигсберг учёл все три интереса: пожелания своих двух знатных крестоносцев и собственную привычку. Чьим бы то именем ни был назван Кёнигсберг, одно известно точно: со строительством крепости начинается новый отсчёт времени. Крепость орденских рыцарей лишь локально является преемницей языческого укрепления Твангсте, где гонимые находили пристанище. Сами люди, их происхождение, образ мыслей и устремления были совсем иными. С 1255 года начинается история города Кёнигсберга как части немецкой и западноевропейской истории. Такой она оставалась до 1945 года на протяжении 690 лет.

Начало было скромным. Вместе с верными пруссами рыцари построили на месте прусских построек на юго-восточном склоне Твангсте небольшую, уходящую в землю деревянную крепость. Но уже с самого начала они намеревались соорудить на просторном западном плато горы большую каменную крепость, к строительству которой они приступили через несколько лет. От Прегеля дорога в крепость вела вверх по упомянутому ущелью с ручьём. Этот ручей, называемый Катцбах, рыцари у входа в крепость перекрыли, получив таким образом пруд, названный впоследствии Шлосстайх, из которого они отвели воду в крепостной ров и одновременно использовали энергию воды для привода в движение мельниц, которые они соорудили в ущелье, позднее названном Мюленгрунд.

У северо-восточного угла крепости, в том месте, где располагалась старая рыночная площадь, возле Янтарной дороги в Самландию возникло поселение с неравномерной планировкой. Это был ещё не город и даже не ядро запланированного любекцами торгового города, но уже civitas, укреплённое поселение, населённое дружинами и мастеровым людом Ордена и обращёнными в христианство пруссами. На его северной стороне возвышалась старейшая церковь Кёнигсберга, небольшая церковь св. Николая в Штайндамме. Вопреки своему святому патрону она была церковью не мореплавателей, а пруссов-христиан для крещения и отпевания. Так как в этом месте поселилось и несколько любекцев, из этого поселения мог бы возникнуть настоящий город, если бы не крупное восстание пруссов, резко прервавшее такое развитие.

Через пять лет после покорения Самландии — главная крепость Кёнигсберг ещё не была достроена, но с её помощью уже можно было держать оборону — пруссы восстали против людей, представлявших опасность для их свободы и веры. Сигналом послужило поражение Ордена у озера Дурбен{4} в Курляндии в битве против язычников-литовцев. Подготовленное в большой секретности восстание вспыхнуло в сентябре 1260 года. Пруссы перебили всех попавшихся им под руку христиан, захватили врасплох множество крепостей и окружили те немногие, которые оказывали сопротивление. В отличие от прежних сражений, на этот раз нам известны имена их предводителей: самов Гланде и Налубе, эрмландца Глаппо и натангенца Геркуса Монте, который хотя и получил в Магдебурге христианское воспитание, но хотел, как своего рода прусский Арминий или Верцингеторикс{5}, вернуть своему народу утраченную свободу. После того, как восставшие разбили отряды крестоносцев в Самландии и Эрмландии, они окружили в феврале 1261 года крепость и поселение Кёнигсберг. Им удалось захватить и разрушить недостаточно сильно укреплённый район Штайндамм. Часть населения укрылась в крепости, взять которую пруссам было не под силу. Другая часть была убита. Однако попытка перегородить Прегель ниже крепости провалилась. Водный путь оставался свободным. Таким образом, окружившим крепость отрядам не удалось заморить осаждённых голодом. О том, почему была снята осада, нам ничего не известно. В 1265 году пруссы без видимых причин отступили. Возможно, к тому их побудило приближение новых отрядов крестоносцев, а может быть, и сознание того, что немецких рыцарей невозможно изгнать. Напрасно предводители восставших, эти симпатичные реакционеры, противостояли такому ходу событий, которым суждено было вписать их родину в широкий контекст западноевропейской истории.

Ещё во время сражений в Кёнигсберге произошло важное изменение. Уже в 1243 году папский легат Вильгельм Моденский решил церковные дела Пруссии таким образом, что необходимо было основать четыре епископата, и один из них в Самландии. В результате после того, как епископат после начальной путаницы всё же был образован, гору с крепостью разделили между Орденом и епископом таким образом, что Орден оставил за собой место с главной крепостью, а место старейшего сооружения и кое-какие земельные владения вместе с правом совместного пользования крепостной мельницей уступил епископу. Поскольку епископ во время восстания не имел от своих владений никаких доходов, а одни только расходы, то в 1263 году он согласился на их обмен. За 50 хуф{6} в надёжной кульмской стороне и обещание оказать содействие при постройке в Самландии замка — его возвели в Фишхаузене — он передал свои владения в Кёнигсберге и в округе Ордену. В обменном договоре сказано, что гохмейстеру эта земля нужна для основания города во славу Христа и для защиты только что обращённых в христианство. Беспорядочно застроенное поселение Штайндамм восстанавливать не стали.

Город заложили на выгодном в транспортном и военном отношении, но неблагоприятном для застройки месте между крепостной горой и Прегелем. Прежде, чем на территории заложили уличную сеть в форме решетки с чётко разделёнными кварталами для построек, необходимо было осушить землю и укрепить берег. Улица Ланггассе в Альтштадте вместе с двумя параллельными улицами — Бергштрассе, проходящей по береговому склону, и Вассергассе у Прегеля — образовывала продольную ось города. Их пересекало множество коротких поперечных переулков. Два незастроенных квартала образовывали рыночную площадь Марктплатц, у которой возвышалась ратуша (рынок Альтштедтишер Маркт). Один квартал на северо-западной стороне оставили для церкви и погоста (площадь Кирхенплатц, названная позднее площадью Кайзер-Вильгельм-Платц). С южной стороны, обращённой к реке, а также с западной и восточной стороны город укрепили, но с северной, обращённой к крепости, он не был защищён. Город имел лишь трое ворот: Штайнтор на западе, Лёбенихтшес Тор на восточном конце улицы Ланггассе и Кремертор, или Коггентор, называемые ещё воротами св. Георга, через которые имелся выход к мосту Кремербрюке, старейшему в Кёнигсберге. Этот мост был собственностью Альтштадта, но находившиеся на нём лавки принадлежали Ордену. Маленькие калитки вели к рыбным мосткам Фишбрюке у Прегеля и наверх к крепости. К Альтштадту относились Штайндамм и большой участок земли вниз по Прегелю вплоть до Лавскена, на котором выросли относившиеся к городу поселение Хуфен и подворье старшего священника, названное позднее Ратсхофом; далее Лаак и Ломзе. На ещё не застроенном острове Кнайпхофе горожанам разрешили основать ластадию (от среднелатинского lastagium, что означает корабельный балласт), то есть складировать лес, сено и зерно. Город был также наделён правом рыбной ловли вверх и вниз по Прегелю вплоть до Пайзе и правом пользоваться принадлежавшим Ордену лесом.

Свой город жители строили, наверное, на протяжении примерно двадцати лет, однако вплоть до 28 февраля 1286 года нам об этом почти ничего не известно. В этот день ландмейстер Конрад фон Тирберг в торжественной обстановке вручил в крепости горожанам грамоту об основании города, в которой были закреплены права граждан, в особенности их право на самоуправление по «Кульмскому городскому праву», и которая являлась городской Конституцией. Тотчас была сформирована администрация с бургомистром во главе, муниципальным Советом и судом. 12 марта она выпустила своё первое постановление, извещавшее о штрафах за воровство. Среди первых граждан — к сожалению, нам известны имена лишь немногих — были представители известных родов, традиционно представленных в любекском магистрате, однако они были не основателями города, не партнёрами Ордена, как это было задумано ранее, а его подданными, гражданами города, основанного Орденом. Большинство новых граждан города переселилось сюда из Нижней Саксонии и Вестфалии, кроме того, были выходцы из Померании и Мекленбурга, Силезии, Приэльбских земель и прусских городов. Языком общения был, по всей видимости, нижненемецкий, однако не сохранилось ни одного документа, написанного на этом языке. Администрация пользовалась либо латинским, либо средненемецким — официальным языком Ордена.

Нет сведений и о том, был ли герб присвоен городу или он выбрал его себе сам. Герб представлял собой разделённый горизонтальной чертой щит, на верхней белой половине которого была изображена красная корона, а на нижнем красном поле — белый крест. Цвета красный и белый были, с одной стороны, общими для свободных городов, но, с другой стороны, и цветами Богемии. Красная корона была короной богемских королей, белый крест был антиподом чёрного орденского креста. На старейшей из сохранившихся печатей Альтштадта виден одетый в доспехи рыцарь с короной на голове и жезлом с лилией, не без основания считающийся изображением короля Оттокара.

Хотя резиденция епископа Самландского находилась в Фишхаузене, капитул и кафедральный собор должны были оставаться в Кёнигсберге. Поэтому Орден в своей грамоте отдал капитулу Соборной церкви юго-восточный угол Альтштадта южнее улицы Ланггассе и территорию на восточной стороне улицы Бадергассе. Капитул воздвиг там в честь святого Адальберта, покровителя Пруссии, первый кёнигсбергский Кафедральный собор, по всей видимости, деревянное строение; хроме того, построили Соборную школу и жилища для каноников. Тут же располагался и госпиталь «К Святому Духу».

Если первые городские укрепления представляли собой, видимо, один лишь земляной вал с деревянным частоколом, то в период между 1333—1350 годами жители Альтштадта приступили к замене их каменной стеной с бойницами. Стена была в среднем двухметровой ширины и девятиметровой высоты, нижняя часть её была выложена из валунов, верхняя, где была проложена оборонительная галерея, из кирпича. Примерно к 1370 году сооружение было готово. Вскоре после этого горожанам разрешили присоединить к укреплённому городу участок, находившийся западнее города (за улицей Коггенштрассе). Каменные ворота Штайнтор снесли, новую западную сторону укрепили особенно прочно и снабдили пятью массивными башнями и тремя воротами. Через ворота Штайндаммер Тор, или по-другому Николайтор, дорога вела по мосту через городской ров к Штайндамму и церкви св. Николая; ворота Ботентор, или Лаакентор, в конце продлённой улицы Ланггассе вели в Лаак; находившиеся в юго-западном углу ворота Ластадиентор с башней Пфайфентурм вели к альтштадтской ластадии. Из всех ворот и башен Альтштадта сохранилась лишь Жёлтая башня, одна из башен северо-западной стороны. Площадь Гезекусплатц, на которой она стояла, появилась много позже.

Пока горожане строили и укрепляли свой город, члены Ордена возвели свою монастырскую крепость. В отличие от существовавшего порядка застройки, здание Конвента выстроили не рядом с входной частью крепости, так называемой форбург, разделив их рвом, а внутри основных крепостных сооружений. Восточная часть, ранее принадлежавшая епископу, стала входной частью крепости и служила кроме того для хозяйственных нужд. Основные крепостные сооружения, имевшие форму вытянутого с запада на восток прямоугольника, занимали всё плато горы. Внешнее укрепление состояло из двойного кольца каменных стен с пархамом{7} между ними, с девятью чуть выступающими башнями и четырьмя угловыми башнями — двумя с северной стороны и двумя с южной. Из этих башен до новейших времён сохранилась лишь одна — восьмигранная башня Хабертурм на северо- восточном углу. Часть каменной стены сохранилась в качестве внешней стены позже перестроенного южного флигеля и нижнего этажа башни Шлосстурм. Та, в свою очередь, одиноко возвышалась над южным пархамом. В качестве сторожевой и колокольной башни и репрезентативного венца всего крепостного ансамбля она была построена, вероятно, в конце ⅩⅣ века, то есть в пору расцвета Ордена. К внешним укреплениям относилась и внушительных размеров башня Данцкер, возвышавшаяся у юго-западного угла на четырёх каменных опорах над крепостным рвом и соединённая с крепостью ходом. Здания во дворе крепости примыкали к внутреннему кольцу крепостной стены: госпиталь и приют для престарелых ветеранов Ордена — герренфирмария, а также большой амбар и другие помещения.

В западной половине большого двора возвышался замок — здание Конвента, Конвентхауз. С трёх сторон он был окружён двором, но не был отделён о него стеной и рвом. О том, что он из себя представлял, мы можем судить лишь по раскопкам 1926 года. Он имел как раз к тому времени разработанную форму прямоугольного укреплённого замка и содержал во всех своих четырёх крылах все важные для крепости помещения, прежде всего посвящённую Деве Марии капеллу и трапезную. В центре внутреннего двора находился колодец, как раз в том месте, где в 1945 году стоял насос. Подземных ходов, столь часто приписываемых легендами крепостям, в Кёнигсберге не было, если в качестве таковых не рассматривать водную канализацию. Однако герренфирмария и Конвентхауз были соединены между собой подвальным ходом под крепостным двором и переходным мостом над ним. Когда после переезда гохмейстера в Мариенбург в 1309 году была произведена реформа администрации Ордена, а Кёнигсберг стал резиденцией орденского маршала, то поверх больших погребов, впоследствии вместивших прославленное виноторговое заведение «Блютгерихт»{8}, построили так называемый маршальский дом с жилыми и служебными помещениями для маршала и его писарей. Но когда в 1457 году в эти помещения вселился гохмейстер, то весь корпус, простоявший до 1944 года, получил название гохмейстерский флигель. Позже в нём расположились восточно-прусские высшие ведомства: придворный суд, бюджетное министерство, палата военных и государственных имуществ, государственный архив. В последние годы до разрушения там хранилось выставочное собрание Кёнигсбергской государственной библиотеки.

Всякий город на землях Ордена с самого начала закладывался для определённого количества граждан. Его территория равномерно делилась на дворовые участки, и когда на плане все клетки были заняты, город считался как бы построенным. Ни путём деления дворов, ни с помощью расширения города нельзя было увеличить количество его граждан. Вновь прибывающие могли снять жильё в городе или же временно обосноваться непосредственно у его ворот, однако гражданских прав они тем самым не приобретали. Для этого необходим был новый правовой акт правителя, т. е. рядом со старым городом необходимо было заложить новый. Так было принято на землях Ордена, таков же был порядок и за пределами Пруссии, и не надо видеть в этом положении одно только недоверие по отношению к слишком быстрому росту города. Оно отвечало представлениям того времени о порядке. В Кёнигсберге основание нового города стало необходимостью уже через четырнадцать лет после вручения Альтштадту учредительной грамоты.

По обе стороны дороги, ведшей через принадлежащую крепости нижнюю мельницу к Прегелю, то есть на землях Ордена, поселился мелкий люд, и среди них множество ткачей, переселившихся сюда, видимо, из Торна. Кёнигсбергский комтур пожаловал поселению своей грамотой от 27 мая 1300 года городские права и хотел назвать его Нойштадт, то есть Новым городом, но верх взяло всё же прусское наименование Лёбенихт. Как и Альтштадт, новый город получил «Кульмское городское право», кроме того, скромные земельные владения, право рыбной ловли и пользования лесом. Герб изображал золотую корону между двумя серебряными звёздами на синем фоне. Город лежал не на берегу Прегеля, а на склоне горы. Такое местоположение заставило отказаться от обычной планировки. Продольную ось на месте литовского торгового тракта образовала улица Лёбенихтская Ланггассе. Она являлась продолжением не Альтштадтской Ланггассе, а улицы Бергштрассе, а так как та заканчивалась стеной без единых ворот, то Лёбенихтская Ланггассе должна была сделать крутой изгиб (улица Крумме Трубе), прежде чем влиться в восточное окончание Альтштадтской Ланггассе. У этого изгиба располагались маленькая рыночная площадь и ратуша. Ланггассе тянулась на восток до ворот Кольтор, или иначе Закхаймер Тор. Через них дорога вела к деревне Закхайм и далее в Литву. Эти ворота не следует путать с построенными позже воротами Закхаймер Тор на восточной окраине пригорода Закхайм. Улица Обергассе, заканчивавшаяся у ворот Крёнхентор, или иначе Росстор, являлась главной улицей Оберштадта, Верхнего города. Там находилась городская церковь, строительство которой началось в 1334 году. У неё было два покровителя: Иоанн Креститель, заступник ткачей, и св. Барбара, особо почитаемая Орденом. В дальнейшем прижилось название Барбаракирхе.

Между городом и Прегелем располагалась ещё и рыбацкая деревня Липник. Лёбенихт держался, таким образом, не на торговле и купечестве, а на ремёслах. Его жители были солодильщиками, ремесленниками и землепашцами. Лишь в 1506 году они получили на выгоне, то есть в месте, достаточно удалённом от воды, ластадию для своих амбаров, в которых они хранили сельскохозяйственную продукцию. Укрепления были скромными. Они начинались у внешних стен на принадлежащей крепости свободной земле у ворот Кройцтор, в районе позднее сооружённого рынка Россгертер Маркт, и спускались к Прегелю. Альтштадтская сторона не была укреплена вообще. Лёбенихт был и оставался маленьким городком в тени могущественного Альтштадта; несмотря на то, что он имел свою администрацию: суд и муниципалитет, он не смог в то же время составить конкуренцию Альтштадту и зависел от него в политическом отношении.

Соборный капитул стремился в то время вырваться из тесноты Альтштадтских закоулков. Этой своей цели он достиг спустя 22 года после основания Лёбенихта. 20 мая 1322 года епископ Иоганнес Кларе и ландмейстер Фридрих фон Вильденберг обменялись в старом Кафедральном соборе грамотами, по которым Орден уступил епископу восточную часть острова Кнайпхофа для строительства нового собора. Настоятели собора получили право связать свои новые владения со старыми пешеходным мостом через Прегель и отгородить свой надел от западной части острова частоколом.

Ещё до того, как приступили к возведению собора, в западной части Кнайпхофа возник новый город, третий по счету город Кёнигсберга. По обе стороны улицы, ведшей от моста Кремербрюке к впервые упомянутому в 1322 году мосту Грюне Брюке, поселились купцы. Своей грамотой от 6 апреля 1327 года гохмейстер Вернер фон Орзельн пожаловал этому поселению «Кульмское городское право». Новый город назывался Прегельмюнде, или Нойштадт, однако верх взяло старопрусское наименование Книпав в своей онемеченной форме Кнайпхоф. Центральной осью равномерной уличной сети являлась улица Кнайпхофская Ланггассе; по вертикали её пересекал ряд поперечных улиц. Рыночная площадь возле улицы Бродбенкенштрассе была небольших размеров, около неё возвели ратушу. Герб изображал меж двух золотых охотничьих рожков на фоне зелёных волн тянущуюся вверх руку в голубом одеянии, держащую золотую корону. От основного зелёного цвета получили позднее свое название мост Грюне Брюке (Зелёный мост), ворота Грюнес Тор (Зелёные ворота) и Грюнер (Зелёный) Кран.

Городской церкви в Кнайпхофе не было. Её функции отвели — редкий случай — собору, который надлежало возвести в восточной части острова. Поэтому западную и восточную части острова Кнайпхофа следовало теснее соединить между собой. Частокол не должен был мешать движению, а укрепление должно было стать общим, то есть опоясать весь остров. Каменная стена окружила остров со всех четырёх сторон. Северная сторона напротив Альтштадта осталась без башен. Южную сторону снабдили тремя башнями, по одной на западном и восточном углах и одной посередине. Последняя называлась Блауер Турм, однако это наименование перешло после её сноса в 1735 году к восточной угловой башне, единственной сохранившейся до наших дней из башен Кнайпхофа. В стене было четверо ворот, через которые можно было попасть к четырём мостам, соединявшим остров с большой землёй: на севере ворота Кремертор перед мостом Кремербрюке и ворота Шмидетор перед мостом Шмидебрюке, построенном в 1379 году совместно Альтштадтом и Кнайпхофом; на юге ворота Кёттельтор — через мост Кёттельбрюке дорога вела к Кёттельхофу (бойне) — и ворота Грюнес Тор, красивейшие во всём городе, визитная карточка, которой Кёнигсберг встречал приезжающих из Германии.

Стены и все дома Кнайпхофа необходимо было сооружать на свайных ростверках; в сырую землю сквозь болота и плывуны надо было загнать тысячи дубовых столбов до твёрдого грунта. Особенно тяжело это давалось при строительстве на острове самого монументального здания — собора.

Его основателем был епископ Иоганнес Кларе, сын торнского бюргера, прочно пустивший корни на своей новой прусской родине и являвшийся по сути дела организатором епископата. Шестнадцать лет прожил он в Кёнигсберге в качестве настоятеля и старшего священника собора, прежде чем стал в 1310 году епископом. Это ему Орден передал во владение восточную часть острова Кнайпхофа. Там он вскоре после 1330 года приступил к строительству собора. Он намеревался возвести церковь-крепость, какие имелись во Фрауэнбурге и в Мариенвердере, однако он не учёл того факта, что эти города принадлежали исключительно клерикальной власти, в то время как в Кёнигсберге ему принадлежал лишь маленький район, пребывавший в тени высоко расположенной орденской крепости. Как это и было принято, он первым делом взялся за строительство алтарной части и было уже возвёл на некоторую высоту стены, как вдруг гохмейстер Лютер Брауншвейгский заинтересовался строительством. Он был, конечно же, человеком набожным и собор возлюбил так, что избрал его местом своего погребения, однако же церкви-крепости всего лишь на расстоянии полёта стрелы от орденской стерпеть не смог. И обязал он в 1333 году епископа возвести не крепость, а церковь, тип которой, а также высота и ширина стен были детально оговорены в договоре. Алтарная часть — помещение для священнослужителей — состояла из высоких, с двумя звёздчатыми сводами, и низких трёхпролётных хоров. К 1335 году она была готова настолько, что в ней смогли похоронить, согласно его последней воле, гохмейстера, умершего в том году по пути в Кёнигсберг. Его деревянное скульптурное изображение, лежащее на саркофаге, было единственной средневековой цельной пластикой в Пруссии, сохранившейся до 1944 года.

После окончания строительства алтарной части приступили к строительству обеих башен по образцу Кафедрального собора в Кульмзее, затем возвели, продольную часть, предназначенную для прихожан, представлявшую собой трёхнефную базилику с плоским балочным перекрытием. Вскоре после 1350 года её перестроили в церковь с нефами одинаковой высоты, подняв стены боковых нефов до высоты перекрытия среднего нефа и объединив все три нефа под куполом мощной общей двускатной крыши. До освящения собора епископ Иоганнес не дожил. Он умер в 1344 году и также был погребён в высокой алтарной части. Освящение состоялось, вероятно, до 1351 года, так как в том же году капитул продал территорию, на которой стоял старый собор в Альтштадте, за исключением госпиталя «К Святому Духу», муниципалитету Альтштадта. Около 1380 года, то есть примерно через 50 лет, здание было готово. Время не столь уж продолжительное, если учесть, сколько его понадобилось многим другим, более богатым и большим городам западной части Германии для возведения своих церквей. Если не учитывать перестройки шпицевой крыши после пожара и небольших работ по обновлению, то собор простоял целым и невредимым до катастрофы 1944 года. Посвящён он был св. Адальберту и Деве Марии.

Вокруг собора возник маленький городок священнослужителей: школа, жилые дома настоятелей собора, дом для епископа, в котором тот жил во время своего пребывания в Кёнигсберге, кроме того, зернохранилище и хозяйственные постройки. Посещение этих мест прихожанами притягивало сюда мелких торговцев и ремесленников, оседавших вокруг собора в своих лавках и подвальчиках к неудовольствию кнайпхофцев, которые хотя и должны были смириться с наличием клерикального района на своём острове, так как там находилась их общинная церковь, но отнюдь не желавших появления экономической конкуренции под защитой церкви.

Вероятно, редко в каком городе строили так интенсивно и так много, как в Кёнигсберге в первые сто лет после основания Альтштадта: три города с их улицами, жилыми домами и хозяйственными постройками, с каменными стенами и воротами, ратушами и церквами; больверки в порту, могущественную крепость на горе. По богатству и роскоши молодой Кёнигсберг, конечно же, не мог сравниться с большими городами старой Германии, однако то, что создали Орден, церковь и горожане на этой колонизированной земле, только что включённой в орбиту западноевропейской культуры, выдерживает любое сравнение.

Жизнь кипела не только внутри городских стен. Она вырывалась и за их пределы. Вне города находились предприятия, нуждающиеся в большей площади, чем имелось в черте города, или распространявшие зловоние, или такие, на которых была опасность возникновения пожара. Это были амбары, мастерские с открытым огнём, а также рабочие места дубильщиков и мастеров по изготовлению обручей. Городских пивоварен Кёнигсберг не имел; пиво изготовляли наделённые этим правом горожане на дому.

Каждый город имел собственную ластадию. Обращённые к воде фасады узких многоэтажных, с высокими фронтонами фахверковых{9} складов являли собой обычную картину ганзейских городов на Балтийском море. На набережных и в узких проулках и закоулках пульсировала хозяйственная жизнь. Ластадия Альтштадта находилась у изгиба Прегеля, называемого Хундегатт, а ластадия Кнайпхофа располагалась южнее Прегеля по ту сторону моста Грюне Брюке. На ластадиях находились краны для загрузки и разгрузки судов и для снятия и монтажа мачт, городские весы, ниже по течению судоверфи, склады для хранения золы, извести, смолы, а также другие хранилища; кроме того, площадки для хранения леса, на которых складировались строительный лес и дрова. На отдельных площадках складировался просушенный лес, из которого изготовлялись бочки. К городским промышленным предприятиям относились строительные и столярные хозяйства, кирпичные заводы — каждый город имел свой собственный, — а также бойни, канатные дворы и кожевенные производства.

Важнейшими промысловыми производствами были мельницы. Водное хозяйство вместе со всеми каналами и дамбами было в ведении Ордена. Все кёнигсбергские мельницы находились на землях Ордена и ему принадлежали, хотя он и сдавал их в аренду ремесленникам, которые в них нуждались.

Для выработки энергии Орден соорудил пруды Шлосстайх и Обертайх, а для питания их водой прорыл из Самландии каналы Виррграбен и Ландграбен. Мельницы располагались на каскаде между прудами Обертайх и Шлосстайх у ручья Флисс, отведённого из Обертайха, а также ниже Шлосстайха перед крепостью и в ущелье Мюленгрунд. Самыми крупными являлись Верхняя, Средняя и Нижняя мельницы. Рядом с последней в ущелье располагался мельничный двор, где жил орденский мельник. Кроме мукомольных и лесопильных мельниц имелись также шлифовальная и полировальная мастерские, в которой чистильщики лат или мастера по изготовлению пластин полировали латы; мельница для дубления, используемая сапожниками и дубильщиками; пороховая мельница, мельница по выработке солода и, может быть, маслобойня. Ещё дальше располагалось несколько сукновален и медеплавильных мастерских. Ко времени заката Ордена относится сообщение о бумажной фабрике. Общественными учреждениями другого рода являлись находившиеся за городской чертой Верховные суды, по одному на каждый город. Судное место Альтштадта располагалось на горе Файльхенберг, кнайпхофское находилось у ворот Фридлендер Тор, лёбенихтское восточнее пруда Обертайх.

Все названные производства и учреждения располагались в слободских районах с сельской структурой, но подчинённых частью комтуру Ордена, позднее обербургграфу, частью муниципалитетам и судам. К крепости относились свободные земли по обе стороны пруда Шлосстайха (позднее улица Юнкерштрассе, начало улицы Трагхаймская Кирхенштрассе, Парадная площадь, улица Мюнцштрассе с одной стороны пруда, и улица Францёзише Штрассе, холм Шифер Берг, площадь Бургкирхенплатц и до самого рынка Россгертер Маркт с другой стороны), ещё дальше за ними слободки Трагхайм и Закхайм, две прусские деревни; между ними Россгартен (конский выпас), на котором паслись принадлежавшие Ордену лошади, и участок земли, на котором впоследствии была построена улица Кёнигштрассе, или Нойе Зорге; эта земля, как и обе крестьянские деревни, принадлежала Кальтхофу, передовому укреплению Ордена. Оно служило комтуру в качестве хозяйственного двора.

Из городов лишь Альтштадт имел свой конский выпас. Располагался он западнее Штайндамма. На его территории в ⅩⅦ веке возник городской район Нойроссгартен. Кроме него Альтштадту принадлежали уже упомянутая слобода Штайндамм, поселение Хуфен с Ратсхофом и Лаак. Лесосклады Альтштадта находились на южном берегу Прегеля напротив Лёбенихта. К ним вёл пятый мост через Прегель, называемый Хольцбрюке. По нему можно было попасть в Ломзе, где альтштадтцы выращивали овощи, а также хранили капусту и сено.

Слободы Кнайпхофа располагались по другую сторону от кнайпхофской ластадии на южном берегу Прегеля. Это были Ближний и Дальний пригороды, разделённые между собой каналом Цугграбен (по линии позднейшей улицы Кайзерштрассе). По ту сторону Ближнего Пригорода находилась гора Хаберберг — возвышенность эпохи плейстоцена в долине древнего русла Прегеля. На ней Орден основал поселение огородников — огородниками в ту пору называли крестьян, земельные наделы которых были так малы, что они были вынуждены зарабатывать себе на жизнь другими занятиями. Селениями огородников были и Альтер Гартен и Нассэр Гартен. Все они были владениями Ордена, однако Хаберберг и Альтер Гартен стали позднее собственностью Кнайпхофа.

Все слободы имели ограниченное право самоуправления, позднее они получили также собственные гербы и собственные суды. Они были обязаны платить оброк и отбывать барщину, у них не было собственных общин, так как они были приписаны к городским церквам. Жители орденских слободок были прихожанами лёбенихтской церкви. Слободы не имели собственных укреплений. Исключением была Замковая слобода, которую Орден в 1466 году обнёс каменной стеной. Она дугою тянулась от северо-западного угла крепости до середины пруда Шлосстайха. В восточной части она начиналась от Пороховой башни у Шлосстайха и тянулась через ворота Кройцтор (между горой Шифер Берг и рынком Россгертер Маркт) к северо-западному углу крепостной стены Лёбенихта.

Жители

Ко времени заката Ордена, примерно 250 лет спустя, население Кёнигсберга (крепости с её слободами, Соборного квартала и трёх городов с их слободами) достигло почти 10 тысяч человек. Таким образом, в нём проживала почти половина того населения, что имели Любек или Данциг, но город был значительно больше Риги и принадлежал тем самым к крупным городам на Балтийском море. Он был членом Ганзы{10} и принимал участие в её заседаниях. В целом город был населён очень разными по своему социальному положению, роду занятий и языку жителями.

На вершине иерархической пирамиды находились рыцари, олицетворявшие власть в стране. Маршал Ордена являлся одним из пяти повелителей Ордена. После потери крепости Мариенбург{11} резиденцией гохмейстера стал Кёнигсберг. И хотя двор его выглядел скромно, Кёнигсберг получил в результате статус столицы. Так как маршал часто бывал в отъезде, важное значение приобрела должность его домашнего комтура. Он управлял крепостью и её хозяйственными предприятиями; лишь управляющий госпиталем имел собственный хозяйственный двор — госпитальный двор Шпиттельхоф у селения Юдиттен, на котором крестьяне принадлежащих госпиталю деревень отбывали барщину. Крупным поместьем, принадлежавшим крепости, был уже упомянутый Кальтхоф за Нойе Зорге. Торговый двор Ордена Конвентом не управлялся. Все эти предприятия нуждались в большом количестве чиновников и писарей, наёмных работников и подёнщиков. В Конвентхаузе царила монастырская тишина, но в крепости господствовала шумная деловитость многих сотен людей. Рыцари были своего рода руководителями предприятий. Письменные управленческие и правовые дела выполнялись священнослужителями Ордена. Рыцари и священники проживали в крепости, большинство чиновников в Замковой слободке, постепенно приобретавшей вид и характер пригорода. Там же селилось и поместное дворянство, вначале, вероятно, лишь временно, пока у них были дела в резиденции. За крепостью в их честь названа улица Юнкергассе{12}, важная старая дорога, связывавшая крепость со Штайндаммом.

В Кёнигсберге существовало четыре группы служителей культа: орденские священники, Соборный капитул, городское духовенство и монахи и монахини. Резиденция епископа находилась в Фишхаузене, и в Кёнигсберг он наведывался лишь по случаю особых событий, но большинство епископов хорошо знало город, так как долгие годы они являлись настоятелями собора, прежде чем были возведены в сан епископа. Соборный капитул, в который входили также представители палат от Заалау и Кведнау, состоял из старшего священника, декана и четырёх каноников, являвшихся и официальной властью, и хранителями церковной документации и имущества, и схоластами. Он являлся корпоративным ведомством Ордена, т.е. каноники были одновременно и членами Ордена. Капитул назначал священников собора и был покровителем Альтштадтской приходской церкви, Орден был патроном лёбенихтской церкви. Каждый из трёх городов имел лишь одну приходскую церковь, каждая гражданская община была таким образом и религиозной общиной. Во всех церквах имелись капеллы и алтари, пожертвованные братствами и гильдиями и посвящённые определённым святым. Кроме трёх городских церквей и орденской церкви в крепости имелось ещё две маленьких церкви без паствы в слободах — уже упомянутая церковь св. Николая в Штайндамме и церковь Святого Крещения на окраине Замковой слободы у рынка Россгертер Маркт; кроме того, капеллы в монастырях, госпиталях и в домах призрения. Духовенство, как и во всех средневековых городах, было многочисленным. Наряду с богатыми священнослужителями было и большое количество бедных викариев, капланов и католических священников, служивших только мессу. Церковная жизнь была, как и повсюду в те времена, разнообразной. Кёнигсбержцы отмечали многочисленные церковные праздники, участвовали в процессиях, покупали индульгенции и совершали паломничества. Отдельные паломники отправлялись к знаменитым святыням Западной Европы и в Иерусалим.

В этой палитре духовной жизни почти отсутствовала одна краска — монастыри. Монахов и монахинь, преподававших в школах и создававших в тиши своих монастырей рукописи и всякого рода произведения искусства, в Кёнигсберге можно было сосчитать по пальцам. Ведь Орден сам являлся духовным объединением и не терпел поэтому в своих городах монастырей, не основанных им лично. В Кёнигсберге долгое время существовал всего лишь один женский монастырь, основанный гохмейстером для одной аббатисы и двенадцати монахинь в 1349 году в ознаменование победы в битве с литовцами. Построен он был около города Лёбенихта на землях Ордена, вероятно, на месте бывшего рыбацкого поселка Липник, и щедро наделён земельными угодьями и правом попечительства над несколькими церквами, расположенными неподалеку от города. Первые монахини прибыли из монастырей Кульма и Торна и жили по уставу св. Бенедикта Нурсийского. В дальнейшем поместное дворянство определяло туда своих оставшихся не замужем дочерей. Монахи появились в Кёнигсберге незадолго до Реформации. В 1517 году из Велау в Кёнигсберг был переведён монастырь францисканцев{13}, под который в 1521 году отвели место рядом с женским монастырём; на этом месте, называвшемся с тех пор Мюнхенхофом (монашеское подворье), им было наказано построить монастырь. Он был, несомненно, очень маленьким и бедным. Ещё менее значимым был третий монастырь, находившийся в том же районе между Альтштадтом и Лёбенихтом и разместившийся в бывшем частном доме. Так как его монахинями были терцианки{14}, или Серые Сёстры, то и монастырь получил название Серый монастырь. Его обитательниц называли ещё «монахинями-коклюшками» — по всей вероятности, они занимались плетением кружев на коклюшках. Впервые упомянутые в 1409 году общины бегинок{15}, из числа которых в Альтштадте было две, а в Кнайпхофе и в Лёбенихте по одной, монастырями не являлись. Бегинки жили под началом ими же выбранной наставницы и по уставу, но могли в любое время выйти из общины. На своё существование они зарабатывали рукоделием, уходом за больными и всевозможными другими услугами.

Забота о больных и бедных относилась к первоочередным задачам Ордена. В каждой крепости имелась так называемая фирмария для господ (герренфирмария), в которой доживали свой век старые и немощные рыцари, а также фирмария для слуг. В Кёнигсберге она располагалась в нескольких домах между крепостью и прудом Шлосстайх, где находилась и церковь Марии Магдалены. В ней, по преданию, был похоронен павший в битве при Рудау{16} маршал Ордена Хеннинг Шиндекопф. Для старых и больных граждан Орден во всех своих, городах содержал госпитали «К Святому Духу». В Кёнигсберге такой госпиталь находился, как уже было сказано, в Альтштадте. Второй госпиталь Орден построил в своей слободе Закхайм и посвятил его похороненной в Марбургской орденской церкви святой Елизавете, покровительнице бедных. Он скорее был не лечебным заведением, а приютом для попрошаек и бездомных, где останавливались и литовские плотогоны, сплавлявшие вниз по Прегелю лес для Кёнигсберга и остававшиеся в городе на несколько недель. Они посещали богослужения в госпитальной церкви. Город Альтштадт тоже имел два госпиталя: св. Мартина за городской стеной, на месте позже возникшей площади Гезекусплатц, и св. Георга, или иначе св. Юргена. В госпиталях св. Георга в средние века содержались прокажённые. Так как проказа была заразной и неизлечимой болезнью, то больные были изолированы и предоставлены самим себе, но благодаря этой обособленности пользовались относительным самоуправлением. Кёнигсбергский госпиталь св. Георга располагался далеко за пределами города, в Дальнем Пригороде напротив того места, где заканчивался переулок, названный позже поэтому Госпитальным. В Ближнем Пригороде располагался относившийся к городу Кнайпхофу госпиталь св. Антония. После пожара 1550 года его не стали восстанавливать. Город Лёбенихт не имел собственного госпиталя. Заведение, именуемое позднее лёбенихтским госпиталем, имело другое происхождение.

Церковная и социальная деятельность тесно переплетались друг с другом. Для оказания помощи ближнему при жизни и на смертном одре духовенство и миряне действовали сообща, особенно в обществах, братствах и гильдиях. Выделялись «Братства, или Гильдии страждущих и бедных», которые заботились не о членах своей гильдии, а о приезжих. В средневековых городах не было постоялых дворов. Орден размещал своих гостей в собственных помещениях или же снимал их у состоятельных горожан. Прибывшие по торговым делам купцы жили у своих компаньонов, подмастерья — в общежитиях для подмастерьев. Люди, не имевшие никаких средств, связей и знакомств, брались под опеку «Гильдией страждущих и бедных». Они имелись во всех трёх городах, и в ведении каждой из них находился приют для бедняков. Все три приюта находились у ворот за пределами города и имели свои алтари.

В средние века каждый имел своё место в обществе. Только там он что-то значил; лишь в обществе, членом которого он был, он мог существовать. Определяла это место профессия, способ зарабатывать на хлеб, или, как тогда ещё говорили, «питание». И тут горожанам открывались лишь две возможности: торговля или ремесло и промысел. Расслоение общества на богатых и бедных произошло уже после падения Ордена. Много споров и большой находчивости потребовало решение проблемы торговых компетенций: можно ли запретить купцам торговать изделиями ремесленников, а тем, в свою очередь, производить товары сверх полученного заказа про запас, а затем торговать этими излишками. Неясным оставалось при таком разграничении место мелких торгашей и спекулянтов, уличных торговцев, проживавших в Замковой слободе купцов и ремесленников (так называемых «чердачных зайцев»{17}), не состоявших в цехах и гильдиях и не бывших гражданами городов, но составлявших немалую конкуренцию горожанам. Купцы каждого города объединялись в гильдии, а ремесленники — в цехи и союзы. Солодильщики и владельцы домов с привилегией на пивоварение относились к обоим сословиям. В маленьком Лёбенихте, где было мало купцов, они относились к верхним слоям общества. Зачастую солодильщики и купцы состояли в одной общей гильдии. Городских патрициев в смысле сословного разделения семей, достойных быть представленными в муниципалитете от горожан, здесь в юридическом смысле не существовало. Однако членов Совета города и бургомистра избирали обычно не из общего числа граждан, а из более именитых и известных семей города.

Все социальные устои первые поселенцы привезли со своей старой родины. До них в Кёнигсберге не существовало норм общественной жизни, на которые можно было бы опереться. Их основы коренились в «Кульмском городском праве» и в грамотах. С течением времени правовые нормы стали многообразнее, но в основе своей оставались без существенных изменений. В Кёнигсберге не существовало также борьбы между гражданами и земельным правителем. У граждан не возникало необходимости добиваться дополнительных прав у своего властелина, как это имело место во многих других немецких городах. Кёнигсбержцы с самого начала имели свободу и самоуправление, необходимые для процветания и развития их города, и только в войне «Прусского союза»{18} с Орденом в середине ⅩⅤ столетия они временно отступили от этой линии.

Муниципалитет каждого из трёх городов состоял из 24 человек, но не всегда имел полный состав. Особенно трудно было найти 24 подходящих кандидата маленькому Лёбенихту. Двенадцать представителей образовывали постоянный, а остальные двенадцать — общий Совет. Первый был полномочным, второй состоял из числа бывших членов Совета, и к его услугам прибегали лишь в особых случаях. Постоянный Совет избирался ежегодно в феврале на выборах, длившихся несколько дней и доставлявших много хлопот. Вначале члены Совета решали, кто из них должен уйти в отставку, а потом назначали довыборы на свободные места. В «Положении о выборах» об участии в них горожан не было и речи. Влияние же земельных властей на город ограничивалось тем, что комтур приводил к присяге новый Совет в городской ратуше, а не в крепости. При этой церемонии старый бургомистр передавал ему ключ и печать города, один из членов муниципалитета сообщал ему о состоявшихся выборах, после чего комтур передавал новому бургомистру ключ и печать. Круговая чаша, к которой подавались и морселлы{19}, завершала ритуал.

Уже на выборах Совет производил назначения на четыре поста: бургомистра, казначея и их заместителей. Остальные должности распределял среди своих членов сам муниципалитет. В его состав входили купцы, судовладельцы, а в Лёбенихте и мастеровые люди. С наступлением эпохи гуманизма выросло число тех, кто получил образование в иноземных университетах.

Совет города имел в своём подчинении служащих, приведённых к присяге и получавших жалованье; ими были городские писари, муниципальные служащие, работники рынка, охранники городских ворот и башен, весовщики и бракёры, пастухи для коров и свиней, а также ремесленники и рабочие муниципальных предприятий и порта.

Второе место в городской иерархии занимал суд. Он состоял из коллегии, насчитывавшей двенадцать присяжных заседателей под председательством городского судьи. По германским обычаям, они должны были вершить правосудие, в обязанности же судьи входило оглашение приговора и контроль за его исполнением. Заседатели также происходили из фамилий, которые были достойны того, чтобы быть представленными в Совете.

Старейшим объединением купцов была Олафская гильдия. Кроме Швеции и Норвегии такие гильдии имелись в Любеке, Данциге, Эльбинге, Ростоке и Ревеле. Она основала кнайпхофский Юнкерхоф, но продолжала существовать и после преобразования Юнкерхофа в Артусхоф{20}. Олафская гильдия упоминается до 1509 года. Артусхофы восходили к основанному в 1344 году англичанами в Виндзоре Артусхофу. Это были объединения богатых граждан, возникшие, видимо, под влиянием английской торговли, также в Штральзунде, Данциге, Эльбинге и Риге. Вначале в Артусхофы входили, вероятно, и дворяне. Святой Георг, покровитель Виндзорского двора, почитался и в Кёнигсберге. Заседатели Альтштадта создали братство св. Георга. Возможно, оно и основало альтштадтский Юнкерхоф.

О деятельности купеческих гильдий нам известно только на основе тех учреждений, которые были ими созданы, как например, юнкерхофы и юнкергартены. Они имелись в каждом городе. Каждый такой хоф (двор) и гартен (сад) имели двух старейшин и десять сопредседателей, которые выбирались так же, как и муниципальные советники. Хофы зимой, а гартены летом являлись единственным центром общественной жизни купцов, их гостей и друзей. Помещения юнкерхофов в Альтштадте и Кнайпхофе имели но четыре угла, отделённых друг от друга перегородками. В одном таком углу собирались члены муниципалитета, в другом — судебные заседатели. Был «кофейный угол» купцов и пивоваров, который в Кнайпхофе называли ещё «Розовым углом». В «Корабельном углу» заседали судовладельцы. В Альтштадте, кроме того, существовал угол, называемый «запечным» («hinter dem Ofen»), где собирались рыцари.

Во всех хофах стояли столы величиной с бильярдный, на которых играли круглыми пластинками, изготовленными из камня и кости, и скамейки для музыкантов, на которых сидели городские дудочники и свирельщики, игравшие во время праздников танцевальную музыку.

Самую большую группу граждан составляли ремесленники. Обычно они работали на заказ, но немного изготовлялось и про запас для свободной продажи в мастерской или на рынках. О том, как в Кёнигсберге возникли объединения ремесленников, ничего не известно. Они были уже готовой формой социальной жизни, так как переселенцы продолжали дело, которое было традицией на их прежней родине. Вначале, вероятно, было мало ремесленнических цехов. С ростом числа жителей города и в связи с разделением профессий и с ростом потребностей росло и число цехов. Из средних веков сохранилось лишь двенадцать грамот таких объединений, их насчитывалось, однако, от 30 до 40. Свои проблемы они решали во время «утренних бесед», проводившихся четыре раза в год в доме старейшины. Большие цехи заседали и в церкви, и в присутствии двух членов муниципалитета проводили ревизии и регистрацию новых членов. Своих зданий для цеховых собраний, какие были в богатых городах старой Германии, в Кёнигсберге цехи не имели.

Изделия ремесленников проверялись на качество старейшинами или приведённым к присяге персоналом. Товары плохого качества к продаже не допускались или же передавались в госпиталь. Пекари и мясники были единственными, кому разрешалось продавать свои изделия с лотков.

Гемайнгартены{21} ремесленников соответствовали юнкерхофам и юнкергартенам купцов. Каждый город располагал своим гемайнгартеном. Альтштадтский находился на том месте, где позже построили Юбилейный зал — зал для юбилейных торжеств; кнайпхофский — у Прегеля выше юнкергартена; лёбенихтский — у ворот Крёнхентор. Они сохранились до настоящего времени, но переоборудованы в столовые, танцевальные или репетиционные залы. Гемайнгартены организовывались по подобию юнкергартенов, имели свой устав и двух старейшин. В каждом таком гартене было столовое помещение, называемое ремтер, где ремесленники собирались, чтобы выпить чарку, поиграть в карты или кости, отпраздновать торжество.

Уже во времена Ордена были ремесленники, не имевшие своего цеха из-за малочисленности: органных и колокольных дел мастера, специалисты по обработке янтаря. Колокола в Кёнигсберге отливали уже с 1325 года. Янтарь обрабатывался мастерами по заданию Ордена. Добыча и торговля янтарём являлись его прерогативой. Хранение необработанного янтаря строго наказывалось. Кёнигсбергский управляющий орденского Торгового двора с большой выгодой сбывал этот ценный минерал за пределы страны. По заказу Ордена янтарных дел мастера и изготовители чёток изготавливали из янтаря настоящие произведения искусства для дипломатических подарков.

Не имели своего цеха и чеканщики монет. Чеканка монет, как и добыча янтаря, были во всей стране привилегией одного лишь Ордена. Чеканку монет он доверял почитаемым гражданам. Чеканили денарии и пфенниги. Уже в 1260 году в Штайндамме были изготовлены первые денарии.

Не последней обязанностью цехов была воинская повинность. Как и во всех немецких городах, отряды военнообязанных Кёнигсберга состояли в цехах и союзах. По указу 1394 года, имевшему силу во всех трёх городах, каждый гражданин должен был иметь доспехи и оружие, и время от времени члены муниципалитета проверяли его наличие и состояние. Делали они это, обходя один дом за другим. В полном вооружении граждане несли ночью дозор у ворот и на стенах города, патрулировали улицы. Они не только были обязаны держать в исправности оружие, но и знать, как с ним обращаться. О военных учениях купцов мало что известно. Основная масса гражданского ополчения состояла в союзах и тренировалась в гемайнгартенах. А поскольку они должны были отбивать противника с крепостных стен, то для этой цели более годились не рыцарские меч и копьё, а дальнобойное оружие — лук и арбалет. Лук был более старинным оружием, а арбалет появился во время крестовых походов. В гемайнгартенах имелись учебные тиры с насыпным земляным валом, перед которым устанавливались мишени.

Участие в стрельбах, продолжавшихся с Пасхи до дня св. Варфоломея, 24 августа, было обязанностью каждого гражданина. Вскоре стрельбы превратились в весёлые состязания, во время которых разыгрывались призы и много пили. Когда желающих состоять в ополчении стало меньше, то те граждане, которым стрельбы доставляли удовольствие, отделились от тех, что видели в них тягостную обязанность. Так появились гильдии стрелков. Новых членов гильдий, которым вменялось в обязанность в течение трёх лет участвовать в стрельбах, называли невольными стрелками, а тех, кто добровольно принимал в них участие — вольными стрелками.

Народным праздником стали ежегодные стрельбы по деревянным птицам или чучелам на Троицу. Поскольку участников было много, а стрелы становились опасностью для ближайших соседей, то состязания стали проводить не в гемайнгартенах, а на открытых площадках за пределами городских стен.

Все ремесленники в целом не образовывали корпорацию и не имели своих полномочных представителей, хотя старейшины цехов от случая к случаю и собирались для совместных совещаний. Самые именитые мастера и руководители больших цехов были своего рода выразителями воли всех ремесленников. Так как у купечества также возникло нечто подобное, то образовался новый орган граждан — община как своего рода демократический противовес аристократическому правлению муниципалитета. Вначале каждый город полагался на свою общину. Позже их представители выступали в качестве единого органа, в котором альтштадтцы были ведущими. Община делилась на три курии: заседателей, купцов и ремесленников. Но каждая из них проводила свои совещания и решала свои вопросы. Затем представители курий собирались вместе и принимали общее решение, которое старейшина присяжных заседателей Альтштадта должен был довести до сведения Совета города, так же, как полномочный представитель сословий решения ландтага доводил до сведения земельного правителя.

Граждане города и жители города имели разные права. У последних отсутствовали частная собственность и гражданские права, но они находились под защитой города, в котором жили. Частично они были интегрированы в сообщество граждан, так как являлись слугами и служанками, помощниками по хозяйству, складскими рабочими, извозчиками, помощниками в торговле и подмастерьями у граждан города; частично они снимали жильё в пригородах и были свободными наёмными работниками, прежде всего в порту. Повышение их социального статуса выражалось в том, что они к концу средневековья стали организовываться в цехи, к которым старые цехи относились враждебно.

К низшим слоям населения относился городской плебс: попрошайки, бродяги, девицы лёгкого поведения и прочие потерпевшие в жизни крах. На них также распространялись установки городских властей, которые стремились заставить их работать в городе или в деревне. По «Закону о попрошайничестве» 1500 года, принятому совместно Орденом, церковью и муниципалитетами и действовавшему на территории всех трёх городов, 70 бродягам была предоставлена концессия. Они находились под контролем одного из членов муниципалитета и двух чиновников по делам нищих; заплатив налог, они получали разрешение на попрошайничество на улицах, у городских ворот и перед замком. Просить милостыню у церкви запрещалось. Кроме уличных побирушек были и такие, которые жили в домах призрения и на основании «Положения о бедных» получали материальную поддержку от города.

Проблемой являлось пожалование гражданства не немцам, то есть тем жителям, которые не говорили по-немецки. Во времена Ордена это были в первую очередь пруссы. Судебные вопросы, касающиеся пруссов и самов{22}, Орден относил к своей компетенции и не отходил от этого принципа до конца своего господства. Разумеется, что рано онемечившиеся пруссы или такие, в которых Орден нуждался, получали гражданские права, но таких было мало. Граждане Кёнигсберга были немецкого происхождения. Однако многие пруссы были жителями слобод, особенно Штайндамма и Закхайма. Но богослужения на прусском языке, насколько нам это известно, не проводились.

В Закхайме проживало и немало литовцев. Они приплывали сюда на плотах, проводили в Кёнигсберге несколько недель, прежде чем пешком отправиться домой. В Закхайме у них была своя купальня — баня. Вообще-то их пребывание в Кёнигсберге, как и проживание пруссов, не порождало национальных проблем. Конечно же, возникали конфликтные ситуации между немцами и литовцами, однако причиной тому являлось обоюдное пристрастие к спиртному: Закхайм был частью города с наибольшим количеством кабачков.

Польских имен среди граждан города мы не встречаем. Если поляки и жили в городе, то никто не возражал против этого, так же, как и против пребывания литовцев. Если же в более поздние времена много говорилось о поляках и о том, что церковные службы проводились на их родном языке, то следует знать, что речь шла не об этнических поляках, а о мазурах{23}, осевших в Пруссии в большом количестве к концу правления Ордена; их сыновья и дочери шли в города в услужение и на подённую работу.

Искусство и наука

В период средневековья, вплоть до зарождения гуманизма и начала эпохи Возрождения, церковь являлась покровительницей искусств и наук. А в таком клерикальном государстве, как Прусский Орден, они развивались особенно успешно. Первыми их представителями были пресвитеры и хронисты Ордена Петер фон Дусбург и Николай фон Ерошин. В рыцарском Конвенте и в Соборном капитуле имелось много красивых рукописей, в основном латинские тексты для церковного пользования или зачитывания во время трапез. Героический эпос и любовная лирика были в таком строго-церковном государстве неуместны. В крепости и церквах города находилось немало произведений, которые мы сегодня называем культурным наследием: картины, скульптуры из камня, купели, витражи, кованые изделия, произведения с резьбой по дереву, такие как кресла гохмейстера и епископа в соборе, а также золотая и серебряная церковная утварь. Почти всё это завозилось, в позднем средневековье преимущественно из Нюрнберга. Однако ювелирное дело процветало и в Кёнигсберге.

В кёнигсбергских церквах и школах много музицировали. Каждая школа имела свой хор, который обычно пел во время богослужения и при проведении других церковных обрядов. Светскую музыку исполняли профессионалы, рано объединившиеся в братство и получившие грамоту ещё в 1413 году. В их обязанность входило трубить с башен при пожаре и опасности и исполнение музыки на торжествах, которые проводили муниципалитет и сословия в юнкерхофах. Вероятно, и гохмейстер держал в замке музыкантов, по крайней мере, фанфаристов для приветствия многочисленных иноземных рыцарей и военных гостей, которые останавливались в Кёнигсберге по пути в Литву и из Литвы.

Театра как такового ещё не существовало, однако на альтштадтской рыночной площади Марктплатц время от времени проводились театрализованные представления религиозного содержания, как например, в 1323 году постановка о святой Екатерине. Больше народным гуляньем, чем искусством, были карнавальные фарсы на масленицу. На этих гуляньях народ имел возможность критиковать представителей власти, о которых в обычные дни надлежало говорить с почтением и послушанием.

Большое значение Орден придавал школам. Поэтому система образования в Пруссии была развита лучше, чем в других землях Германии. Самой старой и известной школой Кёнигсберга являлась Кнайпхофская, или Соборная школа. Она была, вероятно, организована сразу же после учреждения Соборного капитула в 1296 году, значит, существовала уже при первом соборе. После его перевода в Кнайпхоф Альтштадт остался без школы. Поэтому граждане хотели организовать приходскую школу при Альтштадтской церкви. Хотя Соборный капитул и был против, а епископ в 1337 году даже запретил создавать школы при всех кёнигсбергских церквах и капеллах, альтштадтцы всё же добились своего. Хотя капитул остался патроном новой школы, которая в 1381 году стала единственной признанной школой Альтштадта, но рекомендованный им шульмейстер{24} должен был проходить тест в муниципалитете и лишь после этого предлагался гохмейстеру на утверждение. Маленький Лёбенихт обзавёлся школой самым последним; шульмейстер там упоминается лишь в 1441 году. Все три школы находились в непосредственной близости от церквей, к которым они относились.

С целью повышения своего образовательного уровня всё больше сыновей кёнигсбергских состоятельных граждан уезжало на учёбу в университеты за границу. Из примерно 4000 студентов из Пруссии (до 1525 года) 411 были родом из Кёнигсберга. Мы встречаем их в Кракове, затем в Лейпциге, Вене, Кёльне, Ростоке и Франкфурте-на-Одере, в меньшем количестве в других немецких университетах, а некоторых даже в Болонье. Большинство из них изучали теологию и правоведение, становясь в дальнейшем священниками или духовными и светскими советниками, и таким образом покидали бюргерское сословие. По мере распространения идей гуманизма многие из них возвращались на городскую службу в качестве писарей и учителей, присяжных заседателей и чиновников муниципалитета. Перед наступлением эпохи Реформации в высших кругах бюргерского сословия, и особенно из числа членов городского Совета, было много выпускников университетов.

Хозяйство

В средние века сельское хозяйство было основой существования и для городского жителя. Каждый гражданин имел за городскими воротами огород, где выращивал овощи, капусту, фрукты и хмель. Каждый держал скотину, пасшуюся на принадлежащих городу лугах. На оброк, который он за это выплачивал — за лошадь, корову, свинью — город содержал своих пастухов. Сенокос и заготовку дров горожане проводили совместно.

Важнее, конечно, была торговля. До раздела Пруссии в результате Второго Торнского мира{25} Кёнигсберг далеко отставал от Данцига в торговле. Данциг лежал в устье большой реки, и за ним лежали центральные земли Ордена по обе стороны Вислы, а также Польша. Прегель был меньших размеров, чем Висла, а близко расположенная литовская граница долгое время оставалась угрозой для мирной жизни. После 1466 года гохмейстеры, позднее и герцоги, способствовали развитию торговли в Кёнигсберге, однако Данциг смог сохранить свою ведущую роль вплоть до ⅩⅧ века.

Крупнейшей кёнигсбергской «фирмой» был Торговый двор Ордена. Его оборот превышал оборот всех купцов, вместе взятых. Свои сделки он совершал от Нидерландов до Новгорода, Пскова и Лемберга. Основой для торговой деятельности Ордена служила продажа как произведённых в стране товаров, получаемых им благодаря своим особым правам, так и сельскохозяйственных продуктов, поставляемых ему оброчными крестьянами, а также покупка на вырученные деньги всех необходимых вещей для содержания своих крепостей и их жителей. А так как с растущим благосостоянием и увеличением административного персонала росли как поступления, так и расходы, торговля приобретала всё больший размах. И вскоре Орден наряду с торговлей собственными продуктами стал торговать всевозможными товарами, что приносило ему большой доход. Крупнейшим торговцем в Пруссии был её правитель, а Кёнигсберг наряду с Мариенбургом-Данцигом — важнейшим местом для такой торговли.

Наибольшую прибыль приносил янтарь. Управляющий орденским Торговым двором покупал его у маршала Ордена, или же на сумму покупной цены рассчитывался поставками кёнигсбергскому Конвенту. Маршалу подчинялась и крепость Лохштедт, резиденция фогта{26}, в ведении которого находилось всё янтарное производство. Часть янтаря поставлялась сухопутным путём в Лемберг, где его покупали немецкие и армянские купцы и сбывали затем на Востоке. Большая же часть вывозилась по морю в Любек и Брюгге и продавалась в обоих городах цехам по изготовлению чёток. Управляющий двором был единственным во всём мире торговцем янтарём и мог таким образом запрашивать высокие цены, а оба цеха были единственными изготовителями янтарных чёток и могли поэтому не бояться высоких цен. В благоприятные годы из Кёнигсберга в Брюгге поставлялось в среднем тридцать бочек янтаря. Управляющий Торговым двором выручал примерно в два с половиной раза больше того, что он платил маршалу Ордена. Западные товары он закупал главным образом в Брюгге: льняное полотно и сукно из Мехелена и Ипра, южные плоды, пряности, вина и рис. Он закупал также железо в Швеции и рыбу в Бергене. Попытка Ордена вести прямую торговлю с Венецией не удалась. Товары с Востока и из Италии (бумага из Ломбардии) начинали свой путь в Пруссию через Брюгге. Благодаря этой торговле Орден был теснейшим образом связан с Ганзой. Его торговые представители и служащие были приравнены в правах к ганзейским купцам и имели такие же привилегии.

О торговых сделках кёнигсбергских купцов мы знаем далеко не так много, как о торговле управляющего двором. Сохранились лишь его журналы торговых операций и отчёты за несколько лет, но ни одного журнала торговых операций кёнигсбергских купцов. Первый журнал, которым мы распологаем — это журнал торговых операций купца Маттиса Шпильмана за 1568 — 1570 годы, т.е. времени после заката Ордена. У Шпильмана были агенты в Ревеле, Вильно и Амстердаме; торговлю вел он от Стокгольма, Нарвы, Москвы и Вильна до Антверпена. Он вывозил пшеницу, рожь, золу (для производства мыла), смолу, коноплю, воск, кожу, бараний и говяжий жир, лосиные и волчьи шкуры. В его списке ввозимых товаров значились вино, пряности, южные плоды, миндаль, москатель{27}, фламандское стекло, шёлк и лютни.

Массовыми грузами были зерно и лес. Зерно торговец был обязан лично покупать на рынке, предварительная закупка у ворот или в сельской местности была запрещена. Перед вывозом приведённый к присяге работник должен был взвесить и проверить зерно. Вывоз дров был запрещён. Торговля велась особыми сортами дерева, досками, корабельной обшивкой, древесиной для изготовления бочек (клёпкой), тарным материалом и брусом. Типичным прусским товаром являлся тисс, из которого изготовлялись луки знаменитых английских лучников. Лес перед вывозом проверяли на длину и вес приведённые к присяге бракёры и отмечали бракёрским знаком его стоимостные характеристики. Важное место занимал и вывоз поташа. Его хранили на городском зольном складе, проверялся он бракёрами поташа. Кнайпхофу принадлежало исключительное право его контроля во всех землях Ордена. Это занятие являлось важной статьёй доходов, так как торговцы были обязаны платить за знак качества — он имел форму медвежьей лапы и выжигался на бочках — немалый налог.

В Литву вывозились соль, сукно, сельдь и пресноводная рыба, пользовавшаяся спросом во время постов. Прусские города обладали «виттой»{28} в датской провинции Шонен, бывшей в то время центром лова сельди. Это было обнесённое забором место с приспособлениями для выгрузки, очистки и соления сельди, с сарайчиками, складскими помещениями, мастерскими и церковью. Надсмотр осуществлялся управляющим с полномочиями судьи. На эту должность шесть прусских ганзейских городов попеременно запрашивали одного из членов муниципалитета на несколько лет. В 1389 году этот важный пост занимал Арнд фон Герфорден, в 1402 — 1404 годах Конрад Маршайде, в 1417 — 1422 годах Раймер Бюлант. Все трое были членами альтштадтского муниципалитета, являлись также бургомистрами и представляли свой город в сословном собрании. Гохмейстер назначил Герфордена также адмиралом кораблей, сопровождавших в 1398 году прусский флот с мирной миссией во Фландрию.

Из всех трёх городов Кёнигсберга лишь Альтштадт являлся членом Ганзы, позднее ими стали также Кнайпхоф и Лёбенихт. Самым могущественным прусским ганзейским городом был Данциг. После потери Орденом этого города, Западной Пруссии и Эрмландии в результате Второго Торнского мира Кёнигсберг оставался единственным прусским ганзейским городом; тем самым его соперничество с Данцигом вышло за чисто экономические рамки. В Кёнигсберге отныне находилась резиденция гохмейстера, он являлся столицей государства. Это способствовало развитию торговли, так как гохмейстер, разумеется, отдавал предпочтение городу, в котором находилась его резиденция; в особенности это касалось торговли с Литвой. Здесь Кёнигсберг мог использовать своё расположение, так как находился примерно в середине внутреннего водного пути, ведшего из Данцига в Кауэн через Фришгаф, Прегель, Дайме, Куршский залив и реку Мемель. Вопрос о том, обязаны ли данцигцы при транзите своих товаров в Литву или обратно перегружать или продавать эти товары в Кёнигсберге, всегда вызывал споры, но отныне гохмейстер в этом споре стоял на стороне Кёнигсберга. С другой стороны, ситуация после 1466 года означала большую зависимость от земельных правителей. Хотя Кёнигсберг и оставался членом Ганзы, однако постепенно стал действовать согласно воле гохмейстера, а не руководствоваться постановлениями ганзейских собраний. Характерным примером служит так называемый сессионный спор, где разгорелись словопрения о местах городских депутатов на ганзейских собраниях, но особенно вокруг вопроса, кто занимает более высокое положение — Кёнигсберг или Данциг. К таким вопросам относились в ту пору очень щепетильно. Дошло до того, что гохмейстер запрещал городу участвовать в ганзейских собраниях, а если и разрешал, то наказывал муниципальным представителям, чтобы они объясняли на месте, что они якобы в первую очередь подчиняются гохмейстеру и не могут предпринимать ничего такого, что могло бы быть направлено против него. Сессионный спор был разрешён после почти столетнего продолжения в 1540 году таким образом, что Данциг и Кёнигсберг ежедневно должны были меняться местами. В последний раз Кёнигсберг направил своих представителей на ганзейское собрание в 1579 году. Город никогда официально не выходил из Ганзы. Его членство постепенно прекратилось.

Нам известно, что кёнигсбергские купцы торговали на суше и на море. Остаётся спросить, появлялись ли в средние века купцы из других мест в Кёнигсберге? Указом 1394 года им было разрешено пребывание в городе лишь в летние месяцы, с начала и до конца навигации. Чужие, называемые ещё гостями, не должны были оседать в городе. Торговля гостей между собой была запрещена, на торговлю чужих с горожанами налагались всякого рода ограничения. Запрещены были мелкая торговля и складирование на зиму не распроданных летом товаров. Весь порядок торговли был организован таким образом, чтобы дать кёнигсбергским купцам как можно больше заработать на посредничестве между импортёром и потребителем.

В ⅩⅥ и ⅩⅦ веках в кёнигсбергской торговле господствовали голландцы и англичане. Однако голландский торговый актив уходит своими корнями ещё во времена Ордена. В 1522 году голландские корабли доставляли зерно из Кёнигсберга в Данию. В то же самое время в мелкой торговле, в особенности на ярмарках, заметной стала конкуренция шотландцев. Ещё раньше голландцев и англичан появились в Кёнигсберге купцы из Нюрнберга. В ⅩⅤ веке они вели оживлённую торговлю с Пруссией, эта торговля поощрялась гохмейстером, но наталкивалась на противодействие со стороны городов. На городских собраниях того времени часто обсуждался вопрос, давать ли нюрнбержцам право на посещение городских торговых заведений и рынков, на ввоз москатели и пряностей и на обретение гражданских прав. Хорошими временами для нюрнбергского экспорта в Пруссию были десятилетия, в которые франконец Альбрехт Бранденбург-Ансбахский был в Пруссии гохмейстером и затем герцогом.

Права складирования, по которому все идущие через город товары на некоторое время должны были выставляться на продажу, в Кёнигсберге никогда не существовало, несмотря на то, что город его часто домогался.

Важнейшей отраслью, в которой были заняты горожане, после торговли было пивоварение. В грамотах нет упоминания о праве пивоварения, и мы не знаем, когда и скольким домам такое право было пожаловано. В кёнигсбергском «Постановлении о пользовании колодцами» от 1400 года в Альтштадте отдельно фигурировали пивоварни, торговые заведения, ларьки и доходные дома. Право пивоварения было привязано к определённому земельному участку и только вместе с ним могло быть продано или оставлено в наследство, причём род занятий владельца не играл при этом никакой роли. Пиво, в процессе варения которого дрожжи оседали на дно чана, не считалось товаром вкусовой промышленности, а относилось к продуктам питания. Каждый, имевший на это лицензию, варил пиво дома. Кто не мог или не желал варить его сам, мог скооперироваться с другим горожанином, и последний мог варить пиво и для первого. Он мог также поручить это дело пивовару, изготовлявшему пиво специально для торговых судов, который за вознаграждение делал эту работу вместе со своими людьми. Состояние чанов, качество и цена пива контролировались членами муниципалитета. Каждый, кто на это имел лицензию, мог раз в две недели варить пиво для себя и на продажу. Клиентами их были горожане, у которых не было права на изготовление пива, городские и сельские пивные, юнкерхофы и гемайнгартены. Ввоз чужого пива разрешался лишь для собственного потребления. В отличие от других городов, пиво, изготавливаемое в замке, видимо, не конкурировало с пивом горожан. Жалобы горожан на продажу пива из замка отсутствуют. В то время было принято присваивать пиву всевозможные шутливые названия. Кёнигсбергское пиво называлось «Кислая (недовольная) служанка». Данные о числе домов с лицензией на производство пива имеются лишь из более поздних времён. В 1700 году в Кёнигсберге работало 250 пивоварен: 120 в Альтштадте, 85 в Лёбенихте, 45 в Кнайпхофе. В процентном отношении наибольшее количество приходилось на маленький Лёбенихт.

Каждый из трёх городов имел свой рынок. В базарные дни крестьяне со всей округи торговали своей продукцией, а ремесленники своими товарами. Торговля вне рынков была запрещена, в особенности так называемые предварительные закупки у ворот. Ни один горожанин и ни один торговец не имел права перехватывать там крестьянина, запрещено было даже сопровождать повозку или сани до рыночной площади или класть на них руки. Базарный день начинался утренней мессой и заканчивался звоном к вечерней молитве. Начинать торговать можно было лишь после того, как вывешивался флаг — символ базарного дня. Каждому разрешались закупки лишь для собственных нужд. Если кто-либо хотел перепродать товар, то обязан был ждать до того момента, пока флаг будет спущен. Рыночные рассыльные следили за порядком в людской сутолоке; члены муниципалитета и мастера-ремесленники контролировали качество и цены предложенных на продажу товаров.

Особенно важно это было делать на Рыбном рынке. Он проводился ежедневно на вымощенной набережной Фишбрюке у Прегеля, причём для всех трёх городов вместе. Лиц, занимавшихся перепродажей, сюда допускали уже после литургии в девять часов утра. Рыба должна была быть свежей. Живая рыба продавалась из корыт и чанов для лосося у пристани. Владельцами этих корыт были только члены цеха рыбаков. Напротив Рыбного рынка, на кнайпхофской стороне располагался Зелёный рынок; отсюда пошло и название улицы Кольмаркт (капустный рынок). Свежие овощи доставлялись в город из так называемой Прусской Литвы в лодках и продавались у пристани. Поэтому её впоследствии и стали называть Литовской пристанью.

Жители пригородов должны были совершать свои покупки на городском рынке или же у уличных торговцев, скупавших оставшийся после закрытия рынков товар. Ежедневные рынки в слободках стали проводиться лишь позже. Места, на которых они стали проводиться, во времена Ордена служили в качестве скотных рынков. Из гигиенических соображений и из-за того, что они требовали много места, они располагались всегда вне городской черты; в Кёнигсберге конная ярмарка находилась у Штайндамма, воловий рынок в Ломзе, ещё один скотный рынок и ещё одна конная ярмарка на тракте, ведущем из Натангена — эта площадь до последнего времени так и называлась Фимаркт (скотный рынок), — рынок по продаже поросят находился в Закхайме. За воротами Кройцтор на тракте, ведшем в Курляндию, находился рынок Россгертер Маркт.

За городом проводилась и ежегодная ярмарка. В грамотах нет упоминания о ярмарке, не сохранилась и грамота о вручении городу такой привилегии. Впервые о ярмарке упоминается в указе 1394 года. Согласно этому указу гохмейстер и маршал приказали проводить после Троицы в течение трёх недель ярмарку для всех трёх городов одновременно. Проводилась она у альтштадтских ворот Ластадиентор, где около 1910 года был выстроен единственный крытый рынок Кёнигсберга. Позже на прилегающих к городу Госпитальных лугах проводилась ярмарка на Иванов день; эта площадь называлась до 1945 года Ярмарктплатц (Ярмарочная площадь). Ярмарка длилась четыре недели, с 1851 года лишь одну неделю. Иногда упоминаются более маленькие ярмарки, проводимые на Сретение и в день св. Мартина, однако они, видимо, были такими же незначительными, как и Рождественская. Последняя впервые упоминается в ремесленном реестре на 1690 год. Это была даже и не ярмарка, а на альтштадтском рынке продавали лишь небольшое количество игрушек к Рождеству.

Ярмарки играли трудно переоценимую роль в хозяйственной жизни. Торговцы и крестьяне издалека приезжали в город, и не было, вероятно, ни одного кёнигсбержца, не побывавшего на ярмарке. Ведь она являлась лучшей и, наверное, единственной возможностью запастись на весь год предметами для домашнего хозяйства и личного пользования, для скота и земельного надела. Торговать здесь позволялось и торговцам из других мест, и гостям, на что обычно налагался запрет. Однако местные торговцы и ремесленники ревностно следили за приезжими и всегда были готовы указать на плохое качество их товаров или на другие их недостатки. Придирки, граничащие с издевательствами, например, кёнигсбержцев по отношению к посещавшим ярмарку золотых дел мастерам из Данцига, не были редкостью, и трудно сказать, была ли забота о качестве товаров побудительной причиной для конфискаций или зависть конкурента. Некоторой преградой таким действиям служил тот факт, что кёнигсбергским торговцам и ремесленникам на чужих ярмарках грозило такое же к себе отношение. Таким образом, было достигнуто соглашение о том, что данцигцы на кёнигсбергской ярмарке должны обладать теми же правами, что и кёнигсбержцы на данцигской ярмарке в день св. Доминика.

Ярмарка служила не только хозяйственному развитию, но была и местом встреч и развлечений горожан. Она была частью народного увеселения. Ярмарки притягивали всякого рода странствующий люд, фокусников, балаганных певцов и шутов, шарлатанов, комедиантов и балаганщиков.

По богатству и изобилию молодой город Кёнигсберг не мог, конечно же, сравниться со старыми имперскими городами. Однако он производил продукцию, выходившую за рамки повседневного спроса, и мог, видимо, таким образом удовлетворить запросы таких привередливых гостей, какими были приезжавшие в город крестоносцы. Нам известно об этом из трёх сохранившихся бухгалтерских книг: одна, за 1344 год, принадлежала графу Вильгельму Голландскому, вторая, 1386/87 годов, графу Оостервантскому и третья, самая известная, 1390/91 и 1393 годов, — графу Генриху Дербийскому, будущему королю Англии Генриху Ⅳ. Эти господа, пребывавшие вместе с огромной свитой неделями в Кёнигсберге, были важными клиентами торговцев и ремесленников, а последние были в состоянии удовлетворить их пожелания. Купцы ссуживали рыцарям значительные суммы капитала, занимались в качестве судовладельцев перевозкой людей и снаряжения в Мемель, поставляли рыцарям тонкие сукна и меха, столовое серебро и огромное количество товаров для кухни и погреба.

Внутренняя жизнь

Соседство трёх городов на ограниченной территории ещё долго накладывало свой отпечаток на внутреннее развитие Кёнигсберга в средние века и много позже. Источники повествуют больше о спорах и разногласиях, чем о согласии. Лёбенихт был слишком мал и беден для проведения собственной политики, Кнайпхоф же всё более развивался в качестве города торговли и купечества, не желая оставаться постоянно в тени могущественного Альтштадта, и перекрывал ему путь на юг. Из трёх альтштадтских мостов через Прегель два вели в Кнайпхоф, а третий на лесные склады. Альтштадту было очень важно получить торговый выход на юг, минуя Кнайпхоф. Дамба через территорию лесных складов и через Ломзе в сторону натангенского рукава Прегеля и мост через него открыл бы альтштадтцам такую дорогу. По понятным причинам кнайпхофцы противились этому плану. Почти сто лет длился спор по поводу шестого моста через Прегель. В него были втянуты несколько гохмейстеров, орденских капитулов и ландтагов и даже судебные заседатели Магдебурга и Лейпцига, пока герцог Альбрехт своею властью правителя земли не разрешил этот спор в 1535 году. Дамба и мост были построены. Мост — его нарекли Хоэ Брюке, Высокий мост — был единственным за пределами города. Защищать этот мост, на ночь разводить, а днём сводить его, проводить регистрацию приезжих и не пропускать через него подозрительные лица входило в обязанности трактирщика, владельца построенного в 1559 году на северном берегу Прегеля трактира.

Когда кнайпхофцы в конце концов увидели, что не смогут помешать строительству моста, они захотели, со своей стороны, обеспечить себе выход к новому торговому пути и построили мост между Кнайпхофом и Ломзе. Это был мост Хонигбрюке, Медовый мост, седьмой через Прегель в Кёнигсберге.

Важнейшими задачами каждого городского муниципалитета и по сегодняшний день являются водоснабжение, противопожарная защита и уборка улиц. Прегель и впадающие в него самландские ручьи, запруженные и регулируемые орденскими строителями, давали воду, необходимую для эксплуатации мельниц, бань, для дубления кож, производства пива и приготовления пищи. Кроме того, имелись домашние и уличные колодцы. В «Положении о колодцах» 1400 года они подразделялись на питающиеся грунтовыми водами, прегельские, расположенные неподалеку от реки, уровень воды которых колебался в зависимости от её уровня в Прегеле, и трубные колодцы, питаемые из лежавшего выше Шлосстайха при помощи труб, изготовленных из продолблённых брёвен. Некоторые колодцы Альтштадта имели свои названия: Пфайфенборн, Фламингесборн, Винкельборн, Копперборн и Россборн. Постоянно текла вода лишь из колодца Пфайфенборн на альтштадтском рынке. Все другие были колодцами, воду из которых нужно было черпать с помощью ворота или журавля. Альтштадт располагал шестнадцатью колодцами общего пользования. К каждому были прикреплены определённые улицы и дома, жители которых должны были заботиться об их содержании. Кроме того, имелись колодцы и во многих домах.

В каждом средневековом городе возникала угроза пожаров, это касалось и Кёнигсберга. Дома с выходящими на улицу фронтонами стояли очень близко друг к другу. Сначала их строили из дерева или фахверковым спосрбом, они были покрыты соломой или камышом. Очаги в них были открытыми и отгораживались низкой кирпичной кладкой; лишь многим позже кладка возводилась до самого верха и образовывала заканчивающийся дымоходом камин. Дымоходы были клеенными и состояли из обмазанных глиной досок. Постепенно их стали выкладывать из кирпича, соломенные крыши стали заменять черепичными, возводить брандмауэры до высоты водосточных желобов. По поводу всего этого принимались постановления, однако не везде они выполнялись. Ещё в 1544 году даже в солодовых пивоварнях, особенно подверженных опасности возникновения пожара, не все дымоходы были выложены из кирпича.

Власти постоянно призывали к осторожному обращению с огнём и светом. Легковоспламеняемые материалы должны были храниться за пределами города. Бани, монетные дворы и подобные заведения, в которых использовался сильный огонь, выносились к Прегелю. С другой стороны, ещё в ⅩⅧ веке смолу варили на открытом огне прямо на улице, так как для смоления гонтовых крыш её необходимо было доставлять туда в горячем состоянии.

Каждый гражданин обязан был держать перед входной дверью бочки с водой и иметь наготове два кожаных ведра для тушения пожара. На двоих предписывалось иметь и содержать в порядке одну пожарную лестницу. В случае возникновения пожара житель подвергшегося опасности дома должен был предупредить о пожаре соседей. Городской пожарный колокол извещал об опасности и поднимал людей. Помощь при пожарах была само собой разумеющейся обязанностью. Члены муниципалитета также появлялись на месте пожара и руководили его тушением, а в необходимых случаях и сносом соседних домов. Указом 1394 года была создана пожарная служба, кочегарам пивоварен и бань и банщикам, имеющим опыт в обращении с огнём, вменялось в обязанность в случае пожара в пределах города, включая и слободы, помогать своими орудиями тушения, за что они получали жалованье от казны. Возможно, в средневековом Кёнигсберге бушевало больше пожаров, чем нам известно. Мы знаем о большом пожаре, жертвой которого в 1513 году стали Ближний Пригород, альтштадтские склады лесоматериалов и Закхайм. В 1539 году Закхайм снова сгорел дотла вследствие пожара, возникшего в литовской бане, и огненная стихия перекинулась на районы Ангер и Россгертер Маркт и даже через пруд Шлосстайх на Трагхайм.

Главные улицы Кёнигсберга были посередине вымощены. Эта вымощенная полоса называлась «срединный камень» (Mittelstein) или «каменный мост» (Steinbriicke); в студенческой песенке она известна под названием «широкий камень» (Breiter Stein). О вымощенных улицах впервые упоминается в 1339 году. Второстепенные улицы не выкладывались булыжником. Уличного освещения ещё не было. Каждый, кто выходил на улицу в тёмное время, держал в руках смоляной факел или же заставлял нести его других. Лишь в 1704 году факелы были запрещены и велено было пользоваться ручными фонарями. Улицы должны были оставаться свободными для транспорта. Поэтому запрещено было устанавливать перед входными дверями корыта для свиней, складировать дрова или заужать улицы пристройками. Запрещено было также загаживать улицы отходами или навозом. Мусор мог оставаться лежать на улице максимально в течение трёх дней, затем его необходимо было вывезти. Горожанам вменялось в обязанность содержать улицу перед своим домом в чистоте. Городская служба по уборке улиц была организована лишь много позже. Коров и свиней нельзя было пускать без присмотра на улицы и рынки. Каждый гражданин мог держать только одну собаку, запирать её на ночь в подвале было запрещено. Это делалось для того, чтобы воющие собаки не нарушали ночного покоя граждан.

Политическая история

Политическая история Кёнигсберга в первоначальный период была составной частью истории Ордена, основавшего этот город. Крепость являлась главным хранилищем оружия, сборным пунктом крестоносцев, выступавших против литовцев. Те были сильным врагом. Они, правда, никогда не подступали близко к городским укреплениям, однако в 1370 году им это почти удалось. При Рудау в Самландии войско литовцев под командованием князей Ольгерда и Кейстута было разбито крестоносцами во главе с маршалом Хеннингом Шиндекопфом, павшим в этой битве. В ней участвовало и кёнигсбергское ополчение. На этом факте базируется единственная в истории Кёнигсберга легенда. Согласно этой легенде кнайпхофский ученик башмачника Ханс Саганский, несмотря на ранение в ногу, якобы подхватил падающее знамя Ордена и спас тем самым почти проигранное сражение, добившись победы. Ханса Саганского почитали все кёнигсбержцы и, кроме того, во всех гильдиях башмачников Германской империи. Историческим ядром этой легенды является, вероятно, участие на стороне Ордена силезского герцога Бальтазара Саганского в борьбе Ордена против Кнайпхофа.

Другим важным моментом, в контекст которого вписана средневековая история Кёнигсберга, является Ганза, и большим благом для города было то обстоятельство, что Орден пошёл на тесное сближение с ней. Кёнигсберг по мере сил и возможностей поддерживал совместные операции Ордена и Ганзы и выставил в 1396 году своих солдат в войне против витальянцев{29}, а в 1398 году против Готланда. Член альтштадтского муниципалитета Керстен Хунтшиндер был в 1400 и 1404 годах одним из четырёх командующих орденским флотом, который был отправлен к Готланду.

Внутриполитическое развтите Кёнигсберга в течение почти 200 лет проходило прямолинейно, без революционных потрясений. Трения между муниципалитетом и горожанами, как и между мастерами и подмастерьями, существовали. Однако открытых волнений город избежал.

Более существенным моментом является участие горожан в сословном движении внутри орденского государства. Чем больше времени проходило после начала заселения, чем глубже потомки первопоселенцев пускали свои корни в стране, тем сильнее проявлялось у них особое сознание, которое в конце концов у всех — и у потомков немецких иммигрантов, и у потомков местных пруссов — породило новое чувство принадлежности к прусскому роду и привело их к антагонизму по отношению к Ордену, постоянно пополнявшемуся из немецких рыцарских родов. Это чувство побуждало их к политическим действиям; требование соучастия в управлении страной было выражением этого чувства. В городах эти устремления были слабее, чем у поместного дворянства, а в Кёнигсберге, в свою очередь, слабее, чем в городах на Висле.

Когда в 1440 году на заседаниях в Эльбинге и Мариенвердере был основан «Прусский союз», в нём были представлены и муниципалитеты Альтштадта и Кнайпхофа. Гохмейстер Конрад фон Эрлихсхаузен, бывший в то время маршалом в Кёнигсберге, многое предпринял, чтобы сблизиться с кёнигсбержцами: он пересмотрел грамоты в их пользу и дал больше прав в области рыболовства и пользования лесом. Однако, несмотря на это, нервозность возрастала. Одна сторона не доверяла другой. Оппозицию Ордену возглавлял бургомистр Альтштадта Андреас Брунау, родом из Померании, которому тогда было около 50 лет. Он хотел достичь для Кёнигсберга того же, чего добивались данцигские патриции для своего города — вольное государство наподобие вольных немецких имперских городов. За ним стояли муниципалитет и купечество, и он пытался перехитрить ремесленников. Но те остались на стороне Ордена, так как в его лице они до сих пор имели защиту от муниципальных чиновников и так как они и далее хотели сохранить свой статус. Предпринять же против демагогического красноречия Брунау и организованного могущества городских богатеев представители ремёсел вначале ничего не смогли. Брунау был одним из делегатов, посланных «Прусским союзом» к императору в Вену. Путём подкупа императорских советников делегация добилась выгодных Союзу грамот. После её возвращения муниципалитет зачитал содержание грамот, однако отказал маршалу в копиях этих грамот, так что тот, со своей стороны, не смог проинформировать горожан об их содержании. В малом Совете, сформированном Союзом и заседавшем в Торне, этом форпосте сословного движения, Кёнигсберг был представлен двумя делегатами, являвшимися, по всей видимости, друзьями и сторонниками Брунау.

В конце 1453 года было вынесено решение: император объявил «Прусский союз» незаконным. Однако члены Союза не признали этого решения и стали готовиться к борьбе. Когда 4 февраля 1454 года в Торне Союз отказал гохмейстеру в послушании, маршала в Кёнигсберге как раз не было. К Ордену же Кёнигсберг вражды не питал. Когда бургомистры призвали горожан к борьбе, те попросили об отсрочке и послали делегацию к комтуру с заверением, что вооружаться не станут, а будут соблюдать спокойствие. В результате изменившихся в последующие дни мнений, рыцари 14 февраля, через три дня после Данцига и два дня после Эльбинга, сдали крепость горожанам безо всякого сопротивления, так как пали духом и не были готовы к борьбе. Прошли те времена, когда рыцарь рисковал жизнью ради исполнения своей клятвы на верность Ордену. Гарнизону было позволено беспрепятственно отступить в Лохштедт. И то, что горожане передали рыцарям найденные в крепости 200 марок в качестве денег на пропитание в дороге, было, видимо, платой за бесславную сдачу крепости.

Как в Торне, Данциге и Эльбинге, так и в Кёнигсберге горожане принялись вскоре за снос крепости. Они разрушили южную каменную стену и, вероятно, также часть Конвентхауза. После того, как области Балга, Бранденбург и Самландия перестали повиноваться гохмейстеру и Самландский епископ также передал свою крепость Фишхаузен горожанам, Орден потерял свою власть над всей северной частью Восточной Пруссии. Поэтому муниципалитет смог отказаться от наёмников, которых союзное руководство хотело послать в Кёнигсберг. Цель восстания — прусское сословное государство — была, казалось, достигнута.

В качестве нового верховного правителя сословия пожелали иметь короля Польши. В дипломатическую миссию, отправившуюся под руководством Ханса фон Байзена в Краков к королю Казимиру, входили и два члена кёнигсбергского муниципалитета. Король предложение принял, объявил Ордену войну и, подписав 6 марта «Инкорпоративный акт»{30}, присоединил тем самым Пруссию к землям своей короны. В Торн и Эльбинг он на своё чествование явился лично, а в Кёнигсберг послал своего канцлера Иоганна фон Конецполе, который принял там присягу горожан. Среди подписавших изданную по этому поводу грамоту были и три кёнигсбергских бургомистра — Андреас Брунау из Альтштадта, Юрген Лангербайн из Кнайпхофа, земляк и друг Брунау, и Германн Штульмахер из Лёбенихта. Это был день особой гордости в жизни Брунау, день триумфа над ненавистным врагом.

Однако прежде, чем горожане успели разрушить орденскую крепость, прежде, чем король смог дать желанные привилегии, наступил перелом, предопределивший всю дальнейшую историю Кёнигсберга. Кёнигсберг стал не городом-республикой, а резиденцией и столицей государства. Политикой города стала политика её муниципалитетов, т.е. верхних слоёв горожан, представлявших в первую очередь интересы купцов. Эта политика не учла дружеского расположения ремесленников к Ордену.

24 марта 1455 года вспыхнуло восстание сторонников Ордена против его врагов, восстание цехов против муниципалитетов. Оно не было следствием планов какого-либо политического вождя, а явилось стихийным выражением недовольства цехов, позиции которых были сильны в особенности в Альтштадте. Маленький Лёбенихт, как всегда, встал на сторону Альтштадта. В Кнайпхофе ремесленники также симпатизировали Ордену, но были слишком слабы. Город на острове стал прибежищем для врагов Ордена. Брунау и другие члены муниципалитета смогли здесь надежно укрыться прежде, чем восставшие разрушили мосты. Кнайпхофскому бургомистру Лангербайну с помощью своего дипломатического дара почти удалось снова привлечь отступников в Союз, однако 30 марта новое восстание положило конец этим переговорам. Когда комтур Генрих Ройс фон Плауэн появился у ворот Кёнигсберга с орденским войском, то Брунау сдался. Он отправился в Эльбинг, затем в Данциг, и умер, видимо, вскоре после 1457 года.

В Кёнигсберге началась осада Кнайпхофа. Это сражение было единственным на территории города за всю его 700-летнюю историю вплоть до принёсшего столько бед 1945 года. Альтштадтцам пришли на помощь верхом на лошадях 300 самландских свободных граждан, потомков свободных прусских крестьян, не желавших, подобно ремесленникам, зависимости от кёнигсбергских купцов. Организатором и душою борьбы был Генрих Ройс фон Плауэн, комтур Эльбинга, временно занимавший должность маршала и действовавший от имени осаждённого в Мариенбурге гохмейстера. 17 апреля, после того, как Плауэн подтвердил грамотой привилегии альтштадтцев, те присягнули ему на верность. Муниципальную конституцию оставили нетронутой, однако теперь, в 1458 году, сторонники Ордена стали входить в муниципалитет, в том числе и Юрген (Георг) Штайнхаупт, служивший до 1456 года у Плауэна писарем и лишь в 1457 году ставший гражданином Кёнигсберга. Тем самым Плауэн ввёл в муниципалитет человека, которому мог доверять.

Кнайпхофцы продолжали обороняться. Они располагали значительными силами, были защищены водой и каменными стенами и могли держаться до тех пор, пока водный путь к городам Союза оставался свободным. Этим путём Данциг, столица «Прусского союза», отправил 400 человек в Кнайпхоф, так что Лангербайн имел в своём распоряжении уже около 1000 человек. На стороне осаждающих воевали граждане Альтштадта и Лёбенихта, самландские свободные граждане и войска Ордена из числа наёмников под началом силезских и саксонских дворян. Самыми знатными из них были герцог Бальтазар Саганский, высокопочтенные господа Ханс и Адольф фон Гляйхен, Иоганн фон Вартенберг и Бото фон Ойленбург. Из Ливонии в июне прибыло 500 орденских наёмников, в то время как у кнайпхофцев подкрепления уже не было.

Войска Плауэна несколько раз предпринимали штурм Кнайпхофа, пытаясь с кораблей высадиться на разводные мосты и оттуда взобраться на каменные стены, однако эти атаки терпели поражение благодаря решительному отпору осаждённых. Затем осаждающие перегородили Прегель ниже Кнайпхофа с помощью мостов, как это сделали почти 200 лет назад восставшие самландцы. Когда данцигцы в мае хотели подойти на 15 кораблях к Кнайпхофу, то увидели, что река перекрыта. Первый мост им удалось захватить, попытка овладеть вторым потерпела, однако, неудачу. Потеряв несколько кораблей, им пришлось повернуть вспять. Тем самым судьба Кнайпхофа была решена. Когда у горожан кончились съестные припасы, город после 14 недель храброго противодействия капитулировал 14 июля.

Плауэн был достаточно разумен, чтобы пойти кнайпхофцам далеко навстречу. Город со всеми правами и привилегиями снова был взят под власть Ордена. Старый муниципалитет остался у руководства, не нужно было выплачивать репараций. Кнайпхофцам было дано право ремонта своих пострадавших от войны городских стен, однако им не нужно было отстраивать разрушенные объекты Ордена и ими же сожженный госпиталь св. Георга. Кто не хотел оставаться под началом Ордена, мог взять с собой всё имущество и эмигрировать. Альтштадтцам, бежавшим в Кнайпхоф, было позволено вернуться домой и получить назад свою собственность. Торговля между тремя городами вновь оживилась. Кнайпхофцы и теперь не симпатизировали Ордену, но более всего их задело за живое то, что из Польши не поступило никакой помощи. Данцигскому муниципалитету они писали: «Мы не могли подумать, что господин король мог нас так бесславно оставить».

Воюющие на стороне Ордена командиры наёмников были уже не просто нанятыми для ведения войны людьми. Они выступали в качестве своеобразной третьей силы со своими политическими требованиями. Это в особенности относится к герцогу Саганскому. В акте о капитуляции от 14 июля его имя стоит перед именем Плауэна, а это значит, что кнайпхофцы сдали свой город скорее ему, чем Ордену, и 29 июля они добились того, чтобы ещё и герцог подтвердил то, что было обещано Плауэном. Очевидно, они не доверяли Плауэну, хотя тот и заверял, что он действует по поручению гохмейстера и является его доверенным лицом. После войны герцог, которому Орден глубоко задолжал, попытался заполучить земли вокруг Кёнигсберга в качестве своего рода ленного герцогства. Лишь настоятельные заверения Плауэна, что он от имени гохмейстера объявил Альтштадту и Кнайпхофу о том, что эти земли он никогда не заложит и не продаст, помешали созданию Кёнигсбергского герцогства под формальным началом Ордена.

Война между тем продолжалась. Кнайпхофцы оставались с Данцигом в тайном сговоре против Ордена и должны были поэтому примириться с тем, что Плауэн изгнал из города весь состав муниципалитета и вдобавок ещё одиннадцать граждан. Лангербайн уехал в свой родной город Штральзунд и умер там ещё до 1459 года. Позже многим членам муниципалитета позволено было вернуться в город, остальные были заменены сторонниками Ордена. Конституцию Кнайпхофа не отменили, оставили также и привилегии. Война тянулась ещё более десятка лет, до истощения сил обеих сторон. Решение, вынесенное в 1455 году, оставалось в силе.

Тем временем Кёнигсберг стал резиденцией. В мае 1457 года несчастный гохмейстер Людвиг фон Эрлихсхаузен вынужден был оставить Мариенбург, и 8 июня при позорных обстоятельствах тайными тропами прибыл в Кёнигсберг. С тех пор и до конца правления Ордена Кёнигсберг являлся резиденцией и столицей страны. Такое развитие в долгосрочном плане принесло городу преимущества, однако на первом этапе оно затормозило развитие самоуправления в Кёнигсберге. То, что Данциг, Торн и Эльбинг сделали сразу же после падения власти Ордена, — каждый из них объединил свои различные города в один единый, — в Кёнигсберге сделано не было. Соседство крепостного района и трёх городов с их слободами продолжалось до 1724 года.

И в финансовом отношении положение города не улучшилось, хотя гохмейстер и сдержал своё слово не отдавать его под залог, и монетный двор впервые после 1309 года опять стал чеканить шиллинги. Но это были плохие деньги, а налоги резко поднялись. К тому же граждане несли разные повинности, диктовавшиеся войной. Свободно они вздохнули только тогда, когда в 1464 году наконец-то начались мирные переговоры. Среди представителей сторонников Ордена, которые в июне 1464 года прибыли в Торн, были и бургомистры всех трёх городов Кёнигсберга. Переговоры окончились безрезультатно. В конце апреля следующего года состоялась новая встреча в Коббельгрубе на Фришской косе. Здесь бургомистр Альтштадта Штайнхаупт произнёс свои знаменитые слова: «Ввиду того, что там, где правят иностранцы, дело обстоит плохо, мы опять встали под начало Немецкого ордена, так как он честно нами правил и мы жили с ним в достатке». Он призвал Союзных делегатов не наделять короля Польши слишком большой властью. Они сами и их дети будут сожалеть об этом, хотя они сейчас и заверяют, что всё предусмотрели. Кто может гарантировать, что король сдержит свои обещания? И действительно, 100 лет спустя на заседании сейма в Люблине{31} в 1569 году эти обещания были нарушены. Переговоры, да и последующие встречи на Фришской косе не привели к каким-либо результатам. В последней встрече Штайнхаупт не участвовал — он умер от чумы.

Благодаря посредничеству папского легата 19 октября 1466 года в Торне был заключён долгожданный мир. В качестве представителя оставшейся части орденского государства, гохмейстер обязан был присягнуть на верность польскому королю. Пруссия вышла из состава Священной Римской Империи германской нации.

Кёнигсбергский двор гохмейстера был скромным, так же как и кёнигсбергский замок не мог соперничать по размерам и великолепию с замком в Мариенбурге. Городским купцам и ремесленникам двор приносил меньше выгоды, чем во времена крестоносцев. Положительно сказывалось лишь то обстоятельство, что в Кёнигсберге находились земельное управление и городские службы. Ландтаги приносили горожанам кое-какую выгоду и выводили город на арену скромной политической деятельности. На повестке дня стояли вопросы о «питании» купцов и ремесленников, о «чердачных зайцах», о продаже пива и тому подобное. Поэтому для Кёнигсберга явилось большим событием, когда гохмейстер Альбрехт в 1519 году добился у короля Дании разрешения на беспошлинный проход кёнигсбергских судов с товарами через пролив Зунд{32} в течение трёх лет.

Внешний вид города после 1466 года мало изменился. Южную стену замка в 1482 году восстановили. Гохмейстер поселился в покоях маршала, в северном крыле. Маршал переехал в апартаменты комтура в юго-западном углу крепости.

В Кульме, старейшем городе Пруссии, до сих пор находился Верховный суд. Но после того, как город во время Тринадцатилетней войны{33} отошёл от Ордена, гохмейстер уже в 1455 году все апелляции городов направлял в кёнигсбергский Альтштадт. Другими словами, суд Альтштадта с того времени являлся Верховным судом всей орденской Пруссии. Лишь отсюда назначались судебные заседатели в Магдебург. Первым гохмейстером, которому не понравилось, что городской суд вершит суверенное земельное право, стал гохмейстер Фридрих Саксонский.

С именем этого младшего сына саксонского герцога Альбрехта, которого Орден после смерти Ханса фон Тифена избрал в 1498 году гохмейстером, начался для Пруссии и для Кёнигсберга новый период — переход от орденского государства к княжескому. Он наполнил старые формы новым содержанием. С ним, получившим образование в Лейпциге и Сиене, и с саксонцами, которых он взял с собой в Пруссию в качестве чиновников и советников, в Кёнигсберге поселилась мысль о княжеском правлении, стал развиваться гуманизм. Он называл себя правителем «милостию Божией», создал придворную капеллу с певцами и инструменталистами и ввёл придворные порядки. Орденскую кассу он преобразовал в княжескую Ренткамеру{34}. Когда он, как это было принято в Саксонии, устраивал свадьбы семьям поместного дворянства, впервые женщины могли ступить на территорию орденской крепости, содержавшейся ранее как монастырь.

Когда Фридрих в 1507 году оставил Пруссию и вернулся на родину в Саксонию, то он передал государственное правление четырём регентам: епископу Помесанскому Хиобу фон Добенеку и епископу Самландскому Гюнтеру фон Бюнау, которые, к слову, были саксонцами, а также двум управляющим Ордена: великому комтуру Симону фон Драге и маршалу Вильгельму фон Изенбургу. Это явилось ещё одним шагом на пути к сословному государству. После смерти Фридриха в Саксонии в 1510 году, по требованию регентов 6 июля 1511 года в кёнигсбергском замке новым гохмейстером был избран юный Альбрехт Бранденбург-Ансбахский, который, однако не присутствовал при этом лично. Он лишь за несколько месяцев до этого вступил в Орден. Его отцом был маркграф Фридрих Ансбахский, а матерью — дочь польского короля София. 22 ноября 1512 года он торжественно въехал в Кёнигсберг, но не в качестве гохмейстера, а как государь и правитель страны.

Альбрехт, как и его предшественник, хотел уклониться от присяги на верность польскому королю, бывшему к тому же его дядей. Он даже решился на войну с Польшей, хотя не имел на это ни войск, ни денег. В этой войне принимали участие 200 добровольцев из Кёнигсберга. После первоначального успеха под Браунсбергом военная фортуна вскоре от него отвернулась. На Троицу 1520 года польские войска подошли к Кёнигсбергу, захватили возвышенность Хаберберг, угнав скот и лошадей. Жители Кнайпхофа спешно укрепили Ближний Пригород вдоль рва Цугграбена и сожгли все постройки напротив. Ежедневно в течение недели поляки появлялись на Хаберберге, но на штурм города не решились и в конце концов отступили.

Сословия потребовали, чтобы гохмейстер приступил к мирным переговорам. Их представитель, кнайпхофский бургомистр Мартин Розелер, отважился даже на угрозы, сказав, что подданные скорее найдут себе нового правителя, чем Альбрехт найдёт себе новую страну для правления. Сословная депутация, куда входили Розелер и альтштадтский бургомистр Эрасмус Беккер, отправилась в Торн. Альбрехт тоже поехал туда. Но узнав, что 2500 наёмников, привезённых из Дании на голландских кораблях в Пруссию, прибыли в Кенигсберг, он прекратил переговоры. Война продолжалась. Поляки к Кёнигсбергу больше не подходили. Участие горожан в войне ограничилось лишь помощью в создании небольшого прусского военного флота, которую они оказывали против воли и с промедлением. Корабль под названием «Кнайпхоф», при попытке прорвать польскую блокаду, был захвачен данцигцами и в качестве трофея доставлен в Данциг.

Поскольку в военном отношении ни одна из сторон не могла выиграть эту войну, то по предложению герцогов Георга Егерндорфского и Фридриха фон Лигнитца — первый являлся братом Альбрехта, а второй приходился ему свояком, — в Торне возобновились переговоры, на которых 7 апреля 1521 года было заключено перемирие на четыре года. Год спустя Альбрехт оставил Кёнигсберг и отправился в Германию, чтобы заполучить помощь в войне с Польшей. Поддержки он не добился и через три года вернулся, уже герцогом, обратно.

Эпоха Реформации и герцога Альбрехта

Реформация и основание герцогства

Подъём, явившийся началом новой эпохи, был массовым движением. Это движение складывалось из множества компонентов, в нём взаимодействовали многочисленные силы. Сильнее, чем в других немецких городах, в столичном Кёнигсберге отчётливо проявилось три мощных течения, определивших дальнейшее развитие эпохи: церковное, политическое и социальное.

И в Кёнигсберге старые порядки утратили свою цементирующую роль, а вместе с ними пришли в упадок и дисциплина и религиозность людей, которые должны были представлять этот строй. Одни отвергали и высмеивали старые порядки, другие тем крепче цеплялись за привычные формы, чем сильнее опасались их отмены. В результате скептицизм соседствовал с усердным благочестием: высмеивались Орден и церковь, покупались индульгенции, строились монастыри и капеллы. Нельзя забывать, что капелла св. Христофора и оба мужских монастыря были основаны в Кёнигсберге лишь незадолго до Реформации. Обоснованные или преувеличенные жалобы на безнравственность членов Ордена, каноников и монахинь также относятся к картине эпохи, в которой старые устои утрачивали свою силу.

В одну из пятниц во время Великого поста 1519 года старая церковь в последний раз продемонстрировала свое могущество и роскошное великолепие во время большой процессии, проходившей через все церкви города: от Кафедрального собора участники шествия направились к Альтштадтской и Штайндаммской церквам и к церкви Марии Магдалены на площади Мюнцплатц, затем к Замковой церкви, в сторону церквей Святого Креста и св. Барбары и далее от альтштадтского госпиталя «К Святому Духу» назад к Кафедральному собору.

Вместе с соборным капитулом и городским духовенством в процессии шествовали гохмейстер Альбрехт со своим братом маркграфом Вильгельмом, герцог Эрих Брауншвейгский, бывший в то время комтуром в Мемеле, епископы Георг фон Поленц и Хиоб фон Добенек, сопровождаемые огромным количеством народа. Спустя несколько недель Поленц был возведён в Кафедральном соборе в сан епископа Самландского. Это было последнее большое католическое торжество в Кафедральном соборе.

Хотя все события в Кёнигсберге в период регентства{35} с 1522 по 1525 годы и разыгрывались в отсутствие гохмейстера, но происходили они отнюдь не против его воли. Альбрехт отправился во время своей поездки по Германии сперва на свою франконскую родину, и в начале 1523 года был склонён в Нюрнберге молодым и в то время уже известным проповедником Андреасом Осиандером к учению Лютера. Ещё в марте 1523 года Лютер обратился со своим «Посланием к господам Немецкого Ордена» и тогда же дал молодому гохмейстеру, тайно посетившему его в Виттенберге из-за сильных душевных смятений, совет секуляризировать{36} Орден. По желанию Альбрехта Лютер послал в Пруссию своего сподвижника Иоганнеса Брисманна. В Кёнигсберге тот стал читать в трапезной каноников лекции по теологии, а 27 сентября 1523 года, будучи ещё в одеянии францисканца, прочитал в Кафедральном соборе первую евангелическую проповедь. Вскоре он стал советником епископа Поленца по вопросам теологии. Последний, судя по биографии, более юрист и государственный деятель, чем теолог, встал на сторону Брисманна и четверть года спустя объявил себя публично в рождественской проповеди приверженцем учения Лютера. Он был первым епископом, сделавшим этот шаг; вторым был Эрхард фон Квайс, епископ Помесанский. Таким образом, прежде чем гохмейстер вернулся из Германии, оба прусских земельных епископа стали приверженцами лютеранской веры.

Реформация пришла в Пруссию из Германии. Ни один из прусских реформаторов не был уроженцем Пруссии. Однако учение Лютера ни в коем случае не было жителям Пруссии навязано. Его посланцы нашли там хорошо подготовленную почву. Новое учение особенно быстро и с большой готовностью восприняли граждане Кёнигсберга. Неизбежно, правда, было и то, что это учение в таком многослойном обществе должно было вызвать социальные волнения. Впервые это проявилось в 1523 году, когда в Кёнигсберге появился новый проповедник.

Иоганнес Амандус, которого Лютер, видимо, не очень хорошо знал, но которого по инициативе Альбрехта послал в Пруссию, не был, в отличие от рассудительного Брисманна, гуманистом. Он владел нижненемецким диалектом и вульгарной латынью, говорил образно и выразительно, научившись этому будучи проповедником, отпускающим грехи. Он быстро завоевал в среде народа авторитет, обращаясь к его чувству зависти, натравливая бунтарски настроенную чернь на учреждения старой церкви и её сторонников. Фанатик по натуре, Амандус любое возражение клеймил как богохульство, притязая на то, что только он способен вещать правдивое слово Божье. Своих противников он даже отлучал от церкви, обвиняя их в ереси, а противниками этими были состоятельные граждане, его друзья из числа ремесленников.

Амандус несёт ответственность за единственный акт насилия, происшедший за эти годы в Кёнигсберге. В понедельник после Светлого Воскресения 1524 года он, вопреки традиции, читал свою проповедь не в Альтштадтской, а в Лёбенихтской церкви, и призвал народ на штурм близлежащего францисканского монастыря: «Монахи достаточно долго ели и пили с вами; идите к ним и поешьте и попейте теперь с ними». После этого толпа захватила монастырь и разорила его. Была сожжена деревянная скульптура св. Франциска. Монахам удалось спастись благодаря комтуру, который, узнав о беспорядках, добился того, чтобы они смогли свободно покинуть свою обитель. Позднее монастырь снесли; женский же остался нетронутым.

За исключением этого случая, декатолизация церквей проходила спокойно. Картинные украшения и одежда духовенства изымались, отдавались на хранение или продавались. Большинство серебряных предметов из церковной утвари было переплавлено ещё во время крестовых походов.

Воинственный Амандус не удовлетворился своим успехом. Он обрушился на альтштадтский муниципалитет и обвинил Сператуса, только что приехавшего в Кёнигсберг, в недостаточном реформатском усердии, упрекая его в том, что тот добивается благосклонности князей и влартей, чем и заслуживает ненависть благочестивых. Эта демагогия переполнила чашу терпения муниципалитета. В октябре 1524 года Амандус вынужден был покинуть город; он умер в 1530 году в Госларе.

Человеком совершенно иного склада был его преемник в Альтштадтской церкви Иоганнес Полиандер (Грауманн) из Нойштадта во Франконии, близкий друг и соратник Лютера и Меланхтона. Будучи учёным-гуманистом, он окружил себя единомышленниками, вёл широкую переписку со многими учёными, в том числе и католическими, как например с Дантискусом. Полиандер был сочинителем светских и духовных песен на немецком и латинском языках, страстным собирателем книг и отличным педагогом. Свои книги, рукописи и карты он завещал альтштадтскому муниципалитету; они послужили основой позднее созданной городской библиотеки.

Ведущим лютеранским теологом Пруссии стал Пауль Сператус — настоящая фамилия его была Шпрет — из Рётлена под Эльвангеном в Швабии. По просьбе Альбрехта он в 1524 году отправился в Кёнигсберг, чтобы стать там придворным проповедником. Из-за своей веры Сператус ещё в Вене был отлучён от церкви и заключён в Брюннскую тюрьму, прежде чем он приехал в Виттенберг, где помогал Лютеру собирать евангелические церковные песни. Он, как и Полиандер, был учёным и верующим человеком, сочинителем песен, книголюбом и владельцем солидной библиотеки. В его заслугу входит составление первого прусского евангелического песенника, напечатанного в 1527 году у Ханса Вайнрайха в Кёнигсберге. В 1530 году Альбрехт возвёл своего придворного проповедника в сан епископа Помесанского. Умер Сператус в 1531 году.

Благодаря деятельности этих людей Кёнигсберг стал евангелическим городом ещё до того, как гохмейстер снял своё орденское платье. Выступлений против Реформации со стороны старой церкви в Кёнигсберге не было, если не считать отклонённой комтуром жалобы монахов по поводу народного представления на масленницу 1524 года, в котором Лютер выступал против папы Римского. О судьбе распущенного в это время капитула Кафедрального собора мало что известно. Так, один из настоятелей принял лютеранство, другой, сложив с себя духовный сан, занялся торговлей. Соборный декан Адальберт Дойчманн подался к епископу Эрмландскому. Оставшиеся в Кёнигсберге каноники обеспечивались ведомством в Заалау, принадлежавшем капитулу. На подворье старшего священника в Нойхаузене разместилось герцогское казначейское ведомство, а сам замок стал летним и охотничьим замком герцога.

Орденские рыцари ждали, что предпримет их гохмейстер. Большинство из них, последовав его решению, приняли евангелие и остались в стране. Последний комтур Михаэль фон Драге был первым членом Ордена, сочетавшийся браком. Переехав в Шёнберг, он стал там окружным начальником. Некоторые священнослужители не могли решиться сменить веру. Другие под давлением вынужденно принимали новое учение. Так сложилось, например, у трёх братьев Вайблингенов и у Генриха фон Милтитца, ставшего одним из самых плодотворных поэтов эпохи Реформации и особо приближённым лицом герцога.

Наиболее деятельным представителем молодого поколения был Фридрих фон Хайдек, земляк и друг Альбрехта, сопровождавший гохмейстера в поездке по Германии. Вместе с ним он стал там приверженцем учения Лютера. После возвращения он рьяно проводил в жизнь идеи Реформации и секуляризации. Летом 1524 года Хайдек пригласил друзей и единомышленников из Ордена и поместного дворянства на совещание в Бартенштайн, в котором участвовали также епископ Поленц и Кристоф Гаттенхофен, секретарь и камермейстер Альбрехта. Подготовив почву, они на своём собрании в Кёнигсберге 7 декабря 1524 года приняли решающие постановления. Обстоятельства выглядели таким образом, что ни Реформация, ни секуляризация не могли быть проведены без согласия польского короля. Поэтому требовалось достичь соглашения с Польшей, что являлось особенно важным, так как через несколько месяцев истекал срок четырёхлетнего перемирия, а у Альбрехта не было никакой надежды на успешное продолжение войны. В результате прусская миссия, в которую входили бургомистры Николаус Рихау из Альтштадта и Криспин Шёнберг из Кнайпхофа, отправилась в Краков, где 8 апреля 1525 года был заключён мир{37}.

26 апреля посланники возвратились в Кёнигсберг и известили собравшуюся в церкви Альтштадта общину о заключении мира. 9 мая новый герцог торжественно въехал в свою столицу. В конце мая в Кёнигсберге состоялось заседание ландтага, в котором приняли участие и польские комиссары. Все собравшиеся, и прежде всего епископы Самландский и Помесанский, присягнули на верность герцогу Альбрехту. Таким образом, место чёрного креста, 300 лет являвшегося символом Ордена и его государства, занял чёрный орел Гогенцоллернов. Чёрно-белые цвета, под которыми Пруссия вошла в историю, продолжали жить в чёрно-серебряной палитре гогенцоллерновского фамильного герба, завоевав в качестве прусских цветов новую славу.

Социальные движения

Социальные волнения, сопровождавшие Реформацию, не были вызваны учением Лютера. Однако они усиливались из-за того, что простой люд понимал это учение так, будто вся иерархическая прослойка между князем и его подданными является противозаконной. Они хотели отменить старые социальные различия в пользу общей свободы каждого христианина. Так понимали Евангелие крестьяне, так его воспринимали ремесленники и рабочие в городах. В Данциге простой люд поднялся против муниципалитета, свержение которого удалось предотвратить лишь благодаря вмешательству польского короля. По сравнению с Данцигом социальное движение в Кёнигсберге выглядело смирным.

Цехи потребовали объединения трёх городов и участия ремесленников в городском управлении. В пользу этого требования они выдвигали веские причины: право свободного передвижения и повсеместного проживания граждан внутри всего Кёнигсберга, прекращение распрей из-за мостов, более справедливое распределение налогов и доходов в пользу бедных. У них были основания верить, что герцог полностью на их стороне. Общины потребовали от муниципалитета отчёта о доходах и расходах последних лет, настояли на включении четырёх представителей цехов в муниципалитет и в число судебных заседателей. Они получили и отчёт, и согласие по обоим пунктам. Однако затем вдруг выяснилось, что они и не знают, как воспользоваться этими уступками. Прослушав раз двухгодичный отчёт, «они вскоре устали и более отчётов слышать не желали». Из четырёх новых членов муниципалитета трое отказались от этой чести. Остался только перчаточник Тевес Розенфельд, который уже в 1522 году являлся уполномоченным представителем своей общины.

Лишь одного человека можно назвать социальным революционером: им был медник Ханс Шлефф. Он был человеком склада «цвиккауских фанатиков»{38} и бранил состоятельных ганзейских купцов, на которых бедный люд работал до седьмого пота. В своём доме он зачастую собирал единомышленников для тайных бесед.

В июне 1525 года общины избрали комитет, который должен был вести переговоры об объединении трёх городов и о создании общего «Божьего сундука» (общей церковной казны), т.е. об управлении церковным имуществом. Поскольку муниципалитеты старались затянуть дело, переговоры застопорились. В июле герцог покинул Кёнигсберг и отправился по стране принимать почести от своих подданных. Затем он поехал на политические переговоры в Силезию и Венгрию. Поленц же в качестве представителя герцога отправился в Мазурию для принятия присяги от народа. Таким образом, власть в Кёнигсберге в решающие недели была представлена лишь герцогским секретарём Кристофом Гаттенхофеном, который хотя и был человеком проворным, но мог тут оставаться лишь внимательным наблюдателем и докладывать дальше. А докладывать было о чём.

В то время, как напряжённость в городе возрастала, крестьяне Самландии также выступили за «чистое» Евангелие. Их требования совпадали с требованиями крестьян в Германии. Доказать, что восстание было подготовлено в Кёнигсберге и что к нему подтолкнули, невозможно, хотя у Поленца и были предположения на этот счёт, когда он назвал город клоакой всех зол, а Гаттенхофен докладывал герцогу, что «бунт берёт начало в Кёнигсберге, где почти все подмастерья и бездельники присоединились к зачинщикам беспорядков». Связь между социальными движениями в городе и на селе, несомненно, существовала. В посланиях к ремесленникам крестьяне просили о помощи и напоминали о совместных договорённостях. Эти письма попали в руки муниципалитета, который созвал общины и зачитал им их содержание. Однако все заверили, что не имеют к этому делу никакого отношения. Делегация города, возглавляемая ведущим политиком Кёнигсберга того времени, бургомистром Альтштадта Николаусом Рихау, вела переговоры с крестьянами в селе Варген и добилась согласия дождаться прибытия герцога. С тем же результатом закончились переговоры дворянства с крестьянами на Кведнауской горе, что в окрестностях Кёнигсберга.

А между тем Таттенхофен известил о событиях Поленца и герцога. Поленц прервал свою поездку по Мазурии, остановился, однако, в Бартене. Прибыть в Кёнигсберг он не решился: «Они называют меня церковным грабителем, требуют моего колесования, считают, что я похитил серебро из церквей». Волнения в городе нарастали. К дворянам, сбежавшим сюда от крестьян, с вызовом приставали на улице. Гаттенхофен взял наёмников для охраны замка и приказал направить пушки на город, что опять-таки вызвало недоверие общин.

Герцог срочно вернулся в Пруссию и собрал войска. 9 октября в Пройсиш-Холланде перед ним предстали делегаты муниципалитетов, судебные заседатели, представители общин всех трёх городов с намерением очистить себя от подозрения в том, что Кёнигсберг является источником всех волнений. Рихау от их имени просил назначить расследование. 28 октября Альбрехт прибыл с войсками в Кёнигсберг. 30-го числа он, 1000 всадников и 1000 пеших солдат стояли на поле возле села Лаут, куда вызвали и крестьян. Последние сдались без сопротивления. Герцог обошёлся с ними мягко, по крайней мере в сравнении с тем, как в то же самое время был подавлен крестьянский бунт в Германии{39}. Лишь немногих крестьян казнили. Ещё легче отделались руководители общин, так как нельзя было доказать их причастность к покровительству крестьянам.

21 марта 1526 года Генрих фон Милтитц сообщил приглашённым в замок Советам трёх городов, что герцог прощает всем, кто перед ним виноват, но с одним условием, что отныне будет господствовать мир между общинами и муниципалитетами и что первые будут послушны вторым. Старая власть патрициев была восстановлена и более не оспаривалась. О соединении трёх городов так же не было больше речи.

Секуляризация

Для Пруссии было большим счастьем, что последний гохмейстер стал первым герцогом. Поэтому в 1525 году не произошло переоценки ценностей, не везде на место старых пришли новые люди. Не состоялось и «взятия власти» угнетённой до этого оппозицией. В кёнигсбергской администрации вообще не произошло смены руководства, а в земельном управлении, которое сконцентрировалось в Кёнигсберге, в большей степени изменились названия ведомств, чем их служащие. Правление осуществлялось четырьмя верховными советниками, впоследствии называемыми статскими министрами (государственными министрами). Ими стали обермаршал, обербургграф, ландхофмейстер и канцлер. Их ведомство, именуемое Верховным советом, или Государственным министерством, находилось в северном крыле замка. В 1542 году Альбрехт вынужден был признать основополагающий принцип индигената{40} для верховных советников. Они должны были быть прусского дворянского происхождения, их родным языком должен был быть немецкий.

После советника вторым высшим должностным лицом в администрации был секретарь. После уже упомянутого Кристофа Гаттенхофена этот пост 40 лет занимал Бальтазар Ганс. К придворным чиновникам относились и казначеи, сменившие орденских сборщиков податей. Самым известным среди них был силезец Каспар фон Ностиц, много лет бывший, так сказать, негласным министром финансов и экономики герцогства. Написанная им в 1587 году «Книга приходов и расходов» является важным источником по истории экономики и культуры Пруссии.

Став приверженцем учения Лютера, епископ Самландский Поленц отказался от светской власти в епископстве. Все епископские земли перешли в ведение герцогской администрации. Вместо соборного капитула появилась консистория в качестве государственного ведомства. Кафедральный собор более не являлся епископской церковью, но оставался местом захоронения герцогов, а позднее стал университетской церковью и самым именитым храмом города. Первым евангелическим соборным пастором стал Брисманн; в 1546 году ему также поручили управление бывшим епископством, присвоив ему чин «президента консистории». Сам Собор вместе со всем районом, в котором жило духовенство, включили в состав города Кнайпхофа. Покровительство над Альтштадтской церковью после ликвидации соборного капитула снова перешло в руки правителя страны. Однако Альтштадту передали госпиталь «К Святому Духу». Городской госпиталь св. Георга утратил свой церковный характер и стал приютом для вышедших в отставку государственных чиновников. На территории крепости осталась только Замковая церковь, другие духовные учреждения секуляризировали. Орденские фирмарии закрыли, церковь Кройцкирхе преобразовали в герцогскую литейную, госпиталь св. Елизаветы в Закхайме закрыли. Само собой разумеется, что и монастыри прекратили своё существование, то же относится и к домам бегинок.

Потеря множества мест церковного благочестия и благотворительности компенсировалась щедрыми пожертвованиями герцога. В благодарность за то, что он и его супруга оправились от «аглицкого пота» — эпидемии, свирепствовавшей в 1529 году в Пруссии, Альбрехт 15 октября того же года основал в бывшем женском монастыре «Большой госпиталь», который щедро обставили конфискованным в церквах имуществом.

Созданием Большого госпиталя была завершена церковная реформа. Отныне в Кёнигсберге существовало только семь церквей: три старые городские — для жителей трёх городов, Замковая — для жителей Замковой слободы, госпитальная — для больных в госпитале, и две небольшие церкви — св. Николая в Штайндамме и св. Елизаветы в Закхайме. Последние две не являлись, однако, приходскими, поскольку жители слобод состояли в общинах городских церквей. Они должны были проводить богослужения для не немцев. Характерным для Реформации было то, что каждый человек имел право слушать Евангелие на родном языке.

Проживавшие в Кёнигсберге пруссы, должно быть, все понимали по- немецки. У нас нет сведений о том, чтобы в городе когда-либо велись проповеди на прусском языке или чтобы немецкую проповедь толмач переводил бы на их родной язык. Прусский катехизис, напечатанный в 1545 году издателем Вайнрайхом в Кёнигсберге, предназначался для проповедников сельских общин. Людей же, говоривших на литовском и польском языках, в Кёнигсберге было много. Меньшинство из них проживало там постоянно. Основная же часть прибывала в город в качестве торговцев и сплавщиков леса на ярмарки и праздники, останавливаясь здесь лишь на некоторое время. Большинство этих не немцев приезжало сюда не из Польши и Литвы, а из районов Пруссии, населённых мазурами и литовцами. Для евангелической церкви естественным принципом заботы о спасении души было чтение проповедей на родном языке прихожан. Поэтому Штайндаммскую церковь в то время перестроили или построили заново и назначили сюда так называемого польского проповедника. Церковь была бедной, так как не имела своей епархии и, соответственно, доходов. Читали здесь проповеди и по-литовски. Литовским проповедником в конце столетия был Иоганн Бретке (по-литовски Янас Бреткунас), известный своими литовскими сочинениями. Использование одной церкви двумя общинами, да к тому же с сильно колебавшимся числом прихожан, приводило к неблагоприятным ситуациям. Иногда сутолока была здесь настолько большой, что священник не мог понять собственных слов. Поляки хотели эту церковь иметь только для себя и добились этого после смерти Бретке. Литовцы получили в 1603 году бывшую церковь св. Елизаветы в Закхайме. Первым «литовским» священником стал Лацарус Зенгшток, родившийся в Любеке и выучивший литовский язык в Мемеле, будучи там капелланом. Для проживавшей во всех трёх городах и говорившей на польском и литовском языках челяди каждые две недели проводилась обедня в соборе и в Альтштадтской церкви. В ⅩⅧ веке её перестали проводить, так как нужда в ней отпала. Иноязычные богослужения всегда являлись инициативой церковной власти. Польского или литовского братства или другой корпорации, которая бы выступала в качестве носителя их общественного сознания, в Кёнигсберге никогда не существовало.

Символом нового времени стала придворная жизнь в замке. В общественном смысле она настолько же возвышалась над жизнью бюргерского общества, как и замок над городом. В ней прежде всего отражался переход от средневековья к эпохе Возрождения, начатый Фридрихом Саксонским и завершенный Альбрехтом. Хотя двор и был отдалён от бюргерства, он тем не менее оказывал воздействие на его жизнь, играя роль заказчика.

Новая культура со своим размахом роскоши и праздности нуждалась и в новом оформлении. Строгие постройки целевого назначения орденской крепости были для неё слишком тесными. Старое здание Конвента, за исключением церкви, не использовалось. Его северное крыло немного перестроили и разместили там герцогские ведомства. В бывшем зернохранилище устроили зал для торжеств, получивший после приёма в нём московской миссии название «покои московитов». Его в 1810 году снесли, и не следует его путать с так называемым «залом московитов» над новой Замковой церковью. Герцогская семья поселилась вместе с придворными во вновь построенном восточном крыле, получившем название «Дом Альбрехта». Альбрехт был сведущим в искусстве застройщиком и старался привлечь к себе зодчих и мастеровых со своей франконской родины. По рекомендации нюрнбергского муниципалитета он назначил Фридриха Нусдёрфера, родившегося, по всей вероятности, в Базеле, но ставшего известным в Нюрнберге, придворным зодчим. Нусдёрфер строил в стиле эпохи Возрождения, но его архитектура тем не менее сильно тяготела к средневековью. С пархамом, заполненным водой рвом и разводным мостом Дом Альбреха был более крепостью, чем замком. Казалось, что серьёзность орденской традиции сдерживала радость бытия эпохи Возрождения. В ещё более простом стиле немногим позже отстроили южное крыло, состоявшее до того лишь из возведённых в 1482 году стен. Кроме квартир для служащих в нём на верхнем этаже разместили длинный зал, который придворный художник Генрих Кёнигс- визер украсил гербами. Замковую башню, до сих пор стоявшую отдельно, интегрировали в южное крыло нового здания. То оформление, в котором до 1945 года просуществовало западное крыло, ему придал лишь преемник Альбрехта Георг Фридрих. Каждый замок в те времена имел при себе сад, служивший не только для увеселений придворной знати, но и для ботанических опытов. Альбрехт распорядился разбить такой сад на территории, прилегающей с севера к замку. Он стал позднее сквером Кёнигсгартен (потом Парадной площадью). Возле сада на улице Юнкерштрассе находилось герцогское здание для балов. Из северного замкового крыла сюда можно было пройти по крытому переходу, ведущему через роб. Другой переход вёл из южного крыла через церковную площадь к Альтштадтской церкви, где герцог часто посещал богослужения.

Герцог являлся инициатором и покровителем всех сфер придворной культуры и образования, несмотря на то, что сам он получил воспитание, более ориентированное на рыцарское, чем на духовное начало. С оптимизмом, присущим его эпохе, воспринимавшей себя новым этапом, Альбрехт привлекал в Пруссию священников, педагогов, художников, чтобы с их помощью поднять культуру страны, привести молодое герцогство к расцвету.

Государственная служба и служба при дворе не разделялись в то время ни по персональному, ни по финансовому принципу. Придворные одновременно являлись государственными чиновниками. Среди примерно 380 человек придворного персонала были проповедники, советники, врачи, художники, строители и музыканты. На службе у герцога находились также ювелиры, изготовлявшие столовые сервизы, украшения и прекрасные серебряные книжные переплёты для его «серебряной библиотеки»{41}; на него работали также резчики по янтарю, краснодеревщики, художники по оформлению гербов, мастера по жемчугу и ковровщики. Рядом с герцогом неизменно стояла его жена Доротея Датская, настоящая правительница и благодетельница своей страны. Она обладала здоровым чувством юмора, любила праздники и охоту, но также умела добросовестно управлять и кухней, и погребом. Радость бытия у неё прекрасно сочетались с практичным христианством, заботой о своих подданных.

Герцог сумел удержать в Кёнигсберге знаменитого ювелира из Ульма Йобста Фройденера, в то время как нюрнбержец Корнелиус Форвенд задержался здесь лишь на три года. Самой известной работой Фройденера является меч Альбрехта, послуживший при коронованиях в 1701 и 1861 годах как прусский меч для коронаций; другой его работой является серебряный переплёт Библии в переводе Лютера, самый красивый экземпляр знаменитой «серебряной библиотеки», пропавшей в 1945 году.

Музыка являлась необходимой составной частью княжеской репрезентации. Поэтому Альбрехт создал придворную капеллу из певцов и инструменталистов. Для Замковой церкви он распорядился построить новый орган и нанял придворного органиста. Очень популярным инструментом была в то время лютня. На ней часто играли и при кёнигсбергском дворе; известнейший лютнист того времени, Валентин Грефф, по прозвищу Бакфарк, три года состоял на службе у герцога.

Придворных поэтов и театра ещё не было, но бродячие труппы артистов, а также студенты и ученики зачастую показывали при дворе своё искусство. Особенно популярными были постановки «Каждого человека»{42}.

Наука и образование

Реформация, Возрождение и эпоха Гуманизма составляли своим трёхзвучием аккорд времени. Все три направления получили своё развитие и в Кёнигсберге, особенно при дворе. Альбрехт не был учёным человеком, но относил себя к приверженцам гуманистической учёности и стремился до глубокой старости к знаниям. Гуманистами были реформаторы (за исключением неотёсанного Амандуса), духовные и светские советники герцога, университетские профессора и придворные врачи. Отношение Альбрехта к своим лейб-медикам Базилиусу Аксту, Иоганну Бреттшнайдеру, Андреасу Аурифаберу, Валериусу Фидлеру и Матиасу Стойусу основывалось на доверии. От случая к случаю герцог приглашал ко двору и не местных врачей. Так, в 1541 году Николай Коперник по просьбе Альбрехта несколько недель находился в Кёнигсберге для лечения герцогского советника Георга фон Кунхайма. Коперник в то время был широко известен и как врач, и как астроном.

Придворного астролога Альбрехт при себе не держал. Но он проявлял живой интерес к зарождавшимся естественным наукам, к которым относилась и астрология. Состоявшие с ним в дружбе математики и астрономы снабжали его гороскопами и предсказаниями, в которые он, как и многие его современники, верил. Старейший кёнигсбергский календарь составил Иоганн Карион, придворный астролог курфюрста Бранденбургского, в 1537 году.

У Альбрехта было открытое сердце для всех, кого преследовали как приверженцев учения Лютера, и предоставлял им убежище в своей стране. Особенно после Аугсбургского интерима{43} в Пруссию перебрались профессора, священники и педагоги из многих земель Германии. Предпочтение отдавалось голландцам, которые по причине своего вероисповедания вынуждены были покинуть свою Родину. Хотя ревностные лютеране и подозревали их в ереси, герцог всё же брал их под защиту. Как купцы и ремесленники, они способствовали укреплению экономических связей, существовавших в то время между Нидерландами и Пруссией — голландцы стали преемниками ганзейских купцов на Балтике, — как гуманисты они стали гордостью двора и университета, как например, Вильгельм Гнафеус и Иоганн Кампинге. Беженцев из Польши и Литвы, покидавших свою Родину из-за веры, герцог также принимал и обеспечивал работой в своей стране. Обителью муз, как многие итальянские дворы того времени, Кёнигсберг не стал, хотя герцог стремился привлечь сюда поэтов и ораторов. Знаменитый гуманист Кротус Рубеанус всё же несколько лет состоял в должности герцогского личного секретаря, но вернулся потом назад в Германскую империю и в лоно католической церкви. После него самой яркой звездой на литературном небосклоне Кёнигсберга являлся Сабинус.

Сам Альбрехт не был латинистом, но проявлял живой интерес к историческим и генеалогическим научным трактатам и книгам вообще. Он покупал много книг у кёнигсбергских книготорговцев, а также через своих агентов и в Германии, оказывая некоторым содействие, оплачивая затраты на печатание. Он основал две библиотеки: личную, разместившуюся в пристройке к воротам и насчитывавшую свыше 650 томов, и публичную в замке, имевшую 3400 произведений, для обслуживания которых принимал на службу библиотекарей. Известнейшими из них были Полифем из Голландии и географ Генрих Цель, составивший первую географическую карту Пруссии, напечатанную в 1542 году. Позднее герцогским библиотекарем стал Маттиас Мениус, составлявший календари и астрологические предсказания и бывший к тому же крупным астрономом. В дворцовом парке, на месте которого позже была площадь Парадеплатц, он в 1584 году вместе с помощником астронома Тихо Браге так точно определил широту Кёнигсберга в 54 градуса и 44 минуты, что Бесселю позднее понадобилось поправить её лишь на 70 секунд.

Герцог хотел покупать столь любимые им книги не только за пределами Пруссии, но стремился их издавать в собственной стране. Он подтолкнул Ханса Вайнрайха к созданию первой кёнигсбергской книгопечатной мастерской. В 1524 году здесь из-под пресса вышло в свет первое издание; с тех пор Кёнигсберг слыл городом хорошего книгопечатания. Экономической базой типографии служили, конечно же, не только заказы двора, но в ещё большей степени это были потребности университета, городской администрации и церкви. Печатались государственные и церковные уставы, трактаты и проповеди, а также всякого рода евангелические сочинения. Особо следует отметить издание первого немецкого евангелического песенника в 1527 году. Значение типографии Вайнрайха для Реформации в Пруссии едва ли можно переоценить. И всё же она была не в состоянии удовлетворить все потребности. Поэтому знаменитейший печатник эпохи Реформации, Ханс Люффт открыл в 1549 году возле пруда Шлосстайх филиал своего всемирно известного виттенбергского предприятия, который выполнял функции придворной и университетской типографии. Привилегия перешла впоследствии от него к зятю, лейб-медику Андреасу Аурифаберу. В 1553 году обе типографии в результате волнений, вызванных учёным-теологом Осиандером, пришли в упадок. Вновь помог герцог. Он пригласил из Нюрнберга в Кёнигсберг печатника Иоганна Даубманна, который до своей смерти в 1573 году печатал книги на немецком, латинском, польском, литовском и прусском языках. Иноязычные издания в первую очередь предназначались для укрепления лютеранства в тех общинах Пруссии, где проповеди читались на прусском, мазурском и литовском языках. Одновременно они служили распространению евангелического вероисповедания в Польше и Литве. Что касается литовского, то кёнигсбергские издания вообще являлись первыми печатными публикациями на этом языке. Они решающим образом способствовали подъёму литовского языка на уровень письменного. Типографию Даубманна в наследство получил его зять Георг Остербергер из Франконии. Несмотря на то, что он был секретарём герцогской канцелярии, он всё же получил печатную привилегию. За исключением нескольких недолго просуществовавших непривилегированных, так называемых потайных печатен, типография Даубманна-Остербергера была единственной в герцогстве. Бумагу для нужд администрации и типографии необходимо было закупать за границей, сначала в Брюгге и Антверпене, а затем в Равенсбурге, Нюрнберге и Дрездене. Построенная в 1524 году у Виррграбена неподалеку от Кёнигсберга бумажная фабрика из-за частой нехватки воды была малопроизводительной.

Нельзя считать, что придворное общество, состоявшее в основном из иноземцев, было занято лишь самим собой и не имело никаких дел с горожанами. Многие приближённые двора, привлечённые герцогом в страну, обрели в Кёнигсберге, как и сам Альбрехт, вторую родину, породнились с членами муниципалитета. Известными семьями патрициев того времени были семьи Плато, Нимтш, Гётц, Белер, Лохерер, Мараун и Фаренхайд. Можно предположить, что жизненный уклад состоятельных кенигсбергских коммерсантов не уступал придворному, к тому же многие из них являлись кредиторами двора, а герцог имел у некоторых из них большие долги.

Три старые церковные школы Кёнигсберга были реформированы в духе Меланхтона и преобразованы в латинские школы. Между ними и церковью, как и прежде, существовала тесная связь — ведь большинство педагогов и все директора являлись теологами, — однако теперь муниципалитеты получили право назначать учителей и осуществлять контроль над школами. Основой образования служили лютеранство и гуманизм. А гуманистическое образование предполагало также инсценировки латинской школьной драмы. Почти каждый год одна из трёх школ ставила такую драму при дворе и, конечно же, в городских юнкерхофах. Меньшим авторитетом, чем латинские школы, пользовались немецкие, где латинский язык не преподавался.

Искренним желанием Альбрехта было увенчать дело школьной реформы созданием университета. Этого он хотел прежде всего, как христианин, как покровитель науки и как правитель страны. Согласно такому трёхкратному желанию новая высшая школа была нацелена на три задачи. Первая — нести Евангелие за пределы герцогства, далеко на восток; вторая — быть питомником гуманистического образования; и третья — давать стране хорошо подготовленных проповедников, врачей и юристов. В 1536 году Альбрехт, находясь в Копенгагене по случаю коронации датского короля Кристиана, ознакомился с университетом, реформированным Бугенхагеном, и внял его наставлению сделать аналогичное в Кёнигсберге. В послании ландтагу в 1540 году герцог рекомендовал сословиям «в нашем княжестве Пруссия организовать христианскую школу». По совету Полиандера Альбрехт вначале удовлетворился созданием академической частной гимназии, в которой молодёжь готовилась бы для поступления в университет. После того, как сословия согласились с этой рекомендацией и решился вопрос финансирования, частная гимназия в 1541 году была построена. Так появилось первое в Кёнигсберге учебное заведение, которое должно было служить не городу, а интересам всей страны и поэтому должно было быть построено на герцогской земле. На первый взгляд наилучшим решением был бы выбор места на прилегавшей к замку территории Замковой слободы, но так как во многих других городах гимназии создавались на базе соборных капитулов, в Кёнигсберге так же последовали этой традиции, несмотря на то, что капитул прекратил своё существование уже два десятилетия тому назад. По договорённости с Кнайпхофом герцог получил часть владений соборного капитула, переданных им в 1528 году Кнайпхофу, обратно. Последний, в свою очередь, обязался предоставить большое количество строительных материалов и 5000 марок для возведения частной гимназии. В обмен на это город Кнайпхоф получил право на сооружение моста Хонигбрюке. Альтштадт, Лёбенихт и епископ Сам- ландский приняли участие в финансировании. Таким образом, герцогскую гимназию построили на том месте, где раньше жили каноники, севернее Кафедрального собора на берегу Прегеля. 11 декабря 1542 года состоялось её торжественное открытие.

Меланхтон проявил к школе живой интерес и рекомендовал подходящих педагогов. Однако она не особо процветала, пока Меланхтон, хотя и не без сомнений, не предложил на пост директора своего зятя Георга Сабинуса (настоящая фамилия Шулер). Уже во время своего первого визита в Кёнигсберг Сабинус, благодаря своему красноречию, склонил герцога к тому, чтобы провести немедленную реорганизацию гимназии в университет, хотя это было запланировано на более поздний срок. Прежде, чем составили уставы и привлекли учителей, в июле 1544 года в специальном печатном издании торжественно объявили о создании университета. Там же высказывалось ожидание, «что наша академия принесёт пользу и многочисленным великим народам, живущим на Восток и Запад от границ Пруссии». Уже 17 августа герцог пышной церемонией открыл новую высшую школу. Альбертина, как назвали университет, являлась творением правителя страны и навсегда сохранила характер Королевского Альбертус-университета, как его называли впоследствии. На университетской печати, автором которой был Сабинус, изображён поясной портрет герцога без головного убора, в латах и с обнажённым мечом. Этот «Альбертус» в ⅩⅨ веке перекочевал на значок кёнигсбергских студентов. Даже имея неограниченные полномочия в собственном княжестве, ни один правитель той эпохи, однако, не мог основать университета. Для этого требовалось согласие императора и папы Римского. Так как от них бесполезно было ожидать каких-либо привилегий для Альбертины, то Альбрехт в конце концов в 1560 году, то есть через шестнадцать лет после основания университета, обратился к своему сюзерену, королю Польши, который наделил Альбертину правами Краковского университета и полным самоуправлением.

На фоне яркой личности первого ректора университета Сабинуса другие профессора отходили на задний план, хотя и среди них было немало талантливых учёных. Их число возросло за счёт того, что герцог назначил главных пасторов трёх городских церквей профессорами теологического факультета, а позднее советников придворного суда возвёл в ранг профессоров юридического факультета. Эта связь науки и практики существовала в Кёнигсберге долго. В Альтштадте должность пастора отделили от совмещения с профессорской деятельностью лишь в 1897 году.

Религиозные волнения, нанёсшие делу Лютера большой урон, привели и Альбертину спустя несколько лет после её основания к серьёзному кризису. Упрямо, с пристрастием спорили теологи в диспутах и проповедях, в своих рецензиях и в религиозных беседах об истинной вере. Поскольку протестантство в качестве высшей инстанции не имело ни папы, ни церковного Собора, то верховный правитель страны как summus episcopus{44} персонально принимал те или иные решения по возникавшим проблемам.

На три основные пасторские должности в Кёнигсберге Альбрехт назначил в это время изгнанников. Так, Иоганнес Функ из Нюрнберга стал главой церкви в Альтштадте, а вскоре и придворным проповедником, референтом по вопросам теологии и исповедником герцога, всецело доверявшего земляку. Иоахим Мёрлин, пылкий борец за веру, который в своём родном городе Виттенберге был капелланом у Лютера, стал пастором и преемником Брисманна в Кафедральном соборе. Франконец Андреас Осиандер, один из известнейших евангелических теологов, привлёкший на сторону Лютера тогдашнего гохмейстера, в 1548 году переехал в связи с интеримом из Нюрнберга в Бреслау и оттуда предложил герцогу свои услуги. Альбрехт с радостью согласился и доверил ему пасторат в Альтштадте и, несмотря на возражения профессоров, кафедру в университете.

Если Альбрехт с приглашением Функа, Мёрлина и Осиандера рассчитывал углубить духовную жизнь Пруссии, то этого не произошло, или произошло во всяком случае не так, как Альбрехт себе это представлял. И по той простой причине, что эти теологи использовали свой арсенал знаний не для дела, а для споров между собой. Инициатором был очень самоуверенный и дерзкий Осиандер, питавший надежду стать епископом Самландским. Спор разгорелся, когда Матиас Лаутервальд из Эльбинга, ставший магистром в Виттенберге, ответил двенадцатью контрпунктами на тезисы Осиандера, которые тот выдвинул во время дискуссии при вступлении в должность 5 апреля 1549 года. Речь шла о центральном вопросе протестантства, а именно: о правильном понимании оправдания. Теологическая комиссия под председательством Сператуса высказалась против Лаутервальда, и тому пришлось покинуть Пруссию. Спор, однако, продолжался и привёл к расколу всего Кёнигсберга, как в среде духовенства, так и среди горожан, на две противоборствующие партии. На стороне Осиандера были герцог, его советники и придворные проповедники. Красноречивым представителем противоположной стороны являлся Мёрлин. Во время богослужений произносились ругательства в адрес друг друга, и когда Осиандер в 1549 году умер от чумы, его тело пришлось выставить в Альтштадтской церкви, чтобы все смогли убедиться, что чёрт не свернул ему шею, как утверждали слухи. Спор и после этого не утих, так как зятья Осиандера Андреас Аурифабер и Иоганнес Функ воспринимали его как завещание усопшего. Началом триумфа осиандристов явилось вступление Аурифабера в 1553 году в должность ректора университета. Правда, он едва не погубил молодой университет, так как известнейшие педагоги либо оставляли профессуру сами, либо принуждались к этому. Вместе с ними уходили многие студенты. В том же году изгнали из страны Мёрлина, а с ним и коллегию Соборной школы. Свою победу сторонники Осиандера увенчали отчислением в 1555 году Сабинуса. Он был последним профессором, назначенным в должность ещё при основании университета.

Между тем дальнейший спор переместился из религиозной сферы в политическую. Оба прусских епископа скончались вскоре друг за другом: Поленц в 1550 году, Сператус в 1551 году. Герцог, желая укрепить свое суверенное могущество, заменил влиятельные (представленные в ландтаге) должности епископов на менее значимые функции консисторий, не представленных в ландтаге. Этим он погрешил против сословных привилегий. На одной стороне теперь стоял стареющий герцог со своими советниками, часто фаворитами, не всегда заслуженно пользовавшимися его милостью, а на другой — сословия, ревниво защищавшие свои привилегии от придворной свиты. Альбрехт, уставший от спора, занемогший от болезней и семейных неприятностей, всё больше и больше становился игрушкой в руках противобоствующих. За всеми этими конфликтами стоял вдобавок король Польши, желавший расширить свою власть сюзерена в Пруссии. Концовкой в споре стала катастрофа 1566 года. Прежде, чем обратиться к этой для истории Кёнигсберга важной сословной революции, следует несколько слов сказать об экономике и населении города.

Экономика и население

Положение Кёнигсберга в сплетении торговых путей во времена герцога не отличалось от того, которое он занимал в орденском государстве. Город лежал на середине пути, который вёл из Данцига через залив Фришгаф, реки Прегель и Мемель в Кауэн. Городу Данцигу, благодаря опыту, богатству и большой активности его купцов, ещё долго принадлежало первенство на этом пути, хотя доля кёнигсбергских купцов в товарообороте после закрытия Орденского Торгового двора увеличилась, так как герцогская администрация самостоятельно торговлей не занималась. Ассортимент товаров также остался прежним, увеличился лишь ввоз леса из Литвы.

Неоднократные попытки герцога создать прусский военный флот встречали упорное сопротивление купечества. Тот флот, что базировался в Кёнигсберге и в укреплённом с 1550 года Пиллау, состоял лишь из нескольких кораблей, выполнявших и торговые рейсы. Он никогда не участвовал в морских сражениях и бесславно пришёл в упадок.

Ведущее место в прибалтийской торговле, наряду с купцами из Данцига, принадлежало голландцам. Тем самым мы затрагиваем тему, более двух веков вновь и вновь определявшую экономику Кёнигсберга: отношение местных купцов к приезжим. Эти приезжие, сначала голландцы, а затем англичане и французы, бежали от преследований за веру, но были не лютеранами, как кёнигсбержцы, а кальвинистами. Тот факт, что в силу своего кальвинистского мировоззрения они приносили с собой в Пруссию из своих экономически передовых стран новые, капиталистические методы хозяйствования, делало их в глазах местных купцов вдвойне подозрительными и ненавистными. Правда, действовал старый принцип — гость не торгует с гостем, но чужестранцам удавалось обойти его, пользуясь услугами фирм местных купцов, рассматривая их не в качестве партнёров, а в качестве посредников, так как им выплачивались комиссионные.

Примерно в середине века из всех заходивших в Кёнигсберг торговых судов лишь четвёртая часть ходила под голландским флагом, однако на её долю приходилась почти половина обрабатываемого груза. Очень скоро голландские купцы стали жить в лучших домах Кнайпхофской Ланггассе. Герцог защищал их от всех нападок. Когда муниципалитет Кнайпхофа в 1538 году бросил нескольких голландцев в тюрьму, лишив их гражданских прав, герцог написал следующие слова: «Давайте жить с этой нацией, как и с другими, в равенстве, как это было с древних времён, с тем, чтобы не возникало разобщения наций». Но именно разобщения желало эгоистичное кёнигсбергское купечество, думавшее только о своей выгоде. Принципом же прусской государственной политики уже тогда, за 200 лет до Фридриха Великого и Лессинга, являлось равноправие наций.

Помимо уже упомянутых голландцев при герцогском дворе, торговых представителей и самих купцов, в Кёнигсберге находилось также большое количество нидерландских ремесленников: бондарей, красильщиков, суконщиков, ткачей. Они привозили со своей родины разнообразные методы и навыки работы, не известные в Пруссии. Это являлось причиной многих ссор с местными мастерами. Удобным средством ведения борьбы с неугодными конкурентами было подозрение голландцев в ереси. Лёбенихтскому пастору, к общине которого принадлежали нидерландские купцы, жившие в Россгартене, в 1543 году вменили в обязанность проэкзаменовать их на предмет истинной веры. В случае выявления отклонений от верного учения и если они не отказывались от своих убеждений, купцов изгоняли. Ещё в 1559 году герцог запретил всем гражданам сдавать жильё голландцам, если президент консистории не удостоверил их истинной веры.

Не случайно именно в Россгартене проживало множество голландцев: этот пригород заложили специально для них. Территории, примыкавшие к замку, имели ярко выраженный сельский характер. Россгартен, по свидетельству Хеннебергера, до 1539 года не застраивался; за исключением трактира и нескольких амбаров, здесь ничего не было. Начиная с 1540 года, герцог приступил к планомерной застройке пригорода, который сначала назывался «Нойе Хубен», а позднее получил название Россгартен. Участок за участком герцог отдавал придворной прислуге и свободным мастерам за воротами Кройцтор, разделявшими Россгартен и свободные земли замка. Уже в 1542. году он смог основать новую слободу, дав ей устав. Примерно в 1550 году в Кёнигсберг переселились сыромятники, принёсшие более тонкий способ дубления кож. Они поселились на склоне, тянувшемся от Россгартена к пруду Шлосстайх, и жили под герцогским покровительством. Их ремесло требовало много воды. Поэтому дубильни построили у пруда. Улица сыромятников Вайсгерберштрассе названа в их честь. Лишь после сооружения моста через пруд Шлосстайх в 1753 году она стала магистральной. В 1556 году Россгартен получил устав общины, а в 1576 году — печать с изображением белого коня, пасущегося на зелёной траве.

Значительно ниже голландцев в социальной структуре находились шотландцы. В качестве старьёвщиков, мелких торговцев и разносчиков они уже во времена Ордена давали в Пруссии повод для многочисленных инструкций. Шотландцы стали проникать в низшие слои населения Кёнигсберга, их презирали, питали к ним недоверие, но вынужденно терпели. Так как им не разрешалось покупать дома, то жили они в каморках и подвалах, поэтому их называли ещё «подвальными шотландцами». Если они продавали с лотка или вразнос, то их называли «пауделыноттен», т.е. шотландцы-коробейники. Эти люди, всеми презираемые и подозреваемые в ереси, держались особенно сплочённо.

Улицы Кёнигсберга в эпоху герцога Альбрехта были, вероятно, такими же, как и столетием раньше. Но кроме восточного крыла замка и университета, в то время появилось много других зданий. Одни только разрушительные городские пожары вынуждали много строить. В 1539 году сгорели пригород Закхайм, его центральная площадь и дома у рынка Россгертер Маркт. Пожар перекинулся даже через пруд Шлосстайх на пригород Трагхайм. В 1544 году пожар уничтожил лавки около собора, и бушующее пламя поглотило и деревянные части его двух башен. Позже они были по чертежу придворного столяра Ханса Вагнера заново отстроены и пребывали в этой форме до 1944 года. Южная башня имела двенадцатиугольную надстройку под заострённой крышей, северная — обыкновенный фронтон.

Альтштадт являлся настолько состоятельным городом, что мог позволить себе построить или модернизировать три общественных здания. Ратушу украсили в 1528 году двумя деталями, отвечающими вкусам эпохи: на одной башне — астрономические часы, на другой красовалась бородатая голова с короной. Когда каждый час раздавался бой часов, из головы высовывался язык. Ратушу в 1754 году из-за ветхости снесли. Альтштадтский юнкерхоф в 1544 году отстроили заново. В 1539 году значительно расширили и снабдили сводом Альтштадтскую церковь.

Важнейшей новостройкой того периода являлся мост Хонигбрюке. Из-за особенностей взаиморасположения и взаимоотношений трёх городов Кёнигсберга каждый мост через Прегель всегда являлся вопросом не только техническим или транспортным, но и делом политическим. Это видно на примере уже описанных споров по поводу строительства моста Хоэ Брюке. После того, как данный спор решился в пользу Альтштадта, Кнайпхоф приложил все усилия к тому, чтобы с помощью моста между островом и рынком Линденмаркт заполучить доступ к новому торговому пути, ведшему по дамбе Вайдендамм и через мост Хоэ Брюке в Натанген. После того, как Кнайпхоф внёс деньги на строительство гимназии, герцог в 1542 году разрешил построить данный мост. Происхождение его названия «Хонигбрюке» (Медовый мост) неизвестно. Он был седьмым по счёту мостом через Прегель. Их количество на протяжении 300 лет оставалось неизменным. С тех пор излюбленной игрой горожан стала попытка перейти все семь мостов, не ступив ни на один из них дважды. Даже великий математик Леонард Эйлер занимался этой «Кёнигсбергской задачей» и доказал в 1763 году в отдельном труде, что она неразрешима. О численности населения Кёнигсберга, из-за отсутствия надёжных источников, можно лишь предполагать. Вероятно, Кёнигсберг в 1550 году имел 14000 жителей (в Риге проживало 8000, в Данциге — 26000, в Любеке — 25000).

Революция сословий — конец Альбрехта

Вторая половина правления герцога Альбрехта была столь же несчастной, насколько счастливой была первая. Его второй неудачный брак с Анной Брауншвейгской принёс ему долгожданного наследника Альбрехта Фридриха, родившегося в замке Нойхаузен близ Кёнигсберга. Однако тот с детства остался умственно отсталым, несмотря на все воспитательные меры отца и приглашённого хофмейстера Якоба Шверинского. К семейному горю прибавились ещё и осиандерские споры, упадок университета и, наконец, разногласия с сословиями. Не удивительно, что Альбрехт в своём преклонном возрасте стал недоверчивым и утратил ясность суждения.

Всё это вылилось в губительные последствия, когда доверием Альбрехта завладел авантюрист Пауль Скалих. Этот неизвестного происхождения ловкий хорват имел за плечами хитросплетённый жезненный опыт. Якобы преследуемый за веру, он жил в Виттенберге, когда Альбрехт, много слыхавший о нём и двор которого был открыт всем гонимым, в 1561 году пригласил его в Кёнигсберг. Скалих охотно приехал. 26-летний молодой мужчина пленил 71-летнего герцога подкупающими манерами, универсальным образованием и каббалистической мистикой. Вскоре он стал его всемогущим любимцем. Согласно своему сословному рангу Скалих жил в названном в его честь Скалихиенхофе, обширном комплексе между трагхаймскими улицами Кирхенштрассе и Вальшенгассе; последняя значит «улица чужеземца» и была названа так в его честь. Альбрехт назначил его придворным советником с большим жалованьем и завещал ему город Кройцбург. К неудовольствию профессоров Скалих читал студентам лекции, в которых он главенствующей философии Аристотеля противопоставлял учение Платона. Он писал книги, которые печатал у Даубманна. Скалих заворожил не только двор, без него не обходилось ни одно политическое событие. Он занимал сторону партии осиандристов и герцога Иоганна Альбрехта Мекленбургского. Последний, благодаря своей женитьбе на Анне Софии, дочери Альбрехта от брака с Доротеей, в 1555 году стал зятем герцога. Он надеялся, что после смерти последнего станет регентом слабоумного Альбрехта Фридриха. Вероятно, Скалих убедил Альбрехта в новом завещании назначить опекуном сына не своего племянника Георга Фридриха Ансбахского, а именно Иоганна Альбрехта Мекленбургского, гарантировав ему права наследника Пруссии. Скалих был столь могущественным, что вытеснил со двора старых советников герцога, среди них и такого видного государственного деятеля, как Иоганна фон Крайтцена, почти 40 лет прослужившего канцлером. Скалих сам назначал новых советников. Он обольстил старого герцога, обманывая его заклинанием духов и каббалистическими магическими формулами, и хитростью добился привилегии, которая давала ему возможность мстить за каждую нанесённую ему обиду.

Конфликт Альбрехта с сослоиями грозил вооружённым столкновением, когда герцог завербовал 1000 наёмников якобы для поддержки Дании, на самом же деле, чтобы подавить сопротивление сословий. В разгар кризиса, в сентябре 1563 года, с Альбрехтом случился апоплексический удар, парализовавший и сделавший его почти недееспособным. Не было рядом никого, кто бы смог дать ему верный совет. Его советники либо были уже мертвы, либо отдалены от двора. Функ же полностью находился во власти Скалиха, и возможно, был им подкуплен. Всё это в 1566 году вылилось в политическую и человеческую трагедию.

Многие ландтаги уже давно требовали отставки Скалиха. Альбрехт же не отпускал своего любимца, и 18 января 1566 года распустил ландтаг. Элиас фон Канитц, признанный лидер антискалихской оппозиции, отправился в Польшу, чтобы вручить покровителю-сюзерену жалобу. Сигизмунд Ⅱ Август, имея хорошие отношения со своим кузеном Альбрехтом, решил использовать роль третейского судьи, чтобы крепче привязать Пруссию к Польше. Это был период стремления к объединению Польши с Литвой накануне заключения Люблинской унии{45}. В августе он отправил в Кёнигсберг большую комиссию для расследования дела. Скалих, не дожидаясь её прибытия, под надуманным предлогом заранее покинул Кёнигсберг. Девять лет спустя этот беспокойный человек, шарлатан, сыгравший свою роль на сцене большой истории, умер в Данциге.

Переговоры между герцогскими советниками, сословиями и польскими комиссарами привели к процессу, в котором советники Функ, Матиас Хорст, Иоганн Шнель и библиотекарь Кристиан Иоганн Штайнбах оказались обвиняемыми, сословия — обвинителями, герцог — формальным судьёй, а поляки — верховными третейскими судьями. Председательствовал кнайпхофский городской судья Доминикус Пербандт. Под колокольный звон обвиняемые с воплями предстали перед судом. Им приписывалось нарушение общественного согласия в стране, склонность к еретическому осиандерскому учению, вытеснение герцогских советников и поддержка проходимца Скалиха. 18 октября они под страхом грозящих пыток признали свою вину и были приговорены: трое к смертной казни, а тяжело больного Штайнбаха выслали из страны. 28 октября на площади перед кнайпхофской ратушей палач Адам Пранг казнил Хорста, Функа и Шнеля. Присутствующий народ сопровождал казнь еретиков набожными песнями. Все три трупа бросили в общую яму на Хабербергском кладбище.

Эта публичная казнь была единственной в истории Кёнигсберга, местом проведения которой была рыночная площадь. С юридической точки зрения она ошибочна, с политической — воспринимается как акт разногласия земельного правителя с сословиями, решённого польским сюзереном в духе своей конституции.

Сословия и лютеранские священники завершили свой триумф над герцогским правлением и осиандризмом, пригласив в город Мёрлина. Встреченный ликующими горожанами, он 9 апреля 1567 года прибыл в Кёнигсберг. И вновь он обрушился с кафедры на явных и тайных{46} кальвинистов, филиппистов{47} и осиандристов. Сословия и синод приняли новые церковные правила, которые провозгласил герцог. Все теологи были обязаны их подписать и следовать им. Эти правила оставались в силе долгое время. Лишь в 1702 году было сделано исключение, когда в качестве университетского преподавателя допустили придворного проповедника-кальвиниста Конрада Меля. Польские комиссары ещё раз прибыли в Кёнигсберг в 1567 году, чтобы решить спор о вторичном введении сана епископа. И снова они заняли сторону сословий. Мёрлин достиг цели своего честолюбия, став епископом Самландским. Уже будучи больным человеком, он до самой смерти, наступившей 7 мая 1571 года, оставался непреклонным борцом за то, что признавал правильным.

Ослабевшего душой и телом герцога, ожидавшего смерти в охотничьем замке Тапиау, эти споры уже не коснулись. Он умер 20 марта 1568 года. В тот же день в замке Нойхаузен скончалась и его жена Анна Мария. Из-за усопших спор затих. Герцогскую пару похоронили в Кафедральном соборе, в княжеском склепе, рядом с герцогиней Доротеей.

Кёнигсберг в сословновном государстве

Эпоха Альбрехта Фридриха и Георга Фридриха

В год смерти герцога Альбрехта его сыну Альбрехту Фридриху исполнилось 15 лет. И хотя его уже в 17 лет объявили совершеннолетним, а в 1573 году он женился на Марии Элеоноре, старшей дочери герцога Вильгельма Юлих-Клевебергского, он никогда не был способен управлять государством. Верховные и правящие советники-дворяне руководили Пруссией, извлекая выгоды для себя и для своего сословия. В Кёнигсберге отпраздновали роскошную свадьбу, но вскоре меланхолия герцога перешла в душевную болезнь. До конца своей жизни — а умер он 28 августа 1618 года, — таким образом, в течение ещё 45 лет этот «слабоумный государь» не был способен управлять страной, а Мария Элеонора до самой своей смерти в 1608 году была прикована к этому больному человеку, которому родила пятерых детей. Пруссия была в это время «дворянской республикой», и герцогиня была настолько умна, чтобы не вмешиваться в политику. Однако она упорно и целеустремлённо стремилась выгодно выдать замуж своих дочерей и преуспела в этом.

Вместе с Элеонорой, либо по её приглашению в Кёнигсберг прибыли некоторые граждане из Юлиха, как например, художник и резчик по дереву Антониус ван Мильдерт. Он женился в Кёнигсберге и стал отцом известного скульптора Ханса ван Мильдерта, который учился скульптурному делу в своём родном городе, но вскоре переехал в Антверпен и там стяжал себе славы.

Политическому и культурному застою Пруссии под господством правящих советников был положен конец, когда герцог Георг Фридрих Бранденбург-Ансбахский и Байройтский, двоюродный брат «слабоумного государя», принял опёку над больным герцогом и управление Пруссией. Против воли сословий, которые почувствовали опасность своему своекорыстию, он в 1578 году добился от польского короля Стефана Батория право опёки над Альбрехтом Фридрихом, а также на герцогский титул и ленное право в Пруссии. 21 мая на площади перед замком граждане Кёнигсберга очень неохотно присягнули ему на верность. Георг Фридрих прожил в Пруссии с короткими перерывами лишь восемь лет, но этому деятельному правителю удалось настолько укрепить свой авторитет среди сословий, что он до самой смерти (1603) мог управлять Пруссией из Ансбаха.

Как в своё время гохмейстер Фридрих привлёк своих саксонских, герцог Альбрехт — франконских, Мария Элеонора — юлихских земляков, так вместе с герцогом Георгом Фридрихом в Кёнигсберг ко двору для управления государством прибыли многие ансбахцы. Они стали помощниками в деле, которое Георг Фридрих теперь начал. В своих франконских сословных землях и в своём силезском герцогстве Егерндорф герцог зарекомендовал себя способным суверенным правителем. Накопленный там опыт он применил в Пруссии. Не было ни одной области управления, экономики или культуры, в которой он не принимал бы деятельного и инициативного участия. Вместе с земляками-ансбахцами он организовал франконскую канцелярию, действовавшую наряду с прусской. И точно так же в замке существовало два двора: прусский Марии Элеоноры, находившийся в известной степени в тени, и франконский Георга Фридриха и его супруги.

Так как замок стал мал для двух дворов общей численностью около 700 человек, земельных властей и канцелярий, Георг Фридрих полностью перестроил и расширил его западное крыло. Архитектором был Блазиус Берварт из Вюртемберга, который участвовал в сооружении замков в Тюбингене и Штуттгарте, а позднее по заданию Георга Фридриха и в перестройке крепости Плассенбург.

Залы для торжеств в западном крыле украсил лепными украшениями Ханс Виндраух, который работал и в датских королевских замках. Банкетный зал размером 18x83 метра находился над церковным помещением и являлся самым большим для своего времени. В 1711 году его ошибочно назвали «Залом московитов», от названия помещения северного крыла замка, которое раньше именовалось покоями московитов.

Авторитет Георга Фридриха как правителя утверждался во всех областях. Он реформировал придворный суд, привёл в порядок церковные дела, придал новые силы пришедшему в упадок университету. Три старые городские школы и далее оставались в подчинении муниципалитетов. Однако направляющая рука герцога чувствовалась и здесь, когда он в 1585 году подверг их основательной проверке. Подробные протоколы этого посещения дают хорошее представление о том, как была организована внутренняя жизнь школ, как инсценировались школьные комедии, как проводились праздник св. Григория и похороны.

Свою суверенную власть над бюргерским сословием Георг Фридрих утверждал во многих правовых спорах, в решении налоговых вопросов и конфликтов, разгоравшихся по поводу распределения компетенций. Когда город в 1596 году запретил вывоз зерна, чтобы удержать низкие цены на ячмень для пивоварения, герцог поучал из Ансбаха: «Вам вменяется в обязанность хорошо управлять городом, но не господствовать по своему благорасположению над реками, торговлей и развитием порта». В этих словах прослеживается переход от сословного управления к абсолютистскому государству. Показательны и слова, которыми магистрат в 1595 году пытался навязать новый порядок в ношении одежды: «Кто противится такому порядку, тот вызывает на себя гнев Божий и возмущение святых ангелов на небе, тот не может по-настоящему молиться, потому что он противопоставляет себя власти, тот живёт с нечистой совестью и находится на плохом счету у всех благочестивых христиан, и если он не кается в грехах, его ожидает мирское и вечное наказание».

При всём том, что он осознавал себя правителем, Георг Фридрих легко находил общий язык с кёнигсбержцами. Он участвовал в их праздниках, танцевал с бюргерскими девушками. Своим добросердечием, а ещё более благодаря заказам, раздаваемым двором, как и во времена Альбрехта, он завоевал немало сторонников в среде купечества.

Раздачей новых грамот, особенно ремесленным цехам в слободах, Георг Фридрих способствовал развитию ремёсел, хотя цехи своей мелочной политикой личных интересов и доставляли ему много хлопот. Акты того времени полны споров цехов между собой и против «чердачных зайцев». При этом, под предлогом справедливого порядка, речь шла о равномерном распределении заработков («питания»), то есть о гарантированном властями существовании каждого члена цеха. Личная инициатива и свободная конкуренция были нежелательны, их следовало исключать, так как они подрывали заведённый порядок. Несмотря на политику корпоративного своекорыстия экономика процветала. Праздники ремесленников никогда не отмечались так весело, как во времена барокко, когда почитались роскошь и наслаждения. Эти праздники, о которых мы знаем по картинам и стихам, не зависели от времени года, а проводились по особым поводам. Так, например, танец плотников с топорами, танец ножовщиков с мечами и парусная регата были показаны 7 ноября 1589 года при посещении Кёнигсберга королём Сигизмундом Ⅲ. Позднее, в 1594 году, парусная регата состоялась ещё раз, возможно, и в 1613 году; в знак приветствия нового столетия в 1601 году снова были показаны танцы с топорами и мечами. По своему ритуалу они походили на те, которые танцевались и в других немецких городах.

Далеко за пределы Кёнигсберга разнеслась слава о длинной колбасе и больших батонах с изюмом. «Праздник длинной колбасы» проводился восемь раз, наиболее весёлым он был на Новый 1601 год. Если в 1520 году колбаса имела длину лишь в 41 локоть, то в 1601 году она достигла невероятных размеров — 1005 локтей. Три мастера и 87 подмастерьев потратили на её изготовление 81 свиной окорок и 18 фунтов перца. 103 подмастерья в праздничной одежде несли на плечах колбасу весом в 885 фунтов. Со знамёнами и музыкой шествие двигалось от постоялого двора мясников к замку, где часть колбасы, длиною в 130 локтей, передали в качестве новогоднего подношения земельному властителю. Далее колонна направилась к бургомистрам трёх городов. Закончилось шествие около постоялого двора пекарей в Лёбенихте, где мясники и пекари вместе съели значительный остаток колбасы и много другой еды. Пекари брали реванш на Крещение, когда они приносили к постоялому двору мясников большие батоны с изюмом или калачи. Они были высотой в пять локтей, испечены из двенадцати четвериков пшеничной муки и двух фунтов аниса и украшены коронами, звёздами и гербами из пряничного теста.

Некоторые праздники проводились по определённым дням года. 1 мая пивовары и солодильщики вместе со своими жёнами в праздничных одеяниях проходили стройной колонной от кнайпхофского гемайнгартена через все три города и Россгартен и выходили к Марауненхофскому лесу, праздновали там всю ночь напролёт, и в полдень следующего дня возвращались обратно в город.

Неизвестно происхождение праздника пива, который проводился в день Вознесения во дворе замка. Он не походил на праздники ремесленников, не являлся и всенародным, хотя его ошибочно связывали с мнимым подвигом Ханса Саганского. Просто обербургграф приглашал около 300 граждан Кнайпхофа в замок на трапезу и круговую чарку, где пробовали и новое замковое пиво. Во время торжества пили также вина, съедали огромное количество мяса, птицы, рыбы и яиц. На этот праздник граждане Кнайпхофа во главе со своим бургомистром тоже проходили стройной колонной через рыночную площадь Альтштадта и поднимались по замковой лестнице к замку. Вечером менее стройной колонной шли обратно. Праздник пива по преданию проводился уже во времена Ордена. В последний раз он устраивался в 1619 году.

Еда и питьё являлись главными и в «праздник ярмарочного быка», которого мясники водили по городу. Его украшали пёстрыми лентами и венками, а затем разыгрывали в гемайнгартене Альтштадта, то есть его отдельные части можно было выиграть по определённым правилам игрой в кости. Праздник просуществовал долго, в последний раз его отмечали в 1766 году.

В отличие от такого рода организованных праздников, карнавал являлся тем гуляньем, когда народ в различных масках и маскарадных костюмах отводил душу в грубых шутках и веселье. Церковники стремились запретить его. Они возмущались «досадным и языческим обычаем, ибо прославлением скверного дьявола чрез чревоугодие, возлияния, игры, переодевание и пение вокруг колбасы, когда собирается всякий сброд пропивать наклянченное, и другими легкомысленностями не только растрачиваются зря время и деньги прилежных и благочестивых мастеров, но и подаётся повод нашим противникам, кальвинистам и анабаптистам{48}, осквернять наше христианство и имя Господне».

Но помимо больших праздников существовали и другие развлечения для бюргеров, когда на ярмарках выступали фокусники, канатоходцы и шуты. В 1639 году жители Кёнигсберга впервые увидели слона. Оборотной стороной жажды наслаждений являлось обжорство и пьянство, высокие ставки при играх в карты и кости, страсть к скандалам студентов, которых то и дело приходилось уговаривать, не являться непрошенными гостями на свадьбы, не набрасываться на горожан и городскую охрану с обнажённой шпагой. Модные излишества в одежде из мехов, шёлка и бархата, в украшениях из бус и золота грозили стереть сословные различия. Богатые граждане одевались, как представители аристократии, а ремесленники стремились не отстать от купцов. С церковных кафедр священники рьяно выступали против высоких гофрированных воротников, чрезмерно больших ватных камзолов с ватированными животами, соответствовавших испанской моде. Правила ношения одежды 1595 года и 1606 года детально предписывали, что каждому надлежало одевать, а что запрещалось. Но даже строгие наказания со временем не могли противостоять человеческому честолюбию. Некоторые циркуляры ограничивали расходы на приёмы гостей, свадьбы и похороны, детально расписывая, сколько времени должны продолжаться празднества, сколько следует пригласить гостей, какие необходимо подавать блюда. Никак не удавалось искоренить «похмельный понедельник». В конце концов его разрешили, но при условии, чтобы подмастерья в другие будние дни работали до вечерни.

В этот период благополучия в Кёнигсберге много строили. Самые старые, сохранившиеся до 1944 года, амбары под названиями «Медведь», «Бык» и «Жеребец» были возведены в эти годы. В 1592 году в Лёбенихте выстроили новую ратушу, а ворота Грюнес Тор получили прекрасную надстройку в стиле Ренессанса. В некоторых церквах установили новые органы, в Кафедральном соборе появились кафедра, которую пожертвовал Сигизмунд Шарфф, и крестильница, подаренная членом муниципалитета Петером Резекирхом. Антон Мёллер, прежде, чем в 1587 году переехал в Данциг, написал для штайндаммской церкви алтарный триптих «Страшный суд». Герцогские слободки разрослись, получили право на собственные герб и печать: Ближний Россгартен в 1576 году, Трагхайм в 1577, Закхайм в 1578, Дальний Россгартен в 1596 году. И тем не менее они до 1724 года не входили в черту города, а находились на «общинной территории». О развитии городских слобод у нас нет полной информации. Известно, что в 1586 году Штайндамм «расширяется, как пригород, и постепенно по всей своей длине застраивается домами».

Георг Фридрих был поклонником современной музыки. Из Ансбаха он пригласил свою франконскую придворную капеллу и расширил её за счёт прусской. Капельмейстером стал итальянец Теодор Риччио, который сочинял в итальянском стиле. Но не он являлся самым известным музыкантом. Им тогда считался Иоганнес Эккард из Мюльхаузена в Тюрингии, которого Георг Фридрих в 1580 году переманил от аугсбургских Фуггеров и пригласил в Кёнигсберг. Эккард был учеником Орландо ди Лассо и сочинял в стиле нидерландской школы. Он и его ученики сделали Кёнигсберг на целое столетие главным городом протестантского музыкального искусства.

Когда Георг Фридрих в 1586 году поехал в Ансбах, то не предполагал оставаться там надолго. Однако многочисленные политические задачи задерживали его возвращение в Пруссию. Таким образом, он отсутствовал в Кёнигсберге, когда в 1589 году там дружески встречали нового короля Польши из династии Ваза, чествуя его упомянутыми праздниками. Он не присутствовал и на великолепной свадьбе, которую Мария Элеонора 20 октября 1594 года устроила в Кёнигсберге своей дочери Анне. Благодаря ей Мария Элеонора вышла, наконец, из долгого добровольного затворничества.

Бранденбургские курфюрсты уже в 1563 году получили Пруссию в лен, и это ленное право потом неоднократно возобновлялось. Возможность продолжения ленного договора возросла после венчания принцессы Анны с курпринцем Иоганном Сигизмундом. Свадьба обошлась в три раза дороже, чем оценённое в 45 тысяч марок приданное невесты. На ней присутствовали пять немецких герцогов, посланники императора и королей Польши и Дании. Много дней длились турниры, маскарады, фейерверки и факельные шествия. С флагами в руках горожане выстраивались в шеренги, слышна была салютная пальба. Курпринц и его молодая супруга покинули Пруссию вскоре после свадьбы. Георг Фридрих правил своим герцогством из Ансбаха. Только в 1601 году он решил, что настало время послать Иоганна Сигизмунда в Кёнигсберг, чтобы познакомить его с делами. Мария Элеонора замкнулась в тиши своего двора. Она умерла в 1608 году.

В это время Кёнигсберг вновь подвергся нашествию чумы. Она началась в октябре 1601 года в результате неурожая и была занесена в город голодавшими крестьянами. Эпидемия была тяжелее тех, которые свирепствовали в 1564, 1580 и 1597 годах. В Кёнигсберге еженедельно умирало от 500 до 600 человек, и к концу августа 1602 года умерло около 12 тысяч человек, среди них бургомистры Альтштадта и Кнайпхофа. Город опустел. Рынки и университет закрыли, все праздники в юнкерхофах и гемайнгартенах были запрещены. Многие жители бежали в ближайшие леса. Постовые у ворот города и на лодках на Прегеле заботились о том, чтобы никто не проникал в город. Для устранения «трупного воздуха» на улицах сжигали можжевельник. Дома, в которых лежали больные, отмечали белыми простынями и заколачивали, а пищу больным ставили перед дверью. Мёртвых было так много, что кладбища не могли всех вместить и жертвы эпидемии хоронились в общих могилах за чертой города. Церковный обряд захоронения соблюдался, но колокольный звон, который только увеличивал бы страх живых, запретили. Ещё в 1567 году вышел указ построить за воротами каждого города чумной дом для изоляции больных. Эти дома возвели в ноябре 1602 года; когда эпидемия наконец-то стихла.

Три бранденбургских курфюрста

Когда в 1603 году в Ансбахе умер Георг Фридрих, ещё не было известно, кто из бранденбургских курфюрстов станет его преемником в Пруссии, в неизвестности пребывали даже тогда, когда правящий курфюрст Иоахим Фридрих, за год до этого овдовевший, женился на Элеоноре, младшей сестре своей невестки, став таким образом свояком своего сына. Заслуга в том, что польский король признал бранденбургских курфюрстов в качестве правящего дома, принадлежала ловкому бургграфу Фабиану цу Дона и бургомистру Кнайпхофа Михаэлю Фризе. Цу Дона являлся главой сторонников Бранденбурга в Пруссии и душой проекта по организации всеобщей обороны государства, которая отклонялась недальновидными гражданами Кёнигсберга. Фризе был юристом и позднее стал президентом консистории. Только благодаря финансовым и политическим уступкам Иоахим Фридрих добился в 1605 году признания Польшей. Болезненный и уже в молодом возрасте потрепанный жизнью, он задержался в Кёнигсберге всего на несколько месяцев. Передав правление верховным советникам, он выпустил из рук всё, что Георг Фридрих сделал для укрепления княжеского авторитета.

После ранней смерти Иоахима Фридриха Иоганн Сигизмунд вынужден был платить за преемничество в Пруссии новыми уступками, как-то: выплатой ежегодной дани, введением григорианского календаря{49}, расширением апелляционного права, строительством в Кёнигсберге католической церкви. После долгих переговоров курфюрст добился в 1611 году ленного права на Пруссию, но сословия не спешили присягнуть ему на верность. Присягнули граждане Кёнигсберга новому удельному князю лишь 16 октября 1612 года. Их сопротивление было вызвано не только гражданским эгоизмом, но и непритворной озабоченностью о сохранении лютеранского учения. Согласно Люблинской привилегии 1569 года в Пруссии признавалось действительным лишь Аугсбургское{50} (лютеранское) исповедание. Но герцог к тому времени перешёл к кальвинистам, а католический верховный сюзерен стремился в ходе контрреформации восстановить католицизм во всех подвластных ему землях.

В это время евангелические церкви в Риге и Торне, а вскоре и в Эль-бинге были вновь преобразованы в католические, а в 1611 году польские комиссары потребовали у ландтага передачи им двух лютеранских церквей Кёнигсберга. Лишь после того, как сословия отклонили это требование, было достигнуто соглашение о строительстве новой церкви. Город под неё землю не выделил, и курфюрст возвёл её на собственной земле и на собственные средства в слободе Закхайм, неподалеку от церкви св. Елизаветы. В декабре 1616 года она была освящена епископом Куявийским. Так как она являлась единственной католической церковью во всём бывшем епископстве Самландском, папа Римский передал её в ведение епископству Эрмландскому и назначал туда священниками в основном выпускников браунсбергского лицея Lyzeum Hosianum. Так как католики жили разбросанно по всему городу, то их община была первой, которая была организована по персональному принципу. Первоначально среди прихожан было мало зажиточных граждан, большинство принадлежало к нижним слоям общества. Эту церковь посещали и приезжавшие в город поляки-католики, поэтому было поставлено условие, чтобы священник умел читать проповеди по-польски. Но сама католическая церковь не была польской. Ещё в 1644 году епископ Эрмландский не признал предложенную ему кандидатуру священника на том основании, что тот не говорит по-немецки, а кёнигсбергская католическая община в большей степени является немецкой, чем польской.

Для кёнигсбергских лютеран кальвинисты являлись более опасными противниками, чем католики. Переход курфюрста к кальвинистам вызвал бурю возмущения во всей Пруссии, в особенности, и это естественно, среди духовенства и в университете. Профессора и священники в своих полемических статьях и проповедях ожесточённо выступали против реформатской «чумы», хотя поначалу в Кёнигсберге кальвинистов было немного. В основном это были чиновники и придворные, а также голландцы и шотландцы. Они не имели собственной церкви. Молодой придворный священник-кальвинист Иоганн Кроциус в 1616 году провёл первую реформатскую службу в одном из маленьких помещений замка, а через полгода впервые совершил причастие по реформатскому ритуалу.

Неудачливый и отошедший от деятельной жизни, в августе 1618 года умер Альбрехт Фридрих. Уже через год Иоганн Сигизмунд передал правление своему сыну Георгу Вильгельму. Тому удалось после первых трудностей добиться признания сословий и наделения леном. Он был молод, но слаб здоровьем и слабоволен. Наследство, которое он принял, оказалось ему не по силам. Хотя он и подарил своим единоверцам-кальвинистам в 1629 году позади каретного двора участок под кладбище, однако из-за возмущения духовенства, которое не желало христианских похорон для «еретиков», и против воли сословий, которые по этому поводу даже пожаловались королю Польши, он не смог осуществить данный замысел. Только после его смерти и после того, как лютеранских пасторов заверили, что там не будут читаться проповеди и произноситься надгробные речи, они смирились с мыслью о таком кладбище.

Без участия Георга Вильгельма приняли городской устав, «Трансакцию 1620 года», которая целое столетие определяла внутреннюю жизнь Кёнигсберга. С её помощью после долгих споров и при посредничестве прусского придворного суда удалось сгладить противоречия между муниципалитетами и горожанами. Советники и судебные заседатели выбирались, как во времена Ордена. Новым стало лишь то, что городской секретарь — этот титул носил отныне городской писарь — приводил к присяге, а обербургграф её только утверждал. Однако, теперь обербугграф подносил советникам морселлы и рейнское вино, как это раньше делал комтур. Каждый новый гражданин давал присягу, касаясь поднятым пальцем шляпы бургомистра.

В «Трансакции» впервые стали различать «граждан в собственном понимании», как это позднее называлось в земельном праве, и «подзащитных родственников». Последние давали клятву подзащитных родственников и находились под покровительством полиции города, но не имели права вести собственное дело. К их числу относились подмастерья и ученики ремесленников, слуги и служанки, батраки и работники, уволенные солдаты и разный бедный люд. Кроме них имелись и пришлые: иногородние торговцы, коробейники, «подвальные» шотландцы и моряки, продававшие свои товары прямо на корабле или разнося их по улицам. Они имели право находиться в городе только в период навигации, длившейся с 1 мая до 1 ноября. В старые времена это относилось и к торговым представительствам, однако они уже давно имели в хозяйственной жизни города такое значение, что путём запретов их уже нельзя было вытеснить из городов. В своём большинстве это были голландцы и англичане. Многие из них уже давно жили в Кёнигсберге, тесно породнились с бюргерскими семьями и не воспринимались как чужие.

Торговая юрисдикция, так называемая «ветте», по-прежнему вызывала много споров. Муниципалитет и купцы хотели иметь общую «ветте», то есть один для всех трёх городов генеральный торговый суд. Курфюрст и ремесленники это требование отклоняли, так как боялись усиления власти муниципалитетов. Поэтому возобновился старый союз между верховной государственной властью и цехами ремесленников. Лишь в 1670 году было выработано общее положение, касавшееся как иногородних торговых представителей, так и «ветте».

Рисовальщик и гравёр по меди Иоахим Беринг в 1613 году выгравировал вид города Кёнигсберга с высоты птичьего полёта, посвятив своё произведение курфюрсту Иоганну Сигизмунду. Поэтому оно впоследствии попало в прусский Государственный архив и пережило там все превратности судьбы. При сравнении гравюры Беринга с так называемым «планом Брауна»{51} видно, насколько Кёнигсберг разросся, стал богаче. Башни и церкви построены с размахом, дома стоят тесно друг к другу фронтонами на улицу. Мосты Кремербрюке и Шмидебрюке с обеих сторон усеяны будками, лишь в середине имея свободные разводные платформы, которые открывались, если надо было пропустить корабли с мачтами. Лишь свайный мост Кёттельбрюке не имел развода. Морские корабли бросали якорь у ластадий, ниже мостов. Возле ворот Грюнес Тор возвышалось здание Биржи на вбитых в реку сваях. С тех пор, как в Кёнигсберг регулярно прибывали верховые вестовые, купцы собирались в том месте, где в город въезжал конный почтальон — у ворот Грюнес Тор, — чтобы взять у него свою корреспонденцию. Это место было удобным и для заключения сделок. Поэтому решили построить для этого специальное здание. Так как оно должно было служить всем купцам, его нельзя было построить на земле города Кнайпхофа. Выход нашли, построив здание над Прегелем, принадлежавшем не городу, а удельному князю. Биржа простояла на этом месте до 1875 года. Одно время Альтштадт имел собственную биржу на своей ластадии, то есть там, где товары и новости прибывали водным путем. В 1717 году её перестроили и разместили там вагу, назвав её Красной («Rote Waage»).

При сравнении города с его видом на «плане Брауна» бросается в глаза, как расширились его границы; особенно расстроились слободки. На переднем плане, от пригорода Нассэр Гартен до моста Хоэ Брюке, раскинулись дома относящегося к Кнайпхофу Хаберберга. Хотя этот пригород вместе с деревней Зеелигенфельд образовывали отдельную общину, они должны были довольствоваться одной кладбищенской часовней. Церковь в Хаберберге возвели позднее. Пригород Нассэр Гартен каждую весну затопляло, и воду откачивали водочерпалками, которые приводились в движение лошадьми. В Дальнем Пригороде застроена только улица Ланггассе; здесь же расположен и госпиталь. Между Дальним и Ближним Пригородами тянется ров Цуг- грабен (позднее Кайзерштрассе), через который перекинут маленький мост. Ближний Пригород застроен уже довольно плотно. Он располагает на реке всеми необходимыми для торговли и судоходства сооружениями: лесной биржей, известковыми и зольными дворами, верфью и многочисленными складами. Подобные сооружения обрамляют и противоположный альтштадтский берег Прегеля, начиная от ворот Ластадиентор до Клаппхольцвизен (территории для складирования клепки), от названия которой получила имя улица «Клаппервизе». За ней многими переулками теснятся ряды складов. Застройка Штайндамма выходит далеко за пределы церкви, у Трагхайма ещё сельско-крестьянский вид. Улица Нойе Зорге (позднее Кёнигштрассе) уже имеет свое название, но тянется она через незастроенную местность, поля которой относятся к казённому хутору Кальтхофу. Улицы Вайсгербергассе и Фордерроссгартен застроены жилыми домами. За городом на Нойе Зорге располагались оба охотничьих двора: большой на месте позднее построенного художественно-ремесленного училища, а малый на возникшей впоследствии Егерхофштрассе. В них курфюрст содержал охотничьих собак и всё необходимое для охоты. На Ангере расположены склады города Лёбенихта. Закхайм также застроен до самой церкви св. Елизаветы. Она здесь названа Закхаймер-кирхе, но её не следует путать с позже возведённой Закхаймской церковью. Ломзе являлся складским кварталом Альтштадта. Вайдендамм ещё незастроен, если не считать солидного здания трактира Нойер Круг у моста Хоэ Брюке, названном на гравюре Нойе Брюке. Несмотря на политическую беспомощность первых десятилетий ⅩⅦ столетия торговля процветала. В 1608 году в Кёнигсберг вошло 643 голландских торговых корабля. В 1625 году их число было в три с половиной раза больше, чем в 1550 году, а транспортные мощности возросли почти в семь с половиной раз. Четыре пятых всего тоннажа приходилось на долю голландцев. В 1636 году из 492 кораблей, которые отправились из Кёнигсберга, 163 шли курсом на Амстердам. Это были большие корабли, т. к. на их борту была половина грузов, вывезенных в том году из Кёнигсберга.

Англичане увеличили свою долю в морской торговле Кёнигсберга до шести процентов и занимали тем самым второе место, хотя и сильно отставали от голландцев. Кёнигсбергские судовладельцы имели лишь небольшое количество кораблей, и то маленьких.

Сто лет Пруссия, находясь в тени большой политики, не была тронута войнами. Но теперь она была втянута в войну, которую шведский король Густав Адольф вёл против Польши. Эта война была борьбой за господство над Балтикой и одновременно походом контрреформации против протестантства. Герцогство в военном отношении было слабым, а политически находилось в вассальной зависимости от Польши. В вопросах веры Пруссия имела больше общего с Швецией, чем с католическим сюзереном и реформатским правителем, которому не доверяли. К тому же курфюрст находился в Берлине, когда Густав Адольф летом 1626 года перенёс военные действия из Лифляндии в Пруссию, заняв 6 июля Пиллау. От прусских сословий, которым принадлежала власть, и особенно от Кёнигсберга он потребовал нейтралитета, намереваясь обезопасить себя с тыла, чтобы успешно выступить против Эльбинга и Данцига. В военном плане город к боевым действиям не был готов. Средневековые укрепления находились в таком же упадке, как и желание горожан обороняться. Для приготовлений времени и не было, так как утром 11 июля альтштадскому муниципалитету передали письмо Густава Адольфа с ультимативным требованием в течение трёх дней объявить нейтралитет. Сначала бургомистр Альтштадта Хиоб Лёпнер, юрист по профессии, который многие годы являлся секретарём муниципалитета, попытался добиться отсрочки. Густав Адольф не дал её, настаивая на том, чтобы горожане быстрее приняли решение о том, хотят ли они нейтралитета или же выступят на стороне Польши. Так как городу в случае отказа грозило разорение и сожжение, то собрание советников, судебных заседателей и представителей общин, стало быть всех граждан, постановило принять требуемый нейтралитет. Предводителем новой миссии, которая выехала в шведский лагерь, расположенный в Мариенбурге, был профессор права Хеннинг Вегнер, основательно изучивший государственно-правовые отношения между Пруссией и Польшей. Четыре дня миссия вела переговоры с Густавом Адольфом, пока тот наконец не подтвердил права города на свободную торговлю и безопасность. Шведы своё слово сдержали. Ни один шведский солдат не вошёл в Кёнигсберг. Курфюрст согласился со статусом нейтралитета. Сигизмунд Ⅲ был, конечно же, возмущён Мариенбургским договором и пытался предупреждениями, обещаниями и угрозами перетянуть город на свою сторону, но безуспешно.

В совершенно иную ситуацию горожане попали, когда курфюрст в феврале 1627 года с дружиной в несколько сотен человек вступил в Кёнигсберг. В свою очередь город завербовал 300 наёмников. Курфюрст потребовал, чтобы они встали под его начало, так как, по его мнению, города на подвластной ему территории не имеют права содержать собственные войска. Вегнер, ставший бургомистром, со своей стороны, воспротивился тому, чтобы солдаты курфюрста находились в нейтральном городе. Курфюрст не смог осуществить своё намерение. Кёнигсберг остался нейтральным, как впрочем, и по отношению к польской миссии, прибывшей в город в конце июля. В октябре в Эльбинге Вегнер вновь вступил в переговоры с Густавом Адольфом о продлении перемирия. В то время канцлер Оксеншерна рассчитывал на присоединение Кёнигсберга к Швеции, так как «город был покинут курфюрстом, Польша притесняла его экономически, и только Швеция относилась к нему хорошо». Но Кёнигсберг желал оставаться для всех сторон нейтральным и вёл через миссию под началом Хиоба Лёпнера переговоры с польским королём в Варшаве. Перемирие, заключённое между Швецией и Польшей в Альтмарке{52} 26 сентября 1629 года, положило конец этому незавидному положению. Курфюрст вернулся в Берлин; поляки сняли ограничения на торговлю с Кёнигсбергом, но шведы ещё долгое время оставались в Пиллау и Эльбинге; в Пиллау они взымали чрезвычайно важную для своих финансов морскую пошлину, поощряя в ущерб Кёнигсбергу торговлю с Эльбингом.

Король Владислав Ⅳ, сменивший в 1632 году на польском троне своего отца Сигизмунда, пытался путём уступок и дружелюбных актов завоевать доверие Кёнигсберга. Вероятно, политическая удачливость Вегнера, который во главе миссии Кёнигсберга вёл с ним в Торне в январе 1635 года переговоры, произвела на него такое же впечатление, как и подарок в 25 тысяч гульденов, переданный ему миссией. Король признал за городом право взымать налоги и нанимать войска, против чего тщетно протестовал из Берлина курфюрст, обосновывая свою точку зрения тем, что Кёнигсберг принадлежит ему и поэтому не обладает ни финансовой, ни военной самостоятельностью. 14 июля Владислав с огромной свитой прибыл в Кёнигсберг и был встречен очень дружелюбно. Бургомистр Кнайпхофа Шиммельпфенниг принял его и всю свиту в своём доме. В честь гостя университет показал оперу Симона Даха (либретто) и Генриха Альберта (музыка) «Клеомедес», первую оперную постановку в Кёнигсберге.

На мирных переговорах в Штумсдорфе Кёнигсберг стремился получить признание в качестве договаривающейся стороны по образцу Данцига. Бранденбургские посланцы{53} решительно воспротивились этому и добились того, что в мирном договоре не было учтено ни одного требования Кёнигсберга. Это было очень важное решение. Вторая попытка придать Кёнигсбергу статус свободного города наподобие Данцига вновь потерпела неудачу.

Однако самостоятельная политика военных лет привела к возросшему самосознанию горожан, как по отношению к курфюрсту, так и по отношению к польскому королю. Это почувствовали оба. Сильнее стало и общественное сознание. И хотя ещё долго между тремя городами, равно как и между городами и их слободами существовали разногласия, основанные на защите своих мелких интересов, но всё же постепенно они осознавали, что все вместе составляют единый город. Этому способствовало и совместное возведение укреплений вокруг Кёнигсберга. Эти укрепления на 200 лет определили топографическое развитие города.

Верховное военное руководство при возведении оборонных укреплений осуществлял граф Абрахам цу Дона, опытный дипломат, построивший и замок Шлобиттен. Проект разработал профессор математики Иоганнес Штраус, ученик Кеплера, преподававший в университете астрономию и архитектуру. Техническое руководство осуществлял землемер и архитектор курфюрста Конрад Бурк. Время высоких крепостных стен с проходами, башнями и воротами прошло. Новому духу соответствовала система бастионов — математически просчитанная структура из рвов, валов и брустверов и выступающих бастионов. Укрепления имели длину в 15 километров и широкой дугой охватывали пригороды, сады, поля и луга. Кёнигсбергу понадобилось немало времени, чтобы врасти в это пространство. Даже валы, сооружённые в ⅩⅨ столетии вокруг города, в основном следовали этой линии. Укрепления построили за восемь лет. Главные работы производились в 1626-1627 годах.

В ходе строительства через Прегель перекинули два новых шлагбаума, Голландский и Литовский. Они не только запирали на ночь реку, но служили важной составной частью таможенной границы, возведённой вокруг города управлением курфюрста. По отношению к кораблям и плотам охранники шлагбаумов имели примерно такие же обязанности, какие были у учётчиков, стоявших у ворот города, по отношению к повозкам и саням.

Новые укрепления оказались слишком растянутыми для защиты: для этого потребовалось бы не менее 15 тысяч человек. Город не мог довести ни численность гарнизона, ни количество орудий до такой величины. Испытания укреплений на прочность городу, к счастью, удалось избежать. Они никогда не подвергались серьёзному нападению ни в Семилетнюю{54}, ни в Злополучную{55} войну. Правда, трудно переоценить их значение для истории города. Впервые все жители, горожане и население предместий, собрались вместе для общего дела. Всех их окружал общий вал, что в конце концов должно было привести к новому общественному самосознанию. На многочисленных гравюрах ⅩⅧ столетия с изображением тесно прижавшихся друг к другу домов и башен за бастионами Кёнигсберг выглядит намного монолитнее, чем на «плане Брауна» и гравюре Беринга. Но до объединения муниципалитетов оставалось ещё почти 100 лет.

За несколько десятилетий в окружённых валом пригородах возникло пять новых приходов с пятью новыми большими церквами. Все имеющиеся евангелические церкви были возведены ещё до Реформации. Вновь построенные были первыми, которые отвечали требованиям евангелических церквей. Вначале освятили в 1632 году Трагхаймскую церковь, и тогда же её община отделилась от общины Лёбенихта, к которой она до сих пор относилась. В 1635 году, непосредственно после завершения строительства вала, Альтштадт заложил пригород Ной- россгартен в соответствии с градостроительной практикой эпохи барокко, отличавшейся своеобразной равномерностью расположения улиц. Церковь здесь возвели в 1644-1647, а её башню лишь в 1685-95 годах. Она долгое время являлась самым высоким сооружением Кёнигсберга. Община её, получив самостоятельность в 1671 году, находилась тем не менее под патронатом Альтштадта.

Раньше началось, но значительно позже закончилось строительство лютеранской церкви в Закхайме. Число немцев в этом предместье выросло настолько, что его община по примеру Трагхайма отделилась от церкви Лёбенихта. В 1640 году здесь приступили к строительству собственной церкви. Но так как католики пожаловались, что она расположена слишком близко от их церкви, возникла тяжба, из-за которой закончить строительство удалось лишь после 1648 года. Церковь находилась под патронатом курфюрста, поскольку слобода Закхайм являлась его собственностью.

Нойе Зорге ещё не была слободой и поэтому не имела Божьего храма. Её жители по-прежнему относились к общине Альтроссгартена. Это было, вероятно, связано с тем, что в Нойе Зорге располагались преимущественно аристократические дома с большими садами, так называемые «вельможные имения», бывшие вне юрисдикции обербург-графа. Жили аристократы и в пригороде Россгартен, но Альтроссгартен, как тот назывался после возникновения Нойроссгартена, был значительно старше и заселён плотнее, чем Нойе Зорге. Ещё в 1623 году жители Россгартена построили при своём кладбище небольшую церковь. Позже они отделились от Лёбенихта, к общине которого до тех пор относились, и в 1651-1683 годах возвели новую большую церковь (башню в 1693 году). Пятой по счёту стала церковь пригорода Хаберберг, который для Кнайпхофа означал то же, что Нойроссгартен для Альтштадта. После того, как Кнайпхоф в 1652 году заложил Оберхаберберг в качестве отдельного пригорода, здесь начали строительство новой церкви. Она находилась под патронатом Кнайпхофа, и её возведение закончили в 1683 году. Лишь с постройкой этих пяти церквей в Кёнигсберге отказались от орденской традиции кирпичной готики, обратившись к новым формам. Не только архитектура, но и размеры, и особенно высота башен явились выразительной демонстрацией осознания гражданами своей силы.

Численность католиков также возросла. В ходе контрреформации польская королева Людовика Мария пригласила в Кёнигсберг нескольких иезуитских ксёндзов, открывших в капелле миссию. Они основали также школу, которая, как и все иезуитские школы, давала хорошее образование. Её посещали и дети протестантов до запрета в 1684 году. Иезуитам удалось, благодаря старанию и целеустремлённости, настолько укрепить свои позиции, что в 1720 году в Кёнигсберге работало уже пять католических священников. Даже после того, как папа Римский распустил Орден иезуитов, Фридрих Великий не наложил запрет на их деятельность в Кёнигсберге, и лишь в 1780 году он решился на введение в действие папского запрета в Пруссии. Таким образом, иезуиты не являлись приходскими священниками, а наоборот, они часто вели спор со священниками католической церкви.

Элементом прогресса в области экономики стали зарождавшиеся в то время мануфактуры — предшественники меркантильной хозяйственной политики. В предместьях появились мыловарни, маслобойни, стеклозаводы и красильни. Земельное правительство поддерживало предпринимателей, строивших фабрики, чтобы сэкономить деньги, которые тратились на ввоз продуктов из-за границы. Новые предприятия имели такие же привилегии, как и с давних пор мельницы, купальни и аптеки. Города очень долго сопротивлялись открытию в предместьях аптек. Лишь Великий курфюрст силой своей авторитарной власти выдал привилегию шести новым аптекам.

С ростом числа горожан и их благосостояния более разнообразной становилась и общественная жизнь. Кроме старых юнкерхофов и гемайнгартенов имелось множество трактиров. Многие являлись простыми постоялыми дворами и местом отдыха сельских жителей, посещающих рынок; другие, видимо, были обыкновенными питейными заведениями с сомнительной репутацией. Имелись садовые рестораны, где «по воскресеньям народ любил за играми повеселиться». Сохранилась одна из средневековых бюргерских забав — стрельба. Так как с конца ⅩⅣ столетия от арбалета перешли к огнестрельному оружию, старые стрельбища стали малы. Потому и народные праздники — стрельбы по деревянным птицам — здесь больше не проводились. Стрельба по мишеням поначалу не пользовалась признанием, но только до тех пор, пока курфюрст Георг Вильгельм в 1634 году не перенёс все привилегии со стрельбы по птицам на стрельбу по мишеням. Он сам за несколько месяцев до своей смерти принял участие в подобных соревнованиях и стал «стрелковым королём», чем вдохновил Симона Даха на шестикуплетное стихотворение. Каждый из трёх городов построил в своих предместьях тир: Альтштадт в районе, где позднее заложили ботанический сад, Кнайпхоф под Хабербергом, Закхайм вблизи трактира «Хиршкруг» за воротами Закхаймер Тор. Таким образом, постепенно исчезла связь между стрельбой и цехами ремесленников с их гемайнгартенами. Праздники стрелков оставались популярными, но участие в них постепенно становилось более или менее добровольным, и в итоге образовалась гильдия стрелков как самостоятельное общество.

В то время, как Тридцатилетняя война{56} на протяжении целой человеческой жизни разоряла Германию, Пруссию она обошла стороной, если не считать нескольких лет шведско-польской войны{57}. Наоборот, страна и её столица стали бурно развиваться в хозяйственном отношении. Этот взлёт проявился не только в количестве кораблей в порту и возов у городских ворот, но и в новых, с размахом построенных бюргерских домах. Каменные здания вытеснили старые фахверковые строения. Фасады их были украшены скульптурами и фресками, а внутри были мраморные колонны, красивые лестничные марши, роскошные камины, паркетные полы и обшитые деревянной плиткой потолки, дорогая мебель и ковры. Из своих деловых поездок купцы привозили дельфтский фаянс и голландские картины. Они коллекционировали книги и произведения искусства. В предместьях располагались их сады с дачами, живой изгородью, фонтанами, гротами, крытыми аллеями, солнечными часами — иными словами, со всеми атрибутами парковой культуры эпохи барокко.

Барокко было временем путешествий с целью расширения кругозора, бюргерским соответствием развлекательным поездкам аристократии. Многие купцы объездили всю Европу. Некоторые из них оставили после себя многотомные описания своих путешествий. Член муниципалитета Генрих Барч изучал в городах Хельмштедте, Страссбурге, Базеле, Тюбингене и Лейдене юриспруденцию, посетил затем почти все европейские страны, прежде чем поступить на службу в своём родном городе. Он завещал ему 1500 томов книг, половину своей огромной библиотеки. Они стали основой библиотеки муниципалитета, позднейшей городской библиотеки, для которой так много делал его сын, городской секретарь и архивариус. Муниципальный советник Райнхольд Любенау девять лет путешествовал по всей Европе и добрался до Константинополя. Один кёнигсбергский аптекарь в качестве провизора голландского флота доплыл на паруснике даже до Ост-Индии. Два приятеля, Андреас Адерсбах и Роберт Робертин, находясь на службе у курфюрста, исколесили весь свет. Один в качестве хофмейстера молодых аристократов, а другой в качестве секретаря посольства, они бывали при чужих дворах и долгое время прожили в Италии, прежде чем осели в Кёнигсберге: Адерсбах в качестве советника курфюрста и предводителя кальвинистской общины, а Робертин в качестве секретаря верховной палаты. Оба приятеля входили в кёнигсбергский поэтический кружок. Самым выдающимся представителем бюргерства, стремящегося к знаниям и усердно собирающего коллекции, был Каспар Штайн. С 18 до 29 лет он путешествовал по Европе, учился в университетах, пережил множество приключений, прежде чем стать врачом в своём родном городе. Он также занимался теологией, литературой и историей, под псевдонимом Перегринатор издал многотомное описание своих путешествий на латинском языке. Именитые купцы и муниципальные советники Кёнигсберга были, таким образом, далеко не провинциалами. Они обладали жизненным опытом, познали мир и людей. И в профессиональном смысле бюргерские семьи теперь не так сильно зависели от своего происхождения, как прежде. Многие отказались от купеческого сословия и перешли на государственную службу, становились профессорами, а вскоре и членами офицерского корпуса.

Многие ремесленники, считавшиеся вросшими своими корнями в родную землю, также познакомились с чужими странами прежде, чем стали в Кёнигсберге именитыми мастерами. Они работали во всех немецких городах, от Ревеля до Амстердама, а многие во Франции, Англии, Дании, Польше и Литве. Один булочник посетил все средиземноморские страны от Португалии до Константинополя. Один портной долгие годы трудился в Париже и Лондоне, являясь лейб-портным принца Оранского. Один хирург был военным лекарем на нидерландской и французской службе, прежде чем его принял к себе лейб-медиком и привёз в Кёнигсберг князь Богуслав Радзивилл. Один кимвалыцик тринадцать лет проработал оружейников в турецком плену. В числе подмастерьев кёнигсбергских ремесленников было столько «иностранцев», то есть не пруссаков, что необходимо было в 1649 году включить в официальный устав башмачников положение о том, что мастер в числе четырёх старших подмастерьев обязан был иметь двух пруссаков и двух иностранцев.

Жизнь становилась пёстрой и разнообразной. Знание иностранных языков было, вероятно, распространено шире, чем об этом можно судить по обучению в школе, где по-прежнему преподавали латынь и древнегреческий. Предпочтение французскому образованию в эпоху барокко сначала отдавалось не в школе, а на частных уроках, проводимых на дому, для которых зажиточные люди нанимали учителей для своих детей.

Придворная культура, формировавшая во времена герцога Альбрехта духовный облик Кёнигсберга, уступила место бюргерской культуре, тем более, что бранденбургский правитель{58} лишь изредка бывал в своей резиденции в замке. После смерти Альбрехта Фридриха число придворной прислуги сократилось. В замке всё же несколько раз выступали английские комедианты, а позднее и немецкие артисты. Придворная капелла ещё сохранилась, но ей не уделялось должного внимания, хотя её капельмейстером и был такой выдающийся музыкант, как Иоганн Штобеус. Михаэль Вильманн, родившийся в 1630 году в пригороде Рольберг в семье художника Петера Вильманна, работал в Кёнигсберге лишь непродолжительное время. Своей мировой славы он достиг как монах-живописец в монастыре Лойбус в Силезии. В 1682 году он написал для аудиенц-зала Кёнигсбергского замка «Апофеоз Великого курфюрста».

Курфюрсты Иоганн Сигизмунд и Георг Вильгельм расширили замковый парк и обогатили его самшитовыми изгородями, рыбными прудами, фонтанами и заморскими растениями. Парк состоял из увеселительного сада и большого и малого огородов для выращивания лекарственных и пряных трав. Замковый парк располагался так близко от замка, что не было необходимости строить в нём летний замок, как это делали в то время многие князья. Но тем не менее в нём имелись зал увеселений, манеж, ипподром, бальный зал и купальня. Был также медвежатник, который позднее расширили под псовую охоту с галереями для стрелков и зрителей. Знаменитой стала большая липа, в ветвях которой соорудили одну над другой пять галерей. С самой верхней открывался прекрасный вид на всю окрестность. Почти все прусские аристократические фамилии имели в Кёнигсберге свои городские дома-дворцы с большими парками, в которых они проводили часть зимы. Там устраивались концерты, выступали любительские театры и балет, были собрания произведений искусств и библиотеки. Некоторые аристократы являлись меценатами или передавали университету с помощью создания фондов или по завещанию значительные средства.

Прежде всего следует назвать семью фон Валленродтов. Канцлер Мартин фон Валленродт был учёным-гуманистом, поэтом, собирал книги, картины, монеты и разные другие раритеты в духе того времени. Он обязал своих наследников сохранить все собрания. Его третий сын, хофмейстер Эрнст, преумножил завещанное отцом, перевёз его коллекции в 1650 году из своего дома в одно из помещений северной башни Кафедрального собора, сделав их доступными для общественности, что тогда рассматривалось как социальное деяние. Представителями аристократической культуры, вобравшей в себя мировой опыт, были и оба наместника Великого курфюрста, которых тот оставил в Пруссии после того, как подписал в 1657 году в Велау договор{59} о суверенитете. Князь Богуслав Радзивилл и герцог Эрнст Богуслав фон Крой были последними, кто оказал влияние на бюргерство блеском княжеского двора. Со смертью Кроя в 1694 году и отменой должности наместника замок перестал быть постоянной резиденцией.

Великий курфюрст

Первые годы

Курфюрст Георг Вильгельм, не достигнув успехов в жизни, умер в декабре 1640 года в Кёнигсберге и был похоронен в Кафедральном соборе. Курпринц Фридрих Вильгельм вместе со своим отцом прибыл в Кёнигсберг в начале 1639 года, но всесильный министр Швартценберг держал его в стороне от всех государственных дел. Никто не подозревал, что в этом замкнутом молодом человеке живёт поистине кальвинистское сознание своей миссии, да и первые годы его правления не позволяли этого предугадать. Сословная эпоха в истории Пруссии закончилась не в 1640 году, а лишь двадцать лет спустя. Ландтаг, собравшийся в Кёнигсберге в январе 1641 года, отражал привычную картину сословного корыстолюбия. Кёнигсбержцы постоянно жаловались исключительно на экономическую реакционность и гражданский эгоизм высшего сословия. Но несмотря на это, они встретили своего нового правителя, возвратившегося в октябре после чествования в Варшаве, пышным празднеством с триумфальной аркой, фейерверком и феерией фонтанов. После этого новый князь предпринял первые осторожные шаги в политические будни.

Духовная жизнь

В университете в эти годы насчитывалось столько студентов, как никогда прежде. Объясняется это тем, что из-за войны{60} многие немецкие высшие учебные заведения находились в упадке. С ростом количества студентов росли и трудности, участились столкновения с горожанами и с расквартированными в городе солдатами, бесчинствовала «дедовщина», выражавшаяся в жестокостях и господстве старшекурсников над новичками, усилилось соперничество между студенческими землячествами. Словом, творились вещи, характерные и для других университетов того времени. Кроме профессорских ссор и студенческих беспорядков, в Альбертине всё же существовала и настоящая духовная жизнь. В 1640 году были защищены первые докторские диссертации, защита проводилась в замковой церкви. В 1644 году Альбертина в присутствии курфюрста на протяжении нескольких недель праздновала свой столетний юбилей академическими торжественными актами на латинском, древнегреческом и древнееврейском языках, защитой диссертаций и постановкой комедий и пасторалей. Кульминацией стал спектакль «Пруссиархус» (называемый ещё «Sorbusia», производное от перестановки букв в латинском написании названия страны — Borussia) — историческая драма Симона Даха. Настоящим движением в духовной жизни стал спор между сторонниками учения Аристотеля и сторонниками новой философии, представленной Декартом и Гроцием и подготовившей почву эпохе Просвещения. Кёнигсбергские профессора в своём большинстве являлись последователями Аристотеля, пока его учение не застыло на почве неплодотворного всезнайства и системности. В те же годы оживились духовные связи с Нидерландами. Немало кёнигсбержцев обучалось в тамошних университетах, например, в Лейдене. Некоторые из них остались в Голландии, другие же вернулись на свою родину способными учителями и исследователями, умножая славу Альбертины.

К университету относились также аптекари и книгопечатники. Курфюрст специальной инструкцией вменил медицинскому факультету надзор за аптеками. Несмотря на сопротивление четырёх городских аптекарей, он даровал привилегии шести новым аптекам, среди прочих в 1650 году и придворной аптеке на улице Юнкерштрассе. Единственной книжной типографией в Пруссии была типография Остербергера. После смерти её основателя дело перенял его зять. В ней печаталась в 1618–1619 годах первая кёнигсбергская газета, которая выходила периодически, хотя и нерегулярно. Первой газетой с нумерацией стала «Avisen oder wöchentliche Zeitung, was sich in Deutschland und an andern Orten zugetragen» («Уведомления, или еженедельная газета о том, что совершилось в Германии и других местностях»), издававшаяся в 1623 году преемником Остербергера, Лоренцом Зегебаде. После его смерти по приглашению курфюрста в Кёнигсберг переехал из Ростока Иоганн Ройснер. Поскольку он не смог прийти к соглашению с вдовой Зегебаде, то открыл собственную типографию, получив на это обширную привилегию. Тем самым он вскоре имел больший вес, нежели зегебадская типография, которой теперь управлял предприниматель Пашен Мензе. Ройснер издавал с 1658 года газету «Europäischer Mercurius» («Европейский курьер»), выходившую дважды в неделю, за которой последовала «Ordinari Роst Zeitung» («Очередные почтовые известия»). Типография на протяжении многих поколений оставалась фамильным предприятием. Книжную лавку, возникшую вначале как филиал, основал и ростокский книготорговец Иоганн Халлерфорд; лавка вскоре превратилась в цветущее предприятие. Она находилась у ворот Шмидетор, то есть недалеко от университета. Вне стен Альбертины в это время по образцу итальянских академий{61} впервые собрался круг духовно ищущих творческих людей. Его самым плодотворным членом являлся профессор поэзии Симон Дах. Он не был «бедным поэтом» и жил в хороших условиях, хотя и скромно, был женат на дочери одного их придворных судей, от брака с которой имел восьмерых детей. Он был нежного здоровья, но славился весёлой натурой и живым юмором. Он не был большим мыслителем и больше нуждался в том, чтобы им руководили, однако сознавал, что с его именем связано начало новой эпохи в немецкой поэзии, так как он доказывал вновь и вновь, что и на этом языке можно слагать стихи. Образцом ему служил не латинист Сабинус, а современник Мартин Опиц, которым он восхищался. Дах сложил более тысячи стихов, написанных по разным случаям, показывая в них, что может вникнуть в радости и в горести своих сограждан и вселить в них свою веру в Бога. Скромная лютеранская святость была матерью-кормилицей его искусства стихосложения.

Поэт был признанной душой кружка, члены которого сами себя называли «сознательно говорящие о смерти»; на своих собраниях они не только пели песни, декламировали стихи, вели разговоры о религии и природе, языке и поэзии, но и с грустной радостью беседовали о смерти, сочиняя друг другу похоронные песни. Ни один из воинствующих теологов, оглушавших университет криком и руганью, не принадлежал к этому кружку. Кроме Даха, его членами были только три профессора, да ещё несколько педагогов и юристов. Среди последних числился и советник судебной палаты Иоганн Шиммельпфенниг, один из богатейших граждан и благодетелей Кёнигсберга. Своеобразным двигателем и блистательной фигурой кружка был Роберт Робертин, всесторонне образованный и много путешествовавший, бывший старшим статс-секретарём и тем самым старшим по рангу чиновником среди государственных министров и душой своего ведомства. Для Даха он на протяжении многих лет был другом и опорой во всех жизненных невзгодах. Его преждевременная смерть стала тяжёлой утратой для кружковцев. Дах посвятил умершему другу песню «Я, Господь, во власти твоей».

Поэзия не могла существовать для них отдельно от музыки. Стихи, которые сочиняли друзья, надо было перекладывать на ноты, так как они хотели их петь сообща. И так уж случилось, что два самых значительных кёнигсбергских музыканта той поры тоже являлись членами поэтического кружка — это Иоганн Штобеус, капельмейстер придворной капеллы и представитель прусской музыкальной школы, и Генрих Альберт, органист собора, земляк и двоюродный брат Генриха Шютца. Перекладывая на музыку свои собственные стихи и стихи друзей, он стал творцом немецкой светской песни, в особенности это касается его «Арий» — собрания одноголосных и многоголосных песнопений. Альберт написал музыку, а возможно, и стихи песни «Аннке из Тарау», хотя текст в последнее время снова приписывают Даху.

Зимой друзья собирались на квартирах, летом — в садах членов кружка, причём предпочтение отдавали «Тыквенной хижине» Генриха Альберта — расположенной у Прегеля беседке, увитой растениями тыквы. Она была своеобразным северным вариантом виноградных беседок итальянских академиков. Друзья присваивали друг другу поэтические имена, вырезали их на тыквах и расхваливали лёбенихтское бархатное пиво.

В трёх городских школах — это были всё те же самые школы, однако в них прибавилось число учителей и учеников, — также начала складываться богатая духовная жизнь. Правда, в них всё ещё работало много «иностранцев», но число местных преподавателей постепенно увеличивалось. Среди них были и способные педагоги, и учёные со своими странностями, и преподаватели, одновременно работавшие в разных городских ведомствах, и великие спорщики, как это бывает всегда и повсюду. Известнейшим альтштадским ректором был математик Андреас Конциус. Социальными школьными учреждениями являлись пауперхаузы — интернаты для бедных учащихся. Каждая школа имела такой пауперхауз под присмотром проректора или кантора. Дети жили здесь бесплатно, но у них было столько обязанностей, что жалобы на то, что их используют в качестве дармовой рабочей силы, были не редкостью. Не один способный юноша провёл здесь трудные юношеские годы.

Школы, как и раньше, проявляли большую заботу о театральных спектаклях и музыке. Великолепным школьным торжеством был праздник св. Григория. Отмечали его во всём христианском мире. Название своё он получил в честь папы Григория Великого, считавшегося покровителем школ. 12 марта, в день смерти папы, начинался учебный год. Новые учащиеся в торжественной обстановке принимались в школу, их угощали пирожными и печеньем. Позднее праздник дополнился настоящим обедом в честь св. Григория и процессией. Ученики принимали участие в процессии, вырядившись в костюмы епископов, маршалов и солдат, а позднее и в одежды Аполлона и муз, изображая семь свободных искусств. Каждая школа проводила такую процессию в своём городе, лишь в замок могли пройти все три процессии. Во времена барокко праздник носил показной характер и в некотором роде заменял отвергаемый карнавал. Император и князь, епископы и придворные, врачи и мастеровые, ангел и чёрт, невеста и жених — словом, в этом праздничном шествии были представлены все и вся. Гуляние длилось два дня, а позднее и целую неделю, заканчиваясь танцами и разного рода увеселениями. В эпоху Просвещения этот праздник, как и многие народные обычаи, как бы впал в спячку. Ещё долго сохранялись изготовленные кёнигсбергскими ювелирами три скипетра св. Григория. Скипетр, принадлежавший лёбенихтской школе, хранился до 1945 года в Прусском музее.

О музыке в школах заботились особо потому, что она являлась обязательной составной частью богослужения. Школьные хоры одновременно были, так сказать, церковными и регулярно принимали участие в похоронах. На «специальных», или «четвертных школьных погребениях» присутствовали только дьякон и несколько учащихся интерната. В «партикуляре», или «половинных школьных погребениях» принимали участие уже два дьякона, два учителя и масса учащихся. В «генеральных погребениях» участвовало всё духовенство, все учителя и учащиеся. О музыке на похоронах заботились канторы, являвшиеся одновременно и органистами церквей. В их обязанности входило также сочинение церковной музыки и композиций, заказываемых по случаю семейных праздников.

Шведская война и суверенитет

Позиция Фридриха Вильгельма в шведско-польской войне 1655–1660 годов была слабой, но всё же сильнее той, которую занимал его отец между Густавом Адольфом и Сигизмундом Ⅲ. Об особой политике Кёнигсберга на этот раз не было и речи. Благодаря Кёнигсбергскому договору{62} от 17 января 1656 года курфюрст смог защитить город от осады, но ценой признания вассальной зависимости от Швеции. К этому прибавились связанные с каждой войной трудности, рост цен и нехватка товаров, расстройство торговли и увеличение налогов. Татарское нашествие{63} осенью 1656 года породило волну нищих беженцев, устремившихся в город из Литвы и Польши, а с ними страх, горе и чуму. При всей этой беде курфюрст умело и расчётливо преследовал свою основную цель — стать суверенным правителем в Пруссии. Суверенитет был признан Швецией 20 ноября 1656 года договором в Лабиау, а 19 сентября 1657 года Польшей договором в Велау. Курфюрст сразу же принял меры, чтобы отстоять свой суверенитет и внутри страны. Назначив князя Радзивилла своим наместником, он тем самым показал, что не намерен оставлять управление герцогством муниципальным верховным советникам даже во время своего отсутствия. Через три недели после заключения Велауского договора он учредил высшую судебную инстанцию. Она заседала в замке и называлась Верховным апелляционным судом, или Трибуналом; до сих пор апелляции направлялись в Придворный суд в Варшаву и были популярной, но политически столь часто употребляемой во зло практикой. В 1659 году был учреждён ещё один княжеский суд — придворная Уголовная палата.

В понятие суверенитет обязательно входил военный суверенитет. Курфюрст был против того, чтобы муниципалитет Кёнигсберга приглашал на службу наёмников, и перевёл в город собственных солдат; точнее, не в город в границах городских укреплений, а приказал выстроить на левом берегу Прегеля у Голландского шлагбаума крепость Фридрихсбург, из которой он в любое время мог перекрыть реку и тем самым парализовать кёнигсбергскую морскую торговлю. Эту крепость он укомплектовал солдатами своей маленькой армии. Так в Кёнигсберге появился новый элемент: miles perpetuus, постоянное войско. Население ещё долго воспринимало присутствие княжеских солдат как притеснение. Три старых города вплоть до 1806 года были свободны от любой расквартировки военных. Военные части находились, даже когда их количество увеличилось, в пригородах и слободах. Первый комендант крепости Фридрихсбург был голландцем, второй долгое время служил в Голландской Индии. Он расширил крепость, возвёл в ней церковь — первую гарнизонную церковь Кёнигсберга. Крепость была горожанам бельмом в глазу, они находили всё новые доводы и причины для её сноса или хотя бы для отказа от «вербованных народов» и замены их на городское ополчение.

Они справедливо указывали на то, что крепость частично построена на земле, принадлежащей городу. Курфюрст же оставался твёрд, объясняя, что правитель страны волен забирать под строительство крепостей и частную землю, так как jus publicum — общественное право — стоит над jus privatum — частным правом. Началась новая эпоха.

Это почувствовали и кёнигсбержцы, когда в 1660 году после заключения Оливского мира{64} курфюрст принялся укреплять признанный европейскими державами суверенитет и по отношению к сословиям.

Он требовал от них присяги на верность, они же протестовали против мира, заключённого без их согласия. Курфюрст, в свою очередь, не мог поставить суверенитет, признанный всей Европой, в зависимость от их согласия. Это привело в 1661–1663 годах к тяжёлому кризису, который воспринимался кёнигсбергским бюргерством тем более сильно, так как ему не был сломан хребет Тридцатилетней войной, как это случилось с бюргерством в Германской империи. Напротив, кёнигсбергское бюргерство было уверенным в себе, хотя и бездушным и нежелающим признавать свои ошибки. Его предводителем был кнайпхофский присяжный Иеронимус Рот, одна из самовластных и сильных личностей в кёнигсбергской истории. Многие годы он являлся представителем палаты общин в ратуше. Курфюрст там своей партии не имел, а муниципалитеты были умереннее общин и призывали к компромиссам с правителем. Так как Рот расценивал Оливский мир как незаконный, он считал своим добрым правом запросить помощи у Польши. Он отправил в Варшаву своего брата-католика Бернхарда, который, будучи иезуитом, занимался и политической деятельностью. Курфюрст созвал в Кёнигсберге ландтаг, сессия которого открылась 30 мая 1661 года и продолжалась с перерывами и в 1662 году. Самого курфюрста в Пруссии не было, и он оставил своим представителем наместника Радзивилла, а когда обстановка стала особенно критической, послал в ландтаг в качестве комиссара своего тайного советника Отто фон Шверина. Напрасно Радзивилл и фон Шверин пытались путём уговоров унять оппозицию. Рот в острых, а порою и бранных выражениях обличал тиранию бранденбуржца. Но всё же фон Шверин добился отзыва Рота из ландтага. Не имея более мандата, тот не решался покидать Кнайпхоф. Власть же правительства не доходила до Кнайпхофа. Своими призывами Рот усиливал в общинах волю к сопротивлению, вселяя в них надежды на помощь Польши и снимая их опасения, что курфюрст может войти в Кёнигсберг с войсками, аргументом, что у курфюрста на это не будет денег, если только кёнигсбержцы откажутся платить ему налоги. Фон Шверин неоднократно требовал выдачи Рота, но кнайпхофский муниципалитет отклонял это требование, так как вина последнего не была доказана.

Напряжение усилилось до такой степени, что горожане осадили крепостные валы, а ночью ввели патрулирование улиц. Тем временем Роту удалось тайно выехать в Варшаву, где он выступил представителем прусских сословий, а затем, несмотря на охрану дорог, так же незаметно вернулся в город. В глазах курфюрста действия Рота являлись явной государственной изменой. Королю Иоганну Ⅱ Казимиру прусская оппозиция сама по себе была желательной, и он заверил кёнигсбержцев письмом с печатью, что полностью их поддерживает. Предоставить запрашиваемую ими военную помощь он, однако, не может, так как тем самым он бы нарушил Велауский договор и Оливский мир. Но он надеется на открытое восстание сословий против курфюрста. Судя по всему, оно действительно назревало. Граждане трёх городов, поверив письму короля, в котором тот обещал взять их под защиту, собрались в соборе и составили встречное союзническое послание, обещая держать сторону Польши. Дни «Прусского союза», казалось, возвращались вновь. Лишь сомнения представителей некоторых цехов помешали всему собранию в целом тотчас же присягнуть Союзу. До запланированного второго собрания дело не дошло, так как наместник и верховные советники срочно призвали бургомистров запретить такие сборища, а альтштадский присяжный заседатель уже перешёл на сторону муниципалитета. Но все старания верховных советников достичь в последующие недели согласия с общинами были безуспешны, и схватить Рота им также не удалось. В конце концов курфюрст решил отправиться в Кёнигсберг сам. Фон Шверин уже давно просил его об этом. 18 октября курфюрст с двухтысячным войском прибыл в Пиллау, а 25 октября вошёл в Кёнигсберг. Хотя Рот и говорил с издёвкой, что он сам в этом случае пошёл бы на поклон к курфюрсту, однако при виде этой мощи мужество населения заметно ослабело, и народ принял даже участие в чествовании курфюрста при вступлении в Кёнигсберг. Тот пригласил в замок членов муниципалитета всех трёх городов, предварительно выставив на Замковой площади 3000 солдат в полной боевой готовности. Пушки Фридрихсбурга также были направлены на город. Советники пришли и подчинились курфюрсту. В тот же день Рот был арестован. Полковник фон Хилле поскакал с сотней драгун в Кнайпхоф. Всё выглядело как при сопровождении военного обоза, однако повозки у дома Рота были умышленно сбиты в кучу, чтобы таким образом перегородить улицу. Рот, услышав шум, неосторожно показался в окне, драгуны тут же ворвались в дом, связали хозяина и на повозке доставили в замок. Советник курфюрста Фридрих фон Иена сообщил сословиям об аресте, и те повиновались. Восстание было предотвращено.

Курфюрст назначил большую комиссию. В течение ноября она четырежды допросила Рота, признав его по некоторым пунктам виновным, однако приговор не вынесла, так как в её задачу входило расследование, а не суд. Процесс, который должен был за этим последовать, не состоялся. Курфюрст считал неуместным в связи со своим суверенным правом подвергать законность своей позиции и политики дополнительному судебному контролю. Он охотно выпустил бы Рота на свободу, если бы тот согласился признать свою вину и попросил бы о помиловании. Но Рот этого делать не хотел и не мог, так как был убеждён в своей правоте, а тому, кто прав, не пристало просить у того, кто не прав, о пощаде. 16 лет, до самой своей смерти, он находился в заключении под не очень строгим режимом. Его сын поступил на польскую службу и был секретарём воеводы Михаила Вишневецкого, ставшего впоследствии королём.

Иеронимус Рот принадлежит к наиболее известным, но не великим личностям в истории Кёнигсберга, потому что был не движущей силой, а её тормозом. Он не был изменником ни по отношению к лютеранству, ни по отношению к народу. Его связи с Польшей имели скорее всего политическую, чем национальную подоплёку. Он являлся честным человеком, и никто не откажет ему в уважении, которого заслужила его судьба.

С устранением Рота путь к переговорам стал свободен. Но понадобилось ещё десять месяцев, прежде чем решились все спорные вопросы. По многим позициям курфюрст уступил. Он закрепил за Кёнигсбергом его привилегии. В октябре 1663 года желанное соглашение было достигнуто. 17 числа присягнули советники и высшие чиновники, а днём позже в замке давали коллективную присягу горожане. После торжественного молебна курфюрст взошёл на подест, и на троне, оббитом красным бархатом, принял присягу. Вокруг него стояли земельный хофмейстер, держа курфюршескую красную шляпу, обшитую горностаем, обербургграф с мечом курфюрста, канцлер с жезлом и верховный маршал с маршальским жезлом. Все знатные люди, чиновники и представители городов давали личную клятву, повторяя её за секретарём курфюрста Фабианом Калау. День завершился народным гуляньем. На площади перед замком из сооружённой здесь фигуры орла текло вино, а камергеры разбрасывали среди людей золотые и серебряные памятные монеты. Празднование продолжалось угощениями, фейерверками, медвежьей охотой и в последующие дни. Завершилось оно в Альтштадтской ратуше роскошным обедом, который дал город в честь курфюршеской четы. Тем самым был закреплён мир между полновластным сувереном и его столицей.

18 октября 1663 года началась новая эпоха в истории Пруссии, а значит, и Кёнигсберга. Пруссия заметно отошла от союза с польским государством и теснее скрепила его с Бранденбургом. Но до образования из двух земель единого государства было ещё далеко. Ещё долго властвовали в Кёнигсберге по соседству прусские герцогские и бранденбургские курфюршеские чиновники. И всё же Пруссия в своём внутреннем развитии стала шагать в ногу с Бранденбургом. Она избрала не польский путь дворянской республики, который вёл к упадку, а совместно с Бранденбургом шла к абсолютизму и тем самым к укреплению государства. В 1663 году Пруссия была ещё далека от абсолютистского государства, но вехи к нему уже были расставлены. Новый путь дался кёнигсбержцам нелегко. Они не стали ни княжескими холопами, ни бранденбуржцами. Они сохранили сильное прусское самосознание, но должны были учиться думать в масштабах возникающего единого государства.

От Оливского мира до смерти Великого курфюрста

Мир между курфюрстом и его подданными ещё раз подвергся испытанию, когда шведы в ноябре 1678 года вторглись в Пруссию со стороны Лифляндии и быстро продвинулись к Кёнигсбергу. Граждане его, несмотря на призывы готовиться к обороне, не имели большого желания защищаться. Многим из них лютеранский швед был ближе, чем исповедующий кальвинизм властелин. Бранденбургский корпус численностью в 5000 человек вошёл в город, но был слаб, чтобы прогнать шведов из Пруссии. И тогда курфюрст в январе 1679 года лично прибыл в Кёнигсберг с 9000 солдат. Переход от Вислы до Прегеля он совершил за шесть дней, последний отрезок пути на санях по льду залива. В Кёнигсберге он пробыл только два дня, ожидая, пока население соберёт 300 саней, затребованные хлеб, пиво, ячмень и овёс. После этого он отправился в путь, чтобы знаменитым маршем через Куршский залив выйти на шведов и освободить Пруссию.

Этот блестящий успех заставил недовольных примолкнуть. Граждане города прониклись уважением к курфюрсту, как к Божьему посланнику, а возможно, и полюбили, как отца страны, за его заслуги. Главное — он сохранил мир, что является лучшим доказательством правомерности любого правления. Религиозные споры, бывшие всё ещё на переднем плане в сознании людей, курфюрст, достигший суверенитета страны, мог решать совсем по-другому, чем ранее. Он сохранил равноправие католиков и распространил на них гражданские права, допустил к учёбе в университете. Лишь профессорами они не имели права стать. Альбертина по-прежнему оставалась «питомником чистого учения».

Труднее было отстоять равноправие кальвинистов, которые после Вестфальского мира{65} стали официально признанной конфессией. И всё же маленькая община сумела утвердиться, так как курфюрст и его наместник Радзивилл исповедовали эту религию. В трудных переговорах Фридрих Вильгельм достиг согласия сословий на строительство реформатской церкви в Кёнигсберге. Выдвигалось условие, что она будет находиться не в городе, а за его пределами, и останется единственной реформатской церковью Пруссии. Место нашлось на территории бывшей бойни, принадлежавшей курфюрсту. Начало строительства всё время откладывалось, и первый камень заложили лишь в 1690 году. Принадлежавшая церкви латинская школа была впоследствии преобразована в Бурггимназию. В университет кальвинисты ни в качестве учителей, ни в качестве студентов не допускались, однако в верховных судах они с 1663 года были представлены в качестве заседателей.

Благосклонность курфюрста распространялась и на евреев. В Кёнигсберге никогда не существовало гетто. Маркус Илтен, кёнигсбергский бухгалтер берлинского придворного ювелира Исаака Либманна, основал маленькую, но быстро разросшуюся еврейскую общину. Как и все пришлые люди, евреи проживали не в трёх городах, а только в Замковой слободе. Здесь в 1680 году курфюрст им дозволил основать синагогу и школу. Евреи-студенты допускались и в университет.

Другим результатом суверенитета являлись изменения в организации и полномочиях ведомств: переход от гражданского самоуправления к государственной регламентации. Гораздо чаще, чем раньше, вмешивались власти курфюрста в повседневную жизнь граждан, вводя различные инструкции. Они установили твёрдые цены, улучшили пожарное дело, уборку улиц, принимали меры против шума, который производили на улицах солдаты, подмастерья, молодые торговцы и «подобный праздный люд и негодные мальчишки», нарушая ночной покой граждан. Пытались заодно призвать к порядку нищих и бродяг. Особенно важной, но и трудной была борьба против уличного попрошайничества, ставшее для горожан настоящим бедствием. Выпрашивать милостыню в церквах во время венчаний и крещений, на кладбищах во время похорон строго запрещалось. Духовенству предписывалось оглашать эти запреты с церковной кафедры. Уличное попрошайничество удалось приостановить лишь Фридриху Вильгельму Ⅰ путём введения жёсткого «Положения о бедных». Многие действительно были безработными или не желали трудиться, от них и хотели очистить улицы путём направления на принудительные работы. Этой цели должна была служить тюрьма. Она была построена в 1691 году, но не как место лишения свободы, а как работный дом.

Как в средние века, так и в ⅩⅦ столетии сохранились сословные различия и предписания в ношении одежды, а с церковных кафедр осуждались разные излишества и тому подобный «люкс». Курфюрст даже потребовал в 1676 году от сословного Совета назначить стражу у церквей, юнкерхофов и гемайнгартенов, которая бы на виду у всех срывала с людей запрещённую одежду. И парики и чепчики, «с помощью которых, к великому ужасу всех благопристойных людей, женщины себя обезображивают», наряду с «так называемыми вечерними платьями с очень большим вырезом на груди» относились к извращениям и к разряду недозволенного. Эти предписания в отношении одежды приносили столь же мало пользы, как и все прежние и последующие.

Действенным средством укрепления господствующей власти стали привилегии и концессии. Аптекари, книгопечатники, издатели газет, палачи, являвшиеся одновременно живодёрами, позднее мануфактурщики и принципалы{66} театров обязаны были иметь привилегию курфюрста, которая узаконивала бы их практическую деятельность.

И почтовое дело стало делом земельного владыки. Ещё во времена Ордена была создана так называемая ведомственная почта. Она находилась в комнате гонцов при замке и с её помощью осуществлялась связь между высшими должностными лицами. Для купцов, которые хотели иметь связь не с инстанциями, а со своими партнёрами в других городах, город организовал два почтовых направления: одно через Фришскую косу на Данциг, где оно подключалось к почте, следующей в Голландию, другое через Куршскую косу на Мемель и Ригу. Отправлялась городская почта из небольшой будки возле Биржи. Курфюрсту удалось взять под собственный контроль и почту города. Ведомственная почта осталась при замке. «Придворная и главная почта» размещалась в 1663 году в бывшем монетном дворе на Альтштадской Бергштрассе — на северной узкой стороне альтштадского рынка — и оставалась здесь до конца ⅩⅧ века. Примерно в 1700 году в Кёнигсберге появились первые почтовые кареты, которые начали вытеснять гонцов.

Тяжелее было влиять авторитетом государственной власти на хозяйственную жизнь, так как экономика являлась ядром гражданской свободы. Лишь в 1684 году курфюрст создал Коммерческий и таможенный суд — учреждение государственной власти. Правда, сразу же после его смерти городские муниципалитеты добились отмены неудобного для них суда. Оставались при старых купеческих судах дотех пор, пока Фридрих Вильгельм Ⅰ не основал Коммерческую коллегию.

Ещё больше, чем суд, раздражал купцов Лицент — курфюршеское таможенное ведомство. Таможенные сборы составляли значительную часть государственных доходов. Курфюрст старался их увеличить и усовершенствовать методы взимания налогов. Так как он руководствовался исключительно казёнными соображениями, то жалобы купцов на убытки, причиняемые им таможней, были вполне обоснованными. Во главе этого важного учреждения стояли Альбрехт Хайдекампф и Фридрих Купнер. Оба были сыновьями камердинеров курфюрста. В качестве старшего таможенного директора, верховного военного комиссара и тайного советника палаты Купнер был самым влиятельным помощником курфюрста, особенно при организации независимой от сословий финансовой службы. Его дом с большим садом у пруда Шлосстайх, более похожий на дворец, в 1817 году приобрела ложа «Три короны».

Вначале пошлину взимали только в Пиллау. Позднее товары, транспортировавшиеся оттуда на лихтерах в Кёнигсберг, облагались пошлиной во вновь отстроенном в 1665 году пакгаузе у Голландского шлагбаума на Прегеле. Таможенные конторы у городских ворот, взимавшие пошлину с товаров, ввозимых в город на телегах и санях, были учреждены лишь в 1707 году. Со временем вокруг Кёнигсберга образовалась единая таможенная система, управляемая государственной Лицент-директорией. Акцизные налоги должны были, по мнению курфюрста, тоже перейти в его ведение, но он всё же оставил их в сфере гражданского самоуправления. По сравнению с методами, разработанными чиновниками курфюрста, городское управление являлось небрежным и беспорядочным. Поэтому не прекращались жалобы на злоупотребления и растраты.

Морская торговля всё ещё оставалась во власти голландцев. Известно то предпочтение курфюрста, которое он отдавал их образу жизни и организации экономики. Голландцы не только привозили в Кёнигсберг свои товары, но и оказывали влияние на культуру и нравы его жителей. Некоторые голландские семьи оседали после женитьбы в Кёнигсберге.

Кёнигсбергскому порту, называемому ещё «оком Бранденбурга», курфюрст оказывал всяческое покровительство. Он углубил фарватер в сторону Пиллау, заложил на Прегеле бурлацкий мол и намеревался с помощью голландца Вибранда фон Воркума вновь наладить строительство кораблей на одной из верфей в Континене, однако повсюду натыкался на сопротивление горожан, привилегии которых по этой причине нарушались. Сильнейшее препятствие любому прогрессу оказывал сильный цех владельцев лихтерных судов, обеспечивавших перевозку грузов между Пиллау и Кёнигсбергом. Курфюрст так и не смог сломить их сопротивление против улучшения транспортных условий. Это удалось лишь Фридриху Вильгельму Ⅰ, который в 1719 году ввёл судовой мореходный кодекс. Чуть большего успеха курфюрст достиг в борьбе с другими унаследованными приёмами торговли, превратившимися в злоупотребления: применение неправильных мер веса и длины, злоупотребления бракёрским клеймом. Переход экономики от цеховых форм средневековья к основным принципам абсолютизма длился долго и сопровождался всякого рода разногласиями.

Очень сильно средневековому укладу были подвержены и ремёсла. Некоторые цехи ремесленников возникли в это время заново. Так, шлифовальщики янтаря получили грамоту лишь в 1663 году, вслед за ними бондари, медники, вязальщики беретов и штанов, якорные кузнецы, оружейники, изготовители гребней и щёток. Особую привилегию имели купорщики. Их работа состояла в разгрузке кораблей. Обслуживали они при этом и педальные колёса кранов. Так как судоходство зимой не велось, они были обязаны нести в ночное время охрану и принимать участие в тушении пожаров. За выполнение этих обязанностей они получили право хоронить тех умерших, которые не доставлялись на кладбище цехами и товариществами. Свою привилегию они рьяно защищали от носильщиков масла, которые стремились создать им конкуренцию. Купорщики, артель сильных мужчин, остались признанными носильщиками мертвецов вплоть до введения института свободных профессий и ремёсел.

Привилегированными были и цирюльни при банях. Их число было определено в 18. В случае смерти владельца заведение передавалось наследнику с разрешения курфюрста. Парикмахеры основали общество, в которое входили также хирурги и лекари. Им также разрешалось вывешивать таз, указывавший на род их занятий.

Вне ремесленных цехов находились мастера, которые освоили очень редкие ремёсла — жестянщики, изготовители барабанов, точильщики по дереву, изготовители компасов, колоколов и насосов, часовщики, резчики по дереву, каменотёсы. Литейщики колоколов состояли на службе у курфюрста, так как выполняли специальные заказы по отливке орудий в литейной у ворот Кройцтор, где отливались и колокола. Известным скульптором был Михаэль Дёбель и его сыновья, скульптором по дереву — Исаак Рига, художник эпохи барокко. Оловянщик Кристоф Грюненберг не только поставлял ко двору искусную посуду, но и изготовил великолепный саркофаг для курфюрста Георга Вильгельма. В Кёнигсберге работали мастера-стеклодувы, производившие разноцветные витражи, мастера-строители органов, специалисты по изготовлению лютней, живописцы, резчики янтаря и много ювелиров. Наиболее известным резчиком янтаря был Георг Шрайбер, проработавший в Кёнигсберге свыше 40 лет. Он был главным поставщиком подарков из янтаря для дипломатов.

Музыка тогда ещё не занимала важного места, однако, придворные музыканты (остатки придворной капеллы), а также городские музыканты, называвшиеся теперь инструменталистами, входили в музыкальный цех. Разумеется, там же были представлены и церковные органисты, школьные канторы и школьные хоры. Их «чердачными зайцами» были уличные скрипачи и трещоточники, которые выпрашивали милостыню и хорошо были слышны на улицах города. С введением постоянной армии военные музыканты, свирельщики и гобоисты, составили конкуренцию гильдии музыкантов на свадьбах и праздниках. Труба всё ещё имела более высокий ранг, чем другие инструменты. Она могла звучать только на торжествах при дворе и в домах аристократии.

Последний курфюрст

11 июля 1657 года в кёнигсбергском замке родился сын и наследник Великого курфюрста, Фридрих Ⅲ. Он являлся во всех отношениях представителем эпохи барокко, находя радость в дорогих, блистающих роскошью праздниках и зрелищах, пышных церемониях. Это отчетливо просматривалось во время трёх многонедельных визитов в его вторую резиденцию: во время принятия присяги весной 1690 года, напоминавшего больше праздник, чем политический акт, при приёме «Великого Московского Посольства» в мае 1697 года и во время коронации. Пребывание московитов считалось важным, поскольку среди них находился инкогнито, но всеми скоро узнанный царь Пётр Великий. Он сразу бросился в глаза обществу двора плохими манерами, повышенным интересом к порту и мореходству и тем, что пил много, но не пьянел. В качестве подарка русские привезли богато украшенный алмазами скипетр, который и стал прусским короновальным скипетром в 1701 и 1861 годах. После этого визита отношения Пруссии с новой сверхдержавой на Востоке приобрели особенно важное значение. В Кёнигсберге существовала, хотя и очень маленькая, община православных. Кёнигсбергские газеты очень внимательно прочитывались в Москве. Экономика Кёнигсберга тем не менее и впредь ориентировалась на Запад. И те примерно 500 гугенотов{67}, которые находились в Кёнигсберге с начала столетия в качестве банкиров и купцов, изготовителей париков и парфюмерии, книготорговцев и фабрикантов модных изделий, ввели в обиход не только французские товары, но и оказали влияние на вкус и правила приличия в бюргерском обществе.

Классическое столетие — от коронации короля до краха Старой Пруссии

Первый король

Когда курфюрст после долгих переговоров и больших жертв добился согласия императора на возвышение герцогства Пруссия до королевства, а его самого до короля Пруссии, Кёнигсберг с его почти 40000 жителей был вдвое больше Берлина. Своими стенами и воротами, узкими улицами и пристройками перед домами город производил впечатление средневекового, да и замок был ещё таким, каким его оставили герцоги Альбрехт и Георг Фридрих. Различными мануфактурами, кофейнями и чайными, новыми домами французских и английских купцов в трёх городах, дворянскими поместьями в слободах, новой ратушей в стиле ренессанса в Альтштадте, с реформатской церковью, построенйой старшим строительным директором курфюрста Иоганном Арнольдом Нерингом, Кёнигсберг покидал средневековье, врастая в новое время. Коронация короля во многом способствовала изменению внешнего вида города.

Коронация стала прежде всего придворным праздником, в котором горожане участвовали только как зрители. Она не столько относится к истории города, сколько к истории прусского государства, но отложилась в памяти кёнигсбержцев впечатляющим спектаклем. 18 января — «День коронации» — остался праздничным днём Кёнигсберга.

Семья курфюрста вместе с многочисленными придворными и огромным обозом прибыла в Кёнигсберг 29 декабря 1700 года. Тот факт, что наступает новое столетие, обошли вниманием, но через несколько дней курфюрст официально сообщил членам муниципалитета и пасторам о своей коронации. 17 января Фридрих учредил первый прусский орден, Орден «Черного орла» с девизом suum cuique (каждому своё).

День коронации, вторник 18 января 1701 года, был типичен для восточно-прусской зимы: много снега, солнце и мороз. Народ, толпившийся на улицах, поначалу мало что видел. Коронация проходила в замке в три приёма перед придворным обществом. Сначала курфюрст короновал себя и свою супругу в аудиенц-зале замка. То обстоятельство, что он не разрешил себя короновать, а сам возложил на себя корону, причём не в церкви, а в светском помещении своего замка, говорит само за себя. Затем последовала присяга сословий в приёмном зале. И только после этого их высочества вместе со всем двором, депутатами сословий, университетскими профессорами, духовенством и высшими чиновниками направились в Замковую церковь, украшенную золотом и пурпуром. Здесь состоялся последний, то есть самый малозначительный акт — миропомазания. Придворный проповедник-кальвинист Урзинус, специально по этому случаю возведённый в сан епископа, совершил миропомазание королевской четы, преклонённой перед алтарём под тронным балдахином. Фанфары и литавры, звон церковник колоколов и гром орудий оповестили торжествующий народ об этом великом событии. Кёнигсберг стал королевской резиденцией.

Из продлившихся до марта празднеств, в которых теперь участвовали и магистрат и горожане, следует выделить: освящение немецкой реформатской церкви Бургкирхе, состоявшееся 23 января, где король, вопреки всем традициям, появился в Божьем храме с короной на голове; учреждение королевского приюта для 12 лютеранских и 12 реформатских мальчиков и 6 дворянских сирот, что явилось свидетельством нового времени духовной и социальной толерантности; признание пиетистской{68} школы, которую в 1697 году основал чиновник лесного ведомства Теодор Геер, названной Королевской Фридрихсколлегией. Это было первое учебное заведение, возникшее не на основе церковной школы и не принадлежавшее ни одному из трёх городов, так как было расположено в слободе. В духе толерантности король в 1703 году позволил кёнигсбергским евреям устроить в Трагхайме своё кладбище. Предводителем их общины выступал богатый ювелир Иеремиас Бендикс, который приобрёл дом в крепостной слободе. Это был исключительный случай, так как евреям не разрешалось приобретать землю в частное пользование. Они жили по особому закону, как и повсюду в Германии, но не в гетто.

Государство в те времена относилось к своим подданным терпимее, чем они сами друг к другу. Ссорились между собой евреи, в университете сторонники Аристотеля с картезианцами{69}, в духовенстве ортодоксы с пиетистами. Король не был религиозным борцом, но взяв под свою защиту от завистников пиетистскую школу Геера, он проложил дорогу мировоззрению, которое овладело и следующим поколением.

Фридриха больше всего занимала идея превращения Кёнигсберга в королевскую резиденцию. Ему повезло — в лице Иоахима Людвига Шультхайса фон Унфридта он нашёл зодчего, который оказался способным придать городу новый облик, соответствовавший вкусу «регулярности» и «равномерных пропорций». Унфридт создал королевский строительный надзор, который следил за сносом всех будок и пристроек, сужающих улицы, за соблюдением фасадных линий домов. При этом он часто натыкался на неразумие и устаревшие привилегии городского магистрата. В королевских слободах Унфридт имел больше прав. Важнейшей его работой стала перестройка замка в резиденцию, отвечающую стилю барокко. На месте крепостных стен и рвов на восточной стороне заложили репрезентативную Замковую площадь. Что касается самого замка, то была построена лишь его юго-восточная часть. Большая часть замка Альбрехта, к счастью, уцелела, так как скупой Фридрих Вильгельм Ⅰ приказал прекратить работы. В результате восточная сторона сохранила до разрушения своё двойное лицо, знакомое каждому жителю Кёнигсберга: Дом Альбрехта в северной части и постройки Унфридта в южной.

Кроме замка Унфридт построил здание сиротского приюта у ворот Закхаймер Тор, ворота Россгертер Тор, придворный почтамт и Трагхаймскую церковь. По примеру Берлина он постепенно заменил открытые колодцы водоколонками, заботился о чистоте улиц, отводе сточных вод, о6 очистке прудов и рвов от ила. Не задумываясь, он приказал убрать мешающие движению средневековые городские ворота. Правда, сделать это удалось лишь после того, как в 1724 году все три города объединились. В то время чуть было не возник четвёртый город. Жители крепостной слободы хотели, чтобы её признали четвёртым городом Кёнигсберга, и добились поддержки короля, так как намеревались дать этому городу имя Фридрихштадт. Против этого была направлена акция муниципалитетов и купечества трёх старых городов, подкреплённая денежным подарком влиятельному министру, графу фон Вартенбергу, приведшая к провалу данного плана.

В третий раз в течение одного столетия Пруссия оказалась в театре военных действий Северной войны между Швецией, сильнейшей морской державой на Балтике, и Польшей, континентальной державой, место которой всё больше стала занимать Россия. Но на этот раз, в отличие от прошлых лет, Пруссия смогла избежать быть втянутой в войну. Суверенитет оплатился сторицей. Мирный Кёнигсберг стал прибежищем польских эмигрантов, а Петр Великий ещё дважды кратковременно посетил город.

Более тяжёлые последствия, чем война, нанесла мирному островку Восточной Пруссии чума, которая в 1709–1710 годах пришла из Литвы и Польши, опустошив страну. Она явилась крупнейшей катастрофой, постигшей Восточную Пруссию до страшного 1945 года. Даже облечённое большими полномочиями государственное ведомство по охране здоровья не смогло остановить эпидемию. Правительство покинуло Кёнигсберг и переехало в Велау. Были наняты служащие по борьбе с чумой, носившие одежду из чёрной клеёнки и жившие отдельно от здоровых: чумные проповедники и чумные врачи; чумные мужчины и чумные женщины, работавшие в чумных домах; чумные носильщики, доставлявшие трупы на кладбища; чумные писари, описывавшие наследство. Несмотря на значительные сборы, пожертвования, меры по обеспечению бедных питанием и заботу о сиротах, росла нищета. Продовольствия поступало мало, в то время как толпы голодающих, которых чума гнала сюда из деревень, заполняли город. Цены росли, мораль падала, не столь строгими стали порядки. Всякий сброд проникал в заражённые и заколоченные дома, грабя их и разнося чуму дальше.

Патрули из числа населения день и ночь прочёсывали улицы. Суды назначали суровые наказания. Все три чумных дома были плохо оборудованы и переполнены. Чумные врачи работали без устали, четверо из них стали жертвами своей профессии. С десяти часов вечера до часа ночи никто, кроме сторожей, не имел права появляться на улице. В эти часы чумные носильщики подбирали мёртвых и грузили их на обвешанные колокольчиками телеги. На чумном кладбище вблизи пруда Купфертайх их хоронили в общих могилах. Чумные проповедники произносили короткие молитвы, а траурная процессия состояла только из уставших, отупелых чумных носильщиков.

Общественная жизнь стала затухать. Учреждения и школы не работали. Всяческие собрания были запрещены. Только церкви были открыты; они с трудом могли принять толпы ищущих утешения людей. На улицах и рынках, в церквах и жилищах жгли можжевельник и дубовые дрова, в огне которых сжигались шкуры, волосы и перья. Богатые люди использовали для окуривания янтарь. Уксусу также приписывалась очистительная сила. В каждом торговом заведении покупатели должны были класть деньги в чашки с уксусом, из которых их затем забирали продавцы.

Так как чума не отступала — в середине октября она достигла своего апогея, унеся 650 жизней за одну неделю, — то военный губернатор потребовал от Берлина полностью закрыть город. Против выступили прусское правительство, Санитарная коллегия и городские магистраты, но губернатор сумел настоять на своём. С 14 ноября по 21 декабря город был окружён военным кордоном. За воротами вне кордона организовали три рынка, на которых покупатели и продавцы разделялись двойной перегородкой. Товары и деньги передавались через неё на длинных досках. Рынки находились вблизи виселиц и живодёрен на размокшей от дождей пашне и были очень опасны для здоровья; цены тут стояли высокие, так как только немногие крестьяне решались их посещать.

К концу года эпидемия начала спадать и весной 1710 года отступила. Примерно в 1000 заражённых жилищах за время с 3 сентября 1709 года по 23 апреля 1710 года умерло 9368 человек не только от чумы, но также от дизентерии и других болезней. Таким образом, город потерял приблизительно четверть своего населения.

В Кёнигсберге не было недостатка в безобразных, но объяснимых явлениях, связанных. с эпидемией. Страсть к жизни соседствовала со страхом смерти, обжорство с голодом, распутство со смирением. Особенно после того, как чума стихла, власти вынуждены были призывами и штрафами бороться против бьющей через край радости жизни, «неуёмных кутежей, обжорства и пьянства». Тем самым велась борьба против образа жизни, который объяснялся не только радостью тех, кто пережил чуму и выжил, но и тем, что он вообще был характерен для эпохи барокко. Богатые торговцы ездили в церковь в каретах с одетыми в ливреи слугами, а ремесленники стремились во всём им подражать. На крестинах, свадьбах и похоронах делались такие расходы, что власти решились пойти на применение предписаний, регулирующих и направляющих этот процесс, причём расходы определялись, как во времена средневековья, по сословиям, так как «ценностная шкала и всё, что касается платья и других внешних знаков отличия, дано от самого всевышнего Бога и является чистым доказательством благоразумности организованного управления», — писал в 1708 году advocatus fisci (государственный казначей), назначенный блюстителем общественного порядка. К этому богоугодному порядку относилась и существовавшая тогда резкая разница между богатыми и бедными. Некоторые семьи не могли собрать денег даже на уплату налогов за похороны и хоронили своих покойников тайно ночью. Знамением времени стали стремление к рангам и титулам, упадок некоторых старых бюргерских обычаев и цехового духа. Бывшие писари стали называться только секретарями, а из некоторых ремесленных цехов образовались «ассоциации».

Фридрих Вильгельм Ⅰ, архитектор государства

Фридрих Вильгельм Ⅰ, во всех отношениях прямая противоположность своему отцу, целеустремлённо, по-волевому, а в необходимых случаях и твёрдой рукой превратил страну в то, что мы понимаем под Пруссией. Его жизнь была работой во имя государства. Он залечивал нанесённые чумой раны, щедро восстанавливал опустошённую провинцию, и, невзирая на сословные и местные традиции, превратил Восточную Пруссию в составную часть, в краеугольный камень государства. С помощью новых людей и новых мероприятий он включил город Кёнигсберг в абсолютистское государство.

Новый стиль молодого короля проявился уже во время церемонии присяги. Она продлилась всего один час и была проведена между смотром войск в Кляйнхайде под Кёнигсбергом и посещением администрации и казначейской палаты. На торжества не оставалось времени.

В первую очередь король заботился о своих солдатах. Он увеличил гарнизон Кёнигсберга и создал для него два новых центра, превратив старый, на его взгляд, бесполезный парк Люстгартен в учебный плац (Парадную площадь), на краю которого намечалось построить гарнизонную церковь, и построив для начальника гарнизона служебное здание, походившее на замок, на территории каретного двора у рынка Россгертен Маркт. Оно затем много раз перестраивалось и до последнего времени использовалось как офицерский клуб и военное служебное помещение. К этому зданию в начале улицы Кенигштрассе примыкал квартал генералитета, заканчивавшийся возведённым в 1711 году Остауским замком; в 1731 году король купил его, а затем перестроил под свою резиденцию. Он неохотно жил в большом старом замке; кроме того, по Кёнигштрассе проходила дорога на смотровой плац передового форта Кальтхофа, который под названием Девауер Платц стал первым учебным плацем прусской армии. Кроме нескольких конюшен и старой крепости Фридрихсбург, других зданий или казарм, принадлежавших армии, ещё не было. Полки были распределены по городским районам и расквартированы в бюргерских домах по слободам; солдаты маршировали на улицах и площадях перед своими квартирами.

Укрепление королевской армии означало конец гражданского ополчения. Города должны были сдать старые орудия, а военные подразделения гильдий и цехов выступали только по торжественным поводам, например, в качестве бутафории во время визитов монархов; лишь в гильдии стрелков сохранились остатки прежней воинской повинности граждан. Порочная практика вербовки рекрутов являлась злом, которое король терпел, невзирая на многие протесты. Так, например, немало высокорослых студентов вынуждены были спасаться бегством от вербовщиков, в их числе и молодой доцент Иоганн Кристоф Готтшед, который прославился впоследствии в Лейпцигском университете.

Кроме уже упомянутых военных построек Фридрих Вильгельм Ⅰ обогатил город только одним значительным зданием — гугенотской церковью на Кёнигштрассе, которая была освящена в его присутствии в 1736 году. Она была последней постройкой Унфридта. После того, как грандиозно задуманное архитектурное оформление Парадной площади не было приведено в исполнение, этот гениальный зодчий вынужден был ограничиться мелкой работой, руководя выпрямлением улиц и устранением препятствий для транспорта. Жертвой этой деятельности стала большая часть средневековых городских укреплений и почти все башни и ворота. Сохранилось до ⅩⅨ столетия только трое ворот и остались те части городской стены, которые не являлись транспортной помехой. Они постепенно разрушались, служа как бы каменоломней для новостроек, как, например, в 1768 году для восстановления сгоревшей лёбенихтской церкви. Скромным, но в буквальном смысле заметным прогрессом в облике улиц стало введение уличного освещения. До этого довольствовались сосновыми факелами или переносными фонарями. В 1731 году магистрат приобрел 1241 масляный фонарь. Они горели только в зимние ночи. Когда же у магистрата не хватало денег на масло, то улицы оставались, как и прежде, неосвещёнными.

Не было ни одной области в общественной и хозяйственной жизни, в которую бы король не вмешивался, направляя и воспитывая. В первые два десятилетия его правления на Кёнигсберг вылились целые потоки указов, которые почти ничего не оставили без изменения, часто к неудовольствию граждан. Но они осмеливались разве только на подобострастные замечания, но никак не на открытые протесты. По этим указам Кёнигсберг подчинялся Берлину или, как тогда говорили, «шагал в ногу с Берлином», и был окончательно включён в империю. Эти указы можно здесь только перечислить: установление берлинских мер и весов, новый порядок акцизов, учреждение королевского торгового суда (Коммерческой коллегии), уголовной, медицинской и сиротско-попечительской коллегий, генеральной привилегии для пивоваров, введение законов о ремесленниках, об одежде и каретах, о прислуге, о почтовом ведомстве и извозе, о торговле, о рынках, о снабжении дровами, о мельницах и множество других. Особенно много споров вызвали мероприятия, при помощи которых король хотел переключить экономику на потребности государства: запреты на ввоз и вывоз, установление цен, складское хозяйство и особенно введённое в 1723 году положение об устройстве специальных зерновых рынков. Когда в 1721 году в результате богатого урожая цены на зерно упали, друг и доверенный короля Леопольд фон Дессау предложил отделить внутренний хлебный рынок от внешнего, предусмотрев для внутреннего Альтштадский рынок и Соборную площадь. Для иностранной торговли выделялись два специальных зерновых рынка на Прегеле, окружённые частоколом и охраняемые солдатами. Цены здесь устанавливались чуть ниже берлинских, передававшихся в Кёнигсберг по почтовым дням, ибо «каждому начальнику надлежит следить за тем, чтобы при дарованном нам Богом благословенном урожае хлеба не возникло удорожания и, таким образом, никому не грозила нужда». Ценорегулирующий рыночный закон распространялся также на лён и кожу. Если этот закон диктовался намерением удержать низкие цены как для потребителей, так и для производителей, то своим серьёзным вмешательством в торговлю солью король преследовал другую цель — вытеснить заграничную соль с кёнигсбергского рынка и заменить её своей из Халле. Подобные вмешательства нарушали издавна устоявшуюся в Кёнигсберге торговлю зерном и солью. Польша и Литва стали избегать этот город. Из-за подобных и других мер кёнигсбергские купцы пришли к мнению, что берлинские власти ставят бранденбургские интересы выше прусских. Только в 1727 году король решился закрыть специальные зерновые рынки и снова разрешил ввоз французской соли. Но торговля хлебом была ограничена в пользу собственного сельского хозяйства. В урожайные годы ввоз иностранного зерна запрещался.

Частью деятельности короля по установлению нового порядка стало и мероприятие, которое направило развитие Кёнигсберга по новым рельсам, а именно: объединение трёх старых городов по «Ратушскому регламенту» от 13 июня 1724 года.

Исходным пунктом для объединения трёх городов Кёнигсберга стали не государственно-правовые соображения, а трезвый экономический расчёт. Несмотря на мероприятия короля и его чиновников, направленные на укрепление общегосударственных интересов, внутренняя жизнь города всё ещё оставалась неотрегулированной из-за множества мелких дрязг и споров, стоивших много сил и средств. Разветвлённый и трудноуправляемый аппарат трёх магистратов, судов и полицейских управлений вместе с разболтанной финансовой системой давно уже возмущали короля, который заботился о бережливости и экономии. Необходимость требовала упрощения в управлении и кассовом хозяйстве под усиленным надзором государства. Начиная с 1718 года королевские чиновники изучали «управленческие дела», а комиссии разрабатывали предложения для реформ. В принципе же речь шла не только об устранении непорядков — тут столкнулись две концепции государства: патриархальная, заключавшаяся в том, что городская собственность должна находиться в распоряжении магистрата, и современное чиновничье государство. Король, отделивший бюджет своего двора от государственного, обязывал и магистраты быть не полновластными хозяевами городских средств, а только их распорядителями, причём под контролем королевских служб. Примером служило объединение пяти берлинских городов в один город, проведённое в 1709 году, и «Ратушский регламент» города Штеттина. Королевская комиссия провела проверку всех касс и выявила значительную задолженность, после чего составила первый бюджет для всего города, одобренный королём. Только после того, как были: отрегулированы финансы, король подписал план нового регламента. 28 августа 1724 года торжественно провозгласили новую городскую конституцию.

Сначала бургомистр Альтштадта Хессе зачитал новый регламент в ратуше Альтштадта, где обычно обсуждались общие дела всех трёх городов. Затем фон Лезгеванг, первый президент палаты военных и государственных имуществ, образованной за год до этого, объявил в кнайпхофской ратуше об объединении трёх муниципалитетов. Обербургомистром города должен был стать коммерсант Негеляйн, которого высоко ценил король. Но так как тот отказался от этого поста, то Первым бургомистром стал Цахариас Хессе, бывший до этого бургомистром Альтштадта. Кнайпхоф выдвигал Второго бургомистра и Лёбенихт Третьего. Магистрат всё ещё был довольно большим. Он состоял из 16 действительных и пяти экстраординарных советников. Из них пятеро были профессорами, а значительная часть остальных служила в королевских учреждениях и воспринимала свою работу в городском ведомстве как королевскую службу. Крупные коммерсанты, которые раньше формировали муниципалитеты, остались теперь в меньшинстве.

После объединения трёх городов Кёнигсбергу необходимо было иначе распорядиться ратушами. Администрация объединённого города заняла кнайпхофскую ратушу и оставалась в ней до 1926 года. В альтштадской ратуше находился городской суд (до 1879 года), лёбенихтская ратуша, восстановленная после пожара, была сдана в аренду. С 1724 года Кёнигсберг носил административное название «королевский прусский столичный город-резиденция», имел герб, в котором все три герба старых городов были объединены под защитой прусского орла. За пределами нового городского образования остались замок и королевские слободы. Они были включены в общину только в 1809 году с принятием «Городского уложения». Совершенствование в управлении было достигнуто ценой исключения гражданской ответственности. Ни один горожанин не хотел более быть избранным на общественный пост. Все городские мероприятия планировались королевскими ведомствами и приводились в исполнение городскими чиновниками. Развитие города шло в различных областях. Гражданам эти улучшения были на пользу, но теперь у них почти не было возможности влиять на этот процесс.

Кёнигсбергская торговля шла своим проторённым путем. Палата военных и государственных имуществ с полным правом упрекала купцов в том, что те не ездят дальше городских ворот, что они ничему не научились, кроме как обсчитывать крестьян. Торговцы, в свою очередь, жаловались, и тоже с полным правом, что берлинское правительство не должно ставить прусскую торговлю на одну доску с бранденбургской, а должно рассматривать её в сравнении с Данцигом и Ригой. Коммерция с Литвой и Польшей проводилась преимущественно в самом городе между кёнигсбергскими купцами и агентами польских и литовских знатных землевладельцев. В Нюрнберге закупали в основном игрушки, главным образом, для рождественской ярмарки. Самыми богатыми купеческими семьями были семьи Негеляйн, Сатургус, Фаренхайд и Хойер.

Рядом с ними выросла новая бюргерская верхушка — фабриканты и владельцы мануфактур. Как и большинство государств того времени, Пруссия проводила меркантильную экономическую политику. Ввоз чужих товаров она стремилась ограничить, налаживая производство ввозимых ранее товаров в собственных мастерских и фабриках, причём не только для внутригосударственного потребления, но и на экспорт. Руководя экономикой, государство впервые стало использовать статистические данные о потреблении и спросе, а также календарное и территориальное планирование новых производственных мощностей и их финансирование посредством кредитов и субсидий для строительства.

Часть нового верхнего слоя общества происходила из ремесленнического сословия. И до тех пор, пока машины приводились в движение вручную (отсюда и термин «мануфактура»{70}), между мастерской ремесленника и мастерской фабриканта не было существенной разницы. Некоторые мануфактуры возникли путём укрупнения или объединения ремесленных мастерских; в результате место работы и жильё постепенно отделялись друг от друга. Большинство фабрикантов являлись, однако, предпринимателями, привыкшими думать и действовать независимо от цеховых экономических форм. Ими были евреи и иностранцы, преимущественно англичане и французы. Проводя с их помощью новую экономическую политику, королевские власти способствовали смене устаревшего общественного строя. Новая мануфактурная экономика приносила большую выгоду преимущественно столице Берлину и курфюршеству Бранденбургу. В Кёнигсберге во времена Фридриха Вильгельма Ⅰ дальше добрых намерений дело не доходило. И тем не менее мы слышим про табачную, проволочную, кожевенную фабрики, шерстяную и льняную мануфактуры, про шелкоткацкую фабрику, которой владели гугеноты.

Берлинские власти затрудняли Кёнигсбергу торговлю, вменив ему в обязанность принимать определённый объём продукции берлинских и бранденбургских мануфактур, ограничивая этим ввоз чужих товаров.

Ремесло продолжало существовать в рамках цехового хозяйствования, но регламентировалось строже, чем до сих пор. Из меркантильных соображений власти повели борьбу против всего, что считали бесполезным: против «дедовских и суеверных церемоний» на цеховых собраниях, против форм приветствия, против праздников по случаю возведения домов под крышу и связанных с ними приговорок. Много старинных обрядов было утеряно именно в то время.

Но старое гражданственное сознание по отношению к церкви и общественной группе, к которой каждый относился, не исчезло. В неразрывном смешении набожности с желанием выделиться богатые бюргеры дарили своим церквам в одиночку или сообща серебряные приборы, органы и кафедры, либо облагодетельствовали в своих завещаниях легатами{71} и стипендиями вдов и сирот, бедных и больных. После того, как король Фридрих Ⅰ учредил сиротский приют, тотчас же появилось много дворянских и бюргерских пожертвователей. Оба городских приюта для вдов и сирот, кнайпхофский и альтштадтский, были основаны в этот период и, следовательно, не могли бы быть созданы без пожертвований богатых горожан.

Хотя Фридрих Вильгельм Ⅰ выступал за регламентацию, контроль и бережливость, было бы неверным считать, что он совсем не заботился о культуре. По его мнению, она должна была приносить пользу. Театр и изобразительное искусство он поэтому не признавал, зато покровительствовал церковной музыке, считая её средством для воспитания набожности. Но это относилось только к музыке при богослужении. Оратории и крупные музыкальные произведения он запретил. В Кёнигсберге в то время жили два видных кантора и композитора: Иоганн Георг Найдхардт и Георг Ридель, а также два выдающихся мастера-строителя органов: Иоганн Йозуа Мосэнгель и Адам Готтлоб Каспарини; была большая литейная мастерская Копинуса, где поколениями, вплоть до 1876 года, отливали колокола. Следует назвать поэта Иоганна Валентина Питча — аптекаря, врача и профессора поэзии, певца прусской монархии и учителя Готтшеда по поэтике.

Университет, красой и гордостью которого до самой своей смерти являлся Питч, интересовал короля не столько как обитель свободной духовной жизни, но более как учреждение, нуждающееся в наведении порядка и нацеленное на выполнение главной задачи — подготовку способных государственных чиновников. В этом отношении, действительно, дела обстояли не лучшим образом.

Носителями реформ выступали пиетисты, посланные из города Халле Августом Франке или прошедшие у него обучение. Несмотря на резкие нападки ортодоксов они сумели обосноваться во Фридрихсколлегии. Теперь они (Фридрих Рогаль, Генрих Лизиус, Франц Альбрехт Шульц) с помощью короля завоевали и университет. Королю нравилось то обстоятельство, что это движение исходило не от духовной аристократии; ремесленники и солдаты, слуги и служанки были первыми сторонниками пиетизма. У них не было своей церкви, но они не были и сектой за пределами официальной религии, а собирались на молитвенные собрания, проявляя деятельную набожность.

Среди сторонников ортодоксальности особенно выделялся Иоганн Якоб Квандт, выходец из старинной кёнигсбергской семьи. Когда у власти оказались пиетисты, то они стали такими же нетерпимыми, какими прежде были сами ортодоксы, и стали бороться против утверждающейся философии просветительства.

Самое большое достижение пиетистов лежит в области народного образования. Старые городские школы они реорганизовали по примеру тех, что были в Халле, и создали первые народные школы, называвшиеся в то время ещё школами для бедных.

Книгопечатание, издательское дело и книготорговля в то время ещё не были разделены. Единственной значительной книжной лавкой был магазин Халлерфорда, который три поколения подряд находился в собственности семьи. Когда в 1759 году он прекратил своё существование, то другая книжная лавка уже находилась на пути к процветанию: родившийся в Гримме под Лейпцигом Кристоф Готтфрид Эккарт, несколько лет проработавший у Халлерфорда, добился в 1722 году привилегии на книготорговлю. Его магазин находился на кнайпхофской стороне моста Шмидебрюке, стало быть, недалеко от университета. Торгуя книгами, присланными на продажу от других книгопродавцов, а также издавая их сам, он стал первым крупным книготорговцем Кёнигсберга. Его книжный магазин в 1740 году перешёл в собственность Иоганна Генриха Гартунга, сына органного мастера из Тюрингии. Гартунг, владевший типографией, объединил в одну фирму книгопечатание, издательское дело и торговлю книгами. Из этой фирмы впоследствии вышло знаменитое книжное издательство Грефе и Унцер. О нём речь ещё пойдёт ниже.

Такой же значительной, как фирма Гартунга, была фирма Филиппа Кристофа Кантера, которая во второй половине века стала также бурно развиваться. Оба издателя печатали несколько журналов, и сегодня ещё представляющих интерес как исторические источники. В газетном деле всё ещё господствовала типография Ройснера, где на основе привилегии 1640 года выпускалась газета «Königlich preußische Fama» («Королевская прусская Фама»{72}), которая с 1741 года стала называться «Neue Merkwürdigkeiten von politischen und gelehrten Sachen» («Новое и интересное в делах политических и учёных»). Фридрих Вильгельм Ⅰ, всегда стремившийся к увеличению государственных доходов, хотел и из газетного дела извлечь выгоду. Поэтому он организовал сначала в Берлине, а затем и в провинциях «конторы объявлений и известий для интеллигенции», которые подчинялись генеральному почтовому ведомству в Берлине и издавали так называемые «листки для интеллигенции» («Intelligenzblätter»). Их существование он обеспечил тем, что отдал им монополию на объявления и заставил все ведомства и всех чиновников выписывать эти газеты. Кроме того, он потребовал от кёнигсбергских профессоров публиковать здесь свои сочинения. Это пришлось делать и Канту. В Кёнигсберге такой «листок для интеллигенции» печатался у Ройснера и до 1774 года назывался «Wöchentliche Königsbergische Frag und Anzeigungsnachrichten» («Еженедельные кёнигсбергские известия по различным вопросам с объявлениями»). Эта газета просуществовала под различными названиями до отмены принудительного абонемента в 1850 году.

Кёнигсберг многим обязан Фридриху Вильгельму Ⅰ. Вполне понятно, почему город воздвиг этому королю памятник, первый в Кёнигсберге вообще. Посредственное творение данцигского скульптора Иоганна Генриха Майсснера, исполненное в стиле барокко, в 1736 году, то есть ещё при жизни короля, установили перед почтамтом, в центре городского движения, и уже после того, как место вокруг замка освободили, памятник нашёл свое место у облицованного основания Замковой горы. Характерным в отношении города к своему властелину было то, что магистрат решился на это чествование не из благодарности к нему, а из страха. Этим самым он пытался усмирить справедливый гнев короля. «Мы должны стремиться, к тому, чтобы успокоить поднявшееся волнение, и почтамт является хорошей для того оказией».

Фридрих Великий и его преемники

Время от прихода к власти Фридриха Великого и до смерти Канта является классическим периодом Кёнигсберга, временем полнейшего расцвета духовной и хозяйственной жизни. Но заслуга в этом принадлежит не королю. Многое в эту эпоху выросло из того, что посеял Фридрих Вильгельм Ⅰ. Фридрих Великий, как известно, больше заботился о Берлине, Силезии, а позднее и Западной Пруссии, чем о провинции, которая была радостью и заботой его отца. И если, несмотря на это, в 1740 году в истории Кёнигсберга начался новый этап, то только потому, что в лице Фридриха господствовали дух просвещения, оптимистическая философия прав человека и граждан мира, в которую немецкий Восток внёс такой значительный вклад и которая вместе с государственным мышлением получила развитие в специфическом прусском гуманизме.

Когда молодой властелин объявил палате военных и государственных имуществ, что прибудет для принятия присяги в Кёнигсберг, он писал: «Впрочем, на нашем пути мы не желаем в городах никаких церемоний и шума с шествиями, фанфарами, стрельбой, с расстиланием цветов, аира, травы и тому подобного». Так его и встретили, когда он прибыл 16 июля в город — без триумфальной арки и конного эскорта. В первой карете — рядом с монархом сидел не министр или дворянин, а итальянский философ Алгаротти. Первым актом празднества по случаю присяги был большой смотр всех войск провинции в Кальтхофе. Присягу же провели 20 июля в простой форме. На торжественный обед король пригласил обербургомистра, депутатов муниципалитета и членов суда, приказав посадить их за столом дворянства. И в ту же ночь он уехал без проводов и сопровождения.

События первых лет правления Фридриха подтвердили то, что люди почувствовали во время присяги, а именно: начало новой эпохи. Актёра Хильфердинга назначили придворным актёром. Когда после его банкротства в Кёнигсберг прибыла знаменитая труппа Шёнеманна, то возник план возведения на площади Крайтценплатц здания театра.

Через несколько лет Конрад Эрнст Аккерманн смог с помощью покровительствующих искусству купцов осуществить этот замысел. 24 ноября 1755 года он открыл театр спектаклем Расина «Митридат».

Вторым событием, возвестившим начало нового времени, явилось создание последователем Готтшеда, Колестином Флоттвелем, «Немецкого общества», поставившего своей задачей ограждение немецкого языка от влияния латинского красноречия и разговорного французского языка. Оно получило в 1743 году привилегию от короля и поэтому (до 1945 года) называлось «Королевское немецкое общество» и было первым свободным внецеховым объединением; в нём собрались лучшие умы города. Вместе с интересом к немецкому языку и поэзии росло увлечение отечественной историей и доисторической эпохой. «Женская академия» занималась литературой и музыкой в доме одного из профессоров. Так называемые «еженедельники морального содержания», издаваемые студентами и дилетантами, которые были преисполнены верой в новый расцвет человечества, переносили философию просветительства в повседневную жизнь. Эти еженедельники носили названия «Der Einsiedler» («Отшельник»), «Der Pilgrim» («Пилигрим»), «Der Redliche» («Честный»), «Daphne» («Дафния») и были своеобразными цветами на древе нового образования. Правда, они очень быстро увядали, но свидетельствуют о том, что Кёнигсберг шагал в ногу со временем.

Еженедельники писались энтузиастами просвещения для энтузиастов просвещения. Большего охвата добивались газеты. В этой области книготорговец Гартунг достиг огромного влияния благодаря тому, что в 1751 году приобрёл типографию и привилегию умершего Ройснера. В следующем году он основал газету «Königliche privilegierte Preußische Stааts-, Kriegs- und Friedenszeitungen» («Королевской привилегией издаваемые прусские известия о государстве, войне и мире»), которая выходила до 1811 года два раза в неделю. Она послужила основой для «Гартунгской газеты».

До Семилетней войны во внешнем облике города мало что изменилось. Строительство замка архитектором Унфридтом, а также гарнизонной церкви на Парадной площади осталось незавершенным. Городской суд был построен в 1754–1756 годах на месте бывшей альтштадтской ратуши. В это же время у ворот Россгертер Тор вырос работный дом с прядильным производством, куда трудоустраивали лодырей; позднее здесь была больница. Сооруженный в 1753 году первый деревянный пешеходный мост через пруд Шлосстайх не только облегчил движение, но и придал городу несколько иной внешний вид. Город насчитывал 50 000 жителей и 5000 солдат, когда он в 1755 году отметил своё 500-летие. Юбилей не стал всенародным праздником. Город не был украшен, по улицам не проходили праздничные шествия. Королевские власти воздержались от проведения подобных мероприятий, так как король не прибыл на торжества. Магистрат запретил запланированную иллюминацию «из-за возможных, вызывающих беспокойство беспорядков и нарушений». Инициатором праздника выступал городской советник Якоб Генрих Лидерт. Он написал юбилейную статью «Торжествующий Кёнигсберг», которую посвятил «всем истинным патриотам города». Большинство мероприятий состояло из академических выступлений в университете, в «Немецком обществе» и в школах. Большие массы людей собрали стрельбы стрелковых рот, факельное шествие студентов и праздник иностранных мореходов с вывешиванием флагов на кораблях, пушечной стрельбой, музыкой и увеселениями на Прегеле. По этому поводу местный поэт Иоганн Кристоф Вольсон написал длинное стихотворение «Повествующий Прегель» в девятнадцать печатных страниц.

В этом же году Иммануил Кант получил степень магистра, а 27 сентября звание приват-доцента за научную работу о принципах метафизического познания. Семья Канта была не шотландского, как считал сам философ, а куршского{73} происхождения. Отец Иоганн Георг женился на дочери кёнигсбергского владельца шорной мастерской Каспара Ройтера. В его доме по адресу Ближний Пригород 22, родился 22 апреля 1724 года сын Иммануил. Так как его родители были пиетистами, он обучался во Фридрихсколлегии, но сам он пиетистом не стал. Дальнейшее образование он получил в Альбертине, а после смерти отца вынужден был стать домашним учителем в провинции. И только теперь началась его научная карьера. Никто не думал о войне, когда 31-летний доцент выступил перед восемнадцатью слушателями со своей первой лекцией.

Впервые в истории русские и пруссаки воевали друг против друга в Семилетней войне, впервые русские войска вступили на прусскую землю. Это произошло лишь в середине лета на второй год войны. В Кёнигсберге на случай серьёзной опасности провели некоторые приготовления. Архивы учреждений, сокровища библиотек и церковное серебро доставили в Кюстрин, где они всю войну хранились в казематах крепости. Валы под воздействием времени разрушились, их невозможно было быстро восстановить. Было сформировано народное ополчение, но оно не было готово участвовать в настоящих боевых действиях. Наибольшим достижением города стал заём в 90000 таперов, который собирался для короля — первый военный заём в истории Германии. Кёнигсберг отметил прусские победы при Россбахе и Лейтене. И лишь после того, как прусский корпус Левальдта отозвали в Померанию, когда в начале января 1758 года прусские учреждения и последние солдаты покинули город, в Кёнигсберге смирились с мыслью, что город будет занят врагом.

Депутация, посетившая в Каймене русского генерала Фермора, подписала 21 января акт о капитуляции, после чего город сдался без боя, получив взамен подтверждение всех прав и свобод. Учреждения могли продолжать работу, служащие, присягнувшие на верность царице, оставались на своих местах; городские кассы не подвергались конфискации, почтовая связь и торговля не нарушались; даже расквартирование проводилось по прусскому образцу, то есть центральная часть города и дома, которым были дарованы привилегии, оставались свободными. На следующий день Фермор торжественно вступил в Кёнигсберг. По его желанию его встречали как князя — с колокольным звоном, барабанным боем и фанфарами; в замке ждала верхушка власти и сословий, оставшаяся в стране. 24 января — этот день выбрали преднамеренно, так как это был день рождения короля, — жители Кёнигсберга присягнули царице Елизавете: власти в Замковой церкви, горожане — в альтштадской.

Методы оккупации в те времена были намного гуманнее, чем позднее. Русские солдаты соблюдали хорошую дисциплину; большинство офицеров высших чинов было из остзейских немцев и получило французское воспитание, как, впрочем, и вся европейская аристократия. Для граждан почти не существовало ограничений ни в свободе передвижения, ни в хозяйственной деятельности. Оккупация мало что изменила во внешнем облике города, только прусский орел всюду заменили русским двуглавым орлом, в том числе и в шапке «Королевской привилегией издаваемых прусских известий о, государстве, войне и мире». Губернатор со своим штабом занял замок, дав команду на окончание строительных работ, начатых Унфридтом. Штайндаммская церковь была перестроена для православного богослужения и с большой помпезностью освящена архимандритом Ефремом. В остальных случаях русские оккупационные власти не реквизировали помещений для себя, так как в учреждениях и церквах продолжали служить прусские чиновники и прежние пасторы. Разница состояла лишь в том, что теперь чиновники работали под не очень обременительным надзором остзейского немца-контролёра, назначенного губернатором. Пасторы же призывали молиться не за короля, как прежде, а за царицу. Русские оказывали большое уважение университету и не трогали свободы образования, чему в значительной степени способствовало угодничество многих профессоров. Новые власти участвовали в торжественных мероприятиях университета и требовали от своих офицеров посещать лекции, в том числе и лекции по математике и фортификации приват-доцента Канта. Русские офицеры были желанными гостями в ложах и у коммерсантов, участвовали в балах, саночных выездах и маскарадах. Жители Кёнигсберга отваживались курить на улице табак и научились пить пунш; их нравы стали более свободными. Рубль был активнее, чем талер. Стиль жизни получил налёт атмосферы петербургского общества.

Так как царица рассматривала Восточную Пруссию не как завоёванную страну, а как часть своей империи, то русские, вопреки своим обычаям, не разграбили Кёнигсберг и не подвергли людей депортации. Однако оккупация привела к перераспределению ролей в торговле. Хотя связь с Берлином не прерывалась и почта почти нормально функционировала через Данциг, но граница с Литвой стала открытой, а в порту исчез прусский флаг и на первое место выдвинулся данцигский. Большие трудности доставляло многообразие денежных знаков и переустройство финансов, пока губернатор не ввёл вновь в обращение кёнигсбергские монеты, отчеканив на них портрет царицы.

Ремесленники и купцы Кёнигсберга хорошо заработали на оккупационных властях. Многие ремесленники откликались на многочисленные запросы русской армии. Купцы зарабатывали на военных поставках и торговле зерном. Братья Адольф и Фридрих Сатургусы и молодой Райнхольд Фаренхайд заложили основы своего богатства именно в эти годы. Отход русских частей после восхождения на престол царя Петра Ⅲ дал Сатургусам и их друзьям-коммерсантам ещё одну возможность для выгодной сделки: закупить в магазинах русской армии партии зерна и муки. Но радость от полученных барышей несколько снизилась из-за контрибуции, которую губернатор наложил на страну. Из суммы в один миллион талеров только на Кенигсберг пришлось две трети. И даже освобождённые от налогов горожане на этот раз, к своему раздражению, обязаны были платить. Депутация кёнигсбергских купцов смогла добиться в Петербурге снижения контрибуции до суммы в три миллиона гульденов. Когда губернатор, не получив ещё первую, наложил повторную контрибуцию в том же размере, то делегация купцов, снабжённая хорошими деньгами на взятки, договорилась об уменьшении суммы и более выгодных условиях её выплаты.

Мир, заключённый царём с Фридрихом Великим 5 мая 1762 года, в Кёнигсберге обнародовали 5 июля. Горожане освобождались от данной присяги, портреты царицы удалили из присутственных мест и заменили портретами прусского короля. 10 июля пруссаки и русские вместе праздновали именины императрицы Екатерины. Но через несколько дней после убийства Петра Ⅲ и восхождения на престол новой царицы, заключённый мир был отменён. Зависимость Восточной Пруссии от России была вновь восстановлена. И лишь 6 августа всё это объявили недоразумением. 21 февраля в Кёнигсберг прибыл королевский фельдъегерь, которого сопровождали 30 дудевших в рожки ямщиков. Он принёс известие о мире, заключённом 15 февраля в Хубертусбурге*. Торжественным благодарственным молебном 13 марта закончилось военное время и время русских.

Фридрих Великий не простил жителям Восточной Пруссии того, что они присягали на верность царице. Даже 200 тысяч таперов, переданных королю кёнигсбергскими купцами сразу же после ухода русских, и заверения гумбинненского президента палат Домхардта, остававшегося во время оккупации в стране и руководившего теперь палатой и в Кёнигсберге, в том, что купцы «своим бескорыстием и находчивостью проявили себя верными подданными Его королевского Величества», не смогли смягчить гнев короля. Он никогда больше не приезжал в Восточную Пруссию.

Сопротивление в смысле подпольного движения или же партизанской войны не были в духе времени. Драки между горожанами и русскими солдатами, возникавшие время от времени, не имели политического значения. За весь период пребывания у власти русских произошёл только один случай, который можно охарактеризовать как «сопротивление». Придворный проповедник Даниэль Генрих Арнольдт использовал при принудительном праздновании русской победы при Кунерсдорфе слова пророка Михея: «Не радуйся, моя противница, что я низложен; я снова поднимусь». Этот смелый человек избежал ссылки в Сибирь только потому, что заболел в заключении. Когда в Рождественский пост он с церковной кафедры должен был извиниться, то раздались крики «Пожар, пожар». Возникла паника. В результате извинение не состоялось. Губернатор ограничился в конце концов объяснением Арнольдта, из которого исходило, что тот не намеревался обижать царицу.

Когда русские покинули город, Кёнигсберг остался целым и невредимым. Но через 20 месяцев случилась страшная беда. Пожар, возникший 11 ноября 1764 года в Ластадии, при сильном западном ветре перекинулся на Лёбенихт, превратив его и Закхайм в груду пепла. Жертвой огня стали четыре церкви и их школы, ратуша Лёбенихта, Большой госпиталь, 49 складов и 369 домов, сгорел и лес, соскладированный на лугах у Прегеля. Восстановительные работы были в разгаре, когда второй пожар 25 мая 1769 года уничтожил все дома и строения Ближнего Пригорода на левом берегу Прегеля, в том числе 143 полных склада. Король велел оберпрезиденту Домхардту реорганизовать кёнигсбергскую пожарную охрану по берлинскому образцу. В 1770 году был издан новый закон о пожарной охране объёмом в 60 страниц.

Частные дома постепенно восстанавливались без изменения фасадной линии зданий и границ земельных участков. Появилась только одна новая улица, основой которой послужила насыпь из пепла пожарища — улица Миллионендамм, получившая позднее название Нойе Даммгассе. Сгоревшие склады были вновь отстроены на старом месте. Король, покровитель церквей в Закхайме и Лёбенихте, приказал своему строительному ведомству восстановить их. Работами руководили строительные директора Бергиус и Лёккель. Гораздо роскошней была отстроена католическая церковь, единственная церковь Кёнигсберга в стиле барокко. Ее строительство возглавил старший строительный директор Иоганн Самуэль Лилиенталь; сбор денег на её возведение шёл также в Эрмландии и Польше. Кёнигсбергские купцы пожертвовали 200 тысяч гульденов, причём почти половину этой суммы предоставили братья Сатургусы.

Большой госпиталь вместе с его церковью восстановили в 1770 году. Но ещё не были устранены руины двух последних пожаров, как новый принёс дополнительные огромные опустошения. Пожар, возникший 10 мая 1775 года в чумном доме Кнайпхофа, уничтожил всю южную часть города между воротами Фридленден Тор и Бранденбургер Тор. Нетронутой осталась Хабербергская церковь. Госпиталь св. Георга сгорел полностью. Только через 11 лет появилась возможность отстроить его заново. Последнее пожарное бедствие Кёнигсберга в ⅩⅧ веке возникло в результате удара молнии — сгорела Трагхаймская церковь. Её сразу же восстановили по плану земельного архитектора Теодора Эрнста Йестера. В то же самое время построили и большинство огромных складов в альтштадской и кнайпхофской Ластадии — частью они восстанавливались, а частью отстраивались заново. Но средневековый облик города изменялся не только из-за пожаров. Многое и сносилось, как например, ворота и каменные башни. Сохранились только две башни — альтштадтская Жёлтая башня и кнайпхофская Синяя башня, так как расходы на их снос превысили 6ы выручку от продажи их камня. Свой вклад в изменение городского облика внёс и строительный надзор. Распоряжением от 2 декабря 1782 года он вынес приговор старинным фахверковым домам. Впредь следовало строить только массивные здания.

Городская администрация, как и прежде, реформировалась в духе абсолютистского централизма. В ходе судебной реформы 1782 года все три городских суда объединили в королевский городской суд, в котором руководящие посты заняли чиновники Его величества. Регламентом от 28 июня 1783 года магистрат был сокращён до 12 человек, было упрощено делопроизводство и чётче определены компетенции. Обербургомистром в то время был Теодор Готтлиб фон Хиппель. Когда он в Кёнигсберге изучал теологию и работал домашним учителем у советника юстиции Войта, жившего у Голландского шлагбаума, то, казалось, у него не было других перспектив, кроме как получить место священника. Ему посчастливилось встретить в период русской оккупации в ложе «Три короны» одного голландца, состоявшего на русской службе. Молодой Хиппель ему очень понравился. И когда губернатор поручил голландцу доставить царице янтарь, тот взял Хиппеля в Петербург. Здесь Хиппель познакомился с жизнью высшего света. Честолюбивому, талантливому молодому человеку удалось найти в нём своё место. Он изучал право и в 1780 году стал директором королевской Уголовной коллегии. В том же году король назначил его правящим бургомистром Кёнигсберга. И в качестве городского президента — этот титул Хиппель получил через несколько лет — он оставался в душе королевским чиновником, вплоть до самой смерти в 1796 году, завоевав доверие трёх королей. В качестве опытного, сознающего свой долг чиновника, Хиппель много сделал для города. Но большую известность он получил благодаря другой стороне своего характера. Он был двойственной натурой, разрывавшейся между неустанной работой и безудержной жаждой наслаждений. В литературе он запросто доходил до грани плагиата. В финансовых делах был так же жаден, как и великодушен. Свой солидный дом на улице Постштрассе он заполнил сокровищами искусства и книгами. В неиспользуемой кухне устроил отшельнический грот — бюргерское подражание княжеской моде на эрмитажи{74}. Все знали этого холостяка как остроумного собеседника и юмориста и побаивались его острого языка, но никто не ведал, что он большой писатель, написавший, кроме комедий, две книги социально-критического содержания, вызвавшие большой интерес: «О браке» и «О бюргерском улучшении женщины», — так как Хиппель писал анонимно и сохранял своё авторство в тайне.

В эпоху меркантилизма экономика являлась объектом государственной политики. Её методы разрабатывались всё тщательнее, применялись они всё последовательней. Внешняя торговля контингентировалась. Кёнигсбергским негоциантам вменялось в обязанность торговать изделиями берлинских мануфактур. Национализация торговли солью с помощью монополии морской торговли, введённой в 1772 году, введение управленческих структур и государственной монополии на табак и кофе, которая вновь привлекла в Кёнигсберг французов — на этот раз не как изгнанников, а в качестве высоко оплачиваемых королевских чиновников, на которых смотрели с недоверием, –повышение таможенных сборов и связанное со всем этим становление экономической бюрократии — вся эта система ограничивала и тормозила развитие торговли Кёнигсберга. Необходимо было обладать большим умением и находчивостью, чтобы утвердиться в этом сплетении запретов и предписаний и нажить при этом состояние. Это удалось братьям Сатургусам, сыновьям прибывшего из Дюссельдорфа виноторговца-католика. Они владели большим числом домов и складов, имели городскую резиденцию-дворец на улице Нойер Грабен, посреди большого сада, устроенного во вкусе времени. Они заполнили её произведениями искусства и другими собраниями, устраивая здесь блестящие праздники, концерты, театральные представления. И тем глубже было их падение. Через несколько лет после войны они оказались в трудном положении с платежами, скорее всего из-за того, что литовские князья Радзивиллы, с которыми они имели обширные дела, не выполняли своих обязательств. Торговцы Якоб и Кристиан Вульф, Георг Бруйнвиш и Мельхиор Каде извлекли из этого банкротства пользу. Коллекции, которые могли бы составить основу целого музея, были разделены. Дворец с садом перешёл при содействии советника юстиции Кунке к богатому торговцу зерном Цшоку, который перестроил его в вычурном стиле позднего немецкого рококо. После смерти его незамужних сестёр, дом в 1873 году был превращён в благотворительное учебное заведение для девиц, просуществовавшее до конца Кёнигсберга под названием Цшокского института благородных девиц.

Наряду с названными торговыми домами в верхних слоях купечества появились и другие фирмы, в основном в банковском деле, хотя торговля деньгами и товарами ещё не была разделена. Здесь доминировали семьи Хюге, Деетц, Швинк, Якоби и Гедеке, которые в своём первом поколении были переселенцами. Они вели в своих городских резиденциях и в имениях жизнь элегантного общества. Их прекрасные и одухотворённые жёны и дочери собирали в своих салонах самых умных мужчин города. В их числе был и профессор Кант, всегда желанный гость. К новому кёнигсбергскому обществу относились также англичане и французы: семьи Грин, Туссэн, Коллинз, Хэй, Барклай. Они уже давно перестали чувствовать себя чужеземцами, хотя все имели много родственников и деловых партнёров на родине и сочетались браком преимущественно с выходцами из своего круга. Английский торговец Джозеф Грин был близким другом Канта и равным собеседником. Это многое значит, если Кант говорил, что он не написал ни одного предложения в своей книге «Критика чистого разума», не обсудив его прежде с Грином. Его ранняя смерть потрясла Канта. Молодой шотландец Роберт Мотерби, которого Грин привлёк в фирму в качестве наследника и продолжателя дела, развил не только деловые контакты с Кантом — он управлял его состоянием, — но и дружбу с ним. Бездетный философ очень интересовался вопросами воспитания и разделял со своим молодым другом, в доме которого он был частым гостем, его заботы о воспитании четырёх сыновей и двух дочерей.

Кёнигсбергские евреи, построившие в 1756 году по указу правительства в пригороде Форштадт первую синагогу, также переживали экономический расцвет. Особенно преуспевала основанная в 1764 году Иоахимом Мозесом Фридлендером оптовая торговая фирма. Среди других богатых евреев были Иоганн Фридманн, Вольф и Зюскинд Оппенкаймы и их зять Исаак Каспар. В то время, как крещённым евреям путь в бюргерское общество был открыт, то евреи, придерживавшиеся своей веры, были лишены этого права. Они замыкались в узком кругу и сочетались браком только между собой.

Мануфактуры переживали расцвет. Самым значительным фабричным предприятием был мельничный двор на берегу Старого Прегеля за воротами Фридлендер Тор. Сюда входили девять ветряных мельниц и 45 домов для рабочих, построенных в голландском стиле. Ими владели три поколения семьи Диттрих, и на рубеже веков они принадлежали обществу, которое образовали фирмы Швинк и Кох, Давид и Генрих Барклай, Яхманн и Деетц. Их упадок в результате военных событий 1807 года явился тяжёлым ударом для экономики Кенигсберга. Среди других фирм известна основанная банкиром Якоби и торговцем Дегеном фабрика по переработке сахарного тростника, вслед за которой были основаны и другие; семь табачных фабрик, которые построили после снятия монополии на табак предприниматели Шиммельпфенниг, Хойер, Барклай и другие; фаянсовые фабрики Эренрайха и Коллина; фабрика по производству картона книготорговца Кантера; фабрика по отливке шрифтов; фабрика по производству струн из кишок; мыловарня и фабрика по выделке кож. Почти все они были построены с помощью государственных субсидий, так как должны были исключить ввоз соответствующих изделий из-за рубежа. Большинство из них после введения свободного предпринимательства пришли в упадок. Их экономическое значение невелико, но они всё же характерны для периода меркантилизма, для руководимой государством экономики, когда фабрики, как правило, находились под надзором одного из департаментов палаты военных и государственных имуществ и контролировались фабричными инспекторами.

В промышленности в это время обозначилось увеличение числа производителей спиртных напитков, главным образом за счёт стимулированного притока данцигских меннонитов, которые производили пшеничную водку «на данцигский манер». В Кёнигсберг тогда прибыли Клаассены, Кауэнхофены, Ольферсы, Пеннеры, Розенфельды и Циммерманны с их ветхозаветными именами. Они были прилежными и экономными людьми и увеличили производство спиртных напитков в десять раз. Большая часть водки отправлялась в бочках в качестве корабельного провианта, как в английском флоте ром. Лишь конкуренция со стороны дешёвой картофельной водки привела эту отрасль в упадок. В 1775 году цех обработчиков янтаря, состоявший из б8 мастеров, прекратил приём новых членов, так как тогдашняя мода не благоприятствовала янтарю. В строительстве органов прошло большое время Мосэнгеля и Каспарини, но их мастерские продолжали работать; работали мастера по выпуску пианино и музыкальных инструментов, скульпторы по дереву, художники. Умельцы испытывали себя в строительстве технических аппаратов. В то время в Кёнигсберге были построены астрономические часы.

Старые праздники уже не отмечались так пышно, как раньше, однако визиты князей и присягания проводились по давнишней церемонии, как например, присягание Фридриху Вильгельму Ⅱ 19 сентября 1786 года и Фридриху Вильгельму Ⅲ 5 июня 1798 года. В 1786 году ректором Альбертины был Кант, который от имени унивеситета присягал новому властелину.

Прежние формы увеселений в юнкерхофах и гемайнгартенах не пользовались больше популярностью. И если эти учреждения ещё существовали, то скатились до уровня дешёвых ресторанчиков. Банкиры и коммерсанты, профессора и чиновники предпочитали общество, которое собиралось в их собственных домах и в домах друзей. Их специфической формой являлись салоны остроумных женщин, прежде всего салон графини Кайзерлинг в её княжеском дворце на улице Фордерроссгартен и салоны Элизабет Швинк, Шарлотты Якоби, Генриэтты Барклай и Элизабет Штегеманн, охотно посещаемые также литераторами, художниками, музыкантами, философами и путешественниками. Тогда же появились «Рессурсы» или «Казино»{75}, которые вначале являлись частными кружками, где для бесед или карточных игр собирались «высшие сословия».

Три кёнигсбергские ложи носили прежде всего общественный характер. Начало масонству положили французы и офицеры. Старейшая кёнигсбергская ложа «У трёх якорей» была основана в 1746 году французским офицером, состоявшим на польской службе. После её расформирования в 1758 году возникла «Андреевская ложа», в которую входили и русские офицеры, получившая в 1760 году название «Ложа трёх корон». В 1817 году она перебралась в дом на улице Хинтертрагхайм у пруда Шлосстайх. Вторую ложу, «К мёртвой голове», основал в 1772 году юрист и театрал Фридрих Эрнст Йестер, ставший масоном в Париже. Она также действовала в одном из домов у пруда Шлосстайх, причём совместно с организованной позднее ложей «К фениксу». В 1833 году обе эти ложи объединились в одну под названием «К мёртвой голове и фениксу». Третьей была «Иммануилова ложа», созданная только в 1864 году. Кроме Канта, Хаманна и Грина, которые не принадлежали ни к одной из лож; почти все известные кёнигсбержцы являлись масонами: купцы, профессора, чиновники, богослужители-кальвинисты (но не лютеране), капелланы (армейские священники), многие офицеры и большая часть поместного дворянства. Именно в масонстве впервые были преодолены старые сословные различия. Но всё же масонские ложи являлись закрытыми обществами, которые сами выбирали своих членов. Кто не принадлежал к хорошему обществу, как евреи и ремесленники, тому поначалу не было в них места.

Но уже в то время имелись формы общения, где каждый мог встретить каждого: общественные кофейни, кондитерские и места увеселений за городскими воротами. Признаком изменения образа жизни стало бесцельное гуляние, просто из любви к природе. Кант первым в Кёнигсберге стал совершать прогулки, и совершал их очень регулярно. Ежедневно он гулял на лугу (там позднее построили главный вокзал), вокруг которого проходила дорожка. Его друг Хиппель, обожавший красоту в природе и владевший землёй большим «английским» парком, перестроил эту «философскую насыпь» в пешеходную дорогу в английском стиле с группами деревьев и кустарников. Мода на прогулки за воротами принесла немного денег госпиталю. Ворота с наступлением темноты всё ещё запирались, и каждый, кто возвращался в город поздно, вносил у ворот определённую плату, которая использовалась на нужды госпиталя. Зимой гуляли и на льду Прегеля, между вмёрзшими в лёд кораблями. Катались также на санях по льду вверх — в сторону Хольштайна, или вниз по течению до Моосбудэ.

С неутомимым оптимизмом власти и бюргерство боролись против бедности и нищеты, хотя в эпоху просветительства это обосновывалось не столько с религиозной, сколько с гуманитарной позиции. Многие жертвовали в пользу церквей, госпиталей, касс бедноты, школ и приютов значительные суммы. Одна вдова передала всё своё состояние на приобретение нового органа для лёбенихтской церкви. Торговец Самуэль Шиммельпфенниг оставил нажитый капитал трём городским школам. Коммерсант Штольц завещал 17 тысяч талеров на улучшение пожарной охраны и освещение улиц, а профессор Георг Давид Кипке передал дом и состояние на устройство общежития для бедных студентов. Следует упомянуть и о «Приюте Фаренхайда», находившегося под управлением магистрата, который купец Райнхольд Фаренхайд построил на собственные средства как дом для бедных. В 1899 году приют получил большое новое здание на улице Фаренхайдштрассе, названной так в честь его основателя. Крупнейшим благотворительным учреждением стал королевский Большой госпиталь, в котором лечилось более 800 больных. Его отделение для душевнобольных в 1852 году перевели во вновь отстроенную психолечебницу в Алленберге. Сам город основал больницу на улице Хинтерроссгартен лишь в 1797 году. Из скромного лечебного заведения впоследствии образовался разветвлённый городской больничный комплекс, располагавшийся между улицей Хинтерроссгартен и прудом Шлосстайх.

Крупнейшим издателем и печатником Кёнигсберга был Гогглиб Леберехт Гартунг. Его вдова в 1798 году продала книжный магазин книготорговцам Гёббельсу и Унцеру. Гёббельс в 1808 году вышел из дела, и уроженец Хемница Август Вильгельм Унцер продолжал его один. Сын Готтлиба, Георг Фридрих, возвел фирму Гартунг, состоявшую теперь только из типографии и издательства, на прежнюю высоту. Его самым крупным конкурентом был книготорговец Иоганн Якоб Кантер, одна из интереснейших личностей в истории Кёнигсберга. Он делил с тремя братьями наследство отца. Один из них был печатником, второй — шрифтолитейщиком, третий — переплётчиком. Самый младший из них, тот самый Иоганн Якоб, изучив в Лейпциге книготорговое дело, завёл свою собственную книжную лавку. Привилегия, полученная им в 1760 году от русских оккупационных властей, была подтверждена Фридрихом Великим в 1763 году, но она была на порядок ниже всеобъемлющей привилегии Ройснера. Предприимчивый, но в денежных делах легкомысленный, он издавал вторую кёнигсбергскую газету «Königsbergsche Gelehrte und Politische Zeitungen» («Кёнигсбергские учёные и политические новости»). Его магазин, украшенный портретами кёнигсбергскик профессоров и находившийся с 1768 года во вновь отстроенной бывшей ратуше Лёбенихта, стал местом встреч учёного мира, в особенности когда поступали новые книги из Лейпцига. Кантер мог обеспечить клиентов всеми новинками и щедро выдавал книги на прочтение на дом, чем охотно пользовались Кант и особенно Хаманн.

Кантер любил молодых людей. В своём первом магазине на улице Альтштадская Ланггассе он временно устроил студента Гердера в качестве alumnus litterarius (начинающего литератора) и таким образом познакомил его с Кантом. Он дал книготорговое образование выходцу из бедных слоёв, студенту теологии Иоганну Фридриху Харткноху, который завёл потом в Митау и Риге собственное дело, став издателем Канта, Хаманна и Гердера. Молодому Людвигу фон Бачко Кантер помог выбраться из долгов, предоставив будущему историку Кёнигсберга работу в качестве своего рода научного сотрудника магазина. Коммерческого советника Фаренхайда он уговорил выделить 2000 талеров для фонда, с помощью которого молодые люди отправлялись в школу «Филантропии»{76} в Дессау, в ту знаменитую просветительскую школу, которой очень интересовался Кант.

К концу своей жизни этот беспокойный и деятельный человек оказался без средств к существованию. Главной причиной была не его расточительность и беззаботная жизнь, а привилегия Гартунга, против которой он со временем стал бессилен. Два его сына издавали газету до 1798 года. Затем их фирменный дом приобрела фирма Гартунг, куда и переселилась вместе с издательством и газетой. Это здание оставалось адресом редакции до тех пор, пока национал-социалисты не задушили гартунгскую газету. Гартунг оставался теперь единственным книготорговцем Кёнигсберга, но уже в 1790 году получил нового конкурента в лице Фридриха Николовиуса, который в 22 года открыл в доме своего тестя, бывшем доме Негеляйна, книжный магазин и купил вскоре дворец Гесслера на Юнкерштрассе. Там он продолжил традицию Кантера, но ему так же, как и Кантеру, было трудно утвердиться в конкуренции с Гартунгом. Его газета «Königsbergische Gelehrte Anzeigen» («Кёнигсбергские учёные сообщения»), основанная по образцу «Gottingische Gelehrte Anzeigen» («Гёттингенских учёных сообщений»), продержалась только полтора года. В его отлично оборудованном магазине, к которому он присоединил отдел искусств, первый в Кёнигсберге, собиралось учёное общество. Он издал многие книги Канта и других кёнигсбергских авторов, а также труды Клингера, Штольберга, Фосса и Шлоссера. Николовиус прожил намного дольше, чем процветало его дело. После смерти сына он вынужден был уступить магазин братьям Борнтрегерам.

Газеты, издававшиеся тогда в Кёнигсберге, существовали недолго, но были интересными. Органом литературной молодёжи была газета «Preußische Tempe» («Прусская Темпе»{77}), которую по совету Кантера выпускал неутомимый Бачко. По образцу популярных в то время «Альманахов муз» кружок, группировавшийся вокруг «Темпе», издал три годовых выпуска альманаха «Preußische Blumenlese» («Прусский букет»). Важным краеведческим журналом был «Прусский архив», издаваемый «Немецким обществом». Воодушевлённые студенты в своих критических статьях и обсуждениях стремились познакомить кёнигсбергцев с «бурей и натиском»{78} молодых Гёте и Шиллера. Актёр Карнье, который познакомился с Шиллером и многое сделал для распространения его произведений в Восточной Пруссии, организовал в театре через несколько недель после смерти поэта достойную панихиду. В целом кёнигсбергские газеты тех десятилетий являются доказательством богатой духовной жизни. Но политические течения того времени не находили в них отклика. О6 этом заботилась цензура, стремившаяся противодействовать «революционному надувательству и страстям к политическому обновлению». Газеты должны были «воздерживаться от собственных умозаключений, для которых газета не предназначена».

Аполитичным было и художественное искусство. Стиль рококо со своими игривыми формами не подходил к восточно-прусскому климату, не только природному, но и духовному, и ограничивался здесь лишь орнаментами. Аристократические дворцы и дома богатых купцов возводились в то время в стиле, характеризовавшем переход от барокко к классицизму — с дорическими колоннами, ионическими пилястрами, аттиковыми этажами и трехугольными фронтонами. Следует назвать дом владельца виноторгового заведения «Блютгерихт» Шиндельмайсера, располагавшийся напротив собора (позднее в нём размещался Имперский банк, затем ведомство по делам культуры). В Кёнигсберге было много художников, но кроме портретов Канта, написанных художниками Беккером и Дёблером, не было значительных произведений. Так же дело обстояло и с поэзией.

Страстью того времени был театр, и споры о пьесе и её инсценировке велиеь с таким же ожесточением, как в орденские времена споры о проповедях. Театр стал местом встречи высшего общества. Не существовало правил ношения одежды, которые ограничивали бы пышность моды. Но, хотя Кёнигсберг располагал театральным зданием, он не имел постоянной труппы. Здание арендовали различные объединения актёров, как это было принято в ту пору. После пожара 1764 года здесь играла труппа Франца Шуха, младшего, затем Дёббелинское общество, потом снова труппа Шуха, но уже под руководством его вдовы, которая за 17 лет деятельности на этом поприще стала известной личностью в Кёнигсберге. Она не только подняла театр на творческую высоту, соответствующую времени, но и благодаря своей личности способствовала тому, что актёры постепенно от их общественной недооценки шагнули к высокой репутации. Она знакомила жителей Кёнигсберга с современной литературой вплоть до Лессинга, Гёте («Клавиго», 1783 г.) и Шиллера («Разбойники», 1785 г.). Когда в 1797 году театр сгорел со всем инвентарём, на старом месте в 1800 году выстроили новое здание.

Один и тот же состав актёров играл и пьесы, и оперы. В то время все актёры должны были уметь петь. Ставили Моцарта («Дон Жуан» 1793 г., «Волшебная флейта» 1794 г.) и зингшпили{79}. В эпоху Просвещения на первый план вместо церковной выходила светская музыка, хотя композиторы ещё некоторое время должны были служить канторами. Они сочиняли сонаты в стиле Филиппа Эмануэля Баха, которого в то время ставили выше его отца, давали фортепианные концерты в частных домах, исполняли струнную музыку. Душой музыкальной жизни Кёнигсберга был Карл Готтлиб Рихтер, приехавший в Кёнигсберг камерным музыкантом графа фон Трухзес-Вальдбурга и бывший главным пианистом Кайзерлингов в их вечерних концертах. Органистом он был, так сказать, только по совместительству. Он собирал музыкантов-любителей на концерты для широкой публики, на которых они исполняли симфонии Моцарта. Тогда ещё не было профессиональных оркестров.

Кант был поклонником театра, но музыку не жаловал. Любовь, которой он пользовался в обществе, и уважение, с которым его всюду встречали, не должны нам закрывать глаза на то, что Альбертина не занимала более того места, которое имела раньше. Если бы слава Канта не привлекала сюда студентов со всей Германии, то их, особенно иностранцев, было бы ещё меньше, а их число и так было невелико. Многочисленных курляндцев, которые учились в Кёнигсберге, вряд ли можно назвать иностранцами. Альбертина заменяла им отсутствующий в Курляндии университет. Большая часть священнослужителей и домашних учителей Курляндии и Лифляндии были выходцами из Восточной Пруссии или воспитанниками Альбертины. Молодой Гердер, ставший ректором Соборной школы в Риге — один из сотен её выпускников. Альбертина имела тесные контакты с высшей школой Akademia Petrina, основанной в 1775 году в Митау. Кант дважды отказывался от должности ректора этой школы, но другие кёнигсбержцы были там профессорами, а брат Канта, Иоганн Генрих, являлся ректором городской школы в Митау. После воссоединения Эрмландии{80} с Восточной Пруссией в Кёнигсберг стало прибывать больше католических студентов. Вместе с постепенной общественной эмансипацией евреев в конце века выросло и число еврейских студентов, многие из которых приезжали из Польши и Литвы. Большинство изучали медицину, так как евреям были недоступны профессии, связанные с государственной службой или цеховой принадлежностью.

Кант сохранил верность своему родному городу, который был для него «прекрасным местом для расширения познаний о человеке и о мире», и поэтому отказывался от приглашений в другие высшие учебные заведения. Но он вовсе не был домоседом и уж совсем не «антикварным» учёным, как многие его современники. Он экономно расходовал свои силы, так как обладал слабым здоровьем, но был всеми любимым собеседником и сам тяготел к разговорам с людьми. Он охотно посещал своих друзей, ходил и в кабачки, любил хорошо поесть и попить, играл в бильярд и карты, вёл приятную жизнь всеми уважаемого холостяка. Ему было более 60 лет, когда он приобрёл дом, куда приглашал своих друзей на обед или ужин. Он завёл даже собственное хозяйство.

Мужчин и женщин, с которыми он общался, он выбирал себе сам, а не доверял это окружающему его обществу. Он не принадлежал ни к ложе, ни к «Немецкому обществу», и мало общался со своими коллегами-профессорами. Его окружение в университете составляли ученики, которые часто становились его молодыми коллегами, как например, физик Ройш; философ Пёршке, его душеприказчик; придворный проповедник и математик Иоганн Шульц; пастор и его биограф Боровский; аптекарь и химик Карл Готтфрид Хаген; а также особенно ценимый им профессор экономики Кристиан Якоб Краус, разработавший по английскому образцу теорию государства, ставшую основой реформ, которые после 1807 года осуществили ученики Канта и Крауса.

Кант искал и находил друзей не только в академических кругах. Он нуждался в общении с людьми из сферы экономики и управления, позволявшем ему вникать в области, которые, не будь этого общения, остались бы для него неизвестными. Разница в образе жизни не являлась препятствием для дружеских отношений. Богатые купцы Грин, Туссэн, Мотерби, Руффманн, Хэй, Швинк и Якоби владели городскими усадьбами с прислугой, экипажами и парками, и летними домами в пригороде, в то время как Кант снимал жильё, а позже довольствовался в собственном доме слугой и кухаркой. Во всех этих домах элегантный профессор был желанным гостем, особенно в двух салонах: в бывшем доме цу Дона на улице Юнкергассе, где всем заправляла Шарлотта Якоби-Швинк, и в доме Штегеманна на улице Хинтерроссгартен возле пруда Шлосстайх, где хозяйкой дома была высокоодарённая в искусствах Элизабет. Тут бывали также Хиппель, а позднее Фихте, Клейст и Э. Т. А. Гофман. Их друзьми были любители музыки герцог Фридрих фон Хольштайн-Бек, душа которого была открыта всему прекрасному, Фридрих Райхардт, сын учителя игры на лютне у графини Кайзерлинг, бывший в детстве музыкальным вундеркиндом.

К обществу, в котором активно вращался Кант, принадлежали также аристократы и офицеры. Эти люди не замыкались в сословном высокомерии и на своих профессиональных интересах, а принимали в период высокого гуманистического космополитизма активное участие в духовной и художественной жизни. Они музицировали и играли в спектаклях, посещали лекции Канта и встречались с ним для долгих бесед за обеденным столом в ресторанчиках. Генерал Майер, командующий одним из драгунских полков, попросил Канта прочесть на своей квартире лекции по географии для офицеров и сам корректировал записи своих лейтенантов. Так Кант познакомился с лейтенантом Фридрихом Леопольдом фон Шрёттером, ставшим позднее министром провинции. Философ был вхож и в дома высших чиновников провинции, президентов и губернаторов. Удивительно, с какой естественностью этот воспитанный в духе пиетизма сын ремесленника дружил с такими людьми, и то, что тогдашнее общество вовсе не требовало от этого властелина духа аристократического происхождения, только возвышает это общество.

Дом, особенно выделявшийся своим гостеприимством и в котором Кант особенно охотно бывал, принадлежал графу Кайзерлингу и находился на улице Фордерроссгартен. Со своими культурными ценностями, праздниками и театральными представлениями, многочисленными слугами и благородной праздностью графа и графини он являлся единственным двором княжеского покроя, какие когда-либо были в Кёнигсберге. Графиня Шарлотта Каролина Амалия была умной женщиной, имела литературное и философское образование, любила искусство. По предложению Ходовецкого её избрали почётным членом Прусской Художественной академии. Кант искренне восхищался «этим украшением среди женщин». За столом Кайзерлингов сидели также Хиппель, Хаманн, Шеффнер, Краус, многие профессора и почти все проезжие знаменитости, но Кант оставался в центре внимания общества. Кайзерлинговский салон просуществовал лишь четверть века. Граф умер в 1781 году, а графиня через четыре года; дворец продали предпринимателю-инженеру Лойялю, и через директора банка Крюгера он перешёл в 1807 году во владение короля, который передал его в распоряжение наследного принца. Позднее он стал резиденцией верховного командования и жильём командующего генерала.

В те годы в Кёнигсберге жил ещё один великий человек в духовной истории Германии — Иоганн Георг Хаманн. Он находился в духовном общении и в дружеских отношениях с Кантом и его друзьями, но всё же стоял несколько обособленно. Его отец был лекарем и владельцем бани в Альтштадте, находившейся у ворот Хольцтор. В этом доме в 1730 году родился Иоганн Георг. После нерегулярного посещения школы он изучал теологию, философию и естественные науки, но не получил учёного звания. Он жил в родительском доме, зарабатывая на жизнь писательским трудом, пока банкир Якоби по просьбе Канта не устроил его в таможенное управление. Но для него эта работа мало что значила по сравнению с обширной литературной деятельностью. Стихией Хаманна являлись книги, чернила и бумага. Он бесконечно много читал и писал. Его можно было встретить на всех книжных аукционах, а из его скромного дома на улице Альтер Грабен уходили письма во все концы света. Хаманн также нуждался в людях для сократовских бесед и дружил со многими. Беспорядочный уклад жизни, его незаконное супружество с Анной Региной Шумахер не допускали большого общения, хотя его и навещали многие заезжие, а также супруги Кайзерлинг, чтобы поговорить с ним и принять участие в его gaudia domestica (домашних радостях).

И среди учеников — способный к языкам Хаманн давал много уроков — у него было немало друзей, как например, Людвиг Николовиус, позднее, в эпоху реформ, избранный городским советником; брат Лцщовика, Теодор Николовиус, ставший президентом земельного управления и зятем Хаманна; Ханс Якоб фон Ауэрсвальд, позднее оберпрезидент; молодой Краус, которого он желал видеть в своём доме ещё до того, как Кант обратил на него внимание; и прежде всего Гердер, которому он давал уроки английского языка и на которого он имел такое сильное влияние, что последний всю жизнь признавал себя учеником Хаманна. Их личное знакомство было недолгим, так как 19-летний студент выполнял огромный объём работ, будучи студентом Канта и учителем во Фридрихсколлегии. Непосредственность Хаманна производила на Гердера большее влияние, чем острота ума Канта. И когда он, отправляясь в Ригу, 22 ноября 1764 года через ворота Россгертер Тор покидал Кёнигсберг, то его провожал не Кант, а Хаманн. С ним он состоял в переписке и встречался позднее в Митау и Риге, с Кантом же он более не виделся.

Кант лишь изредка навещал Хаманна, но тот часто бывал у него в гостях, хотя мы и не можем причислить его к числу постоянных гостей Канта. У обоих были общие друзья и общие интересы, но оба являлись суверенными величинами в области духа, и таковыми они видели друг друга. Логика Канта и ирония Хаманна, ясность ума одного и глубина убеждения другого были тем светочем, которым Кёнигсберг освещал немецкую духовную жизнь, как никогда ранее в своей истории.

Хаманн покинул Кёнигсберг в 1787 году и вскоре после этого умер в Мюнстере. Хиппель умер в 1795 году. Кант пережил обоих. В 1793 году он издал свой труд «О религии в границах чистого разума»{81}, который привёл к конфликту с ортодоксальным министром Вёльнером; в 1796 году он прекратил чтение лекций; 12 февраля 1804 года Кант умер на восьмидесятом году своей жизни. Весь город находился в трауре. Каждый житель Кёнигсберга знал этого небольшого ростом, но великого человека, хотя и не всякий ведал, почему он так знаменит. 28 февраля необозримая траурная процессия провожала умершего от дома, в котором он скончался, до профессорского склепа у собора: профессора и студенты, друзья и сограждане, а также весь офицерский корпус гарнизона во главе с генералом Вильгельмом Магнуеом фон Брюннеком.

Родной город не всегда свято хранил память о своём великом гражданине. Варварством стал снос его жилого дома в 1893 году. Улица Принцессинштрассе, на которой он находился, в 1924 году, в год 200-летнего юбилея Канта, переименовали в Кантштрассе. Его наследие развеялось по всему свету, но остатки его с картинами и другими предметами, напоминающими о Канте, хранились и демонстрировались с 1927 года в Музее истории города. Его друзья ежегодно в день смерти, а позднее в день его рождения (22 апреля) собирались на памятный обед. Так возникла начатая «Обществом друзей Канта» традиция — собираться на званый «бобовый обед»{82}, — которую и сегодня продолжают в Гёггингене. И только через 50 лет после смерти Канта наступило время, когда стали ставить памятники не только королям по крови, но и королям духа. Воодушевленные инициативой граждан города Торна, которые в 1853 году установили памятник своему земляку Копернику, состоятельные горожане Кёнигсберга решили оказать Канту честь и установить ему памятник. Это было последнее произведение скульптора Кристиана Даниэля Рауха. Когда в 1857 году отлили статую, не хватило денег на пьедестал. И только в 1864 году памятник установили за домом Канта, лицом к площади Кайзер-Вильгельм-Платц. Через 20 лет он оказался помехой для транспорта (Шлоссштрассе) и обрёл окончательно свое скромное место перед новым зданием университета, у парка Кёнигсгартен, неподалеку от конной статуи Фридриха Вильгельма Ⅲ, возвышавшейся над Парадной площадью. Сегодня памятник считается пропавшим; на пьедестале совдепы установили бюст Тельмана.

Ещё один памятник Кёнигсберга имеет особую историю. Курфюрст Фридрих Ⅲ поручил придворному архитектору Андреасу Шлютеру изготовить его бронзовую статую. Когда она в 1698 году была готова, то ей не сразу нашлось достойного применения. Спустя целый век Фридрих Вильгельм Ⅲ, следуя совету Фридриха Леопольда фон Шрёттера, подарил ее восточно-прусским сословиям в честь столетия коронации короля. Шрёттер выбрал ей даже место напротив замка, приказав по проекту Шадова закрыть стеной казарменный двор. Памятник открыли 3 августа 1802 года в день рождения Фридриха Вильгельма Ⅲ. И этот памятник, с художественной точки зрения наиболее ценный из всех, какими когда-либо обладал Кёнигсберг, сегодня тоже считается пропавшим. Символично, что Кёнигсберг в конце своего классического столетия обратился к событию, которое произошло в начале века. Статуя была выполнена в стиле барокко, каким себя сам видел первый король, но собрание 1802 года не походило на собрание 1701 года. Наступало новое время.

Крах и новый подъём

Перед катастрофой

Духовный мир Кёнигсберга своеобразным «прусским образом» объединил французскую мечту о свободе и монархические взгляды. Философия Руссо и права человека, завоёванные революцией{83}, окрыляли приверженцев Просвещения в их вере в человеческую суть и в задачи государства. Но сколько бы они ни пытались теоретически быть республиканцами, они всё же оставались верными королю пруссаками. Поэтому реформам после краха не нужны были ни новые идеи, ни новые люди. Большинство идей существовало уже раньше, большинство законов были уже запланированы. Таким образом, старая Пруссия могла обновиться без кровавой революции.

В Кёнигсберге развитие событий во Франции поначалу встретили с симпатией, переросшей, однако, вскоре в отвращение, когда кровавое господство якобинцев осквернило идею свободы. И в Кёнигсберге восхищались Наполеоном, хотя и в меньшей степени, чем в Веймаре{84}. Кёнигсбергский директор полиции Иоганн Готтфрид Фрай выразил, пожалуй, общую точку зрения, высоко оценив энергичность Наполеона, но отказав ему в нравственном величии, так как насилие для него было выше законности. Прусские чиновники, преисполненные верой в идеалы космополитического Просвещения, не хотели, чтобы новая эпоха свободы и равенства начиналась с насилия, предпочитая идти к ней через образование и воспитание. Поэтому годы, когда Наполеон подчинил себе пол-Европы, в Пруссии не были омрачены предчувствием надвигающейся беды.

Даже Генрих фон Клейст, постоянно пребывавший в депрессии, сравнивал время своего пребывания в Кёнигсберге с попыткой, хотя и неудавшейся, спастись в гавани спокойствия после крушения жизни. С мая 1805 по январь 1807 года поэт состоял на службе в кёнигсбергской палате военных и государственных имуществ. Он ежедневно отправлялся в замок из своей квартиры на Лёбенихтской Ланггассе, пока не взял в августе 1806 года отпуск, из которого на службу уже не вернулся. В это время он закончил комедию «Разбитый кувшин» и работал над комедией «Амфитрион», новеллой «Михаэль Кольхаас» и трагедией «Пентесилея». Человеком, стоявшим близко к нему и которого он посвятил в свою работу, была госпожа фон Штегеманн. Впрочем, весь ушедший в себя поэт не производил в кёнигсбергском обществе хорошего впечатления. Он держался в стороне от романтического круга, который тогда образовался в Кёнигсберге и центральной фигурой которого был молодой Макс фон Шенкендорфф со своим мужским союзом поэтов «Венок Балтийского моря».

Клейст и Шенкендорфф бывали также в замке у президента государственной палаты Ханса Якоба фон Ауэрсвальда, жена которого, Альбертине, по словам Крауса, настоящая Аспазия{85}, охотно собирала вокруг себя молодёжь и способствовала не одной женитьбе. Более свободное обхождение, чем в замке, было в салонах двух бюргерских женщин, моральная эмансипация которых значительно опережала правовую. Иоганна, жена врача Вильяма Мотерби, превратила свой дом у рынка Торфмаркт в центр остроумного общения. Легко поддаваясь своим изменчивым чувствам, Иоганна в 1809 году так же легко очаровала Вильгельма фон Гумбольдта, как и позднее Эрнста Моритца Арндта. Страстная любовь к студенту медицины Иоганну Фридриху Диффенбаху, который был на 11 лет моложе её, привела в конце концов к разрыву брачного союза, давно уже находившегося под угрозой распада. Но и второй брак, с Диффенбахом, ставшим между тем известным хирургом в Берлине, закончился разводом.

Мотерби и его жена, Шенкендорфф и Ахим фон Арним, который не-которое время находился в Кёнигсберге, часто посещали салон Генриэтты Барклай. Здесь читали романтическую литературу и произведения Якоба Бёме. Шенкендорфф, домашний учитель детей Барклаев, считался в их доме своим человеком и боготворил эту женщину, которая была на 10 лет старше его, как свою музу. Пользовавшаяся известностью госпожа фон Крюденер превратила литературные встречи в салоне Барклаев в молебны. После самоубийства Барклая Генриэтта и её подруга Крюденер уехали в Карлсруэ, поближе к Юнг-Штиллингу. Шенкендорфф последовал за своей музой и женился на ней в 1812 году в Карлсруэ.

Но мы опередили дальнейший ход событий и возвращаемся в год 1806.

Побеждённый и победитель

Несмотря на известия из Иены и Ауэрштедта{86}, всю серьёзность положения жители Кёнигсберга осознали только тогда, когда в декабре королевская чета прибыла в город, а ещё больше, когда больная королева, невзирая на зимнюю стужу, 3 января 1807 года покинула Кёнигсберг и через Куршскую косу подалась в Мемель. Битва при Пройсиш-Айлау{87} принесла Кёнигсбергу 12 тысяч раненых и больных русских, которых разместили в школах, церквах, ложах и частных домах. Так как армии в то время ещё не имели лазаретов и медицинской службы, то этим людям неоткуда было ждать помощи, кроме как от граждан. Те охотно и деятельно помогали, тем более, что король и королева, которые в апреле вернулись в город, своим примером воодушевили других. Когда союзники в Пройсиш-Айлау остановили победное шествие Наполеона, в Кёнигсберге появилась новая надежда. Молодёжь заразилась романтическим патриотизмом. Шенкендорфф и его друг Фердинанд фон Шрёттер основали в июне журнал «Веста»{88}, который с полным правом стал известен как заря нового времени. Под давлением Наполеона Фридрих Вильгельм Ⅲ в декабре 1807 года вынужден был его запретить.

Через 10 дней после выхода в свет первого номера «Весты» французы стояли у стен Кёнигсберга. Генерал Рюхель приказал по всем правилам тогдашнего военного искусства сжечь всё, что находилось перед валами южной стороны: районы Нассэр Гартен и Диттриховские ветряные мельницы, — и отверг требование о сдаче города. Через несколько дней — между тем произошла битва под Фридландом, — он получил приказ покинуть Кёнигсберг и присоединиться со своими немногочисленными частями к отступающим русским. Утром 16 июня маршал Сульт победителем вошёл в Кёнигсберг. Наполеон прибыл только 10 июля, через день после заключения Тильзитского мира{89}.

Кёнигсберг был занят французами только в течение 39 дней. За исключением нескольких эксцессов французы соблюдали хорошую дисциплину. Офицеры, среди них много немцев с Рейна{90}, посещали театры и концерты; правда, они делали огромные расходы, которые должны были оплачивать побеждённые. Больше огорчений доставляло французское интендантство. У Наполеона стало принципом, чтобы в любой войне все её расходы нёс побеждённый. В результате французское интендантство конфисковало не только порох, свинец и оружие стрелковой гильдии, но и все общественные кассы, запасы янтаря и все русские, шведские и английские товары как имущество противника. Кроме того, оно потребовало огромное количество продуктов питания, напитков и одежды, оборудования для лазаретов и полевых пекарен, поставку большого числа повозок. Оно конфисковало весь замок. Прусские учреждения вынуждены были искать временные квартиры, но тем не менее они оставались, в отличие от времени русской оккупации, королевскими прусскими, и даже газета продолжала выходить с прусским орлом. Государственным и городским учреждениям вменялось в обязанность в любой момент выполнять приказы французских военных властей.

Более тяжёлым бременем стала военная контрибуция, которую Наполеон наложил на город, а его интендант Дарю определил её в сумму в 20 миллионов франков. Пятая часть должна была быть выплачена в течение нескольких дней. Когда горожане, оказавшиеся в затруднении, послали в Тильзит к Наполеону депутацию, тот снизил эту сумму до 12 миллионов, из которых три четверти Кёнигсберг и провинция были обязаны выплатить наличными. Одну четверть, натурой и поставками, должен был платить сам город. Поставки натурой магистрат уже считал выполненными, но ему пришлось ещё раз почувствовать, что победитель считает иначе, чем побеждённый, и что только победитель считает правильно. Введение военного налога, закладных писем, займов и векселей, выдаваемых двенадцатью самыми известными торговыми домами Кёнигсберга, позволило в срок выполнить требования французов. Облигации, выпущенные городом, он должен был погасить до 1814 года. Но фактически погашение длилось до 1 января 1901 года, ещё 30 лет после победоносной войны 1870 года!{91}

Торговля Кёнигсберга понесла огромные убытки, причинённые английскими каперами{92} и континентальной блокадой, хотя это и было несколько смягчено благодаря контрабанде и разрешению на ограниченный ввоз. Старые фирмы разорялись, новые, сумевшие использовать момент, набирали силу.

Обновление

В 1808–1809 годах Кёнигсберг являлся столицей Прусского государства. Здесь трудились государственные мужи, обновившие страну; здесь были приняты и оглашены законы, сыгравшие значительную роль в деле проведения реформ. Лишь эдикт об освобождении крестьян был подписан королём в Мемеле в октябре 1807 года. В январе 1808 года двор и правительство переехали из Мемеля в Кёнигсберг, и лишь в декабре 1809 года перебрались в Берлин.

Королевская семья зимой жила в замке, а летом в поместье попечителя школьных заведений Бузольта в Хуфене. Горожане были тесно связаны с жизнью двора. Уважаемая всеми королева Луиза родила здесь своего восьмого и девятого ребёнка. Королевская семья поддерживала контакты с купцами и профессорами из бюргерского сословия, искала духовное утешение в богослужениях пастора Боровского в Нойроссгертерской церкви.

Важнее, чем жизнь при дворе, была для будущего государственная деятельность в Кёнигсберге. Люди, разрабатывавшие в кёнигсбергском замке реформы, были не бунтарями, а скорее опытными чиновниками, преисполненными идеями своего времени. Семена, посеянные Кантом и Краусом, давали теперь всходы. К молодым восточным пруссакам присоединялись деятели из всех прусских провинций и из других земель Германии, которые понимали, что всё, что делается для Пруссии, служит и для будущего всей Германии. К ним относились Альтенштайн, Нибур, Штегеманн, Шён, Леопольд фон Шрёттер, Шарнхорст, Гнайзенау, Бюлов, Бойен, Грольманн, Клаузевитц, Вильгельм фон Гумбольдт, Зюверн, Ханс Якоб фон Ауэрсвальд, братья цу Дона. Самым крупным чиновником города являлся уже упомянутый директор полиции Фрай, в доме которого жил барон фом Штайн. Обоих связывала дружба. За продолжительными беседами они разработали «Городское уложение», с которого должна была начаться новая эпоха в истории Кёнигсберга. Другие реформы повлияли на город в той степени, в какой они упраздняли старые учреждения и создавали новые, когда уже не палата военных и государственных имуществ, не бюджетное министерство правили в замке, а правительство и Верховный земельный суд. Большое влияние на жизнь каждого горожанина оказали и социальные реформы. Замена средневековых цехов на корпорации, учреждение купеческой корпорации вместо прежних гильдий, отмена регламентаций при закупках напитков и зерна, ряда других ограничений, введение свободного промыслового предпринимательства — всё это глубоко затронуло жизнь каждого гражданина и положило конец обществу, строго разграниченному по сословиям, положив начало новому обществу, построенному на свободе личности. Эти реформы явились предпосылками для принятия «Городского уложения» от 19 ноября 1808 года, ставшего венцом преобразований.

«Городское уложение» — прежде всего труд Штайна и Фрая. Его лейтмотивом стал тезис, с которого Фрай начал свой проект: «Доверие облагораживает человека, вечная опека тормозит его развитие». Требовалось привлечь гражданина и сделать его ответственным участником городского управления, но уже не через корпорации разделённого на сословия общества, а путём избрания в избирательных округах полномочных представителей. В принципе, каждый гражданин имел право голоса, но избирательное право зависело от ценза, а кроме того, две трети городских депутатов должны были владеть землёй. Так, в первых выборах участвовало только 3426 избирателей с правом голоса от 50 тысяч жителей. Депутаты не являлись представителями своих избирателей или того района города, в котором они были избраны, а представляли всё население и были ответственны только перед своей совестью.

Так как кёнигсбергское купечество было не во всём согласно с этим положением, то выборы затянулись. Первые выборы состоялись в декабре 1808 года в Эльбинге. В конце января 1809 года они прошли и в Кёнигсберге. 22 января пасторы с церковных кафедр заговорили о значении выборов, и уже на следующей неделе было избрано 102 городских депутата. Несмотря на разъяснительную работу, участие в выборах оказалось скромным. Через неделю городские депутаты избрали магистрат. Первым выборным обербургомистром Кёнигсберга стал торговец Деетц, который уже в 1810 году отказался от этой трудной для него должности. Его преемником стал профессор Август Вильгельм Хайдеманн, идеалист, который все силы отдавал этой работе. Фрай, также выставивший свою кандидатуру, получил мало голосов. Глубоко разочарованный, он ушёл с городской службы, устроившись в восточно-прусском правительстве директором. После смерти Фрая город увековечил его имя, установив в зале заседаний городских депутатов его бюст.

10 марта, в день рождения королевы Луизы, в Кафедральном соборе в торжественной обстановке правительственный президент в присутствии всех городских депутатов и королевских принцев привёл к присяге новый магистрат. Со всех башен города колокола возвестили о начале новой эпохи.

С введением «Городского уложения» город потерял полицейскую власть. Полиция стала королевским учреждением. Её высший чиновник получил титул президента. С другой стороны, армию освободили от всех гражданских задач. Военный комендант города обладал только военными полномочиями, солдаты охраняли теперь только военные здания. Но это разделение удовлетворило горожан лишь тогда, когда всех солдат разместили в казармах, освободив жителей от их расквартирования. Так как король отказался от права на земли Замковой слободы, то пруд Шлосстайх также стал городским. Сам замок до 1918 года оставался собственностью короны, но административно он теперь принадлежал городу.

Значительным шагом в становлении демократического гражданского общества стало признание равноправия евреев по отношению к другим гражданам на основе закона 1812 года. В то время многие богатые еврейские семьи приняли христианскую веру, проявив стремление к полному слиянию с народом, равноправной частью которого они отныне стали.

Все реформы в области управления и правовых отношений остались бы безрезультатными, если бы им не соответствовало изменение мышления. Из раба абсолютизма должен был вырасти гражданин, который бы не только брал от государства, но и что-то давал ему: активное участие в государственных делах и сотрудничество. Подкрепленный ненавистью к французским оккупантам, возник своеобразный прусский патриотизм, не ограничивавшийся рамками Пруссии, а объявивший своей целью освобождение всей Германии, отдаваясь ей не только умом, но и всем сердцем. Однако это не означало отхода от гуманистических идей Просвещения. Люди верили, что новое государственное и народное мышление может быть достигнуто только путём усиленного воспитания народа. Поэтому государство и город, несмотря на нехватку средств, заботились и о своих учебных заведениях.

Требования некоторых профессоров о введении в обучение предметов обществоведение, фехтование и плавание хотя и остались невыполненными, но указывали направление, по которому следовало двигаться. Хотя профессора и студенты всё ещё оставались cives academici («гражданами университет»{93}), однако подчинялись общегражданским законам; университетское законодательство ограничивалось дисциплинарными штрафами. В преподавании, наряду с лекциями, практиковались семинары. Среди профессоров имелись как сторонники, так и противники нового духа, но в целом Альбертина держалась в стороне.

Новые веяния входили в неё, а не исходили от неё. Министру фон Гумбольдту был основанный им в 1810 году Берлинский университет, конечно же, ближе, чем Кёнигсбергский, но и сюда он стремился привлекать новых людей. Самым видным их них являлся Иоганн Фридрих Гербарт, который, благодаря личным контактам с Песталоцци, заложил основы своей системы психологии и педагогики. Гумбольдт надеялся, что он «будет полезен в улучшении дела воспитания по принципам Песталоцци». За четверть века педагогической деятельности в Кёнигсберге Гербарт написал свои самые значительные произведения. Гумбольдт в 1809 году пригласил в Кёнигсберг и 25-летнего астронома Фридриха Вильгельма Бесселя. В обсерватории, построенной специально для него, Бессель сделал свои основополагающие наблюдения. Благодаря женитьбе на Иоганне Хаген, дочери его коллеги, физика Карла Готтфрида Хагена, он стал настоящим кёнигсбержцем. В те годы университет получил и другие новые заведения, как например, анатомический театр, первые клиники, Ботанический сад, минералогический и зоологический музеи; однако более широкое преподавание естественных наук не привело к организации нового факультета.

Реформатор университета Гумбольдт стал и основателем школы нового типа и более высокого уровня — гуманитарной гимназии. Первоначально комиссия под председательством Гумбольдта постановила передать все кёнигсбергские школы в ведение магистрата. Городские депутаты отклонили решение о перенятии Фридрихсколлегии и школы Бургшуле, мотивируя это чрезмерными затратами. Фридрихсколлегия стала королевской гуманитарной гимназией, первой в Пруссии вообще. По рекомендации знаменитого филолога Фридриха Августа Вольфа её директором стал Август Готтхольд, руководивший школой 42 года. Город взял под свою опеку три церковных школы: альтштадтскую, преобразовав её в гимназию, кнайпхофскую и лёбенихтскую в качестве бюргерских школ, что примерно соответствовало позднейшим реальным училищам; со временем их реорганизовали в гимна-зии. Бургшуле оставалась в ведении немецкой реформатской общины, однако позднее стала также бюргерской. Таким образом, в Кёнигсберге в то время было две гимназии, выпускники которых направлялись в университет, если выдерживали экзамен на аттестат зрелости. Гугенотскую школу преобразовали в частную женскую. Кроме того, суперинтендант Вайс по поручению школьной депутации основал первую городскую женскую школу.

Началась реформа народных школ. Все 12 церковных школ остались в ведении церкви; город взял на себя заботу лишь о трёх школах для бедноты, относившихся до сих пор к Фридрихсколлегии. Школ для бедных совершенно не хватало, многочисленные частные и полуофициальные школы также не могли охватить всех детей. Для реформаторов более важным, чем число школьных учреждений, был дух, в котором воспитывалась молодёжь, дух Песталоцци. Королева Луиза и все реформаторы, начиная с Штайна и Гумбольдта, видели в этом швейцарце защитника бедных, который воспитывал людей в духе добровольного сотрудничества с обществом. Цели в этом случае совпадали, а метод Песталоцци казался им безошибочным средством их достижения. Стало быть, по нему и следовало вести подготовку учителей.

Как Гербарт воспитывал студентов, так должен был воспитывать учителей последователь Песталоцци Карл Август Целлер. Его пригласили в Кёнигсберг попечителем школьных заведений, наделив большими полномочиями. Он основал в королевском сиротском приюте учительскую семинарию, называвшуюся в те времена «Нормальной школой»{94}, которая должна была стать очагом нового духа. Но из этого ничего не получилось, так как чрезмерная заорганизованность задушила добровольность в обучении, на которую делалась ставка. И тем не менее, учение Песталоцци осталось определяющим в педагогике того времени. Оно оказало влияние на духовенство, на офицерский корпус, на «Немецкое общество» и такое объединение, как «Союз добродетели», являвшееся детищем тех лет и вызывавшее множество споров. Его настоящее название гласило «Морально-научный союз», целью которого было «привязать каждое к каждому»; выпускаемая им газета называлась «Volksfreund» («Друг народа») и ориентировалась на парижскую «Ami du people». Этот союз объединил патриотических офицеров и профессоров. Правда, его влияние не соответствовало той репутации, которой он скоро стал пользоваться. В конце 1809 года, после того, как противники оклеймили его клубом якобинцев, король распустил союз. Он являлся симптомом своего времени, но не более.

Кёнигсбержцев более беспокоил сгоревший театр. Ещё до войны богатые граждане объединились в акционерное общество, намереваясь возвести на Парадной площади новое большое здание театра. Незадолго до начала войны министр фон Шрёттер заложил первый камень. Строительство продолжалось, несмотря на все трудности французской оккупации, и 9 марта 1808 года в присутствии двора театр открыли оперой Моцарта «Титус». Имея 1500 мест, он стал одним из самых больших и современных театров своего времени. Двумя месяцами позже он сгорел. Тотчас принялись за его восстановление, и уже к концу 1809 года жители Кёнигсберга снова получили свой Городской театр. Собственностью города, несмотря на своё название, он не стал. Члены акционерного общества сдавали его в аренду разным принципалам. Одним из них являлся печально известный Август фон Котцебу.

Другим событием, взволновавшим общество, стал пожар в кометное лето 1811 года, самый страшный в истории города. На берегу Прегеля в одном из складов с нефтью, смолой и дёгтем 14 июня возник пожар. Несколько сот бочек взорвалось от жара, и огненный поток вылился в реку, мгновенно охватив стоящие там корабли, превратив всё вокруг в море огня. Огонь перекинулся на Ближний пригород и его склады. Жертвой пламени стали 144 дома, 134 склада, синагога и госпиталь св. Георга. Убыток составил 13 миллионов талеров. И это во времена экономического спада, военных долгов, континентальной блокады, причём всё было ещё усилено неурожаем и новым французским бременем 1812 года!

И хотя на этот раз французы пришли не как враги, а как союзники, их поведение и требования немногим отличались от тек, что были в 1807 году. Войска со всей территории, на которую распространялась власть французского императора, промаршировали летом через город. Он стал опорным военным пунктом и базой снабжения. Его жители привлекались к различным поставкам и повинностям. Наполеон прибыл 12 июня и поселился в замке. Он пробыл в Кёнигсберге всего четыре дня, которые заполнил смотрами, аудиенциями и беседами. Он всё хотел знать, и ничто не ускользало от его острого взгляда. 16 июня в два часа пополудни он отправился на восток, навстречу своему концу.

Даже тогда, когда Великая армия вторглась в просторы России, Кёнигсберг оставался перевалочным пунктом французов. В городе не было прусских солдат; французские офицеры отдавали приказы, как в 1807 году. Обербургомистр Хайдеманн и правительственный директор Фрай с большим трудом выполняли требования о поставках большого количества муки, мяса, водки, о создании лазаретов и складов, о предоставлении повозок с лошадьми и извозчиками. В конце ноября в Кёнигсберге распространились слухи о трудностях Великой армии, а в декабре появились первые беженцы. Мюрат и Ней, которые прибыли перед Рождеством, намеревались создать из остатков разбитых дивизий и не пострадавшего корпуса Макдональда, к которому принадлежали и пруссаки под командованием Йорка, боеспособную армию и с её помощью удержаться зимой на линии Немана. Но Тауроггенская конвенция{95} перечеркнула эти планы. С остатками своего корпуса Макдональд через Лабиау возвратился в Кёнигсберг. Он стремился вывезти из города как можно больше запасов и раненых. Когда же французы в ночь с 4 на 5 января покинули город, в нём осталось около 10 тысяч раненых и больных, которых, как могли, окружили заботой горожане.

Уже в полночь к замку прискакали казаки. 5 января в полдень в Кёнигсберг вступил весь русский корпус Витгенштейна. Жители города приветствовали его криками «виват» и «ура». Нужда ещё не прошла, но большой поворот уже свершился.

Освобождение

То, что Кёнигсберг вместо французской не попал под русскую оккупацию, а действительно вновь стал настоящим прусским городом, жители осознали 8 января, когда в город со своими частями вступил Йорк, снова занявший пост генерал-губернатора провинции. Через две недели прибыл Штайн, но не в качестве прусского министра, а в качестве комиссара царя с широкими полномочиями. Патриоты добивались принятия решения, что было не так просто, как они предполагали. Оберпрезидент Ханс Якоб фон Ауэрсвальд усматривал в их нетерпении «неприличную дерзость». Он не доверял и русским генералам, так как некоторые из них обходились с Восточной Пруссией, как с завоёванной провинцией. Русских хотели иметь своими союзниками, но считали, что не следует попадать в зависимость от них. Да и к Штайну не было доверия, который к тому же был плохим дипломатом и неудержимо требовал, чтобы провинция открыто встала на сторону царя, что помогло бы убедить его продолжить войну за пределами России. Под давлением Штайна Ауэрсвальд решился наконец созвать 5 февраля в Кёнигсберге собрание депутатов от сословий Восточной Пруссии и части Западной Пруссии, расположенной на правом берегу Вислы.

Когда 64 депутата собрались в здании Провинциального собрания на Ландхофмайстерштрассе, представителями Кёнигсберга были обербургомистр Хайдеманн, городской советник и будущий бургомистр Хорн, предводитель городского депутатского собрания Якоб Циммерманн и торговец Беккер. Лишь немногие знали о горячем споре, разгоревшемся накануне между Штайном, Ауэрсвальдом и Йорком, который удалось уладить лишь благодаря дипломатическому искусству Шёна. Ауэрсвальд сослался на болезнь и передал управление ландтагом своему заместителю Ахасверусу фон Брандту, но душой собрания был генеральный директор провинции граф Александр цу Дона-Шлобиттен, который в 1808–1810 годах был прусским министром внутренних дел. Штайн, будучи русским комиссаром, отказался от выступления перед депутатами. Взамен Йорк ответил согласием на сотрудничество, но при условии, что его официально пригласят. Когда ясным морозным утром 5 февраля депутаты собрались вместе, цу Дона сразу же подготовил постановление о том, что собрание просит Йорка представить свои предложения. Делегация отправилась к генералу, квартира которого находилась через несколько домов, и вернулась вместе с ним в зал заседаний. Йорк не был искусным оратором, но значимость момента помогла ему найти нужные слова, когда он от имени короля призвал депутатов к защите отечества. 7 февраля ландтаг принял подготовленный Клаузевитцем и цу Дона «Закон об ополчении». Штайн, увидев, что он достиг своей цели, в тот же день уехал в верховную ставку царя, так как на этом его миссия закончилась.

Прусское ополчение не походило на 1еvée en masse во Франции, но стало почти революционным элементом в абсолютистском государстве. Это выразилось в вооружении народа не по приказу короля, а по постановлению представителей самого народа, хотя «Закон об ополчении» и был одобрен королём 17 марта в Бреслау. Тем самым в столице Восточной Пруссии был дан сигнал к освобождению Германии и Европы он наполеоновского империализма.

Ландтаг ещё не мог сказать, против кого конкретно должно быть направлено народное ополчение. И лишь когда король поехал в Бреслау, где заключил с царём союз, положение прояснилось. Буря воодушевления, распространяясь всё шире, захлестнула даже малодушных и эгоистов, которых всё ещё хватало. Граждане Кёнигсберга превзошли себя в пожертвованиях на доброе дело, вооружая добровольцев и членов народного ополчения, которых торжественно благословляли в церквах. Кёнигсберг, по мнению Эрнста Моритца Арндта, стал «океаном бурного воодушевления». В этом «океане» «утонул» обербургомистр Хайдеманн. Он пережил ещё Лейпцигское сражение, но до мира уже не дожил.

Что раньше приличествовало только князьям — торжественная встреча главой города, — теперь выпало и на долю возвращающихся с войны войск, которых обербургомистр Хорн приветствовал в Дубойру (впоследствии Шёнбуш) и сопроводил в город.

Забота о бывших участниках войны в то время ещё не являлась обязанностью государства. Только в старости воинам оказывал попечительство «Союз помощи», основанный в 1852 году. Лишь о слепых инвалидах войны уже раньше проявлялась забота; их устраивали в приют для слепых, названный в честь умершего командующего генерала Бюлова Денневицкого.

Реакция и бидермейер

Эпоха между Венским конгрессом и так называемым Домартовским периодом{96} была временем политической узости и культурной нетребовательности. После трёх десятилетий войн и революций Европа хотела покоя. Эту потребность в покое Меттерних и курфюрсты использовали для того, чтобы противостоять наступающим новым силам либерализма, демократии и техники, и тем самым удержаться у власти. Наступил расцвет безмятежной культуры эпохи бидермейер{97}. Своей простотой и скромностью она соответствовала запросам времени.

Война была выиграна, но экономическая отсталость, которую оставила после себя французская оккупация, не преодолена. Всем, как городу, так и гражданам, необходимо было ограничивать себя во всём. Городские кассы объединились в Главную городскую кассу; долги от этого не уменьшились, однако поддавались лучшему учёту. Магистрат снижал их не путём увеличения налогов, а продажей городских земель. Обербургомистр отклонял повышение налогов на том основании, «что в финансовом искусстве уже невозможно более рассчитывать на что-то новое». Облик города изменился мало, хотя в 1811 году улицы получили таблички с названиями, а дома — с номерами, да было несколько улучшено уличное освещение. Самой заметной переменой стал снос старой и строительство новой Альтштадтской церкви. Из-за мягкого грунта старая осела, башня её накренилась, а опоры и свод получили трещины. В результате почтенный храм Божий пришлось снести. Церковную площадь превратили в декоративную — позднее она стала называться Кайзер-Вильгельм-Платц. Новое здание по проекту Шинкеля возводилось много лет на площади Крайтценплатц, на месте старого театра, и было освящено в 1845 году. Церковь стала первой, вокруг которой не было заложено кладбище. В то время шёл перенос кладбищ от церквей за городские ворота, чего городские власти уже давно добивались в целях сохранения чистоты питьевой воды. Последнее внутригородское кладбище — Хабербергское — закрыли лишь в 1882 году. Некоторые старые кладбища с их красивыми деревьями превращали в скверы, в те времена «Общество по украшению города», основанное врачом Кесселем, проявлявшим большую заботу о здоровье горожан, вообще старалось оживить и разредить жилые массивы зелёными насаждениями и пешеходными дорожками. Но «зелёным городом» Кёнигсберг стал лишь после первой мировой войны, благодаря ликвидации крепостных сооружений.

Кёнигсберг уже давно не являлся городом-крепостью. Старые валы разрушились или были превращены в пешеходные дорожки. Когда отношения с Россией ухудшились, то в ходе нового политического и стратегического планирования в 1842 году началось новое укрепление Кёнигсберга, которое закончилось в 1849 году. Укрепления состояли из Северного фронта с шестью бастионами и Южного фронта с тремя бастионами. Позднее к ним присоединили наименее уязвимый отрезок между двумя рукавами Прегеля. Укрепления стали шедевром фортификационного искусства. Своими девятью воротами, валами и водяными рвами, бастионами и земляными, поросшими деревьями насыпями они представляли приятную градостроительную картину.

Однако горожанам доступ к военным сооружениям был запрещён. Чем шире разрастался город за пределами валов и чем больше вырастало новых предместий за городскими воротами, тем сильнее пояс укреплений стеснял город и лишал его воздуха.

Общественная жизнь эпохи бидермейер протекала преимущественно внутри семьи. В это время уже не было литературных салонов, их заменили скромное гостеприимство и приятные беседы. Собирались постоянными компаниями в винных погребках, в «Блютгерихте» замка, у Ц. Б. Элерса, Штеффенса и Вольтера. Местом собрания коммерсантов стала организованная по примеру английских клубов Биржа с её 142 газетами. Многочисленные кондитерские, в большинстве своём основанные и обслуживаемые швейцарцами, посещали в первую очередь женщины. Люди совершали прогулки к постоялым дворам и «увеселительным местам» за городскими воротами, или ездили почтовыми дилижансами или плыли пассажирскими судами в Арнау, Хольштайн, Варген или же на становившиеся популярными курорты Балтийского побережья. Наряду со старыми упражнениями в фехтовании и катанием на коньках в моду вошли, по примеру англичан, конные скачки. Гимнастика, почитаемая ещё «Союзом добродетели», стала, после хорошего начального развития, во времена реакции политически подозрительным занятием, и только Фридрих Вильгельм Ⅱ снял с неё запрет.

Торговля всё ещё являлась нервом города и, как все нервы, чувствительно реагировала на всякого рода вмешательства, в особенности на таможенные и тарифные меры государств, с которыми Кёнигсберг вёл торговлю, а более всего на русские пошлины и запреты на ввоз товаров. Шла ли речь о предпочтении русского порта Риги или включении Царства Польского в сферу влияния русской таможенной политики, или о борьбе вокруг английских пошлин на зерно, или об упразднении датской — «зундской пошлины», — все это имело на кёнигсбергскую торговлю такое же воздействие, как, скажем, урожай или великий аграрный кризис двадцатых годов в Восточной Пруссии.

Соответственно колебалось и число морских перевозок. Голландцы потеряли приоритет в прибалтийской торговле. Доля их флага в Пиллау сократилась на четверть. Прусский флаг преобладал, но силу набирал английский. Внутренний порт являл привычную картину. Летом с верховьев Прегеля прибывали на виттинах{98} поляки из Литвы. В Закхайме всякий узнавал их по одежде и по их пристрастию к водке. Иногда на Прегеле собиралось более ста виттин.

Убытки от войн и экономическая нужда разорили не одну крупную фирму, среди них фирмы Швинк и Кох, Диттрих, Барклай и Хэй. С другой стороны, возникли другие — это фирмы Блель, Гизицкий и Шрётер, Хиллер и Михелли, Вилер. Самой значительной по оптовой торговле зерном стала фирма Кастель, основанная в Кёнигсберге в 1840 году, позднейшие владельцы которой, братья Отто и Фритц Вин и их свояк Отто Майер, сыграли в качестве торговцев и коллекционеров произведений искусства в кёнигсбергском обществе большую роль. Другим крупным предприятием по торговле зерном являлась фирма братьев Цшок. Торговец Карл Дуглас арендовал янтарную регалию. Крупные еврейские банкиры и торговцы Каспар, Оппенхайм, Варшауэр, Замтер, Сакс, Симсон были теперь уравнены в правах с христианами. Им принадлежали самые лучшие дома в городе и в предместье Хуфен; они отправляли своих сыновей на учёбу. Так, маклер Цахариас Симсон, женатый на Марианне Фридлендер, дал прекрасное образование своему сыну Эдуарду, который выделялся ещё студентом среди других благодря элегантной одежде и речи. Позднее он стал президентом Франкфуртского национального собрания и немецкого Рейхстага. Ещё будучи учеником, он вместе со своей семьей, как и более 150 других евреев в Кёнигсберге, принял христианство. После того, как мануфактуры прекратили своё существование, из всех промышленных предприятий Кёнигсберга в конкуренции свободного предпринимательства осталось только несколько сахарных и табачных фабрик. Первые разорились, когда Таможенный союз{99}, следуя интересам отечественного свекловичного сахарного производства, обложил высокими пошлинами ввоз сахарного тростника. Вместо них развились новые промышленные отрасли — паровые мукомольные и лесопильные заводы, а также предприятия по обработке металла, а на них и вместе с ними в Кёнигсберге появились и первые паровые машины. Возник концерн «Унион», который на базе сталелитейного и машиностроительного заводов стал крупнейшим промышленным предприятием Восточной Германии; в этом же ряду стоит и машино-строительный завод Штайнфурта. Жизнь зачинателей промышленности протекала в духе бидермейера, но их дело было нацелено в будущее. Фабричные трубы ещё не портили облика города с его церковными башнями, они стали элементом, возвестившим начало новой эпохи. Постепенно менялся и облик порта. После того, как в Кёнигсберг в 1828 году зашёл первый пароход, а купцы города образовали в 1840 году пароходную компанию, рядом с парусниками стояло всё больше пароходов с коптящими трубами. Паровая машина явилась предпосылкой нового индустриального развития в пивоварении (заводы в Понарте, Викбольде), которое положило конец домашнему пивному делу в бюргерских домах, обладавших соответствующими привилегиями; как солодовое пиво не выдержало конкуренции с баварским (хмельным), так и хлебная водка уступила место дешёвой картофельной, а водяные мельницы паровым. Своё общественное признание техника получила в 1845 году с образованием «Политехнического общества», в том же году организовавшем в Кёнигсберге первую прусскую промышленную выставку.

В то время, как в экономике, в области исследований и естествознания наступающий век техники завоёвывал всё большее место, гуманитарные науки в университете, школах и старых просветительских союзах оставались во власти реставрации и бидермейера. Это означало спокойное развитие без драматических потрясений, но и здесь на передний план выходили новые силы. Либерализм становился ведущей духовной силой Кёнигсберга.

В университете в полную меру проявили свои способности приглашённые в пору реформ учёные: Бессель, Бурдах, Бэр, Хаген, Гербарт, Лобек, а также Нессельманн, Реза и Куршат, превратившие Альбертину в храм литовского народного духа и литовского языка, причём в том смысле, как его понимал Гердер, а не в рассадник литовского национализма. Одновременно с приходом Карла Лахманна университет стал первым высшим учебным заведением, где германистика получила признание как наука. Историческая наука с приходом Иоганнеса Фойгта и Фридриха Вильгельма Шуберта обратилась к истории своей страны. В области истории искусства родной страны с воодушевлением работал Эрнст Август Хаген, для которого в 1830 году была создана первая в Пруссии кафедра истории искусств. Он был инициатором создания искусствоведческого общества, организовывал художественные выставки и заложил основу для городской картинной галереи. В 1844 году, в год юбилея университета, он с единомышленниками основал «Общество прусской старины», из собраний которого вырос Прусский музей: Хаген принял также участие в создании Художественной академии. Больше других за пределами Восточной Пруссии был известен Франц Нойманн, который на протяжении почти полувека прокладывал новые пути во всех областях физики. Руководителями большинства кафедр физики в немецких университетах постепенно становились учёные, представители физической школы Кёнигсберга. Философия после ухода Гербарта была представлена почти столь же долго талантливейшим учеником Гегеля, Карлом Розенкранцем, чьи «Кёнигсбергские записки» (1842) являются замечательным документом этнографии в духе Гердера. Он написал первую немецкую биографию Гёте и передал своё преклонение перед Гёте своему ученику Фердинанду Грегоровиусу.

Если работа высших учебных заведений осуществлялась на основе, заложенной Гумбольдтом, то реформа в народных школах осуществлялась в духе Песталоцци. Это стало делом жизни попечителя школьных заведений Густава Фридриха Динтера, саксонца по происхождению, который, как он сам писал, «ни одного часа не жалел о том, что стал пруссаком». Параллельно с внутренней реформой шла и реформа внешняя. По настоянию обербургомистра Листа город открыл наконец народные школы. Они в то время назывались ещё школами для бедных; число таких школ постепенно росло. Наряду с ними всё ещё существовали церковные и частные школы и соборные училища.

Католические школы Восточной Пруссии в течение семи лет опекал статский советник Йозеф фон Эйхендорф, чем очень доволен был его начальник, либерально-протестантский оберпрезидент Теодор фон Шён, по-отечески управлявший родной провинцией и за это почитаемый. В Кёнигсберге Эйхендорф написал свои драмы «Эццелино из Романо» и «Последний герой Мариенбурга». Первая вышла в издательстве Борнтрегера, вторая у Гартунга. Борнтрегер приобрел книжный магазин Николовиуса, превратив его в крупное издательство. Газета Гартунга теперь выходила ежедневно и в качестве рупора восточно-прусского либерализма имела огромное влияние на политическое развитие Пруссии. Гартунг издавал ещё и книги, пока старик Унцер, книжный магазин которого находился в доме Гартунга, ограничивался на дедовско-консервативный манер выпуском научной специальной литературы. Только когда Генрих Эдуард Грефе из Гамбурга, женившись на дочери Унцера, вступил в дело, предприятие обрело свежие силы. Под его руководством дремавшая до того фирма, носившая с 1832 года имя Грефе и Унцер, получила большое развитие. Рядом с ними развили деятельность несколько книжных магазинов и издательств, выпускавшие и распространявшие современную либеральную ежедневную периодику, часто вступая в конфликт с реакционной цензурой.

В то время, как книжные магазины успешно развивались, театр влачил жалкое существование. В этот период, когда происходила частая смена дирекции и одно банкротство следовало за другим, в Кёнигсберге давал свои неудачные кратковременные «гастроли» молодой Рихард Вагнер. Преследуемый своими кредиторами из Магдебурга, он последовал за своей невестой, артисткой Минной Планер в Кёнигсберг. При подписании своего договора она добилась принятия Рихарда на должность капельмейстера в кёнигсбергский театр. Когда Вагнер прибыл сюда в августе 1836 года, выяснилось, что место, на которое он претендовал, всё ещё занято. В Кёнигсберге Вагнер дирижировал и сочинял мало. Несмотря на то, что двадцатитрёхлетний Вагнер был музыкальным директором без должности и дохода, он 24 ноября 1836 года обвенчался в Трагхаймской церкви с Минной, которая была на пять лет старше него; при этом жених и невеста неправильно указали свой возраст. При регистрации в церковной книге он оказался на год старше её. Когда театр в очередной раз обанкротился, Вагнер в июне 1837 года без сожаления покинул принёсший ему так мало счастья город. Наоборот, когда он в 1839 году, возвращаясь из Риги, заехал в Пиллау, то далеко объехал город стороной, чтобы не попасться в руки своим кредиторам.

Удивительно, что жители Кёнигсберга, несмотря на нищету театра, сумели познакомиться с современными драмами и операми, например, с оперой Вебера «Вольный стрелок» уже через год после её премьеры в Берлине. Романтическая музыка пользовалась здесь, как и во всём мире, большой популярностью. Кёнигсберг обогатил её одним бессмертным произведением, хотя и при бесславных обстоятельствах. Родившийся в Кёнигсберге Эрнст Даниэль Николаи дослужился до референдария, однако потом посвятил всего себя музыке и вёл неустроенную жизнь странствующего учителя музыки и певца. В конце концов он настолько обнищал, что вынужден был жить на содержании своего сына Отто, родившегося в Кёнигсберге в 1810 году и ставшего между тем знаменитым. Тот провёл у отца трудное детство и поэтому очень скоро покинул родной город. В Берлине он сочинил оперу «Виндзорские проказницы» («Виндзорские кумушки»). В Кёнигсберге он после этого побывал только один раз — почётным гостем Альбертины на юбилее университета в 1844 году. Тогда же он дирижировал оркестром, исполнявшим в соборе его торжественную увертюру «Бог — наша прочная крепость».

Свою известность города музыки Кёнигсберг сохранил и в эпоху бидермейера, и в эпоху романтизма. Город имел большое число певческих и музыкальных объединений, хороших композиторов, дирижёров и любящих искусство граждан. Тон в музыкальной жизни задавал житель Кёнигсберга Эдуард Соболевский, дирижёр и композитор, кантор и учитель музыки, а также критик. Дирижёры и объединения организовывали многочисленные концерты. Музыкальный директор Карл Генрих Земанн уже в 1832 году осуществил в лёбенихтской церкви исполнение оратории «Страсти по Матфею» Бака. Это было третье исполнение этого произведения вообще. До этого ораторию Баха исполняли только в Берлине и Франкфурте-на-Майне. Земанн и Соболевский положили начало первым большим кёнигсбергским музыкальным фестивалям. В летних концертах в парке Бёрзенгартен и в домашних концертах, как и прежде, проводимых любителями искусства в своих домах, исполнялась более лёгкая музыка. Событиями музыкальной жизни становились концерты гастролирующих артистов. Кёнигсберг лежал на пути в Петербург, который в то время посещали все большие музыканты Европы. Франц Лист своими тремя концертами покорил обычно сдержанных кёнигсбержцев. Университет удостоил его звания почётного доктора, что впервые было сделано по отношению к музыканту. Правда, историк Друманн на заседании сената отказался от своего права вето, заметив, что «если мы даже химиков удостаиваем степени, то это же можно сделать и с музыкантом». В Кёнигсберге неоднократно выступал и Роберт Шуман, один раз вместе с Кларой Вик. Один из сыновей Моцарта, пианист из Лемберга, играл здесь произведения своего отца.

Изобразительное искусство не могло соперничать с разнообразием музыкальной жизни. В те времена в Кёнигсберге не было крупных художников и скульпторов, но были отличные учителя рисования, которым мы обязаны многими акварелями, гравюрами с видами улиц и зданий Кёнигсберга того времени. В академии при её первом директоре Людвиге Розенфельдере доминировала историческая живопись. Он не считал зазорным организовывать пользовавшиеся большой популярностью на многих общественных мероприятиях «живые картины»{100}.

По «Городскому уложению» забота о бедных входила в обязанности местных органов, в данном случае директории по делам бедных. Город закрыл интернаты для бедных детей, но вместо них учредил городской сиротский дом, находящийся, как и королевский, в Закхайме. Магистрат многое делал для бедных, больных и сирот. В борьбе с нуждой его поддерживали многочисленные церковные и гражданские объединения, которые были тогда повсеместно организованы. Что раньше являлось первоочередной обязанностью церкви, то теперь брало на свои плечи светское гражданское общество. Из многих социальных объединений, возникших после Освободительных войн{101}, следует упомянуть «Общество Динтера», которое после смерти великого учителя организовало в Кёнигсберге в его честь первые детские сады. Из числа мужчин и женщин, посвятивших свою жизнь благотворительности, надо назвать землевладельца графа Лукнера из Нойхаузена, жену городского советника Розалию Фридманн с её «Женским обществом по уходу за бедными и больными». Евангелическая церковь также способствовала возникновению большого числа социальных объединений, хотя «Внутренняя миссия»{102} получила распространение в Кёнигсберге довольно поздно, так как либеральные граждане видели в ней известное лицемерие. Католическая и еврейская общины организовывали собственные социальные учреждения и общества. В этот период последним большим актом христианской любви к ближнему явилось основание больницы «Милосердие» в районе Хинтерроссгартен. Инициаторами этого выступили две графини цу Дона, дочери главнокомандующего генерала Фридриха цу Дона, которые у Флиднера в Кайзерсверте познакомились с диаконией, церковной благотворительной службой. Начав скромно, она стала одной из самых больших больниц Кёнигсберга.

Политическое затишье после бурь, вызванных революцией и войной, длилось недолго. Возможно, старшее поколение и чувствовало себя спокойнее в эпоху бидермейера, но молодёжь, и прежде всего образованная, поспешила в 1813 году под знамёна не для того, чтобы восстановить старое, а для утверждения нового. Новые идеи о единстве и свободе, демократии, либерализме и нации овладевали умами и сердцами. Кёнигсбергские студенты не принимали участия в Вартбургском празднике{103}, но основали, преодолевая старую обособленность, всеобщую студенческую корпорацию, отпраздновав в Гальтгарбене годовщину битвы под Лейпцигом. В этой активности было мало революционного, так что у недоверчивой полиции не было оснований для вмешательства, даже и тогда, когда чествовали, как мученика, студента Занда, убийцу Котцебу. Расследования, предпринятые вслед за Карлсбадскими постановлениями{104}, не выявили отягчающих обстоятельств. Несмотря на это, корпорацию распустили, носить значок «Альбертус» запретили. Праздник в Гальтгарбене был взят под наблюдение, любое патриотическое проявление с подозрением регистрировалось, о нём доносилось в полицию.

Волны французской Июльской революции{105} не докатились до Кёнигсберга, зато эхом отозвалось вызванное ею восстание в Польше. Либерализм, представлявший общественное мнение в Европе, чувствовал себя солидарным с угнетёнными народами, будь то греки или поляки. В песнях о Греции и Польше это воодушевление вошло в историю литературы. В Кёнигсберге оно не получило дальнейшего политического развития.

Страшным последствием волнений в Польше была холера, занесённая летом 1831 года солдатами пограничного гарнизона и распространившаяся на большую часть Европы. В течение пяти месяцев в Кёнисгберге заболело 2206 человек, из которых 1323 скончалось. Была предпринята попытка остановить распространение эпидемии путём изоляции заболевших в лазаретах; врачи и власти разъясняли жителям необходимость этого мероприятия в объявлениях, в редактируемой профессором Бурдахом «Холерной газете». Но все это не доходило до нижних слоёв населения. Страх, ненависть и недоверие этих людей победили разум. Верили каждому глупому слуху, например, что врачи медикаментами отравляют больных, что распоряжением о тихих похоронах (без колокольного звона) хотят скрыть это преступление, что профессор Бессель вызвал болезнь своими ракетными сигналами из обсерватории. После отдельных бесчинств 28 июля произошёл мятеж. Возбуждённая толпа потребовала торжественных похорон одного плотницкого подмастерья, который умер, выпив прописанное врачом средство для втирания. Когда толпа, усиленная подростками и всяким сбродом, взяла штурмом и опустошила полицейский участок у Альтштадтского рынка, разрушила аптеку и начала грабить магазины, то были введены войска. Несмотря на то, что их забрасывали камнями, им удалось очистить рыночную площадь, но лишь на короткое время. Уличная схватка казалась неизбежной. И тут поворот в события внесли около 100 студентов, руководимых университетским судьёй Грубе. Им удалось тесаками и ружьями разогнать зачинщиков. К вечеру было арестовано и доставлено в замок около 300 зачинщиков. Этот бессмысленный холерный бунт стоил семи, а по другим сведениям даже 30 жизней.

Эпидемия ещё не отступила, когда в октябре перешли границу разбитые польские повстанцы. Их офицеры носили красивые мундиры и были отличными танцорами; к тому же их окружал ореол борцов за свободу. Это была весёлая зима с балами и катаниями на санях.

Резким контрастом либерализму выступало новое пиетическое движение, вылившееся в мистику и теософию. Это были две стороны восточно-прусского характера, с которыми мы уже познакомились у Канта и Хаманна. Начало этому движению положил мечтатель Иоганн Генрих Шёнгерр, получивший плохое образование и пробивавшийся в жизни без профессии. Он носил волосы подобно Христу и в качестве пророка нового откровения собирал вокруг себя молодёжь, за тайными собраниями которой наблюдала полиция, но которые не были запрещены. К его приверженцам относился Иоганн Вильгельм Эбель, учитель Фридриксколлегии и пастор альтштадтской церкви. Внутри своей общины он организовал кружок «пробуждённых», который не желал считаться сектой, однако носил её признаки, — достаточно оснований для того, чтобы посеять беспокойство в консистории. Он и его единомышленник, хабербергский пастор Георг Генрих Дистель, видели в теософии Шёнгерра возможность связать воедино религию и разум. Эбель и не помышлял о том, чтобы объявить себя новоявленным Христом, но он не мог предотвратить того, что страстно преданные ему женщины, особенно из дворянства, видели и почитали его именно таковым. Обоих друзей вскоре обвинили в лжеучении, сектантстве и нарушении нравов. Далёкий от всякого фанатизма оберпрезидент фон Шён, консистория, а также группа кёнигсбергских пасторов и профессоров потребовали провести против этих мукеров расследование. «Мукерами», что наряду с «лицемерами» означает ещё и «зайцы во время гона», эбелианцев прозвал Шён. Поэтому данный процесс в народе прозвали ещё и «процессом над мукерами». Суд снял с обоих пасторов многие обвинения, в том числе и подозрения в сексуальных извращениях. И всё же он настоял на том, чтобы их сняли со своих постов.

Едва улеглось возбуждение от «процесса над мукерами», как умы охватил новый религиозный спор. Родившийся в Кёнигсберге дивизионный пастор Юлиус Рупп не был ни мистиком, ни мечтателем. Он обладал свободным духом и хотел, перенося требования Канта на современность, прийти к христианскому гуманизму. В своих писаниях и проповедях он с захватывающим красноречием всё больше вступал в противоречие с ортодоксальностью и стоящим за ней государством. Когда этот несгибаемый человек отклонил требование консистории об отречении, дело дошло до процесса, закончившегося его освобождением от должности. После этого Рупп вышел из земельной церкви и образовал со своими последователями «Свободную евангелическо-католическую общину». Несмотря на запрет, он предпринимал религиозные действия, за что неоднократно подвергался арестам. Он сносил всё это, потому что верил в свою правоту. До конца жизни Рупп активно трудился в своём родном городе в области религии, политики и литературы. Его община продолжала существовать. Барельефный портрет для памятника, который она поставила своему основателю в честь его 100-летия у собора напротив его дома, выполнила его внучка Кете Кольвитц (родившаяся в 1867 году в Кёнигсберге как Кете Шмидт). Рупп был своеобразной личностью. По образу мышления он стоял на стороне движения немецкого католицизма, которое тогда охватило широкие слои либерального бюргерства. Их католические представители, силезец Ронге и восточный пруссак Черский посетили Кёнигсберг, были приняты с большими почестями и выступили перед многотысячным собранием. Католические богослужения на немецком языке проводил в своей церкви и французский реформатский пастор Детруа, брат Руппа по масонской ложе, основавший «Общество протестантских друзей». Он также был освобождён от должности, когда отказался от официальных церковно-религиозных символов.

Десятилетие до и после 1848 года

Домартовский период

В Домартовский период, время духовной и политической смуты, предшествовавшее революции 1848 года, Кёнигсберг являлся форпостом либерализма. В Восточной Пруссии он носил другую окраску, чем в Рейнской провинции, но был не менее силён. Объединив старый прусский образ государственного мышления с новым демократическим немецким национальным чувством, он был далёк от того, чтобы в своих устремлениях к объединению Германии отказаться от Пруссии. Представителем такого либерализма являлся pater Borussiae, оберпрезидент фон Шён, который и после ухода с государственной службы продолжал критически и с озабоченностью наблюдать из своего имения Арнау под Кёнигсбергом за развитием событий. В то время, как в провинции лишь часть аристократии была в политической деятельности решительно либеральной, в Кёнигсберге тон задавала крупная либеральная буржуазия: профессора и преподаватели школ, писатели и журналисты, торговцы, адвокаты и врачи, многие из них евреи по происхождению или вере, как впрочем, и в других городах. Наиболее активными были три еврейских врача, Иоганн Якоби, Рафаэль Кош и Фердинанд Фалькзон. Последний, бывший в дружеских отношениях с Якоби, был известен и как писатель. Либеральным юристом был остроумный Крелингер, живший в доме Левальда. Все коммерсанты были либералами. В качестве политика только один из них сумел добиться известности — ликёрный фабрикант Людвиг Хайнрих, многие годы руководивший городским депутатским собранием. Активным авангардом политического либерализма в Кёнигсберге, как и в других местах, были литераторы, представители «Молодой Германии» — духовного движения, отвергавшего романтизм. В то время они все были сияющими звёздами на литературном небосклоне, но сегодня их имена мало что говорят: Александр Юнг, Рудольф фон Готтшалль, Людвиг Валесроде, Альберт Дульк, журналисты Хазенкамп и Минден. Несколько дольше держалась слава двух тогдашних студентов и учеников Розенкранца: Фердинанда Грегоровиуса и Вильгельма Йордана. Насколько высоко ценили сами себя кёнигсбергские либералы, видно из слов Фридриха Вильгельма Ⅳ о том, что они верили в то, что «в Кёнигсберге формируются мнения всей Германии».

От этого короля либералы ожидали перехода к новой эпохе, в которой демократия одержала бы победу над реакцией. Когда тот в 1840 году прибыл в Кёнигсберг для принятия присяги, то был встречен волной восторгов. После того, как ландтаг провинций Пруссия и Познань, открытый Шёном 5 сентября, огромным большинством принял внесённое кёнигсбергским депутатом Хайнрихом предложение о необходимости выполнения королевского обещания 1815 года (создание земельного представительства), король ушёл от принятия решения и сообщил ландтагу после своего возвращения в Берлин, что за это предложение он никогда не голосовал. Разочарование либералов вылилось в две публикации. Шён направил своим друзьям, а также королю политическую статью «Откуда и куда?». Без его ведома её напечатали и распространили в Страссбурге, то есть за пределами Германского Союза{106}, со злобным антипрусским послесловием. значительно острее выглядела брошюра Якоби «Ответ гражданина Восточной Пруссии на четыре вопроса». Только во второй инстанции с него сняли обвинение в государственной измене и глумлении над законами страны. Этот, как и другие политические процессы, были на руку либеральному движению. Газета Гартунга печатала привлекавшие внимание передовицы. Они сразу же были изданы в издательстве Грефе и Унцер отдельной книгой под заголовком «Внутриполитическое положение». Либералы выступали с публичными докладами и устраивали дискуссии наподобие английских митингов. В честь молодого революционера и поэта свободы Георга Гервега, посетившего Кёнигсберг, в Бёрзенхалле был устроен банкет. Местом встреч либералов стало кафе зигеля на улице Францёзише Штрассе. Островками трезвых раздумий в буйном политическом потоке являлись гостеприимный дом русского генерального консула Густава Моритца Адельсона, дом госпожи фон Кляйст в Кальтхофе, бывший ранее присутственным домом, и дом вдовы книготорговца Клары Борнтрегер на улице Францёзише Штрассе. Она содержала последний литературный и музыкальный салон Кёнигсберга.

Особым событием в истории Домартовского периода стал юбилей университета в 1844 году. Несмотря на то, что были соблюдены все формальности, он вылился в своеобразную демонстрацию либерализма против реакции. Представителями Альбертины были Бурдах и Лобек, державшиеся в стороне от политики, саксонцы по происхождению и пруссаки по образу мышления. Два торжественных акта — академическое празднование в соборе и закладка первого камня в фундамент нового здания университета на Парадной площади, — были обрамлены торжественными обедами, факельными шествиями, балами и студенческими пирушками, чествованиями Бурбаха и Лобека. Впервые несколько тысяч людей с университетским образованием собрались вместе для свободного обмена мнениями. Их идеалами были отечество и свобода. Пламя воодушевления, зажжённое празднеством, освещало и последующие годы.

Через несколько месяцев после праздника возникло «Кёнигсбергское гражданское общество». Оно просуществовало всего около полугода, но тем не менее стало вехой в истории Кёнигсберга. Его председателем был коммерсант Хайнрих, а членами правления Якоби и другие известные либералы. Оно пользовалось большой популярностью, но его собрания не были политическими акциями, а скорее упражнениями в парламентских прениях. Общество, поначалу официально разрешённое, было вскоре распущено оберпрезидентом Бёттихером, строгим консерватором. Граждане не хотели расставаться со своими надеждами и собирались теперь под открытым небом, вначале в гемайнгартене, а затем за пределами города в ресторане с садом «Бёттхерский дворик». Об этих собраниях, которые проводились в форме митингов, под руководством каждый раз вновь избираемого на демократических началах председателя, вскоре заговорила вся Германия.

Они являлись чем-то неслыханно новым. В каретах и пешком устремлялись жители Кёнигсберга к месту праздника, украшенному прусскими флагами, где собиралось до 5000 человек. Люди слушали речи, составляли петиции и пели песни. У полиции, следившей за порядком, не было поводов для вмешательства. Но она запретила всем ораторам, в том числе и Якоби, Юнгу, Фалькзону и Грегоровиусу, последующие выступления; тем самым собрания прекратились. Но для политических бесед без полицейского надзора выход был найден. Зажиточные горожане приглашали в так называемые «Свободные общества» к себе домой или в кафе «Националь» (позднее там находилась таможенная дирекция на Парадной площади), ставшее местом встреч либерально и патриотически настроенных студентов и название которого уже было программным. Наконец, в 1846 году магистрат и горожане создали «Гражданское общество развития общественного сознания и сближения различных классов населения путём дружеского общения». Правление возглавили обербургомистр Кра и бургомистр Шперлинг.

Апогеем политического либерального движения в Восточной Пруссии стала многолюдная встреча в Пиллау 8 июня 1845 года. На двух пароходах и трёх бордингах кёнигсбергские демократы прибыли в этот приморский город, чтобы встретиться там со своими единомышленниками из Фишхаузена, Браунсберга, Хайлигенбайля и Эльбинга. Предложение Якоби об обращении собрания к королю с просьбой о принятии сословной имперской конституции тысячи людей, собравшихся в пилаусском лесопарке «Плантация», приняли единогласно. Заявление это не имело политического воздействия, но сознание того, что съехалась масса единомышленников, укрепила уверенность горожан в том, что в борьбе против реакции победа будет за ними. В 1848 году казалось, что эта надежда воплотится в жизнь.

Революция

Настроение кёнигсбержцев было революционнным ещё до начала революционных выступлений в Берлине. Городские депутаты на первом открытом заседании единодушно приняли заявление, в котором требовали свободу печати и выборы общегерманского парламента, далеко шагнув тем самым за рамки своих полномочий. То же самое постановило и «Гражданское общество». Народ вышел на улицы. Ненавистному президенту полиции Лаутербаху разбили окна. Всё более открыто требовали свободы печати, выборов, гражданской самозащиты и всеобщего вооружения населения против «предстоящего вторжения русских частей в сердце Германии». 14 марта депутаты городского собрания постановили по примеру Парижа создать народное ополчение и дополнительные рабочие места для людей без средств к существованию. И когда в Берлине разразилась революция{107}, депутация кёнигсбергских демократов приветствовала берлинцев в их борьбе за свободу. До баррикадных боёв в Кёнигсберге не дошло, так как командующий генерал цу Дона вывел все-части из города. Стали собираться толпы народа, но когда наиболее известные горожане вышли на улицы, чтобы успокоить возбуждённых людей, те расходились. Чувство порядка и дисциплины держало революцию в рамках.

То же относится и к случаю, происшедшему несколькими днями позже. Распространился слух, что в Кёнигсберг прибыл королевский курьер, следующий с депешей в Петербург. Что она могла в себе содержать, кроме как обращение короля за помощью к своему свояку, царю Николаю, этой опоре реакции? Возбуждённая толпа собралась возле здания почты у Альтштадтского рынка и через депутацию, к которой принадлежал и Якоби, потребовала у директора почты выдачи письма. Но его уже отправили дальше. Несколько граждан пустилось вдогонку за почтовым гонцом и отобрало у него депешу. Уважение революционеров к тайне переписки было так велико, что никто не осмелился вскрыть депешу. Когда же оберпрезидент и командующий генерал отказались принять конверт, он так и остался нераспечатанным. Никто не знает, куда он впоследствии делся и о чём сообщалось в депеше. По слухам, письмо якобы содержало советы из области моды для одной из великих княжон.

Если отвлечься от этого случая, то революция в Кенисгберге протекала так же, как и в других местах. Торжествующие люди проходили по улицам, украшенным черно-красно-золотыми флагами. То обстоятельство, что в Закхайме появился отряд рабочих с красным знаменем, осталось почти незамеченным. Были созданы опереточные гражданское и студенческое ополчения со своей формой одежды с перевязью, кокардой и длинной саблей, а также музыкальным взводом, который по воскресеньям давал открытые концерты, причём, попеременно с музыкантами первого пехотного полка. Студенты, воодушевлённые освободительной борьбой поляков, сочиняли песни о Польше; они пели марсельезу и ненавидели царя. Их ополчение намеревалось выступить против русских частей, прихода которых все ожидали. И когда этого не произошло, то пропал интерес и к военной подготовке. Она превратилась в солдатские игры отдельных тщеславных людей. В декабре министр по делам образования и религии издал распоряжение о роспуске студенческого полка. Попытка завербовать в пивных среди безработных «Немецкий добровольческий отряд для Польши» провалилась. Симпатия к Польше носила скорее лирический характер.

Политические направления формировались в то время не в партиях, а в клубах. Существовал умеренный «Конституционный клуб», радикальный «Оппозиционный клуб», преемником которого стал «Демократический клуб». Первый выступал за двухпалатную систему, другие клубы за однопалатную. В основанном Дульком, Фалькзоном и Валесроде «Рабочем союзе» состояло много членов, но он не был боевым отрядом пролетариата; состоял он большей частью из подмастерьев, а его правление — из торговцев и журналистов. Однако он являлся единственной политической организацией, связи которой простирались за границу и доходили до основанного в Лейпциге «Рабочего братства»{108}. Профсоюзов ещё не было; рабочие сигарных фабрик и типографий были первыми, кто объединился по профессиональному признаку. Созданный в 1849 году «Кёнигсбергский союз рабочих сигарной фабрики» вскоре распался.

Активность чёрно-красно-золотых левых{109} вызвала противодействие чёрно-белых консервативных сил. Они объединились в созданный историком Шубертом «Консервативный клуб» и в «Союз пруссаков», члены которого демонстративно носили чёрно-белую кокарду. Он за несколько месяцев стал самой большой политической организацией города, так как его членами состояло большое количество рабочих, пребывавших в плену либеральных бюргерских воззрений. Их главой был генерал фон Плеве, который через несколько лет нашёл смерть в дуэли с лейтенантом кирасиров фон Яхманом, вызвавшей много разговоров. Консерваторы в 1849 году основали свой собственный орган «Ostpreußische Zeitung» («Восточно-Прусская газета»). «Союз пруссаков» издавал для широких народных масс газету «Preußischer Vo1ksfreund» («Прусский друг народа»).

Самым известным кёнигсбержцем во Франкфуртском предпарламенте и в берлинском Национальном собрании был Якоби. Он относился к депутации от этого собрания, которая предложила королю созвать либеральное министерство. Тогда он произнёс свои известные слова, что несчастьем королей является их нежелание слушать правду. При выборах во Франкфуртское Национальное собрание{110}, заседавшее в церкви св. Павла и поэтому называвшееся также «Паульскирхенпарламент», он лишь немногим уступил своему конкуренту Симсону. В Прусское Национальное собрание был избран Шён, который на правах старейшины вел его первые заседания. Якоби лишь в 1849 году попал во Франкфуртское Национальное собрание; он принадлежал и к Штуттгартскому непредставительному парламенту, а затем временно нашёл пристанище в Женеве.

Реакция и «Новая эра»

Вопреки конституции, которую король дал государству в 1850 году, либералы в Кёнигсберге, как и всюду, преследовались, хотя и не были такими бесправными, как при тоталитарном режиме. Пруссия времён реакции всё ещё являлась правовым государством, но либералы подвергались полицейским преследованиям, домашним обыскам, запрету и надзору. Были запрещены «Союз рабочих», «Союз книгопечатников», «Свободная община» и «Союз мира», основанный в 1850 году, который через Мотерби имел связи с Лондоном. Преследовался «Гимнастический союз», воскресные походы которого были также запрещены, дабы у гимнастов не стало возможности пропускать богослужения. Газету «Королевской привилегией издаваемые прусские известия о государстве, войне и мире» переименовали в «Гартунгскую газету», как её уже давно называли в народе. Не обошла реакция и университет. Рупп потерял доцентуру, а старому Лобеку грозил процесс, так как в одной из своих речей он говорил о свободе образования в античные времена как о «близком нам предмете». Популярный старший учитель Карл Витт был снят с должности, потому что отказался подписать покаяние. Центром общения реакции являлось «Общество Кёнигсхалле», созданное «Прусским союзом» в противовес либеральной «Бёрзенхалле». Располагался он в бывшем доме Корффа на Парадной площади.

Фридрих Вильгельм Ⅳ после 1848 года ещё дважды побывал в Кёнигсберге, но очарованность его личностью пропала. Первый раз он приезжал в 1851 году, когда на Парадной площади установили конный монумент его отцу, созданный Августом Киссом. Здания нового университета в ту пору ещё не было, так как дальше заложенного семь лет назад первого камня фундамента дело не пошло. Если этот визит был посвящён прошлому, то второй обращался в будущее.

2 августа 1853 года в присутствии короля открыли вокзал, огромное здание из металла и стекла. С окончанием строительства Восточной железной дороги, которая связала Кёнигсберг со столицей Берлином, для города началась эпоха дальнего сообщения. На праздновании 600-летия Кёнигсберга, которое отмечалось в 1855 году в обстановке всеобщего недовольства, король отсутствовал, как сто лет назад отсутствовал и Фридрих Великий. Из-за свирепствовавшей тогда холеры он дал врачам легко уговорить себя, не участвовать в торжествах. Под знаком напряжённости между реакцией и либеральным патриотизмом прошёл в 1859 году и праздник Шиллера. Шиллер, в отличие от Гёте, стал подлинно национальным поэтом, певцом стремлений к единству и свободе нации. 100-летие со дня рождения Гёте было отмечено только торжественным актом в театре. 100-летие же Шиллера вылилось в народный праздник, хотя он и был ограничен различными запретами президента полиции; консерваторы и ложи не участвовали в торжествах. В противовес им все известные либералы активно воспевали поэта, выступая с торжественными стихами и речами. В университете и во многих объединениях проводились Шиллеровские праздники. В театре осуществили постановку посвящённых Шиллеру праздничных спектаклей двух профессоров-юристов: Эрнста Вихерта и Августа Штоббе.

В коммунальном развитии Кёнигсберга в это политически очень смутное время отмечался некоторый прогресс. В 1852 году в городе построили газовую станцию, ввели освещение улиц газовыми светильниками. В 1858 году учредили профессиональную пожарную охрану, располагавшую тремя пожарными депо и руководимую городским бранддиректором. План по улучшению водоснабжения осуществили только после 1870 года.

С болезнью короля и принятием регенства его братом принцем Вильгельмом{111} закончилась зима реакции и началась короткая весна «Новой эры». Политический климат стал мягче, что благоприятствовало созданию «Союза учителей» и «Союза ремесленников». Последний, впрочем, являлся не профессиональным союзом, а скорее либеральным просветительским обществом в духе Гёте, который в своём «Вильгельме Майстере» назвал свободные ассоциации ремесленников носителями социального прогресса через просветительство.

Большим событием 1861 года стало не 300-летие Шекспира с докладами в литературных кружках, в «Союзе ремесленников», в «Союзе коммерсантов», в «Немецком обществе» и торжественным актом в театре, а коронация Вильгельма Ⅰ, состоявшаяся 18 октября, в день годовщины Битвы народов под Лейпцигом{112} и годовщины присяги сословий на верность Великому курфюрсту. Спустя десятилетие после неудачи в Ольмютце{113}, коронация вылилась в первую своеобразную демонстрацию прусской мощи, в которой приняли участие все, кто олицетворял собой государство: все министры, оберпрезиденты, епископы, генерал-суперинтенданты; весь генералитет и делегации всех родов войск со всеми армейскими знамёнами и штандартами; прусские посланники, и среди них Бисмарк; представители иностранных держав, в числе которых находился и Мак-Магон, с чьим именем связана победа под Севастополем, бывший личным представителем французского императора и производивший наибольшее впечатление. Эта демонстрация не соответствовала простой натуре короля. И если, вопреки настойчивым уговорам некоторых министров, он настоял на ней, то на это имелись политические основания.

Король мог бы доехать личным поездом до самого Кёнигсберга, однако это показалось ему слишком современным. Он доехал до Людвигсорта и был встречен торжественным эскортом от Шёнбуша, как это делалось столетиями. На другой день он посетил поместье Бузольта, в котором он в 1808 году жил со своими родителями и братьями и сёстрами. Два следующих дня были заполнены приёмами, концертами, балами, торжественными представлениями и фейерверками. 18 октября монарх принял в замке присягу сословий, после чего коронационная процессия направилась в празднично украшенную замковую церковь. Король, взяв корону с алтаря, надел её себе на голову, короновав затем и свою супругу. Генерал-суперинтендант Моль произнёс коронационную проповедь; расположенный над церковью зал московитов стал местом торжественной коронационной трапезы. В церкви, в последнем её ряду, на качающемся стуле стоял невысокого роста придворный художник Менцель. Он за три с половиной года упорной работы написал огромное полотно со сценой коронации. Это произведение искусства вышло далеко за рамки творений тогдашней и более поздней исторической живописи, как например, полотен Антона фон Вернера.

Десятилетие до образования империи

Коронация, какой бы впечатляющей она ни была, являла собой акт насилия над духом времени. Через несколько недель либералы победили на выборах в парламент — в Кёнигсберге избрали Юлиуса Руппа; — и обозначился конфликт в войсках, который перерос в спор о новой конституции. Но не о нём здесь речь.

Реформа армии дала гарнизону Кёнигсберга два новых пехотных полка (41-й и 43-й), обозные войсковые части, разделение на тяжёлую (осадную) и лёгкую (полевую) артиллерию; конституционный конфликт привёл к укреплению либерализма и его радикализации в лице «Партии прогресса», среди основателей которой было несколько восточно-прусских депутатов. Университетские профессора оставались умеренно либеральными, хотя они и выступали в защиту своего прогрессивного коллеги, профессора медицины Мёллера, но так и не смогли помешать снятию его с должности, так что открытие наследным принцем, который был в то время ректором университета, 20 июля 1862 года нового здания университета, построенного на Парадной площади в 1858-59 годах по планам Фридриха Августа Штюлера, ученика Шинкеля, в стиле флорентийского ренессанса, прошло без помех. Всё это произошло за несколько недель до того, как король назначил Бисмарка премьер-министром, доверив ему судьбу Пруссии. Торжественную речь произнёс проректор Розенкранц.

Старое здание университета перешло в собственность города. В 1864 году здание так называемой Новой коллегии снесли и на её месте возвели Кнайпхофскую гимназию. Здание Старой коллегии сдали в аренду, в ней позднее разместились городские библиотека и архив. В это время произошли и другие изменения в облике города, как например, снос самых красивых ворот Грюнес Тор у моста Грюне Брюке и лабиринта узких переулков с маленькими домами перед западным крылом замка, где было намечено оборудование большой рыночной площади, получившей название Гезекусплатц.

Политические события десятилетия перед созданием империи почти не мешали кёнигсбергской торговле. Благотворно сказалось дальнейшее расширение железнодорожной сети: строительство первого железнодорожного моста через Прегель, установление железнодорожной связи с внешней гаванью Пиллау от специально построенного для этих целей (таможенного) Лицент-вокзала, продление Восточной железной дороги до Айдткунена и строительство Южной дороги в сторону Просткена; обе дороги имели выход к русской железнодорожной сети, благодаря чему зона обслуживания Кёнигсбергского порта простёрлась до Москвы и Одессы. С другой стороны, на морском сообщении сказалось то, что часть торговых грузов стала перевозиться не водным, а железнодорожным транспортом. Восточная дорога принадлежала государству, Южная и Пиллауская дороги — построившему её акционерному обществу, в котором большую роль играли английский капитал и железнодорожный магнат Штроусберг. Поэтому магистрали имели свои отдельные вокзалы и самостоятельные привязки к портам. И только в 1903 году Южную дорогу приобрело государство.

Расширение российской железнодорожной сети оживило торговлю чаем и индиго, которые из Лондона доставлялись в Россию через Кёнигсберг. В то время в Кёнигсберге имелось семь больших чаеторговых домов, объединившихся в «Чаевую компанию». Через Кёнигсберг из Америки в Россию поставлялся также керосин, причём, в большом количестве. И только после строительства Великой Сибирской магистрали, протянувшейся до китайской границы, торговля чаем уменьшилась, равно как и открытие месторождений нефти в Каспийском море, изобретение газового, а затем и электрического освещения привело к упадку торговли керосином. В торговле зерном и сельдью заявили о себе новые фирмы «Мюллер и Гутцайт», «Каркутш и Мигге», а также пароходства и транспортные конторы Роберта Клайенштюбера и Роберта Майхёфера. Их владельцы после 1870 года стали влиятельными личностями в экономике Кёнигсберга. Благодаря семье Цимер большое развитие получило производство ликёра.

Новыми отраслями хозяйства стали производство минеральной воды, сконцентрированное на нескольких фабриках, и фотография, которая развивалась наряду со старыми способами репродукции — гравюрой и литографией; новыми формами хозяйственной деятельности стали ассоциации и агентуры неместных страховых компаний.

Что касается добычи янтаря, то тут дело обстояло следующим образом. Корабельный юнга Штантин, обнаруживший, ныряя за камнями, янтарь на морском дне, и «еврей-лоточник» Моритц Беккер арендовали в 1861 году у прусского государства право на добычу янтаря. Беккер вскоре стал единоличным владельцем фирмы. С 1862 по 1899 год он добывал янтарь со дна Куршского залива у Шварцорта паровыми экскаваторами. В 1872 году он приобрёл поместье Палмникен, где заложил первое и единственное в мире предприятие по добыче янтаря. Он стал коммерческим советником и богатым человеком. Когда в 1899 году государство решило расторгнуть арендный договор, то оно вынуждено было выплатить ему 8 миллионов марок.

Успешное развитие экономики способствовало возникновению новых ассоциаций — «Союза коммерсантов» в 1858 году и «Парусного клуба Ре», основанного в 1855 году. В целом же время спорта ещё не наступило. Центрами общения стали лишь союзы гимнастов, певцов и стрелков. Гильдия стрелков отпраздновала в 1851 году свое 500-летие и в 1855 году переехала в новый Дом стрелка в Трагхайме. Местами проведения досуга по-прежнему оставались ложи; почти все известные кёнигсбержцы — экономисты, профессора и школьные учителя, адвокаты и врачи, музыканты и художники являлись членами какой-либо ложи. Наряду с двумя старыми ложами, в 1863 году возникла третья — Иммануилова ложа, которая, как и первые две, обосновалась на улице Хинтертрагхайм. Здесь членство евреев уже не являлось проблемой. Её членами были многие евреи-коммерсанты, а также редакторы, артисты, музыканты и художники.

Университет принимал в развитии научной жизни самое активное участие. Там работали уроженцы Восточной Пруссии, которые посвятили всю свою научную и преподавательскую деятельность родному университету. Для многих других Кёнигсберг был ступенькой в большой карьере: для теолога Августа Дорнера, юристов Огго Штоббе и Пауля Лабанда; для медиков — Гельмгольца, который в 1851 году, будучи ординарным профессором физиологии, изобрёл глазное зеркало; Юлиуса Якобсона, которому в 1852 году создали первую в Пруссии кафедру глазного лечения, и Эрнста Лейдена; филологов древности Людвига Фридлендера и Карла Лерса, историка Гизебрехта, ученика Якоба Гримма Оскара Шаде, математика Юлиуса Рихелота, физика Густава Кирххофа, ботаника Роберта Каспари, зоолога Густава Цаддаха. Может вызвать удивление, что в такой аграрной провинции, как Восточная Пруссия, сельское хозяйство только теперь получило доступ в университет, являясь до этого лишь практической областью и борясь за право стать научной дисциплиной. Первую кафедру сельского хозяйства с институтом в 1869 году получил Теодор фон дер Гольтц.

Научную базу университета в ещё большей степени, чем раньше, составляли объединённые в ассоциации пасторы, юристы, врачи и учителя, проводившие разные исследования. Следует сказать, что многие врачи в качестве депутатов выступали за укрепление здоровья граждан, а больше всех Вильгельм Шиффердеккер, который более 30 лет являлся председателем «Физико-экономического общества».

Альбертина была основана как питомник лютеранства. После долгих споров она признала равноправными кальвинистов, но принятие католиков в преподавательский состав отклонила. После эмансипации евреев возник вопрос о том, что имеет большее значение — устав университета или государственный закон. Это была не расовая проблема — евангелические евреи уже давно находились в числе профессоров, — речь шла, по словам Розенкранца, о том, является ли «свобода только лишь протестантского духа основополагающим принципом настоящей, основанной на беспощадной критике науки», или же Альбертина есть учреждение государства «для всех прусских граждан всех сословий и всех конфессий». В 1866 году решили, что и не евангелические христиане могут стать заведующими кафедрами на всех факультетах, кроме теологического.

За пределами университета художественная литература переживала свой скромный расцвет. Существовало даже «Старопрусское поэтическое общество», которое несколько лет издавало «Альманах муз». Двое его членов — Август Хаген и Рудольф Ройш — основали в 1858 году «Литературный кружок», к которому принадлежали также Рудольф Райке и его свояк врач Генрих Бон, а позднее Эрнст Вихерт и Феликс Дан. Начало ему положили две женщины: Эмилия Райке и Паулина Бон. Старые просветительские союзы допускали на свои заседания только мужчин. Женщины, стремившиеся получить образование, вынуждены были ограничиваться докладами №Общества Густава-Адольфа» или «Внутренней миссии». В кружках они не только нашли возможность получить образование, но и распространять знания.

Больших поэтов в Кёнигсберге тогда не было. Либералы Домартовского периода состарились. Вокруг них подрастало поколение, открывшее для себя буржуазный реализм. Примечательно, что среди как романтиков, так и реалистов выделялись чиновники-юристы: среди первых Эйхендорфф, Шенкендорфф и Э. Т. А. Гофман, среди вторых советник Верховного земельного суда Людвиг Пассарге, его коллега Эрнст Вихерт и профессор Феликс Дан. Юридическим референдарием был и Артур Вольтерсдорф, всю жизнь руководивший Кёнигсбергским театром. Правда, его много критиковали, но тем не менее он имел неоспоримый успех. У него не было возможности проводить дорогостоящие эксперименты, но в 1846 году он первым поставил драму Хеббеля «Мария Магдалена» и уже рано познакомил жителей Кёнисгберга с операми Вагнера («Риенци» в 1845 году, «Тангейзер» в 1853), о которых велись жаркие споры. За новатора в области музыки, Вагнера, вступился известный дирижёр, музыкальный критик и писатель Луис Кёлер.

Изобразительное искусство сконцентрировалось в Художественной академии, которой 30 лет руководил Розенфельдер. Это было время расцвета исторической живописи. Самым большим её достижением являлись настенные росписи в новом актовом зале университета, аллегорические многофигурные изображения факультетов, выполненные Розенфельдером, Пиотровским, Хайдеком и Браузеветтером. Пиотровский, руководивший в Академии классом античности, был первым, кто сделал новую технику предметом своего искусства, написав для Восточного вокзала картину «Хвала железной дороге».

Австро-прусская братоубийственная война{114} 1866 года была в Кенигсберге крайне непопулярной. Опасения либералов подтвердились, что авторитарный премьер-министр приведёт Пруссию к катастрофе. Городские депутаты незадолго до начала войны постановили направить правительству протест против военных приготовлений. И хотя мобилизованные резервисты подчинились приказу, они находились в плохом настроении. Но оно изменилось, когда поступили первые известия о победах и по городу длинной колонной прошли первые пленные. Если первое время политику Бисмарка признавали только «Восточно¬Прусская газета» и «Патриотический союз», основанный консерваторами в 1863 году, то теперь во всём Кенисгберге поднялась волна патриотизма и люди говорили о нём не иначе, как «наш Бисмарк». Многие либеральные противники Бисмарка перешли во вновь образованную Национал-либеральную партию; другие, почувствовав себя преданными своими бывшими соратниками, встали под новое знамя социал-демократии, не став при этом убеждёнными марксистами. Страшным последствием войны явилась тяжёлая эпидемия холеры, но и она не смогла затмить радость победы при Кёниггреце{115} и быстро заключённого мира после короткой летней войны. В Кёнигсберге были за Северо-германский союз{116}, в который теперь входила и Восточная Пруссия, за войну против французского «заклятого врага», ратовали за германскую кайзеровскую империю, в которой все видели исполнение мечты всех немецких патриотов, коренившейся в преданиях о Киффхойзере{117} — создание немецкого национального государства, во имя которого добровольцы в 1813 году шли на поле брани. Это государство возникло не на основе демократии, «Паульскирхенпарламента» и чёрно-красно-золотого триколора — путь, которым пытались идти их отцы, — оно явилось плодом гения консервативного пруссака. Оно не стало государством всех немцев, потому что Австрия, носитель старой имперской идеи, осталась за его пределами. Но что всё это значило в сравнении с версальским провозглашением кайзера{118}, которое зажигало сердца! И в Кёнигсберге под тугими парусами пустились в новое плавание.

В империи

Мирные годы

Если эпоха Фридриха Великого являла собой классическое время Кёнигсберга, а десятилетия между годами 1806–1866 стали периодом многочисленных политических событий, то эпоха между годами 1870–1914 была августейшим периодом мира и благосостояния, прогресса и веры в будущее и, конечно же, сытости и самодовольства. Война 1870–71 годов{119} коснулась Кёнигсберга лишь в том смысле, что свыше 10 тысяч военнопленных разместили в казарме Герцогсакер и в лагере барачного типа в Шпринде, что перед воротами Кёнигстор, где с ними очень хорошо обращались. Офицерам разрешалось свободно ходить в штатском, посещать театры и лекции в университете. Уже через несколько недель после подписания мирного договора последние пленные покинули Кёнигсберг. В казарме Герцогсакер находилось и несколько политических заключенных: считавшихся неблагонадёжными подданных провинций Ганновер и Северный Шлезвиг. С другой стороны, два кёнигсбергских социал-демократа, Якоби и Хербиг, которые на одном из собраний выступили против запланированной аннексии Эльзаса и Лотарингии, были на несколько недель заключены в крепость Бойен под Лётценом. Печальным последствием войны и на этот раз явилась эпидемия холеры, последняя в истории города. С июля по октябрь 1871 года заболело 3741 человек, из которых 1790 умерло.

Но ликования по поводу провозглашения кайзера и заключения мира заглушили скорбь. Особенно высокую волну восторга вызвало прибытие в город войск победителей в августе 1871 года, а двумя годами позже визит самого кайзера в сопровождении Бисмарка и Мольтке, когда те побывали в Кёнигсберге, остановившись здесь во время их поездки в Петербург и обратно, и ещё когда по случаю юбилея победы под Седаном{120} в том же году в Фольксгартене (Народном парке) заложили первый камень для будущего памятника павшим солдатам. При всём воодушевлении кёнигсбержцы всё же не скатились до националистического упоения. Бисмарк не стал почётным гражданином города, а Мольтке удостоился этой чести только в 1890 году, к своему 90-летию.

Леволиберальные противники Бисмарка: Иоганн Якоби, кантианец Эмиль Арнольд, ставший первым председателем кёнигсбергской СДПГ, и зять Руппа Карл Шмидт — перешли на сторону социал-демократии. Они и некоторые другие партийные вожди не были обладающими классовым сознанием пролетариями, а являлись представителями буржуазии, перешедшими на сторону рабочего класса по причине социальной ответственности. Несмотря на принятый «Исключительный закон против социалистов»{121}, число голосов, поданных за социал-демократов, росло. В 1890 году трактирщик и торговец сигарами Карл Шультце стал первым кёнигсбергским социал-демократом, избранным в Рейхстаг. В 1903 году Хуго Хаазе при перебаллотировке взял верх над либеральным советником юстиции Робертом Гисслингом. Профсоюзы, которые в то время стали возникать, в 1908 году получили большинство в местной больничной кассе и назначили своим председателем Отто Брауна, ставшего впоследствии прусским премьер-министром. Браун был коренным кёнигсбержцем и профессиональным наборщиком; он основал в 1901 году газету «Königsberger Volkszeitung» («Кёнигсбергская народная газета») в качестве партийного органа СДПГ. Его редакционным помощником был Густав Носке, назначенный позднее министром обороны. Председателем местного партийного комитета и фракции городского депутатского собрания многие годы был врач Альфред Готтшальк, а первым депутатом муниципалитета от своей партии адвокат Хуго Хаазе, шурин леволиберального адвоката Макса Лихтенштайна. В 1912 году он переселился в Берлин, через год после того, как кёнигсбергская СДПГ уже уступила руководству партии Огго Брауна; Хаазе, вместе с Бебелем, а после смерти последнего, вместе с Эбертом, стал председателем Социал-демократической партии Германии. В качестве политического и общественного центра накануне 1914 года кёнигсбергская парторганизация открыла Дом профсоюзов на улице Фордерроссгартен.

На противоположной стороне Шлосстайха, в спокойном и престижном жилом районе Трагхайма расположилась резиденция правого крыла политического движения — Консервативная партия со своей «Восточно-Прусской газетой», издававшей также «Königsberger Anzeiger» («Кенигсбергский вестник»), газету сельскохозяйственного управления «Georgine» («Георгин») и ещё целый ряд мелких газеток. Ведущие руководители партии жили в своих имениях, однако членами её были и видные представители общественной жизни города.

В общественной жизни всё ещё господствовал либерализм. К его левому крылу, Партии прогресса или Партии Свободной мысли принадлежали многие адвокаты (Карл Фридрих Хаген, Роберт Гисслинг, Роберт Альшер, Макс и Эдуард Лихтенштайны), сыгравшие заметную роль в культурной жизни города. Уже то обстоятельство, что члены Партии Свободной мысли продолжительное время имели абсолютное большинство в ратуше, была заслуга «Гартунгской газеты», которая, благодаря своему доброму имени и остроумным фельетонам, ещё и тогда занимала почётное место в немецкой прессе, когда Свободная мысль как политическая партия потеряла сторонников и влияние. Этому способствовало и широкое распространение издаваемого этой газетой «Кёнигсбергского ежедневного листка» («Königsberger Tageblatt»), основанного в 1897 году и рассчитанного больше на «маленького человека».

Национал-либералы вначале организовали в Кёнигсберге только кружок, который заседал в винном погребке. Недостающую им известность они получили, когда к ним примкнули Александр Винекен и руководимая им «Königsberger Allgemeine Zeitung» («Кёнигсбергская всеобщая газета»). Этот уроженец Бремена был самым способным журналистом и удачливым издателем газет в Восточной Пруссии. Малоизвестную газету он превратил в одну из крупнейших в провинции и построил для неё новое здание на улице Театерштрассе. Он не ограничивался только профессиональной и политической деятельностью, а был популярной личностью и в творческой жизни города. Национал-либералы накануне первой мировой войны являлись ведущей политической партией Кёнигсберга. К ней принадлежали крупные торговцы, обербургомистр Хоффманн, банкиры братья Симоны, адвокат Пауль Краузе, ставший после переезда в Берлин председателем коллегии адвокатов и вице-президентом Прусского парламента, известнейшим политиком довоенного времени.

Кроме этих крупных партий в Кёнигсберге имела небольшое, но надёжное число приверженцев партия центристов (Центр). Они были настолько сплочёнными, что не нуждались даже в газете.

Городское депутатское собрание в общем и целом было очень либеральным и до 1918 года обходилось без фракций. Из тринадцати выборов в Рейхстаг, прошедших между 1871 и 1913 годами, в пяти победила Партия прогресса и в пяти социал-демократы. Число проголосовавших за СДПГ увеличилось с 4,3% в 1871 году до 50% в 1913 году.

Кёнигсберг до первой мировой войны располагал одним из сильнейших гарнизонов Германской империи. Многие военачальники, ставшие впоследствии известными, проходили здесь службу. Среди них и капитан генерального штаба Пауль фон Гинденбург. Командующими генералами до 1914 года были отличившиеся на фронте барон Кольмар фон дер Гольтц и Александр фон Клук. В гарнизоне находились части всех родов войск, включая отряд аэростатов и лётный батальон. Многочисленные казармы придавали новый вид отдельным пригородам. В 1872–1884 годах город дополнительно укрепили оборонительным кольцом из 12 больших фортов. После их строительства старые укрепления вдоль вала потеряли в военном отношении своё значение.

К государственным учреждениям, которые в это время были созданы, относятся дирекция железных дорог (новое здание построено на месте бывшего госпиталя св. Георга в Форштадте) и главное почтовое управление, в ведении которого находились телеграф, телефонная станция (оборудованная в 1883 г.) и отделение почтовых платежей (учреждено в 1909 г.). Для почты в 1903 году было выстроено новое монументальное здание на площади Гезекусплатц. В новый дом на улице Бетховена перебралась и Сельскохозяйственная палата.

Три видных обербургомистра осмотрительно и энергично вели Кёнигсберг в ХХ век, сделав его крупным современным городом: Карл Зельке в 1875–1893 годах, Герман Теодор Хоффманн в 1893–1902 годах и Зигфрид Кёрте в 1903–1918 годах. В лице бургомистров и городских советников они имели надёжных помощников. Следует назвать бургомистров Пауля Кунхеля и Ханса Тиссена, казначеев Адольфа Шаффа и М. Эрдманна, советников по делам строительства и архитектуры Пауля Науманна и Фритца Бойстера, школьных советников Альберта Трибукайта и Пауля Штеттинера. Им оказывали активную помощь городские советники (на общественных началах) из числа депутатов городского Собрания, а также банкиры, купцы, предприниматели и прежде всего Теодор Кроне, много лет занимавший пост главы городского Собрания. В лице Кёрте и Кроне Кёнигсберг имел в свои счастливые предвоенные годы двух деятелей, которые, хотя и не были уроженцами города, которому служили, но, благодаря плодотворной совместной работе, вывели его на ту высоту, на которой находился город накануне первой мировой войны.

Поскольку Кёнигсберг был стеснён кольцом укреплений, то с ростом числа жителей увеличивалась и плотность населения, что порождало новые проблемы. Все свободные участки внутри валов застроили некрасивыми жилыми домами. Между улицей Кёнигштрассе и Россгартеном, улицами Хинтертрагхайм и Штайндамм, в районах Закхайм, Ломзе, Хаберберг вырастали новые улицы, отпугивающие своим однообразием. Самой значительной была заложенная в 1905 году Кайзерштрассе, которая вела от улицы Вайдендамм через новый мост Кайзербрюке к главному железнодорожному вокзалу. При этом все открытые канавы и затопленные участки были засыпаны или перекрыты и канализированы. Воздух стал здоровее. Правда, исчезли некоторые деревянные мостики и другие характерные особенности городского пейзажа. Сохранили лишь пруд Шлосстайх. К восьми мостам через Прегель, вновь отстроенным из современных железных конструкций, прибавился железнодорожный мост ниже моста Грюне Брюке, соединивший Восточную железную дорогу с Пиллауской.

Крупнейшими городскими строительными мероприятиями этого времени стали расчистка территории вокруг замка и очистка пруда Шлосстайх, а также снос старого оборонительного пояса. Восточная сторона замка была свободна со времени коронования короля, западная сторона с момента, когда заложили площадь Гезекусплатц. Теперь освобождалась и северная сторона, где на месте высохшего замкового рва и огородов за улицей Юнкерштрассе заложили Шлоссштрассе, соединившую площади Мюнцплатц и Гезекусплатц. Перед южной стороной замка стояли узкие, с высокими фронтонами дома альтштадской улицы Бергштрассе. Красота такого рода городского пейзажа в те времена ещё не ценилась. Считалось, что создание свободного пространства вокруг памятника архитектуры подчеркнёт значимость строительного шедевра. Поэтому были снесены эти дома, закрывавшие вид на замок, сначала на юго-западном углу, где в 1894 году воздвигли памятник кайзеру Вильгельму, а затем весь ряд вплоть до улицы Шмидештрассе.

Более приемлемым мероприятием была расчистка пруда Шлосстайх, придавшая запущенной жемчужине города надлежащий вид. Начали на южной стороне, напротив замка, где приступили к закладке декоративной площадки с лодочным причалом, и закончили прокладкой променады, вначале вдоль южной части пруда, а. затем её продолжением вдоль восточной его части до самого конца северной стороны. К сожалению, часть береговой линии пруда пришлось засыпать, в результате чего уменьшилась его водное пространство, но зато выигрывала красота ландшафта и тем самым было сделано кое-что для отдыха и здоровья горожан. В связи с этими мероприятиями город приобрёл часть сада у главного командования, построив там в 1912 году городской холл с помещениями для концертов и других культурных и общественных мероприятий, с садом и террасой с видом на Шлосстайх.

Эту положительную строительную деятельность сопровождали, к сожалению, и многие негативные явления, выразившиеся в сносе ряда красивых бюргерских домов, в уродовании фасадов путём их «модернизации» и устройства магазинов в полуподвалах, в сооружении помпезных, но безобразных торговых домов и конторских зданий, не вписывавшихся в уличную картину. Не было и недостатка в доходных домах казарменного типа и домах в глубине дворов. Это были строительные грехи периода грюндерства{122}. Лишь к 1910 году пробился новый архитектурный стиль при возведении торговых и административных зданий. Сильнейшим грехом стал снос дома Канта в 1893 году.

Правда, ещё ранее проведённые перестройки дома уже существенно отразились на нём, но его всё же можно было бы привести в первоначальный вид и устроить в нём музей. Верх над принципом пиетета тут одержали хозяйственные устремления одной фирмы, которая задумала расширить свой торговый дом.

Хотя вследствие прогресса в области военной техники и строительства укреплений старый оборонительный пояс потерял своё значение, военная казна тем не менее не хотела продавать его городу. И до тех пор, пока он принадлежал военному ведомству, магистрат не в силах был планировать строительство города, чему мешали и уложения, регламентирующие застройку прилегающих к валу территорий. В то же время его жилые районы уже перешагнули за черту города; бывшие деревни и поместья теперь превратились н пригороды. И тогда бургомистр Кёрте решился, так сказать, перепрыгнуть через городские укрепления. С 1905 по 1908 год в состав Кёнигсберга было включено 17 пригородов с 27 тысячами жителей и общей площадью в 2530 гектаров: Кальтхоф, Каролиненхоф, Марауненхоф, Трагхаймсдорф, Хуфен, Амалиенау, Ратсхоф, Понарт, Розенау и другие.

Теперь военная казна не могла более упираться. И первая брешь в укреплениях была пробита в 1906 году, когда западнее пруда Обертайх проложили дорогу в Марауненхоф. В 1910 году город выкупил укреплённый район площадью в 302 гектара за 29 миллионов марок, с выплатой этой суммы десятью годовыми взносами. Одновременно железнодорожное ведомство выторговало форт Фридрихсбург и часть южного укреплённого района за 8,5 миллиона марок, так как были запланированы перестройка железнодорожное хозяйства и возведение нового железнодорожного вокзала. Город считал, что покупка и обустройство земли сможет окупиться только в том случае, если он все сооружения, включая ворота, снесёт и все свободные участки, за исключением нескольких игровых площадок и водоёмов, отдаст под застройку. Он начал со сноса ворот Трагхаймер Тор и Штайндаммер Тор, некоторых бастионов и валов, заложив городскую магистраль, ведущую в Хуфен (Кайзер-Вильгельм-Дамм, Ганзаринг, Адольф-ГитлерШтрассе). Начало войны приостановило снос укреплений, а вместе с тем и выплату компенсаций.

Пригороды, после их включения в черту города, продолжали заселяться. Одновременно шло их подключение к городской транспортной сети. Весомый вклад в дело застройки внесли «Кёнигсбергское общество по строительству жилья» (Понарт, Хуфен), «Всеобщий союз по возведению жилья» (Ратсхоф со своими многочисленными садами) и так называемое «Акционерное общество Террэн»{123} (многочисленные виллы в Марауненхофе и Амалиенау). Эти два пригорода, состоящие из вилл, пришли на смену Трагхайму — району, где прежде предпочитали жить тайные советники. В новых пригородах появились первые большие массивы зелёных насаждений: Луизенвал (бывший парк Бузольта); сквер Вальтера Симона, подарок мецената Вальтера Симона (позднее сквер Эриха Коха); основанный в 1896 году парк Тиргартен с зоосадом и с первым в Германии музеем под открытым небом, заложенным здесь в 1912 году; Макс-Ашманн-парк в Марауненхофе; парк имени Клейста в Кальтхофе; ущелье Фрайграбен, ведущее в Юльхенталь; Народный парк за Лааком; парк вокруг Обертайха; парк Фридрихсруэ в Понарте. Наибольшая заслуга в этом принадлежала вновь организованной дирекции парков и садов с её питомником в Марауненхофе. Она же обслуживала игровые и спортивные площадки на окраине города. Но наиважнейшая задача — перестройка старых укреплений — ей ещё предстояла.

Хозяйственные и снабженческие предприятия были в этот период роста торговли и благосостояния расширены. Из-за ограничительных уложений о локальной застройке сдерживалось расширение порта, однако в качественном отношении его усовершенствовали в 1894–1901 годах постройкой морского канала, связавшего Пиллау с Кёнигсбергом. Его углубили до 6,5 метра, зимой он стал судоходным, поскольку расчищался ледоколами; деревянные больверки заменили каменными причалами. Предприимчивые купцы, рассчитывая на быстрый рост хлебной торговли, возвели на правом берегу Прегеля, пониже порта, вальцовую мельницу и элеватор, которые в ту пору являлись самыми большими и современными сооружениями такого рода. Были улучшены пожарная служба, организация по вывозу мусора и уборки улиц, построены новая газовая станция в Коссе, бойня и скотный двор у ворот Фридленденр Тор. К насосной станции в Хардерсхофе подвели канал Ландграбен, чем улучшили систему водоснабжения; построили плотину возле Викау и ряд прудов, доведя всё до современного уровня. При этом засыпали колодцы и разрушили водоколонки, из которых раньше прислуга брала воду. Старые водяные мельницы потеряли своё значение. Строительство канализационной системы, начатое в 1879 году, потребовало долгих переговоров с военными чиновниками, так как она должна была пройти под укрепительными сооружениями. Эту работу полностью завершили лишь в 1901 году. Первую электростанцию город построил в 1888 году на месте бывшей солододробилки на улице Мюленгрунд. Вскоре пришлось построить ещё две электростанции — на Прегеле и в пригороде Хуфен.

Своего рода курьёзом стала история кёнигсбергской конки, запланированной ещё в 1876 году, но строительство которой из-за раздоров и сомнений всё откладывалось. И лишь в 1881 году её первая линия была построена частными предпринимателями за городской чертой; она тянулась от ворот Штайндаммер Тор до Луизенвала. Её правопреемник, «Кёнигсбергское конно-железнодорожное общество», принадлежавшее железнодорожному магнату Штроусбергу, построило до 1900 года семь линий, но вынуждено было в результате судебного процесса, доведённого до Имперского верховного суда, уступить магистрату те из них, которые располагались в черте города. Магистрали за городом, ведущие в Хуфен и Кальтхоф, оставались собственностью общества. Пассажиры, совершавшие поездку в эти пригороды, должны были делать пересадку у ворот Штайндаммер Тор или Кёнигстор. И только через четыре года после того, как пригороды включили в черту города, это общество решилось продать магистрату всю свою собственность. А между тем магистрат сам приступил к прокладке электрической трамвайной дороги; она начиналась у Пиллауского железнодорожного вокзала и вела далее через Закхайм к улице Аугусташтрассе, став первой, принадлежащей городу, электрической трамвайной линией в Германии. Общество, в свою очередь, тоже перевело свои линии на электротягу. С 1901 года конная железная дорога в Кёнигсберге прекратила своё существование. После того, как вся трамвайная сеть перешла в ведение города, она систематически расширялась. Город на 30 лет передал в аренду электростанцию и трамвайные линии специально для этой цели созданному акционерному обществу «Электростанция и трамвайные линии» (Е.S.К.), являвшемуся дочерней фирмой Берлинского акционерного Электрического общества «АЭГ».

Многое в то время делалось для поддержания и восстановления здоровья. Городские лечебные учреждения на улице Хинтерроссгартен были построены по системе отдельных павильонов и постоянно расширялись. Выросло новое здание католической больницы Серых Сестёр на улице Цигельштрассе, увеличилось число университетских клиник; возведён новый Дом для слепых в Хардерсхофе, открыты плавательные бассейны и спортивные площадки.

Проявлялась забота и о культурных учреждениях. Городская библиотека и городской архив перебрались в здание старого университета возле Кафедрального собора; город перенял пять публичных библиотек, созданных по частной инициативе, и продолжил организацию новых. В художественной литературе несколько десятилетий господствовали два юриста: советник земельного суда Эрнст Вихерт и профессор Феликс Дан, оба городские знаменитости и оба необычайно плодотворные писатели. Вихерт написал 18 романов, 60 новелл, свыше 30 пьес и множество торжественных приветствий, прологов, песенных поздравлений и иных стихов, написанных по определённому поводу. Его комедии ставились на сценах многих немецких театров. Он проложил своему другу Дану, страстному приверженцу древнегерманского духа и гибеллину{124}, дорогу в театр. Его коллеги морщились, когда штатный профессор немецкого права раскланивался перед аплодирующей публикой. Однако, несмотря на это, они избрали драматурга проректором Альбертины. Крупнейшим писательским успехом Дана являлся роман «Борьба за Рим»; это всемирно известное произведение он написал в 1876–1878 годах в Кёнигсберге. Когда оба друга в 1888 году одновременно покинули Кёнигсберг, то литературная жизнь в нём заглохла. И лишь накануне 1914 года взошли новые звёзды: Адольф Петренц, Вальтер Хайманн, оба погибшие во время войны во Франции, и Агнес Мигель.

Если Кёнигсберг тогда и не имел поэта высокого ранга, все же интерес образованной публики к поэзии и прозе всегда был большим. Он поддерживался во многих обществах, как, например, в уже упомянутом «Литературном кружке», а также и в «Союзе коммерсантов», «Свободном студенческом объединении» и в некоторых других обществах любителей литературы. Современную литературу во всех её формах перед широкой аудиторией пропагандировала с помощью авторских чтений, докладов и театральных постановок основанная в 1901 году местная группа «Общества почитателей Гёте». Его зачинателем и многолетним председателем был журналист Людвиг Гольдштайн, который в качестве фельетониста и критика «Гартунгской газеты» сам много писал и до 1929 года руководил местной группой, имевшей временами до 3500 членов. Не было почти ни одного немецкого писателя (кроме Герхарта Гауптмана), которого Общество не представило бы кёнигсбержцам. Оно не боялось конфликтов с цензурой, кстати, весьма мягкой, и даже выигрывало некоторые литературные процессы, что весьма положительно характеризует юстицию вильгельмовского «авторитарного государства».

В Городском театре после блистательного короткого периода во главе с Максом Штегеманном дирекция менялась часто. И лишь в 1892 году акционеры театрального общества нашли в лице Адольфа Варены (наст. фамилия Кон) толкового директора, который 20 лет руководил театром без рискованных экспериментов, но с надёжным чутьём на хорошие новинки. Театр играл всё, чего требовало время, вначале преимущественно Дана и Вихерта, затем Ибсена, Грильпарцера и Зудермана, но и натуралистические драмы Гауптмана, вокруг которых велись ожесточённые споры. Такая же полемика, как вокруг современного драматического искусства, разгорелась и вокруг современной музыки, начиная Вагнером и заканчивая Рихардом Штраусом. Три великих «Б»: Бах, Бетховен и Брамс, — являлись для признанного многолетнего музыкального критика «Гартунгской газеты» Густава Дёмпке вершиной музыкального искусства.

Кроме Городского театра имелось ещё несколько летних театров, которые удовлетворяли запросы менее притязательной публики. Но порой под покровительством «Общества почитателей Гёте» они осуществляли постановки таких произведений, на которые не решался даже Городской театр, как например, «Пляску смерти» Стриндберга, «Дух земли» Ведекинда, В расположенном на Луизенхёэ в Хуфене Луизентеатре, единственном летнем театре, продержавшемся более длительное время, в 1901 году поставили «Ткачей» Гауптмана. Варена на это не отважился, так как побаивался, что президент полиции может запретить постановку. Пригород Хуфен тогда ещё относился не к городу, а к округу, от ландтага которого запрета не ожидалось. Движущей силой и в этом случае было «Общество почитателей Гёте». Когда Луизенхёэ стал застраиваться жилыми домами, то Луизентеатр получил в 1912 году новое здание на Хуфеналлее и стал третьим постоянным театром Кёнигсберга.

Вторым был «Новый театр» в Пассаже, основанный в 1910 году поклонниками искусства и состоятельными кёнигебергскими гражданами. Кумиром театрального интенданта Йозефа Гайсселя был Макс Райнхардт. Преемником Гайсселя в 1914 году стал Леопольд Йесснер. В театре кёнигсбержцы знакомились с современным драматическим искусством Стриндберга, Шницлера, Гофмансталя, Шоу, Ведекинда, Ойленберга и других.

Как и раньше, наряду с профессиональными театрами осуществляли свои постановки во время юбилеев, благотворительных мероприятий и школьных праздников также любители — офицеры, студенты, учащиеся и «благородные дамы и господа».

В тени драматического искусства скромно процветал и синематограф, который вначале относился скорее к технике, чем к искусству. Всё началось с показа фильмов в палатках на ярмарках и гуляньях, однако вскоре синематограф перестал кочевать и осел в постоянных зданиях, которые также назывались театрами. В 1914 году в Кёнигсберге было десять таких кинотеатров. Драматическим театрам они не составляли серьёзной конкуренции, но всё же покончили с модой на «живые картины» — ещё в 1904 году, к 100-летию со дня смерти Канта была инсценирована «живая картина» «Наука чтит гений Канта», — на диарамы и панорамы.

В изобразительном искусстве развитие получили портрет и историческое полотно. Следует назвать имена Вильгельма Хайдека, Эмиля Найде и Карла Штеффека, последний успешно рисовал лошадей. Скульптором Художественной академии был Фридрих Ройш. Следуя традициям Рауха, он создал памятники, которые до 1945 года можно было видеть повсюду в Кёнигсберге: герцогу Альбрехту (1891 г.), кайзеру Вильгельму Ⅰ (1894 г.), Бисмарку (1901 г.), скульптуру «немецкий Михель»{125} (1904 г., в 1924 году установлена у башни Врангельтурм). Памятник, который провиция установила в 1905 году по случаю 150-летнего юбилея поэта Шиллера, являлся творением Станислауса Кауэра, создававшего до этого маленькие скульптурные произведения (Фонтан Евы, Фонтан ангелочков, Купающуюся нимфу). В 1912 году перед новым зданием суда установили скульптурную группу Гауля «Туры», а в 1913 году, в честь народного ополчения 1813 года — памятник Йорку в сквере Вальтера Симона.

Свежим ветром в искусстве повеяло в Кёнигсберге, когда директором Академии в 1900 году стал 35-летний Людвиг Деттманн. С его появлением обозначился поворот к пленэрной живописи{126} и к импрессионизму. Он пригласил сюда новые силы: архитектора Фридриха Ларса, художника-пейзажиста Олофа Йернберга, графика Генриха Вольффа, художников Карла Шторха и Карла Альбрехта, скульптора Станислауса Кауэра и других. Рядом с ними в других высших школах творили свободные художники и способные учителя по эстетическому воспитанию. В построенной на освобождённой от оборонительный укреплений территории у башни Врангельтурм галерее искусств изобразительное искусство получило скромное, но достойное здание. Галерею открыли в 1913 году большой юбилейной выставкой «Сто лет (1813—1913)»{127}. Знаменитейшим учеником Академии был Ловис Коринт.

К культурно-художественной жизни относилась также продажа произведений искусства и их коллекционирование. «Тайхерт» и «Риземан и Линталер» являлись крупнейшими художественными салонами города, процветавшими на данном поприще; состоятельные купцы, консулы и коммерческие советники доказали в качестве коллекционеров и меценатов, что жители этого крупного города, расположенного на самом востоке Германской империи, проявляют большой интерес к искусству.

Это относилось и к музыке. Кёнигсберг всегда был городом музыки, но в большем объёме, чем прежде, музыка нашла свою обитель не только в церквах, школах и городских соответствующих учреждениях, но и в различных обществах, члены которых приносили немало жертв во имя любимого искусства. К почитателям музыки и к одарённым музыкальным семьям относились прежде всего семьи Эллендт, Гебаур, Яфа и Тиссен. Нотный магазин «Хюбнер и Матц» с 1872 года организовывал камерные концерты, приглашая в Кёнигсберг всех известных солистов того времени. В 1876 году директор театра Макс Штегеманн совместно с оркестром, дирижёром которого многие годы был Макс Броде, положили начало симфоническим концертам. В значительной мере в музыкальной жизни Кёнигсберга участвовали крупные музыкальные общества: «Филармония», «Музыкальная академия», «Мелодия», «Кёнигсбергское общество хорового пения», «Певческая академия» и многие другие. Их дирижёрами были Эрнст Вендель, Пауль Шайнпфлуг, Роберт Швальм, Карл Нинке, Констанц Бернекер. Новыми центрами музыкальной жизни стали консерватории Отто Фибаха, который внёс большой вклад в развитие церковной музыки, и Эмиля Кюнса. Не следует забывать музыкальные капеллы кёнигсбергских воинских частей с их популярной музыкой при смене караулов у замка, концертами в парке Тиргартен и на катке замёрзшего Шлосстайха. Вершиной музыкальной жизни были музыкальные праздники 1908 и 1910 годов и в мае 1913, этого последнего мирного года.

Университет в кайзеровской империи мог спокойно развиваться. Без политических потрясений и духовной борьбы принимал он участие в духовном росте народа и в развитии хозяйства. По числу студентов он принадлежал к малым университетам империи и перешагнул первую тысячу лишь в 1904 году, имея к 1914 году 1650 слушателей. В связи с увеличением количества научных дисциплин число кафедр выросло до полусотни. Но они относились по-прежнему к четырём старым факультетам. Факультет теологии вовсе не являлся «собранием на редкость ничего не представляющих собой лиц», как это описывал в своих воспоминаниях медик Наунин. Как-никак, там работали такие учёные как Август Дорнер и Карл Бенрат. И юристы во главе с Феликсом Даном и Карлом Гарайсом пользовались авторитетом. Самым известным факультетом был, без сомнения, медицинский. Поддерживаемый государством, он особенно окреп после увеличения числа кафедр и строительства новых клиник. Между Штайндаммом и Нойроссгертерской церковью вырос целый больничный комплекс. Здесь работали такие знаменитые личности как Эрнст фон Лейден, Бернхардт Наунин, Вильгельм Шёнборн, Людвиг Лихтхайм, Иоганн фон Микулич-Радецкий, Мартин Киршнер, Эрих Лексер, Хуго Фалькенхайм, Людвиг Штида и Георг Винтер. Учёным с мировым именем был физиолог Людимар Германн. Велико было число способных врачей в государственных и частных больницах и среди свободно практикующих медиков. Многие из них были депутатами и председателями правлений обществ, принимали участие в художественной жизни города на благо своих сограждан. Назовём лишь имена Бенно Вальтера Бобрика, Отто Шеллонга, Карла Кристиани, Феликса Нойбауэра и Альфреда Штида. Философский факультет включал в себя все те дисциплины, которые по профилю не вписывались в другие факультеты, причём, не только философию, историю, германистику, классическую и новую филологии, но и сельское хозяйство, стоматологию и всё более расширяющийся спектр естественных наук, от геологии и астрономии до теоретической физики. Здесь можно назвать лишь небольшое количество профессоров: Адальберта Бецценбергера, заведующего кафедрой индогерманских языков и прибалтийской филологии; Георга Дехио, специалиста по истории искусств; Альфреда Митшерлиха, который своими исследованиями в области почвоведения способствовал повышению урожайности в сельском хозяйстве Восточной Пруссии; зоолога Максимилиана Брауна, заслугой которого является среди прочего и организация зоосада. Созданному в Альбертине в 1894 году комплексу «Палестра»{128}, построенному на средства нью-йоркского врача и бывшего кёнигсбергского студента Фридриха Ланге, могли позавидовать многие другие университеты. В комплекс входили плавательный бассейн, фехтовальные и гимнастический залы, столовая — в общем всё, что служило сохранению здоровья студентов. Находился он в черте города, неподалеку от университета. А когда студенческий спорт стал предпочитать открытый воздух, то относящейся к «Палестре» спортивной площадке, устроенной в 1913 году на Самиттер Аллее, дали имя Фридриха Ланге.

Наряду со старой Альбертиной открыл свои двери Институт торговли, что было связано с растущим значением экономики. Он был создан на базе высших курсов, организованных в 1907 году по инициативе «Транспортного общества» и купечества, и в 1915 году получил статус юридического лица. Размещался он вначале в бывшей народной школе на площади Мюленплатц.

Старые кёнигсбергские гимназии оставались верны гуманистическим традициям. Их директорами на рубеже веков были: в Альтштадтской гимназии — Георг Лежюн-Диришле, многие годы являвшийся депутатом городского Собрания, а в Кнайпхофской гимназии — Герман фон Дрыгальский, затем его преемник Рихард Армштедт, автор «Истории города Кёнигсберга» (1899 г.). В это время существовал «Школьный литературный клуб», членами которого были Карл Бульке, Адольф Петренц и Пауль Вегенер. Фридрихсколлегию возглавлял Георг Эллендт, один из самых значительных педагогов Кёнигсберга. В его бытность директором школа получила новое здание на улице Егерхофштрассе. С увеличением числа жителей появились две новые гимназии: в 1874 году Вильгельмовская гимназия в Хинтертрагхайме и Реформгимназия в Хуфене в 1907 году, сразу же после присоединения пригорода к городу. Первую возглавлял Эмиль Гроссэ, вторую — Отто Портцель, а затем Гарри Бреттшнайдер.

В соответствии с духом времени был взят курс на основательное преподавание естественных наук. Для этого было организовано пять школ, которые в качестве реальных училищ долгое время боролись за предоставление им равных с гуманитарными гимназиями прав. Среди них только одна была государственной — Бургшуле. Так как община реформатской церкви не могла далее содержать школу, то заведение взяло в свои руки государство и преобразовало его в среднее реальное училище. Его известнейшим учителем был географ Альберт Цвек. Город преобразовал лёбенихтскую городскую школу в реальную гимназию, выделив при директоре Огго Виттрине этой школе с кратким названием «Лёбенихт» новое здание на землях бывшего госпиталя у Прегеля. Кроме того, город преобразовал три реальных училища в средние реальные училища — это лёбенихтское, названное впоследствии именем Бесселя, штайндаммское, названное позднее именем Гинденбурга, и форштадтское, сохранившее своё имя и именуемое просто «Форштадт». Таким образом, Кёнигсберг перед войной имел десять средних школ для мальчиков, пять гимназий, одну реальную гимназию и четыре средних реальных училища.

Хуже дело обстояло с обучением девочек. Здесь не было государственных, а имелась только одна городская средняя школа для девочек — это школа Луизеншуле на улице Ландхофмайстерштрассе, на базе которой впоследствии был образован высший лицей, ставший учреждением по подготовке учительниц. Все остальные школы для девочек являлись частными заведениями в ранге средних школ. Гораздо больше город сделал для обучения девочек по ведению домашнего хозяйства, взяв в свои руки в 1909 году две частные школы и объединив их в ремесленную школу для девочек, которая расположилась в новом здании на площади Россгертер Маркт (позднее Народный университет), а после войны в пригороде Хуфен в стеклянном дворце, называемом в народе «Девичий аквариум», и развернула плодотворную деятельность.

Все прежние церковные школы перешли в ведение города — католическая церковная школа последней (в 1897 г.) — и были преобразованы в средние школы. К 1914 году число городских средних школ достигло десяти. Число народных школ возросло с тринадцати в 1872 году до 28 в 1914 году. Строительством немалого количества новых зданий, гимнастических залов, школьных кухонь магистрат с одной стороны, а способные ректоры и учителя благодаря своему профессиональному умению с другой стороны много сделали для народного образования.

С 1891 года в обязанности города входило и повышение квалификации всех ремесленных рабочих. Оно осуществлялось в ряде торговых и ремесленных училищ, которые в 1913 году разместились в новом большом здании на Коринтендамме. Впервые были организованы и специальные учебные заведения, например, Институт торговли, аптекарская школа, художественно-ремесленное училище, спецшколы для малоодарённых детей, в простонародии грубо называвшиеся «школами для идиотов», школа для слепых и глухонемых (новое здание получил Провинциальный дом для глухонемых в 1911 году в Хуфене) и, наконец, Народный университет, созданный на базе «Общества сторонников народных образовательных курсов».

Наряду с этим обществом в распространении образования участвовали и многие другие. Профессора и учителя всех видов школ работали в них вместе с людьми разных профессий с высшим образованием и без такового. Почти каждая специальная наука была представлена своим собственным обществом, так сказать, дополнительным рычагом влияния — юристы, медики вплоть до коллекционеров бабочек и грибников. Многие из них издавали журналы и обладали коллекциями, которые могли сравниться с музейными. В изучении истории провинции и города особо отличилось «Общество по изучению истории Восточной и Западной Пруссии», или коротко «Историческое общество».

В общем и целом система образования в Кёнигсберге находилась на уровне своего времени, её можно сравнить с системой образования в других крупных немецких городах, в постоянном обмене с которыми она передавала и перенимала опыт. Здесь ничего не свидетельствовало о провинциальной узости или национальной однобокости. Влияние, оказываемое Кёнигсбергом на Восток, было не так велико, как раньше, из-за барьеров, воздвигаемых царским полицейским государством на границах, однако эти барьеры были не такими непреодолимыми, как те, которыми большевистская Россия была вплоть до сегодняшнего дня отгорожена от Европы. Немецкие купцы и товары, немецкая наука и учёные всегда ценились в России; кёнигсбергские торговцы и профессора Альбертины, особенно медики, вновь и вновь получали там признание.

Кёнигсбергская торговля, как всегда, была хребтом экономики и имела в кайзеровском государстве те же задачи, что и 600 лет назад, перевозя западные товары на Восток, а восточные товары на Запад. Она достигла в долгий период мирного времени с 1871 по 1914 годы новый подъём, но всё же её развитие из-за неурожаев и политических мер иногда тормозилось. Кризисным годом стал 1880, когда и в России, и в Пруссии был неурожай, и извозчики, грузчики и другие портовые рабочие остались без работы. Впервые в истории города дело дошло до демонстрации недовольных перед ратушей. К ним обратился с речью обербургомистр. Работы по преодолению чрезвычайного положения и народные кухни помогли пережить зиму. Четыре года спустя торговля пострадала от высылки из города российских и австрийских подданных. Это явилось недальновидным политическим актом против «обременительных иностранцев» и отрицательно сказалось на торговле, так как большая часть коммерческих сделок свершалась еврейскими комиссионерами российского подданства. Хотя торговцы вступились за них и добились для многих разрешения на проживание, всё же торговый оборот с Россией временами снижался, а торговля чаем упала ещё и из-за строительства Транссибирской магистрали, так как русские импортёры стали закупать чай в Китае, а не ввозить его морским путём через Лондон и Кёнигсберг, как это было раньше. Убытки или преимущества торговля получала от меняющейся таможенной политики государств, с которыми эта торговля велась, в зависимости от того, повышались или отменялись таможенные сборы. В целом же вывоз и ввоз росли вплоть до 1913 года.

Кёнигсберг был местом мировой торговли бобовыми и крупнейшим немецким портом по вывозу зерна. Общий грузовой оборот намного превышал оборот старого торгового соперника Данцига, хотя там также наблюдался общий экономический подъём. Импорт увеличился с 1872 по 1913 год с 620 000 до 3 410 000 тонн, или почти в пять раз. Экспорт увеличился в четыре раза с 450 000 до 1 862 000 тонн. Морская торговля была весьма уравновешена и составляла 960 000 тонн ввоза и 912 000 тонн вывоза. Важнейшими импортируемыми товарами были сельдь, древесина, бакалея, соль, рис, металлы, химикаты, удобрения и в гораздо большем объёме, чем раньше, каменный уголь, половина которого поступала из Рурского бассейна, а другая половина из Англии и Шотландии. Экспортировали зерно, включая семена и крупяные изделия, лён, коноплю, паклю, пиво, целлюлозу, штучные изделия.

Из 5203 морских судов, которые в 1913 году входили и выходили из Пиллау и Кёнигсберга, половина шла под немецким флагом. За ним следовали Дания, Норвегия, Швеция и Великобритания. Русские корабли бывали здесь редко, так как предпочитали свои порты. Большую сенсацию произвёл в 1884 году первый пароход из Соединенных Штатов, который привёз керосин для фирмы Вилер, в особенности его команда, состоявшая частично из негров. В Кёнигсберг заходили только грузовые суда, пассажирского сообщения не было. Военным портом Кёнигсберг никогда не являлся. Редкое появление одиночных боевых кораблей каждый раз было большой радостью для молодёжи, которая была в восторге от флота. Своих пароходных компаний в Кёнигсберге было меньше, чем в Штеггине или Данциге. Фирмы Кляйенштюбер, Роберт Майхёфер, Вишке и Раймер, Маркус Кон и сын в основном осуществляли внутренние перевозки, имея в 1914 году только восемь малых морских судов — самым большим был пароход «Восточная Пруссия» водоизмещением 4000 тонн, — которые ходили не дальше Лондона.

Финансы находились преимущественно в руках евреев. Самым крупным банкиром на рубеже столетий был уроженец Кёльна Георг Маркс, еврей, строго придерживавшийся всех религиозных догм. Вначале он стал компаньоном, а затем и владельцем Литтен-банка и преобразовал его в 1897 году с помощью дружественных ему денежных институтов в «Северо-немецкое кредитное общество». Оно основало филиалы по всей Северной Германии, став промышленным банком, которых до того времени в Восточной Германии не было. Через него Маркс финансировал новые промышленные предприятия, среди них и фирму «Северо-германская целлюлоза».

Крупнейшими денежными магнатами Кёнигсберга были, однако, два других еврея — братья Самюэль и Моритц Симон, которые привели банк своего отца к расцвету. Моритц был владельцем «Всеобщей газеты» и членом наблюдательного совета «Гартунгской газеты», участвовал в строительстве Южной железной дороги и был предводителем купечества. Следующее поколение, сыновья Самюэля Густав и Роберт и сыновья Моритца Феликс и Вальтер продолжили дело. Семья Симон принадлежала к финансовой аристократии в лучшем смысле этого слова. На свои средства они развивали науку и искусство, спорт и народное здравоохранение. Даже национал-социализм не смог уничтожить память о благодетелях города, поскольку он не в состоянии был предложить взамен что-либо равноценное.

На втором месте в финансовой иерархии города в течение трёх поколений подряд стояла семья Гэдеке, перенявшая известный с давних пор банк «Якобишес банкхауз». Гэдеке стали владельцами или компаньонами промьппленных предприятий Штайнфурта, «Униона» и пивоваренного завода в Понарте. Вместе со многими торговцами лесом они основали кёнигсбергскую целлюлозную фабрику. «Якобишес банкхауз» был позднее преобразован в «Восточный банк торговли и ремёсел».

Крупнейшими кёнигсбергскими торговыми домами были те, что торговали зерном и сельдью: Эрнста Кастеля, Хольдака и Трана, Гизицкого и Шрётера, Шрёдера и Трессельта, Блеля, Динесманна. Их владельцы были консулами, коммерческими советниками, членами правления обществ и добровольными муниципальными советниками, далеко смотрящими вперёд торговцами, нередко и поклонниками муз. Следует назвать Франца Трана, Франца Шрётера, Макса и Вальтера Пиршей, Антона и Отмара Орлоппов. Отмар Орлопп стал известен по всей Германии, так как основал Имперское объединение немецкой оптовой торговли продуктами питания. Кёнигсбергские импортёры ввезли в последний мирный 1913 год почти 600 000 бочек сельди, из которых четыре пятых было отправлено железной дорогой в Россию. Русские торговые дома также имели в Кёнигсберге своих представителей. Большие новые складские помещения на Прегеле являлись доказательством важности этой отрасли торговли для экономики.

Подъёму экономики содействовали торговые предприятия по продаже продуктов вкусовой промышленности: вина, спиртных напитков и ликёра (Кемпка, Банк, Пройсс, Шультц, Кнооп, Цимер, Винклер, Ритцхаупт), кофе (Альберт Эбнер и Август Петерс), сигар (Луис Гросскопф, Карл Петерс и Вильгельм Оске). В текстильной промышленности следует назвать фирмы Зиберт, Бердинг и Кюн, Фюрст и Боденштайн, Александер и Эхтернах, Киве, Штернфельд, Петерсдорфф, Лахманский, Зоммерфельд, Зильберштайн и Якобсберг. Большинство из них находилось в Нижнем городе, где фирма Натана Штернфельда построила первое современное здание в стиле архитектора Месселя. Новые фирмы по торговле модной одеждой и бельём предпочитали размещаться на Юнкерштрассе, которая в то время превратилась в самую элегантную торговую улицу Кёнигсберга.

Увеличивалось число специализированных магазинов строительных материалов, скобяных товаров, ковров, часов, игрушек, стекла, фарфора, бытовых и хозяйственных товаров (магазин Спиргатиса), семян (магазин Шервитца), обуви, украшений и многих других товаров. Универсальные магазины, которые в Кёнигсберге, как и везде, только появлялись (магазины Беннхайма, Барраша, Бернхардта Лидтке), не составляли им серьёзной конкуренции.

Наряду со множеством старых и новых магазинов всё ещё успешно существовали еженедельные рынки, где домашние хозяйки, как и прежде, делали свои закупки, особенно на Рыбном рынке. Тяжелее приходилось ярмаркам. Они всё больше становились тем, что раньше считалось как бы второстепенным их проявлением: народными гуляниями со всякого рода балаганами, аттракционами, с каруселью, павильонами по продаже сосисок и пряников. Хозяйственное значение имела только ежегодно проводимая конная ярмарка у ворот Штайндаммер Тор.

В подъёме экономики кайзеровской Германии Кёнигсбергу принадлежала та доля, которая соответствовала его положению и структуре. Старые фабрики, «Унион» и фабрика Штайнфурта, выросли в крупные предприятия. К ним примкнули многие малые и средние машиностроительные заводы, паровая фабрика по очистке шерсти, фабрика по брикетированию торфа, хлебозавод, табачная фабрика и многие другие. Появилась мощная индустрия по обработке древесины. Кёнигсбергские банкиры и оптовые торговцы построили в 1895 году возле села Лип целлюлозную фабрику, в том месте, где сплавляемые по Мемелю и Прегелю плоты достигали границы города. Когда выяснилось, что место оказалось удачным для доставки леса, но плохим для снабжения углём и другим сырьём, а также для вывоза готовой продукции, то другое товарищество основало в 1906/07 годах акционерное общество «Северо-немецкая целлюлоза» с заводом в Коссе ниже по Прегелю. Оба предприятия вывозили свою продукцию в Англию и на бумажные фабрики Средней и Западной Германии. Другими предприятиями по переработке древесины являлись четырнадцать лесопилен и фабрик по изготовлению реек, облицовочного шпона, фанеры и паркетных полов. С древесиной имели дело и изготовители органов (Терлетцкий, Гёбель) и фортепиано (Гебаур, Пфайффер). Из многочисленных специальных фабрик следует назвать красильню Кайе и Лебельта, фабрику по пошиву знамён Хельгардта, предприятие по строительству фонтанов и колодцев Биске и королевскую мануфактуру по обработке янтаря, основанную в 1899 году, после того, как государство снова завладело янтарной монополией.

Свидетельством растущего благосостояния стало строительство купечеством Новой биржи. Напротив Старой биржи у Прегеля архитектор из Бремена Генрих Мюллер, построивший в 1864 году бременскую Биржу, возвел в 1870–1875 годах монументальное здание в стиле флорентийского ренессанса. Оно держалось на 2000 сваях, забитых в болотистый грунт. Его украсили произведения кёнигсбергского скульптора Рихарда Хундризера.

В книготорговле ведущее положение заняла старая фирма Грефе и Унцер, которая в 1873 году переехала с Юнкерштрассе на Парадную площадь, напротив Нового университета; она многим обязана деловитости Хуго Поллаковского и Отто Пэча. Рядом с ней целая дюжина других книжных и нотных магазинов и художественных салонов оправдывали доброе имя Кёнигсберга как города науки и искусства, города с богатой духовной жизнью.

Старые общества, которые посвятили себя заботе о социальной жизни, об образовании и искусствах, были теперь не одиноки. Профессиональные и специальные объединения, местные группы больших обществ, раскинутых по всей империи, политические и мировоззренческие объединения способствовали разнообразию в общественной жизни. Знамением нового времени стали женские и спортивные общества.

Кёнигсбергских женщин не столько волновали проблемы избирательного права или политического равноправия, сколько образование девочек и попечительство. Здесь надо упомянуть организованное в 1890 году Паулиной Бон, внучатой племянницей Шёна и супругой врача Бона, общество «Женское благополучие», основавшее для девочек одну торговую и две школы домоводства и организовавшее гимназические курсы; общество «Женское образование — женская учёба», возглавляемое госпожой Петерс; «Общество просвещения через чтение докладов» под началом Генризтты Беккер, жены арендатора янтарного промысла Моритца Беккера; школу для сельских женщин, организованную в 1912 году в Метгетене по настоянию госпожи Элизабет Бём, являвшейся председателем союза сельских обществ домашних хозяек. Крупнейшим женским обществом стал созданный в 1914 году «Кёнигсбергский союз домохозяек» под руководством Ольги Фридманн и Хелены Нойманн, одной из внучек профессора Франца Нойманна. В конце концов женских обществ стало так много, что они в 1913 году объединились в городскую федерацию. Она была настолько влиятельной, что с началом войны 1914 года ей удалось организовать «Национальную женскую службу».

И спорт стал «движением». Он стал отделяться от гимнастики. И хотя четыре старших преподавателя (Носке, Воллентайт, Петерс и Райке) и являлись столпами гимнастических обществ, но в высших и средних учебных заведениях распространение получили, кроме гимнастики, гребля и плавание. «Общество гимнастов» и отделившийся от него в 1872 году «Гимнастический клуб» построили спортивные площадки в пригородах Каролиненхоф и Вилки, за чертой города появились спортивные площадки новых обществ. Долголетнюю традицию имели конный спорт со скачками на ипподроме в Каролиненхофе и парусный спорт с регатами в заливе и в открытом море, а также «Клуб конькобежцев», основанный ещё в 1854 году и располагавший катками в лесопарке «Плантация» и на пруду Шлосстайх. В то время как катание на коньках оставалось увеселительным занятием, старинной гребле обучались в четырёх гребных клубах, чьи регаты на Прегеле были популярны во всём немецком гребном спорте. Позднее появились клубы пловцов, теннисистов, футболистов, легкоатлетические общества. Наиболее знаменитыми были «Общество подвижных игр» и спортивное общество «Пруссия — Самландия». Они создали «Союз кёнигсбергских обществ игры с мячом» в составе «Балтийского объединения летних и зимних видов спорта»; их «Союз» в предвоенные годы организовал в Кёнигсберге первые большие спортивные праздники.

Проявлялась в Кёнигсберге и забота о новых видах спорта, созданных эпохой техники Общества и клубы велосипедистов проводили гонки на велотреках парка Тиргартена; на роликовых коньках можно было кататься в «роликовом дворце» Ролльшупаласт на Штайндамме. «Общество содействия воздухоплаванию» запустил воздушный шар «Восточная Пруссия», а «Восточно-немецкий автомобильный клуб» внедрил новый вид мотоспорта и ввёл в Кёнигсберге в 1909 году первые автомобильные дрожки (таксомоторы).

Вообще в эти последние мирные предвоенные годы город жил богатой экономической и общественной жизнью. Часто проводились выставки и конгрессы. Так, в 1908 году в Кёнигсберге под руководством обербургомистра Кёрте прошёл День союза немецких городов, посвященный 100-летию принятия «Городского уложения», в 1912 году — съезд общества немецких естествоиспытателей и врачей под председательством лауреата Нобелевской премии Вильгельма Вина, уроженца Восточной Пруссии. Велико было число юбилеев и памятных торжеств с речами, возложением венков, иллюминацией и салютами, торжественными обедами и студенческими пирушками. Последний яркий праздник, проведенный в феврале 1913 года, был посвящён памяти народного ополчения 1813 года. В последний раз в Кёнигсберге побывал кайзер, в последний раз состоялось открытие памятника — памятника Йорку, в последний раз провели академическое богослужение для профессоров и студентов в Кафедральном соборе, этой достопочтенной университетской церкви. Все участники, как исполнители, так и зрители, были преисполнены патриотического подъёма и сознания того, что Германская империя, а вместе с ней и Кёнигсберг, смогут противостоять худым временам, жить в мире и надолго ещё сохранить его.

Первая мировая война

В августовские дни 1914 года никто не предполагал, что война положит конец одной из эпох европейской истории. Воодушевление в Кёнигсберге было таким же большим, как и по всей Германии, но оно было не по поводу войны, а выражало готовность защищать Родину, находящуюся в опасности. Каждый верил в силу сплочённого народа и его армии. К тому же считалось, что Кёнигсберг надёжно защищён укреплениями. Мало кто знал, что сооружения устарели и что предстоит обороняться слабыми силами. Страха не ощущалось, однако настрой в Кёнигсберге был серьёзнее, чем в империи, так как вскоре стало ясно, что верховное военное командование планировало вести наступление на западе, а защищаться на востоке. Военный губернатор крепости, генерал-лейтенант фон Паппритц, в своём обращении к общественности указывал на опасность осады и призывал всех жителей, не связанных непосредственной работой в Кёнигсберге, покинуть город. Тысячи ещё- не обученных рекрутов, военных добровольцев были переправлены на лодках через залив Фришгаф в Данциг, а значительные суммы денег и шедевры искусства отправлены на запад. Росту беспокойства среди населения способствовали прибывшие из приграничных районов беженцы и распространяемые ими слухи. Беженцев разместили во временно приспособленных помещениях, а затем на лодках переправили через залив. Большую помощь в их приёме, размещении и обслуживании в начале войны оказали организованные городской федерацией кёнигсбергских женских обществ «Национальная женская служба» и «Отечественный женский союз», получившие солидные пожертвования от горожан.

Паники в Кёнигсберге не было. Все облегчённо вздохнули, когда пришла весть о победе под Танненбергом{129}. Имя Гинденбурга, до тех пор в Восточной Пруссии неизвестное, было у всех на устах, а после больших сражений в Мазурии спаситель мог заручиться благодарностью всех жителей Восточной Пруссии. Эта благодарность сохранилась до самой его смерти, независимо от того, что сделал или чего не сделал маршал в свою бытность рейхспрезидентом. Кёнигсбержцы избрали его своим почётным гражданином, назвали его именем школы и улицы, а все четыре факультета Альбертины присвоили ему степень почётного доктора.

Когда после освобождения провинции жизнь в Кёнигсберге в некоторой мере нормализовалась, то и тогда город оставался главным военным арсеналом армии. Казармы были переполнены рекрутами и выздоровевшими солдатами, так что многочисленные новые военные службы размещались в школах и спортивных залах. Часть других школ, Городской театр, Дом профсоюзов, Городской холл и гражданские больницы стали вспомогательными лазаретами. Гарнизонный учебный плац в Девау был перестроен в военный аэродром. Военнопленных в городе не было. Лишь 1000 русских, распределённых по различным маленьким лагерям, первое время выполняли различные работы.

Большие градостроительные планы — снос укреплений и расширение порта — пришлось отложить. Но было продолжено и во время войны полностью закончено строительство девяти школ, Президиума полиции, университетской клинической больницы и нескольких торговых домов.

Кёнигсбергская экономика страдала из-за того, что Россия перестала быть торговым партнёром, и из-за продолжающейся английской блокады. Морские поставки осуществлялись только из скандинавских стран. Морская торговля снизилась к 1917 году до одной восьмой от импорта и до одной двадцатой от экспорта 1913 года. Военная промышленность, приносящая прибыль, в Кёнигсберге возникнуть не могла. Однако восстановление населённых пунктов Восточной Пруссии, разрушенных войной, обеспечило кёнигсбёргской экономике выгодные заказы. Индустрии, исходя из новых условий, необходимо было перестроиться. Целлюлозную фабрику в Коссе из-за нехватки угля закрыли, сократилось производство продукции, выпускаемой в Закхайме. Однако оба предприятия, начиная с 1916 года, выпустили целлюлозу в большом количестве, так как в ней нуждалась армия для военной формы. Литейный завод «Унион» был объединён с верфью Фехтера и расширен, так как они строили сторожевые катера и минные тральщики. И в других областях экономики война ускорила процесс концентрации промышленности. «Северо-немецкое кредитное объединение» влилось в 1917 году в «Немецкий банк», «Банк союзов» — в «Дисконтогезельшафт». На базе старого «Союза коммерсантов» в 1918 году возникла Торгово-промышленная палата. Её первым президентом стал коммерческий советник Феликс Хойманн.

Духовная и художественная жизнь Кёнигсберга по своей тематике приспособилась к условиям войны, развивалась, однако, нормально. Продолжали выходить все газеты и журналы, хотя их объём из-за нехватки бумаги сократился. Университет был даже расширен в расчёте на решение задач, которые могли возникнуть после удачного исхода войны. Были созданы кафедра славистики и Институт Восточной экономики. Построили и Институт торговли. Большинство из 1300 студентов находилось на военной службе; свыше 300 погибло. Вместо них в лекционные залы пришло много женщин.

Художественная академия переехала в новое здание в Ратсхофе. В её старое помещение на Кёнигсштрассе въехало художественно-ремесленное училище. Школы продолжали работать дальше, несмотря на то, что многие учителя были призваны в армию. Школьники часто помогали в уборке урожая, на сенокосе и подобных работах. Часть школьных зданий заняли военные службы.

Так как Городской театр был сдан под лазарет, то Новый театр оставался во время войны единственным в Кёнигсберге. Интендант Леопольд Йесснер, уроженец Кёнигсберга, привёл его, несмотря на существовавшие во время войны ограничения, премьерами и гастролями, осуществлявшимися как и в мирное время, к расцвету. Городской театр военные учреждения освободили лишь после Брест-Литовского мирного договора, он был вновь открыт в конце августа 1918 года. «Общество почитателей Гёте» продолжало организовывать авторские чтения, лекции и концерты. Зудерманн прочитал перед 1800 слушателями в 1917 году свою «Поездку в Тильзит», а известный литератор Юлиус Баб 100 раз выступил перед солдатами в качестве так называемого военного докладчика. Невзирая на войну, Кёнигсберг оставался городом музыки. Дирижёры Рудольф Зигель, Макс Броде, а после его смерти Вильгельм Зибен организовывали концерты симфонических и хоровых коллективов. Полюбились «Популярные концерты», которые Зибен давал со сводным оркестром военных музыкантов.

Гражданский мир{130}, который заключили все партии перед началом войны, сохранился даже после спада высокой волны воодушевления 1914 года. Выборы в магистрат в октябре 1915 года проходили при полном единодушии всех партий, по одному общему списку. Опасность представляли запланированные и направляемые левыми радикалами выступления по поводу нехватки продуктов питания в мае 1917 года, о чём газетам запрещалось сообщать. Общенациональные торжества, такие, как 100-летие со дня рождения Бисмарка, 500-летний юбилей правления Гогенцоллернов, день рождения кайзера 27 января 1918 года, прошли без инцидентов. Под вывеской национального единства группировались, однако, политические силы правого и левого толка. Обербургомистр Кёрте являлся решительным либералом и в такой же мере и решительным патриотом. Он делал всё, чтобы сохранить у немецкого народа волю к победе. Вместе с бургомистром Тиссеном и предводителем купечества Отто Майером он принял участие осенью 1917 года в учреждении Отечественной партии, которую основал генеральный директор окружного депутатского собрания Капп, и даже перенял руководство восточно-прусским отделением этой партии. Этим вождям не удалось предотвратить угрожающую беду, и им пришлось пережить, как их партия получила репутацию продолжателей войны. Партия прогресса во главе с Эрнстом Зиром, ставшим позднее оберпрезидентом, выступала против Отечественной партии, но настоящие противоборствующие ей силы пришли из социал-демократии. Для них война после падения ненавистного царизма потеряла всякий смысл. Напротив, система Советов в Советской России приобрела некоторую притягательную силу в левом крыле партии. «Социал-демократическая рабочая группа» в 1917 году отделилась от партии. К ней примкнуло большинство окружных отделений Кёнигсберга и Кёнигсбергского округа. Провинциальное отделение СДПГ всё же осталось в составе партии, а значит (после ожесточённых внутренних споров) и «Народная газета». Попытки левого крыла саботировать военные усилия забастовками не принесли успеха. Правда, уже обозначились определённые тенденции, которые открыто проявились в ноябре 1918 года.

Демократия и диктатура

Ноябрьская революция и её последствия

Ноябрьская революция 1918 года{131}, завершившая целую эпоху в немецкой и прусской истории и одновременно открывшая новую эпоху, относится к важнейшим событиям нашей истории. Однако в Кёнигсберге она внешне проявилась настолько незначительно, что даже трудно определить её значение. Негативные симптомы развала старого порядка, старых связей, которые до сих пор считались необходимыми, произвол и распущенность, усиленные поражением, и неизвестность в отношении будущего Германии и Восточной Пруссии — всё это проявилось яснее и чётче, чем первые скромные ростки того нового, которое хотели построить. Как любая перестройка, так и эта принесла с собой не только ориентированные на будущее идеи, но и привела в движение все низменное в человеке, замутившее новое начало.

В ноябре 1918 года инициатива исходила не из Восточной Пруссии. События в Кёнигсберге последовали за берлинскими и повторили их в более слабой форме. В то время, как лучшие люди города находились ещё на фронте, за их спиной пала монархия, во имя которой они воевали, так как усматривали в ней национальную форму своего государства. Командующий генерал ночью передал свою шпагу радикальному крикуну{132}. Малосознательные солдаты собирались под красными флагами на демонстрации. Организовывались солдатские и рабочие Советы, самостоятельно наделявшие себя большими полномочиями. Они соперничали друг с другом, принимали невыполнимые решения, о которых сразу же и забывали. И всё это имело место в тот период, когда запасы топлива и продуктов питания уменьшались, когда фабрики и заводы остановились из-за нехватки сырья и нежелания рабочих трудиться. Не стоит здесь упоминать тех, чьими именами в ту пору заполнялись колонки газет, а именно председателей разных Советов. Никто из них не создал ничего нового, не указал дорогу в будущее. И лишь благодаря их посредственности переворот в городе прошёл без кровопролития, уличных боёв и баррикад.

Хотя радикалы кричали громче других, но не они, а трезвые и умеренные силы, в особенности социал-демократы под руководством Фридриха Эберта, отвергавшие большевизм и выступавшие за парламентскую демократию, определяли дальнейший путь развития. С ними сотрудничали деятели старого режима, желавшие оградить государство и народ от полного развала и анархии. Так, хорошо зарекомендовавший себя оберпрезидент фон Батоцкий, другие высокие чины не покинули своих постов, хотя им и пришлось пережить много неприятного. Президента полиции сменили лишь в 1919 гаду. Его место занял секретарь социал-демократической партии Йозеф Люббринг, объявивший большевизму бескомпромиссную войну. Два деятеля, имевшие большие заслуги, но угодившие в центр политического внимания и пользовавшиеся дурной славой «продолжателей войны», обербургомистр Кёрте и председатель депутатского городского Собрания Диришле, были освобождены от должности. Оба ненадолго пережили собственное падение и падение своей отчизны. Обязанности обербургомистра временно исполнял социал-демократ Альберт Боровский, но вскоре уступил эту должность городскому казначею Эрдманну. Одним словом, Кёнигсберг в это бурное время был, так сказать, без обербургомистра, пока в августе 1919 года на эту должность не избрали Ханса Ломайера.

Из большого количества возникших повсюду рабочих и солдатских Советов в конце концов создали «Восточно-Прусский провинциальный Совет рабочих и солдатских депутатов», возомнивший себя организатором и представителем политической деятельности всей провинции. Его самой большой заслугой являлось то, что на одном из своих съездов, который состоялся в начале феврала в Доме союзов в Тиргартене, он не пошёл на то, чтобы превратить демократическую Ноябрьскую революцию в коммунистическую «февральскую», а встал на сторону Эберта и Национального собрания, которые «сами должны принять решение о дальнейшем политическом развитии отечества». Решение отнюдь не являлось само собой разумеющимся. Существовали мощные силы, как в Советах, так и в Независимой социал-демократической партии, которые хотели бы преобразовать Германию в государство Советов по российскому образцу.

В Кёнигсберге эта опасность была особенно велика, поскольку Красная армия стояла недалеко от восточно-прусской границы. По этой причине трезвые головы всех партий дружнее, чем в других местах, объединились против радикализма. В Кёнигсберге существовали и такие силы, которые были готовы открыть ворота стучащейся в двери мировой революции. Они действовали прежде всего в отрядах так называемого солдатского и матросского ополчения, созданных по постановлению Совета солдатских депутатов и легализованных законом от 12 декабря. Ополчение насчитывало примерно 1000 человек и в своём большинстве состояло из уголовных элементов. Руководил им Комитет из семи человек, заседавший в замке. Ополчение терроризировало граждан. В дальнейшем предполагалось преобразовать его в первые отряды немецкой Красной армии. Выборы в германское и прусское Национальные собрания всё же удалось провести. И когда 2 марта 1919 года впервые избрали городских представителей по новому избирательному праву, то террор в городе достиг своего апогея. Коммунисты не принимали участия в выборах. Победила Независимая социал-демократическая партия Германии (НСДПГ), она получила 29 мест, СДПГ — 21 место, Немецкая народная партия — 20 мест, демократы — 17, немецкие националисты — 8, центристы — 3 места. Хотя так называемые бюргерские партии оказались в меньшинстве, но поскольку СДПГ давно была известна в качестве демократической партии, то большинство избирателей на этих выборах высказалось против системы Советов.

Претворить в жизнь волю народа выпало на долю Августу Виннигу, являвшемуся с января месяца рейхскомиссаром Восточной и западной Пруссии, а с июня и оберпрезидентом провинции с резиденцией в Кёнигсберге. В качестве рейхскомиссара оккупированных бывших русских территорий{133} ему пришлось отказаться от немецкой восточной политики. Будучи комиссаром этих территорий он видел опасность, грозившую Восточной Пруссии извне. Осознание этого факта — а этого не хватало большинству прусских политиков — стало определяющим в его дальнейшей деятельности. Целью Виннига являлось восстановление государственного авторитета, основанного на широком надпартийном политическом доверии. И когда он после переговоров с народным ополчением не достиг этой цели и неудачей закончилась его попытка создать городское ополчение, то он прибегнул к единственному оставшемуся в руках правительства средству, к военным добровольческим корпусам. Им удалось 4 марта 1919 года сломить террор Красных матросов. Военной стороной операции, при проведении которой было несколько раненых и убитых, руководил командующий генерал, а политическую ответственность нёс Винниг. Красный террор не сменился белым. Горожане смогли облегчённо вздохнуть. Независимцы и спартаковцы кричали об угрозе революционным свободам, исходящей от реакции, о «кровавой бойне» 4 марта и «нечеловеческой жестокости» солдат. Да и социал-демократы, которые запутались в идеологии классовой борьбы, поддерживали этот тон и с неблагодарностью отзывались о своём товарище Винниге. И только благодаря влиянию своей личности Виннигу удалось предотвратить всеобщую забастовку. Он добился также роспуска народного ополчения и создания нового народного полка на казарменном положении в качестве дисциплинированного отряда, подчинявшегося командующему генералу. Новая полицейская служба безопасности взяла на себя заботу о сохранении порядка в городе. И чем лучше работали новые демократические власти, чем большее число шатавшихся без дела солдат было демобилизовано, тем во всё большей степени теряли своё влияние Советы рабочих и солдатских депутатов. И когда они в конце 1919 года были распущены правительством, то никто не выразил недовольства.

После того, как Виннигом и военными добровольческими корпусами была устранена угроза большевистского переворота, усилились устремления, направленные против Версальского мирного договора{134} и вытекающей из него внешней угрозы для провинции. Летом 1919 года обстановка созрела для проведения реформы городского управления. Тринадцатым обербургомистром, избранным после принятия «Городского уложения», стал Ханс Ломайер, бургомистром — Карл Гёрделер, оба уроженцы Западной Пруссии. Несмотря на то, что Гёрделер являлся членом исполкома Немецкой национальной народной партии, он пользовался доверием депутатов от СДПГ. Попечитель городских школ Штеттинер и советники по делам строительства Кутшке и Глаге остались на своих постах. Среди вновь избранных членов магистрата не было ни одного представителя партии социалистов, и это несмотря на то, что СДПГ была так же сильна, как и правящая Немецкая народная партия. Отказ от партийной коммунальной политики пошел городу на пользу.

Однако всё хуже становились отношения между Виннигом и социал-демократами. В январе 1920 года он вышел из рядов партии и попросил отставку у магистрата. Его удалось уговорить остаться на своих прежних постах, а также в партии. Однако сама партия ждала лишь удобного момента, чтобы избавиться от неудобного ей человека. Этот момент наступил во время Капповского путча{135}. И то обстоятельство, что Винниг, являясь прусским оберпрезидентом, встал на сторону Каппа, стало подходящим поводом, чтобы причислить его к лагерю реакции. На самом же деле Винниг принял такое решение потому, что был неправильно информирован. Он поверил в то, что Капп стал хозяином положения и создаст многопартийный кабинет. И Виннигу пришлось приложить все свои силы, чтобы сохранить мир в провинции, страдающей от последствий Версальского договора, в южной и западной частях которой через несколько недель должен был состояться плебисцит по вопросу будущего всего края. Однако он потерял своё доброе имя, хотя за весь период путча в Восточной Пруссии не было сделано ни одного выстрела, не было ни одной забастовки. После неудавшегося путча Винниг лишился всех своих постов. Его место рейхскомиссара и государственного комиссара занял городской советник Альберт Боровский, пробывший на этом посту до июля месяца. В июле должность упразднили. Боровский не стал проводить в жизнь те радикальные решения, которых от него требовали. Он терпеть не мог доносов, которыми его буквально засыпали. С присущей ему скромностью, спокойно, без бурных выступлений он сумел уберечь провинцию от внутренних потрясений и провёл 11 июля плебисцит. Это был несомненный успех. В 1945 году Боровский был убит в Кёнигсберге советскими солдатами. В должность оберпрезидента вступил в апреле адвокат из Инстербурга Эрнст Зир, выходец из семьи с устоявшимися демократическими традициями, и с успехом пребывал на этом посту до 1933 года. Кёнигсбергский магистрат остался без изменений, так как Ломайер отказался занять сторону Каппа.

Страшным завершением смутного послевоенного времени стал взрыв склада боеприпасов возле департамента военных имуществ в Ротенштайне, происшедший 10 апреля [1920 года] и унёсший около 200 человеческих жизней.

Кёнигсберг при демократии

Во времена Веймарской республики{136} Кёнигсберг, как и все другие города, страдал от последствий проигранной войны и внутренних конфликтов, разгоревшихся вокруг вопроса о форме государственного правления; ему пришлось пережить и хозяйственную нужду, он знал времена мнимого расцвета и промышленного кризиса, имел дело с безработицей и политическим радикализмом, однако всё это проявлялось сильнее, чем в других городах, поскольку ни одному другому городу Версальский договор не нанёс такого огромного ущерба, как столице Восточно-Прусской провинции, отделённой от империи так называемым данцигским коридором{137}. История двенадцати лет после 1920 года — это история самоутверждения города.

Жители города и не помышляли сдаваться, видя в солидарности немецкого народа залог своей безопасности. Город всегда располагал эффективным хозяйством, но ещё никогда ему не оказывалось такой большой помощи со стороны империи и прусского государства, как в те годы, так как, по замыслам версальских миротворцев, отторгнутая от немецкой культуры и экономики Восточная Пруссия должна была прийти в упадок, став добычей соседей. И если эта старая прусская провинция оказалась в 1933 году не обескровленной, а являла собой живой организм рейха, то это произошло благодаря взаимодействию между отдачей и экономической инъекцией.

Одним из последствий Версальского договора, от которого Кёнигсберг тяжело страдал, стала почти полная беззащитность Германии в военном отношении. Правда, город оставался крепостью со сравнительно крупным гарнизоном рейхсвера{138}, однако его численность и вооружённость были столь незначительными, что он не смог бы отразить нападения. Сокращение гарнизона благоприятно сказалось на городе в том смысле, что освободившиеся казармы были перестроены под жильё, а старый учебный плац в Девау переоборудован в гражданский аэропорт. Благодаря аэропорту, лежащему столь близко от города, Кёнигсберг получил привязку к воздушным линиям, став узловым портом на пути в Берлин, Стокгольм, Ригу-Ленинград и Москву.

С введением нового организационного порядка, явившегося в основном детищем Гёрделера, муниципалитет стал более динамичным и был подготовлен к решению тех новых задач, которые вставали на его пути: развитие сферы социального обеспечения, расширение сети благотворительных заведений по уходу за больными, строительство новых лечебных учреждений, развитие образования, улучшение внешнего вида города. Директор городских парков Шнайдер создал на месте старого оборонительного пояса зону отдыха с прогулочными дорожками, газонами, деревьями и каналами. Все это вместе с продолженной променадой вокруг Шлосстайха, новыми зелёными насаждениями вокруг Обертайха и в пригородах, новыми спортивными площадками и бассейнами принесло Кёнигсбергу репутацию одного из самых красивых и здоровых городов Германии.

То, что город имел средства на эти цели, было результатом инфляции. Насколько большим был моральный и хозяйственный урон, настолько выгодной она оказалась для тех, кто смог преодолеть нормы морали, существовавшие до сих пор в хозяйственной деятельности. К ним относился, благодаря умению и деловитости Ломайера, кенигсбергский магистрат. И если стало возможным возведение запланированных новых зданий на месте бывших укреплений, то только потому, что обербургомистр миллионные суммы выплат военной казне теперь мог выплачивать буквально из своего кошелька. Ломайер превратил город в своего рода крупного предпринимателя, поставив рядом учреждения, которые осуществляли управление городом, и муниципальные предприятия, работавшие на коммерческой основе, обязанностью которых было получение прибыли. Эта «Кёнигсбергская система» стала эталоном для других городов. Такими предприятиями стали «Königsberger Werke und Straßenbahn GmbH», «Reinigungs und Fuhr GmbH» (товарищества с ограниченной ответственностью «Кёнигсбергские муниципальные предприятия и трамвайное дело», «Городское очистное и транспортное общество»), скотный двор и бойня, а также Городской банк. Вначале город с помощью кредитов и дотаций государства и Прусской провинции и выпуском собственных временных банкнот пытался противостоять хозяйственным неурядицам. Когда же эти усилия оказались безрезультатными, то обербургомистр и городской казначей, вопреки воле частных банков, основали в 1921 году Городской банк. И лишь благодаря ему удалось победить инфляцию и оздоровить экономику города. Конечно, магистрат также участвовал в разбойничьем походе по облегчению карманов граждан, однако результаты, в общем и целом, пошли опять же на пользу всем.

Город освободился от своих долгов и приобрёл значительное количество земли и материальных ценностей. На инфляционные деньги он даже расширил морской порт и аэропорт, построил Торговый центр, содействовал проведению Восточной ярмарки, моторизовал пожарную охрану, построил дороги.

Вторым крупным хозяйственным предприятием города была Восточная ярмарка. Как и Городской банк, она была создана на волне веры в лучшее будущее, причём идею о её проведении пришлось отстаивать против сомнений коммерсантов. Ломайеру удалось убедить правительства Германии и Пруссии в значении Кёнигсберга для торговли с Россией и приграничными государствами и получить помощь. Из скромного начинания в сентябре 1920 года возникла крупная ярмарка, удачно расположенная на месте старых укреплений недалеко от нового Северного вокзала, участие в которой принимали многие страны. Из года в год она всё более расстраивалась и территориально расширялась. Основанное дирекцией ярмарки Восточноевропейское издательство специально занималось налаживанием и укреплением экономических связей с Советским Союзом. СССР, скандинавские и среднеевропейские государства были регулярно представлены на этой ярмарке. Наряду с Лейпцигской, она являлась единственной официальной немецкой ярмаркой и была признанным торговым посредником между Германией и Восточной Европой: Универсальная ярмарка товаров дополнялась специализированными ярмарками по продаже древесины, сельскохозяйственных машин, породистого скота. Техническая ярмарка в 1925 году получила собственное большое здание в восточной части территории ярмарки, которое называлось «Домом техники» (позднее «Шлагетерхауз»{139}). Оно использовалось также для массовых собраний; здесь с речами выступали, например, Брюнинг, Гёббельс и Гитлер.

После потери Данцига и Мемеля кёнигсбергский порт приобрёл особое значение. Поэтому приступили к его давно уже запланированному расширению. Построили три портовых бассейна, морской канал углубили до 8 метров, сделав Прегель судоходным до Инстербурга. Были построены склады, в ту пору крупнейшие в Европе — возвели холодильник, складские помещения и заправочные станции, новый грузовой двор в порту с подъездными железнодорожными путями и ветками, установили в порту 30 механических кранов. Зимой три ледокола постоянно держали фарватер порта открытым. Реконструкция вышеупомянутых железнодорожных путей в порту также была давно запланирована, однако отложена из-за разных бюрократических проволочек. Да и частная железная дорога в направлении на Кранц противилась строительству общего Северного железнодорожного вокзала для курортных железных дорог. И только после того, как город скупил большинство акций Кранцской железной дороги, а имперская железная дорога Рейхсбан выкупила у военных необходимый земельный участок, начались строительные работы. До 1930 года построили новый Северный железнодорожный вокзал для Кранцской, Лабиауской и Самландской железных дорог и новый Главный железнодорожный вокзал на юге города, с большой привокзальной площадью, простиравшейся до самой Хабербергской церкви. В противоположность старым Восточному и Южному железнодорожным вокзалам новый Главный железнодорожный вокзал был проходной станцией. Отсюда отправлялись поезда в Лабиау и Пиллау, первые через Северный вокзал, а вторые через вокзал Холлендер Баум (Голландский шлагбаум). Тем самым транспортный поток шёл от улицы Кайзерштрассе к Форштадтской Ланггассе. Технической новинкой стал двухэтажный железнодорожный мост через Прегель, построенный в 1926 году. Старые вокзалы в дальнейшем использовались в качестве грузовых дворов. Кроме того, вблизи ярмарки возвели новый грузовой двор.

Город в эти годы продолжал расти. Застраивались свободные участки за воротами. Возникли новые жилые районы и застроенные виллами пригороды в Липе, Ротенштайне, Баллите, Шарлоттенбурге, Ратсхофе и Лавскене на северном берегу Прегеля, и в Шпандинене, Понарте, Розенау, Шпайхерсдорфе и Иерусалиме на южном. Их строительство было для архитекторов и градостроителей достойной задачей, но для муниципалитета дополнительной заботой. Нужны были новые дороги и городской транспорт, вода и электроэнергия для новых районов. Для этого необходимо было расширить водное и электрическое хозяйства и построить на реке новую водонасосную станцию возле пригорода Иерусалим, с помощью которой прегельская вода должна была стать пригодной для питья. Но и этого было в перспективе недостаточно. И только построенная в 1935–1936 годах в 30 километрах от города водонасосная станция для подземных вод позволила надёжно снабжать город питьевой водой. Соорудили её повыше столицы, на канале с гравийным дном в районе древнего русла Прегеля. Её строительство велось вплоть до начала войны.

Рост города вновь поставил на повестку дня вопрос о расширении границы коммунального округа, и в 1927–1929 годах при включении в состав города новых районов решили сделать сразу задел на будущее. По площади город вырос более, чем вдвое, его территория увеличилась с 4428 до 9791 гектара. Тем не менее, за пределами его новых границ появились новые дачные посёлки в Метгетене, Танненвальдэ, Кведнау, Нойхаузене, но городская администрация оставалась централизованной.

В газетном деле произошли лишь незначительные перемены. Независимая социал-демократическая партия основала свой печатный орган, газету «Freiheit» («Свобода»). Издавалась она столь же непродолжительно, сколь кратковременным было существование самой партии. КПГ издавала сначала газету «Rote Fahne» («Красное знамя») и затем газету «Echo des Ostens» («Эхо Востока»), пока правительство Папена её не запретило. Новыми являлись уже упомянутые Восточноевропейское издательство и издательство Кантера. В книжной торговле утвердила свою ведущую позицию и расширила своё влияние фирма Грефе и Унцер.

Университет пользовался особым расположением государства. Так же, как Восточная Пруссия из-за своей оторванности от империи опять как бы стала более самостоятельной, так и Альбертина стала нечто большим, чем просто провинциальным учебным заведением. Её статус не изменился, но возросло её значение для национального самосознания. Однако этот национализм и в политическом плане не был агрессивным. Он, по мнению историка Ханса Ротфельса, был направлен не на ревизию границ, а на ревизию взглядов, на изучение национальных проблем и способов их решения. Национал-социализм растоптал эти ростки. В 1930 году число обучавшихся в Альбертине достигло рекордного уровня за всё время её существования — 4133 студента, из них 761 женщина. Среди профессоров наибольшим авторитетом пользовался представитель прибалтийской филологии Адальберт Бецценбергер, бывший в критические 1918–1920 годы ректором и сумевший мудро и твёрдо управлять университетом, проведя его через весь неспокойный революционный период. Среди новых институтов Альбертины, расположившихся за чертой города, были сейсмическая станция в Гросс-Рауме, станция по изучению проблем рыболовства в Нойкурене, опытное хозяйство в местечке Фройляйнхоф, опытное прудовое хозяйство в Пертельтникене и Институт по изучению проблем борьбы с вредителями сельскохозяйственных культур. Известный орнитологический центр в Росситтене не являлся научным институтом Альбертины, так как с 1923 года принадлежал «Обществу имени кайзера Вильгельма». Новыми являлись Институт церковной и школьной музыки, Институт физкультуры и Земельный институт древней истории.

Крупнейшими событиями университетской жизни этого времени стал 200-летний юбилей Канта, отмечавшийся в 1924 году, а также открытие нового здания университета в 1927 году. Кантовские торжества, во время которых возле Кафедрального собора был открыт новый надгробный памятник Канту работы профессора Ларса, вылились в нечто большее, чем просто пиетический акт. Участие в них министров имперских и государственных ведомств обеспечили им национальное, а присутствие философов многочисленных иностранных университетов и международное значение. После отчуждённости периода войны Германия вновь влилась в духовное сообщество наций. Гостем философов в некоторой степени являлся и Ловис Коринт; это было его последнее посещение города, где он получил образование, на этот раз по случаю выставки своих произведений, проведённой совместно университетом, Художественной академией и муниципалитетом.

Особое положение Восточно-Прусской провинции способствовало тому, что университет более активно стал изучать историю края; в первую очередь такие исследования проводил Институт по изучению родного края, основанный профессором Циземером. И новые общества, как например «Кёнигсбергское научное общество», «Общество содействия научному изучению истории родного края», «Историческая комиссия по изучению Восточной и Западной Пруссии» также занимались этими проблемами. Институт торговли, размещавшийся в новом здании возле Обертайха и наделённый правом присуждения докторской степени, в первую очередь занимался историей развития кёнигсбергской и восточно-прусской экономики и экономики прибалтийских стран. Разумеется, что и преподаватели Художественной академии и их ученики, а также учащиеся художественно-ремесленного училища, свободные художники предпочитали в своих работах восточно-прусские мотивы. Селение Нидден на Куршской косе было в этом смысле раем для живописцев. Изобразительное искусство находилось в своём зените, несмотря на то, что прусскому государству приходилось экономить. В 1932 году Художественная академия была преобразована в «Государственные мастерские изобразительного искусства».

Мерой экономии средств и одновременно следствием свёртывания гимназического образования было объединение гимназий Альтштадта и Кнайпхофа в одну Городскую гимназию. Одновременно шло крупномасштабное расширение сети школ для девочек. Город взял в своё ведение несколько частных лицеев, которые не смогли пережить период инфляции, организовал несколько высших женских школ, при этом не были забыты и пригороды. Школу Бургшуле перевели в новое здание в районе Ландграбена. Правда, это противоречило традициям школы, но зато помогло лучше удовлетворить запросы жителей Хуфена. В присоединённых к городу пригородах были основаны новые народные школы. Перед «захватом власти» [1933] в Кёнигсберге имелось 14 гимназий и училищ, 10 средних, 40 народных и 5 вспомогательных школ. Городским «министром по делам образования и религии» был городской школьный советник Пауль Штеттинер, оказывавший стимулирующее воздействие во всех областях своей деятельности.

Вместе с обербургомистром он стал направляющей и движущей силой всего прогрессивного, чего добились кёнигсбергские театры в то время. Обоим театрам, финансируемым одним из акционерных обществ, было трудней, чем другим культурным учреждениям, выжить в период экономического спада. В конце концов финансирование взял на себя город. Театр на Парадной площади был преобразован в Оперный театр. Новый театр переехал в перестроенное здание Луизентеатра (позднее здесь размещалась «Комическая опера»), находившееся в Хуфене. Оба они переживали пору своего расцвета, Оперный театр при интенданте Хансе Шюлере, Новый театр при Фритце Йесснере. Ещё большее значение, чем перед войной, приобрело «Общество почитателей Гёте», так как более настоятельной необходимостью стало не только ознакомление кёнигсбержцев с новейшей немецкой литературой и её авторами, но и последних с Кёнигсбергом. Кёнигсберг посетили все выдающиеся немецкие писатели, кроме Герхарта Гауптманна. Все приезжали охотно, один лишь Томас Манн заставил себя долго упрашивать.

При всём своём обширном поле деятельности «Общество почитателей Гёте» не забывало обо всём том хорошем, что находилось так близко. Оно приглашало на родину уехавших в своё время из Восточной Пруссии художников слова на литературные чтения: Карла Бульке, Вальтера Хариха, Арно Хольца, Георга и Ильзе Райке, Генриха Шпиро, Зигфрида фон дер Тренка и Пауля Вегенера — в связи в пятидесятилетием последнего в Городском холле в его честь был устроен банкет. Должным образом город чествовал также и «свою» поэтессу Агнес Мигель в день её пятидесятилетия. В то время в Кёнигсберге жило два талантливых немецких поэта — Агнес Мигель и Эрнст Вихерт. Оба уроженцы Восточной Пруссии, оба своим видением мира и творчеством теснейшим образом связанные со своей родиной, и вместе с тем такие разные, что почти не имели ничего общего друг с другом и практически не имели контактов. К сожалению, Вихерт не согласился занять место председателя «Общества почитателей Гёте», которое ему хотел уступить Гольдштайн. Он оставил Кёнигсберг и уехал в Берлин. Агнес Мигель осталась верна своему родному городу.

Свою традиционную славу города музыки Кёнигсберг сумел сохранить и в период между двумя мировыми войнами. Симфонический оркестр, многочисленные музыкальные и хоровые общества, союз «За новое тональное искусство» и университетская Collegium musicum (музыкальная коллегия) развили бурную деятельность. Движущей силой в музыкальной жизни выступали дирижёр Герман Шерхен и профессор Мюллер-Благгау. Рихард Штраус и Ханс Пфитцнер дирижировали при постановке собственных опер. Значительными событиями музыкальной жизни были Четвертый Восточно-Прусский музыкальный фестиваль в 1924 году, Фестиваль исполнительского искусства, организованный в 1930 году «Всеобщим немецким музыкальным союзом», и посвящённый Брамсу фестиваль в 1933 году. На Фестивале исполнительского искусства впервые выступил созданный Шерхеном Оркестр радио. С появлением в 1924 году, после скромных начинаний, радиостанции Кёнигсберга, преобразованной впоследствии в радиостанцию Остмаркен-Функ, в городе появилась не только новая техника, — эта радиостанция явилась для города также культурным фактором первостепенного значения. Она содействовала трансляции симфонических концертов. О том, какое огромное значение город придавал этой станции, говорит тот факт, что Кёнигсберг был единственным немецким городом, принимавшим участие в финансировании своего радио.

В музейном деле изменения были связаны с освобождением замка от всякого рода служб. После того, как службы, за исключением Верховного земельного суда и нескольких мелких инстанций, стали постепенно переезжать из замка, освобождалось место для музеев и коллекций — для Городского собрания произведений искусства, приобретшего особую известность при его директоре Альфреде Родэ, в первую очередь благодаря богатой коллекции янтаря и залу с художественными произведениями Ловиса Коринта; для перешедшего в собственность провинции Прусского музея и для выставки книг городской библиотеки. После того, как муниципалитет из старой кнайпхофской ратуши переехал в здание на улице Ганзаринг, в освободившихся помещениях расположился только что созданный Музей истории города, известнейшей частью которого стал Музей Канта.

После того, как была преодолена инфляция, а также благодаря специально созданному Городскому комитету по развитию физических упражнений, широкое распространение получило спортивное движение. Пусть спортивные достижения, за исключением планеризма и буерного спорта, и не были выше, чем в других провинциях, однако важно было то, что восточно-прусские спортсмены и команды принимали участие в проводившихся в империи соревнованиях, да и для спортсменов из других областей поездка в Кёнигсберг была стоящим делом, в особенности тогда, когда во время следовавших за соревнованиями поездок по Мазурии и на Куршскую косу они знакомились не только с достопримечательностями, но и узнавали об особом политическом положении провинции. Под этим углом зрения необходимо видеть и постепенное развитие туризма, и поезки школьников и молодёжных групп. Конечно, этому способствовало и то обстоятельство, что во время войны Кёнигсберг был у всех на устах, однако приезжавшие в город не только хотели видеть поле брани под Танненбергом, но вместе с тем и продемонстрировать свою внутреннюю связь с этой территориально отделённой от страны провинцией. Возникли новые спортивные союзы и новые спортивные площадки, и чем для любителей музыки были музыкальные фестивали, тем для любителей спорта стали Студенческая олимпиада 1927 года и чемпионат Германии по плаванию в 1931 году.

Однако расцвет культурной и общественной жизни не смог затмить тот факт, что война, инфляция и положения Версальского договора нанесли провинции большой урон. Инфляция «съела» все срочные вклады, благотворительные фонды и легаты, сильно подорвала доверие к семье, разрушила традиции. Общественные средства необходимо было вкладывать там, где больше не проявлялась частная инициатива. Многие известные старые фирмы разорились или сменили хозяев. Сигарная фабрика Гросскопфа вынуждена была прекратить производство, вагонный завод Штайнфурта под давлением обстоятельств был акционирован. Нарушение традиционных торговых связей из-за изменившихся границ, дефицит всех товаров, конкуренция со стороны портов Данцига и Мемеля, не принадлежавших более Германской империи — всё это способствовало концентрации производства и тесным связям с крупными концернами империи.

Именно в этой связи следует рассматривать влияние Хуго Штиннеса на кёнигсбергскую промышленность. Он приобрёл обе целлюлозные фабрики, объединил их вместе с другими в акционерное общество «Коголит» и присоединил его к своему концерну. Кроме того, он прибрал к рукам акционерное общество по импорту угля и основал пароходства «Посейдон» и «Артус». После включения разорившейся старой фирмы Кляйенштюбера в состав «Посейдона», это пароходство стало крупнейшим на Балтике. «Артус» был куплен «Ганзейским транспортным обществом» и продолжал свою деятельность под именем «Артус-Ганза». Штиннес создал также «Восточно-Прусское машиностроительное общество с ограниченной ответственностью», присоединил к нему созданное в 1891 году машиностроительное товарищество, организованное восточно-прусскими производителями сельско-хозяйственной продукции, и превратил его фабрику в Розенау в предприятие под названием «Одинверк», состоявшее из машиностроительного завода с литейным производством, которое являлось крупнейшим во всей Восточной Германии. Одним словом, Штиннес помог кёнигсбергской экономике пережить тяжёлые времена и вообще с помощью своего капитала сделал много хорошего. Когда после смерти Штиннеса его империя быстро распалась, большинство кёнигсбергских предприятий стали самостоятельными. Целлюлозные фабрики перешли во владение английской фирмы «Инвереск Пэйпер Компани Лтд.», а от неё в 1930 году к концерну «Фельдмюле».

И после развала концерна Штиннеса многие кёнигсбергские фирмы старались объединиться с фирмами в империи или заручиться их поддержкой. Пивзаводы в Понарте и Шёнбуше искали опору у концерна Рюкфорт в Штеттине, концерн «Карштадт» приобрёл универмаг Натана Штернфельда. Другие крупные фирмы перевели в Кёнигсберг свои филиалы из Познани, Бромберга и других отошедших к Польше городов. Находились и смелые предприниматели, открывавшие новые фирмы и делавшие это небезуспешно. Расширенные портовые сооружения стали хорошо использоваться. «Шелл» и «Пройсаг» арендовали в порту складские и торговые помещения под торговлю углём и строительными материалами. Крупнейшим предприятием по торговле углём в Восточной Пруссии стала фирма «Луиза», созданная в 1931 году «Прусским угольным и сталелитейным акционерным обществом». Промышленность избежала крупных рабочих выступлений. Споры между созданным в это время «Союзом работодателей» и профсоюзными объединениями никогда не угрожали общему благополучию.

Вера в политическую стабильность и экономическое развитие Восточной Пруссии была всеобщей. Кёнигсбержцы не переводили свои капиталы в западные земли, наоборот, в Кёнигсберг поступали не только средства налогоплательщиков, но и частные инвестиции.

Положительные моменты двадцатых годов не смогли, однако, свести на нет последствий не подлежавшего ревизии Версальского договора. Конкуренция портов Данцига и Мемеля не оказывала такого решающего влияния, как потеря торгового партнёра в лице России. Уголь завозился в ещё больших объёмах, чем до войны, хотя поступал он отныне в большинстве своём из западногерманских шахт, а не из Шотландии и Англии, как прежде. Но поток грузов, ввозившихся до сих пор с Востока или вывозившихся туда, сократился до ужасающих размеров. Так, сельди в Кёнигсберг поступало лишь четверть довоенного количества, так как Польша её ввоз запретила или же совершала её поставки через Данциг-Гдинген, а Советская Россия самостоятельно закупала сельдь в Норвегии, ввозя её через Мурманск. Для русских бобовых культур Кёнигсберг ещё оставался важнейшим портом вывоза, однако импорт леса составлял здесь мизерную долю из-за перекрытия реки Мемеля между Литвой и Польшей. Кёнигсбергские мельницы несли большие убытки из-за того, что северные страны во время войны создали свою мукомольную промышленность. То незначительное увеличение грузооборота, достигнутое в порту в 1929 году, следует отнести за счёт импорта угля и сырья для целлюлозной промышленности. Однако эта торговля не шла на пользу купечеству, так как велась лишь в рамках концерна Штиннеса.

С помощью торговых сделок, тарифных соглашений и договорённости о транзитных перевозках грузов по Данцигскому коридору, большую роль в достижении которой сыграл синдик Торговой палаты Фритц Симон, была сделана попытка смягчить тяжёлые последствия Версальского договора и приспособить торговлю к новой политической реальности. В какой-то степени это, вероятно, и удалось бы осуществить, если бы мировой экономический кризис не свёл на нет все признаки наметившегося улучшения. Расплата была неминуема, так как вся немецкая промышленность в общем и целом жила за счёт займов. Кризис поразил чувствительную, ещё не окрепшую экономику, страдающую от инфляции и последствий навязанного договора. Поэтому разрушительные последствия этого кризиса в Германии были более сильными, чем в других странах, а в Кёнигсберге в свою очередь ещё более сильными, чем в других немецких городах.

С 1929 по 1931 годы разорилось 513 кёнигсбергских фирм, среди них старые известные торговые дома. Наихудшее положение сложилось в металлургии. Фирма Штайнфурт, выпустившая в 1930 году тридцатитысячный железнодорожный вагон, смогла преодолеть этот кризис самостоятельно. Фирма Шихау держалась на плаву с помощью государственных субсидий и дотаций с запада. Фирма «Унион», однако, обанкротилась, так как не получила от Рейхсбана (Имперских Железных Дорог) ожидаемого заказа на постройку локомотивов. Незначительную часть этой фирмы, прежде всего верфь, приобрела в Эльбинге фирма Шихау, сделав её своим кёнигсбергским филиалом. Основные же предприятия «Униона» были закрыты, а само её название было исключено из списков наименований фирм. В этот же период концерну «Фельдмюле» пришлось временно закрыть своё предприятие в Закхайме. В конце 1931 года в Кёнигсберге насчитывалось 33 000 безработных; в течение последних трёх месяцев их число увеличилось на 8000. Количество получающих благотворительную и социальную помощь увеличилось в десять раз и в марте 1932 года составило около 13 000. Вместе с пенсионерами, получающими маленькие пенсии или социальные пенсии, с инвалидами войны и членами их семей разного рода помощь получало 93 000 человек, то есть четверть всего населения.

Экономический кризис вызвал финансовые затруднения и у муниципалитета, так как, с одной стороны, уменьшились поступления в бюджет, а с другой стороны, всё сильнее давил груз социальных обязательств по отношению к нуждающимся, и сумма выплат уже почти равнялась сумме доходов, в связи с чем город вынужден был увеличить своим предприятиям налоги, резко сократить расходы и уменьшить число своих программ, но всё же он не смог в 1932 году отчислить государству всей суммы налогов, так как не смог бы иначе выплатить заработную плату, оклады и пособия; тем не менее долги возросли с 25 миллионов рейхсмарок в 1927 году до 87 миллионов в 1932 году. Несмотря на все усилия обербургомистра и городского казначея, город находился в начале 1933 года на грани банкротства. Такое безысходное экономическое положение стало питательной средой для политического радикализма. И хотя в Кёнигсберге по-прежнему проводились конференции и конгрессы и отмечались праздники, однако в центре внимания всё более и более оказывались стремительно развивавшиеся политические события. На выборах в городское собрание в 1929 году коммунисты набрали 30 000 голосов и тем самым лишь немногим уступили социал-демократам и Немецкой народной партии. Список национал-социалистов получил 8400 голосов (6 %). На обоих последних свободных выборах в рейхстаг в 1932 году НСДАП{140} вышла на первое место, однако в Восточной Пруссии доля отданных за неё голосов составляла всего 36 процентов. Второй партией по итогам выборов стала коммунистическая. И хотя социал-демократия уступала ей всего лишь немного, результат говорил о том, что будущее Германии будет решаться в споре между национал-социалистами и коммунистами.

Ещё ожесточённее, чем сами партии, вели между собой борьбу выделившиеся из них или кровно сними связанные боевые союзы «Стальной шлем», «Орден молодых немцев», «Союз красных фронтовиков», «Рейхсбаннер» и «Железный фронт»{141}. Они, как и ряд других более мелких союзов, имели своих вождей и свои цели, форму одежды и символику, знамёна и марши, проводили свои демонстрации и сборища, Дни всеобщей борьбы и побоища в залах заседаний. Развитие событий шло, как казалось, навстречу гражданской войне.

Третий рейх

История НСДАП в Кёнигсберге началась с того, что один из солдат, кёнигсбергский булочник Магуния, в 1921 году вступил в Мюнхене в партию. В 1925 году была организована местная группа с небольшим отрядом штурмовиков (СА). В 1926 году в Кёнигсберге впервые выступил Гёббельс, после чего в зале произошло побоище. После внутренних разногласий и споров в 1927 году гауляйтером Восточной Пруссии стал чиновник железнодорожного ведомства Эрих Кок, уроженец Эльберфельда. В то время на весь Кёнигсберг приходилось всего 80 партайгеноссе. Своей бесцеремонностью и отчаянной энергией Кох помог «движению» набрать высоту. В мае 1929 года кёнигсбержцы впервые услышали в Городском холле выступление «фюрера». Год спустя Кох уже издавал партийную газету «Preußische Zeitung» («Прусская газета»). Партия росла, а вместе с ней созревали и внутренние кризисы, росли коварство, противоречия между политической организацией и штурмовыми отрядами (СА), другими «подразделениями и союзами», постепенно выходившими на арену. Общественности об этом мало что было известно, но идеологически сплочённым блоком НСДАП никогда не являлась. На виду была лишь необыкновенно активная деятельность партии, проявлявшаяся на собраниях и демонстрациях, в шумных сборищах и драках, вплоть до нападений и убийств, в особенности в «боевом 1932 году» под девизом «Защита от красного террора». Демонстрации становились всё пестрее и громче, а массы всё фанатичнее.

Партия имела только трёх представителей в городском депутатском собрании. В магистрате ей получить места не удалось, хотя она вела яростную агитацию против обербургомистра Ломайера. В то же время она имела своих людей во всех городских службах и инстанциях. Ещё никогда в жизни недоверие людей друг к другу не было так велико, как в период «боевого времени», и никогда ещё идеализм и человеческая подлость так не сближались, как теперь. Как бы ни оценивался этот период, ясно одно — национал-социализм никогда не являлся продолжением прусских традиций, ни консервативных, ни либеральных, ни социалистических. Он не имел в Кёнигсберге предшественников и зачинателей, не было их и в духовной жизни, питательной средой которой были либерализм, демократия и патриотизм. Эти духовные позиции всегда были чужды национал-социализму.

Поэтому Кёнигсберг никоим образом не способствовал принятию тех решений, которые были приняты 30 января 1933 года в Берлине. Никто в тот день не мог предвидеть, к каким последствиям приведёт назначение Гитлера на пост рейхсканцлера. Угроза гражданской войны всё ещё не была устранена. В феврале «Союз красных фронтовиков» и «Железный фронт» всё ещё призывали своих единомышленников к акциям протеста. Ясность в политическую ситуацию города внесли лишь последние более или менее свободные выборы в городское депутатское Собрание, прошедшие 5 марта. Национал-социалисты получили абсолютное большинство голосов (54 %) и мандатов. На втором месте находилась СДПГ, на третьем — КПГ.

Политические последствия этого «захвата власти» в Кёнигсберге были такими же, как и повсюду в Германии. Ведущие деятели, если они в спешном порядке не вступали в ряды НСДАП, были постепенно уволены со своих постов, а на их место назначены надёжные, но в профессиональном отношении в своём большинстве некомпетентные «старые бойцы». Руководители высших имперских и земельных ведомств, Торгово-промышленной палаты, Сельскохозяйственной палаты, правлений союзов и обществ должны были подчиниться «господствующей идеологии». Только новый обербургомистр Хельмут Виль, сменивший Ломайера, не являлся «старым бойцом». Он был избран на этот пост по рекомендации оберпрезидента Кутшера городским депутатским Собранием — правда, уже после «чистки» последнего, — как ценный финансовый специалист, дабы избежать банкротства города. Это ему удалось в первую очередь путём замены непродуктивного пособия по безработице на продуктивную трудовую занятость и путём повышения долговых обязательств до 141 миллиона рейхсмарок. Обербургомистр оставался на этом посту до тех пор, пока не устроился в частную фирму в Гамбурге. Городским казначеем стал Фритц Гёрделер, брат предыдущего бургомистра. На своих постах осталось ещё несколько прежних городских советников, но лишь потому, что они являлись специалистами в своей области, заменить которых было трудно. Большинство же штатных и добровольных городских советников являлись надёжными партайгеноссе, членами нацистской партии. В провинциальных органах власти смена руководства произошла только через четыре месяца. «Человек Папена»{142} Эрнст Кутшер должен был уступить свою должность гауляйтеру; Эрих Кох, душегуб Восточной Пруссии, стал в июне 1933 года оберпрезидентом.

И в Кёнигсберге, как и повсюду, партия упорно и рьяно преследовала своих противников, приравнивая их к врагам Германии. Все другие партии запрещались или же самораспускались, их средства конфисковались. Профсоюзы были реорганизованы в «Трудовой фронт», а их имущество изъято. Дом профсоюзов стал «Коричневым домом» партии. Тираж «Прусской газеты» вырос за счёт принудительной подписки. Достопочтенную «Гартунгскую газету» задушили, прекратила свой выпуск и «Восточно-Прусская газета». Выжили только «Всеобщая газета» и «Ежедневный листок», встав полностью на партийную линию.

Фашистские молодчики штурмовали ложи, а позднее, в так называемую «хрустальную ночь»{143}, и синагоги. Здания лож использовались для других целей, а синагоги сожгли. Евреям, как исповедовавшим иудаизм, так и перешедшим в христианство, запретили работать по профессии, особенно преследовались адвокаты и врачи; еврейские магазины бойкотировались. Кто вовремя не успел выехать за границу, того заставили носить шестиугольную еврейскую звезду как знак унижения, а позднее отправили в концлагеря Риги или Терезиенштадта, если только он не избегал этой участи, покончив жизнь самоубийством, как это сделал попечитель городских учебных заведений Штеттинер. Концлагеря в Кёнигсберге и его окрестностях не было, однако, казематы форта Кведнау первое время являлись своего рода сборным пунктом для беспорядочно и противозаконно арестованных.

Лишь немногие организации не сразу же перешли на указанную партией линию диктатуры «всенародного государства»: университет, управление юстиции, союз «Стальной шлем» и Вермахт.

Союз «Стальной шлем» партия запретить не могла, как она это сделала со всеми другими политическими организациями, так как была с ним определённым образом связана. Поэтому она избрала путь постепенной «унификации», постепенного приобщения к господствующей идеологии, путь, которым руководители «Стального шлема» на западе пошли бесприкословно, в Восточной Пруссии же очень неохотно и только потому, что не смогли никак этому воспрепятствовать. Молодые «шлемовцы» были переведены в гитлерюгенд, члены союза постарше постепенно интегрированы в штурмовые отряды (СА). С большой помпой основанный «Союз национал-социалистических фронтовиков» гауляйтер в 1935 году запретил, обвинив его в «реакционных происках». Гитлерюгенд, как и штурмовики, претендовали на свою исключительность. Все молодёжные общества были распущены или приобщены к гитлерюгенду.

Университет потерял своих доцентов-неарийцев и некоторых других, неугодных партии или национал-социалистическому «Студенческому союзу», но оставался в общем обителью научных исследований и образования. Некоторые профессора ожидали для себя большего от «национального возрождения», но Альбертина не стала оплотом партии. Национал-социалистический «Студенческий союз», вначале состоявший из маленькой группы студентов, сумел захватить ключевые позиции во «Всеобщем студенческом комитете» и с помощью гитлерюгенда добился роспуска всех остальных студенческих организаций. «Товарищества», которые должны были прийти им на смену, зачахли.

Школы были ещё беспомощней против «унификации», чем университет. Почти все директора и ректоры были смещены. Назначенные на их место члены партии были без исключения менее способными, чем их предшественники, однако, власть имущих это особенно не беспокоило. Всё же следует отметить, что два самых известных и толковых директора — Артур Ментц из Городской гимназии и Бруно Шумахер из Фридрихсколлегии — остались на своих местах, их даже не вынуждали вступить в партию.

Как сильно юстиция старалась сохранить законность, видно из того, что беспощадный всемогущий Кох за 12 лет «израсходовал» четырёх президентов земельного Верховного суда, пытавшихся оградить своих судей от партийного произвола. В адвокатуре было несколько «старых бойцов» и известных партийных адвокатов, но были и другие лица, которые не боялись брать на себя защиту коммунистов и прочих «врагов Третьего рейха», насколько это тогда вообще являлось реальным. Политизацию уголовной юстиции предотвратить было невозможно.

Первоначально рейхсвер оставался верен себе в неприятии «солдатских игр» и милитаристских форм в партийном обиходе, но после введения всеобщей воинской повинности и гонки вооружения в армию стали проникать убеждённые национал-социалисты, к тому же командующие генералы фон Бломберг и фон Браухич не хотели конфликтов с партией. Вскоре Вермахт не смог даже удержать на своём посту заслуженного генерала в отставке Хэнике, ставшего по протекции Гёббельса интендантом радиостанции «Остмаркен-Рундфунк», но вызвавшего своей прямотой вскоре недружелюбное отношение к себе. Его преемником стал надёжный член партии Альфред Лау.

Лишь сопротивление церкви партия не смогла сломить, поскольку оно было непредсказуемо, так как исходило из самой веры, черпая в ней силу, которую невозможно было уничтожить даже мощью полицейского государства. Правда, в начале шла борьба не НСДАП против церкви, а борьба внутри церкви, особенно евангелической. Заслуженный генерал-суперинтендант Геннрих был недостаточно воинственнен и вскоре лишился своего поста. Власть переняли Немецкие Христиане{144}. Преемник Генриха епископ Кессель руководил по принципам фюрера. Теологический факультет раскололся на два лагеря, но его ведущий глава, профессор Шнивинд, был решительным противником партии. Так как гауляйтер Кох был убеждённым христианином, процесс поляризации сил тянулся в Восточной Пруссии дольше, чем в других землях. Церковь Откровения{145}, заявившая о себе на своём собрании в сентябре 1934 года, объединила в своих рядах 30 из 50 кёнигсбергских приходских священников. Собрание состоялось в зале евангелической общины на улице Кнохенштрассе, почему противники этой церкви и окрестили его презрительно «Кнохенсинод» («Синод костей»). Несмотря на преследования со стороны партии (гестапо осуществляло негласный надзор за проведением церковных служб, запрет на сбор пожертвований и чтение проповедей, арест и смещение церковных деятелей с их постов — семеро кёнигсбергских пасторов было брошено в тюрьму), Церковь Откровения во главе с пасторами Бекманном и Линком всё же отстояла и сохранила своё единство.

Как 6ы эта борьба всех ни волновала, но писать о ней открыто в газетах не разрешалось. В них сообщалось только о всевозможных успехах партии, особенно в борьбе по преодолению безработицы. Партия использовала старые планы, не выполненные раньше только потому, что не было денег. Теперь они появились. Но разве спрашивал безработный, откуда вдруг эти деньги взялись? Его не волновало, что оживление экономики должно было финансироваться капиталовложениями из национального богатства. Он видел исключительно конечный результат: вновь действующие фабрики и заводы, строящиеся улицы и дома, исчезнувшие очереди на биржах труда. Эти успехи принесли партии больше сторонников, чем её борьба против церкви могла способствовать появлению противников.

Конечно, в этой «трудовой битве» было много пропаганды и блефа, но и энтузиазма и надежды. Попытка претворить в жизнь так называемый «план Эрика Коха» — расширение индустрии путём привлечения фирм в Восточную Пруссию — дальше начальной фазы не продвинулась. Провалилась и другая его идея, которой гауляйтер дал своё имя — учреждение «фонда имени Эриха Коха». За этой маской скрывался трест, сколоченный посредством угроз и спекуляций и к 1945 году оценивавшийся в 330 миллионов рейхсмарок — неслыханный грабёж, осуществлённый доктором Дзюббой, «грязной рукой» Коха. Из 121 предприятия, входившего под конец в этот трест, большинство находилось в Мемеле и во вновь организованном административном округе Цихенау. В Кёнигсберге, к нему относились «Прусская газета» и «Всеобщая газета», имение Фридрихсберг, перестроенное под летний замок гауляйтера, а также имения Метгетен и Фридрихсвальдэ, в Пиллау гостиница «Парк-отель» и рыбная консервная фабрика, открывшая во многих городах свои фирменные магазины под названием «Ostsee» («Балтика»).

Но за бесхозяйственностью, которую учинил больной манией величия сатрап, нельзя забывать той работы, которую «тысячелетний рейх» действительно проделал в Кёнигсберге. Было построено несколько новых народных школ, молодёжная гостиница, детские приюты и приюты для женщин с детьми, школа профессиональной переподготовки и большой холл «Восточная Пруссия» у парка имени Хорста Весселя, вблизи Главного железнодорожного вокзала. Увеличилось число спортивных комплексов и детских площадок, застраивались окраинные районы города, был расширен рыбный порт Пайзе, находившийся за городом. В связи с ростом армии необходимо было возвести немало зданий для войсковых частей, штабных и управленческих служб. В лесах Самландии строились заводы и склады боеприпасов, а люфтваффе опоясала весь город широким кольцом, состоящим из полдюжины аэродромов. Всё это финансировалось в принципе из национального богатства. Правда, после победного завершения войны планировалась генеральная перестройка города. Предпосылкой к такому проекту послужило последнее интенсивное присоединение к городу пригородов в апреле 1939 года. В результате объединения округов Кёнигсбергского и Фишхаузенского в новый округ Самландский, 7416 гектаров земли со всеми поселениями и имениями отошли к Кёнигсбергу, что увеличило его коммунальный район до 19281 гектара. Но это крупное присоединение из-за начала войны прошло для горожан как-то незаметно.

«Врагами народа» в хозяйственной деятельности, по мнению догматиков НСДАП, являлись не только евреи, но и торговые дома, потребительские общества, магазины единых цен. Победил тут всё-таки здравый экономический смысл. Эти предприятия, если того требовали обстоятельства, «аризировались», что означало их продажу за бесценок своим партайгеноссе, но продолжали существовать, хотя уже под другим именем.

Этому в немалой степени способствовала речь рейхсминистра по развитию промышленности Шахта, которую он произнёс при открытии ярмарки в Доме техники в 1935 году. К ужасу Гёббельса, её распространили по радио и в частном порядке отпечатали по заказу Рейхсбанка. Речь являла собой голос разума в сплошном пропагандистском потоке.

В промышленности преуспевали только те фирмы, которые занимались строительством или военными поставками. Торговля, а именно внешняя торговля сильно сократилась, так как рейхсмарка за рубежом не ценилась и только внутри страны искусственно поддерживалась. Начало второй мировой войны помогло эти признаки упадка скрыть прежде, чем они стали ясны народу.

Для развития культуры партия предпринимала определённые шаги, но только в области своих интересов. Действовали театр, концерты, выставки, но все они регламентировались. Свободного искусства не существовало. Даже музыка, раздававшаяся каждое утро и каждый вечер с башен замка, подверглась «унификации» и перешла в ведение оркестра гитлерюгенда, который исполнял всё те же старые хоралы. Большой популярностью пользовались концерты новых оркестров рейхснера. Еврейские актёры увольнялись; исполнение произведений еврейских композиторов, так же, как п постановка драм еврейских авторов запрещались. Национал-социалистическое общество «Сила через радость»{146} заняла место распущенных обществ любителей театра и заботилось о том, чтобы посещались драмы Йоста и Биллингера. Кёнигсберг перестал быть обителью современной музыки и литературы.

Кёнигсберг во второй мировой войне

Приметы надвигающейся беды потомкам более очевидны, чем современникам. Милитаризация воспринималась не как подготовка к войне, а как восстановление суверенитета. По-другому обстояло дело с накоплением продовольственных резервов, проводимое под знаком выполнения четырёхлетнего плана страны и реализации немецко-советского договора по поставкам. Многим должно было показаться странным, что, несмотря ка хороший урожай в собственной стране, склады тем не менее заполнялись русской пшеницей, кукурузой и ячменём. Зерном в большом количестве набивались даже танцевальные и спортивные залы, в одном только Доме техники, называемом теперь «Шлагетерхауз», хранилось 8000 тонн ржи. В августе морским путём в Восточную Пруссию прибыли войска, высадившиеся в Кёнигсберге и Пиллау. И когда Риббентропп на обратном пути из Москвы сделал остановку в Кёнигсберге и стало известно о подписанном им договоре со Сталиным (без секретного протокола), стало ясно, что Гитлер умышленно создавал кризисную ситуацию. То, что в итоге это привело к мировой войне, было его виной, но не намерением. Настроение масс в начале войны было другим, чем в 1914 году — отсутствовали эйфория и страх. Их заменила определённая решительная готовность и вера в фюрера и Вермахт. Каждый старался выполнить свой долг, а те там наверху должны уж бы ли знать, куда это может привести. Кроме того, мобилизация не воспринималась как нечто драматичное, так как велась уже давно. Каждый человек стал винтиком автоматически развивавшегося процесса и должен был ему подчиняться.

Только на первом этапе польской кампании Кёнигсоерг являлся исходным плацдармом. Когда же военные действия перекинулись на запад, то Кёнигсберг стал городом арсеналов и подготовки солдат в большом масштабе. Предприятия работали для военных нужд, особенно верфь Шихау, которая во время войны стала крупнейшим предприятием Кёнигсберга и где трудилось 19000 человек. Примерно 9000 из них являлись завербованными иностранными рабочими, среди которых было много французов. И до самого окончания войны здесь отсутствовали рабочие выступления, впрочем, так же как и рабская эксплуатация людей. Генеральный директор Родин снабжал своих рабочих зарубежными газетами, проявлял заботу об их обеспечении и дальнейшем образовании.

Война против Советской России ещё больше подняла значение Кёнигсберга. Отсюда, из Восточной Пруссии, навстречу своим победам и поражениям выступили две войсковые группы, состоявшие из нескольких армий. Люди очень скоро привыкли к множеству командных центров, вспомогательных частей, лазаретов и служб обеспечения. Они стали обыденностью. И отдельные налёты советских бомбардировщиков не могли омрачить создавшуюся картину. Факт перезахоронения останков поэта Вальтера Флекса, погибшего в 1916 году на острове Эзель, на новое военное кладбище у ворот Закхаймер Тор вызвал меньший интерес, чем открытие в замке выставки «Янтарной комнаты», вывезенной из Екатерининского дворца в Царском Селе. В ту чёрную пору войны решилась судьба кёнигсбергских евреев. Их депортировали в Ригу и Терезиенштадт. Дальнейшая их участь, так же, как их число и подробности транспортировки, неизвестны. Никто из них не пережил этот ужас. И если сегодня ещё живы евреи из Кёнигсберга, то им просто посчастливилось, так как они выехали отсюда ещё до войны.

Покушение на Гитлера 20 июля 1944 года всех привело в замешательство, однако то, что к движению сопротивления принадлежали и кёнигсбержцы: городской казначей Фритц Гёрделер, член городского магистрата советник по строительству Вальтер Швартц и его племянник, часовщик Арнольд Бистрик, — никто не знал. Фритц Гёрделер был казнён 2 марта 1945 года, через два месяца после того, как был казнён его брат Карл. Остальных отправили в Берлин, где из тюрьмы Плётцензее их освободили русские.

Разрушительным для Кёнигсберга оказался террористический акт двух ночных воздушных налётов британских самолётов. В ночь с 26 на 27 августа 1944 года около 200 самолётов разбомбили северную часть города; двумя ночами позже 600 самолётов уничтожили весь центр города. Жилые улицы, магазины, склады образовали сплошное море огня, в котором погибло около 4200 человек. 200 000 остались без крова и средств к существованию, потеряв всё нажитое. В целости остались пригороды, казармы, военные укрепления. Оба бомбовых налёта были направлены в первую очередь против гражданского населения.

Сгоревшие руины стали каменными свидетелями 700-летней истории города. Были разрушены замок и собор, старый и новый университет, старая ратуша и почти все церкви. Культурные ценности, которые удалось спасти, разместив их в погребах и бункерах или по окрестным поместьям, пропали с приходом в город Советской Армии: музейные сокровища, архивы и библиотеки. Спасти удалось лишь самую ценную часть государственного архива. В сентябре люди проложили первые тропинки в пустыне руин; наладили снабжение водой и электроэнергией, запустили некоторые трамвайные линии, развернули железнодорожное движение. Кёнигсберг как живой организм в результате этих двух бомбардировок перестал существовать. То, что последовало за этим, надо назвать агонией. Борьбу со смертью продолжали, хотя надежды на хороший исход не было.

Восточный фронт уже давно двигался в сторону восточно-прусских границ, но люди в Кёнигсберге не теряли бодрости духа; опасности не видели или не хотели видеть. 400-летний юбилей Альбертины в начале июля 1944 года уже был омрачён тенью приближавшейся катастрофы. К тому времени Красная Армия разбила слабую немецкую оборону и продвинулась далеко на запад. Всем дальновидным мероприятиям по спасению людей и материальных ценностей города гауляйтер воспрепятствовал, называя их пораженческими настроениями и угрожая карой. А когда советские войска в конце января вплотную подошли к городу, обстреливая его из артиллерии, он со своим штабом перебрался в Нойтиф на Фришской косе, симулируя по радиосвязи, что он по-прежнему пребывает в находящемся в опасности городе. Свыше 100 000 гражданских лиц находилось к тому времени в Кёнигсберге, местное население и беженцы из сельских округ с лошадьми и повозками, и около 15 000 иностранных рабочих и военнопленных. Последние боялись своих советских освободителей больше, чем немецких охранников. Перед лицом опасности с Востока образовалось нечто похожее на европейское товарищёство последнего часа. И только благодаря сознанию всеобщей опасности, а не партийной пропаганде, становившейся всё более неубедительной, жизнь в городе протекала более или менее дисциплинированно и организованно. В нём имелись газ и электроэнергия, постановления и талоны на продукты питания, люди работали и отдыхали, правда, во всё уменьшающемся объёме. Некоторые низовые партийные организации показали себя с положительной стороны, но основная заслуга по поддержанию порядка и нормальной жизни в Кёнигсберге вплоть до капитуляции принадлежит обербургомистру Вилю, оставшемуся в городе до самого конца и разделившему вместе с кёнигсбержцами горькую участь долгого плена.

Комендант крепости генерал Отто Лаш имел в своём распоряжении немало воинских подразделений, но их боеспособность была очень различна: остатки разгромленных боевых частей; сформированные на скорую руку новые подразделения, в которых командиры и подчинённые не знали друг друга; тревожные группы и несколько батальонов фольксштурма{147} под командованием смелого окружного руководителя Вагнера. Было всё ещё немало мужественных солдат, которые даже в безвыходной ситуации не теряли хладнокровия, но находились и такие, для которых собственная жизнь была дороже, чем борьба с врагом.

К концу января оборона была ещё настолько неготовой, что Советская Армия быстрым манёвром смогла бы овладеть крепостью. Однако маршал Черняховский, командующий Третьим Белорусским фронтом, переоценил силу гарнизона и начал планомерную подготовку к штурму. Он дал городу примерно 9 недель передышки. За это время он ликвидировал Хайлигенбайльский котёл{148} и укрепил свои войска, державшие с конца января город со всех сторон в осаде. Защитники попытались воспользоваться этим временем обманчивого затишья, чтобы спасти положение. Старая прославленная Кёнигсбергская Первая пехотная дивизия захватила Метгетен и соединилась с наступавшими с другой стороны немецкими частями, до этого сосредоточенными в Самландии. Одно время даже удалось наладить сообщение с Пиллау на участке севернее залива Фришгаф. Эту возможность многие кёнигсбержцы использовали для бегства в Пиллау. Произвели даже передислокацию воинских частей, некоторые дивизии были из крепости выведены. В Метгетене немецкие солдаты обнаружили 32 трупа убитых советскими солдатами граждан. В конце марта люди Зейдлица{149}, переодевшись в немецкую форму, совершили прорыв на одном из участков обороны. Это была лишь незначительная диверсия, но она интересна тем, что с полной ясностью доказывает использование в бою немецких перебежчиков.

В Светлое Воскресенье 1 апреля было по-весеннему солнечно. И в последующие дни стояла хорошая погода. Кёнигсбержцы совершали «прогулки» в ещё доступные для них пригороды. 6 апреля начался штурм. Город защищало 35 000 измотанных боями солдат, без достаточного вооружения и боеприпасов, наступавших было 250 000, имевших громадное превосходство в артиллерии и в авиации. По поводу результатов этого сражения никто иллюзий не строил.

Только лишь в эти дни в городе прекратилась гражданская жизнь. Школы закрыли 23, а университет 28 января. В подвале редакции «Восточно-Прусской газеты», где находились провиант Вермахта и около 600 гражданских лиц, спасавшихся от артиллерийского огня, с помощью на скорую руку установленных печатных станков были выпущены номера газеты «Крепость Кёнигсберг» и по последнему заказу городской администрации за несколько дней до капитуляции здесь отпечатали 10 000 талонов на молоко для грудных детей. Конечно же, задание являлось по сути столь же бессмысленным, как и его исполнение, однако эта нелепость выражает волю к самоутверждению. И городские ЗАГСы и судебные ведомства работали до самого марта. «Бобовый король»{150} «Общества друзей Канта», профессор Шумахер, 12 февраля, в годовщину смерти философа, в последний раз возложил на его могилу венок. Ему и его двум провожатым пришлось под артиллерийским огнём искать среди развалин дорогу к сгоревшему собору. В Новом театре постановки шли до самых последних недель. Давал концерты городской оркестр. Церковные службы проводились в наспех подправленных помещениях. Действовали службы здравоохранения и почта. Выдавались продовольственные карточки, но так как город покинули многие торговцы, их функции люди теперь брали на себя самостоятельно. Администрация города открывала магазины, закрытые на замки, и распределяла их запасы. Понятно, что в таких условиях случались воровство и грабежи. Полиция и Вермахт за всем уследить просто не могли. Однако такого рода беспорядки оставались в рамках чрезвычайного положения. Говорить о полном упадке морали нельзя. Гражданский порядок сохранялся в городе до тех пор, пока советская власть не создала свою разрушительную систему.

Удивительно, что и структуры Вермахта сохранились вплоть до капитуляции, и комендант, несмотря на отсутствие технических средств связи, всё ещё мог вести команду. Трое суток продолжались ожесточённые бои за крепость. Кольцо вокруг неё всё сжималось. Генерал Лаш предлагал, когда ещё имелась возможность, эвакуировать гражданское население и воинские части в западном направлении, но все его предложения отклонялись. Теперь же, когда момент был упущен, вышел приказ партии прорвать в ночь с 8 на 9 апреля блокаду в направлении Пиллау. Эта попытка не удалась. Гражданское население, собравшееся в тылу ударной группировки, вернулось обратно в горящий город. 9 апреля защищались лишь отдельные городские районы и укреплённые пункты. Их воля к сопротивлению всё ослабевала, так как руководить обороной стало невозможно. В этой ситуации Лаш решился на капитуляцию, хотя Гитлер и приказал ему драться до последнего. 30 000 солдат и 110 000 гражданских лиц должны были бы погибнуть в городе. Вечером 9 апреля Лаш капитулировал на почётных условиях, но ни одно из них не было выполнено. На рассвете 10 апреля все защитники отправились в страшный плен.

Гитлер был в бешенстве и приговорил Лаша к смертной казни. Решение о сдаче крепости после столь долгого сопротивления было, однако, оправданным, продолжать борьбу было бы бессмысленно. Здесь следует задать вопрос — имела ли в военном отношении защита Кёнигсберга вообще смысл и стоил ли он такого числа жертв? На исход войны она не оказала никакого влияния. Единственное, она помогла спастись бегством в Пиллау и дальше морем многим тысячам гражданского населения. И последнее: защитники лелеяли надежду о том, что они смогут беспрепятственно покинуть город, если они удержат его до конца всех военных действий, — примеров тому из прежних войн имелось предостаточно. К тому же во время осады в Кёнигсберге демонстрировался фильм «Кольберг»{151}. Никто не хотел видеть, что в этой войне солдатское достоинство и честь потеряли своё значение и смысл.

Умирающий город

Возможно, что и были дисциплинированные советские воинские части. Кёнигсбержцы таких не видели. Они познали только толпы распоясавшихся извергов, охваченных местью, учинивших грабёж, воровство, изнасилования, поджоги, без признаков какого-либо порядка и здравого смысла. Многие известные кенигсбержцы предпочли добровольно расстаться с жизнью, чем быть беспомощно отданными на произвол опьянённому победой врагу. Тысячи подверглись ужасным истязаниям, немало было и убито. В мероприятиях, с которых новые власти начали укрепление своего господства, не просматривалось никакой системы. Во всём царил абсолютный произвол. Всё, что до сих пор было смыслом жизни и социального устройства, перестало существовать; всё стало добычей победителей: собственность и жильё, семья и друзья, сама жизнь. Безумием, имевшим своего рода методическую последовательность, являлись беспорядочные сборы мужчин, женщин и детей, которых толпами бесцельно прогоняли по окрестностям, демонстрируя так называемые «пропагандистские марши». Тех, кто не поспевал за колонной или по дороге падал, убивали или оставляли на произвол судьбы. Так погиб в придорожной канаве славист профессор университета Ханс Майер. Его последняя лекция за несколько недель до этого была посвящена Достоевскому. Выживших после этих маршей русские содержали в лагерях, как пленных, на голодном пайке и без определённого срока, например, в ротенштайнских казармах. Других отправляли из города в Штаблак или Инстербург. Многие были оставлены на произвол судьбы и погибли от голода и болезней.

Советские власти использовали в своих целях некоторых немецких коммунистов, доносивших на своих сограждан, хотя в душе они и презирали их; они не стали создавать в Кёнигсберге немецкую администрацию, а с самого начала заменили её системой местных русских комендатур, которым подчинялись и немцы. Это не означало, что комендатуры проявляли человеческую заботу о беззащитных людях, попавших к ним в руки; в первую очередь их использовали, как рабочую силу для нужд оккупационных властей. Для многих это было спасением от голодной смерти. Немцы и немки работали на нового хозяина в пекарнях, кузницах, столярных и пошивочных мастерских, на электростанциях и мельницах, в бригадах по уборке улиц, сначала за продукты питания, а затем и за деньги. При этом с течением времени возникали даже хорошие отношения с русскими начальниками, так как немецкие специалисты высоко ценились; но это было скорее исключением.

В двух областях деятельности власти оставили немцам ограниченный круг собственной ответственности. Так как они считали религию делом личным, они не имели ничего против того, что немцы организовывали религиозные общины, а оставшиеся в городе евангелические и католические священники проводили богослужения, крестили детей, хоронили мертвых и заключали брачные союзы. Священники постоянно находились в опасности быть избитыми или ограбленными, когда они посещали тех, кто нуждался в слове Божьем. Двое из них, Леопольд Бекманн и Эрнст Мюллер, стали жертвами такого нападения; другие умерли от лишений. Поверенным немецкого населения в переговорах с русскими стал мужественный пастор Хуго Линк, которого в марте 1947 года власти даже хотели сделать епископом земельной евангелической церкви Восточной Пруссии. Духовная поддержка, которую кёнигсбержцы находили в лице своих пасторов, была столь же важна для сохранения их жизненных сил, как и деятельность врачей.

В целом власти относились к врачам с уважением; поэтому врачи могли с самого начала организовать врачебную службу, хотя и в тяжелейшей обстановке, в разрушенных зданиях, почти без медикаментов, воды и света. В апреле 1945 года профессор Штарлингер создал немецкий инфекционный лазарет в относительно мало разрушенном стационарном лазарете на улице Йоркштрассе, а также в кое-как восстановленной больнице св. Елизаветты. Центральную больницу, разместившуюся в наполовину сгоревшей бывшей больнице «Милосердие», возглавлял Артур Бёттнер. Он пользовался большим авторитетом и у русских; когда он незадолго до отправки в Германию умер, то на его похоронах присутствовали русские офицеры. Под его руководством в больнице работали хирург граф Ханс фон Лендорфф и гигиенист Ханс Шуберт.

Если уже в самих больницах санитарное состояние было довольно плохим, то вне их стен оно было просто катастрофическим. Люди скученно ютились в развалинах и подвалах, без света, воды, отопления и почти без пропитания. Тут же в руинах лежали незахороненные трупы, изгрызенные тысячами крыс и покрытые миллионами мух. Воду пили из бомбовых воронок, откапывали и поедали мясо падших и уже зарытых животных. Были даже случаи каннибализма.

Из примерно 110 тысяч гражданского населения Кёнигсберга, находившихся в городе в день капитуляции, в июне, по проведённой русской комендатурой переписи, в живых оставалось 73 000 человек. Мор начался осенью и достиг в период зимних холодов и длинных тёмных ночей своего чудовищного апогея. И последующая зима отмечена высоким числом жертв. Из 73 000 человек, упомянутых в июньской переписи 1945 года, умерло две трети, и только 25 000 человек осталось в живых.

Когда со временем в Кёнигсберг вместе с семьями переселилось русское гражданское население и в мае 1946 года комендатуру заменили гражданской администрацией, некоторые немцы получили возможность работать в русских учреждениях. Русская администрация теперь даже проявляла заботу о немцах. Созданный для профессиональной переподготовки «Немецкий клуб» хотя вскоре и распался, но осталось несколько немецких школ, снабжаемых отпечатанными в Советском Союзе учебниками на немецком языке. Выходила одна газета на немецком языке, работало немецкое радио, трудящимся немцам выдавались продуктовые карточки, а оплату производили в рублях. Другие занимались торговлей на черных рынках, продавая, например, книги, найденные в разрушенных домах. Но никто из тек, кто пережил эти первые два года, не верил в своё будущее настолько, чтобы проявить желание остаться в Калининграде — так теперь с 4 июля 1946 года назывался Кёнигсберг. Все настолько хлебнули горя, что стремились назад в Германию. После всего пережитого изгнание, которое влекло за собой потерю всего нажитого, воспринималось уже не как щемящая несправедливость, а как облегчение и начало лучшего будущего.

Нам не известно, что побудило советские власти начать планомерную и организованную эвакуацию немцев из Кёнигсберга. Их можно было бы понять, если 6ы они оставили у себя этих людей в качестве военной добычи, выделив им новые места проживания, будь то в Калининграде, или в другой отдалённой области Советской империи. Сделано это было отнюдь не из гуманных побуждений. Немцы не имели статуса военнопленных, не существовало на этот счёт никаких соглашений и с союзниками. Какими бы эти мотивы ни являлись, переселение немцев началось. Сперва маленькими группами, а с 22 октября 1947 года их планомерно перебрасывали товарными составами в Германию, в советскую зону оккупации. После зимней передышки переселение продолжили в марте 1948 года, завершив его в ноябре месяце. Последними уехали рабочие-специалисты и ремесленники, которых власти отпускали с большой неохотой. Когда последние немцы покинули свою родину, закончилась и немецкая история Кёнигсберга.

Город сделал свои первые шаги в истории как очаг европейской культуры и западно-христианского уклада жизни. Он являлся светочем учения Лютера на Востоке; немецкая сущность города была настолько само собой разумеющейся, что никто никогда не ставил её под вопрос. Огромное Московское царство несколько раз пыталось подчинить себе Прусское государство на Балтике. И всякий раз это не удавалось. В лице Кёнигсберга Средняя Европа утвердилась на восточном побережье Балтийского моря.

Кёнигсберг лежал на восточной окраине Западной Европы. Калининград находится на самом западе мировой державы, лицом к Западу.

Кёнигсберг потерял свои старые функции. Однако нас не оставляет надежда, что в рамках нового европейского порядка город приобретёт и новое значение.

Послесловие

Что станет с Калининградом — это дело СССР. Семисотлетняя история Кёнигсберга эмигрировала вместе с кёнигсбержцами и является делом не только изгнанных, но и всего немецкого народа. Более того, она должна стать делом демократической части Европы, ибо мы не без основания дали этой книге подзаголовок «История одного европейского города».

Оставшиеся в живых кёнигсбержцы в составе «Землячества Восточная Пруссия» объединились в «Городское общество» и в 1951 году нашли в лице города Дуйсбурга понимающего и помогающего попечителя. Многие дуйсбургские школы последовали этому примеру и взяли шефство над бывшими кёнигсбергскими школами. В Дуйсбурге в 1955 году кёнигсбержцы отметили 700-летний юбилей своего города. Видимым выражением этого шефства стало освящение «Кёнигсбергского дома» в 1968 году — достойного места для продолжения кёнигсбергских традиций. Решающим тут является не хранение в нём остатков материальной культуры, спасённых из ада 1945 года. Для них «Дом» — место встреч и попечения об истории. Дух Кёнигсберга живет повсюду там, где встречаются кёнигсбержцы. Так как они стареют и их становится всё меньше, очень важно сохранить историю города, а также привить всему немецкому народу знания о том, чем однажды был Кёнигсберг, чтобы они в его сознании развивались и давали плоды.

Приложения

Даты истории Кёнигсберга/Калининграда

1255 Основание Тевтонским орденом крепости, названной Кёнигсбергом в честь богемского короля Оттокара Ⅱ

1262 Осада крепости восставшими пруссами

1286 Образование города Альтштадта

1300 Образование города Лёбенихта

1330–1380 Строительство Кафедрального собора на острове Кнайпхоф

1333 Образование города Кнайпхофа

1455 Осада восставшего против Ордена Кнайпхофа, закончившаяся поражением Кнайпхофа. Кёнигсберг остаётся под властью Ордена

1457 Крепость Кёнигсберг становится резиденцией гохмейстера

1523 Первая евангелическая проповедь в Кафедральном соборе

1525 Краковский мир. Кёнигсберг — столица евангелического герцогства Пруссия под властью герцога Альбрехта Бранденбург-Ансбахского

1544 17 августа основание университета (Альбертины)

1579–1594 Строительство западного крыла замка и Замковой церкви при герцоге Георге Фридрихе

1601 «Праздник длинной колбасы»

1618 Личная уния Бранденбурга и Пруссии

1626–1627 Сооружение общих оборонительных укреплений вокруг всех трёх городов Кёнигсберга. Кёнигсберг сохраняет нейтралитет в Шведско-польской войне

1639–1659 Симон Дах профессор поэзии в Альбертине

1663 Сословия приносят присягу на верность Великому курфюрсту

1697 Посещение Кёнигсберга Петром Великим

1701 18 января коронование бранденбургского курфюрста Фридриха Ⅲ, принятие им титула короля Пруссии Фридриха Ⅰ

1709–1710 Эпидемия чумы, от которой умирает треть населения в городе

1724 Объединение крепости и трёх городов Кёнигсберга с их слободами в один единый город. 22 апреля родился И. Кант

1730 27 августа родился Иоганн Георг Хаманн

1755 Празднование 500-летнего юбилея Кёнигсберга

1758–1762 Русская оккупация во время Семилетней войны

1780–1792 Теодор фон Хиппель в должности обербургомистра

1807 Французская оккупация

1808 19 ноября принято Городское уложение

1808–1809 В Кёнигсберге подписаны законы о реформах

1809 Первое городское депутатское Собрание на основе выборов. Хайдеманн в должности обербургомистра (ум. 1813)

1810 10 ноября родился Эдуард фон Симсон

1813 Ландтаг самостоятельно, без ведома короля, принимает «Закон об ополчении»

1828 В Кёнигсбергский порт заходит первый пароход

1843–1861 Строительство нового кольца городских укреплений

1845 Основание Художественной академии

1848 Мартовская революция в Германии

1853 Открытие Восточной железной дороги, связавшей Кёнигсберг с Берлином

1861 18 октября коронация короля Пруссии Вильгельма Ⅰ, ставшего в 1871 году императором Германии Вильгельмом Ⅰ

1879 9 марта родилась Агнес Мигель

1903–1918 Зигфрид Кёрте в должности обербургомистра

1905 Включение пригородов в черту города

1914 Русские войска подходят к самому городу

1915 Основание Торгового института

1918–1919 Ноябрьская революция в Германии

1919–1933 Ханс Ломайер в должности обербургомистра

1920–1943 Восточная ярмарка

1917 и 1929 Включение пригородов в черту города

1933 Приход Гитлера к власти

1944 Два бомбовых налёта английской авиации, полностью разрушившие центральные районы города (август)

1945 26.01–10.04 осада Кёнигсберга. Капитуляция

1946 4 июля Кёнигсберг переименован в Калининград

1951 Город Дуйсбург берёт на себя попечительство над Кёнигсбергом

1955 Празднование 700-летнего юбилея Кёнигсберга в Дуйсбурге

1967 Основание Калининградского университета на базе Педагогического института

1969 Взорваны руины Кёнигсбергского замка

1974 Открытие Музея Канта в западной пристройке к зданию Альбертины на бывшей Парадной площади. Проведение первого Кантовского симпозиума, открывшего ряд последующих, первоначально не выходивших за рамки СССР

1980 Открытие Калиниградского театра и Концертного зала Калиниградской филармонии

1986 Освящение преобразованной в православную церкви Юдитгер Кирхе, первой православной церкви послевоенного времени в Калининграде и всей северной части Восточной Пруссии

1988 Основание калининградской Художественной академии. Население Калининградской области насчитывает 863000 человек

1990 По решению Калининградского городского Совета народных депутатов город Калининград становится открытым городом (июль). 14 июля Верховный Совет РСФСР выносит решение об основании свободной экономической зоны в Калининградской области. Калининградский областной Совет народных депутатов издаёт постановление об открытии Калининградской области к 01.01.1991 г.

1991 с 1 февраля: Калининград, Светлогорск (Rauschen) и Советск (Tilsit) — открытые города;

февраль: поездка Б. Ельцина по Калининградской области;

август: из Берлина прибывает первый после 1945 года пассажирский поезд по Восточной железной дороге

1992 Калининградская область получает название свободной экономической зоны «Янтарь»;

27 июня: открытие памятника И. Канту (копия Х. Хаака с оригинала К. Д. Рауха)

1993 12 марта открытие Немецко-Русского Дома

1994 26–30 сентября в Калининградском государственном университете торжества и Международная научная конференция, посвящённые 450-летию со дня основания Кёнигсбергского университета (Альбертины);

25.11–14.01.1995 в Гёггингенской университетской библиотеке передвижная выставка «Альбертина — Кёнигсбергский университет 1544–1994»

Краткая библиография

Albinus, Robert: Lexikon der Stadt Königsberg/Pr. und Umgebung. Leer 1985

Armstedt, Richard: Geschichte der Königlichen Haupt- und Residenzstadt Königsberg in Preußen. Stuttgart 1899

Baczko, Ludwig von: Versuch einer Geschichte und Beschreibung Königsbergs. Königsberg 1804

Beckherrn, Eberhard / Dubatow, Alexej: Die Königsberg-Papiere: Schicksal einer deutschen Stadt. Neue Dokumente aus russischen Archiven. München 1994

Воеtticher, Adolf (Hrsg.): Die Bau- und Kunstdenkmäler in Königsberg (Die Bau- und Kunstdenkmäler der Provinz Ostpreußen. Im Auftrage des Ostpreußischen Provinzial-Landtages, Bd. Ⅶ). Königsberg 1897

Boockmann, Hartmut: Ostpreußen und Westpreußen (Deutsche Geschichte im Osten Europas). Berlin 1992

Faber, Karl: Die Haupt- und Residenz-Stadt Königsberg in Preußen. Königsberg 1840

Forstreuter, Kurt: Gräfe und Unzer. Zwei Jahrhunderte Königsberger Buchhandel. Königsberg 1932

Franz, Walter: Die Geschichte der Stadt Königsberg. Königsberg 1934

Freimann, Willi: Königsberg Pr. und seine Vororte. Eine Bilddokumentation. Rendsburg 1988

Gause, Fritz: Die Geschichte der Stadt Königsberg in Preußen. Bd. 1: Von der Gründung der Stadt bis zum letzten Kurfürsten. Köln/Graz 1965; Bd. 2: Von der Königskrönung bis zum Ausbruch des Ersten Weltkrieges. Köln/Graz 1968; Bd. 3: Vom Ersten Weltkrieg bis zum Untergang Königsbergs. Köln/Wien 1971 (Ostmitteleuropa in Vergangenheit und Gegenwart, 10, hrsg. vom Johann Gottfried Herder-Forschungsrat)

Gause, Fritz: Königsberg in Preußen. Die Geschichte einer europäischen Stadt. Leer 1987

Glinski, Gerhard von / Wörster, Peter: Königsberg. Die ostpreußische Hauptstadt in Geschichte und Gegenwart (Ostdeutsche Städtebilder, Bd. Ⅵ). Berlin/Bonn 1990

Hartmann, Ernst: Die Geschichte des Dorfes Ponarth bei Königsberg i. Pr. (Wissenschaftliche Beitrage zur Geschichte und Landeskunde Ost-Mitteleuropas, Nr. 69, hrsg. vom Johann-Gottfried-Herder-Institut). Marburg 1963

Hubatsch, Walter: Albrecht von Brandenburg-Ansbach, Deutschordens-Hochmeister und Herzog von

Preußen (Studien zur Geschichte Preußens, 8). Heidelberg 1960

Hubattch, Walter: Die Albertus-Universität zu Königsberg i. Pr. in der deutschen Geistesgeschichte 1544-1944. In: Deutsche Universitäten und Hochschulen im Osten (Wissenschaftliche Abhandlungen der Arbeitsgemeinschaft für Forschung des Landes Nordrhein-Westialen, 30). Köln/Opladen 1964

Hubatsch, Walter: Stein-Studien. Die preußischen Reformen des Reichsfreiherrn Karl vom Stein zwischen Revolution und Restauration. Köln/Berlin 1975

Hubatsch, Walter / Gundermann, Iselin: Die Albertus-Universität zu Königsberg/Preußen in Bildern. Duderstadt 1993

Jäger, Eckhard / Schreiner, Rupert: Das alte Königsberg. Veduten aus 400 Jahren. Regensburg 1987

Krollmann, Christian: Die Entstehung der Stadt Königsberg. Königsberg 1939

Malter, Rudolf/ Staffa, Ernst: Kant in Königsberg seit 1945. Eine Dokumentation. Wiesbaden 1983

Lahrs, Friedrich: Das Königsberger Schloß (Bau- und Kunstdenkmäler des deutschen Ostens, Reihe B, Bd. 1). Stuttgart 1956

Rhode, Alfred: Königsberg. Leipzig 1928

Rhode, Alfred: Das Bernsteinzimmer Friedrichs Ⅰ. Von Zarskoje Sselo zum Königsberger Schloß. In: Kunstumschau 50 (1942)

Rhode, Paul: Königsbergs Stadtverwaltung einst und jetzt. Festgabe für den sechsten preußischen Städtetag. Königsberg 1908

Schumacher, Bruno: Geschichte Ost- und Westpreußens. Würzburg 1977

Sietz, Henning: Königsberg – Kaliningrad. Ein illustriertes Reisehandbuch. Bremen 1992

Weise, Erich: Ost- und Westpreußen (Handbuch der historischen Stätten) (Kröners Taschenausgabe, Bd. 317). Stuttgart 1966

Wermke, Ernst: Bibliographie zur Geschichte von Ost- und Westpreußen. Im Auftrage der Historischen Kommission für ost- und westpreußische Landesforschung. Bd. Ⅰ (von Beginn) bis 1929). Königsberg 1933 (Neudruck Aalen 1963); Bd. Ⅱ (1930-1938). Aalen 1964; Bd. Ⅲ (1939-1951); Bd. Ⅳ (1952-1956); Bd. Ⅴ (1957-1961); Bd. Ⅵ (1962-1966). Bd.Ⅲ-Ⅵ Marburg 1953, 1958, 1963, 1969 (Wissenschaftliche Beiträge zur Geschichte und Landeskunde Ost-Mitteleuropas, Nr. 11, 37, 64, 83, im Auftrage des Johann-Gottfried-Herder-Instituts hrsg. Von Ernst Bahr) [эти 6 томов содержат только относительно Кёнигсберга около 1750 наименований!]

Wörster, Peter (Bearb.): Das nördliche Ostpreußen nach 1945. Deutsch-russisches und russisch-deutsches Ortsnamenverzeichnis mit einer Dokumentation der Demarkationslinie (Dokumentation Ostmitteleuropa, Jg. 6(30) 1980, Heft 2/3, hrsg. vom Johann-Gottfried-Herder-Institut). Marburg an der Lahn 1980

А. Т. Болотов в Кёнигсберге: Из записок А. Т. Болотова, написанных самим им для своих потомков / Предисл. В. Антонова; Коммент. А. Б. Губина, В. Н. Строкина. Калининград 1990. – (По страницам истории края)

Губин, Алексей: Если Вы в Калининграде впервые. Путеводитель. Калининград 1990

Губин, А. Б. / Строкин, В.Н.: Очерки истории Кёнигсберга. Калининград 1991. – (По страницам истории края)

Гулыга, Арсений: Кант. Москва 1977 – (Жизнь замечательных людей, вып. 7 (570) Калининград.

Туристская схема, вып. 2. Калининград 1991

Колганова, Е.М. /Строкин, В.Н.: Страницы памяти. Калининград 1985

Хубатш, Вальтер / Гундерманн, Изелин: Альбертовский университет в Кёнигсберге/ Пруссия в иллюстрациях. Пер. с немецкого В. Хердта. Дудерштадт 1993

Изображения

Герцог Альбрехт Ⅰ (1490–1568), маркграф Бранденбургский. Последний гохмейстер Немецкого ордена; в 1852 г. стал первым герцогом Пруссии.

Кёнигсберг. «План Брауна», ок. 1550.

Фридрих Вильгельм (1620–1688), курфюст Брандербургский (Великий курфюрст), – «Прусские сословия Кёнигсберга приносят присягу на верность Великому курфюрсту 18 октября 1663 г.»

Миропомазание первого короля Пруссии Фридриха Ⅰ 18 января 1701 г. в Кёнигсберге.

Кёнигсберг. Вид города, ок. 1760.

«Создание прусского ополчения в кёнигсбергском Депутатском собрании 5 февраля 1813 г.».

Кёнигсберг. Вид на старую биржу у ворот Грюнес Тор, ок. 1840.

Кёнигсберг. Вид на здание нового университета.

Коронация короля Пруссии Вильгельма Ⅰ 18 октября 1861 г. в Кёнигсберге.

Кёнигсберг. Внутренний двор замка, ок. 1840.

Кёнигсберг. Надгробие Канта, западная сторона Кафедрального собора.

Иоганн Георг Хаманн (1730–1788), ученый и философ.

Теодор Готтлиб фон Хиппель (1741–1796), государственный деятель и писатель.

Иммануил Кант (1724–1804).

350-летний юбилей Кёнигсбергского университета. Праздничное шествие в присутствии кайзера Вильгельма Ⅱ.

Кёнигсберг. Альбертовский университет. Вид на старый университет и на Кафедральный собор с набережной Фишбрюке, ок. 1800.

Кёнигсберг. Кафедральный собор.

Кёнигсберг. Интерьер замковой церкви, северная сторона.

Прегель у моста Шмидебрюке, в 1896 г. полностью перестроенного в разводной мост.

Кёнигсберг. Фахверковые склады.

Кёнигсберг. Вид на ворота Штайндаммер Тор, ок. 1906.

Кёнигсберг. Вид на пруд Шлосстайх с пешеходным мостом.

Кёнигсберг. Ластадия у Хундегатта, старые склады.

Кёнигсберг. Главный железнодорожный вокзал. Торжественное открытие состоялось 19 сентября 1929 г.

Кёнигсберг. городской театр. Построен в 1809 г., перестроен в 1893 г., в 1911 г. расширен, с 1922 г. Оперный театр.

Карл Фридрих Гёрделер (1884 – казнен 02.02.1945). За письменным столом, ок. 1931.

Кёнигсберг. Вид на Кнайпхофскую Ланггассе. Слева – здание Центрального банка провинции Восточная Пруссия.

Агнес Мигель (1879–1964), поэтесса.

Кёнигсберг. Площадь Мюнцплатц с видом на улицу Юнкершрассе.

Кёнигсберг. Дом техники. Построен в 1925 г. архитектором Хансом Хоппом как выставочный павильон для Восточной ярмарки.

Вид города Кёнигсберг. Гравюра работы Мериана в 1652г.

Обложка: Кёнигсберг, королевский замок (ⅩⅢ в., в 1584–94 и 1705–13 гг. расширен) со стороны пруда Шлосстайх.

Комментарии

1

Кульмское право (нем. Culmer Recht) — средневековое городское право, составленное на основе Магдебургского городского права и распространенное в городах Ордена. В Восточной Пруссии было действительным до 1620, в Западной Пруссии до 1794, в Данциге до 1857 года.

2

Отто из Асканского рода — Аскания (Ашария; сег.: Ашерслебен): древнее немецкое графство, родовая область асканского княжеского дома. Впоследствии графство перешло к Пруссии, но титул графов Асканских принадлежит ещё герцогам Ангальтским.

3

Кёнигсберг (нем. Konigsberg) — Королевская гора.

4

Поражение Ордена на озере Дурбен — 13.07.1260 г. войско литовского племени жемайтов разгромило войско Ордена.

5

Прусский Арминий или Верцингеторикс — Арминий, вождь германского племени херусков, в 9 г. н. э. разгромил римскую армию в Тевтобургском лесу; Верцингеторикс, вождь галлов, возглавивший их борьбу за независимость против Юлия Цезаря.

6

Хуфа или гуфа (нем. Hufe, Hube) — земельный надел (7—20 га) крестьянина в средневековой Германии, впоследствии зем. единица при налогообложении.

7

Пархам (нем. Parcham) — проход между стенами вального укрепления, одновременно место погребения рыцарей-монахов.

8

«Блютгерихт» (нем. Blutgericht) — средневековое название уголовного суда.

9

Фахверк (нем. Fachwerk, от Fach — секция, и Werk — сооружение) — в средневековой западноевропейской архитектуре конструкция малоэтажных зданий, состоящая из деревянных горизонтальных и вертикальных брусов с заполнением промежутков из камня и глины.

10

Ганза (нем. Hanse) — торговый и политический союз северо-немецких городов во главе с Любеком, существовавший в 14-16 веках.

11

Потеря крепости Мариенбург — в 1457 г. в ходе Тринадцатилетней войны (1454 — 1466) между Орденом и Польшей. Столицей Орденского государства стал Кёнигсберг.

12

Юнкер — (нем. Junker) — в Пруссии: дворянин-землевладелец, помещик.

13

Францисканец — монах католического ордена, основанного Франциском Ассизским в Италии в начале ⅩⅢ века (официальное название Ордена францисканцев Ordo Fratrum Minorum). В XX веке возникли и некатолические ответвления ордена.

14

Терцианы или терциарии (лат. Tertius ordo de poenitentia) — полумонашеский орден, ветвь Ордена францисканцев; члены его носили одеяния пепельного цвета и жили по уставу, но в миру.

15

Бегинки (Beginen, Beghinen, Beguinae) — члены мирских женских союзов, или общин, для благочестивых целей; жили они в особых сестринских общежитиях. Булла папы Николая Ⅴ предоставила им в 1453 г. права терциариев. Дольше всего удержались в Германии, где горячо приветствовали Реформацию.

16

Битва при Рудау — в которой в 1370 году отряды Ордена с большими потерями разбили войско литовцев.

17

«Чердачные зайцы» (нем. Bonhasen, Bodenhasen) — нецеховые ремесленники, кустари-одиночки, работающие без разрешения тайно по чердакам и преследуемые законом.

18

Прусский союз — основан в 1440 г., объединил оппозиционные Ордену города, стремившиеся к самостоятельности, и низшее рыцарство Померании и Пруссии. В 1453 г. был объявлен императором вне закона; в 1454 организовал восстание против Ордена, положив тем самым начало Тринадцатилетней войне (1454 — 1466) между Орденом и Польским королевством, так как Польша выступила на стороне повстанцев; война закончилась Вторым Торнским миром 19.10.1466 г.

19

Морселлы (нем. Morsellen) — леденцовые плиточки, конфект.

20

Артусхофы (Юнкерхофы), или Артуровы (юнкерские) залы (Artushofe Oder Junkernhofe) — так назывались в средние века здания, где собирались купечество и дворянство, чтобы попировать за столом по образцу Артурова круглого стола.

21

Гемайнгартен (нем. Gemeingarten, от gemein — общественный; простолюдин, и Garten — сад) — соответствие юнкерхофу для ремесленников.

22

Самы или замбиты — население Самландии (Земландии), в орденские времена упоминаются совместно с пруссами (Prutheni et sambithae) как древние обитатели страны.

23

Мазуры — население Мазурии, южной части Восточной Пруссии (сег. северо-восточная часть Польши); участвовали в этногенезе польской народности; по религии в основном протестанты.

24

Шульмейстер (нем. Schulmeister) — школьный учитель.

25

Второй Торнский мир — Торуньский мир 1466 года, завершил Тринадцатилетнюю войну (1454—1466) между Тевтонским орденом и Польским королевством. Орден, потеряв значительную территорию, признал себя вассалом польского короля.

26

Фогт или фохт (нем. Vogt) — наместник; управитель.

27

Москатель или москотильный товар (устар.) — химические вещества (красильные и разные аптечные припасы, употребляемые в ремеслах и промысловых производствах) как предмет торговли.

28

Витта (Vitte, Witte, от швед, vitte: берег, оконечность) — сначала береговой временный стан рыбаков на время ловли сельди; постепенно превращались в постоянные поселения. Старейшие витты принадлежали Ганзе и находились на шведском полуострове Скония (Шонен), принадлежавшем в то время Дании.

29

Витальянцы или виктуальянцы (от лат. victus: питание, victualia: съестные припасы) — морские разбойники, действовавшие в 1389 — 1429 гг. против ганзейских городов на Балтике и в Северном море, называвшиеся так потому, что снабжали награбленным провиантом осаждённый Стокгольм. Опорным пунктом их был остров Готланд.

30

Инкорпорация (лат. incorporatio) — присоединение к государству новой территории, особенно такой, которая до тех пор составляла независимое государство; аннексия.

31

Заседание сейма в Люблине 1569 года — см. Люблинская уния.

32

Зундская пошлина — Дания с начала ⅩⅤ в. взимала со всех судов, проходящих через проливы Бельт и Эресунн, особую пошлину. Отменена в 1857 году.

33

Тринадцатилетняя война — (1454 — 1466), война Тевтонского ордена с Польским королевством. (см. также Прусский союз и Второй Торнский мир).

34

Ренткамера — казначейство.

35

Регентство (от лат. regens «правящий») — временное правление одного или нескольких лиц в случае длительного отсутствия, болезни или несовершеннолетия монарха (владетельного правителя страны).

36

Секуляризация — обращение церковной и монастырской собственности в собственность светскую. Широко проводилась во время Реформации.

37

Краковский мир 8 апреля 1525 — между польским королём Сигизмундом Ⅰ и гохмейстером Альбрехтом Бранденбург-Ансбахским. Преобразование государства Тевтонского ордена в светское герцогство Пруссия в вассальной зависимости от Польши. Объявление лютеранства официальной религией герцогства. Начало столетнего мирного периода для Пруссии.

38

«Цвиккауские фанатики» — негативное (от официальной церкви, как католической, так и протестантско-лютеранской) название радикально-мистической секты в городе Цвиккау, возникшей в начале Реформации под воздействием Томаса Мюнцера и положившей начало течению анабаптизма. Сами себя называли «цвиккаускими пророками».

39

Крестьянский бунт в Германии — имеется в виду Крестьянская война 1524 — 1526гг.; крупнейшее выступление нем. крестьян, охватившее всю Юго-Западную и Среднюю Германию.

40

Индигенат — сегодня: государственное подданство; раньше: принадлежность к коренному населению, дворянству.

41

«Серебряная библиотека» герцога Альбрехта — 20 томов в драгоценных серебряных переплётах с орнаментальной гравировкой или чеканкой. С 1945 года считается пропавшей.

42

«Каждый человек» («Всякий человек») — распространённая в Европе ⅩⅤ-ⅩⅥ вв. пьеса назидательного жанра моралите, в которой посредством известной притчи об испытании друзей проводится религиозная идея спасения души добрыми делами и верой. Существовало несколько вариантов этой темы в ⅩⅥ в., среди прочих пьеса Ханса Сакса «Комедия о богатом умирающем»; в новейшее время обработка X. фон Гофмансталя «Jedermann».

43

Интерим (от лат. interim: между тем) — временное постановление для упорядочения религиозных отношений между католиками и протестантами при императоре Карле Ⅴ. Всего было три интерима: первый назывался Регенсбургский интерим (1541 г.) и отвечал по многим пунктам интересам Реформации; второй — Аугсбургский интерим (1548 г.), был написан совершенно в католическом духе и должен был заставить протестантов снова подчиниться старой церкви. Многие лютеранские князья его не приняли. В католических землях лютеране преследовались и изгонялись; в 1549 г. был принят третий — Лейпцигский, в составлении которого принимал участие Меланхтон.

44

Summus episcopus (лат. верховный епископ) — в католической церкви папа Римский, в нем. евангелической церкви до 1918 года обозначение правителя земли в качестве главы земельной церкви.

45

Люблинская уния 1569 — соглашение об объединении Польши и Великого княжества Литовского в одно государство — Речь Посполиту. Подписана в Люблине на общем сейме польских и литовских поместных дворян.

46

Тайные кальвинисты, или криптокальвинисты (от греч. kryptos: тайный, таинство) — так ортодоксальные лютеране называли приверженцев Меланхтона (филиппистов), которые по смерти Лютера в учении об евхаристии (одного из главнейших таинств церкви, совершаемых в литургии: причащения) примкнули к Кальвину.

47

Филипписты — так назывались в ⅩⅥ в. последователи Филиппа Меланхтона, в отличие от строгих лютеран.

48

Анабаптисты — перекрещенцы, последователи одного из наиболее радикальных течений сектантского типа в Реформацию, выступавшие за крещение в сознательном возрасте, отрицавшие церковную иерархию и большинство христианских таинств, требовавшие уничтожения собственности.

49

Григорианский календарь (новый стиль) — введён папой Григорием ⅩⅢ в 1582 году, заменил юлианский календарь, введённый ещё Юлием Цезарем (старый стиль).

50

Аугсбургское исповедание — изложение основ лютеранства, составленное с одобрения Лютера Меланхтоном и представленное им императору в Аугсбурге на имперском сейме в 1530 году. Имело несколько редакций; строгие лютеране признавали за истинную только первую из них и боролись против кальвинистов, хотя те официально были причислены к последователям Аугсбургского исповедания.

51

Так назыаемый «план Брауна» (der Braunsche Plan) — первый известный нам план города Кёнигсберга (вид города около 1550 г.); гравюра неизвестного автора, напечатанная Георгиусом Брауном в третьем томе [под названием «Urbium praecipuarum totius mundi liber tertius» («Знаменитых городов всего мира книга третья»)] своего пятитомного латинского издания «Civitates orbis terrarum» («Города земного шара»), вышедшего в Кёльне в 1576-1606 гг.; немецкое издание книги под названием «Beschreibung und Contrafactur der vornembster Stat der Welt» вышло в 1574-1618 гг.

52

Альтмаркское перемирие 1629 года — заключённое между Швецией и Речью Посполитой на 6 лет. Шведы сохраняли за собой завоёванные ими территории в Лифляндии и большинство портов Восточной и Западной Пруссии, кроме Кёнигсберга и Данцига. По окончании срока перемирия был заключён Штумсдорфский мир 9 сентября 1635 г.

53

см. Бранденбургский правитель

54

Семилетняя война — 1756-1763 гг. между Австрией, Францией, Россией, Испанией, Саксонией, Швецией, с одной стороны, и Пруссией, Великобританией и Португалией — с другой стороны. Военные действия между армиями России и Пруссии; с 1758 по 1762 гг. Кёнигсберг был занят русскими войсками.

55

Злополучная война — так называли войну Франции против Пруссии 1806-1807 гг., закончившуюся поражением Пруссии (см. Тильзитский мир [стр. 162]).

56

Тридцатилетняя война — с 1618 по 1648 г. между Католической лигой (австрийские и испанские Габсбурги и немецкие католические князья) и антигабсбургской коалицией (протестантские князья Германии, Швеция, Дания, Франция). Закончилась Вестфальским миром 1648 года и крахом планов Габсбургов на гегемонию в Европе.

57

Шведско-польская война — в 1617-1629 годах за главенство на Балтийском море; закончилась Альтмаркским перемирием.

58

Бранденбургский правитель — с 1415 года курфюршеством Бранденбург правили курфюрсты из династии Гогенцоллернов, из этой же династии происходили и герцоги Прусские. После смерти последнего герцога прусской линии в 1618 году курфюрст Бранденбургский стал одновременно герцогом Прусским (объединение Бранденбурга и суверенной Восточной Пруссии в так называемой личной унии). Главной резиденцией бранденбургско-прусских правителей стал город Берлин (во второй пол. ⅩⅦ века Потсдам). В 1701 году суверенное герцогство Пруссия (Восточная Пруссия) стало королевством; курфюрст Бранденбургский принял титул короля Пруссии, таким образом собственно Пруссия (Восточная Пруссия) перестала существовать как самостоятельное государство, а название Пруссия распространилось на всё Бранденбургско-Прусское государство.

59

Велауский договор (в русских источниках известен как Велявско-Быдгощский трактат) — подписан 19 сентября 1657 г. между Польшей и Бранденбургом в ходе Северной войны 1655-1660 гг. Польша отказалась от суверенных прав на Восточную Пруссию в пользу Бранденбурга.

60

из-за войны — имеется ввиду Тридцатилетняя война 1618-1648 гг.

61

Академии — первоначально в Италии (ⅩⅢ-ⅩⅣ вв.) свободные общества для занятия поэзией и философией.

62

Кёнигсбергский договор 1656 — курфюрст признал сюзереном Пруссии Швецию вместо Польши.

63

Татарское нашествие — в октябре 1656 г. турецкое войско вторглось в пределы Восточной Пруссии. Было сожжено 13 городов, 249 деревень, множество мыз и 37 церквей; 11000 человек погибло, 30000 уведено в плен в Крым или в Турцию.

64

Оливский мир — завершил Северную войну 1655–1660 г. между Швецией и Речью Посполитой. По Оливскому миру Швеция закрепила за собой Эстляндию с островом Эзель и почти всею Лифляндию.

65

Вестфальский мир 1648 — окончил европейскую Тридцатилетнюю войну 1618–1648 гг. Постановления Вестфальского мира касались территориальных изменений, политического устройства империи и религиозных отношений. Кальвинисты (реформаты) были в Германии уравнены в правах с католиками и лютеранами; германские князья были лишены права определять религиозную принадлежность своих подданных.

66

Принципал (лат. principalis: главный) — хозяин, глава, заступаемое лицо; (юрид.: лицо, подписывающее обязательство).

67

Гугеноты (франц. huguenots) — приверженцы кальвинизма во Франции. С 1685 по 1787 гг. сильно преследовались и изгонялись из Франции; бранденбургские курфюрсты охотно приглашали их к себе в страну.

68

Пиетизм (от лат. pietas: благочестие) — течение в протестантизме, особенно в лютеранской церкви в ⅩⅦ–ⅩⅧ веке, уходившее своими корнями в английский пуританизм; отвергал внешнюю церковную обрядность, объявлял развлечения грехом; большое распространение получил благодаря Августу Франке из Халле.

69

Картезианцы — приверженцы картезианства, направления в философии и естествознании ⅩⅦ–ⅩⅧ вв., основанного на теориях франц. философа Р. Декарта (латинизированное имя Cartesius, отсюда название).

70

Мануфактура — производное слово от латинского manufactura = ручная работа (manus: рука и factura: изготовление).

71

Легат (от лат. legatum) — завещательный отказ, т. е. в завещании возложение на наследников исполнения обязательства в пользу какого-либо лица.

72

Фама (от лат. Fama) — слух, молва.

73

Курши (куры, куроны, в русских летописях корсь) — древнелатвийская народность, жившая на юго-западном побережье Балтики.

74

Эрмитаж (от франц. eremitage) — скит; уединённое место; одинокий сельский домик.

75

Рессурсы и казино (устар., от франц. Ressource: прибежище и итал. casino: домик, дача) — собрание, клуб, избранная группа, определённый круг людей и место их встреч.

76

Филантропин (грец. Philantropinum) — «школа доброжелательства к людям», название воспитательного института, основанного в 1774 году Базедовым в Дессау; просуществовал только до 1793 г., но оказал значительное влияние на развитие педагогики.

77

Темпе (от греческого tа Tempi) — Темпейская долина; дикое скалистое ущелье в Фессалии, неоднократно воспевалась древними поэтами.

78

«Буря и натиск» (нем. Sturm und Drang) — литературное движение в Германии конца ⅩⅧ века. Восприняло гуманистический пафос Просвещения, требовало самобытного национального искусства. Главный теоретик: И. Г. Гердер; поэты и драматурги: молодые И.В. Гёте и Ф. Шиллер, Ф. М. Клингер, К. Ф. Шубарт, И. Г. Фосс и др.

79

Зингшпиль (нем. Singspiel) — разновидность комической оперы с разговорными диалогами; распространён в ⅩⅧ в. в Германии и Австрии.

80

Воссоединение Эрмландии — при первом разделе Польши между Пруссией, Россией и Австрией по Петербургской конвенции, подписанной 5 августа 1772 года, Эрмландия была потеряна Тевтонским орденом по Второму Торнскому миру в 1466 году.

81

«О религии в границах чистого разума» — оригинал: «Von der Religion innerhalb der Grenzen der bloßen Vernunft»; другое название в русском переводе «Религия в пределах только разума».

82

Званый «бобовый обед» (нем. Bohnenmahl) — называется так потому, что в пирог запекалось бобовое зерно (нем. Bohne) и кто находил это зерно, назывался «бобовым королем» (нем. Bohnenkönig) и становился распорядителем и организатором следующего «бобового обеда». На каждом таком обеде кто-нибудь должен был держать речь, тема которой обязательно была связана с Кантом. С 1860 года речь должен был держать сам «бобовый король». Идею с бобом подал астроном Бессель, вошедший в «Общество» в 1812 году. Она основывается на народном обычае «Праздника бобового короля», празднуемого на Крещение (6 января).

83

Революция — имеется в виду Великая французская революция 1789-1794 гг.

84

...хотя и в меньшей степени, чем в Веймаре — Веймар — главный город герцогства Саксен-Веймар-Эйзенах (1573–1918); во второй половине ⅩⅧ — начале   вв. крупнейший центр немецкого Просвещения, в этот период (1772–1832) здесь жили и творили Виланд, Гёте, Гердер, Шиллер

.

85

Аспазия (Аспасия) — в Ⅴ веке до н. э. знаменитая женщина в Афинах, жена Перикла; отличалась красотой, умом и образованностью; собирала в своём доме художников и поэтов.

86

Известия из Иены и Ауэрштедта — 9 октября 1806 г. Пруссия расторгает свой союз с Францией и объявляет ей войну; 14 октрября 1806 г. в двойной битве при Иене и при Ауэрштедте терпит полное поражение; 27 октября Наполеон вступает в Берлин; столицей Пруссии становится Кёнигсберг.

87

Битва при Пройсиш-Айлау (Прейсиш-Ейлау) — 7–8 февраля 1807 г. между русскими и французскими войсками, окончившаяся безрезультатно; 14 июня 1807 г. в битве мод Фридпандом русская армия потерпела поражение, что привело к заключению Тильзитского мира 9 июля 1807 г.

88

Веста — в римской мифологии богиня домашнего очага.

89

Тильзитский мир — заключённые 7 июля 1807 г. между Францией и Россией и 9 июля между Францией и Пруссией договоры, по которым Пруссия потеряла более половины своей территории и только благодаря России не была разделена совсем.

90

Немцы с Рейна в Наполеоновской армии — в июне 1806 г. Наполеон создал из государств Западной и Южной Германии Рейнский союз и включил его в военный блок с Францией.

91

Война 1870 года — Франко-прусская война 1870–1871 гг., закончившаяся поражением Франции и провозглашением Германской империи.

92

Капер (устар., от нидерл. kaper: пиратствовать) — торговое морское судно, вооружённое самим хозяином для военного грабежа и нанесения вреда врагу отечества; получает на это право от правительства в виде каперного свидетельства.

93

cives academici (лат. академические граждане) — в узком смысле университетские профессора и студенты. Раньше к ним причислялись и те студенты, что уже закончили университет, но всё ещё проживали в своём университетском городе, а также все, кто работал при университете; все считались под покровительством и подсудностью университета, который до начала ⅩⅨв. пользовался значительной автономией и имел своё законодательство, касавшееся гражданской и уголовной подсудности «граждан университета».

94

Нормальные школы (франц. ecoles normales) — во Франции, Бельгии, Швейцарии, США так назывались учебные заведения для подготовки педагогического персонала, соответствовали педагогическим училищам и институтам.

95

Тауроггенская конвенция — заключённый в Тауроггене 30 декабря 1812 г. договор между прусским генералом Йорком, действовавшим вопреки воле своего короля, и русским командованием о нейтрализации прусского корпуса. Способствовала успеху наступления русских войск; положила начало освободительной борьбе Пруссии против наполеоновской оккупации.

96

Домартовский период (нем. der Vormärz) — обозначение периода в германской истории между Венским конгрессом (1815) и Мартовской революцией (1848), иногда только периода между 1830 и 1848 гг.

97

Бидермейер (нем. Biedermeier: честный человек; обыватель) — в искусстве Австрии и Германии стилевое направление в духе интимности и домашнего уюта (ок. 1815–1848).

98

Виттина, витина (литовск. vytine) — речное плоскодонное судно.

99

Немецкий таможенный союз — основан в 1834 году; его членами были Пруссия, Гессен-Дармштадт, Бавария, Вюртемберг, Кургессен, Саксония и тюрингские земли; Немецкий там. союз был предварительным этапом на пути к Германской империи 1871 года.

100

Живые картины (франц. tableaux vivants) — составленные из живых лиц группы, в подражание живописи или скульптурам, с сопроводительной декламацией.

101

Освободительные войны — войны с 1813 по 1815 гг., освободившие Германию от французской оккупации и приведшие к концу империи Наполеона.

102

Внутренняя миссия (от лат. missio: поручение, послание) — в отличии от «внешнего» миссионерства (распространения христианства среди инаковерующих), в середине ⅩⅨ в. в Германии стала называться деятельность, направленная на укрепление веры и нравственности среди христиан; к Внутренней миссии относятся многочисленные благотворительные церковные и светские общества и братства, заботящиеся как об отдельных личностях, так и о целых организациях. Деятелем может быть каждый христианин, духовный или мирянин.

103

Вартбургский праздник — празднование годовщины Лейпцигского сражения 1813 г. и 300-летнего юбилея Реформации, устроенное по инициативе студентов Иенского университета 18 октября 1817 года в историческом замке Вартбург, где Лютер скрывался в своё время от преследований римской церкви, и собравшее представителей почти всех немецких университетов. Участники выступали за национальное единство Германии, основали союз студентов всех немецких университетов. Вскоре Реакция установила полицейский надзор за всеми немецкими университетами, участие в студенческих корпорациях (Burschenschaften) было запрещено.

104

Карлсбадские постановления — решения, принятые на Карлсбадском конгрессе германских министров 20.09.1819 г. относительно полицейского надзора над университетами и усиления цензуры периодических изданий.

105

Июльская революция — революция во Франции 1830 года, покончившая с монархией Бурбонов. Воодушевила на восстания в Бельгии и Польше.

106

Германский союз — объединение германских государств под гегемонией Австрии; создан на Венском конгрессе в 1815 г.; ликвидирован в 1866 г.

107

Революция в Берлине — так называемая Мартовская революции 1848 г.

108

«Рабочее братство» — объединение различных рабочих союзов; Центральный комитет обосновался в Лейпциге. Способствовало развитию профсоюзного движения.

109

Чёрно-красно-золотые левые — по сочетанию цветов флага демократических сил; сегодня триколор Федеративной Республики Германии. Чёрно-белые — по сочетанию цветов флага прусской монархии.

110

Франкфуртское Национальное собрание (Франкфуртский парламент) — 31 марта 1848 года во Франкфурте-на-Майне собрался Франкфуртский предпарламент, который вынес решение о проведении выборов во всегерманское Национальное собрание. После всеобщих выборов (женщины не имели права голоса) 18 мая 1848 г. в церкви св. Павла во Франкфурте открылось общенемецкое Национальное собрание; 27 мая оно объявило себя Учредительным. 27 марта 1849 г. имперская конституция была принята, прусский король Фридрих Вильгельм Ⅳ избран «императором германцев». Король отказался признать имперскую конституцию и принять титул императора. Главная задача — создание объединённой Германии — не была решена. 30 мая 1849 г. обезлюдевший парламент был переведён в Штуттгарт, где 18 июня был разогнан вюртембергским правительством.

111

Регентство принца Вильгельма — принц Вильгельм регент с 1857 по 1861 при своём слабоумном брате короле Фридрихе Вильгельме Ⅳ; с 1861 г., после смерти последнего — король Пруссии Вильгельм Ⅰ, германский император Вильгельм Ⅰ с 1871 г.

112

Битва народов под Лейпцигом — Лейпцигское сражение с 16 по 19 октября 1813 г. объединённых армий России, Пруссии, Австрии и Швеции против армии Наполеона.

113

Неудача в Ольмютце — Ольмюцкое соглашение, подписанное в Ольмютце 29 ноября 1850 г. между Пруссией и Австрией, по которому Пруссия была вынуждена отказаться от создания союза немецких государств под своим главенством и вернуться в Германский союз под господством австрийских Габсбургов.

114

Австро-прусская война 1866 г. — завершила борьбу Пруссии с Австрией за главенство среди германских государств. Австрия признала роспуск Германского союза (бывшего под гегемонией Австрии) и создание Северо-германского союза под предводительством Пруссии.

115

Победа при Кёниггреце — в австро-прусской войне 3 июля 1866 г. решающее сражение в районе Кёниггреца(в русской литературе известно под названием сражения при Садове), в котором австрийская армия потерпела полное поражение. Заставило правительство Австрии пойти на мирные переговоры, закончившие войну (Пражский мир 23 августа 1866 г.).

116

Северо-германский союз (1867–1870) — федеративное объединение германских государств севернее р. Майн; последнйй этап на пути создания Германской империи.

117

Киффхойзер (нем. Kyffhäuser) — горная гряда в Нижнем Гарце. Здесь находится пещера Фридриха Барбароссы; по преданиям, Барбаросса со своей верной дружиной спит внутри горы, ожидая веления судьбы выйти снова на свет и помочь своему народу. Воспета романтиками.

118

Версальское провозглашение кайзера — во время франко-прусской войны 1870–1871 гг. Версаль был оккупирован прусской армией; 18 января 1871 г. прусский король Вильгельм Ⅰ был провозглашён германским императором и коронован в Зеркальном зале Версальского дворца.

119

Война 1870–71 гг. — франко-прусская война за гегемонию в Европе. В ходе войны пала Вторая империя во Франции и завершилось объединение Германии. В германскую империю вошли также земли Эльзас и Лотарингия.

120

Победа под Седаном — 1–2 сентября 1870 гг. во время франко-прусской войны в районе французского города Седана германские войска под командованием генерала Х. Мольтке разгромили французскую армию, которая капитулировала во главе с императором Наполеоном Ⅲ.

121

Исключительный закон против социалистов (нем. Sozia1istengesetz) — был принят в 1878 г. и направлен против «вредных и опасных стремлений социал-демократии» (Бисмарк) в Германии после того, как социал-демократам было приписано покушение на императора Вильгельма Ⅰ. Деятельность социал-демократических организаций запрещалась (но кандидаты от СДПГ могли баллотироваться в парламенты), запрещены были также собрания и печатные издания социал-демократов. Закон был отменен в 1890 г.

122

Грюндеретео (нем. Gründerzeit; от Gründer: основатель) — десятилетия после провозглашения Германской империи, для которых характерно массовое учредительство банков, торговых домов, страховых компаний и акционерных обществ, вызванное получением контрибуции от Франции после франко-прусской войны; сопровождалось инфляцией и кризисом. Для искусства этого периода характерен исторический жанр, для архитектуры — помпезные эклектические формы.

123

Террэн (франц. Terrain) — участок земли, местность.

124

Гибеллин — гибеллинами называлась в средние века в Италии партия приверженцев императора в противоположность гвельфам, защитникам папских интересов. Здесь: приверженец идеи национального объединения Германии в империю без католической Австрии.

125

Немецкий Михель (нем. deutscher Michel) — аллегорическое изображение немца, в первую очередь в карикатуре; изображается в крестьянской одежде и ночном колпаке неуклюжим и медлительным, но честным обывателем.

126

Пленэрная живопись (от франц. en plein air: на свежем воздухе) — сложилась в результате работы художников на открытом воздухе, а не в мастерской; пленэр в живописи — термин, означающий передачу в картине всего богатства изменений цвета, обусловленных воздействием солнечного света. Полное выражение принципы пленэра нашли в творчестве импрессионистов.

127

Юбилейная выставка «Сто лет» — была посвящена сотой годовщине Освободительных войн против Наполеона.

128

Палестра (греч. palaistra) — частная гимнастическая школа для мальчиков в Древней Греции.

129

Победа под Танненбергом — в немецкой литературе битвой под Танненбергом назы вают часть Восточно-прусской операции 1914 года (окружение двух корпусов русской армии 26–30 августа 1914 г.).

130

Гражданский мир (нем. Burgfriede) — здесь: политический термин, обозначающий соглашение между различными политическими партиями о прекращении разногласий партийно-политического характера на определённое время, например, если государство в опасности.

131

Ноябрьская революция 1918 года в Германии — началась 3–4 ноября восстанием в Киле, 7.11.1918 г. в Мюнхене провозглашена «демократическая и социальная республика Бавария»; 9.11 в Берлине проведена генеральная забастовка, в результате которой была свергнута монархия и провозглашена парламентская республика. С возникновением Веймарской республики после выборов в Национальное собрание 19 января 1919 г. и созданием парламентарного правительства во главе с рейхсканцлером Эбертом 13 февраля 1919 г. революционный процесс закончился.

132

Радикальному крикуну — чтобы предотвратить кровопролитие, генерал передал своё оружие студенту Э. Шайеру, когда тот с солдатами ночью ворвался к нему домой и потребовал сдать командование.

133

Оккупированные бывшие русские территории — территории Литвы и Латвии, оккупированные немецкими войсками до вступления в силу Версальского мирного договора.

134

Версальский мирный договор — заключил Первую мировую войну; подписан 28 июня 1919 г. (вступил в силу 10.01.1920) Антантой с одной стороны и побеждённой Германией с другой стороны. Германия потеряла свои колонии, часть своих территорий (Восточная Пруссия оказалась отделённой от других земель Данцингским коридором), должна была ограничить свои вооруженные силы и выплатить большие суммы репараций.

135

Капповский путч — попытка переворота (13–17 марта 1920 г.) в Германии, предпринятая праворадикальными политиками во главе с В. Каппом и генералом В. Люттвицем с целью ликвидации Веймарской республики. Был подавлен в результате всеобщей забастовки профсоюзов.

136

Веймарская республика — общепринятое название демократической республики Германии, установленной в результате Ноябрьской революции 1918 г. Прекратила своё существование в 1933 г. после установления национал-социалистической диктатуры.

137

Данцигский коридор — полоса земли, полученная Польшей по Версальскому мирному договору и дававшая ей выход к Балтийскому морю. Отделял Восточную Пруссию от остальной территории Германии. В советской литературе известен под названием «Польский коридор».

138

Рейхсвер (нем. Reichswehr) — вооруженные силы Германии в 1919–1935 гг., ограниченные условиями Версальского мирного договора; вербовались по найму. В 1935 г. Гитлер аннулировал статьи Версальского договора, ввёл всеобщую воинскую повинность и на основе рейхсвера приступил к созданию Вермахта.

139

Шлагетерхауз (нем. Schlageterhaus), «дом имени Шлагетера» — Альберт Шлагетер был членом НСДАП, в 1923 г. за саботаж осуждён и казнён. Национал-социалистическая пропаганда объявила его «мучеником партии».

140

НСДАП (нем. NSDAP, Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei) — Национал-социалистическая рабочая партия Германии; создана в 1919 г. как Немецкая рабочая партия; с 1921 по 1945 гг. национал-социалистическая партия, возглавлялась Гитлером. После разгрома нацизма ликвидирована.

141

«Стальной шлем» (нем. Stahlhelm) — основан в 1918 г. фронтовиками; военизированный национально-монархический союз, с 1929 г. открыто встал на сторону нацистов, в 1933 г. влился в отряды штурмовиков СА.

«Орден молодых немцев» (нем. Jungdeutscher Orden) — основан в 1920 г. по образцу Тевтонского ордена; с 1929 г. близок к национал-социалистам; в 1933 г. распущен.

«Союз красных фронтовиков» (нем. Roter Frontkämpferbund) — военизированная организация, основанная в 1924 г. КПГ; после запрета в 1929 г. работает нелегально, в 1933 г. окончательно разгромлен.

«Рейхсбаннер» (нем. Reichsbanner, «Знамя рейха») — военизированная организация, основанная в 1924 г. социал-демократами; в 1931 г. влился в «Железный фронт» (нем. Eiserne Front); в борьбе с национал-социалистами защищал демократию Веймарской республики.

142

«Человек Папена» — Франц фон Папен был в июле–ноябре 1932 г. рейхсканцлером Германии; содействовал приходу нацистов к власти и был в 1933–1934 гг. вице-канцлером правительства Гитлера.

143

«Хрустальная ночь» (нем. Reichskriscallnacht) — ночь еврейских погромов с 9 на 10 ноября 1938 г. По всей Германии под видом «спонтанных выступлений народа» нацисты, в основном штурмовые отряды, поджигали синагоги, разоряли кладбища, грабили магазины и квартиры евреев.

144

Немецкие Христиане (нем. Deutsche Christen) — пронацистское течение внутри немецкой евангелической церкви, цель которого была «унификация» с национал-социалистическим режимом Гитлера; требовали изъятия Ветхого Завета из Священного Писания и распространения «арийских параграфов» и на церковь.

145

Церковь Откровения (нем. Bekennende Kirche) — с 1934 г. течение внутри немецкой евангелической церкви, направленное против «унификации» еванг. церкви с нацистским режимом и против власти Немецких Христиан; выступала против «арийских параграфов» и национализма, за что преследовалась.

146

«Сила через радость» (нем. «Kraft durch Freude») — организация досуга, отпусков, образования.

147

Фольксштурм (нем. Volksstucm) — Батальоны ополчения, созданного в результате тотальной мобилизации всех мужчин в возрасте от 16 до 60 лет по указу Гитлера от 25.9.1944 г.

148

Хайлигенбайльский котёл — в советской литературе известен под названием хайльсбергской (хейльсбергской) группировки. Хайльсберг (Heilsberg) — сег.: Лидзбарк-Варминьски в Польше.

149

Люди Зейдлица — В. фон Зейдлиц был президентом «Союза немецких офицеров», созданного по инициативе военнопленных офицеров-антифашистов в 1943 г. в Москве; «Союз» проводил пропагандистскую антифашистскую работу на фронте и в лагерях для военнопленных.

150

Бобовый король — см. званый «бобовый обед».

151

Фильм «Кольберг» — так называемый «держаться-до-последнего» — фильм реж. Файта Харлана, поставленный в конце 1944 г. по приказу министра пропаганды Гёббельса. Темой фильма был исторический факт защиты города Кольберга в Померании в 1806 году против французов: защитники не сдались до заключения Тильзитского мира. Фильм с февраля 1945 года показывали на фронтах.

Content

Фриц Гаузе
Кёнигсберг в Пруссии. История одного европейского города.

Времена Ордена

Основание крепости и трёх городов: Альтштадта, Лёбенихта и Кнайпхофа

Жители

Искусство и наука

Хозяйство

Внутренняя жизнь

Политическая история

Эпоха Реформации и герцога Альбрехта

Реформация и основание герцогства

Социальные движения

Секуляризация

Наука и образование

Экономика и население

Революция сословий — конец Альбрехта

Кёнигсберг в сословновном государстве

Эпоха Альбрехта Фридриха и Георга Фридриха

Три бранденбургских курфюрста

Великий курфюрст

Первые годы

Духовная жизнь

Шведская война и суверенитет

От Оливского мира до смерти Великого курфюрста

Последний курфюрст

Классическое столетие — от коронации короля до краха Старой Пруссии

Первый король

Фридрих Вильгельм Ⅰ, архитектор государства

Фридрих Великий и его преемники

Крах и новый подъём

Перед катастрофой

Побеждённый и победитель

Обновление

Освобождение

Реакция и бидермейер

Десятилетие до и после 1848 года

Домартовский период

Революция

Реакция и «Новая эра»

Десятилетие до образования империи

В империи

Мирные годы

Первая мировая война

Демократия и диктатура

Ноябрьская революция и её последствия

Кёнигсберг при демократии

Третий рейх

Кёнигсберг во второй мировой войне

Умирающий город

Послесловие

Приложения

Даты истории Кёнигсберга/Калининграда

Краткая библиография

Изображения

Комментарии