Томас Майн Рид

Вольные стрелки

ВОЛЬНЫЕ СТРЕЛКИ

Глава I. ЗЕМЛЯ АНАГУАКА

Там, за дикими и мрачными волнами бурного Атлантического океана, за знойными островами Вест-Индии, лежит прекрасная страна. Земля зелена, как изумруд, небо блещет сапфиром, и солнце катится золотым шаром. Это - страна Анагуака.

Путешественники поворачиваются лицом к Востоку, поэты воспевают былую славу Греции, художники тщательно выписывают избитые ландшафты Апеннин и Альп, романисты превращают трусливого итальянского вора в живописного бандита или, подобно Дон Кихоту, углубляются в мрачное средневековье, увлекая романтических девиц и галантерейных приказчиков пышными историями о вороных конях и неправдоподобных героях в страусовых перьях. Все они - художники, поэты, путешественники, романисты - все в своих поисках яркого и прекрасного, поэтического и живописного отворачиваются от этой чудной страны…

Сделаем ли и мы то же самое? Нет! Подобно генуэзцам, мы смело устремимся на Запад, на Запад, по диким и мрачным волнам бурного Атлантического океана, мимо знойных островов Вест-Индии, на Запад к стране Анагуака. Высадимся на ее берегах и проникнем в таинственные глубины ее лесов, поднимемся на ее мощные горы, пересечем ее высокие равнины.

Отправляйся с нами, путешественник! Не бойся! Ты увидишь картины величественные и мрачные, яркие и прекрасные. Поэт! Ты найдешь темы для возвышенных струн твоей поэзии. Художник! Перед тобою раскинутся картины, вышедшие из рук самой природы. Романист! Ты найдешь сюжеты, не пересказанные еще никаким писателем: предания любви и ненависти, благодарности и мести, верности и коварства, благородной доблести и низкого преступления - предания, напитанные романтикой и богатые правдой…

Туда устремимся мы по диким и мрачным волнам бурного Атлантического океана, мимо знойных островов Вест-Индии! Вперед, вперед - к берегам Анагуака!

Разнообразны картины этой живописной страны, сменяющиеся, как оттенки опала. Разнообразна и поверхность, на которой развертываются эти ландшафты. Здесь есть и глубоко уходящие в землю долины и горы, теряющиеся вершинами в небесах, и широкие равнины, убегающие до самого горизонта, так что голубой небосвод сливается с ними, и волнистые ландшафты, где мягкие, округлые холмы напоминают поверхность моря…

Увы, словами не передашь этих красот. Перо бессильно описать жуткое впечатление, которое создается у человека, заглядывающего в глубокие ущелья Мексики или смотрящего на вершины ее высоких гор.

Но как ни безнадежна попытка, я попробую все же сделать по памяти несколько набросков. Это будет как панорама видов, открывающихся перед путешественником за время одного дня пути.

Я стою на берегу Мексиканского залива. Волны тихо ложатся к моим ногам, набегая на серебряный песок. Лазурная вода чиста и прозрачна, и лишь кое-где коралловые рифы вспенивают ее жемчужными гребнями. Я гляжу на восток и вижу тихое светлое море, словно манящее мореплавателя. Но где же белокрылые торговые суда? Одинокий челнок дикого рыбака прокладывает путь сквозь прибой, случайная полакка с контрабандой пристает к берегу, утлая пирога колышется на якоре в соседней бухте - и это все. Больше ни одного паруса не видно - до самого горизонта. Прекрасное море, простирающееся передо мною, почти никогда не бороздится килями купеческих кораблей.

Отсюда я вывожу свои заключения о стране и ее обитателях. Их культурное и материальное развитие, очевидно, очень невысоко. Без торговли, без промышленности нет и довольства. Но что я вижу там, вдали? Быть может, я слишком поспешно осудил страну?… На горизонте виднеется высокий темный столп. Это - дым пароходной трубы, признак передовой цивилизации, символ энергии и жизни. Пароход приближается к берегу. Ага! На нем реет чужеземный флаг. Иностранный вымпел вьется на его гакаборте, иностранные лица выглядывают из-за его бортов, иностранная команда доносится до моего слуха с капитанского мостика. Пароход принадлежит чужой стране. Мое первое предположение было правильно.

Пароход причаливает к главному порту. Он сдает на берег скудную почту, несколько тюков товаров, высаживает с полдюжины тощих, исхудалых людей, а затем салютует из пушки и снова уходит в море. Вот он и исчез в безбрежных просторах океана, и опять молчаливо катятся волны, и только альбатрос да морской орел изредка разбивают крылом их сверкающую поверхность.

Я поворачиваюсь к северу и вижу длинную полосу белого песка, омываемого синим морем. Та же картина открывается передо мной и при взгляде на юг. Эта полоса простирается на сотни тысяч миль, словно серебряная лента, опоясывающая Мексиканский залив. Своей резкой белизной она отделяет бирюзовую синеву моря от изумрудной зелени лесов. Ее рельеф не напоминает обычной плоской поверхности прибрежных песков. Наоборот, миллионы сверкающих под тропическим солнцем мелких песчинок нагромождаются здесь ветром в огромные дюны и холмы на сотни футов в высоту, и эти холмы расползаются во все стороны подобно снеговым сугробам. Я с трудом поднимаюсь по голому песчаному склону: скупая почва не производит здесь никакой растительности. Еле-еле подвигаюсь я вперед, ноги мои при каждом шаге вязнут в песке. Одни из них напоминают конусы, другие - полушария, третьи - пирамиды. Кажется, будто веселый ветер играет здесь песком, словно ребенок. Попадаются огромные воронки, оставшиеся от смерчей и похожие на кратеры вулканов; глубокие овраги и долины с крутыми, иногда совершенно вертикальными, а нередко и нависающими краями.

Стоит подуть северному ветру - и вся картина может измениться в одну ночь! Где сегодня холмы, там завтра окажется овраг, и высокий откос нередко уступает место пологому склону.

На вершинах песчаных гор меня обдувает прохладный ветер с залива. Я спускаюсь в замкнутую котловину - и там меня палит тропическое солнце. Лучи его, отражаясь от бесчисленных кристаллов песка, мучительно режут глаза. Здесь пешеходы нередко гибнут от солнечных ударов.

Но вот и норте, ветер с севера. Небо неожиданно меняет свой ярко-голубой цвет на темно-свинцовый. Время от времени сверкают молнии и глухой гром предвещает бурю, но даже, если этой бури пока не видно и не слышно, все равно скоро придется ее почувствовать. Раскаленный воздух, только что душивший меня своими знойными объятиями, внезапно прорывается холодным ветром, от которого дрожь пробегает по телу. В этом ледяном ветре кроются болезнь и смерть, ибо он несет с собою страшную желтую лихорадку - «вомито». Ветер усиливается и переходит в ураган. Песок поднимается с земли и густыми тучами носится в воздухе, то оседая вниз, то снова взвиваясь к небу. Я не смею повернуться к ветру лицом, как не осмелился бы я подставить грудь самуму. Туча острых песчинок сейчас же ослепила бы меня и до крови ободрала лицо…

Северный ветер дует по нескольку часов, а иногда и по нескольку дней кряду. Утихает он так же внезапно, как и начинается. Он улетает на юг, унося с собою свою заразу…

Вот он прошел, и вся поверхность песков изменилась. По-другому расположились холмы. Иные из них совсем исчезли, и на их местах зияют глубокие овраги… Таковы берега Анагуака, берега Мексиканского залива. Нет там торговли, почти нет и гаваней. Кругом только массы песка, но массы эти поражают своеобразной и живописной красотой.

На коня - и вперед, в глубь страны! Прощайте, широкие синие воды Мексиканского залива!

Мы пересекли песчаное побережье и едем тенистой лесной тропинкой. Нас окружает настоящий тропический лес. Это видно и по форме листьев, и по их размерам, и по их яркой окраске. Взгляд с наслаждением блуждает по буйной листве, наполовину зеленой, наполовину золотисто-желтой. Он упивается красотою листьев воскового дерева, магнолии, смоковницы, банана. Он скользит вверх по крупным пальмовым стволам, которые, словно колонны, поддерживают многолиственный свод своих крон. Он разглядывает кружева вьющихся растений или следит за косыми линиями гигантских лиан, словно чудовищные змеи перекидывающихся с дерева на дерево. Он изумляется высоким бамбуковым кустам и древовидным папоротникам. Со всех сторон навстречу восхищенному взгляду открываются венчики цветов, растущих на деревьях. Тут и красные цветы и трубообразные бегонии.

Я оглядываюсь кругом, удивляясь странной и новой для меня растительности. Я вижу стройный ствол пальмы, поднимающийся без единой ветки или листка почти на тридцать метров и поддерживающий целый парашют перистых листьев, колышущихся при легчайшем дуновении ветерка. Рядом я вижу постоянного соседа этого дерева - индийский тростник. Эта миниатюрная пальма, резко контрастирующая тонким и низким стволом с колоссальными пропорциями своего величественного покровителя. Я вижу коросо (оно относится к тому же виду, что и palma real). Его яркие перистые листья простираются в стороны и склоняются вниз, как бы прикрывая от знойного солнца шарообразные орехи, висящие гроздьями, словно виноград… Я вижу абанико, с его огромными веерными листьями, восковую пальму, источающую вязкую смолу, акрокомию с усаженным колючками стволом и огромными кистями золотистых плодов. Идя берегом реки, мой конь пробирается между прямыми, как колонны, стволами благородной coeva, которую туземцы поэтически, но точно называют «хлебом жизни».

С изумлением разглядываю я колоссальный папоротник - это странное создание растительного мира, которое на моем родном острове достигает человеку едва до колена. Здесь папоротник растет не кустом, а деревом, соперничая в росте со своей родственницей - пальмой - и, подобно ей, украшая ландшафт. Я удивляюсь прекрасным абрикосовым деревьям с крупными овальными плодами и шафранной древесиной. Я проезжаю под широкими ветвями красного дерева, с которых свисают овальные перистые листья и яйцевидные шишки (семенные сумки), и думаю о твердой, блестящей древесине, скрывающейся под его темной и узловатой корой. Я еду вперед и вперед, среди мощной листвы и пестрых цветов, играющих под лучами тропического солнца всеми цветами радуги…

Ветра нет, в воздухе почти совсем тихо, но листья и ветки то там, то сям приходят в движение. Пестрые, яркие птицы машут крыльями, перелетая с ветки на ветку. На залитых солнцем прогалинах сверкают оперением пышные кардиналы, которых невозможно приручить, крикливые райские попугаи, яркие трогонис, крохотные трочили и колибри, хищные перцеяды с огромными неуклюжими клювами.

Птица-плотник - огромный дятел - прицепилась к сухой ветви мертвого дерева и долбит дупло, время от времени испуская трубный звук, разносящийся чуть ли не на километр кругом. Currasson с петушиным гребешком вылетает из кустов; на прогалине, распустив отсвечивающие металлическим блеском крылья, греется под солнцем величественный гондурасский индюк.

Грациозная косуля, спугнутая топотом коня, скачет в сторону. Кайман лениво ползет по берегу или ныряет на дно ленивой реки. Безобразная игуана, которую легко узнать по зубчатому гребню, взбирается по стволу дерева или лежит, вытянувшись вдоль лианы. Зеленая ящерица юрко извивается по тропинке, василиск выглядывает горящими глазами из темной чащи вьющихся стеблей, хамелеон медленно крадется по ветвям, меняя цвет кожи, чтобы вдруг подобраться к намеченной жертве…

Здесь водятся самые разнообразные змеи. Вокруг толстых ветвей обвиваются огромные боа и macaurals. Тигровая змея ползет под деревьями, подняв голову на полметра от земли; cascabel лежит, свернувшись бантом как морской канат; красная коралловая змея, вся в поперечных полосках, вытянулась по земле во всю длину. Две последние змеи по размерам меньше боа, но на деле гораздо опаснее его, и, видя cascabel или слыша угрожающие «скир-р-р» коралловой змеи, мой конь резко осаживает назад…

Мелькают четвероногие и четверорукие. Красная обезьяна бежит от путешественника и, перескакивая с ветки на ветку, скрывается на высокой верхушке дерева между стеблями вьющихся растений и Tillandsia. Крохотные уистити с милыми детскими ужимками выглядывают из-за пышной листвы, свирепые самбо оглашают лес противными, но до странности напоминающими человеческие криками.

Невдалеке бродит и ягуар. Он скрывается в таинственных глубинах непроходимой чащи. Охотится он по ночам, и человеку удается заметить его прекрасное пятнистое тело только под серебряным лунным светом. Но случайно спугнутый, например лаем охотничьих свор, он может и днем попасться на моем пути. Это относится и к другим представителям кошачьей породы. Тихо пробираясь по лесу, я могу заметить и длинное темное тело мексиканского льва, который, распростершись на горизонтальном суку, подстерегает робкого оленя, чтобы прыгнуть на него сверху. Но я благоразумно сверну в сторону и не мешаю голодному зверю поджидать свою жертву…

Ночью картина меняется. Все яркие птицы - попугаи, перцеяды и трогоны - с вечера засыпают, и вместо них воздухом завладевают другие крылатые существа. Некоторые из них вовсе не боятся тьмы, ибо самое существо их - свет. Таковы, например, кокуйо; зеленоватыми, золотыми и огненными пятнами выделяются они на фоне темной листвы, и так, что кажется, будто воздух дышит пламенем. Таковы же и гусанито, чьи самки, бескрылые, как наши светляки, лежат на широких листьях, а самцы летают вокруг них, прельщая подруг своим блеском. Но этот блеск часто приносит смерть своим носителям. Он привлекает врагов - ночного ястреба, козодоя, летучую мышь, сову. Безобразные нетопыри, хлопая широкими и темными крыльями, носятся во тьме порывистыми неправильными кругами; крупная лечуса вылетает из темного дупла и оглашает воздух страшным криком, похожим на вопль убиваемого человека. Ночью можно слышать вой кугуара и хриплый рев мексиканского тигра. Раздаются дикие пронзительные крики «воющих обезьян» и лай собако-волка. С этими звуками сливается кваканье древесных лягушек и звонкий рокот «звенящих жаб». И аромат бесчисленных цветов часто заглушается отвратительным запахом вонючки: ночью это странное животное выходит из убежища и, столкнувшись с кем-либо из обитателей леса, заставляет все окружающее чувствовать силу своего гнева…

Таков тропический лес, покрывающий местность между морем и мексиканскими горами. Но область эта не повсюду дика. В ней есть и культурные островки, хотя они и очень разбросаны.

Я выезжаю на опушку, и картина опять резко меняется. Передо мной - плантации, гасиенда местного рико. Его обширные поля вспаханы и засеяны рабами-пеонами. Работая, они всегда поют, но песни их полны грусти. Это песни угнетенного народа.

А между тем окружающая природа полна веселья и жизни. Все ликует здесь, кроме человека. Богатая растительность развертывает самые пышные формы, цветы и плоды играют радугой. И только одни люди низкорослы и убоги.

По широким полям извивается тихая река. Воды ее, текущие со снежных высот Орисавы, чисты и холодны. По берегам простираются рощи кокосовых пальм и величественных смоковниц. Здесь есть и сады, в которых культивируются тропические фруктовые деревья. Я замечаю апельсинные деревья с круглыми оранжевыми плодами, сладкие лимоны, шеддоки и гуавы. Я еду в тени агвакате и срываю приторные плоды черимоллы. Ветер доносит до меня запах кофейного дерева, индиго, ванильных бобов и чистого какао, а вокруг меня до самого горизонта колышутся зеленые стебли и золотые кисти сахарного тростника.

Любопытна область тропических лесов. Но не менее любопытны и тропические луга.

Я еду все вперед, в глубь страны. Путь мой постепенно поднимается все выше над уровнем моря. Конь ступает уже не по ровным горизонтальным тропинкам, а по холмам и крутым откосам, время от времени спускаясь в глубокие овраги и долины. Его копыта уже не вязнут в белых песках или темном черноземе, а скользят по камню. Изменилась почва, изменился пейзаж, изменилась и сама атмосфера. Воздух стал прохладнее, но холода еще не чувствуется. Я нахожусь в предгорьях, в области жаркого климата - tierres calientes. Но templadas - земля умеренного климата - лежит гораздо выше. Пока что я поднялся над уровнем моря всего на тысячу футов или около того. Меня окружают отроги северных Анд.

Какая перемена! Не прошло и часа с тех пор, как я покинул низменные долины, а между тем кажется, будто я попал в совсем другую страну. Остановившись в диком лесу, я с любопытством разглядываю его. Листья стали меньше и реже; чаща далеко не так густа, как внизу. Попадаются и почти совершенно безлесные холмы. Пальмы исчезли, хотя растущие здесь деревья очень напоминают их. В самом деле это - горные пальмы. Передо мною высокие пальметто с веерными листьями на длинных черешках и живописные, хотя и не изящные, юкки со штыковидными листьями и тяжелыми гроздьями зеленых мясистых шишек. Вот пита с высоким цветочным стеблем и опаленными солнцем колючими листьями, а там причудливые кактусы со знаменитыми восковидными цветами, туну, индейская смоковница, огромные кактусы фоконостле и высокие, с ровными, прямыми стволами и совершенно горизонтальными ветвями петахайя, похожие на колоссальные канделябры. Здесь растут и эхино, эти огромные молочаи, чьи шаровидные формы лежат прямо на земле, без всякого ствола или стебля…

Попадаются гигантские чертополохи, кустовые и древовидные мимозы: мимозовое дерево и чувствительный куст, чьи чуткие листочки сжимаются при приближении человека. Но особенно много растет здесь акаций: их бесчисленные разновидности покрывают обширные пространства, составляя густые заросли, или чапаррали. В этих чапарралях растут кроме акаций и рожковые деревья, со своими длинными пурпурными плодами, и альгаробо, и колючие мескито, а поднявшись на самую вершину холма, я вижу высокий, гибкий ствол Fougmera splendens с метелками красных цветов, похожих на кубики.

Животный мир тут беднее, чем в низменном лесу, но и эти дикие холмы имеют своих обитателей. По листьям кактусов ползают червецы, на ветвях акаций строят муравейники большие крылатые муравьи. Муравьед ползает по земле и, высунув клейкий язык, обшаривает тропинки, по которым трудолюбивые насекомые волокут пахучие листья мимозы. Броненосец, покрытый ромбовидной чешуей, прячется в сухих расщелинах между камнями или, убегая от преследователя, взбирается на холм и перекатывается через его вершину. Стада полудикого скота бродят по холмам и долинам, с мычаньем ища воды; в безоблачном небе парят черные ястребы; они зорко оглядывают землю и, заметив падаль, кидаются на нее с поднебесья…

В этой области путешественник также проезжает мимо обработанных полей. Вот хижины пеонов и ранчо мелких собственников; но эти постройки основательнее тех, что стоят в тропических низинах.

Они сложены из камня. Попадаются здесь и гасиенды с длинными белыми стенами и тюремными окошками, а также пуэблиты - туземные крепости с церквами и ярко раскрашенными колокольнями. Вместо сахарного тростника тут произрастает маис и расстилаются обширные плантации широколиственного табака. Здесь растут ялапа, бакаут, благоуханный сассафрас и лечебная копайва.

Я еду вперед и вперед, поднимаясь по крутым откосам и спускаясь в глубокие мрачные ущелья. Глубина этих пропастей часто достигает нескольких тысяч метров, а спускаться приходится по узенькой тропинке - по краю обрывистого гребня, нависающего балконом над клокочущим горным потоком.

Но я все еду вперед. И вот отроги остались позади. Я вступаю в настоящее горное ущелье - перевал через мексиканские Анды.

Конь бежит под сенью мрачных лесов и синих порфировых скал. Я попадаю на открытое место уже по другую сторону горной цепи. И тут перед моими глазами открывается новая картина - картина такой мягкой прелести, что я невольно натягиваю поводья и оглядываюсь с изумлением и восторгом. Передо мной одна из мексиканских валле - этих огромных плато, лежащих на несколько тысяч метров над уровнем моря, между отрогами Анд. Перемежая горы, эти плато тянутся вместе с ними до самых берегов Ледовитого океана.

Огромный луг гладок и ровен, как стоячий пруд. Со всех сторон он стиснут горами, но между этими горами есть проходы, ведущие на другие плато или валле. Горы эти отрогов не имеют. Они поднимаются прямо от равнины - поднимаются то откосно, то крутыми обрывами.

Я пробираюсь по равнине, озираясь кругом. Она ничем не напоминает те места, которые я только что оставил, - область, где царит жара.

Теперь я попал на землю умеренных погод. Другие виды возникают передо мной, другой воздух охватывает меня. Стало гораздо прохладнее - температура напоминает нашу весну. Но я так недавно оставил за собою полосу тропического зноя, что зябну и плотнее закутываюсь в плащ.

Открытая равнина почти совсем безлесна. Картина уже не производит дикого впечатления. Земля возделана, все кругом имеет культурный вид. Ведь как раз на этих горных плато, в этой области умеренного климата и развилась мексиканская цивилизация. Здесь находятся крупные города с богатыми церквами и монастырями; здесь живет большинство населения. Ранчо сооружают тут из необыкновенных кирпичей (адобе), и часто они окружаются живой изгородью колоннообразных кактусов. Попадаются целые деревни из таких хижин, населенные темнокожими потомками древних ацтеков.

Меня окружают плодородные поля. Высится колоссальная культурная агава. Копьевидные листья маиса, разрастающегося здесь с исключительной пышностью, сухо шелестят под ветром. Пшеница, стручковый перец и испанские бобы покрывают огромные пространства. Глаз с удовольствием останавливается на розах, поднимающихся по стенам и обвивающих входы.

Здесь родина картофеля; в плодовых садах растут груши, гранаты, айва, яблоки; бок о бок с тропическими cucurbitaccae произрастают злаки стран умеренного пояса.

Пересекши невысокую горную цепь, я попадаю с одного валле на другое. Опять перемена! Передо мной широкое, ровное зеленое пространство, со всех сторон ограниченное подножиями гор. Это - альпийский луг, по которому верховые вакеро пасут бесчисленные стада.

Я миную еще одну горную цепь, и новое валле открывается передо мной. Еще одна перемена! Я вижу песчаную пустыню, по которой, подобно гигантским призракам, движутся высокие темные столбы смерчей. А заглянув в следующее валле, я наталкиваюсь на ровные голубые воды озер. Берега их покрыты осокой и окружены зелеными саваннами и обширными болотами, на которых растет камыш и тростник.

И еще одно плато проезжаю я. Оно все черно от лавы и шлака погасших вулканов. Ни травинки, ни кустика не растет на нем, никакой жизни нет в этой пустыне…

Такова полоса горных плато - полоса обширная, разнообразная и бесконечно любопытная.

Я покидаю ее и еду дальше. По крутым откосам Кордильер я продвигаюсь к tierra fria - холодным землям Мексики.

Я стою на высоте нескольких тысяч метров над уровнем моря, в густой тени горного леса. Огромные стволы окружают меня, заслоняя горизонт. Где я? Уж, конечно, не в тропиках, ибо лес этот - северный. Я узнаю узловатые ветви и дольчатые листья дубов, серебристые сучья рябины, сосновые шишки и иглы. Холодный ветер, шелестящий палым листом, прохватывает меня дрожью и совсем по-зимнему завывает в верхушках деревьев. Но ведь я нахожусь в области тропиков, и то самое солнце, которое сейчас так холодно освещает меня сквозь просветы дубовой листвы, всего несколько часов назад опаляло меня, прорываясь сквозь огромные пальмы!…

Вот и опушка. За ней открываются обработанные поля. Здесь растут лен, конопля и выносливые злаки холодной полосы. Ранчо здешних земледельцев - это бревенчатые избы с далеко выступающими тесовыми кровлями. Я миную дымящиеся ямы карбонеро, угольщиков, и встречаюсь с арриеро, погонщиком мулов; он ведет вниз караван, или атахо, груженный льдом с высоких горных ледников. Внизу, в больших городах, этим льдом будут замораживать вино.

Вперед и выше! Дубы остались позади, и кругом - только хилые, низкорослые сосны. Ветер все холоднее и холоднее. Вокруг меня - зима.

Еще выше! Сосны исчезли. Из всей растительности остались только мхи и лишаи, облепляющие голые скалы. Кажется, что я попал за полярный круг. Вот и граница вечных снегов.

Я поднимаюсь по ледникам и далеко под собою вижу зелень лишайников.

Холодно и мрачно кругом. Я продрог до мозга костей…

Вперед, вперед! Я еще не достиг вершины. По сугробам и ледяным полям, по крутым откосам и скользким обрывам, нависающим над головокружительными пропастями, я лезу и лезу все выше. Колени мои дрожат, дыхание прерывается, пальцы окоченели. Ага! Я достиг цели. Я поднялся на самую вершину…

Я стою на кумбре Орисавы, или горы Горящей Звезды, - на высоте пяти километров над уровнем моря. Повернувшись лицом к востоку, я гляжу вниз. Полоса снега, полоса мхов и голых скал, темный пояс сосен, более светлая листва дубов, ячменные поля, шелестящий маис, заросли юкки и акаций, тропический пальмовый лес, песчаный берег, самое море с его лазурными волнами - все это я охватываю одним взглядом. Глядя с вершин Орисавы на берега Мексиканского залива, я сразу вижу все климатические пояса, какие только существуют в природе. Я смотрю с полюса на экватор!…

Я один. Голова у меня кружится. Пульс работает с перебоями, и сердце бьется так сильно, что я слышу его удары. Чувство собственного ничтожества подавляет меня, я чувствую себя крохотным, почти невидимым атомом на груди огромного мира.

Я оглядываюсь и вслушиваюсь. Я вижу, но не слышу. Вокруг меня стоит страшная тишина - величественная тишина природы…

Но что это? Тишина нарушена. Или это гремит гром? Нет! Это грохот лавины. Я трепещу, заслышав ее голос. Это - голос самой земли…

Читатель, если бы вам довелось стоять на вершине Орисавы и глядеть на берег Мексиканского залива, то перед вашими глазами, как на карте, развернулись бы места наших приключений.

Глава II. ПРИКЛЮЧЕНИЕ С НЬЮ-ОРЛЕАНСКИМИ КРЕОЛАМИ

Осенью 1846 года я находился в Нью-Орлеане и кое-как заполнял один из промежутков, разделяющих эпизоды богатой событиями жизни, то есть, попросту говоря, бездельничал. Богатой событиями жизни - сказал я только что. Да, за десять лет я не прожил на одном месте и десяти недель. Я исколесил американский материк с крайнего севера до крайнего юга, пересек его от океана до океана. Нога моя попирала вершины Анд и взбиралась на Кордильеры Сьерра-Мадре. Я спускался на пароходе по Миссисипи и поднимался на веслах по Ориноко. Я охотился за буйволами с индейцами племени пауни в степях Платтэ и за страусами в пампасах Ла-Платы. Сегодня я дрожал от холода в эскимосской юрте, а через месяц нежился в гамаке под тонкой, как паутина, листвою пальмы коросо.

Вместе с охотниками за пушниной - трапперами Скалистых гор - я питался вяленым мясом, а у индейцев племени москито угощали меня жареной обезьяниной. Немало испытал я в своей жизни, но благоразумнее от этого не стал. Жажда приключений, очевидно, не знала границ. В то время я только что выпутался из небольшой переделки с команчами западнее Техаса, но ничуть не собирался осесть на месте.

- Что же дальше? Что же дальше? - думал я. - Ага! Война с Мексикой.Война между этой страной и Соединенными Штатами только-только начиналась. Моя шпага - прекрасный толедский клинок, снятый при Сан-Хасинто с испанского офицера, - бесславно ржавела, висела над камином. Тут же в мрачном молчании целились друг в друга мои пистолеты - новомодные револьверы системы Кольта. Воинственный пыл одолел меня, и, схватившись не за шпагу, а за перо, я написал заявление в военное министерство, прося назначить меня в действующую армию. Затем, собравшись с терпением, стал ждать ответа.

Однако я ждал напрасно. Во всех бюллетенях из Вашингтона красовались целые списки новоиспеченных офицеров, но моего имени в них не было. Новый Орлеан - самый патриотический из всех американских городов - был переполнен золотыми эполетами, а я вынужден был праздно смотреть на них и завидовать. Каждый день с театра военных действий приходили новые сообщения, пестревшие именами отличившихся в боях; пароходы пачками привозили оттуда свежеиспеченных героев: тот был без ноги, этот без руки, у того была пробита пулей щека и, быть может, не хватало во рту дюжины зубов, но все были увенчаны лаврами…

Наступил ноябрь, а я все еще не получил назначения. Скука и нетерпение совершенно замучили меня, и свободное время давило.

Как бы мне получше убить время? Пойти, что ли, во французскую оперу послушать Кальве?…

Так рассуждал я однажды вечером, сидя в своей одинокой комнате. Задумано

- сделано, и я пошел в театр; но воинственные звуки оперы не только не утушили моего боевого жара, но еще больше разогрели его, так что по дороге домой я ни на минуту не переставал ругать президента, военного министра и вообще всю власть - законодательную, судебную и исполнительную.

- Республика неблагодарна, - злобно говорил я вслух. - Разве я мало сделал для этого правительства? Мои политические связи… Кроме того, правительство обязано мне…

- Дорогу, прохвосты! Вам чего надо?

Такие слова услышал я, проходя по одному из темных закоулков предместья Треме. Последовало несколько восклицаний на французском языке. Затем послышался шум свалки, раздался пистолетный выстрел, и я снова услышал первый голос:

- Четверо на одного! Мерзавцы, убийцы! На помощь!

Я побежал на шум. Было очень темно, но далекий уличный фонарь все же дал мне возможность разглядеть человека, защищавшегося посреди мостовой от четырех противников. Человек этот был гигантского роста и размахивал каким-то блестящим оружием, которое я принял за охотничий нож. Враги напирали на беднягу со всех сторон с палками и кинжалами. В стороне, на тротуаре, метался, призывая на помощь, неизвестный мальчик…

Я, думая, что наткнулся на обычную уличную ссору, попробовал разнять и уговорить дерущихся. Я бросился к ним, выставив вперед свою трость. Но тут один из нападавших хватил меня по пальцам ножом. Было очевидно, что он намерен продолжать в том же духе, и я сразу потерял миролюбие. Не сводя глаз с человека, который ударил меня, я вытащил из кармана револьвер (иначе защититься я не мог) и выстрелил. Человек, не пикнув, свалился замертво, а его товарищи, видя, что я снова взвожу курок, поспешно скрылись в соседнем переулке.

Вся эта история отняла гораздо меньше времени, чем сколько нужно, чтобы прочесть ее описание. Только что я спокойно шел домой, а сейчас уже стоял посреди улицы рядом с незнакомым гигантом, а у моих ног лежал в грязи скрюченный труп. На тротуаре был смутно виден худенький, дрожащий мальчик, и со всех сторон меня окружали мрак и тишина.

Происшедшее начинало казаться мне сном. Но голос человека, стоявшего рядом со мной, разрушил иллюзию.

- Сударь, - сказал он, упершись руками в бока и глядя мне прямо в лицо. - Если вы скажете мне ваше имя, то я его не забуду. Нет, Боб Линкольн - не такого сорта человек!…

- Как! Боб Линкольн? Боб Линкольн с гор?

Я узнал знаменитого горного охотника, моего старого приятеля, с которым не встречался уже несколько лет.

- Как, черт меня побери, неужели это вы капитан Галлер? Провались я на месте, это вы! Ура!… Впрочем, я сразу понял, что это стрелял не приказчик… Алло, Джек! Где ты там?

- Я здесь, - отвечал мальчик.

- Ну так поди сюда. Ты не ранен?

- Нет, - твердо сказал мальчик, подходя к нам.

- Я отнял этого мальчишку у одного прохвоста, которого поймал в Иеллоустоне. Он наплел целую историю. Мальчишку он будто бы взял у команчей, а те, дескать, привели его с юга, с Рио-Гранде. Но все это, конечно, вранье. Мальчик - белый, белый американец. Кто видал желтокожего мексиканца с такими глазами и волосами?… Джек, вот это капитан Галлер. Если когда-нибудь ты сможешь спасти его, пожертвовав жизнью, то ты это сделай! Слышишь?

- Хорошо, - решительно ответил мальчик.

- Бросьте, Линкольн! - сказал я. - Это совершенно лишнее. Вы ведь помните: я у вас в долгу…

- Об этом и говорить не стоит, капитан: что прошло, то прошло.

- Но как вы попали в Нью-Орлеан? И, в частности, как вы ввязались в такую историю?

- Я сначала отвечу на второй вопрос, капитан! У меня в кармане было ровно двенадцать долларов, так вот я и подумал, что можно заработать еще столько же. Тогда я зашел в один тут дом, где и играют в крапе. Мне повезло, и я выиграл около сотни. Потом мне все это надоело, я взял с собой Джека и ушел. Ну, так вот, когда я загибал за этот угол, выскочило четверо парней - вы их видели - и бросились на меня, как дикие кошки. Я видел их там, за игрой, и думал, что они просто шутят, пока один из них не хватил меня по голове и не выпалил из пистолета. Тогда я вытащил нож - и началась свалка, а дальше вы сами все знаете…

- Ну-ка посмотрим, что с этим малым, - продолжал охотник, нагибаясь. - Так и есть, не дышит!… Черт возьми, вы угостили его как раз между глаз. Да, да, не будь я Боб Линкольн, я видал его за игорным столом. По этим усам я узнал бы его из тысячи…

В этот момент подошел полицейский патруль, совершавший ночной обход, и мы с Линкольном и Джеком были взяты в участок, где и провели остаток ночи. Утром нас представили судебному следователю. Но я имел предусмотрительность заранее послать за несколькими друзьями, которые и рекомендовали меня этому чиновнику надлежащим образом. Показания мои, Линкольна и Джека вполне совпали; товарищи убитого креола к следователю не явились, а в нем самом полиция опознала известного грабителя. Принимая все это в соображение, следователь подвел убийство под самозащиту - и мы с охотником были отпущены на все четыре стороны.

Глава III. СБОРНЫЙ ПУНКТ ДОБРОВОЛЬЦЕВ

- Теперь, капитан, - сказал Линкольн, усевшись со мной за столиком в кафе, - я отвечу вам на другой ваш вопрос. Я был в Арканзасе, услыхал, что здесь формируются добровольческие отряды, и приехал записываться. Я, правда, не часто бываю в городах, но уж очень меня тянет помериться с мексиканцами. Я не забыл, какую штуку они сыграли со мной года два назад, около Санта-Фе.

- Итак, вы записались добровольцем?

- Понятно. А вы почему не отправляетесь в Мексику? Удивляюсь я вам, капитан! Приключений там, говорят, не оберешься, со всех сторон идет чертовская драка, - и вы как раз из тех молодцов, которые там нужны. Чего же вы здесь сидите?!

- Я уже давно написал в Вашингтон, чтобы мне дали назначение. Но правительство, кажется, совсем забыло обо мне.

- К черту правительство! Назначьте себя сами.

- То есть? - удивился я.

- Да так. Запишитесь к нам в партизанский отряд, и мы выберем вас начальником…

Я и сам уже думал об этом, но боялся очутиться в положении чужака в хорошо спевшейся компании и потому оставил эту мысль. Записавшемуся уйти было нельзя, и если бы меня не выбрали в офицеры, то пришлось бы идти на войну рядовым. Однако, поговорив с Линкольном, я увидел вещи в новом свете. По его словам, партизаны все были друг другу чужие, так что я имел такие же шансы быть избранным в офицеры, как и всякий другой.

- Послушайтесь меня, - говорил Линкольн. - Пойдемте со мной на сборный пункт, там вы сами можете осмотреться. Запишитесь только да выпейте как следует с ребятами - и ставлю связку бобров против шкуры монаха, что вас выберут капитаном всей роты!…

- Хотя бы лейтенантом, - заметил я.

- Ни в коем случае, капитан! Брать так брать, а то не стоит рук марать. Лучше вас там капитана нет. Я могу потолковать о вас с нашими партизанами… Но там есть поганая компания - настоящее стадо буйволов! - и, между прочим, один малый из креолов. Он с утра до ночи буянит и фехтует какими-то кухонными вертелами. Я был бы чертовски рад, если бы вы посбавили этому молодцу спеси.

Я принял решение. Через полчаса мы уже стояли в огромном арсенальном зале. Это и был сборный пункт добровольцев; почти все они толпились здесь. Быть может, более разношерстной компании никогда не бывало на свете. Казалось, здесь встретились представители всех национальностей, а что до обилия языков, то в этом смысле наше общество могло бы поспорить со строителями вавилонской башни.

У дверей стоял стол, и на нем лежал большой лист пергамента, сплошь покрытый подписями. Я взял перо и тоже расписался на листе. Тем самым я потерял свободу: то был лист присяги.

«Вот они - мои соперники, кандидаты на капитанское место», - думал я, поглядывая на группу людей, стоявших у стола.

Люди эти отличались от прочих сравнительно приличным видом; некоторые из них уже щеголяли в полувоенных костюмах, и у большинства были фуражки с пуговками армейского образца по бокам и лакированными козырьками.

- А, Клейли! - воскликнул я, узнав знакомого. То был молодой хлопковод, веселый и расточительный юноша, промотавший все свое состояние.

- Галлер, старый приятель! Очень рад вас видеть. Как поживаете? Собираетесь с нами?

- Да, я уже подписал. А кто этот человек?

- Один креол. Его фамилия Дюброск.

Лицо человека, о котором я спрашивал, обратило бы на себя внимание наблюдателя в любой толпе. Красивый правильный овал, обрамленный шапкой волнистых черных волос, круглые черные глаза, черные дуги бровей. Бакенбарды, покрывая щеки, оставляли свободными крупный, энергичный подбородок. Тонкий, мужественный рот, изящные усы, прекрасные ровные зубы ослепительной белизны. Лицо это можно было назвать прекрасным, но красота была особенная - та красота, которая восхищает нас в змее или тигре. Улыбка Дюброска была цинична, глаза - холодны и ясны; в этой ясности было что-то животное - то был блеск не разума, а инстинкта. В выражении лица чувствовалась странная смесь приятного и отвратительного, физической красоты с нравственным уродством.

С первого же взгляда я почувствовал к этому человеку необъяснимую антипатию. Это был тот самый креол, о котором говорил Линкольн и с которым мне, очевидно, предстояло бороться за капитанскую должность.

- Этот малый собирается стать нашим капитаном, - прошептал Клейли, заметив, что я приглядываюсь к Дюброску с особым вниманием. - Между прочим,

- продолжал он, - он мне страшно не нравится. По-моему, это какой-то прохвост.

- Да, похоже на то. Но если это так, то как же его могут выбрать?

- Ну, здесь никто друг друга не знает, а он превосходный фехтовальщик, как, впрочем, и все креолы. Он продемонстрировал уже здесь свое искусство и произвел большое впечатление. Кстати, ведь вы, кажется, тоже не промах по части рапир? Кем вы собираетесь быть у нас?

- Капитаном, - ответил я.

- Отлично! Я кандидат в старшие лейтенанты, так что мы с вами не соперники. Давайте заключим союз.

- От всего сердца.

- Вы пришли сюда вон с тем бородатым охотником… Он вам друг?

- Друг.

- Ну, так могу сообщить вам, что он здесь всё. Глядите, он уже начал!

В самом деле, Линкольн разговаривал с несколькими молодцами в кожаных штанах. В них нетрудно было узнать охотников. Вдруг все они рассыпались по зале и вступили в разговоры с людьми, которых за минуту до этого не удостаивали вниманием.

- Собирают голоса, - пояснил Клейли.

В это время Линкольн, проходя мимо, шепнул мне на ухо:

- Капитан, намотайте на ус: все эти ребята очень славные малые. Вам надо подружиться с ними, а кстати и выпить. Это - самое главное.

- Хорошо сказано, - усмехнулся Клейли. - Но если бы вам удалось победить вашего соперника в фехтовании, то дело было бы в шляпе. Черт возьми! Я думаю, Галлер, вы способны на такой подвиг.

- Я и сам решил попробовать.

- Но только не сейчас, а за несколько часов до выборов.

- Вы совершенно правы. Действительно, лучше повременить. Принимаю ваш совет, а пока что последуем совету Линкольна: «сойдемся и выпьем».

- Ха-ха-ха, - разразился веселым смехом Клейли. - Сюда, ребята! - крикнул он, обращаясь к группе добровольцев, очевидно томившихся жаждой… - Пойдем опрокинем по рюмочке. Вот, позвольте представить вам капитана Галлера…

В следующий момент я уже пожимал руки довольно потрепанным джентльменам, а еще через минуту все мы чокались и болтали с фамильярностью, словно были друзьями с самого детства.

В следующие три дня запись добровольцев продолжалась, а одновременно развертывалась и предвыборная кампания. На четвертый день вечером были назначены выборы.

Между тем моя антипатия к сопернику все возрастала по мере того, как я ближе знакомился с ним, и, как часто бывает в подобных случаях, антипатия эта оказалась взаимной.

За несколько часов до голосования мы стояли друг против друга с рапирами в руках, с трудом подавляя обоюдную неприязнь. Враждебность эта была замечена и зрителями, которые окружили нас тесным кольцом и с нетерпением ждали схватки: исход ее, как понимали все, предрешал исход выборов.

В арсенальном зале имелось много оружия. Мы сами выбрали себе по рапире. Одна из лежавших здесь рапир была без наконечника и достаточно остра, чтобы в руках раздраженного человека представлять собою опасное оружие. Я заметил, что мой противник взял именно эту рапиру.

- Ваша рапира не в порядке, - сказал я ему. - У нее нет наконечника.

- Ах, простите! - ответил он по-французски. - Я не заметил.

- Странный недосмотр, - с многозначительным взглядом шепнул Клейли.

Француз отбросил рапиру и взял другую.

- Не угодно ли вам выбрать, сэр? - спросил я.

- Нет, благодарю. Эта вполне хороша.

В это время к нам подошли все бывшие в зале. Добровольцы, затаив дыхание, ждали схватки. Мы стояли лицом к лицу и были похожи не на любителей, задумавших посостязаться в фехтовальном искусстве, а на двух врагов, сошедшихся на смертный бой. Противник мой был опытным фехтовальщиком: это выяснилось, как только он принял исходную позицию. Что касается меня, то в студенческие годы фехтование было моим коньком. На протяжении нескольких лет я не знал себе соперников в этом искусстве. Но с тех пор прошло много времени, и я успел потерять технические навыки.

Мы начали схватку очень неуверенно. Оба были возбуждены, и первые удары наносились и отражались не слишком ловко. Но вскоре обоих нас охватил гнев, и искры посыпались от клинков. В течение нескольких минут исход был сомнителен, но я с каждой секундой становился все спокойнее, а мой противник все больше раздражался при каждом моем удачном выпаде. Наконец мне удалось коснуться его щеки. Громкие крики приветствовали мою удачу, и я расслышал голос Линкольна:

- Хорошо, капитан! Да здравствуют горцы!

Француз окончательно вышел из себя и стал драться еще отчаяннее прежнего, так что мне было нетрудно повторить свой выпад. На этот раз удар был неплохой, а после еще нескольких выпадов я попал в противника в третий раз, причем оцарапал его до крови. Зрители кричали от восторга. Француз не скрывал бешенства. Схватив рапиру обеими руками, он с бранью сломал ее о колено, а затем, пробормотав что-то невнятное насчет «другого случая» и «более серьезного оружия», смешался с толпой и выскользнул из залы.

Через два часа после этого я стал капитаном. Клейли был избран старшим лейтенантом. Спустя неделю вся рота была официально принята в состав армии Соединенных Штатов, как особый отряд «вольных стрелков». Тогда же нам выдали вооружение и обмундирование. 26 января 1847 года корабль понес нас по синим водам к берегам Мексики.

Глава IV. НА ОСТРОВЕ ЛОБОС

Нам было приказано плыть на остров Лобос (в ста километрах от Вера-Круц) с заходом в Брасос - Сант-Яго. Вскоре мы уже были на месте. Здесь мы должны были устроить учебный лагерь. На остров одновременно высадились другие отряды; солдаты были немедленно посланы на рубку леса, и через несколько часов зеленая чаща исчезла с лица земли, а на ее месте появились белые пирамиды палаток под развевающимися флагами. На восходе солнца Лобос представлял собой остров, густо заросший изумрудно-зеленым тропическим лесом. Как изменился он в один-единственный день! Когда взошла луна, лучи ее осветили не зеленый остров, а целый военный городок, как бы вынырнувший из моря. А в море стоял на якоре военный флот…

Через несколько дней на необитаемый до того островок высадились шесть полков, и военный шум заглушил на нем все звуки.

Все эти полки состояли из совершенно необученных новобранцев, и мне, наравне с прочими офицерами, пришлось прежде всего «обтесать» своих людей. Бесконечная муштра шла с утра до ночи, и тотчас же после ранней вечерней поверки я с радостью забирался в палатку и ложился спать, насколько можно спать среди бесчисленных скорпионов, ящериц и крабов. Казалось, что на этом маленьком острове назначили друг другу свидание все пресмыкающиеся земного шара.

22 февраля, в день рождения Вашингтона, мне не удалось лечь спать рано: неудобно было отказаться от приглашения майора Твинга, переданного мне Клейли. Как выражался мой лейтенант, в палатке майора нам предстояла «недурная ночка».

После вечерней зари мы с Клейли отправились в палатку Твинга, которая была разбита в самом центре островка, в роще каучуковых деревьев. Мы нашли ее без труда: из нее далеко разносился звон бокалов, шум голосов и отчаянный хохот.

Подойдя поближе, мы увидели, что палатка была расширена: передние полотнища вытянуты вперед и накрыты сверху еще одним полотном, державшимся на дополнительном шесте. Несколько нестроганых досок, стащенных с кораблей и уложенных на пустые бочки, изображали собою стол. На этом столе стояло множество всевозможных бутылок, стаканов и бокалов. Между ними стояли банки с консервами, лежали стопки морских сухарей и куски сыра. Кругом валялись пробки и куски фольги, а под столом виднелась целая груда темных предметов конической формы: здесь легло костьми немало бутылок шампанского.

По обе стороны стола сидели полковники, капитаны, поручики, военные врачи. Вся эта компания сидела без чинов - всякий усаживался там, где находил свободное место. Было и несколько морских офицеров, а также шкиперов с торговых кораблей.

На верхнем конце стола восседал сам майор Твинг, которого никто никогда не видал без походной фляжки на зеленом шнуре. За эту фляжку майор держался крепче, чем за свои эполеты. Во время долгих и трудных переходов мне не раз приходилось слышать, как какой-нибудь усталый офицер бормотал: «Вот бы хорошо хлебнуть сейчас из Твинговой фляжки!» «Не хуже Твинговой фляжки» - так говорили мы все, когда хотели особенно похвалить понравившуюся водку. Такова была одна из причуд майора, но причуда далеко не единственная.

Когда мы с моим приятелем появились в палатке, компания была уже на значительном «взводе» и все наслаждались свободными нравами американской армии. Клейли был любимцем майора, и тот сразу заметил его.

- А, Клейли! - закричал он. - Это вы? Тащите сюда вашего друга! Стулья, джентльмены, ищите себе сами.

- Капитан Галлер, майор Твинг, - сказал Клейли, представляя меня.

- Очень рад познакомиться с вами, капитан! Вы не можете найти себе стул? Ничего, сейчас мы это устроим. Куджо, сбегай в палатку полковника Маршалла и стащи там один-два стула! Эдж, сверни шею этой бутылке! Где штопор? Куда он подевался? Да где же штопор?

- Никаких штопоров, майор! - закричал адъютант. - У меня есть патентованный инструмент.

С этими словами он схватил бутылку шампанского левой рукой, а правой ударил по ней сверху вниз. Головка отскочила в сторону, и срез получился совершенно ровный, словно снятый пилой.

- Здорово! - воскликнул ирландец Геннесси, сидевший недалеко от хозяина. Такой способ откупорки бутылок пришелся ему по вкусу.

- У нас это называется «кентуккский штопор», - спокойно заметил адъютант.

- Два преимущества: экономится время и вино остается чистым от…

- За ваше здоровье, джентльмены! Капитан Галлер! Мистер Клейли!

- Благодарю вас, майор! За ваше здоровье, сэр!

- А вот и стулья! Как, только один? Ну, что ж, джентльмены, придется устраиваться. Клейли, старый приятель, вон там лежит патронный ящик! Эдж! Переверни-ка этот ящик кверху дном. Лапу, приятель, как поживаешь? Садитесь, капитан, садитесь, пожалуйста! Эй, подать сигары!

В этот момент на дворе раздался ружейный выстрел, и в палатку влетела пуля. Она сбила фуражку с капитана Геннесси и, ударив в графин, разбила его вдребезги.

- Недурной выстрел, - сказал Геннесси, спокойно подбирая фуражку. - Промахнуться на вершок - все равно что на километр, - добавил он, просовывая палец в дырку от пули.

Но все офицеры были уже на ногах. Многие кинулись к выходу.

- Кто стрелял? - кричали они.

Ответа не было, и несколько человек побежало в чащу, надеясь нагнать виновника. В чапаррале было темно и тихо, и преследователи вернулись с пустыми руками.

- Должно быть, - предположил полковник Гардинг, - какой-нибудь солдат нечаянно выстрелил и убежал, чтобы не попасть под арест.

- Ну, джентльмены, идем обратно в палатку, - сказал Геннесси. - Садитесь по местам, пусть уж бедняга удирает. Будем радоваться, что это была не граната.

- Вам, капитан, это должно быть особенно приятно.

- Право, не знаю, граната ли, бомба ли - мне бы одинаково разнесло голову. Но артиллерийский снаряд был бы чрезвычайно нежелателен и для головы нашего друга Галлера.

Геннесси был совершенно прав. Моя голова находилась почти на линии выстрела, и, будь он не ружейным, а пушечным, друзья уже оплакивали бы меня. Впрочем, пуля и так пролетела над моим ухом.

- Очень любопытно, в кого из нас метил этот малый? - сказал мне Геннесси.

- Ну, надеюсь, ни в кого. Я согласен с полковником Гардингом: это, должно быть, простая случайность…

- Скверная случайность, клянусь честью! Эта случайность испортила шикарнейшую фуражку ценою в пять долларов и загубила полпинты самой лучшей водки, какая когда-либо смешивалась с горячей водой и лимонным соком.

- Ничего, капитан, в запасе еще много! - закричал майор. - Ну, джентльмены, не задерживайтесь по пустякам! Наливайте, наливайте! Эдж, долой все пробки! Куджо, где штопор?

- Никаких штопоров, майор! - воскликнул адъютант и тут же расправился по-свойски с новой бутылкой. Отбитая головка полетала в кучу пробок, валявшихся на полу.

Снова зашипело и запенилось вино, заходили стаканы, загремело шумное веселье. Вскоре все забыли о выстреле. Офицеры пели песни, рассказывали забавные истории, провозглашали тосты. Так под звуки песен и звон стаканов, под веселые разговоры и заздравные восклицания, в бесшабашном разливе вина и шуток промелькнула ночь. Многие из юных сердец, бившихся надеждой и пылавших честолюбием, праздновали в ту ночь последнее 22 февраля в своей жизни. Половина присутствовавших не дожила до следующего года.

Глава V. ВСТРЕЧА СО СКЕЛЕТОМ

После полночи я покинул пирушку. Кровь моя была разгорячена, и я пошел на берег, чтобы освежиться прохладным ветром, дувшим с Мексиканского моря.

Живописная и величественная картина открылась передо мной, и я невольно задержался, любуясь. Винные пары еще усиливали мой восторг.

Яркая тропическая луна стояла в безоблачном темно-синем небе. Под ее светом звезды бледнели и были еле видны. Отчетливо выделялись лишь пояс Ориона, Венера да лучистый Южный Крест.

От моих ног и до самого горизонта по морю тянулась к луне широкая, прямая серебряная дорога; ее прерывала линия кораллового рифа, над которым кипел и искрился фосфористым блеском прибой. Риф простирался во все стороны, как бы опоясывая островок огненным кругом. Только над ним и двигались волны, словно гонимые невидимой и подводной силой: дальше море было тихо и подернуто лишь легкой рябью.

С южной стороны в глубокой гавани стояла на якорях сотня кораблей на кабельтов друг от друга; кузова, мачты и снасти разрастались под трепетным и обманчивым светом луны до гигантских размеров. Все корабли были неподвижны, словно море превратилось в твердый лед.

Флаги безжизненно обвисли вниз, прилипая к мачтам или обвиваясь вокруг фалов. А выше, на пологом склоне, раскинулись длинные ряды белых палаток, сиявших под серебряным светом луны, как снежные пирамиды. Из одной палатки просвечивал сквозь полотно желтый свет; должно быть, какой-то солдат сидел там, устало чистя ружье или до блеска натирая медную пряжку пояса.

Изредка между палатками мелькали неясные человеческие силуэты: то возвращались от полковых товарищей запоздалые солдаты и офицеры. Другие силуэты прямо и неподвижно стояли вокруг всего лагеря, на ровном расстоянии друг от друга, и луна поблескивала на их сторожевых штыках.

Отдаленный плеск весла, долетавший с какой-нибудь шлюпки, тихий рокот прибоя, время от времени - оклик часового «Кто идет?» и затем тихий разговор, стрекот цикад в темной чаще, вскрик морской птицы, спугнутой подводным врагом со своей влажной постели, - вот и все звуки, нарушавшие глубокое молчание ночи.

Я тихо шел по берегу, пока не добрался до той стороны острова, которая обращена прямо к Мексике. Здесь густо разросся запутанный лианами чапарраль; он спускался до самой воды, где и кончался купой мангифер. В этом месте палаток не было, и нетронутая чаща оставалась пустынной и темной…

Луна уже заходила, и блуждающие тени спускались на морские воды.

Да, кто-то скользнул в кусты! Прошуршали листья… Конечно, это какой-то солдат пробрался за линию часовых и теперь боится вернуться в лагерь… Ага, челнок! Рыбачий, конечно. Клянусь жизнью, этот челнок - мексиканский!… Но кто же мог пригнать его сюда? Какой-нибудь рыбак с Туспанского побережья? Нет, он попал сюда не случайно; должно быть, это…

Подозрение охватило меня, и я бросился в заросли мангифер, куда только что скользнул солдат. Но, не пройдя и пятидесяти шагов, я понял все безумие своего поступка. Я попал в темный, непроходимый лабиринт; со всех сторон меня окружали стены листьев и шипов. Ветви мангифер, склоненные до земли и ушедшие в нее корнями, перепутанные и связанные крепкими лианами, преграждали мне путь.

«Если это в самом деле шпионы, - подумал я, - то таким путем их не поймаешь! Впрочем, я могу как-нибудь пробраться через лес. Тыл лагеря должен быть тут недалеко. Ух, какой мрак!…»

И я двинулся вперед, перелезая через поваленные стволы, путаясь в цепких лианах. Вьющиеся стебли хватали меня за шею, шипы царапали меня, ветви мескито до крови хлестали в лицо. Я схватился рукой за свисавшую ветвь; липкое тело испуганно и злобно забилось под моим прикосновением, высвободилось и перебросилось через мое плечо и, убегая, зашуршало палым листом. Я услышал зловонное дыхание, холодная чешуя задела мне щеку. То была отвратительная игуана…

Огромная летучая мышь хлопала мне в лицо своими похожими на паруса крыльями. Она ежесекундно возвращалась ко мне; дух захватывало от ее зловония. Два раза пытался я ударить ее шпагой, но промахивался и протыкал пустой воздух. На третий раз шпага запуталась в лианах. Это было ужасно. Борьба с такими врагами пугала меня…

Наконец, после долгих усилий, я увидел просвет. За деревьями открывалась лужайка, и я радостно бросился к ней.

- Как хорошо! - воскликнул я, выбравшись из лесного мрака. И вдруг я с криком ужаса отскочил назад. Руки и ноги отказались повиноваться мне. Шпага выпала из моих пальцев. Я стоял бледный и оцепенелый, словно пораженный молнией.

Прямо передо мной, не более как в трех шагах, стоял, простирая ко мне костлявые руки, образ самой смерти. Я ясно увидел белый обнаженный череп с пустыми глазницами, длинные голые кости ног, неприкрытые иззубренные ребра, костлявые пальцы скелета…

Немного справившись со своим страхом, я услыхал в кустах шум. Казалось, двое человек отчаянно боролись там.

- Эмиль, Эмиль! - кричал женский голос. - Не убивай его, не надо!

- Прочь! Не мешай мне, Мари! - отвечал низкий голос мужчины.

- О нет, - продолжала женщина, - не надо, не надо, нет, нет.

- Проклятие всем женщинам! Говорят тебе, пусти!

Послышался звук яростного удара… вскрик… и в ту же секунду из кустов вынырнул человек.

- А, капитан! Удар за удар! - закричал он по-французски. Больше я ничего не слышал. Страшный удар обрушился на меня, и я упал замертво…

Первое, что я увидел, придя в сознание, была длинная рыжая борода Линкольна, потом сам Линкольн, потом бледное лицо маленького Джека и, наконец, кучка солдат из моей роты. Оглянувшись, я увидел, что лежу в своей палатке, на своей походной кровати.

- Как? Что?… В чем дело?… Что такое? - заговорил я, нащупывая рукой мокрую повязку на голове.

- Лежите смирно, капитан, - сказал Боб, отнимая мою руку от повязки и укладывая ее вдоль тела.

- Ожил, ожил! Вот и хорошо! - воскликнул ирландец Чэйн.

- Ожил? Да, что же со мною было? - спросил я.

- Ох, капитан, ведь вас чуть не убили. Всё они - эти мерзавцы французы, чтоб им всем провалиться!…

- Убили? Мерзавцы французы? В чем дело, Боб?

- Понимаете, капитан, вы ранены в голову. И мы думаем, что это те французы…

- Ах, теперь вспоминаю! Удар, да… но смерть?… Смерть?

Я приподнялся на постели, словно ко мне вернулся мой ночной призрак.

- Смерть, капитан? Какая смерть? - спрашивал Линкольн, поддерживая меня своими крепкими руками.

- Капитан, верно, вспомнил скелет, - сказал Чэйн.

- Какой скелет? - спросил я.

- Ну, да, старый скелет, что наши ребята нашли в лесу, капитан! Он висел на дереве, под которым вы лежали, и качался над вами, словно знамя. Вот подлые французы!

Больше я о «смерти» не расспрашивал.

- Но где же французы? - спросил я, помолчав.

- Удрали, капитан! - отвечал Чэйн.

- Удрали?

- Удрали, капитан! Как он говорит, так и есть, - подтвердил Линкольн.

- Удрали? Что вы хотите этим сказать?

- Дезертировали, капитан…

- Почем вы знаете?

- Да ведь здесь их нет.

- На всем острове?

- Мы обыскали все кусты.

- Но о каких французах вы говорите? Что за французы?

- Дюброск и тот малый, что всегда был с ним.

- Вы уверены, что они пропали совсем?

- Мы обыскали все закоулки, капитан! Гравениц видел, как Дюброск пробирался со своим ружьем в лес. Потом мы скоро услышали выстрел, но думали, что это пустяки. Утром же один солдат нашел на земле испанское сомбреро, а Чэйн узнал, что пуля пробила палатку майора Твинга. А там, где вы лежали, мы нашли вот эту штуку.

И Линкольн показал мне мексиканскую саблю - мачете.

- Ах, вот как!…

- Вот и всё, капитан! Только я думаю, на острове были мексиканцы, и эти французы удрали с ними…

Когда Линкольн ушел, я принялся обдумывать всю эту таинственную историю. Память моя понемногу прояснялась, и вскоре все события прошедшей ночи связались у меня в общую цепь. Пуля, которая чуть не убила меня в палатке у Твинга; челнок; французские слова, которые я услышал перед тем, как удар поразил меня; самое восклицание «удар за удар» - все говорило за предположение Линкольна.

Это Дюброск стрелял в палатку, это он ударил меня по голове!

Но кто же была женщина, умолявшая его пощадить меня? Мысли мои вернулись к юноше, убежавшему вместе с Дюброском. Этого юношу я часто видел в его обществе. Между ними чувствовалась какая-то связь; юноша казался преданным рабом сильного и гордого креола. Неужели же он был женщиной?…

Я вспомнил, что меня всегда удивляли его тонкие черты, нежный голос, маленькие руки. В его повадке были и другие особенности, всегда казавшиеся мне странными. Когда Дюброска не было, юноша часто взглядывал на меня с каким-то непонятным выражением. Мне вспомнилось и многое другое, прежде казавшееся неважным. Все, что я мог припомнить, убеждало меня, что юный друг Дюброска и женщина, чей голос я слышал в лесу, - одно лицо. И я невольно улыбнулся своему ночному приключению…

Через несколько дней мои силы вполне восстановились. Рана оказалась неглубокой: фуражка ослабила удар, а оружие француза было очень тупо…

Глава VI. ДЕСАНТ

В начале марта полки, обучавшиеся на Лобосе, были вновь посажены на суда и отвезены в гавань Антон-Лисардо. Там уже стоял на якоре американский флот, а через несколько дней к нему присоединилось свыше ста транспортных судов.

На этом почти необитаемом побережье нет ни городов, ни деревень. Кругом расстилается бесконечная пустыня песчаных холмов, косматых от перистой листвы пальм.

Мы не решались высадиться на берег, хотя гладкий белый песок очень соблазнял нас. За прибрежными холмами скрывался сильный неприятельский корпус, и время от времени на берегу показывались конные патрули.

Я не мог не воображать себе тех чувств, которые должны были испытывать местные жители, глядя на наш флот. Для этого заброшенного побережья зрелище маневрирующего флота было непривычно и вряд ли особенно приятно. Ведь за темными досками корабельных кузовов скрывались вооруженные враги. Крестьяне должны были смотреть на наши «дубовые чудовища» с таким же ужасом, с каким мы созерцали змею.

Десант был назначен на 9 марта. Нам предстояло высадиться против острова Сакрифисиос, в пункте, недосягаемом для пушек Вера-Круца.

Настало утро 9 марта, яркое, веселое и прекрасное, какое бывает во сне. Легкий тропический бриз чуть колыхал море, но, как ни слаб был этот ветерок, для нас он был попутным.

С самого раннего утра на боевых судах началось необычайное движение.

Еще до восхода солнца большие гребные баркасы были сняты с якорей и привязаны крепкими канатами к кораблям и пароходам.

Приближался момент десанта. Грозовая туча, нависшая над берегами Мексики, готова была разразиться над обреченной страной, но куда ударит первый гром? Этого мексиканцы не знали. Они готовились встретить нас в соседней бухте.

Черный цилиндр трубы задымился, и густое, темное облако поползло по воде. Только что распущенные паруса свисали с рей. Полотнища, уже освобожденные от линьков, еще не были повернуты к ветру, и он не наполнял их, округляя поверхность.

На палубах стояли солдаты; одни из них были уже совершенно готовы и прочищали шомполами ружейные дула, другие еще застегивали свои белые пояса или наполняли лядунки.

Офицеры, при шпагах, прохаживались по начищенным шканцам, собирались в группы, о чем-то переговаривались или жадно следили за маневрами кораблей.

Шум все возрастал. Глубокие голоса матросов, скрип кабестанов, щелканье железных зубцов, крики у брашпилей, лязг тяжелых якорных цепей, звено за звеном продиравшихся сквозь ржавое кольцо, - все эти звуки говорили о том, что предстоят какие-то события.

И вот раздался резкий треск барабана. Другой барабан ответил ему, третий, четвертый, - и вскоре барабанный бой слился в общий оглушительный грохот. Потом со всех сторон понеслись командные возгласы, на палубах началась беготня, и потоки людей, одетых в синее, спустились по темным корабельным бортам и влились в баркасы. В одно мгновение баркасы нагрузились, и вновь наступила тишина. В напряженном ожидании все взгляды устремились к небольшому черному пароходу, над которым развевался штандарт главнокомандующего.

Вдруг от его кормы отделился клуб дыма; рванулась горизонтальная струя пламени; и пушечный выстрел потряс всю окрестность. Не успело еще умолкнуть эхо, как по всему флоту пронеслось оглушительное «ура», и все корабли одновременно сорвались с якорей и полетели по волнам. Они мчались на северо-запад, к острову Сакрифисиос!

Вперед и вперед стремились корабли, разрезая прозрачные воды твердыми килями; впереди шли пароходы, взбивая синие волны в молочную пену и таща по своим клокочущим следам нагруженные людьми баркасы. Трещали барабаны, завывали трубы, и эхо на берегу подхватывало громовые клики матросов и солдат.

Неприятель был готов к бою. Его легкая кавалерия мчалась по берегу во весь опор. Пикинеры в пестрых мундирах, с флажками на длинных древках, выезжали из-за холмов. Легкая артиллерия неслась по голым откосам на взмыленных крупных конях, бешено скатываясь в глубокие овраги, давя и ломая кактусы крутящимися колесами. «Скорей, скорей!» - кричали офицеры. Но напрасно погоняли мексиканцы коней, напрасно они до крови всаживали шпоры в их дымящиеся бока! Силы природы были против них и помогали их врагам…

Земля и вода затрудняли движение мексиканцев, вода и воздух были нашими союзниками. Мексиканцы увязали в горячем и рыхлом песке или в болотах, простирающихся по берегам Мандинги и Меделлина, а между тем пар и ветер стрелою несли нас по волнам. На берегу били тревогу. По улицам Вера-Круца скакали всадники. Барабан гремел на главной площади, и его бесконечная дробь разносилась по всем кварталам.

С Сан-Хуана, с Сант-Яго, с Консепсиона взлетали сигнальные ракеты.

Тысячи темных силуэтов толпились на городских крышах и крепостных валах; тысячи побледневших губ с ужасом шептали: «Идут! Идут!»

Но никто еще не знал, куда мы ударим, в каком пункте ждать нашего десанта.

Мексиканцы думали, что мы собираемся бомбардировать мощную крепость Сан-Хуана, и рассчитывали, что скоро все эти быстроходные вражеские корабли будут разнесены в щепы и потоплены ее грозными пушками.

Флот уже почти приблизился к берегу на пушечный выстрел; черные плавучие дома бесстрашно неслись по волнам к крепости. Любопытная толпа сгущалась на валах. Артиллеристы Сант-Яго молча стояли у пушек, ожидая сигнала. Уже пахло серой от горящих фитилей, и сухой порох на полках подстрекал к веселому буйству бомбардировки, как вдруг по всем стенам и батареям разнесся короткий громкий крик, крик бешенства, разочарования и отчаяния.

Передовой корабль неожиданно свернул с пути; опытный рулевой резко взял влево, и паруса понеслись под прикрытие Сакрифисиоса.

Туда же свернул и второй корабль, и третий, и четвертый. Не успел еще неприятель оправиться от изумления, как весь флот уже подплыл к этому островку на пушечный выстрел.

Лишь теперь поняли мексиканцы наш маневр. Каковы же будут его результаты? Огромные корабли, только что мчавшиеся навстречу гибели, недосягаемы теперь для пушек и уже собирались со всей быстротой военной дисциплины высадить армию на беззащитный берег. Напрасно боевые рожки торопили кавалеристов; напрасно с громом мчались по улицам тяжелые орудия. И кавалерия, и артиллерия не могли не опоздать.

А между тем флот с плеском, скрипом и стуком стал на якоря. Паруса повисли на реях, матросы кинулись по баркасам и, смешавшись с солдатами, схватились за весла.

В каждом баркасе гребцами управлял морской офицер. Момент - и весла сразу ударили по воде.

Баркасы сомкнулись и, двигаясь эшелонами, выстроились в линию.

Легкие военные корабли встали по бокам этой линии, чтобы прикрыть десант перекрестным огнем. Неприятель еще не появлялся, и все взоры с напряженным ожиданием обращались к берегу. Бьющиеся сердца нетерпеливо ждали сигнала…

Наконец с корабля главнокомандующего грянул пушечный выстрел, и в ту же секунду тысячи весел ударили по воде и вновь поднялись, взбивая широкими лопастями кипящую пену. Сотня баркасов кинулась вперед. Мощный удар весел повторился, и флотилия развила новую скорость. Началась бешеная военная гонка.

Вперед, вперед, с быстротою ветра неслись мы по синим волнам, по белоснежному прибою.

Берег был уже близок. Офицеры вскочили на ноги и обнажили шпаги; солдаты

- кто сидя, кто согнувшись - сжимали в руках ружья. И вот заскрипели кили по каменистому дну, и по данному знаку тысячи людей одним скоком кинулись в воду и бешено устремились к берегу сквозь прибой. Тысячи солдат бежали, высоко поднимая над водой пороховницы. Сверкали шпаги, блестели штыки, развевались знамена - и под сверкающими шпагами, под блестящими штыками, под развевающимися знаменами темная масса людей выкатилась на берег.

Тогда раздалось громкое, долгое «ура». Оно гремело по всей линии, вырываясь из пяти тысяч глоток, и десять тысяч голосов отвечали ему с кораблей. Оно разносилось по берегу и отражалось от далеких бастионов.

Знаменосец бросился вперед, взбежал на крутой песчаный холм и водрузил знамя па его серебристой вершине.

И когда забилось на ветру это боевое знамя, новое оглушительное «ура» пронеслось по всему фронту. Сотни ответных флагов взвились на мачтах флота. Боевые корабли салютовали из всех пушек, и орудия Сан-Хуана, впервые пробудившись от своей летаргии, грянули во всю силу.

Когда наша колонна двинулась в глубь страны, солнце уже заходило.

Пройдя немного по оврагам, разделявшим холмы, мы стали на ночь привалом. Наш левый фланг оставался на берегу.

Мы ночевали без палаток и спали при оружии. Лежали мы на мягком песке, а под голову подкладывали свои патронные сумки…

Глава VII. ВЕРА-КРУЦ

Вера-Круц - укрепленный город. Крепостная стена с батареями окружает его со всех сторон. С суши в город входят через трое ворот, а с моря - мимо великолепного мола, далеко вдающегося в воды залива. Мол этот выстроен недавно, по последнему слову техники. Когда солнце садится за мексиканскими Кордильерами, а с залива дует мягкий ветерок, на нем постоянно прогуливаются черноглазые жительницы Вера-Круца и их бледные, смуглые поклонники. Коммерческая жизнь на молу очень слаба.

Город стоит на самом берегу моря. Во время прилива оно омывает его укрепления, и многие из домов выходят прямо на воду. От стен почти со всех сторон начинаются песчаные равнины, которые на расстоянии нескольких километров превращаются в характерные для всего Мексиканского побережья серебристые песчаные холмы. Во время приливов, как и во время северного ветра, море заливает равнину, и Вера-Круц становится почти полным островом. Но с одной его стороны, именно с южной, представляется совсем иная картина. Здесь мы находим кое-какую растительность - редкие и низкие деревья и кусты,

- вдали виднеется лес, за городской стеной есть несколько зданий, железнодорожная станция, водопровод, кладбище. Тут же лениво протекает речка, окруженная болотами и стоячими прудами.

Прямо напротив города стоит на коралловом рифе знаменитая крепость - замок Сан-Хуан де Уллоа. Она отстоит от мола примерно на тысячу метров, и на одном из ее углов возвышается маяк. Стены ее, вместе с рифом, на котором они построены (Гальега), защищают от северного ветра порт Вера-Круц, который, в сущности говоря, следовало бы назвать гаванью. Под прикрытием Сан-Хуана покоятся на якоре коммерческие суда. Но здесь их всегда бывает немного.

Второй сильный форт, Консепсион, стоит на берегу у северного угла города, а третий, Сант-Яго, защищает его с юга. С тыла город прикрыт круговым бастионом с тяжелыми орудиями, держащими под обстрелом всю равнину до самых холмов.

Будем ли мы смотреть на Вера-Круц с моря или с уходящих в глубь страны песчаных холмов, он представляет собою очень красивое зрелище. Массивные соборы, высокие колокольни, крыши с башенками, полумавританская, полусовременная архитектура, отсутствие разбросанных предместий, разбивающих впечатление, - все это придает Вера-Круцу своеобразную и резкую красоту. В самом деле, когда смотришь на всю эту массу разнообразных архитектурных стилей, стиснутых темной стеной из лавы в плотное единство, то невольно кажется, будто все это нарочно расположено даровитым строителем для художественного эффекта.

С рассветом 10-го числа наша армия двинулась вперед по песчаным холмам и оврагам. Полк за полком, дивизия за дивизией разворачивались мы, охватывая город кольцом с неправильными уступами. Стрелковые части и легкая пехота теснили неприятеля по всему фронту и гнали его сквозь темные чащи чапарралей. Колонна упорно продолжала свой сложный путь, извиваясь в глубоких оврагах и перекидываясь через белые холмы, словно блестящая змея. Она уже давно подошла к городу на полет ядра, но скрывалась за высотами. Как только какой-нибудь полк попадал в промежуток между холмами или взбирался на гребень, батареи Сант-Яго открывали по нему пальбу. Беспрерывный треск ружей и карабинов показывал, что в авангарде было весьма жарко. Арсенал был взят приступом, и на развалинах монастыря Малибран взвился американский флаг. 11-го числа мы перешли Орисавскую дорогу и сбили с соседних холмов легкие части неприятеля. Они мрачно отступили под прикрытие своих тяжелых орудий и скрылись за стенами города.

К утру 12-го числа окружение города закончилось. Мы охватили Вера-Круц полным полукругом. Правое крыло нашей линии разбило палатки напротив острова Сакрифисиос, левое же упиралось в поселок Вергара, в пяти милях к северу. Круг завершался морем, где против Вера-Круца стояли темные вражеские суда.

С каждым часом диаметр круга уменьшался. Кольцо осады все стягивалось и стягивалось вокруг обреченного города, пока, наконец, американские пикеты не появились на самых ближних холмах, находившихся под обстрелом пушек Сант-Яго, Консепсиона и Уллоа.

Между крепостными стенами и осаждавшими лежала совершенно ровная песчаная равнина, всего в два километра шириной.

12-го числа, после вечерней зари, я с компанией других офицеров, поднялся на высокий холм, вокруг которого извивалась дорога на Орисаву.

С этого холма был виден весь Вера-Круц.

Мы с трудом взобрались по мягкому, вязкому песку на вершину и остановились на нависающем краю холма.

В первый момент никто из нас не мог произнести ни слова. Мы только ахали, любуясь изумительной картиной. Ночь была лунная и достаточно светлая, чтобы мы могли во всех подробностях разглядеть вид, расстилавшийся перед нами, как на карте. Под нами, так близко, что до него, казалось, можно было достать рукой, поднимался над белой равниной город Вера-Круц, резко ограниченный темно-синим фоном моря.

Синие башни и ярко раскрашенные соборы, готические шпили и мавританские минареты производили впечатление глубокой древности; на зубчатых брустверах кое-где росли, питаясь случайной землей, одинокие пальмы и тамаринды, и их бахромчатая листва придавала городу живописный южный характер.

Над старинными серыми стенами поднимались шпили и купола, увенчанные развевающимися полотнищами: рядом с орлами ацтеков плескались консульские флаги Франции, Испании и Англии.

А дальше синие воды залива тихонько бились об укрепления Сан-Хуана, и сверкающие огни крепости играли на гребнях прибоя.

С юга был виден остров Сакрифисиос и наши темные корабли, мирно спавшие под прикрытием его кораллового рифа.

От крепостных стен, опоясывавших город полосой серого камня, и до нашего холма простирались ровные пески, а направо и налево, от Пуенте-Хорнос до Вергары, сплошной темной линией тянулась цепь холмов, на которых, по колено увязая в песках, стояли американские передовые пикеты.

То была захватывающая картина! Мы все еще молча любовались ею, когда луна вдруг зашла за тучу, и городские огни, до тех пор бледневшие при ее лучах, сразу ярко засверкали по стенам.

На улицах раздавались звуки военных рожков… Время от времени мы слышали крик часового: «Cenlilnela alerte!» (Слушай!) или грозное: «Quien viva?» (Кто идет?) А потом до нас вдруг донеслись звуки музыки и женские голоса. Нам казалось, что мы слышим шелест шелковых платьев и легкий шорох ног, вальсирующих по зеркальному полу…

Мы с завистью глядели на осажденный город. Многим из нас в эту минуту хотелось сейчас же броситься на приступ…

Но вот с бруствера Пуэрто-Нуэво сверкнула горизонтальная полоса огня.

- Берегись! - крикнул Твинг и сейчас же бросился за гребень холма, лег ничком и прижался к земле всем своим маленьким жилистым телом.

Многие из нас последовали его примеру, но не успели еще мы все лечь, как ядро с воем пролетело мимо нас. То был выстрел двадцатичетырехфунтовой пушки!…

Ядро ударилось в вершину в нескольких ядрах от нашей группы и рикошетом отскочило на соседний холм…

- Попробуй еще раз! - закричал кто-то.

- Проиграл малый бутылку шампанского, - сказал Твинг.

- Скорее он выпил ее заранее, а то бы он прицелился вернее, - возразил другой офицер.

- Шампанское! - сказал Клейли. - И устрицы! Подумать только.

- Придержите язык, Клейли, или, клянусь честью, я сейчас же пойду на город приступом!…

Это произнес Геннесси, чье воображение не выдержало контраста между шампанским с устрицами и свининой с песочной пылью, которую мы глотали уже несколько дней, заедая сухарями.

- Опять! - крикнул Твинг, завидев новую вспышку огня.

- Честное слово, граната! - воскликнул Геннесси. - Дайте ей сперва упасть, а то как бы она не попала в вас, - продолжал он, видя, что некоторые офицеры уже ложатся.

Провизжал снаряд. Искорка оторвалась от него и прочертила черное небо изящными изгибами красной линии.

Гром выстрела донесся до нас со стен, и в ту же секунду мы услышали глухой шум гранаты, зарывшейся в песок.

Она упала рядом с часовым, стоявшим в нескольких шагах от нас. Но он остался совершенно неподвижным, словно заснул или оцепенел. Быть может, он принял гранату за рикошет ядра…

- А они ловко расстреливают холмы! - произнес один молодой офицер.

Но не успели еще отзвучать эти слова, как под нашими ногами раздался громовой взрыв, напоминавший пушечный выстрел. Земля разверзлась, как при землетрясении, засвистели осколки, песок полетел нам в лицо.

На секунду все заволоклось тучей пыли. В это время луна выкатилась из-за туч, и, когда пыль улеглась, мы увидели в двадцати шагах от себя изуродованное тело солдата…

Громкое «ура» донеслось до нас с Консепсиона, откуда стреляла пушка.

Опечаленные смертью солдата и пристыженные тем, что причиной ее была наша неосторожность, мы отвернулись от города и хотели уже спуститься с холма, когда наше внимание привлек свист ракеты.

Эта ракета взвилась из чапарраля, росшего в четверти мили за нашим лагерем. Не успела еще она достигнуть высшей точки, как с Пуэрто-Нуэво пустили ответную ракету.

В ту же секунду какой-то всадник выскочил из чащи и погнал коня на крутой холм. После трех-четырех отчаянных попыток великолепный мустанг, проваливаясь в песок, добрался до вершины, где лежал труп часового.

Тут всадник увидел нас, рванул поводья и с секунду простоял на месте, поднявшись на стременах и как бы сомневаясь, вперед ли ему скакать, или вернуться назад…

Мы приняли его за американского офицера и, не понимая, кто из нас мог бы скакать на коне в такой час, молча глядели и ждали, что будет.

- Клянусь честью, это мексиканец, - проговорил Твинг, когда яркий луч луны ясно осветил ранчеро.

Не успели мы пошевелиться, как странный наездник резко повернул влево и, выхватив пистолет, выстрелил прямо в нашу группу, а затем дал коню шпоры и поскакал в глубокий овраг.

- Болваны американские! - бросил он нам через плечо, спустившись с холма.

В ответ раздалось несколько выстрелов; но прежде чем мы успели опомниться от вызванного этой невероятной дерзостью изумления, всадник уже успел удрать.

Через несколько минут мы увидели его у стен города. Черное пятно лошади отчетливо выделялось на белой песчаной равнине. До нас донесся скрип тяжелых ворот Пуэрто-Нуэво, открывшихся перед смельчаком и снова закрывшихся за ним… Его выстрелом никто из нас ранен не был. Спускаясь с холма, многие из нас скрипели зубами от злости.

- Вы узнали этот голос, капитан? - прошептал мне Клейли, когда мы вернулись в лагерь.

- Да.

- Значит, по-вашему, это…

- Дюброск!…

Глава VIII. МАЙОР БЛОССОМ

У входа в свою палатку я застал верхового ординарца.

- От генерала, - сказал он, беря под козырек и протягивая мне запечатанный пакет. Затем он, не дожидаясь, ответа, вскочил в седло и ускакал. Я с радостью взломал печать:

«Командиру роты вольных стрелков, капитану Галлеру.

Сэр, предлагаю вам завтра в четыре часа утра явиться с пятьюдесятью стрелками к майору Блоссому».

- А, старый Блос! - сказал Клейли, заглядывая в приказ. - Наверно, фуражировка какая-нибудь…

- Все-таки лучше позиций. Надоели они мне до смерти.

- Если бы еще был не Блоссом, а кто-нибудь другой, - ну, хотя бы Даниэльс, - то мы бы могли рассчитывать на любопытную работу. Но ведь этот старый кит еле взбирается в седло… Нет, скверно!…

- Ну, в неизвестности я останусь недолго. Велите, пожалуйста, сержанту собрать людей к четырем часам утра.

И я поспешил разыскать палатку Блоссома, которую и нашел в каучуковой роще, недосягаемой даже для самых крупных орудий Вера-Круца. Сам майор восседал в широком кресле красного дерева, «позаимствованном» с одного из соседних ранчо. Быть может, кресло это никогда не заполнялось так плотно, как заполнил его своим обширным туловищем теперешний владелец.

Попытка дать подробное описание майора Блоссома была бы совершенно безнадежна. На это потребовалась бы целая глава.

Чтобы дать читателю некоторое представление о майоре, лучше всего будет просто сказать, что это был крупный, толстый и красный человек, известный среди офицеров под кличкой «ругателя». Никто во всей армии так крепко не любил удобства, как майор Блоссом, и никто в армии так крепко не ненавидел всяческие неудобства, как тот же майор Джордж Блоссом. Он ненавидел мексиканцев, москитов, простых и крупных, скорпионов, змей и всех прочих нарушителей своего покоя и комфорта, а «высокий стиль», в каком он выражался обо всех этих своих врагах, обеспечил бы ему завидное положение в любой разбойничьей шайке.

Майор Блоссом был квартирмейстером во всех смыслах этого слова, ибо ни одному человеку во всей армии, не исключая и самого главнокомандующего, не требовалось такой обширной квартиры, как толстому майору. И если многие более храбрые и опытные офицеры были ограничены уставными двадцатью пятью фунтами багажа, то личный багаж майора Блоссома, включая и его собственную особу, занимал целый обоз…

Когда я вошел в палатку майора, он сидел как раз за ужином. Накрытый перед ним стол резко контрастировал со всей той пищей, которой жила остальная армия.

Здесь не было ни пайковой свинины, скрипящей на зубах песком, ни заплесневелых сухарей. На дне майорской чашки кофе не оставалось ни песка, ни камешков. Нет, дело обстояло как раз наоборот.

Блюдо семги, половина холодной индейки, нарезанный тонкими ломтиками язык и нежная ветчина - таков был ужин майора. Изящный французский кофейник с чистейшим мокка сверкал на столе, и майор время от времени наполнял из него свою чашку. Тут же, с правой руки, стояла бутылка водки, тоже помогавшая квартирмейстеру справляться со своей порцией.

- Майор Блоссом, если не ошибаюсь? - сказал я.

- Это я, - произнес майор между двумя глотками. Ответ был так отрывист, что показался мне одним слогом.

- Я получил приказ явиться в ваше распоряжение, сэр!

- Ах, плохо дело! Плохо дело! - воскликнул майор и, конечно, прибавил крепкое словцо.

- Почему же, сэр?

- Скверное дело, опасная работа! Не могу понять, почему это посылают именно меня.

- Я пришел, майор, узнать, какая работа нам предстоит, чтобы отдать соответствующие распоряжения своим людям.

- Работа очень опасная.

- В самом деле?

- В каждом кусте - тысячи отчаянных головорезов. Им придушить человека все равно, что плюнуть. Эти желтые черти хуже, чем… - и майор-ругатель снова пробормотал нечто неудобопроизносимое.

- Не могу понять, почему они выбрали именно меня! Ведь есть и Майерс, и Вэйн, и Вуд, и все они по объему вдвое меньше меня. Есть, наконец, это воронье пугало Аллен… Но нет, генерал непременно хочет, чтобы убит был я! И к чему посылать меня на расстрел в чапарраль, когда я и так скоро издохну от этих поганых сороконожек? Чтоб этому чапарралю… - И майор еще раз разразился совершенно непередаваемым букетом.

Я видел, что прерывать его, пока не пройдет первый взрыв негодования, было бесполезно. Главная часть майорских проклятий обрушивалась на кусты и чапарраль - я и заключил, что нам придется отойти от лагеря на некоторое расстояние. Но больше мне так ничего и не удалось понять, пока брань майора не приняла характер упорядоченной композиции, которая через несколько минут и была доведена им до благополучного конца. После этого я возобновил свои расспросы.

- Нас посылают в глубь страны за мулами, - отвечал майор. - Хороши мулы, нечего сказать! Богу известно, что на десять миль кругом никаких мулов нет, кроме тех, на которых уже сидят желторожие мексиканцы, а таких мулов нам не надо. Добровольцы, черт бы их побрал, распугали все население. Ни пучка сельдерея, ни одной луковицы не достанешь ни за какие деньги!

- А как вы думаете, долго может протянуться наша командировка?

- Долго?! Не больше дня! Пусть меня волки съедят, если я соглашусь ночевать в чапаррале! Слуга покорный! Если мулы не явятся ко мне в первый же день, то посылайте за ними кого-нибудь другого. Вот и всё!

- Значит, приказать солдатам взять провианту на один день? - спросил я.

- На два, на два! Ребята проголодаются, Роберте из стрелкового полка уже побывал в тех краях. Он говорит, что там и кошку нечем накормить. Лучше взять сухарей дня на два. Полагаю, что мы все-таки встретим быков, хотя, по правде сказать, я предпочел бы всем быкам Мексики один - бифштекс в филадельфийском ресторане. Чтоб они провалились, эти быки! Жесткие, как подошва…

- Итак, майор в четыре часа утра я явлюсь к вам, - сказал я, собираясь уходить.

- Нельзя ли немного попозже, капитан? Все эти проклятые мошенники не дают мне спать. Но погодите: сколько у вас людей?

- В роте восемьдесят, но мне приказано взять с собой только пятьдесят.

- Так и есть! Что я вам говорил? Они хотят, чтоб меня убили, они хотят, чтобы старого Блоса не стало! Пятьдесят человек! Боже великий, пятьдесят человек!… Нечего сказать, хорош будет такой отряд в чапаррале!

- Но уверяю вас, пятьдесят моих молодцов стоят сотни…

- Берите всех! Всех, способных носить оружие! Берите трубача, берите всех!…

- Но ведь это значит нарушить приказ генерала, майор!

- Наплевать мне на ваш приказ! Если бы в нашей армии слушались генеральских приказов, вы бы увидели, что бы из этого вышло. Послушайте меня, возьмите всех! Говорю вам, мы можем поплатиться жизнью. Пятьдесят человек!

Я совсем собрался уходить, когда майор остановил меня громким «алло!».

- Помилуйте, - кричал он, - я совсем с ума сошел! Простите, пожалуйста, капитан! Это несчастье совсем сбило меня с толку. И надо же им было назначить именно меня!… Не хотите ли чего-нибудь выпить? Вот отличная водка. Очень жаль, что не могу сказать того же о воде…

Я до половины налил стакан водкой и добавил воды; майор сделал то же самое. Мы чокнулись и пожелали друг другу спокойной ночи.

Глава IX. РАЗВЕДКА В ЧАПАРРАЛЕ

Между берегом Мексиканского залива и отрогами Анд лежит низменная полоса. Ширина этой полосы в среднем не больше пятидесяти миль, хотя кое-где достигает и ста. Характер местности - тропический, поэтому вся она и называется tierra caliente. Она почти сплошь покрыта джунглями, где растут пальмы, древовидные папоротники, красное, каучуковое и красильное дерево, тростники и гигантские лианы. Из кустарников встречаются колючие алоэ, пита и дикий мескаль, всевозможные виды кактусов и, кроме того, много любопытных растений, почти не известных ботанике. Есть здесь и черные, вязкие болота, осененные высокими кипарисами, с которых как бы знаменами свисает серебристый мох. От этих болот распространяется ужасное зловоние, несущее в себе заразу страшного «вомито» - желтой лихорадки.

Нездоровая эта полоса населена очень слабо. Однако она представляет собою единственную во всей Мексике местность, где мы встречаемся с жителями африканского происхождения. В городах - а городов здесь очень мало - можно, правда, встретить желтокожих мулатов; в разбросанных же поселениях живет своеобразный народ, происшедший от смешения негров с исконными обитателями страны. Люди этого племени называются «самбо».

Самбо живут по побережью залива и за Вера-Круцем, в местностях, населенных черными. Они занимаются скотоводством, рыболовством, охотой, очень немного - земледелием и, в общем, ведут беспечный, полудикий образ жизни, Проезжая лесом, путешественник нередко наталкивается на такую картину.

В лесу на прогалине чернеет небрежно обработанный участок. Здесь просто вырублено несколько десятков деревьев. На лужайке растут ямс, сладкий картофель, индийский перец, дыни и тыквы. На краю помещается хижина - нечто вроде шалаша: в землю воткнуто несколько жердей; на эти жерди положены другие, горизонтальные. Сверху все сооружение покрыто пальмовыми листьями, защищающими внутренность жилища от солнечных лучей. Вот и все. В тени этого шалаша мы находим людей - мужчин, женщин, детей. На них надеты набедренники из белой бумажной материи, но торс - голый. Кожа у этих людей очень темная, почти черная, волосы жесткие и курчавые, как шерсть. Это и есть самбо, произошедшие от скрещения негров с индейцами. Сложение и черты лица у них грубые, одежда тоже. Отличить мужчину от женщины было бы нелегко даже на близком расстоянии, если бы мы не знали, что те туземцы, которые лениво валяются в гамаках или на пальмовых циновках (петате), - мужчины, а те, которые движутся и работают, - женщины. Время от времени кто-нибудь из мужчин подбодряет свою подругу ударом куарто (бич для мулов)…

В шалаше мы находим грубую и скудную утварь: метате, на котором размалывается вареный маис для хлебцев (тортилий), несколько олла (горшков) красной глины, тыквенные сосуды, грубый топор, мачете, банджо, сделанное из тыквы, седло с высокой лукой, уздечку, лассо. С горизонтальных жердей свисают связки красного стручкового перца. Вот и всё. У входа лежит тощая собака, не менее тощий мустанг привязан к дереву; в соседней загородке мы видим пару ослов, да иногда шелудивого мула.

Мужчины у самбо всегда бездельничают, а всю работу выполняют за них женщины. Впрочем, работы здесь немного. Все указывает на величайшую небрежность и беспечность туземцев. Ямс, дыни, тыквы и перец настолько зарастают сорной травой, что кажется, будто они выросли без всякого ухода, а солнце греет так жарко, что ни одежды, ни топлива почти не требуется.

Но вот мы выезжаем на другую лужайку - и перед нами открывается новая, более привлекательная картина. Видно, что здесь в землю вложено больше труда, хотя впечатление некоторой беспечности и небрежности все же остается. Перед нами ранчо - хутор мелкого фермера, или вакеро. Жилище его напоминает обыкновенный дом с остроконечной крышей, но стены производят очень оригинальное впечатление. Они сложены из огромных бамбуковых стеблей или из стволов Fougmera splendens. Стволы связаны веревками из пита, но между ними оставлены довольно широкие промежутки, свободно продуваемые ветром. Хижины строятся здесь не для тепла, а для прохлады. Кроются они пальмовыми листьями, причем кровля со всех сторон далеко выступает за стены, чтобы дать сток тропическим ливням. Общий вид хижин весьма причудлив; они даже живописнее швейцарских шале.

Внутри дома обстановка и утварь очень скудны. Столов нет вовсе, стульев мало, да и те состоят из грубых самодельных рам, на которые натягивается сиденье из невыделанной кожи. Имеются бамбуковые кровати; в каждом доме чернеет камень, на котором размалывается маис; на полу разложены пальмовые циновки и стоят корзины. Посреди единственной комнаты стоит маленький очажок, похожий на алтарь; на стене висят бандолина, богато разукрашенное серебряными гвоздиками и пластинками седло тисненой кожи, волосяная уздечка с тяжелыми железными удилами, мушкет, сабля. Наконец, мы находим в доме множество ярко раскрашенных кубков, чаш и блюд, но ни ножей, ни вилок, ни ложек не имеется. Такова обстановка ранчо в области.

Сам хозяин (ранчеро) либо сидит дома, либо чистит своего низкорослого, жилистого и бойкого мустанга. Ранчеро обычно либо испанец, либо метис. Чистых индейцев среди ранчеро мало: они большей частью являются пеонами или работниками.

У ранчеро чрезвычайно живописная одежда и наружность. У всех, без исключения, смуглая кожа, черные волосы, ослепительно белые зубы. Усов они почти никогда не подстригают. Костюм ранчеро стоит описать поподробнее. Они носят бархатные штаны (кальсонеро) зеленого или другого темного цвета, разрезанные по внешнему шву и обшитые снизу черной тисненой кожей, защищающей голени при езде по тернистым чапарралям. В холодную погоду разрез застегивается на пуговицы-бубенчики, нередко серебряные. Под штаны надевается широкое и тонкое бумажное белье (кальсонильо), видное сквозь разрез и очень красиво контрастирующее с темным бархатом. Талия ранчеро задрапирована широким шелковым поясом, чаще всего ярко-красным; бахромчатые концы его свисают вдоль бедер. За пояс затыкается охотничий нож. Поверх белой плиссированной батистовой рубашки надевается короткая вельветиновая куртка с красивой вышивкой и блестящими пуговицами. На голове ранчеро носят широкополую шляпу (сомбреро) с золотой или серебряной лентой. Ноги обуты в сапоги красной кожи с огромными звенящими шпорами. Наконец, вы никогда не увидите ранчеро без серапе - плаща, который служит ему постелью, одеялом, плащом и зонтом.

Жена его прибирает или, стоя на коленях перед метате, замешивает на нем тесто для тортилий, сдабривает его красным стручковым перцем. На нее надета яркая, очень короткая юбка, открывающая красивые ноги без чулок, в маленьких туфельках.

Руки и грудь открыты, серовато-голубой головной платок (рекосо) прикрывает их лишь наполовину. Ранчеро ведет легкую, свободную и беззаботную жизнь. Все мужчины - прекрасные наездники: они с детства приучаются к верховой езде, так как пасут стада верхом и вообще пешком никогда не ходят. Они играют на бандолине, поют андалузские песенки, с жаром пляшут фанданго и очень склонны к чингарито (водка из мескаля).

Таковы ранчеро в окрестностях Вера-Круца, таковы они и по всей Мексике, от северных ее границ и до самого перешейка.

На tierra caliente живут и крупные плантаторы, разводящие хлопок, сахарный тростник, какао, ваниль. Дома таких плантаторов называют гасиендами. Посетив гасиенду, мы увидим гораздо более оживленную картину, чем на ранчо. Она окружена огороженными и тщательно возделанными полями. Поля орошаются водою из соседней речки, по берегами которой растет какао. Богато увлажненная почва перерезана рядами величественных индейских смоковниц. Огромные желто-зеленые листья, охватывающие черешок и затем грациозно склоняющиеся вниз, делают это дерево одним из самых живописных, а тяжелые кисти мучнистых плодов - одним из самых полезных тропических растений. Среди полей мы видим белые или ярко выкрашенные низкие стены дома, над которыми возвышается красивый шпиль. Это и есть гасиенда богача-плантатора, со службами, домашней церковью и колокольней. Кругом кипит работа. Пеоны, одетые в белые бумажные ткани, трудятся на полях. На головах у них широкополые плетеные шляпы из листьев пальмы - сомбреро. На ногах - грубые сандалии (гвараче) с ременными завязками. У пеонов темная, но не черная кожа, блестящие глаза, серьезное и важное выражение лица, длинные, жесткие, черные, как смоль, волосы. На ходу они выворачивают ноги носками внутрь. По потупленным глазам, по всем манерам и повадкам видно, что это - угнетенные люди, на которых лежит вся тяжелая и черная работа. Это - Indies mansos (усмиренные индейцы), попросту - рабы, хотя официально, по букве закона они и считаются свободными. Это - пеоны, земледельцы, потомки побежденных сынов Анагуака.

Таковы люди и племена, с которыми путешественник встречается в тропической полосе Мексики, в окрестностях Вера-Круца. Впрочем, они ни по костюму, ни по обычаям, ни по образу жизни почти ничем не отличаются от обитателей горных плато. Да и вообще если учесть огромное разнообразие природных условии испанской Америки, то надо сказать, что население ее необычайно однородно.

Солнце еще не взошло, когда в мою палатку просунулась голова. Ранний гость оказался сержантом Бобом Линкольном.

- Люди уже под ружьями, капитан!

- Отлично! - воскликнул я, соскакивая с кровати и поспешно натягивая свой костюм.

Я выглянул наружу. Луна еще сияла в небе, и при ее свете я увидал роту, выстроившуюся на плацу в две шеренги. Как раз против моей палатки худощавый мальчик седлал низкорослую лошаденку. То был Маленький Джек, как прозвали его солдаты, на своем мустанге Твидгете.

На Джеке была зеленая куртка в обтяжку, расшитая желтыми шнурами, и узкие светло-зеленые штаны с лампасами. Форменная фуражка лихо сидела на светлых кудрях; сбоку висела сабля в восемнадцать дюймов длиною, на ногах звенели мексиканские шпоры. Кроме всего этого у Джека был самый маленький карабин, какой только можно себе представить. В таком обмундировании и вооружении он представлял собою настоящего вольного стрелка в миниатюре.

Твидгет отличался незаурядными качествами. То была коренастая и жилистая лошадка, обладавшая способностью на протяжении долгого времени существовать одними почками мескито да листьями агавы. Выносливость ее была не раз проверена на опыте. В одном сражении случилось так, что Джек и Твидгет каким-то образом потеряли друг друга, и мустанг четверо суток провел в сарае разоренного монастыря, где не было никакой пищи, кроме камней и известки!

Когда я выглянул из палатки, Джек как раз кончал седлать коня. Увидев меня, он побежал подавать завтрак. С едой я покончил в одну минуту, и наш отряд в молчании двинулся по спящему лагерю. Вскоре к нам присоединился и майор, сидевший на высоком поджаром коне, за ним следовал негр на спокойном, жирном жеребце, с большой корзиной, в которой заключался майорский провиант. Этого негра майор называл «доктором» или просто «доком».

Скоро мы выбрались на дорогу, ведущую к Орисаве. Майор и Джек поскакали во главе кавалькады. Контраст между этими двумя всадниками невольно вызывал у меня улыбку; в сером утреннем свете огромный, толстый майор казался на своем длинноногом жеребце гигантским кентавром, тогда как Джек и Твидгет были похожи на выходцев из царства лилипутов.

Какой-то всадник выехал из леса на дорогу и двинулся нам навстречу. Майор сразу придержал коня и пустил его шагом, так что вскоре оказался в тылу отряда.

Маневр этот был выполнен очень осторожно, но я не мог не заметить, что верховой мексиканец порядком встревожил моего начальника…

Всадник оказался пастухом-самбо, разыскивавшим скот, убежавший из соседнего кораля. Я стал расспрашивать его, где можно найти мулов. Самбо показал рукой на юг и сказал по-испански, что там сколько угодно мулов.

- Hay muchos, muchissimos! (Там много, много!) - говорил он, показывая на дорогу, уводившую влево, через лес.

Следуя его указаниям, мы свернули на новую дорогу, но она вскоре сузилась. Солдаты пошли гуськом по-индейски. Тропинка терялась под густолиственными деревьями, ветки которых сплетались у нас над головами.

Майору все время приходилось склоняться всем своим крупным телом к луке седла. Раз или два он даже спешивался: колючие акации не давали возможности ехать верхом.

Мы бесшумно продвигались вперед. Тишина нарушалась лишь невольно вырывавшимися у майора ругательствами. Впрочем, здесь, в диком лесу, трусоватый майор бранился лишь вполголоса. Наконец тропинка вывела нас на прогалинку, у края которой возвышался холм, поросший чапарралем.

Оставив отряд под прикрытием деревьев, я поднялся на холм, чтобы оглядеть местность. Было еще очень рано, и солнце медленно восходило над синими водами залива.

Лучи его плясали и играли на блестящих волнах, и, только закрыв глаза рукой, я мог различить вдали стройные мачты кораблей и сверкающие колокольни города.

К югу и к западу простиралась обширная зеленая страна, цветущая всей роскошью тропической растительности. Светло-зеленые луга и темно-зеленые леса, прорезанные там и сям желтыми пятнами полей, редкие полосы оливковой листвы, изредка серебряная полоса тихой речки или гладкого озера - вот картина, расстилавшаяся под моими ногами.

Широкая лесная полоса, блистающая яркой зеленью пальм, тянулась до самого подножия холма. За нею открывалась прерия, на которой паслось многотысячное стадо. Оно было слишком далеко от меня, чтобы я мог различить породы животных, но, во всяком случае, некоторые из них казались довольно тонкими и стройными. Вот где следует искать мулов.

Итак, мы отправляемся на это пастбище.

Предстояло пересечь лес, и я направился по тропинке, которая, как казалось, вела именно в нужном направлении.

Чем гуще становился лес, тем больше расширялась тропа. Через некоторое время она вывела нас к реке и оборвалась на ее берегу. На противоположной стороне никаких признаков дороги или тропинки мы не нашли, Там берег был покрыт густым кустарником. Перевитые лианами с широкими зелеными листьями и тяжелыми кистями красных цветов кусты преграждали путь сплошной стеной.

Я отрядил несколько человек на ту сторону реки и приказал им искать тропинку. Через десять минут до нас донесся зов Линкольна. Я перешел речку и нашел охотника на самом берегу. Он отодвигал загородку из сучьев и лиан, за которой открывалась узкая, но тонкая дорожка, уходившая от берега в лес. Плетеная загородка вращалась на воткнутом в землю шесте, как дверь, и, очевидно, была устроена для того, чтобы скрывать дорогу.

Отряд гуськом вступил на тропинку. Майор Блоссом не без труда протискался через проход на своем коне.

Пройдя несколько миль, переправившись через ряд речек и ручьев, пробившись сквозь густые заросли смоковниц и диких агав, мы вдруг заметили впереди просвет. Когда мы вышли из чапарраля, перед нами открылась прекраснейшая картина. Мы увидели широкий луг, который явно когда-то обрабатывался, но теперь был заброшен. Всевозможные цветы - целые заросли цветущих розовых кустов и желтых подсолнечников, купы кокосовых пальм и полудиких смоковниц - представляли редкое и очаровательное зрелище.

По ту сторону луга, из-за деревьев была видна крыша дома. Мы двинулись к нему.

Началась аллея, с обеих сторон обсаженная апельсинными деревьями, ветви которых сплетались над нашими головами.

Густая листва защищала нас от солнца; благоухали цветы; воздух звенел птичьим гомоном.

Приблизившись к дому, мы остановились. Я приказал людям соблюдать тишину и один пошел вперед - на разведку.

Глава Х. ПРИКЛЮЧЕНИЕ С КАЙМАНОМ

Аллея неожиданно вывела меня на лужайку. В центре лужайки высилась круговая живая изгородь из жасминных кустов.

За изгородью стоял дом, но с того места, где находился я, из-за жасминов виднелась только крыша.

Не находя в изгороди ни прохода, ни тропинки, я осторожно раздвинул кусты руками и заглянул внутрь. Зрелище, открывшееся передо мной, было так неожиданно, что я не сразу поверил глазам своим.

На невысоком холмике стоял дом причудливой и странной архитектуры. Стены его были выложены из бамбуковых жердей, крепко связанных между собою волокнами питы. Кровля из пальмовой листвы далеко выступала за стену и кончалась наверху деревянным куполом с крестом. Окон не было, дом и так весь просвечивал. Сквозь промежутки между жердями просвечивала внутренняя обстановка.

Дверью служила зеленая барежевая занавеска на пруте с кольцами. Она как раз была отдернута, и у входа я заметил диван и изящную арфу.

Вся постройка была похожа на огромную золотую клетку.

Вокруг дома расстилался сад. Здесь никакой запущенности уже не было, все дышало порядком.

Сзади, как темный фон картины, росла густая роща сучковатых широковетвенных олив; справа и слева - купы апельсиновых и лимонных деревьев. Золотистые плоды и яркие цветы резко выделялись на фоне серовато-желтых листьев. На каждой ветке одновременно хозяйничала весна и осень.

В больших вазах глазированного фаянса росли редкие экзотические растения, своей роскошной расцветкой увеличивавшие общую красоту вида.

Кристальный фонтан бил почти на десять метров в высоту и, опадая дождем радужных брызг, стекал ручейком по заросшему кувшинками и другими водяными растениями ложу, затем терялся в рощице величественных смоковниц. Питаясь обильно орошенной землей, эти смоковницы далеко и широко простирали свои ветви…

Людей не было. Казалось, этот роскошный тропический уголок был населен одними птицами. Павлин и пава торжественно выступали по траве, гордясь своим великолепным радужным оперением. У фонтана торчал высокий фламинго, чей красный цвет резко выделялся на фоне крупных зеленых листьев кувшинок. Певчие птицы щебетали на всех деревьях и в кустах. Пересмешник, взобравшись на самую высокую ветку, подражал монотонному крику попугая. Перцеяды перелетали с дерева на дерево или купались под брызгами фонтана, а колибри сидели на листьях ароматных цветов или, подобно играющим солнечным лучам, носились над газоном.

Напрасно обшаривал я глазами весь сад - людей не было… Но вдруг из рощи смоковниц до меня донесся серебристый женский голос. Взрыв веселого и звонкого хохота. Потом - ответный смех, несколько коротких восклицаний, плеск воды, разбрызгиваемой легкою рукой…

Сердце мое забилось. Первым моим движением было броситься вперед, и я, не теряя ни минуты, перескочил жасминную изгородь. Но в следующий момент я резко остановился, боясь наткнуться на то, чего не полагалось видеть…

Я собирался вернуться назад и уже занес было ногу, чтобы перешагнуть изгородь, когда к серебристому смеху присоединился низкий, мужской голос:

- Anda! Anda! hace mucho caloo! Vamos a volver. (Скорей, скорей! Становится жарко! Пора вернуться.)

- Ah, nо, Рере! Un ratito neas. (Ах, нет, Пепе! Еще немножко!)

- Vayo, carambo! (Ну, скорей, каррамба!) И снова - звонкий смех, хлопанье в ладоши, радостные вскрики.

«Ну, что ж, - подумал я, возвращаясь на газон. - Раз там и без меня есть мужчина, было б глупо отступать…»

И я подошел к роще смоковниц, заслонявшей от меня людей, чьи голоса я слышал.

- Lupe! Lupe! Mira, que bonito! (Люпе, Люпе, погляди, какая прелесть!)

- Ah, pobrecito! Echalo, Luz! Echalo! (Ах, бедняжка! Пусти ее, Люс! Пусти!)

- Voy luego. (Сейчас.) Я нагнулся и осторожно раздвинул крупные шелковистые листья. Очаровательное зрелище представилось моим глазам.

Я увидел круглый бассейн, диаметром в несколько сажен, со всех сторон окруженный высокими смоковницами, чьи гигантские горизонтальные листья прикрывали его от солнечных лучей.

Вокруг бассейна шел невысокий фарфоровый барьер с желто-зеленым орнаментом.

Посредине била и пенилась сильная струя воды. Преломляясь в ней, золотые рыбки, плававшие в бассейне, казались бесчисленными.

Несколько дальше из бассейна вытекал ручей, весь в водяных лилиях. Высокая, гибкая шея лебедя белела на фоне плавучих листьев.

Другой лебедь, самец, стоял на берегу, чистя клювом свои белоснежные перья.

А в бассейне плескались две прелестные девушки в зеленых туниках без рукавов, с поясками. Вода доходила им до талии и была так прозрачна, что я ясно различал на дне маленькие ножки купальщиц.

Их пышные волосы свободно ниспадали на плечи. Девушки были очень похожи друг на друга - обе высокие, грациозные и стройные.

Черты лица были тоже очень сходны. Всякий сразу понял бы, что это сестры, хотя по цвету кожи они и отличались друг от друга. Словно более темная кровь струилась в жилах одной из них, просвечивая сквозь нежную кожу и придавая ей оливковый оттенок. Волосы были черны, как смоль, а еле заметный темный пушок над верхней губой подчеркивал ослепительную белизну зубов. Большие черные миндалевидные глаза, казалось, глядели не на вещи, а сквозь них. Весь облик этой девушки невольно напоминал мавританскую Испанию. Она явно была старшей из двух купальщиц.

Вторая представляла совсем иной тип. То была блондинка с золотыми волосами. Большие, широко открытые голубые глаза, длинные и пышные волосы, кожа не такая шелковистая, как у сестры, но нежная, с очаровательным румянцем. Под лучами солнца руки этой девушки казались такими же бескровными и прозрачными, как и крохотная золотая рыбка, судорожно бившаяся в ее пальцах.

- Ah! que barbara! Pobrecito-ito-ito! (Ах какая ты жестокая! Бедная рыбка!)

- Со meremos. (Мы ее съедим.)

- Ah!… no, echalo, Luz, о tirare la agua en suos о jos! (Ах!… Нет, пусти ее, Люс, или я тебе забрызгаю глаза.) - И девушка нагнулась к воде, как бы собираясь исполнить угрозу.

- Ya! No! (Ах так! Ну нет!) - решительно отвечала Люс.

- Guanda te! (Берегись!) И темноволосая девушка, зачерпнув ладонями воду, обрызгала сестру. Та сейчас же выронила рыбку и ответила тем же.

Разгорелась веселая и оживленная потасовка. Радужные брызги летали над головами девушек, скатываясь по прядям блестящих волос, и обдавали лебедя…

Но тут мое внимание было отвлечено хриплым голосом. Оглянувшись, я увидел толстую негритянку, которая лежала под деревом и, опершись на руку, со смехом глядела на сражавшихся…

Ее-то голос я и принял за мужской…

Внезапно осознав всю нелепость своего положения, я хотел уйти. Но внезапный и резкий крик заставил меня снова повернуться к бассейну.

Лебеди отчаянно хлопали крыльями по воде, рыбки метались из стороны в сторону и в ужасе выскакивали из воды, птицы испуганно кричали.

Я бросился вперед, чтобы посмотреть, чем вызывалась суматоха, и увидел негритянку, которая, вскочив на ноги и указывая рукой на барьер, вопила не своим голосом:

- Ninas, ninas! El cayman! El cayman! (Дети, дети! Кайман! Кайман!) Я взглянул на противоположную сторону бассейна. Ужасное зрелище представилось мне. Безобразный мексиканский кайман медленно переползал барьер. Его длинное тело извивалось на водяных растениях.

Короткие передние лапы, покрытые чешуей и складками, уже находились на барьере, мощное тело напрягалось перед прыжком. Чешуйчатая спина с длинным зубчатым гребнем блестела от влаги; глаза, обычно тупые, яростно блистали в своих выдающихся глазницах.

У меня был с собой карабин. Вскинуть его к плечу и прицелиться было делом одной секунды. Грянул выстрел, и пуля угодила кайману между глаз, но скользнула по твердому черепу, словно по стальной броне. Выстрел мой оказался бесполезным, если даже не вредным: раздраженное животное бросилось в воду и понеслось прямо к девушкам.

Сестры уже давно бросили свою веселую игру. Они совершенно растерялись и вместо того, чтобы выскочить на берег, неподвижно стояли, дрожа от страха и сжимая друг друга в объятиях.

Одним прыжком перескочил я барьер и, выхватив саблю, побежал по бассейну.

Девушки стояли почти посредине водоема, но кайман попал в него раньше меня, а вода мешала мне двигаться. К тому же дно было скользкое, и я два или три раза падал. Но я тотчас вскакивал и с отчаянной энергией бросался вперед, громко крича девушкам, чтобы они бежали на берег.

Несмотря на мои крики, перепуганные девушки даже не пытались спастись. Страх приковал их к месту…

Кайман несся к ним со страшной быстротой. Он уже находился шагах в шести от купальщиц; его длинная морда торчала под водой, в мощных челюстях сверкали четыре ряда острых зубов.

Я застонал от отчаяния. Глубокая вода сковывала мои движения. Чтобы встать между кайманом и его жертвами, я должен был пробежать почти вдвое больше, чем уже пробежал.

- Опоздаю!…

И вдруг кайман свернул в сторону: он наткнулся на подводную трубу.

Это задержало его всего на несколько секунд, но я успел добежать до девушек и встать так, чтобы принять на себя его нападение.

- A la orilla! A la orilla! (На берег! На берег!) - кричал я, подталкивая девушек левой рукой и в то же время вытягивая правую, вооруженную шпагой, к приближающемуся кайману.

Только теперь девушки стряхнули с себя оцепенение и бросились из воды.

Чудовище приближалось, щелкая зубами…

Я размахнулся и ударил каймана по голове. Но сабля скользнула по твердому черепу, и сталь жалобно зазвенела.

Тем не менее удар заставил крокодила свернуть с пути, и он пролетел мимо меня, как стрела. Я с отчаянием оглянулся назад… Какое счастье: девушки в безопасности!

Липкая чешуя задела мое бедро; я отскочил в сторону, чтобы кайман не ударил меня хвостом, которым он бил по воде.

Кайман повернулся и снова бросился на меня.

На этот раз я уже не пытался рубить, а вонзил ему саблю в пасть в расчете проткнуть глотку. Но клинок сломался, как ледяная сосулька. У меня в руках остался обломок не длиннее фута - и этим обломком я колол и резал с энергией отчаяния.

Положение мое поистине было критическим. Девушки уже выбрались из бассейна и, отчаянно крича, стояли на парапете.

Вдруг старшая, схватив с земли жердь, кинулась мне на помощь. Но не успела она соскочить в бассейн, как из-за смоковниц блеснул огонь, и я услышал выстрел. Просвистела пуля, и несколько человек выскочило из рощи. Перескочив парапет, все они побежали к бассейну.

Громкий плеск, людские голоса, звон оружия - и кайман, пронзенный двенадцатью штыками, погрузился на дно.

Глава XI. ДОН КОСМЕ РОЗАЛЕС

- Вы не ранены, капитан?

То был голос Линкольна. Вокруг меня по пояс в воде стояла дюжина солдат. Тут же был и Маленький Джек: только голова в фуражке торчала над водой… Его игрушечная сабля в полтора фута длиной тоже была всажена в мертвого крокодила.

Я улыбнулся.

- Цел и невредим, - отвечал я. - Но вы поспели как раз вовремя…

- Мы прибежали на ваш выстрел, капитан, - объяснил Линкольн. - Раз вы стреляете, значит, что-то случилось. Взяв нескольких ребят, я поспешил на помощь…

- И хорошо сделали, сержант!… Но где же…

И я взглянул в ту сторону, где были девушки. Но они исчезли.

- Если вы про женщин, - вмешался Чэйн, - то они скрылись за деревьями.

С этими словами он вдруг повернулся и стал яростно колоть мертвого каймана штыком, восклицая:

- У, черт! Чтоб ты провалился со всем своим железным костяком! Мерзкая тварь, туда же - лезет к девушкам!… До чего крепок, проклятый! Ах, черт возьми, да на нем не осталось ни одного живого места!

Мы вылезли на берег, и солдаты вытирали свои мокрые ружья.

В это время появился Клейли во главе всего отряда. Когда я рассказал ему все приключение, он расхохотался:

- Клянусь жизнью, - сказал он, - тут не о чем будет и докладывать! Со стороны неприятеля один убитый, а у нас даже раненых нет. Впрочем, можно будет упомянуть об одном пропавшем без вести.

- Кто же пропал? - насторожился я.

- Кто же, как не доблестный Блоссом!

- Но куда он девался?

- А кто его знает. В последний раз, когда я его видел, он прятался за какую-то развалину. Я не удивился бы, если бы он ускакал обратно в лагерь. Несомненно, он так поступил бы, если б запомнил дорогу.

И Клейли снова громко рассмеялся.

Мне и самому было трудно удержаться от смеха, ибо, взглянув в направлении, указанном лейтенантом, я разглядел нечто лунообразное, оказавшееся лицом майора.

Спрятавшись за смоковницами, он осторожно выглядывал оттуда, а в глазах застыл страх. Я видел только его лицо, круглое и блестящее, как луна, и, подобно лику луны, испещренное светом и тенью: от страха по щекам поползли красные и белые пятна.

Разобравшись в положении, майор начал с шумом и треском пробиваться сквозь кусты, ломая их, словно слон. В руках его была обнаженная сабля.

- Скверное дело, - сказал он, геройскими шагами обойдя бассейн. - И это всё? - Продолжал он, показывая на труп каймана. - А я-то надеялся, что у нас будет стычка с мексиканцами!…

- Нет, майор, - отозвался я, стараясь сохранять серьезность. - Нам, к сожалению, не так повезло.

- Не сомневаюсь, однако, - лукаво заметил Клейли, - что они недолго заставят себя ждать. Ведь до врагов донеслась наша стрельба!

Весь облик майора сразу резко изменился. Сабля медленно опустилась, и толстые красные щеки снова покрылись белыми и синими пятнами.

- Как вы думаете, капитан, не слишком ли мы углубились в эту подлую страну? Никаких мулов здесь нет. Могу вас заверить, здесь нет ни одного мула! Не лучше ли нам вернуться в лагерь?

Не успел я ответить, как наше внимание привлек внезапно появившийся человек. Майор едва не упал в обморок. Человек бежал по откосу прямо на нас.

- Клянусь честью, это гверильяс - мексиканский партизан! - с притворным ужасом воскликнул Клейли, показывая на красный пояс, стягивающий талию незнакомца.

Майор оглянулся кругом, ища, куда бы ему спрятаться в случае стычки. Он уже пробирался бочком к тому месту, где барьер был повыше, когда незнакомец бросился к нему и, обняв его обеими руками, разразился целым потоком испанских фраз, в которых чаще всего слышалось слово gracias (благодарю).

- Что он хочет сказать всей этой «грацией»? - вскричал майор, вырываясь из рук мексиканца.

Но тот не слушал его. Увидев мою мокрую одежду, он бросил майора и обрушил все свои восторги и gracias на меня.

- Сеньор капитан, - говорил он по-испански, тиская меня, как медведь, - примите мою благодарность! Ах, сеньор! Вы спасли моих детей. Как могу я выразить вам свою признательность?!

Дальше последовал настоящий букет пышных и патетических фраз, свойственных испанскому языку. В заключение незнакомец предложил мне свой дом со всем, что в нем заключалось.

В ответ на это любезное предложение я с поклоном извинился, ибо с моей мокрой одежды вода ручьями стекала на мексиканца.

Только теперь я разглядел его. Он оказался высоким, худощавым и бледным стариком с умным, типично испанским лицом. Волосы у него были коротко подстрижены и совершенно белые, а усы - черные, с еле заметной проседью. Под черными, как агат, бровями блестели живые глаза. Одет он был в короткий белый жакет тончайшего полотна, с таким же жилетом и брюками, затянутыми по талии ярко-красным шелковым поясом. На ногах - зеленые сафьяновые ботинки, а на голове - широкополая соломенная шляпа.

Хотя такой костюм характерен для Латинской Америки, но всем своим видом и манерами старик напоминал настоящего европейского испанца.

В ответ на излияния старика я на лучшем своем испанском языке выразил сожаление по поводу страха, пережитого его дочерьми.

Мексиканец поглядел на меня с изумлением.

- Как, сеньор капитан? Судя по вашему выговору, вы иностранец?…

- Иностранец? То есть вы хотите сказать - в Мексике?

- Да, сеньор. Разве это не так?

- Ну, конечно, - ответил я с улыбкой, в свою очередь недоумевая.

- А давно вы служите в армии, сеньор капитан?

- Нет, совсем недавно.

- Как вам понравилась Мексика, сеньор?

- О, я ведь ее пока что почти совсем не видел.

- Да? Но сколько же времени вы находитесь здесь?

- Три дня. Мы высадились девятого…

- Неужели!… Всего три дня - и уже служите в нашей армии? - проговорил испанец, и на лице его отразилось самое неподдельное удивление.

Похоже было, что со мной говорит сумасшедший.

- Вы позволите спросить вас, какова ваша национальность? - продолжал старый джентльмен.

- Национальность? Разумеется, американец…

- Американец?!

- Un Americano! (Американец!) - подтвердил я. (Мы ведь говорили по-испански.)

- Y son esos Americanos? (И они тоже американцы?) - залопотал мой новый знакомый.

- Si, senor! (Да, сеньор!)

- Каррамба! - вскричал старик, подскочив на месте. Глаза его чуть не вылезли из орбит…

- То есть, строго говоря, не вполне американцы, - добавил я. - Среди нас есть ирландцы, французы, немцы, шведы, швейцарцы. Однако вы можете считать нас всех американцами…

Но старик не слушал моих объяснений. Опомнившись от первого изумления, он повернулся и, махнув рукой, скрылся за деревьями, прокричав мне «Esperate!» (Погодите!) Солдаты, толпившиеся у бассейна, громко расхохотались. Я не пытался унять их. Испуг старика рассмешил и меня, а разговор, завязавшийся между солдатами, показался мне очень забавным. Я ясно различал слова, хотя стоял поодаль.

- Не слишком-то гостеприимен этот мексиканец, - презрительно проворчал Линкольн.

- Капитан спас ему таких славных девчонок, - поддержал Чэйн. - Следовало предложить хоть стакан вина.

- Наверно, у него в доме нет ни капли. Похоже, что место «сухое», - заметил другой ирландец.

- Во всяком случае, клетка славная, - возразил Чэйн, - и птички в ней недурные. Я даже вспомнил Типперари… Но там у нас было чего выпить! Целые реки настоящего рома.

- Боюсь, что этот малый - грили, - прошептал другой солдат, чистокровный янки из Южных Штатов.

- Что такое? - спросил ирландец.

- Как что? Грили - мексиканец, черт бы его побрал!

- Ну, еще бы! Ведь ты видел его красный пояс?

- Уж не капитанский ли это пояс? - продолжал янки. - Бьюсь об заклад, он капитан, а, возможно, и полковник…

- А что такое он прокричал, убегая?

- Не разобрал я. Что-то насчет пиратов…

- Какие мы пираты? Сам он пират! Вот возьмем да поставим его к этой самой размалеванной стенке…

- Сначала этот старик так и лез целоваться. Какая муха его укусила?

- Рауль говорит, будто он обещал подарить капитану свой дом со всей обстановкой.

- Ух, мать честная! И с девчонками в придачу?

- Понятное дело!

- Черт возьми! Будь я на месте капитана, я поймал бы его на слове.

- Это фарфор, - заметил один из солдат, указывая на барьер.

- Нет, не фарфор…

- Ну, так глазурь.

- Нет, и не глазурь!

- Так что же это такое?

- Просто крашеный камень, дурак ты этакий!

- Хорош камень! Говорю тебе, это - фарфор!

- А ты попробуй штыком…

- Трах, трах, трах, - услыхал я и, повернувшись, увидел, что солдат колотит прикладом по фарфоровому барьеру.

- Перестань! - закричал я на него.

Остряк Чэйн не преминул по этому поводу пошутить. Хоть он и говорил вполголоса, но я услыхал его замечание:

- Капитан тебе тут ничего не позволит ломать и портить: ведь он завладеет всем этим добром, когда женится на одной из этих красоток… А вот и старик! Смотри, он тащит какую-то бумагу! Так и есть, хочет расписаться, что все дарит капитану!…

Я захохотал и, оглянувшись, заметил старика, торопливо возвращавшегося к нам. В руках он держал большой лист пергамента.

- В чем дело, сеньор? - спросил я.

- No soy Mexicano - soy Espanol! (Я не мексиканец, а испанец!) - неожиданно заявил старик.

Взглянув вскользь на документ, я увидел, что это подписанный испанским консулом в Вера-Круце паспорт на имя испанского подданного дона Косме Розалес, родившегося в Испании.

- Это совершенно лишнее, сеньор Розалес! - сказал я, возвращая бумагу. - Те обстоятельства, при которых произошла наша встреча, обеспечили бы вам самое лучшее отношение с нашей стороны, будь вы даже мексиканцем. Ведь мы воюем не с мирными жителями, а с солдатами.

- Es verdad! (Конечно!) Но вы совсем вымокли, сеньор! Не голодны ли вы?

Я не мог отрицать ни того, ни другого.

- Вам следует отдохнуть, сеньоры! Не зайдете ли вы в мой дом?…

- Позвольте, сеньор, представить вам майора Блоссома, лейтенанта Клейли и лейтенанта Окса. Дон Косме Розалес, джентльмены!

Офицеры раскланялись со стариком. Майор сразу воспрянул духом.

- Vamonos, caballeros! (Пожалуйте, кабальеро!) - и мы последовали за стариком, который обещал накормить обедом и солдат.

Через несколько минут мы приблизились к дому, оказавшемуся той бамбуковой клеткой, о которой я уже упоминал.

Глава XII. МЕКСИКАНСКИЙ ОБЕД

- Прошу вас, сеньоры, - сказал дон Косме, отдергивая занавеску.

- Ого! - воскликнул майор, пораженный видом комнаты.

- Садитесь, джентльмены! Ja vuelvo… (Я сию минуту.) И с этими словами дом Косме исчез за дверкой в задней стене. Дверка эта была совершенно скрыта плетеным тростниковым экраном.

- Честное слово, здесь очень мило! - шепнул Клейли.

- Очень мило, - подтвердил майор.

- Правильнее было бы сказать - великолепно…

- Великолепно! - снова, как эхо, откликнулся майор.

- Столы и стулья розового дерева, - перечислял Клейли, - арфа, гитара, рояль, диваны, оттоманки, ковры по колено… Фью!

Я, не обращая внимания на мебель, беспокойно оглядывал комнату.

- Ха-ха, капитан, чем вы так встревожены? - спросил Клейли.

- Ничем.

- А, понимаю! Вы говорили о девицах - о нимфах бассейна. Но куда же они запропастились?

- Вот именно - куда?

- Девицы? Что за девицы? - удивился майор, еще не знавший всех подробностей моего приключения в бассейне.

Но тут послышался голос дона Косме:

- Пепе, Рамон, Франсиско! Подавайте обед! Anda! Anda! (Живо!)

- Где кричит этот старик? - не без тревоги в голосе спросил майор. - Я ничего не вижу…

Мы тоже ничего не видели. Встав со стульев, мы подошли к задней стене.

В доме, по-видимому, была всего одна комната - та самая, в которой мы находились. Единственным пунктом, недоступным отсюда для наблюдения, была маленькая веранда, куда вышел дон Косме. Но она была слишком мала, чтобы на ней помещалось столько народу, сколько созывал наш хозяин.

За домом, под оливами, стояли две небольшие постройки, но они просвечивались насквозь, а мы в них ничего не заметили. За оливами открывался лужок метров в сто шириной, а дальше шли мескито и краснели листья алоэ - начинался лес.

Мы не понимали, куда девались девушки и откуда к нам доносились крики: «Пепе, Рамон, Франсиско!»

Но тут послышались колокольчики и голос дона Косме:

- Не желаете ли каких-нибудь любимых блюд, сеньоры?

- Нет, спасибо, - ответил кто-то из нас.

- Черт меня побери! - воскликнул майор. - Похоже, что, стоит ему топнуть ногой или позвонить в звонок, и прямо из-под земли появится все что угодно… Ага, что я вам говорил?

Последние слова были вызваны появлением пяти или шести отлично одетых слуг, которые внесли в комнату подносы с тарелками и графинами. Они вошли с переднего входа, но откуда же они взялись? Несомненно, что не из рощи, а иначе мы видели бы их по пути к дому.

Майор произнес нечто совершенно непечатное и шепотом прибавил:

- Это какой-то мексиканский Аладдин!

Признаюсь, я был удивлен не меньше его. А между тем слуги всё входили и выходили. Не прошло и получаса, как стол положительно затрещал под тяжестью роскошного обеда. Это - не фигуральное выражение. На столе красовались литые серебряные блюда, большие серебряные кувшины, графины и даже золотые кубки.

- Senores, vamos a coner! (Пожалуйте обедать, сеньоры!) - пригласил дон Косме, любезно указывая нам на стулья. - Боюсь только, что вам не слишком понравится мое угощение. Кухня моя чисто мексиканская.

Назвать обед плохим значило бы противоречить истине и квартирмейстеру американской армии майору Джорджу Блоссому, который впоследствии утверждал, что такого великолепного обеда он в жизни своей не едал.

Обед начался с черепахового супа.

- Может быть, джентльмены предпочли бы суп жюльен или вермишель? - спрашивал хозяин.

- Нет, благодарю вас, суп очень хорош, - ответил я за всех, так как мне поневоле пришлось стать переводчиком.

- Попробуйте взять к нему немного агвакате - он придает особый вкус.

Слуга поднес продолговатый темно-оливковый плод величиною с большую грушу.

- Спросите его капитан, как это едят? - попросил майор.

- Ах, простите, сеньоры! Я забыл, что вы не знаете наших кушаний… Надо просто снять кожицу и нарезать - вот так!

Мы попробовали, но суп от этого не улучшился. Для нашего северного нёба агвакате оказалось почти нестерпимым.

На второе подали отличную рыбу.

Затем последовало множество других яств. Из них многие были для нас новинкой, но все оказались весьма вкусными и острыми.

Майор пробовал решительно все, желая узнать, какое из этих удивительных мексиканских кушаний окажется самым вкусным. Он утверждал, что впоследствии извлечет пользу из своего опыта.

Хозяин с особым удовольствием потчевал майора, все время величая его «сеньором полковником».

- Не хотите ли пучеро, сеньор полковник?

- Благодарю вас, сэр, - бурчал майор и отведывал пучеро.

- Позвольте положить вам ложку моле!

- С удовольствием, дон Косме!

И моле исчезало в широкой майорской глотке.

- Попробуйте немножко чиле-реллено…

- Очень благодарен, - отвечал майор. - Ах, черт возьми, жжется, как огонь! Ой, ой!

- Pica! Pica! (Жжет!) - бормотал дон Косме, показывая на горло и улыбаясь гримасам майора. - Запейте, сеньор, стаканом красного… Или, еще лучше… Пепе! «Иоганисбергер» уже остыл? Подай его сюда! Быть может, сеньоры, вы предпочитаете шампанское?

- Благодарю вас, дон Косме, не беспокойтесь, пожалуйста!

- Какое же это беспокойство, капитан? Рамон, подайте шампанское. Вот, сеньор полковник, отведайте guisado de pato (рагу из утки).

- Спасибо, - заявил майор. - Вы очень любезны. Черт бы побрал эту штуку! Так и жжется…

- Как вы думаете, понимает он по-английски? - на ухо спросил меня Клейли.

- Думаю, что нет, - отвечал я.

- Ну так мне хочется сказать во весь голос, что этот старик - чудеснейший джентльмен. А вы что скажете, майор? Ведь правда, хорошо бы, если б он жил поближе к нашему лагерю!…

- Хорошо бы, чтоб поближе к лагерю находилась его кухня, - ответил, подмигнув, майор.

- Сеньор полковник, позвольте…

- Что прикажете, сеньор?

- Pasteles de Moctezuma.

- Конечно, конечно!… По правде сказать, ребята, я и сам не понимаю, что за штуковину ем, но на вкус это неплохо.

- Сеньор полковник, позвольте положить вам кусочек гуаны.

- Гуаны? - изумился майор.

- Si, senor! (Да, сеньор!) - отвечал дон Косме, держа кусок на вилке.

- Гуана? Как, по-вашему, ребята, неужели это та самая мерзость, которую мы видели на Лобосе? - Всё на свете возможно. - Ну, так мне довольно, черт возьми! Не могу я есть всякую дрянь! Благодарю вас, дорогой дон Косме: кажется я уже кончил свой обед.

- Советую вам попробовать, уверяю вас, это очень нежно, - настаивал дон Косме.

- Попробуйте, майор, и скажите нам, каково на вкус! - закричал Клейли.

- Вы как тот аптекарь, который отравил собаку, пробуя снадобья. Впрочем… - и майор ругнулся. - Ладно! Судя по тому, как сам хозяин смакует эту штуку, она должна быть неплоха… Честное слово, это великолепно! Нежно, как цыпленок!… Отлично, отлично!

И майор съел впервые в своей жизни кусок гуаны.

- Паштет из дроздов, сеньоры! Могу рекомендовать: эти птички теперь в самом сезоне.

- Дрозды, клянусь честью! - воскликнул майор, узнав свое любимое блюдо.

И в одно мгновение исчезло невероятное количество паштета.

Наконец слуги убрали блюда, и на столе появился десерт: всевозможные торты, кремы, желе, бланманже и невиданное количество самых разнообразных фруктов. В больших серебряных вазах лежали и золотые апельсины, и спелые ананасы, и бледно-зеленые сладкие лимоны, и сочный виноград, и черимолла, и сапоте, и гранадилья, и петахайя, и туна. Тут же стояли финики, винные ягоды, миндаль, смоквы, бананы и еще какие-то неведомые ягоды. Мы не могли надивиться всему этому, неведомо откуда явившемуся изобилию.

- Попробуйте кюрассо, джентльмены! Сеньор полковник, позвольте налить вам!

- За ваше здоровье, сэр!

- Сеньор полковник, может быть, вы хотите стакан Майорки?

- Благодарю вас.

- Или, может быть, вы предпочитаете «Педро-Хименес»? У меня есть очень старый «Педро-Хименес».

- Все равно, дорогой дон Косме, совершенно все равно!

- Принеси то и другое, Рамон, да захвати бутылки две мадеры (зеленая печать)!

- Клянусь жизнью, этот старик - настоящий колдун! - пробормотал майор, пришедший в самое безоблачное настроение.

«Хотел бы я, чтобы он наколдовал нам что-нибудь, кроме этих проклятых бутылок», - подумал я, окончательно теряя терпение: девушки всё не выходили.

- Кофе, сеньоры?

Слуга внес кофе в чашках севрского фарфора.

- Вы курите, сеньоры? Не угодно ли гавану? Мне прислал с Кубы один друг. Кажется, они очень хороши. Но если вы предпочитаете сигареты, то вот - настоящие кампешские. Вот и наши местные сигары, как мы их называем. Но их я бы вам не рекомендовал.

- Мне гавану, - заявил майор и тут же взял великолепную «регалию».

Я впал в задумчивость.

Меня вдруг охватил страх, что мексиканец, при всем своем гостеприимстве, отпустит нас, не познакомив со своим семейством, а мне очень хотелось поговорить с очаровательными девушками. Особенно не терпелось мне увидеть брюнетку, чьи манеры произвели на меня глубокое впечатление.

Мои размышления были прерваны доном Косме, который встал и пригласил нас пройти в гостиную к дамам.

Я вскочил так резко, что чуть не перевернул стол.

- Что с вами, капитан? - усмехнулся Клейли. - Дон Косме собирается только представить нас дамам. Вы, надеюсь, не собираетесь убежать?

- Конечно, нет, - пробормотал я, несколько смущенный своей неловкостью.

- Он говорит, что дамы у него в гостиной, - встревоженным голосом прошептал майор, - а где эта гостиная, сам черт не знает. Держитесь, ребята! Пистолеты у вас в порядке?

- Бросьте, майор! Как вам не стыдно!

Глава XIII. ПОДЗЕМНЫЙ САЛОН

Тайна гостиной и неизвестно откуда являющихся кушаний разрешилась очень быстро. Лестница, ведущая вниз, сразу объяснила нам все.

- Позвольте мне проводить вас в мой «погреб», сеньоры! - сказал испанец.

- Я ведь наполовину подземный житель. В сильную жару и при северном ветре мы предпочитаем скрываться под землей. Следуйте за мной, пожалуйста!

И мы спустились вниз, оставив наверху только Окса, который пошел взглянуть на солдат.

Лестница привела нас в большую залу. Пол, не покрытый ковром, был мраморный, прекрасной мозаичной работы. Небесно-голубые стены украшены копиями картин Мурильо в дорогих и изящных рамах. Комната освещалась белоснежными восковыми свечами.

На блестящих мраморных столиках стояли вазы с цветами. Прекрасная мебель, канделябры, жирандоли, позолоченные колокольчики дополняли обстановку. Большие зеркала отражали ее со всех сторон, так что зала казалась целой анфиладой великолепно убранных комнат. Но даже при самых внимательных поисках мы не могли бы найти в этой комнате, которую дон Косме называл «аванзалой», ни одной двери.

Хозяин подошел к одному из зеркал и слегка нажал пружинку. За стеной послышался звон колокольчика, и в тот же момент зеркало повернулось и отступило назад, отражая в своем движении множество блестящих вещей, быстро пронесшихся у нас перед глазами.

- Войдите, сеньоры! - пригласил дон Косме, отступая в сторону и указывая нам рукою на вход.

Мы прошли в гостиную. Вкус и изящество убранства превосходили все виденное нами в первых комнатах.

Пока мы стояли, озираясь по сторонам, дон Косме открыл боковую дверь и громко позвал: «Дети, дети, подите сюда!»

И мы услышали женские голоса, подобные щебетанию певчих птиц.

Голоса эти приближались. Послышались шуршание юбок, легкие шаги - и в комнату вошли три дамы; супруга дона Косме в сопровождении своих прелестных дочерей, героинь моего приключения в бассейне.

Девушки задержались на момент, разглядывая наши лица, а затем обе с криком «Наш спаситель!» подбежали ко мне и, почти опустившись на колени в глубоком реверансе, схватили меня за руки. Они были прелестны в этом порыве детской благодарности.

Между тем дон Косме представил Клейли и майора своей супруге, сеньоре Хоакине, а затем познакомил нас и с детьми, которых звали Гвадалупе и Мария де Ля-Люс (Мария Светлая).

- Мама, - сказал он после этого жене, - сеньоры еще не докурили своих сигар.

- О, пусть они кончат здесь, - отвечала она.

- А это не будет неприятно сеньорам? - осведомился я.

- А может быть, и вы присоединитесь к нам? Мы слыхали, что все испанские женщины курят.

- Нет, этот дурной обычай вымирает, - заявил дон Косме.

- Мы не курить, мама, да, - добавила старшая дочь, брюнетка, та, которую звали Гвадалупе.

- А, вы говорите по-английски!

- Немного… плохо английски, - был ответ.

- Кто же учил вас английскому языку? - спросил я, побуждаемый каким-то непонятным любопытством.

- Американец учил - дон Эмилио.

- Ах, американец!

- Да, сеньор, - сказал дон Косме, - американец, джентльмен из Вера-Круца, наш частый гость.

Хозяину как будто не хотелось распространяться об этом предмете, а между тем меня охватило внезапное и, как это ни странно, какое-то болезненное желание узнать побольше об американце дон Эмилио и его отношениях с нашими новыми знакомыми. Чтобы оправдать свое любопытство, могу только спросить читателя, не случалось ли ему самому испытывать такой же внезапный интерес к прошлому девушки, произведшей на него большое впечатление.

В том, что «мама» курила, нам пришлось убедиться на деле, потому что пожилая леди медленно развернула маленькую папироску, похожую по форме на патрон, и снова закрутила ее пальцами, взяла за кончик крохотными золотыми щипчиками. После этого она поднесла папироску к угольку и, закурив, выпустила синий клуб ароматного дыма.

После нескольких затяжек донья Хоакина предложила свой бисерный кисет майору.

Так как это была особая любезность, то отказаться было невежливо. Майор принял дар, но оказался в самом затруднительном положении, не зная, что делать с папироской.

Подражая сеньоре, он развернул бумажку, но попытка снова завернуть ее кончилась неудачно.

Дамы, наблюдавшие за действиями майора, очень забавлялись. Младшая девушка даже засмеялась.

- Позвольте мне, сеньор полковник! - сказала донья Хоакина.

С этими словами она взяла у майора папироску и быстро свернула ее своими ловкими пальцами.

- Так! Ну, теперь… Пальцы держите вот так… Не нажимайте, легче, легче! Вот этот конец слишком слаб, вот так! Отлично!

Майор зажег папиросу и потянул широкими, толстыми губами дым.

Но он не сделал и десяти затяжек, как огонь дошел до пальцев и жестоко обжег их, так что несчастный тут же отдернул руку. Тут бумажка развернулась, и мелкий табак рассыпался, а майор на свое горе нечаянно вдохнул воздух, и часть табачных крошек попала ему в рот. Бедняга закашлялся и засопел.

Это было уж слишком, и дамы, ободренные хохотом Клейли, громко рассмеялись. Слезы выступили у майора на глазах, и его отчаянный кашель прервался самыми отборными ругательствами, к счастью, непонятными для хозяев.

Кончилось тем, что одна из девушек, сжалившись над майором, подала ему стакан воды.

- Не хотите ли попробовать еще одну, сеньор полковник? - с улыбкой спросила донья Хоакина.

- Нет, благодарю вас, сударыня, - отвечал майор, и я расслышал подавленное, как бы подземное ругательство…

В дальнейшем разговор продолжался по-английски. Ошибки сеньор, пробовавших изъясняться на нашем языке, немало забавляли нас.

После нескольких неудачных попыток объясняться по-английски Гвадалупе не без некоторой досады заявила:

- Хотелось бы, чтоб брат поскорей вернулся домой: он лучше владеет английским.

- А где он? - спросил я.

- В город - Вера-Круц.

- Когда же вы его ждете?

- Сегодня ночью.

- Да, - прибавила сеньора Хоакина. - Он отправился в город на несколько дней к своему другу, но сегодня к вечеру мы ждем его.

- Но как же он выберется из города? - с обычной своей резкостью буркнул майор.

- Что такое, сеньор? В чем дело?… - взволновались сеньоры. Все они сразу побледнели.

- Но ведь он не сможет миновать пикеты, миледи, - развел руками майор.

- Объясните нам, в чем дело, капитан? - беспокойно попросили хозяева.

Всякие отговорки были бы бесполезны. Майор сжег корабли.

- Мне очень больно, сеньоры, разочаровывать вас, - сказал он, - но боюсь, что сегодня ваш брат вернуться не сможет.

- Но почему же, капитан? Почему?

- Потому что Вера-Круц со всех сторон окружен нашими войсками, и ни в город, ни из города никого не пропускают.

Если бы в гостиной дона Косме разорвался снаряд, то и он не произвел бы такого действия, как эти слова. Не зная ничего о ходе войны, семья понятия не имела о том, что наше появление отделяло ее от любимого сына и брата непроходимой преградой. В своем почти полном уединении дон Косме и его близкие знали только то, что Мексика воюет с Соединенными Штатами, но им казалось, что война идет где-то очень далеко, за Рио-Гранде. Они даже подозревали, что наш флот подошел к Вера-Круцу; отдаленный гром орудий, конечно, доносился до них. И все же им в голову не приходило, чтобы город был обложен нами с суши. Отчаяние матери и сестер было ужасно и стало еще невыносимее, когда они узнали то, чего мы не могли скрыть от них: что американское командование намеревалось бомбардировать город.

В самый разгар горестной сцены неожиданно открылась дверь, и в гостиную вбежал взволнованный слуга.

- El norte! El norte! (Северный ветер!) - кричал он.

Глава XIV. СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

Ничего не понимая, мы бросились за доном Косме в аванзалу. Когда мы поднялись наверх, нас поразило странное и величественное зрелище. Все кругом резко изменилось. День, только что веселый и солнечный, стал мрачен и грозен. Небо потемнело и, казалось, было готово разразиться бурей.

На северо-западе, на Сьерра-Мадре, дымилась огромная свинцовая туча, осевшая шапкой на вершине гор. От нее отрывались причудливые клочья туч и носились по небу, как если бы целое полчище демонов бури гневно гоняло бы их во все стороны.

Одна из туч нависла над снежной вершиной Орисавы, словно огромный нетопырь над своей жертвой. Огромную тучу над Сьерра-Мадре прорезали молнии. Они раскалывали небо во всех направлениях, попадая в носившиеся кругом клочья, словно могучий властелин бури рассылал стремительных огневых гонцов.

На востоке, подобно винтовым лестницам, ведущим на небо, двигались по горизонту желтые песчаные смерчи.

Ураган еще не достиг нашего ранчо. Деревья застыли в мрачном и зловещем спокойствии, но отчаянный крик всех птиц - лебедей, попугаев, павлинов, искавших убежище в густых зарослях олив, - предвещал надвигавшуюся катастрофу.

Крупный дождь забил по широким листьям; время от времени налетали внезапные и короткие порывы ветра, сотрясавшие перистую листву пальм.

Длинные зеленые полосы листьев, резко рванувшись под ветром, снова тихо обвисали прежним изящным изгибом.

С севера приближался глухой шум, подобный отдаленному прибою, из леса то и дело доносился прерывистый хриплый лай волков и визг перепуганных обезьян.

- Tara la casa! Tara la casa! (Прикрыть дом!) - закричал дон Косме.

- Anda! Anda con los maeates! (Скорей там с веревками!) В мгновение ока со всех сторон за стенами развернулись длинные пальмовые циновки, скатанные под крышей в трубку. Теперь они упали и одели дом плотной стеной, непроницаемой для дождя и ветра. Затем их крепко связали по углам, а концы веревок прикрутили к стволам деревьев.

- Теперь, сеньоры, все готово, - сказал дон Косме. - Вернемтесь в гостиную.

- Мне хотелось бы видеть, как разразится ураган, - ответил я, желая предоставить хозяевам возможность наедине обсудить неприятное известие, принесенное нами.

- Как вам угодно, капитан! Но только оставайтесь под прикрытием.

- Черт знает, какая жара! - проворчал майор, отирая пот со своих толстых красных щек.

- Через пять минут, сеньор полковник, вы озябнете. Теперь здесь сгустился горячий воздух, но терпение: скоро ветер разгонит его.

- А сколько времени продолжается норте? - спросил я.

- Право, сеньор, сказать, сколько времени будет свирепствовать норте, невозможно: иногда он бушует по нескольку дней, а иногда проносится в два-три часа. Похоже, что сейчас будет ураган. В таком случае это будет не долго, но ужасно. Каррамба!…

Резкий порыв холодного ветра пролетел, как стрела. За ним последовали второй и третий: так по бурному океану прокатываются три могучих вала. И наконец с долгим, яростным ревом разразился настоящий ураган - могучий, черный и пыльный, несущий на своих крыльях оборванные листья и испуганно кричащих птиц.

Оливы скрипели и трещали. Высокие пальмы склонялись и вновь выпрямлялись, размахивая своими длинными листьями, словно вымпелами. Широкие листья платанов хлопали и шумели, а потом снова обвисали, пропустив мимо себя бешеный порыв ветра.

Грозовая туча заволокла небо; казалось, все пространство заполнилось густым туманом. Резкий запах серы захватывал дух, и яркий день сменился ночью.

И вдруг поток огня прорезал тьму. Деревья засверкали, словно объятые пламенем, и снова погрузились во мрак.

Еще раз вспыхнула молния, и грянул оглушительный гром, в котором потонули все прочие звуки.

Раскаты грома следовали друг за другом, черная туча раскалывалась огненными стрелами, и яростный тропический ливень подобно лавине обрушивался на землю.

Он струился потоками и водопадами, но вся сила бури исчерпалась в первом порыве.

Черная туча унеслась к югу, и сейчас же исчез пронзительный холод.

- Vamos a bajar, senores! (Спуститесь вниз, сеньоры!) - предложил дон Косме и проводил нас к лестнице.

Клейли и майор взглянули на меня, словно спрашивая, стоит ли идти. Возвращаться в гостиную нам было неприятно по целому ряду причин. Сцены семейного горя всегда тягостны для посторонних. Но каково было видеть это горе нам - офицерам той самой армии, которая принесла с собою несчастье. В нерешительности мы задержались на площадке.

- Нет, сеньоры, надо зайти на минутку. Мы принесли тяжелую новость, мы и должны придумать какое-нибудь утешение. Идемте!

Глава XV. ОПЯТЬ ХОРОШАЯ ПОГОДА

Вернувшись в гостиную к опечаленным дамам, мы подробно рассказали дону Косме о нашем десанте и осаде, подчеркивая полную невозможность пробраться сквозь расположение американских войск.

- И все-таки, дон Косме, - сказал я, - надежда есть. Кажется, вы можете найти выход из положения.

Мне пришло в голову, что такой богатый и почтенный испанец, как дон Косме, мог бы связаться с городом через испанский военный корабль, который, как я видел, стоял близ Сан-Хуана.

- О, скажите, капитан, скажите, какое средство вы придумали! - воскликнул дон Косме.

Дамы, услышав слово «надежда», тотчас подбежали ко мне.

- В гавани Вера-Круц стоит испанский военный корабль.

- Знаю, знаю! - оживленно отвечал дон Косме.

- Ах, вы знаете!

- О, да, - вмешалась Гвадалупе. - На борту этого корабля - дон Сант-Яго.

- Дон Сант-Яго? - спросил я. - Кто это такой?

- Наш родственник, капитан! - отвечал дон Косме. - Офицер испанского флота.

Сам не знаю почему, но мне неприятно было слышать эти слова.

- Итак, у вас есть друг на испанском корабле, - сказал я старшей сестре.

- Отлично! Он сможет вернуть вам брата.

Все кругом просияли. Дон Косме схватил меня за руку и умолял продолжать поскорее.

- Этому испанскому кораблю, - заговорил я, - конечно, разрешено общаться с городом. Вы должны немедленно отправиться на корабль и с помощью вашего друга еще до начала бомбардировки вызвать туда же сына. По-моему, это совсем нетрудно: наши батареи еще не сформированы.

- Сейчас же еду! - воскликнул дон Косме, вскакивая со стула. Дона Хоакина и ее дочери побежали собирать вещи к отъезду. Сладкая надежда окрыляла их…

- Но как же, сеньор, - сказал мне дон Косме, как только дамы вышли, - как же мне пройти через ваши линии? Вы думаете, мне позволят ехать на корабль?

- Мне придется проводить вас, дон Косме, - ответил я. - Очень жаль, что долг не позволяет мне поехать с вами сейчас же.

- О, сеньор! - горестно воскликнул испанец.

- Я имею поручение достать для американской армии стадо мулов…

- Мулов?!

- Да. Как раз за ними мы и направлялись на луг, что по ту сторону леса.

- Правильно, капитан: там не меньше сотни мулов. Все они мои. Берите их, пожалуйста.

- Но мы хотим заплатить за них, дон Косме! Майор Блоссом уполномочен заключить с вами договор.

- Как вам угодно, джентльмены. Но ведь вы будете возвращаться в лагерь по старому пути и заедете за мной?

- Конечно, - отвечал я, - и притом как можно скорее. А далеко до этого луга?

- Не больше трех-четырех километров. Я поехал бы с вами, но… - Тут дон Косме словно бы заколебался, а затем подошел ко мне ближе и тихо сказал: - Дело в том, сеньор капитан, что я был бы очень рад, если б взяли у меня мулов без моего согласия. Я несколько замешан в здешние политические дела; Санта-Анна - мой враг, и, если я войду с вами в соглашение, он погубит меня.

- Понимаю, - сказал я. - В таком случае, дон Косме, мы возьмем ваших мулов насильно, а вас самих приведем в американский лагерь пленником. Так мы, грубые янки, расплачиваемся за гостеприимство!

- И отлично! - улыбнулся испанец. - Но вы остались без шпаги, сеньор капитан, - продолжал он. - Окажите мне честь принять вот эту.

И он протянул мне рапиру толедской стали в золотых ножнах богатой чеканки и с мексиканским гербом на рукоятке.

- Это семейная реликвия; когда-то эта шпага принадлежала храброму Гвадалупе Викториа.

- О! - воскликнул я, принимая шпагу. - Поверьте, я сумею оценить ваш дар. Благодарю вас, сеньор, благодарю вас!… Ну, майор, можно отправляться?

- Я вам дам проводника, сеньор капитан, а при стаде вы найдете моих пастухов. Пожалуйста, заставьте их насильно поймать мулов. Прощайте, сеньоры!

- Да свиданья, дон Косме!

- Adios, capitan! Adios, adios! (Прощайте, капитан!) К этому времени дамы уже вернулись в комнату. Я протянул руку младшей девушке. Она схватила ее и, как ребенок, прижала к сердцу. Гвадалупе же была спокойна и даже сурова. Чем была вызвана разница в их поведении?

В следующий момент мы уже поднимались по лестнице.

- Экий счастливчик, черт! - ворчал майор. - Ради этого я бы и сам, пожалуй, согласился искупаться…

- Обе, черт возьми, хороши, - сказал Клейли, - но я выбрал бы Марию де Ля-Люс…

Глава XVI. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ И РАЗНООБРАЗНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Немало можно рассказать о том, как любовь овладевает сердцем, но стоит ли? Ведь каждый человек на собственном опыте познал ее могущество.

Скажу коротко: я влюбился. Любовь поразила меня внезапно и подчинила меня чарам красоты. Девушка была прекрасна. Но черты лица и весь ее облик свидетельствовали не только о физической, но и нравственной красоте.

Как забыть миндалевидные глаза - полуиндейские, полумавританские - и темный пушок над губой, нежный овал и тонкие губы? Внешность ее свидетельствовала о незаурядном характере.

Я почуял в Гвадалупе сильную натуру. То была одна из девушек, с виду женственных, но в моменты опасности или отчаяния проявляющих высокое мужество. Когда ее сестра поймала рыбку, она проявила жалостливость, доброту, попытка же выручить меня, когда я остался один на один с кайманом, служила доказательством смелости. Такие женщины, как Гвадалупе, готовы на самопожертвование и не отступят перед опасностью. Чего бы я не дал, на что бы я не пошел, чтобы завоевать ее!

С такими мыслями покинул я дом дона Косме.

Я припоминал каждое слово, каждый взгляд, каждый жест, который мог окрылить меня надеждой.

Как холодно вела она себя при прощании! Совсем иначе, чем сестра… В ее движениях было меньше девичьей порывистости, но именно это-то и обнадеживало меня!…

Вас удивляют мои выводы? Но опыт давно научил меня, что в одном в том же сердце нередко уживается любовь и враждебность к одному и тому же человеку…

Явная суровость девушки, холодность, которая другого привела бы в отчаяние, для меня была даже добрым знаком.

Но тут на моем горизонте появилась туча: я вспомнил о доне Сант-Яго, и тяжелое предчувствие омрачило мои мысли.

- Дон Сант-Яго - морской офицер, очевидно, молодой, изящный!… Нет, нет! Гвадалупе не соблазнишь одной красотой…

Возраст и внешность дона Сант-Яго были созданием моей ревнивой фантазии. Ведь я успел узнать о нем только то, что он служил офицером на испанском военном корабле и приходился сродни дону Косме.

- Да, дон Сант-Яго на корабле… О, она, безусловно, интересуется им! Как она говорила о нем! Как вздрогнуло сердце… Проклятие! Ведь он - родственник, кузен… Терпеть не могу кузенов!

Должно быть, эти последние слова я произнес вслух, так как Линкольн, шедший позади меня, приблизился и спросил:

- Что вы говорите, капитан?

- Нет, сержант, ничего, - с некоторым смущением ответил я, а когда Линкольн снова отстал, я услышал, как он шепнул соседу:

- Какая муха укусила нашего Гарри?

Сержант, очевидно, намекал на мою рассеянность - я был сам не свой, двигался, как во сне, и несколько раз натыкался на колючие кусты, так что шаровары мои были в самом неприглядном состоянии.

Тропинка вела нас по густому чапарралю, то поднимаясь на заросший мескито и акациями песчаный холм, то сбегая в пересохшее русло, осененное пробковыми дубами, чьи толстые узловатые стволы были увиты тысячами лиан. В двух милях от ранчо мы вышли на берег речки. По нашему предположению, то был один из притоков Хамэпы.

Густой лес рос по берегам, деревья простирали ветви над водой, и речка таинственно журчала в глубокой тени…

Крупные, гладкие листья водяных лилий тихо колыхались на стеклянных струях.

Голубели пруды, окаймленные плакучими ивами и зарослями зеленых кустарников, водяные растения высоко поднимались над поверхностью вод; я видел прекрасный ирис с высоким, прямым, как стрела, стеблем, который кончался коричневым цилиндром, похожим на гренадерский султан…

Мы подошли к берегу. Пеликан, спугнутый со своего уединенного убежища, взмыл на тяжелых крыльях и с резким криком скрылся в темном лесу. Кайман мрачно погрузился в заросшую осокой воду. Обезьяны, свисая с сучьев на цепких хвостах, раскачивались и оглашали воздух дикими, почти человеческими криками…

Задержавшись на минуту, чтобы наполнить манерки водою, мы перешли реку в брод. Еще сотня шагов - и проводник, шедший впереди, закричал нам с холмика:

- Mira la caballada! (Вон стадо!)

Глава XVII. КАК ЛОВЯТ БЫКОВ

Продираясь сквозь заросли, мы поднялись на холм. Чудесная картина предстала перед нами. Ураган давно прошел, и тропическое солнце сияло над покрытой цветами землей. До захода оставалось еще несколько часов, но сверкающий диск уже начинал спускаться к снежной вершине Орисавы и лучи его приобретали тот золотисто-красный оттенок, который так характерен для раннего вечера в тропиках. Стремительная буря как бы омыла небо, и на голубом своде не было ни облачка. Только на юго-востоке по горизонту еще шли темные тучи, грозно нависшие над лесами Гондураса и Табаско…

Под нашими ногами, словно зеленый ковер, расстилался широкий луг, окаймленный густой стеной леса. Несколько рощиц, рассыпанных по открытому пространству, делали картину еще более привлекательной.

Почти в центре луга стояло небольшое ранчо, окруженное высоким частоколом. Это и был тот самый кораль, о котором говорил нам дон Косме.

Неподалеку от частокола по пышной траве паслось многотысячное стадо скота. По пегой масти и высоким прямым рогам нетрудно было узнать знаменитую породу испанских быков. Некоторые животные, отделившись от стада, бродили по холмам или валялись на траве в тени одиноких пальм. Бубенчики оглашали воздух веселым, но однообразным звоном. Тут же, вперемежку с быками и коровами, паслись сотни лошадей и мулов; оглядев равнину, мы увидели двух вакеро, носившихся галопом на быстрых мустангах.

В тот момент, когда мы взошли на холм, они гонялись за диким быком, убежавшим из кораля.

Все пятеро - бык, два пастуха и два мустанга - неслись по лугу с быстротою ветра. Бык ревел от ярости и страха, а вакеро громко гикали, раскручивая над головой длинные лассо. Развевающиеся по ветру черные прямые волосы, смуглые лица арабского типа, высокие испанские шляпы, красные кожаные штаны, застегнутые по внешним швам бубенчиками, огромные звенящие шпоры, пышно украшенные глубокие седла - все это, вместе с великолепными конями, безукоризненным искусством езды и диким возбуждением погони, придавало зрелищу необычайный интерес. Мы задержались на момент, чтобы посмотреть, чем кончится дело.

Яростно фыркая от злобы и высоко вскидывая рога, бык подбежал к нам не дальше, как на пятьдесят шагов; пастухи преследовали его по пятам. В этот момент один из них раскрутил и бросил лассо, которое, описав в воздухе кривую, упало быку на один рог. Видя это, вакеро не стал поворачивать коня, но дал веревке замотаться. Вскоре она натянулась, однако соскользнула с гладкого рога и, почти не задержав быка, высоко взвилась в воздух. Пастух потерпел неудачу…

Его товарищу повезло больше. Ловко брошенная тяжелая веревка просвистела, как стрела, и охватила тугой петлей оба рога. С быстротой мысли всадник повернул коня назад, всадил ему в бока шпоры и, отчаянно сжимая седло ногами, во весь опор помчался от быка. Тот, ничего не замечая, бежал вперед. Через секунду веревка размоталась до конца и, натянувшись, рванула быка за голову, зазвенев, как тетива. Бык свалился на траву. Мустанг тоже чуть не упал.

Некоторое время бык неподвижно лежал на месте, а затем с усилием вскочил и дико оглянулся вокруг себя. Он еще не смирился. Глаза его, горевшие яростью, бессмысленно блуждали из стороны в сторону, пока он не разглядел веревку, тянувшуюся от его рогов к седлу. Тут он вдруг опустил голову и с отчаянным ревом кинулся на пастуха.

Всадник, заранее ждавший этого нападения, пришпорил мустанга и во весь опор пустился по лугу наутек. Бык наседал изо всех сил; время от времени расстояние сокращалось, а потом лассо снова натягивалось.

Проскакав около ста метров, пастух вдруг повернул коня под прямым углом. Бык не успел еще повернуться, как веревка опять со страшной силой рванула его за рога, так что он упал на бок. Но на этот раз он лежал всего одно мгновение и, сразу вскочив на ноги, опять бросился в погоню.

Но тут подлетел второй пастух и, когда бык пробежал мимо него, пустил ему вслед свое лассо, которое и обмоталось вокруг ноги животного.

Теперь бык упал уже не на бок, а на спину. Сотрясение было так сильно, что он долго лежал, как труп. Тогда один из пастухов осторожно подъехал к нему, нагнулся с седла, размотал обе веревки и отпустил его на свободу.

Бык встал на ноги с самым жалким и сконфуженным видом и беспрепятственно позволил загнать себя в кораль…

Тут мы спустились с холма. Увидев наши мундиры, пастухи сейчас же пришпорили мустангов. Нетрудно было заметить, что приближение отряда сильно напугало их. Это и не удивительно, так как фигура майора на долговязом жеребце вырисовывалась на фоне синего неба невероятным колоссом. Мексиканцы никогда в своей жизни не видывали таких высоких коней, а длинная вереница солдат в мундирах лишь увеличивала их страх.

- Как бы эти ребята совсем не сбежали, капитан, - сказал Линкольн, беря под козырек.

- Вы правы, сержант, - отвечал я, - а без них нам не поймать ни одного мула. Скорее поймаешь ветер.

- Позвольте мне ссадить одного молодца: я подстрелю только мустанга, а его не трону.

- Нет, сержант, жалко коня, - ответил я и продолжал, обращаясь не столько к Линкольну, сколько к самому себе:

- Конечно, я бы мог выслать вперед проводника, чтобы он предупредил… Но нет, это не годится. Я ведь должен действовать силой. Ничего не поделаешь, я обещал… Майор, не будете ли вы добры нагнать этих пастухов и сказать им, чтобы они не удирали?

- Что вы, капитан! - с ужасом возразил майор. - Неужели вы думаете, что я могу угнаться за арабскими жеребцами? В сравнении с ними мой Геркулес - улитка!

Но я отлично знал, что это ложь. Долговязый майорский жеребец Геркулес летал, когда приходилось удирать, быстрее ветра.

- В таком случае, вы, может, позволите попробовать вашего коня мистеру Клейли? Ведь мистер Клейли очень легок. Уверяю вас, что, если эти мексиканцы не помогут нам, мы не поймаем ни одного мула.

Видя, что все смотрят на него, майор вдруг выпрямился в стременах и, весь надувшись храбростью и чувством собственного достоинства, заявил, что в таком случае он поедет сам. Затем, приказав «доку» следовать за собою, дал Геркулесу шпоры и пустился галопом.

Хуже этого ничего нельзя было придумать. Никто в отряде не внушал пастухам такого ужаса, как майор, и, видя, что это пугало приближается, они снова пустились наутек. Я изо всех сил закричал:

- Alto! Somos arnigos! (Стой! Свои!) Но не успели отзвучать эти слова, как мексиканцы отчаянно пришпорили своих мустангов и помчались к коралю с такой быстротой, словно я угрожал их жизни. Майор гнался за ними во весь опор, а «док» кое-как поспевал сзади; из корзинки, которую он вез на руке, посыпались бутылки и закуски… К счастью, гостеприимство дона Косме заранее вознаградило майора за эту потерю.

Проскакав около полумили, Геркулес стал заметно настигать мустанга, между тем как «док» столь же заметно отставал от него. Но в тот момент, когда мексиканцы находились в каких-нибудь двухстах ярдах от ранчо, а майор - в ста ярдах от мексиканцев, он вдруг резко натянул поводья и, повернув Геркулеса, во весь опор помчался назад, ежесекундно оглядываясь через плечо на частокол.

А пастухи, вместо того чтобы въехать в кораль и остановиться там, пересекли весь луг и скрылись в лесу.

- Что это случилось с Блоссомом? - сказал Клейли. - Ведь он совсем уже нагонял их! Должно быть, старый трус опять чего-нибудь испугался…

Глава XVIII. СТЫЧКА С ГВЕРИЛЬЯСАМИ

- Что такое, майор? В чем дело? - спросил я, когда майор подскакал к нам, фыркая словно дельфин.

- В чем дело? - повторил он, энергично выругавшись. - Хорошее дело, нечего сказать! Вы что же, хотели, чтобы я прямо так и поскакал в крепость?

- Крепость? - в изумлении откликнулся я. - Что вы хотите сказать, майор?

- Хочу сказать - крепость, и больше ничего. Там у них эстакада в три метра вышиной, и имейте в виду, что она набита битком.

- Да чем набита?

- Тем и набита - неприятелями, этими самыми ранчеро. Я видел, как они глядели на меня из-за частокола, не меньше двенадцати медных рож! Подскачи я еще на десять шагов, они бы продырявили меня, как решето.

- Помилуйте, майор, ведь это просто мирные ранчеро! Обыкновенные пастухи, и больше ничего!

- Пастухи! Говорю вам, капитан, эти двое, что удирали, - оба с саблями. Пари держу, они нарочно заманивали нас к эстакаде!

- Ну, что ж, майор, - отвечал я, - теперь они отъехали от эстакады достаточно далеко, а раз их нет, то самое лучшее, что мы можем сделать, - это осмотреть вашу крепость. Надо выяснить, не удастся ли нам загнать в нее мулов, потому что иначе придется возвращаться в лагерь с пустыми руками.

С этими словами я повел отряд вперед. Майор, конечно, замыкал колонну.

Вскоре мы достигли грозной эстакады, которая оказалась самым обыкновенным коралем, какие имеются в испанской Америке при всех крупных гасиендах. На углу частокола находился сарай из жердей, крытый пальмовыми листьями. В нем хранились лассо, седла и прочее добро пастухов; в дверях стоял единственный человек, которого мы нашли на месте, дряхлый старик - самбо. Это его курчавая голова, выглядывавшая из-за частокола, показалась испуганному воображению майора целой дюжиной врагов!…

Осмотрев кораль, я нашел его вполне подходящим для наших целей. Вся трудность заключалась в том, чтобы загнать в него мулов. Широко открыв ворота, мы приступили к этому делу. Мулы спокойно паслись на расстоянии примерно километра от кораля.

Отведя роту за стадо, я развернул ее полукругом, и по моему знаку солдаты стали постепенно стягиваться к загородке, гоня перед собою скот.

Сначала мы приступили к этому новому для нас занятию не совсем ловко, но в конце концов все наладилось. Подгоняя мулов камнями, кусками сухого навоза и гиканьем, мы заставили их двинуться, куда следовало.

Майор, его «док» и Маленький Джек - единственные наши верховые - очень помогли нам в этой работе. Особенно полезен был Джек, страшно обрадовавшийся новому занятию и все время носившийся на своем Твидгете из конца в конец.

По мере того как стадо приближалось к загородке, крайние пункты нашей цепи постепенно сближались, замыкаясь у кораля.

Мулы были всего шагах в пятидесяти от входа, а солдаты следовали за ними в двухстах метрах, когда наше внимание отвлек конский топот.

Резкий, короткий звук кавалерийского рожка пронесся по долине, а за ним раздался дикий боевой клич. Казалось, отряд индейских воинов мчался по тропе войны.

Мы оглянулись и с изумлением увидели целую лавину всадников, вылетевшую из леса и несшуюся на нас во весь опор…

Мне довольно было одного взгляда, чтобы узнать в них гверильясов. Живописный костюм, своеобразное оружие, цветные флажки на пиках - ошибка была невозможна.

Мы остановились. Громкий крик пронесся по нашей растянутой линии.

Я дал знак трубачу, и он протрубил сигнал «смыкайся на середину».

Полукруг солдат кинулся вперед и сплотился у частокола. Мулы, перепуганные таким внезапным напором, тоже побежали и, сгрудившись в воротах, загородили вход.

Гверильясы неслись на нас, наклонив пики и дико крича:

- Andela! Andela! Mueran los Jankee! (Вперед! Вперед! Смерть янки!) Передовые солдаты уже настигли мулов и стали погонять их штыками. Тогда животные принялись отчаянно брыкаться, создавая новую опасность с фронта.

- Кругом! - скомандовал я. - Пли!

Нестройный, но меткий залп выбил из седла пять-шесть всадников и на секунду разбил фронт атакующих, но прежде, чем мой отряд успел вновь зарядить ружья, гверильясы, перескакивая через трупы товарищей, снова кинулись на нас с криками мести. Десяток самых храбрых уже подскакал к нам на мушкетный выстрел.

Эти передовые на скаку стреляли в нас из мушкетов и пистолетов.

Положение было критическое. Мулы все еще загораживали вход, не давая солдатам скрыться за частоколом. Заряжать ружья было некогда, и через несколько секунд все отставшие солдаты должны были попасть на пики гверильясов.

Я схватил слугу майора за руку, стащил его с коня и, вскочив в седло, бросился к нашему тылу, навстречу гверильясам. Вокруг моего коня сплотилось пять-шесть храбрейших наших солдат, в том числе Линкольн, Чэйн и француз Рауль. Они решились первыми принять на свои короткие штыки кавалерийскую атаку. Ружья у всех нас были не заряжены.

В этот момент я увидел одного из наших солдат, храброго, но неповоротливого немца, отставшего от товарищей шагов на двадцать. Напрасно силился он догнать своих. Двое гверильясов кинулись на него, наклонив пики. Я поскакал к нему на выручку, но пика мексиканца уже ударила его в голову и расколола ее, как орех. Наконечник и кровавый флажок прошли череп насквозь и высунулись с другой стороны. Пика подняла тело солдата на воздух.

Гверильяс не удержал в руках пику и выронил ее; не успел он схватить другую, как шпага Гвадалупе Виктории пронзила ему сердце.

Его товарищ с яростным криком бросился на меня. Я еще не успел вытащить оружие из тела убитого врага и был беззащитен. Конец копья отстоял всего на три фута от моей груди, когда позади меня раздался выстрел. Руки всадника дрогнули, его длинное копье завертелось в воздухе, и сам он свалился на седло.

- Отлично, Джек! Молодец мальчишка! Кто научил тебя этой штуке? Хуррей, Хуп! - и Линкольн, заглушая шум битвы, прокричал индейский боевой клич.

В этот момент ко мне галопом подскакал новый гверильяс на великолепном черном мустанге. В отличие от своих товарищей, этот человек был вооружен не пикой, а саблей, которой он, очевидно, владел очень ловко. Во весь опор несся он на меня, и злобная улыбка обнажала его белые зубы.

- А, капитан! - закричал он по-французски. - Вы все еще живы? Я думал, что покончил с вами еще на Лобосе. Ну, что ж, к счастью, еще не поздно!…

И я узнал дезертира Дюброска.

- Негодяй! - закричал я. Бешенство душило меня, и другого слова я бы не мог произнести.

Мы сшиблись на всем скаку, но конь мой, не приученный к боям, не выстоял, и мне удалось лишь отбить саблю врага, который проскакал мимо меня. Тогда мы повернули коней и, пылая яростью, снова помчались друг на друга, но мой конь опять испугался сверкающей сабли Дюброска и взял в сторону. Прежде чем я успел повернуть его, он унес меня к самому частоколу, а когда я наконец повернулся и увидел Дюброска, - нас уже разделяло несколько мулов…

Эти мулы убежали от ворот кораля и выскочили в открытое поле. Мы пробирались друг к другу, горя местью, но пули моих солдат уже засвистели из-за частокола, и Дюброск с угрожающим жестом повернул коня и поскакал за своими товарищами. Скрежеща зубами от ярости и сознания неудачи, они выехали из-под обстрела и сгруппировались на лугу.

Глава XIX. В КОРАЛЕ

Вся стычка не заняла и двух минут. Таковы обычно и бывают атаки мексиканской кавалерии: налет, дикий крик, с полдюжины пустых седел - и поспешное отступление.

Как только мы заняли надежную позицию за частоколом и пули наших вновь заряженных ружей засвистали вокруг всадников, они сейчас же отступили. Один Дюброск с обычной своей дерзкой смелостью галопировал почти у самого частокола и, только убедившись, что он совершенно один и зря подставляется под выстрелы, повернул наконец вслед за мексиканцами. Теперь вся кавалькада уже выехала из полосы обстрела. Мексиканцы собирались кучками вокруг раненых товарищей или с яростными криками носились взад и вперед по лугу.

Я въехал в кораль, где уже укрылись за частоколом почти все наши солдаты. Маленький Джек, сидя на своем Твидгете, заряжал карабин и притворялся, что не обращает никакого внимания на сыпавшиеся со всех сторон похвалы. Однако, когда ему сделал комплимент сам Линкольн, мальчик не выдержал, и на лице его появилась гордая улыбка.

- Спасибо, Джек! - сказал я, проезжая мимо него. - Я вижу, ты не напрасно носишь карабин…

Джек молчал и, казалось, погрузился в изучение ружейного затвора.

Линкольн получил в схватке царапину копьем и теперь отчаянно ругался, обещаясь отомстить за нее. Он мог, пожалуй, считать это уже сделанным, так как успел проткнуть своему противнику руку штыком, и мексиканец уехал с поля битвы одноруким. Но Линкольн не удовлетворился: войдя в кораль, он злобно оглянулся назад и, грозя кулаком, проговорил:

- У, вонючка поганая! Я тебя не забыл. Погоди, мы еще рассчитаемся!…

Несколько человек, в том числе и пруссак Гравениц, тоже были ранены. Убит был лишь один немец. Он все еще лежал на лугу, и длинное древко копья торчало из его черепа… Не далее, как в десяти шагах покоился в своем пестром и живописном костюме его убийца.

Один из гверильясов, падая на землю, запутался ногой в лассо, висевшем у него на седле, и теперь обезумевший мустанг волочил его по прерии. При каждом повороте коня мягкое, словно бескостное тело далеко отскакивало в сторону и валялось там неподвижно, пока лассо, вновь натянувшись, не швыряло его на другое место…

Несколько гверильясов бросились в погоню за конем, а другая группка, пришпоривая своих мустангов, неслась за наш кораль. Взглянув в том направлении, мы увидели высокого рыжего жеребца под пустым седлом, который во весь опор мчался по лугу. С первого же взгляда мы узнали в этом жеребце Геркулеса.

- Ах, черт возьми! Майор…

- Сидит где-нибудь, - отвечал Клейли. - Уж, верно, целехонек. Но куда же, к черту, он запропастился? Конечно, он не выведен из строя и не лежит на лугу, а то мы бы разглядели его тело и за десять километров… Ха-ха-ха! Вон, взгляните!…

И Клейли, держась за бока от хохота, взглядом показал на угол частокола.

Как ни ужасно было все, что мы только что пережили, мне еле удалось удержаться от смеха. Зацепившись поясом за высокий кол, майор висел в воздухе, отчаянно барахтаясь руками и ногами. Туго натянутый его тяжестью пояс впился в тело, разделив его на два больших шара. Лицо майора налилось кровью и было искажено страхом. Он громко звал на помощь, и солдаты уже бежали к нему, но он выворачивал шею, пытаясь заглянуть за частокол, ибо больше всего на свете боялся тех, кто находился «по ту сторону баррикады».

Дело в том, что майор при первом же приближении неприятеля поскакал за кораль и, не находя там входа, встал Геркулесу на спину, чтобы осторожно перелезть через частокол, но, увидев нескольких гверильясов, он бросил поводья и попытался перескочить в кораль.

Зацепившись поясом за острый кол, он беспомощно повис на заборе, причем у него осталось впечатление, что в тылу у него мексиканцы. Но вот его наконец сняли с кола, и он пошел по коралю, изрыгая потоки самой отборной ругани…

Мы все напряженно следили за Геркулесом. Всадники были всего метрах в пятидесяти от него и продолжали наседать, раскручивая над собою лассо. По всей видимости, майору не придется красоваться на своем коне.

Подскакав к опушке. Геркулес вдруг остановился, задрал голову кверху и громко заржал. Преследователи бросили лассо. Два из них, скользнув по голове коня, охватили его за шею.

Тогда могучий конь, как бы понимая необходимость отчаянного усилия, опустил голову к самой земле и помчался во весь опор.

Арканы натянулись струной и лопнули, как нитки; мустанги чуть не упали, а Геркулес несся по прерии, далеко оставив за собой преследователей, и длинные обрывки лассо неслись за ним по воздуху, как вымпела…

Теперь он скакал прямо на кораль. Несколько солдат подбежало к частоколу, чтобы схватить его за узду, когда он прибежит, но Геркулес, завидев в ограде старого друга - коня «дока», громко заржал и, напрягши в отчаянном усилии все свои мускулы, перескочил к нам через забор.

Крик торжества пронесся по коралю.

- Двухмесячное жалованье за вашего коня, майор! - воскликнул Клейли.

- Вот конь - так конь: на вес золота стоит заплатить! - кричал Чэйн.

Со всех сторон на Геркулеса сыпались похвалы.

А его преследователи, не смея приблизиться к частоколу, с сердитыми жестами отъехали обратно к своим товарищам.

Глава XX. ЗА ПОМОЩЬЮ

Я размышлял о нашем положении, которое казалось чрезвычайно серьезным. Мы сидели за частоколом в открытом поле, в десяти милях от лагеря, и не имели ни малейшей возможности пробиться. Я знал, что противники наши не осмелятся подскакать на выстрел, так что обороняться было не трудно. Но как же выбраться из кораля? Как миновать открытое место? Пятьдесят пехотинцев против двухсот вооруженных пиками кавалеристов - и ни одного кустика, за которым солдат мог бы хоть как-нибудь прикрыться от длинного копья и подкованных железных копыт!…

От ближайшего холма нас отделяли километра два, а от него до опушки леса

- столько же. Если бы нам удалось отчаянным напором пробиться на это возвышение, то дойти до леса мы, безусловно, могли, на холме же неприятель имел полную возможность окружить нас со всех сторон и окончательно отрезать. Сейчас гверильясы стояли примерно в четырехстах метрах от кораля. Они были, видимо, уверены, что поймали нас в западню; многие из них спешились и стреножили своих мустангов арканами. Было ясно, что они решились взять нас измором.

В довершение несчастья оказалось, что в корале не было ни капли воды. День стоял жаркий, и после боя всем так захотелось пить, что манерки наши немедленно опустели.

Взвешивая в уме всю опасность положения, я увидел Линкольна, который приблизился ко мне.

- В чем дело, сержант? - спросил я.

- Разрешите, капитан, взять двух-трех ребят и сходить за немцем. Мы доберемся до него раньше этих разбойников.

- Конечно. Но ведь это очень опасно. Труп лежит довольно далеко от частокола.

- Ну, не думаю, чтобы эти молодцы сунулись, - они и так довольно получили. Мы побежим быстро, а ребята могут прикрыть нас огнем.

- Что же, отлично. Ступайте!

Линкольн вернулся к роте и, выбрав четырех самых энергичных и смелых солдат, пошел вместе с ними к выходу.

Я приказал всем прочим собраться у частокола и в случае нападения прикрыть своих огнем. Однако нападения не последовало, Когда Линкольн с товарищами побежал к трупу, мексиканцы зашевелились, но, видя, что помешать смельчакам они все равно не могут, благоразумно предпочли не соваться под наши пули.

Тело немца было принесено в кораль и погребено со всеми воинскими почестями, хотя все мы понимали, что не пройдет и нескольких часов, как его выроют из могилы и бросят на растерзание коршунам. Но с кем из нас не могло через час-другой случиться то же самое?…

- Джентльмены! - сказал я, собрав офицеров. - Кто из вас может предложить какой-нибудь способ, чтобы вырваться отсюда?

- Наш единственный шанс - принять их здесь, - отвечал Клейли. - Четверо на одного…

- Других возможностей нет, капитан! - поддержал его Окс и покачал головой.

- Но они вовсе не собираются драться с нами. Они хотят взять нас измором. Поглядите, они треножат коней. Ведь если мы попробуем вылезть из-за частокола, они с легкостью перехватят нас.

- А не могли бы мы построиться в каре и таким образом перейти поле?

- Что за каре из пятидесяти человек? Да еще против двухсот кавалеристов с пиками и лассо! Они сметут нас первым же натиском. Единственная наша надежда

- продержаться, пока в лагере не обеспокоятся и не пошлют отряд на выручку.

- А почему бы нам не послать за этим отрядом? - спросил майор. У него никто, в сущности, не спрашивал совета, но опасность удвоила его умственные способности. - Почему бы не послать за двумя-тремя полками?

- Кого же вы пошлете, майор? - возразил Клейли, которому это предложение показалось просто смешным. - Разве у вас в кармане спрятан почтовый голубь?

- Как кого?! Да мой Геркулес зайца обгоняет на бегу! Посадите на него кого-нибудь из ребят, и я вам ручаюсь, что он через час будет в лагере.

- Вы совершенно правы, майор! - сказал я. - Благодарю вас за совет. Только бы он добрался до лесу!… Ужасно противно, но это наш единственный шанс!

Последнюю фразу я пробормотал про себя.

- Что ж здесь противного, капитан? - осведомился майор, который подслушал мою воркотню.

- Вы все равно не поймете моих соображений, майор…

Я думал о том, как стыдно попасться в ловушку, да еще при первой же самостоятельной вылазке из лагеря.

- Кто согласен отвезти письмо в лагерь? - крикнул я солдатам.

Человек двадцать сразу выскочило вперед.

- А кто из вас хорошо запомнил дорогу? Ведь придется скакать галопом.

Француз Рауль выступил еще на один шаг и взял под козырек.

- Я, капитан, знаю дорогу короче - на Мата-Кордера.

- Ах, так! Вы знаете местность? Ну, вы и поедете.

Я вспомнил, что этот человек поступил в наш отряд на Сакрифисиосе, сейчас же после десанта. Он жил в этих местах еще до нашей высадки и отлично знал их.

- А верхом вы хорошо ездите? - спросил я.

- Я пять лет служил в кавалерии…

- Отлично! Но надеетесь ли вы проскочить мимо них? Ведь они стоят почти на вашем пути.

- Да ведь я, капитан, поеду не в ту сторону, откуда мы вышли на луг. Мне надо будет взять влево от этого холмика…

- Это, конечно, дает вам лишний козырь. Но смотрите, не останавливайтесь ни на секунду, а то они непременно перехватят вас!…

- Ну, с этим рыжим жеребцом я их не боюсь, капитан!

- Ружье оставьте здесь. Возьмите мои пистолеты. Ах, нет, в кобурах на седле уже есть пистолеты. Посмотрите, заряжены ли они. Шпоры… так! Эту тяжелую штуку снимите с седла. Плащ тоже бросьте: никакого лишнего груза вам не надо. Когда подъедете к лагерю, оставьте коня в чапаррале. А вот это передайте полковнику К.

И я написал на клочке бумаги:

«Дорогой полковник! Двухсот человек будет довольно. Нельзя ли собрать их незаметно? Если можно, то все будет хорошо, а если кто-нибудь узнает…

Ваш Г. Г.»

Передавая бумажку Раулю, я прошептал ему на ухо:

- Полковнику К. в собственные руки. Частным образом, Рауль. Понимаете? Частным образом…

Полковник К. был мой друг, и я знал, что он не откажется послать отряд на выручку, не разглашая подробностей.

- Понимаю, капитан!

- Ну, так живо! Садитесь и гоните.

Француз ловко вскочил в седло и, пришпорив коня, вылетел стрелою из ворот.

Первые метров триста он летел прямо на гверильясов, которые стояли, опершись на седла, или валялись на травке. Видя, что к ним приближается одинокий всадник, лишь немногие из них сдвинулись с места. Они думали, что это наш парламентер едет договариваться об условиях сдачи.

И вдруг француз резко свернул с пути и помчался по кривой, огибая врага.

Только теперь мексиканцы поняли хитрость и с криком вскочили в седла. Некоторые стали стрелять из мушкетов, другие, раскручивая лассо, бросились в погоню. А в это время Рауль уже повернул Геркулеса к высокой роще, где начиналась тропинка. Все дело было в том, чтобы добраться до леса: среди деревьев лассо преследователей были безопасны.

Мы, затаив дыхание, следили за скачкой. От ее исхода зависела наша жизнь. Нас отделяла от Рауля целая толпа гверильясов, так что мы видели лишь его зеленую куртку да рыжий круп Геркулеса. Потом мы заметили, как над головой Рауля завертелись лассо, услышали выстрелы… Один раз нам даже показалось, что товарищ наш вылетел из седла. Но в следующую секунду мы вновь увидели его живым и здоровым - он огибал рощицу, стоявшую среди луга. Потом он опять исчез из глаз… Наступила минута ужасного, напряженного ожидания: холм заслонял от нас и преследователей и преследуемого. Все взгляды устремлялись к той точке, где исчез наш всадник. Но вот Линкольн, взобравшийся на крышу ранчо, закричал:

- Он цел, капитан! Мексиканцы возвращаются без него!

Линкольн был прав. Не прошло и минуты, как гверильясы с самым разочарованным видом медленно вернулись из-за холма.

Глава XXI. ДАЛЬНОБОЙНОЕ РУЖЬЕ

Бегство Рауля и Геркулеса произвело на неприятеля почти магическое действие. Его неподвижность исчезла бесследно. Лагерь гверильясов зашевелился и зажужжал, как осиное гнездо. Всадники скакали по равнине во все стороны и завывали, как индейцы на тропе войны.

Я думал, что они окружат кораль, но они этого не сделали. Они знали, что убежать мы не можем, но теперь поняли и то, что продержать нас в осаде три дня и заморить голодом и жаждой не удастся. Вместо трех дней у неприятеля было теперь не больше трех часов. Чтобы доскакать до лагеря, Раулю требовалось не больше часа, а еще через два часа нам на выручку подоспеет пехотный или кавалерийский отряд.

В ту сторону, куда скрылся Рауль, поскакал патруль разведчиков, а все прочие бросились в лес по другую сторону луга. Все это было проделано с огромной быстротой…

Мы с Клейли взлезли на крышу ранчо, чтобы оттуда проследить движения врага и, если возможно, проникнуть в его намерения. Несколько времени мы стояли молча и вглядывались в маневры гверильясов. Возбужденные бегством Рауля, они скакали взад и вперед по лугу.

- Великолепно! - воскликнул лейтенант, восхищенный прекрасной посадкой и кавалерийскими достоинствами врагов. - Все эти молодцы, капитан, так и просятся…

- А? Что там такое?… - вдруг закричал он, поворачиваясь и показывая на лес.

Я оглянулся. В том месте, где из-за деревьев выходила дорога на Меделлин, стояло облако пыли, Казалось, что его поднимал небольшой отряд. Солнце как раз садилось, а облачко пыли было от нас на западе, и сквозь его золотистый туман я смутно различал неизвестный блестящий предмет. Гверильясы натянули поводья и, оставив коней, жадно глядели в ту же сторону, что и мы.

Ветерок отнес пыль в сторону, и я заметил десять-двенадцать силуэтов вокруг какого-то крупного предмета, сверкавшего под солнечными лучами, как золото. В то же время гверильясы разразились угрожающими криками.

- Cenobio! Cenobio! Los canones! (Сенобио, Сенобио! Пушки!) - расслышал я.

Клейли вопросительно взглянул на меня.

- Совершенно верно, Клейли! Честное слово, придется понюхать и это…

- Что они там кричат?

- Глядите сами… Ну?

- Медное орудие, черт меня побери!… Шестифунтовая каронада!

- Мы имеем дело с гверильей, Сенобио, а это настоящая маленькая армия. Теперь нам не поможет ни частокол, ни холм.

- Что же нам делать? - спросил лейтенант.

- Умереть с оружием в руках. Без боя мы не сдадимся, чем скорее наступит развязка, тем лучше.

Я соскочил с крыши и велел трубачу играть сбор.

Звонкие ноты рожка прорезали воздух, и солдаты собрались передо мной.

- Храбрые товарищи! - закричал я. - У врагов есть крупное преимущество. Они привезли пушку, и боюсь, что этот частокол окажется довольно слабым прикрытием. Если нас будут выбивать отсюда, давайте отстаивать наш кораль до последнего дыхания. А если нас разобьют то помните: каждый должен драться, пока его не убьют!…

Решительное «ура» было ответом на эту краткую речь.

- Но сначала мы еще посмотрим, каково они стреляют, - продолжал я. - Пушка у них легкая, и всех нас сразу не перебьет. При выстрелах сейчас же ложитесь! Кто лежит на земле ничком, того труднее ранить. Может быть, мы и продержимся, пока наши придут на выручку. Во всяком случае, попытаться надо…

Новое «ура» прокатилось по фронту.

- Это ужасно, капитан! - прошептал майор.

- Что тут ужасного? - спросил я. Этот трус внушал мне величайшее презрение.

- Ах, это… эта история… это такая…

- Майор! Вспомните, что вы солдат!…

- Помню! Дурак я, что не подал в отставку перед тем, как началась эта проклятая война! Ведь собирался…

- Ну, не бойтесь, - сказал я, невольно улыбаясь откровенности майора. - Через месяц вы будете пить вино в Хьюлетте. Вот, спрячьтесь за это бревно. Это единственное безопасное место во всем корале.

- Вы думаете, капитан, оно действительно выдержит снаряд?

- Хоть из тяжелого орудия. Ну, ребята, держитесь! Готовьтесь к бою!

Мексиканцы подвезли свою шестифунтовую пушку на пятьсот ярдов от частокола, и группа артиллеристов неторопливо устанавливала ее на лафет.

В это время я снова услышал голос майора.

- Боже мой, капитан! Зачем вы подпускаете их так близко?

- А как мне их не пустить? - удивился я.

- Да мое ружье бьет гораздо дальше. Я думаю, их можно бы отогнать.

- Вы бредите, майор, - отвечал я. - Пуля не долетит до них на двести метров. Вот если бы они действительно подошли на выстрел, мы бы им показали!…

- Да уверяю вас, капитан, мое ружье бьет вдвое дальше!

Я взглянул на майора. Мне казалось, что он совсем сошел с ума.

- Говорю вам, у меня игольчатое ружье, оно бьет на восемьдесят шагов.

- Быть не может! - воскликнул я, срываясь с места. Теперь я вспомнил о странной штуке, которую велел Раулю снять с седла Геркулеса. - Да почему же вы не сказали мне раньше?!

И, оглянувшись кругом, я закричал солдатам:

- Где ружье майора Блоссома?

- Вот она, майорская флинта! - отозвался сержант Линкольн. - Но такой винтовки я никогда не видывал. Она скорее похожа на пушку-недомерок!

В самом деле, в руках у Линкольна было прусское игольчатое ружье, новое по тому времени изобретение, о котором я все же кое-что уже слыхал.

- Оно заряжено, майор? - спросил я, беря у Линкольна ружье.

- Заряжено.

- Можете вы попасть вон в того молодца? - спросил я, возвращая оружие охотнику.

- Если эта штука бьет так далеко, то могу.

- Оно бьет без промаха на тысячу метров! - завопил майор.

- А вы уверены в этом, майор? - спросил я.

- Безусловно, капитан! Я купил это ружье у самого изобретателя. Мы пробовали его в Вашингтоне. Оно заряжено конической пулей… Она доску пробивает в тысяче метрах.

- Отлично! Ну, сержант, цельтесь повернее: вы можете спасти нас всех.

Линкольн, расставив ноги для упора, выбрал в заборе кол, достигавший ему как раз по плечо. Затем он тщательно обтер приклад и, поместив тяжелое дуло на кол, медленно приложился.

- Вон того, со снарядом, сержант! - сказал я.

В это время один из артиллеристов нагибался к дулу орудия, держа в руках ядро. Линкольн спустил курок. Раздался выстрел. Артиллерист вскинул руками и полетел вверх тормашками…

Гром выстрела разнесся по всему лугу. Крик изумления вырвался у гверильясов, и в ту же секунду наш кораль загремел радостным «ура».

- Ловко! - кричали солдаты.

Линкольн в одну минуту обтер и снова зарядил ружье.

- Теперь, сержант, вон того - с пальником!

Пока охотник заряжал ружье, артиллеристы несколько оправились от изумления и вкатили в пушку заряд картечи.

У казенной части орудия стоял высокий артиллерист с пальником и трубкой. Он только ждал команды: «Огонь!»

Но этой команды он не дождался… Линкольн спустил курок. Руки артиллериста резко дернулись, и дымящийся фитиль, выскользнув из его пальцев, отлетел в сторону.

Сам артиллерист повернулся кругом и, пройдя два-три шага, свалился на руки товарищей.

- А теперь, капитан, разрешите снять вон ту вонючку!

- Какую вонючку, сержант?

- А вон того поганца на вороном коньке…

Я взглянул и узнал коня и фигуру Дюброска.

- Конечно! - сказал я, и тут же мне стало как-то неловко на сердце.

Но не успел еще Линкольн зарядить ружье, как один из мексиканцев, по-видимому, начальник, схватил лежавший на земле фитиль и, подбежав к орудию, приложил его к затравке.

- Ложись! - закричал я.

Ядро с треском пробило тонкий частокол и, просвистел мимо нас, ударило в бок одного мула. Несчастное животное с вырванным бедром отчаянно задергалось и упало…

Другие мулы забегали по загородке, а потом сбились в один угол и остановились там, дрожа и припадая на задние ноги. Гверильясы разразились восторженным криком.

Дюброск, сидя на своем великолепном мустанге, глядел прямо на кораль, стараясь угадать результат выстрела.

- Эх, если б я мог достать его из своего ружья! - пробормотал Линкольн, наводя непривычное ружье майора.

Раздался выстрел; вороной конь прянул назад, встал на дыбы и свалился на спину, придавив седока…

- Промазал по вонючке! - заскрипел зубами Линкольн, увидя, что всадник выкарабкивается из-под раненого коня.

Поднявшись на ноги, Дюброск выскочил вперед и вызывающе погрозил нам кулаком…

Гверильясы поскакали назад; артиллеристы поставили пушку на передки, отвезли еще метров на триста и там принялись снова устанавливать на лафет.

Второй снаряд пробил частокол и, ударив в солдата, уложил его на месте.

- Бейте только по артиллеристам, сержант! Прочих нам бояться нечего.

Линкольн снова спустил курок. Пуля ударилась в землю перед самым жерлом орудия, но рикошетом попала в одного из канониров и, очевидно, тяжело ранила его, так как товарищи унесли его на руках.

Мексиканцы, перепуганные невиданной дальнобойностью нашей стрельбы, отвезли пушку еще метров на двести.

Третье ядро рикошетом попало в толстое бревно, за которым прятался майор, но только перепугало его своим ударом в дерево. Линкольн выстрелил еще раз.

На этот раз он не задел никого, и радостный крик гверильясов показал нам, что они почувствовали себя в безопасности.

И еще раз выстрелило игольчатое ружье, но опять безрезультатно.

- Не доносит, капитан! - сказал Линкольн, неохотно опуская приклад на землю.

- Попробуйте еще разок! Если опять не удастся, то побережем патроны к приступу. Цельтесь выше!

Но и третий выстрел пропал даром.

- Jankees bobos! Mal adelante! (Дураки янки! Немного подальше!) - донесся до нас голос какого-то мексиканца.

Новый снаряд вышиб ружье из рук одного солдата и разнес вдребезги сухой кол.

- Дайте-ка мне ружье, сержант! - сказал я. - Тут целый километр, но эта дрянь лупит нас, словно в десяти шагах. Я хочу попробовать.

И я выстрелил. Но пуля опять не долетела до неприятеля, по крайней мере, шагов на пятьдесят…

- Да, мы слишком много ждали. Это вам не двадцатичетырехфунтовое орудие… Майор, завидую двум вашим вещам - ружью и коню.

- Это Геркулесу?

- Конечно.

- Боже мой, капитан! С ружьем можете делать все, что вам угодно, а если только нам удастся улизнуть от этих чертей, то Геркулес будет…

В этот момент гверильясы опять разразились криками.

- La metralla! La metralla! (Гаубица!) - расслышал я.

Я бросился на крышу и оглядел равнину. Так и есть!… Несколько мулов галопом вывозили из леса гаубицу. Орудие было достаточно тяжелое, чтобы разнести наш частокол в щепы.

Я с отчаянием оглянулся на товарищей. На секунду мой взгляд задержался на стаде мулов, сбившихся в углу кораля. Внезапная мысль поразила меня. Почему бы нам не сесть на них и не ускакать? Мулов нам вполне хватило бы, а уздечек и веревок в ранчо было сколько угодно. Я сейчас же соскочил с крыши и стал раздавать приказания.

- Скорее скорее! Да не шуметь! - кричал я. Солдаты поспешно уздали мулов.

Через пять минут все солдаты уже держали в поводу по мулу. Ружья они перекинули на ремнях через плечо.

Майор в полной боевой готовности стоял при коне.

- Ну, храбрые товарищи, - закричал я во весь голос, - теперь нам придется превратиться в кавалеристов на мексиканский манер. - Солдаты засмеялись. - Надо только попасть в лес, а дальше мы отступать не будем. По команде: «Садись!» - вскакивайте на мулов и скачите за лейтенантом Клейли! Я поеду сзади, не останавливайтесь для стрельбы! Гоните вовсю! Если кто упадет, пусть его подхватит сосед. Га! Ранило кого-нибудь?

В этот момент просвистело ядро.

- Пустяки, царапина, - ответили мне.

- Ну, все готовы? Лейтенант Клейли! Видите вон ту высокую рощу? Скачите прямо на нее. Открывай ворота! Садись!

В ту же минуту солдаты вскочили на мулов, и Клейли, сидевший на муле-вожаке, вылетел из кораля, а за ним кинулось и все стадо. Многие мулы брыкались и лягались, но все как один бежали за бубенчиком, звеневшим на шее у вожака.

Когда наша странная кавалькада выскочила из ворот, гверильясы подняли дикий крик. Было ясно, что они и не подозревали возможности такого маневра. С воем и гиканьем кинулись они к седлам и помчались в погоню. Гаубицу сейчас же повернули и пустили нам вслед ядро, но артиллерист второпях взял слишком высоко и снаряд просвистал над нашими головами, не причинив никому вреда.

Мустанги гверильясов были не чета нашим мулам, и расстояние между нами быстро сокращалось.

Я с десятью-двенадцатью храбрейшими и лучшими солдатами прикрывал тыл. Мы собирались встретить погоню залпом, а если кто из передовых свалится, то подобрать его. В самом деле, ни одно животное не может биться и поддавать крупом так отчаянно, как мексиканский мул. Мы еще не подъехали к роще и на пятьсот ярдов, как один из наших ирландцев свалился на траву.

Наш арьергард задержался, чтоб подобрать его. Чэйн посадил упавшего перед собою. Однако эта задержка едва не оказалась для нас роковой. Преследователи были в каких-нибудь ста метрах от нас и на скаку стреляли из мушкетов и пистолетов, хотя, впрочем, ни в кого не попадали. Многие из наших солдат поворачивались в седлах и оглядывались назад. Другие хватались за ружья и кое-как отстреливались, не целясь. Я видел, как два или три гверильяса вылетели из седел. Но их товарищи с криком наседали ближе и ближе. Длинные лассо уже начинали свистеть вокруг нас. Скользкая петля охватила мои плечи. Я быстро вытянул руки в стороны, чтобы она соскочила, но лассо резким рывком стянуло мне шею. Я вцепился обеими руками в жесткий ремень и изо всей силы стал растягивать его. Напрасно!…

Почувствовав, что я выпустил поводья, мой мул присел с коварным намерением сбросить меня со спины. Попытка его увенчалась полным успехом: через мгновение я взлетел на воздух и со всего маху треснулся оземь…

Я чувствовал, что меня волочат по земле. Напрасно цеплялся я за траву: она вырывалась с корнем и оставалась у меня в руках. Кругом шла отчаянная свалка. Раздавались дикие крики и ружейные выстрелы. Я задыхался.

Что-то светлое блеснуло у меня перед глазами. Крепкая, грубая рука схватила меня, подняла на воздух и жестоко встряхнула. Казалось, я попал в руки к великану…

Что-то больно оцарапало мне щеку. Я услышал шорох деревьев. Сучья ломались с треском, листья хлестали меня. Потом сверкнул огонь, еще раз сверкнул огонь, затрещали ружья, и при вспышках выстрелов меня снова с силой швырнули на землю.

Глава XXII. ВЫРУЧКА

- Простите за грубое обращение, капитан! Надо было торопиться.

То был голос Линкольна.

- Ага, мы в лесу! Значит, все в порядке? - воскликнул я.

- Двое-трое раненых, но все легко. Чэйну проткнули бедро, но он ссадил этого молодца наповал. Дайте-ка я сниму у вас с шеи эту мерзкую штуку. Она вас чуть не задушила, капитан…

И Боб принялся распутывать петлю лассо: грубый ремень сыромятной кожи, длиною метра в два, все еще стягивал мне шею.

- А кто перерезал лассо? - спросил я.

- Да я же и перерезал этой самой вашей зубочисткой. Видите ли, капитан, вешать вас еще рано.

Благодаря охотника за свое спасение, я не мог не улыбнуться.

- А где же гверильясы? - спросил я, оглядываясь: в голове у меня было еще не совсем ясно.

- А вон они, держатся подальше, чтобы их нельзя было достать из майорского ружья. Вы только послушайте, как галдят!

Мексиканцы скакали по лугу взад и вперед, и оружие их сверкало под луной.

- За деревья, друзья! - закричал я, видя, что неприятель опять поставил гаубицу на лафет и собирается стрелять.

Через секунду железный дождь ударил по ветвям. Но солдаты уже успели попрятаться за деревья, и никто не пострадал.

Картечь убила лишь нескольких мулов.

Новый снаряд картечи обдал рощу, но опять безрезультатно.

Я уже собирался отступить глубже в лес и пошел было вперед на разведку, когда взгляд мой задержался на чем-то до крайности странном: то было тело очень крупного человека, лежавшее ничком. Голова его пряталась в корнях толстого дерева, руки напряженно вытягивались по швам, ноги тоже были вытянуты во всю длину. Впечатление было такое, словно человек стоял на вытяжку да так и свалился носом в землю. В этом теле я сразу узнал майора и принял его за убитого.

- Ах, черт возьми! Поглядите, Клейли! - закричал я. - Беднягу Блоссома убили.

- Повесьте меня, если меня убили! - пробурчал Блоссом, словно ящерица, поднимая одну голову и не двигаясь ни одним членом. Клейли прыснул и расхохотался. Майор снова уткнулся лицом в землю: он знал, что каждую минуту можно было ожидать нового выстрела из гаубицы.

- Майор! - закричал Клейли. - У вас правое плечо выдается по меньшей мере на десять сантиметров.

- Знаю, - дрожащим голосом отвечал майор. - Провались это дерево! За ним и белку как следует не спрячешь! - И с этими словами он еще крепче прижался к земле, еще отчаяннее притиснул руки к бокам. Вся его поза была так забавна, что Клейли так и покатился. Но в этот момент мы снова услыхали вопль гверильясов.

- Что там еще? - закричал я, выбегая вперед и оглядывая луг.

- Эти дикие кошки собираются удирать, капитан! - сказал Линкольн, подходя. - Вон они уже поворачивают!

- Совершенно верно. Но в чем дело?

Непонятное возбуждение охватило мексиканцев. Патрули скакали к выступу леса, находившемуся примерно в полумиле, артиллеристы поставили гаубицу на передки и уже запрягали в нее мулов. И вдруг рожок заиграл отбой, и все гверильясы, пришпоривая коней, поскакали к дороге на Меделлин…

Громкий боевой клич донесся до меня с противоположной стороны луга, и, взглянув в том направлении, я увидел длинный фронт всадников, галопом выезжавших из леса. Клинки их сабель сверкали, как лента светляков, и я узнал тяжелый топот американской кавалерии. Радостное «ура» моих солдат привлекло внимание всадников, и предводитель драгун, видя, что гверильясов все равно не догонишь, повернул всю колонну направо и галопом поскакал к нам.

- Неужели это полковник Роули? - воскликнул я, узнав драгунского офицера.

- Но как же, черт меня побери, - кричал он, - как вы выбрались оттуда? Нам говорили, что вы попались в ловушку! Все ли вы живы?

- У нас двое убитых, - отвечал я.

- Я думал, что вас чуть ли не всех придется хоронить. А, вот и Клейли! С нами ваш приятель Твинг. Он там в тылу.

- А, Клейли, старый друг! - закричал, подъезжая, Твинг. - Ну что, все кости целы? Выпейте-ка глоточек, это вам полезно! Только не выпивайте все, оставьте глотнуть и Галлеру. Ну, как вам нравится?

- Великолепно, клянусь честью! - отвечал Клейли, отрываясь от майорской фляжки.

- А ну, капитан, попробуйте и вы!

- Благодарю вас, - отвечал я, жадно приникая к горлышку.

- А где же старый Блос? Убит? Ранен? Пропал без вести?

- Нет, майор, должно быть, где-нибудь близко и совершенно невредим.

И я послал за майором, который вскоре явился, пыхтя и ругаясь, как целая шайка разбойников.

- Здорово, Блос! - кричал Твинг, тряся ему руку.

- Ах, черт! Как я рад видеть вас, Твинг! - отвечал Блоссом, обеими руками охватывая крохотного майора. - Но куда же, к черту, запропастилась ваша фляжка?

Оказалось, что он уже успел обшарить приятеля.

- Куджо! Давай сюда фляжку! - закричал Твинг.

- Честное слово, Твинг, я чуть не задохнулся. Мы дрались целый день. Чертовская драка! Я гнался на своем Геркулесе за эскадроном этих прохвостов и чуть не разлетелся прямо в их осиное гнездо. Мы перебили кучу народа… Но Галлер расскажет вам все. Хороший малый этот Галлер, только очень уж он скор! Это просто огонь… Здорово, Геркулес! Очень рад видеть тебя, приятель! Попал-таки ты в переделку!

- Вспомните ваше обещание, майор! - сказал я.

- Я сделаю лучше, капитан! - отвечал майор, трепля Геркулеса по шее. - Я дам вам выбрать между Геркулесом и моим чудесным вороным. Право, Герк, мне было бы жаль расставаться с тобой, но я знаю, что вороной понравится капитану больше. Это самый красивый конь во всей армии. Я купил его у бедняги Риджли, которого убили при Монтере.

- Отлично, майор! - сказал я. - Я беру вороного. Мистер Клейли! Велите роте садиться на мулов и примите ее под команду. Вы вернетесь с полковником Роули в лагерь, а я заеду к старику испанцу!…

Последнюю фразу я произнес шепотом.

- Мы вернемся не раньше, как завтра в полдень, - продолжал я. - Смотрите же, никому не говорите, куда я поехал. Завтра в полдень я явлюсь на место.

- Но, капитан… - сказал Клейли.

- Что, Клейли?

- Вы свезете мой привет прелестной…

- Кому же? Говорите скорей!

- Конечно, Марии Светлой!

- О, с удовольствием!

- И передайте его самым лучшим вашим испанским языком.

- Можете быть покойны, - отвечал я, улыбаясь откровенности лейтенанта.

Уже собираясь уезжать, я вдруг подумал, что никто не мешает отправить мне роту под командой Окса, а Клейли взять с собой.

- Между прочим, Клейли, - сказал я, отведя молодого офицера в сторону, - я не знаю, почему бы вам не передать свой привет лично? Окс отлично может отвести роту обратно. Я возьму у Роули с полдюжины драгун.

- С величайшим удовольствием! - отвечал Клейли.

- Ну, так доставайте коня и едем.

Взяв с собой Линкольна, Рауля и шесть драгун, я попрощался с друзьями.

Они отправились в лагерь по дороге на Мата-Кордера, а я со своим маленьким отрядом двинулся по краю луга, а затем поднялся на холм, от которого начиналась тропинка к дому дона Косме.

Въехав на вершину, я обернулся и взглянул на поле недавней битвы.

Холодная полная луна освещала луг Ля-Вирхен. Трупов на траве не было.

Гверильясы захватили с собой своих раненых и убитых, а наши мертвецы спали под землей в уединенном корале; но я не мог не вообразить тощих волков, крадущихся к ограде, и койотов, разрывающих когтями свежие могилы.

Глава XXIII. КОКУЙО

Ночная поездка по пышному тропическому лесу, когда луна заливает светом крупную, блестящую листву, когда ветер затихает и длинные листья безжизненно склоняются долу, когда из темных зарослей, переплетенных лианами, тропинки выводят нас на светлые цветочные лужайки, - такая поездка настолько прекрасна, что мне хотелось бы, чтобы ради нее не надо было ездить в Южную Америку.

Да, романтика наших северных лесов, романтика, осеняющая узловатые сучья дуба, клена и ясеня, вздыхающая ветром в ветвях сикоморы, ползущая по толстым сваленным стволам, гнездящаяся в темной листве, парящая над крутыми обрывами и дремлющая на серых скалах, сверкающая алмазными сталактитами льда или скользящая по белым снегам, - эта романтика навевает далеко не те грезы, которые охватывают путника в тропическом лесу…

Все эти предметы, все эти эмблемы суровой природы скал и снега напоминают о мрачных страстях, заставляют думать о диких и кровавых сценах боя, о сражениях между дикарями, о рукопашных схватках, где противники не уступают в ярости диким лесным зверям. Невольно видишь перед собой ружье, томагавк и нож, в ушах отдаются вопли и страшное гиканье. Невольно грезишь о войне…

Но не такие мысли лезут в голову, когда едешь под благоуханными ветвями южноамериканского леса и, раздвигая шелковистую листву, топчешь тень великолепных пальм.

Яркие кокуйо, жуки-светляки, освещают путь сквозь темные заросли, соловьи приветствуют путника чудесным рокотом, нега разлита по тропическому лесу и навевает тихий сон - сон любви…

Таковы были наши чувства, когда мы с Клейли молча пробирались по лесной тропинке.

Мы вступили в темный лес, где протекала речка, и переехали ее в брод. Рауль двигался впереди, служа нам проводником. После долгого молчания Клейли вдруг обернулся.

- Который час, капитан? - сказал он.

- Десять, начало одиннадцатого, - отвечал я, взглянув при лунном свете на циферблат.

- Боюсь, что наш сеньор уже спит.

- Не думаю. Он, вероятно, беспокоится: ведь он ждал нас час назад.

- Совершенно верно: пока мы не приедем, он не ляжет. Ну, тогда все отлично…

- Почему же тогда все отлично?

- А потому, что тогда ужин от нас не уйдет. Холодный паштет и стаканчик красного - как вам это понравится?

- Я не голоден.

- Ну, а я голоден, как волк. Я просто мечтаю о кладовой сеньора.

- А разве вам не больше хочется видеть…

- Только после ужина. Всему свое время и свое место. Когда у человека желудок пуст, то ни к чему, кроме еды, у него аппетита не бывает. Даю вам слово, Галлер, в настоящий момент мне было бы приятнее видеть старую, толстую повариху Пепе, чем самую очаровательную девушку в Мексике, то есть Марию Светлую.

- Безобразие!…

- То есть, это только до ужина. А затем мои чувства, конечно, переменятся…

- Ах, Клейли, вы не знаете любви!

- Почему же так, капитан?

- У вас любовь не умеряет аппетита. На любимую вы глядите так же, как на картину или на редкое украшение.

- Вы хотите сказать, что у меня «с глаз долой - из сердца вон»?

- Вот именно, слово в слово. Я думаю, что сердце ваше совершенно не затронуто, а то вы не стали бы тосковать об ужине. Вот я могу теперь жить без пищи целыми днями, могу терпеть всяческие лишения… Но нет, вы этого не поймете.

- Признаюсь, не пойму. Я слишком голоден.

- Вы можете забыть - да я не удивлюсь, если вы уже и забыли, - решительно все о вашей любимой, кроме того, что она блондинка с золотистыми волосами. Разве не так?

- Признаюсь, капитан, по памяти я бы мог набросать только очень слабый портрет…

- А вот я, будь я художником, мог бы запечатлеть на полотне ее черты так же точно, как с натуры. Эти крупные листья складываются для меня в овал ее лица, в блеске кокуйо мне горят ее темные глаза, перистые листья пальм ниспадают ее черными волосами.

- Стоп! Вы бредите, капитан! Глаза у нее вовсе не темные, волосы у нее вовсе не черные…

- Что вы говорите?! У нее глаза не темные? Как воронье крыло, как глухая ночь!

- У нее глаза голубые, как лазурь.

- Нет, черные! Да вы о ком говорите?

- О Марии Светлой…

- Ах, это совсем другое дело! - И мы от всего сердца расхохотались.

Снова воцарилось молчание. Тишина ночи нарушалась лишь топотом коней по твердой земле, позвякиванием шпор и бряцанием железных ножен, бившихся по седлам.

Мы пересекли заросшую кактусами песчаную полосу и подъезжали к опушке высокого леса, когда привычный взгляд Линкольна различил во мраке человеческий силуэт. Охотник сейчас же сказал об этом мне.

- Стой, - крикнул я вполголоса.

Отряд натянул поводья. Впереди, в кустах, был слышен шорох.

- Quien viva? (Кто идет?) - крикнул Рауль, ехавший впереди.

- Un amigo! (Друг!) - был ответ.

Я поравнялся с Раулем и закричал:

- Acercate! Acercate! (Подойдите поближе!) Человеческая фигура вынырнула из кустов и приблизилась ко мне.

- Esta el capitan? (Капитан?) Я узнал проводника, которого дал нам дон Косме…

Подойдя вплотную, мексиканец подал мне клочок бумаги. Я отъехал на открытое место и попытался прочесть записку при лунном свете. Но карандашные строки расплывались перед глазами, и я не мог разобрать ни буквы.

- Попробуйте вы, Клейли! Может быть, у вас глаза лучше моих.

- Нет, - отвечал Клейли, разглядев бумажку. - Я еле вижу строки.

- Esperate, mi amo! (Погодите!) - сказал мне проводник. Мы застыли на месте.

Мексиканец снял с головы тяжелое сомбреро и шагнул в темную глубину леса. Через секунду с кроны palma redonda слетело что-то блестящее. То был огромный тропический светляк - кокуйо. Он с тихим жужжанием закружился на высоте двух-трех метров над землей. Проводник подпрыгнул и шляпой смахнул его на траву, а потом накрыл его той же шляпой и, засунув туда руку, вытащил блестящее насекомое и подал мне.

- La! (Ну, вот!)

- No muerde! (Не кусается!) - добавил он, видя, что я колеблюсь взять в руки странное насекомое, похожее по форме на жука.

Я взял кокуйо в руку. Его большие круглые глаза сверкали зеленовато-золотым светом. Я поднес жука к бумаге, но его слабый свет еле отразился на ней.

- Да ведь, чтобы что-нибудь прочесть, нужно набрать дюжину таких светляков! - сказал я проводнику.

- No, senor, uno basti: asi! (Нет, сеньор, довольно и одного: вот так!) - И мексиканец, взяв кокуйо пальцами, легонько прижал его к поверхности бумаги. Насекомое сразу вспыхнуло ярким блеском и осветило на бумаге круг в несколько сантиметров диаметром.

Буквы сразу резко выделились на белом фоне.

- Поглядите, Клейли! - воскликнул я, удивляясь этой лампаде, вышедшей из рук самой природы. - Никогда не верьте россказням путешественников. Я слыхал, что если посадить дюжину таких насекомых в стеклянный сосуд, то при их свете можно будет читать самую мелкую печать.

И, повторив эти слова по-испански, я спросил у проводника, верно ли это.

- No, senor, ni cincuenta! (Нет, сеньор, и пятидесяти не хватит!) - отвечал мексиканец.

- А вот так хватает и одного! Но я совсем забыл о деле: надо прочесть записку.

И, наклонившись к бумажке, я прочел по-испански:

- «Я сообщил о вашем положении американскому командованию».

Никакой подписи не было.

- От дона Косме? - шепотом спросил я мексиканца.

- Да, сеньор! - был ответ.

- А как же вы надеялись пробраться в кораль?

- Asi! (Вот так!) - отвечал проводник, показывая волосатую бычью шкуру, висевшую у него на руке.

- У нас есть здесь друзья, Клейли! Возьмите, добрый человек! - и я дал проводнику золотой.

- Вперед!

И вновь забряцали манерки, зазвенели сабли и послышался топот копыт. Мы двинулись по лесу, проникая в тенистые заросли.

Глава XXIV. ЛЮПЕ И ЛЮС

Вскоре мы выехали на опушку, и потянулись владения дона Косме. Пышная, невиданная красота окружала нас, привыкших к суровым картинам северного пояса. Тропическая луна окутала все предметы газовой вуалью, смягчая их очертания. Кругом все спало, и только песня соловья нарушала тишину…

Когда-то здесь была ванильная плантация; там и сям попадались ароматные бобы, но на участке уже разрослись пита, акации и колючий кактус. Высохший резервуар и разрушенная acequia свидетельствовали о заботливости, с какою в прежнее время производилось орошение. Пальмовые и апельсинные живые изгороди, заглушаемые лианами и жасмином, разграничивали старые поля. Со склоненных ветвей свисали кисти цветов и плодов, и ночной воздух дышал ароматом душистого кустарника. Аромат этот дурманил, кружил нам голову. Гелианты склоняли свои золотистые головки, как бы оплакивая запущенность поля; колокольчики, цветы cereus наслаждались прозрачным лунным светом.

Проводник указал нам на обсаженную живыми изгородями аллею, ведшую к дому. Мы свернули на нее. Лунные лучи, прорываясь сквозь листву, заливали нашу дорогу. Дикая лань скакала перед нами, цепляясь гладкими боками за колючие шипы мескито…

Мы выехали на лужайку и, остановив коней за жасминами, спешились. Клейли и я прошли загородку.

Пробираясь между деревьями рощицы, мы услышали хриплый лай огромных дворовых собак и увидели перед ранчо несколько силуэтов. Тогда мы на секунду остановились и стали вглядываться.

- Quitate, Cario! Pompo! (Пошел вон, Карло! Помпо!) - Лай перешел в яростное рычание.

- Papa, mandalos! (Папа, прогони их!) Мы узнали голоса и кинулись вперед.

- Afuera malditos perros! Abajo! (Вон, проклятые собаки! Куш!) - кричал дон Косме, отгоняя разъяренных псов.

Слуги оттащили собак, и мы подошли поближе.

- Quien es? (Кто там?) - спросил дон Косме.

- Amigos! (Свои!) - отвечал я.

- Papa, papa, es el capitan! (Папа, это капитан!) - кричала, выбежав вперед, девушка. Я узнал в ней Гвадалупе.

- Не беспокойтесь, сеньорита, - сказал я, приближаясь.

- Ах, вы целы, вы невредимы! Папа, это он! - кричали обе девушки. Дон Косме выражал свою радость тем, что тискал в объятиях то меня, то моего друга.

И вдруг он отступил и с ужасом простер руки к небу.

- Yel senor gordo? (А толстый сеньор?)

- О, целехонек! - со смехом отвечал Клейли. - Он благополучно унес свою тушу, дон Косме, хотя, я думаю, сейчас он не отказался бы от тех туш, что жарятся у вас на кухне.

Я перевел ответ лейтенанта. Последнюю фразу дон Косме, по-видимому, понял как намек: нас немедленно повели в столовую, где донья Хоакина уже хлопотала над ужином.

За едой я изложил главнейшие события дня. Дон Косме ничего не знал об этих гверильясах, хотя и слыхал, что банды в окрестностях были. Узнав от проводника, что на нас напали, он сейчас же послал слугу в американский лагерь, и Рауль встретился с отрядом полковника Роули по дороге.

После ужина дон Косме вышел распорядиться насчет завтрашнего отъезда. Супруга его ушла приготовить нам комнату для ночлега, и мы с Клейли на некоторое время остались в прелестном обществе Люпе и Люс.

Обе они были превосходные музыкантши и одинаково хорошо играли на арфе и гитаре. Много испанских мелодий услыхали мы с другом в тот вечер. Не мудрено, что нас охватили соответствующие мысли и чувства. Но как разнообразны человеческие сердца в любви! Веселый, открытый характер моего товарища сразу нашел себе отклик. Его собеседница то смеялась, то болтала, то пела вместе с ним. Увлекшись веселой беседой, эта легкомысленная девушка совсем забыла про брата, хотя через секунду она могла бы расплакаться о нем. В ней билось нежное сердце - сердце легких радостей и легких печалей, сердце вечно сменяющихся чувств, приходящих и уходящих, как прозрачные тени облаков пробегают над залитой солнцем рекой…

Не таков был наш разговор с Люпе - он был более серьезен. Мы не смеялись: смех оскорбил бы охватившее нас чувство. В любви нет веселья. В ней есть радость, наслаждение, счастье, но смех не находит отклика в любящем сердце. Любовь есть чувство беспокойства, чувство ожидания. Арфа отложена в сторону, гитара лежит неподвижно: мы слушаем более сладкую музыку - музыку струн сердца. Разве взоры наши не прикованы друг к другу? Разве наши души не общаются в безмолвии? Да, они общаются без языка, по крайней мере без языка слов, ибо говорим мы не о любви. Нарсиссо, Нарсиссо! Мы говорим о брате девушки. Опасности, которые он переживает, омрачают нашу радость…

- О, если бы он был здесь! Как мы бы были счастливы!

- Он вернется! Не беспокойтесь, не огорчайтесь. Завтра ваш отец без труда найдет его. Я сделаю все, что можно, чтобы вернуть его сестрам!

- Благодарю вас, благодарю вас! О, мы и без того так бесконечно обязаны вам!

Чем сияют эти глаза? Любовью ли? Благодарностью ли? Тем ли и другим вместе? Нет, одна благодарность не может говорить так выразительно. О, зачем эта минута не может продлиться вечно?!

- Спокойной ночи, спокойной ночи!

- Senores, paean usted buena hoche!

- Senores, paean usted buena hoche! (Сеньоры, спите спокойно!) Они ушли.

Нас проводили по комнатам. Солдаты привязали коней под оливами и расположились на ночлег в бамбуковом ранчо. Только одинокий часовой всю ночь ходил вокруг гасиенды…

Глава XXV. ДУШНАЯ НОЧЬ

Я вошел в свою комнату. Смогу ли я уснуть? Едва ли. Передо мной было ложе, убранное дамасскими тканями. Я раздвинул занавес - белоснежные подушки словно ожидали прикосновения щеки прекрасной новобрачной. Ведь я не спал целых два месяца в настоящей постели. Тесный ящик в каюте торгового судна, гамак, открытый паукам и скорпионам Лобосак, одно-единственное одеяло в песчаных холмах, где я часто просыпался полупогребенный песками.

Таковы были мои воспоминания, но совсем иные перспективы радовали меня. Обстановка располагала к отдыху; и все же мне казалось, что я не засну. Невольно перебирал я в памяти происшествия истекшего дня. Нервы были напряжены. Мысли неслись молниеносно, одна за другой…

Сердце билось тревожно - были затронуты долго молчавшие струны: я любил!…

То было не первое увлечение в моей жизни, и мне скоро стала ясной причина моего необычного состояния: ад ревности начинает проникать в мои жилы!… «Дон Сант-Яго», - произнес я уже ненавистное мне имя…

Я подошел к большому зеркалу; по обеим его сторонам висели на стене миниатюры.

Я наклонился, чтобы рассмотреть правую из них. С волнением узнал я ее черты. «Однако художник не польстил ей, - подумал я, - такой она будет лет через десять. Но сходство все же есть. Что за нелепый художник!…»

Я обратился к другой миниатюре. «Вероятно, ее сестра? Милосердное небо! Неужели мои глаза не обманывают меня? Нет, я узнаю эти черные вьющиеся волосы, дуги бровей, сжатые губы - Дюброск!…»

Острая боль пронзила мое сердце. Пристально, все еще недоверчиво рассматривал я портрет. И предположения перешли в уверенность. «Ошибки быть не может: это его черты!» Словно парализованный, упал я в кресло…

Что это значит? Неужели я повсюду, всегда буду встречать это лицо? Неужели это мой злой гений, созданный единственно для того, чтобы преследовать меня?…

Мне припомнились все наши встречи, начиная с первой в Новом Орлеане…

Я встал, схватил лампу и снова подошел к портрету… О, да, я не ошибаюсь: там - она, а здесь - он! И они висят рядом!… Других портретов нет в этой комнате… Что же это? Может быть, они жених и невеста? Его зовут дон Эмилио… Тот женский голос на острове Лобосе называл его Эмилем… А она сегодня говорила об американце доне Эмилио, который учил ее и сестру английскому языку… Да, дон Эмилио и Дюброск несомненно одно и то же лицо… И он попал сюда раньше меня, он - этот красавец с демоническим характером. Это ужасно, невыносимо!…

Я снова поставил лампу на стол и бросился в кресло…

Где-то пробили часы…

За боем последовали тихие, приятные звуки. Серебристо-нежные звуки переливались стройными аккордами, успокаивая мои возбужденные нервы.

Я торопливо разделся и лег…

Я твердо решил не думать больше о ней, забыть ее - забыть во что бы то ни стало.

«Встану как можно раньше, - говорил я себе, - и отправлюсь в лагерь, ни с кем не прощаясь… Когда я снова буду в своей палатке, обязанности солдата изгладят из моей памяти встречу с… невестою Дюброска. Барабан и флейта, грохот пушек и треск ружейных выстрелов заглушат голос сердца…

Я старался направить мысли на что-нибудь другое. Напрасные усилия!

Наконец я все-таки заснул, заснул крепко, без снов…

Глава XXVI. СВЕТ ВО МРАКЕ

Когда я проснулся, вокруг меня стоял непроницаемый мрак. Я протянул руки и раздвинул занавес алькова. Ни один луч света не проникал в комнату. Я чувствовал себя свежим и бодрым, - вероятно, я спал долго.

Я пошарил на столике, ища часы. В это время кто-то постучал в дверь.

- Войдите! - крикнул я.

Вошел слуга-негр с лампой.

- Который час? - спросил я.

- Девять часов, сеньор!

Он поставил лампу и вышел. За ним появился другой, неся на подносе золотую чашку.

- Что это такое?

- Chocolate, сеньор! От доньи Хоакины.

Я выпил шоколад и поспешил одеться. Меня беспокоил вопрос, следует ли мне уехать, не простившись. Но все же на сердце стало легче. Утро всегда приносит облегчение страданию как физическому, так и нравственному. Я часто испытывал на себе этот закон природы. Утренний воздух успокаивает тревогу. Восходит солнце, и возникают новые планы, появляется новая надежда…

Я избегал зеркала, не смел подойти к нему.

«Нет, не буду смотреть на того, кого я ненавидел всей душой, на ту, которую любил всем сердцем! Скорее в лагерь!…»

- Мой друг уже встал? - спросил я негра.

- Да, сеньор, он давно встал.

- А! Где же он?

- В саду, сеньор!

- Один?

- Нет, сеньор, ninas (девушки) тоже там.

«Счастливый, беззаботный Клейли: его не мучают ревнивые мысли», - думал я, заканчивая свой туалет.

Я уже говорил, что Клейли и Мария де Люс вполне подходили друг к другу. Оба были веселы, беззаботны. Встретившись, они сразу почувствовали взаимную симпатию, поняли, что вместе они могут хохотать, танцевать и дурачиться, сколько им вздумается. Они способны дать друг другу слово и затем спокойно расстаться на целый год. Поженятся и заживут беззаботно; встретятся неодолимые препятствия - простятся и расстанутся, не разбивая друг другу сердца. Для таких людей любовь - легкая забава: они обмениваются записочками, смеются над прошедшим, не заботятся о будущем. Такова их любовь.

- Скажи моему другу, когда он возвратится из сада, что я хочу говорить с ним.

- Слушаю, сеньор!

Слуга поклонился и вышел.

Вскоре явился Клейли, веселый и беззаботный, как кузнечик.

- Однако вы, мой храбрый лейтенант, как я слышал, недурно проводите время, - сказал я.

- Я чудесно прогулялся. Этот сад - настоящий рай.

- Что же вы делали?

- Кормил лебедей, - засмеялся Клейли. - Между прочим, ваша красотка что-то не в духе сегодня. Вероятно, потому, что не было вас. Она то и дело оглядывалась на веранду…

- Клейли, потрудитесь приказать людям седлать лошадей…

- Как! Ехать так скоро? И без завтрака?…

- Через пять минут мы выступаем…

- Что случилось, капитан? - забеспокоился лейтенант. - Как же ехать без завтрака? Нет, дон Косме не захочет и слышать об этом!…

- Дон Косме…

Появление самого дона Косме помешало мне договорить фразу. И все же, по его настоянию, я решился остаться.

В столовой я раскланялся с дамами со всевозможной вежливостью, но холодно и сдержанно. Я заметил, что это не ускользнуло от Гвадалупе. Мы сели за стол. Горечь, отравляющая мое сердце, отнимала у меня аппетит, я едва притронулся к кушаньям.

- Вы ничего не едите, капитан? Надеюсь, вы здоровы? - спросил дон Косме, видимо, обеспокоенный странностью моего поведения.

- Благодарю, сеньор, я чувствую себя отлично…

Я избегал смотреть на Гвадалупе, притворяясь, что очень заинтересован сестрою, -обычная уловка обиженных влюбленных. Раза два я, впрочем, взглянул на нее украдкой и каждый раз встречал ее тревожный, вопросительный взгляд. Глаза у нее были заплаканные… Не мудрено - она беспокоилась о брате…

Но, кажется, на ее лице выражается упрек? Ведь вечером я относился к ней совсем иначе, - быть может, ей непонятна причина внезапной перемены в обращении… Неужели и она страдает, как страдаю я?

Встав из-за стола, я вызвал Линкольна и приказал готовиться в дорогу. Вслед за мной в сад вышли сестры в сопровождении Клейли. Дон Косме и его супруга остались в столовой.

Как бы повинуясь инстинкту, Гваделупе и я незаметно приблизились друг к другу. Клейли и Люс оставили нас одних.

Мне очень хотелось заговорить с Люпе, но я не решался начать, приготовившись к самому худшему. Мной овладело такое чувство, точно я стоял на краю бездонной пропасти и заглядывал в нее.

Что может быть хуже неизвестности, которая томит и гложет?

Я обернулся к Люпе. Голова ее склонилась на плечо: в руках она держала цветок апельсинного дерева, обрывая лепестки.

Как прекрасна была она в эту минуту!

- Художник не польстил вам! - заговорил наконец я.

Она с изумлением взглянула на меня.

О, эти слезы на чудных затуманенных глазах!

- Сеньор капитан, что вы хотите сказать? - тихо спросила она.

- Я говорю, что художник отнесся к вам несправедливо. Он верно передал ваши черты, но изобразил вас много старше…

- Художник? Какой художник? Я не понимаю вас!

- Я говорю о вашем портрете, который висит в моей комнате.

- А, о том, что висит у зеркала?

- Да, у зеркала, - нетерпеливо ответил я.

- Но это вовсе не мой портрет, сеньор капитан!

- Как, не ваш?!

- Это - портрет моей кузины Марии де Мерсед. Говорят, мы очень похожи друг на друга.

Мое сердце забилось от радости.

- А что это за джентльмен, портрет которого висит рядом?

- Это дон Эмилио… жених моей кузины… Они… они… huyron… (убежали).

Последние слова она проговорила, отвернувшись. Очевидно, ей было трудно говорить об этом.

- Это - комната кузины. Мы ничего не трогаем в ней, - заговорила она снова.

- А где же теперь ваша кузина?

- Никто не знает…

«Тут кроется какая-то тайна», - подумал я и не стал допытываться. Мне было довольно того, что я узнал. Я снова повеселел.

- Пройдемся дальше, Люпита, - предложил я.

Она опять взглянула на меня с выражением глубокого удивления. Ей трудно было понять такие внезапные перемены в моем обращении с нею.

Мне хотелось встать перед ней на колени, рассказать ей все, что было у меня на душе. Я снова верил и любил…

Мы шли вдоль guardaraya. Вся природа, казалось нам, говорила лишь о нашей любви. О ней пели птицы, о ней жужжали пчелы. Солнце выглянуло из-за облачка, стало еще светлей и кругом, и в наших сердцах. Все дальше шли мы по аллее. Ее рука сжимала мою руку. Мы были счастливы…

Мы подошли к группе деревьев какао. Одно из них, сломанное бурей, лежало на земле. Мы сели в тени на его толстом стволе. Я не задумывался о будущем. Расчет и колебание не вмешивались в нашу любовь. «Теперь я задам решительный вопрос, - подумал я, - пусть сейчас же решится моя судьба»!

В жизни солдата, полной перемен, нет времени для скучных формальностей, для сложных тонкостей «ухаживания», флирта…

И не задумываясь, не колеблясь, я склонился к моей спутнице и прошептал на ее языке, словно созданном быть языком любви:

- Guadalupe, tu me annas? (Гвадалупе, любишь ли ты меня?)

- Yo te amo! (Я люблю тебя!) - ответила она просто.

Разве нужно описывать то, что я испытывал в этот момент. Мое сердце было переполнено счастьем!

Мы сидели молча: тот, кто любил чистой любовью, поймет нас…

Послышался топот копыт. Это подъезжал Клейли в сопровождении нашего маленького отряда и дона Косме, сидевшего на белом муле. Последний нетерпеливо махал мне рукой, приглашая присоединиться к нему. Я понимал причину его нетерпения и вполне сочувствовал ему.

- Поезжайте вперед! Я догоню вас! - крикнул я.

- Ты скоро вернешься, Энрике?

- Я не упущу случая увидать тебя, моя дорогая! Разлука невыносимее для меня, чем для тебя!

- О, нет, нет!

- Ну, повтори мне еще раз, что ты не перестанешь любить меня, Люпита!

- Никогда, никогда! Tuya, tuya hasta la muerte! (Твоя, твоя до самой смерти!)

Глава XXVII. РАЗОЧАРОВАНИЕ И НОВЫЙ ПЛАН

Я догнал моих спутников на опушке леса.

- Грустно уезжать из такого прекрасного дома, капитан! - заговорил Клейли. - Клянусь Юпитером, я охотно поселился бы в нем навсегда!

- Послушайте, Клейли, ведь вы влюблены!

- Да! Я и не скрываю этого… О, если бы я владел испанским языком так, как вы!

Я невольно улыбнулся, вспомнив, как лейтенант пытался извлечь наибольшую пользу из тех обрывков английского языка, которые имелись в запасе у Марии. Мне хотелось узнать, произошло ли у них решительное объяснение. Любопытство мое вскоре было удовлетворено.

- Знай я испанский язык, - продолжал Клейли, - я поставил бы вопрос ребром. Я старался из всех сил добиться ясного «да» или «нет», но меня не могли или не хотели понять, и я должен был уехать ни с чем…

- Почему же она не понимала вас? Ведь она знает немного по-английски!

- Я тоже так думал, но каждый раз, как я заговаривал о любви, она начинала хохотать и бить меня веером по лицу… Нет, ясное дело, я должен объясниться по-испански. Я решил серьезно приняться за дело. Вот она дала мне…

Он вытащил из седельной сумки два небольших томика, оказавшиеся испанской грамматикой и лексиконом. Я не мог удержаться от смеха.

- Дорогой друг, - сказал я, - вы скоро убедитесь, что лучший лексикон для вас - сама Мария де Ля-Люс.

- Это верно, - вздохнул Клейли. - Но что же делать? Разве скоро опять увидишься с нею! Не каждый же день будут давать нам командировки для реквизиции мулов.

Надежды на скорое свидание действительно было немного. Я сам уже думал об этом. Вырваться из лагеря нелегко.

Ранчо дона Косме находилось в десяти милях от наших аванпостов, и дорога была небезопасна для одинокого путника. Да, шансов на частые свидания было мало.

- Нельзя ли нам будет как-нибудь улизнуть из лагеря ночью? - продолжал Клейли. - Захватим полдюжины наших молодцов и отправимся. Что вы на это скажете, капитан?

- Я обещал им привезти брата, и без него ни за что не покажусь на глаза.

- Не думаю, чтоб вам скоро удалось вытащить этого молодца из осажденного города…

Предсказание оправдалось. При въезде в лагерь нас встретил адъютант главнокомандующего; от него мы узнали, что с прошлого утра прекращено всякое сообщение между городом и иностранными кораблями.

Поездка дона Косме оказалась совершенно бесполезной. Я передал ему грустную новость и предложил возвратиться домой.

- Не говорите домашним правды. Скажите им, что я все взял на себя. Будьте уверены, что я постараюсь попасть в город первым, немедленно разыщу вашего мальчика и доставлю его целым и невредимым, - утешал я старика.

- Благодарю вас, капитан! - сказал он. - Вы очень великодушны, но боюсь, что едва ли можно теперь что-нибудь сделать. Нам остается лишь ждать и надеяться, - он склонил голову в глубоком отчаянии.

Мы с Раулем проводили его назад, за наши линии; пожали ему руку и расстались. Некоторое время я следил за ним глазами. Он ехал, сгорбившись и не глядя по сторонам. Сердце мое обливалось кровью при виде несчастного отца: с тяжестью на душе вернулся я в лагерь…

Бомбардировка города еще не начиналась, но батареи были в боевой готовности. Не было ни одного дюйма стены, не находившегося под обстрелом. В городе всем угрожала гибель; не был гарантирован от нее и сын дона Косме. Неужели мне придется быть вестником его смерти? И так уж судьба вынудила меня лишить отца почти всякой надежды!

- Как нам спасти сына дона Косме? - обратился я к Раулю.

- Что прикажете, капитан? - спросил он, не расслышав моих слов.

- Ты хорошо знаешь Вера-Круц? - спросил я.

- Как свои пять пальцев, капитан!

- Куда ведут арки, выходящие к морю?… Те, что расположены по обеим сторонам мола…

- Это галереи, капитан, для стока воды после наводнений. Они проходят под всем городом. В разных местах в них есть отверстия. В свое время я обежал их все, с начала до конца…

- Каким образом?!

- Видите ли, капитан, приходилось мне когда-то промышлять контрабандой…

- Ага! Значит, есть возможность пробраться через одну из этих галерей в город?

- Нет ничего легче, если только не расставлено там часовых; впрочем, едва ли. Никому и в голову не придет, что кто-нибудь захочет воспользоваться этим путем…

- А ты бы решился?

- Если сеньору капитану будет угодно, я возьмусь принести сюда бутылку виски из кафе Санта-Анны.

- Я сам хочу отправиться с тобой…

- Вы?! Простите, капитан, но мне кажется, что вам не следовало бы так рисковать собой. Я-то могу отправиться без всякой боязни. Вероятно, еще никто не знает, что я перешел к вам, но если попадетесь вы, то…

- Да, да, я знаю, какие могут быть последствия…

- Впрочем, - прибавил Рауль, подумав немного, - едва ли попадетесь и вы. Переоденемся мексиканцами… Вы говорите по-испански не хуже меня… Если вам угодно, капитан, я готов сопровождать вас…

- Да, это мне необходимо.

- Я готов, капитан!

Я хорошо знал Рауля. Это был один из тех дерзких смельчаков, которые больше всего на свете любят приключения. Он был баловень судьбы, она помогала ему во всех его предприятиях. Он не был богат книжными знаниями, зато приобрел большой опыт. Он напоминал мне романтических героев прежних времен. Я невольно испытывал к нему уважение и любил потолковать с ним.

Задуманное мной предприятие было рискованным и могло кончиться очень плохо. Я знал это, но как же иначе спасти молодого испанца? А спасти его было необходимо. Моя судьба была тесно связана с его судьбою.

Кроме того, и меня, как и самого Рауля, привлекала самая опасность. Я чувствовал, что прибавится еще одна глава к роману моей жизни - роману, который я имел право озаглавить «авантюрным».

Глава XXVIII. РИСКОВАННОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

В тот же вечер Рауль и я, переодетые ранчеро, незаметно ускользнули из лагеря и добрались до Пуенте-Хорнос.

Мы вошли в воду по пояс. Было около десяти часов - время отлива; на наше счастье ночь была черной, как деготь. Местами вода доходила до шеи. Тогда мы пробирались дальше вплавь.

У форта Сант-Яго мы различили темные силуэты часовых и услышали их перекличку; стало немного не по себе. Но мрак скрывал нас, и мы двигались осторожно и бесшумно.

Наконец мы благополучно добрались до противоположной стороны города; укрепление вдавалось там в самое море. Из воды выделялась гряда черных камней, покрытых водорослями. Мы потихоньку вскарабкались на камни и, осторожно переступая по их скользким верхушкам, добрались до одного из отверстий водостоков. Мы сильно устали и присели на камень отдохнуть. В этом месте мы уже не подвергались опасности, хотя всего в двадцати шагах от нас были люди, которые кинулись бы на нас как ищейки, если бы только узнали о нашем присутствии. Однако настоящий риск сопряжен не с началом нашей экспедиции.

Отдохнув немного, мы вошли в галерею. Мой спутник шел по ней совершенно свободно, словно она была ярко освещена.

Через несколько времени мы увидели свет, проникавший через решетку сверху,

- Выйдем тут? - спросил я.

- Нет, капитан, - шепнул Рауль, - пойдем дальше.

Мы миновали еще два отверстия и затем остановились у четвертого, пропускавшего едва заметный луч света.

Мой спутник внимательно прислушивался. Потом, просунув руку между прутьями, он осторожно отомкнул закрывавшую выход железную решетку. Высунув голову, он осмотрелся.

Убедившись, что поблизости нет никого, Рауль вскарабкался наверх и исчез. Через минуту он возвратился и шепнул:

- Пожалуйте, капитан!

Я поднялся вслед за ним; Рауль осторожно запер решетку.

- Запомните хорошенько это место, капитан, - прошептал он, - ведь может случиться, что мы будем разлучены…

Мы находились в грязном предместье. Кругом не было ни души, за исключением своры ободранных, одичавших собак; такими всегда бывают собаки в осажденных городах. В нише противоположной стены стояла статуя, перед которой горела лампада: под ней находилась кружка для сбора на бедных. В вышине рисовался силуэт старинной колокольни.

- Что эта за церковь? - спросил я Рауля.

- Магдалины…

- Запомню… Теперь - вперед.

- Buenos noches, senor! (Доброй ночи, сеньор!) - сказал Рауль завернутому в плащ солдату, проходившему мимо нас.

- Buenos noches! - грубым голосом ответил воин.

Мы шли по самым темным и пустынным улицам, по возможности избегая встреч. Жители спали, но патрули попадались на каждом перекрестке.

Наконец пришлось вступить и на людную, ярко освещенную улицу. Едва сделали мы несколько шагов, как один из прохожих, пораженный нашим странным видом, остановился и внимательно осмотрел нас с головы до ног. Мы были одеты в кожаное платье обыкновенных ранчеро, но с нас ручьями стекала вода.

- Carajo! Caballeros!… Почему вы не раздеваетесь перед тем, как войти в bano (ванна)? - воскликнул он, загородив нам дорогу.

- Что случилось? - осведомился проходивший мимо солдат.

Собралось еще несколько человек, нас потащили ближе к свету.

- Mil diablos! (Тысячу чертей!) - крикнул один из солдат, узнав Рауля. - Да это наш старый приятель француз! Parlez-vous francais, monsieur? (Вы говорите по-французски, сударь?)

- Это шпионы! - закричал другой.

- Арестовать их! - приказал сержант, приблизившийся во главе патруля.

Солдаты окружили нас.

Тщетно уверял Рауль, что мы только бедные рыбаки, вымокшие во время ловли.

- Вы одеты не по-рыбачьи, - заметил кто-то.

- Притом рыбаки не имеют обыкновения носить алмазы, - добавил другой, срывая у меня с пальца перстень. Внутри были выгравированы фамилия и чин!

Явилось еще несколько человек, знавших Рауля; все подтвердили, что не видели его вот уже несколько дней.

Ясное дело, он перебежал к янки…

Нас потащили в тюрьму, где подвергли самому тщательному обыску.

У Рауля не нашлось ничего, у меня же в кошельке оказалось несколько золотых монет с американскими орлами. Этого было вполне достаточно, чтобы погубить нас. Нас крепко сковали вместе и втолкнули в темную конуру; мы остались наедине с нашими горькими мыслями…

Глава XXIX. ЧУДЕСНАЯ ПОМОЩЬ

- Helas, helas! - вздохнул француз, когда тяжелая дверь захлопнулась за нами. Он опустился на каменную скамью, увлекая и меня за собой.

Утешить его мне было нечем. Ясно, что нас будут судить как шпионов; следовательно, оставалось жить всего несколько часов…

Меня мучила мысль, что я вовлек в беду своего товарища. Да и самому мне не хотелось умирать так бесславно. Дня три назад я вовсе не дорожил жизнью, но теперь она стала мне вдруг так мила! Подумать только, что я никогда больше… «Я, кажется, становлюсь трусом», - прервал я самого себя.

Мы провели ночь, утешая и подбадривая друг друга. Было очень холодно, и мы дрожали в наших мокрых одеждах. Кое-как растянувшись на скамье, - насколько позволяла цепь, которой нас сковали, - мы лежали, тесно прижавшись друг к другу; это помогало нам хоть немного согреться. Так прошла эта ужасная ночь. Рано утром нас повели на допрос, после обеда - в военный суд. Мы чистосердечно рассказали все, что побудило нас пробраться в город, назвали имя мальчика и его адрес. Наши показания были проверены, но нам все-таки не поверили, думая, что Нарсиссо служил лишь предлогом. А допрошенные единодушно показали, что Рауль исчез из города как раз во время высадки американских войск. Это заставляло предполагать, что он, пользуясь своим знанием города, поступил к неприятелю в качестве шпиона. Меня же уличали перстень и американские монеты. Нас осудили как шпионов и приговорили к смертной казни через повешение. Исполнение приговора было назначено на следующее утро…

Раулю предлагали помилование, если он даст некоторые сведения о неприятельских войсках; он с негодованием отверг эту сделку. Обращались и ко мне с тем же предложением…

Нас уже собирались вывести из зала суда, когда в публике произошло движение. Граждане и солдаты с испуганными лицами бросились к выходам. Члены суда поспешно прочитали приговор и приказали увести нас обратно в тюрьму. Конвоиры тоже торопились. По дороге нам попадались толпы беспорядочно бежавших людей. Дети и женщины кричали и плакали. Некоторые из них падали на колени, колотя себя в грудь… Другие стояли неподвижно, точно окаменев от ужаса.

- Так бывает во время землетрясения, - произнес Рауль, - но землетрясения как будто нет. Что бы это могло значить, капитан?

В это время над нами со свистом пролетела граната, избавив меня от необходимости ответить моему спутнику.

- Наши стреляют! Ура! - крикнул Рауль.

Я тоже едва удержался от приветственного крика.

Сопровождавшие нас солдаты мгновенно исчезли куда-то, бросив нас одних посреди улицы. Снаряд разорвался где-то поблизости, ударившись о мостовую. Осколки прошибли окна соседнего дома; доносившиеся оттуда крики свидетельствовали, что смерть уже начала там свое дело. То был второй американский снаряд. Первый был причиной смятения, охватившего горожан и солдат. Конвоиры появились снова и грубо толкнули нас вперед. Их раздражал наш радостный вид, и они осыпали нас ругательствами. Один из наиболее озлобленных солдат даже кольнул Рауля штыком в ногу. Мы были довольны, когда опять очутились в темнице.

Мы не ели и не пили ничего с раннего утра и теперь положительно умирали с голода и жажды. Рауль бесился от полученных оскорблений и боли, причиняемой раной. Но внезапно он просиял: оказалось, что железные наручники на Рауле были плохо завинчены, и он без труда от них освободился. Через мгновение с его помощью и я снял оковы.

- Проведем хоть последние минуты нескованными и не на цепи! - воскликнул француз.

Я восхищался своим храбрым товарищем.

Мы встали возле двери и приложили к ней ухо. Слышался грохот городских батарей и отдаленные выстрелы американских пушек. Когда раздавался глухой треск рушившихся стен, Рауль подпрыгивал и орал что-то дикое, наполовину по-французски, наполовину по-индейски.

- Вот что, Рауль, - сказал я, вдохновленный новой идеей, - теперь у нас есть оружие - эта самая цепь… Берешься ты пройти прямо к подземной галерее, не сбившись с пути?

- О, конечно, капитан, берусь!… Вероятно, к нам заглянут еще до вечера. Я понимаю вас, капитан… Лучше иметь хоть какие-нибудь шансы на спасение…

Мы взяли по обрывку тяжелой цепи и сели у самой двери, дожидаясь, когда сторож откроет ее.

Снаряды сыпались теперь настоящим градом, неся с собою смерть и разрушение. Со всех сторон доносились крики, треск, шум, плач и стоны. Над всем этим хаосом стоял, однако, грохот пушек. Мы ясно различали топот бегущих, их отчаянные вопли…

- Sacre! - вскричал Рауль. - Если бы они подарили нам еще несколько дней жизни, эти двери нам открыли бы наши товарищи! Sacr-r-re!

В этот момент снаряд с визгом пробил крышу и потолок над нами. Сверху обрушилась масса раздробленных кирпичей и штукатурки… Последовал страшный взрыв, пол ходуном заходил под нами, тысячи осколков брызнули во все стороны. Облако пыли, песку и дыма с запахом серы окутало все сверху донизу.

Я задыхался, хотел крикнуть и не мог.

- Рауль, Рауль! - прохрипел я наконец.

Голос товарища донесся до меня точно откуда-то издалека, а между тем я чувствовал прикосновение его руки. Он тоже задыхался и хрипел.

- Peste! Вы ранены, капитан?

- Нет… а ты?

- Ни одной царапины! Счастье на нашей стороне… Наверное, всю эту конуру перевернуло вверх дном.

- А лучше бы нас убило. По крайней мере мы избавились бы от виселицы…

- Ну, может быть, дело обойдется и без нее. Где вошел снаряд, там можно выйти человеку. Он, кажется, ухнул сквозь крышу?

- Да, должно быть.

Взявшись за руки, мы ощупью двинулись на середину камеры.

- Sacre! - бормотал Рауль. - Я ничего не вижу на шаг перед собой…

Со мной было то же самое. Мы стали ждать, когда уляжется пыль. Сверху забрезжил свет, и наконец мы увидели отверстие в крыше, достаточное для того, чтобы человек мог проникнуть через него. Но от пола до потолка было метров пять, а у нас ни клочка веревки, ни куска дерева.

- Как же мы туда взберемся? - воскликнул я. - Ведь мы не кошки.

Рауль поднял меня обеими руками и предложил встать на его плечи. Кое-как я вскарабкался на него и забалансировал у него на плечах, точно канатный плясун. Однако, как я ни тянулся, я не мог достать до потолка. Вдруг блестящая мысль пришла мне в голову.

- Спусти меня, - проговорил я, - я придумал. Лишь бы только нам не помешали.

- Об этом не беспокойтесь, - утешал меня Рауль. - Им теперь не до нас.

Я заметил выдававшееся в середине бреши бревно. Оно держалось как будто крепко, и я надеялся закинуть на него надежную петлю и подняться наверх.

Я сделал петлю из цепи, а Рауль разорвал на полоски свои кожаные панталоны и свил толстую веревку, которую мы прикрепили к цепи. Затем я снова взобрался к моему товарищу на плечо и попытался закинуть цепь. Я промахнулся, потерял равновесие и принужден был соскочить на пол. Вторичная моя попытка имела тот же результат.

- Sacre! - зарычал Рауль сквозь стиснутые зубы; цепь со всего размаха ударила его по голове.

- Попробуем еще раз: ведь от этого зависит наше спасение, - говорил я.

- По народной поговорке, третья попытка всегда бывает удачной.

Так оно и вышло: петля обвилась вокруг бревна; мы потянули за привязанный ремень и плотно затянули ее. Убедившись, что ремень может держать человека, я поднялся на руках до бреши и ухватился за бревно.

Уже темнело. Я дополз до края плоской крыши и заглянул вниз. Улицы были пусты. Только на бастионах возились вокруг пушек люди, выстрелы освещали спускавшийся мрак…

Я пополз назад, чтобы помочь Раулю, но он уже без меня выбрался на крышу и теперь вытягивал на всякий случай наш ремень.

Мы осторожно пробирались, перепрыгивая с одной крыши на другую, отыскивая место, удобное для спуска. Наконец мы доползли до какого-то узкого переулка, где и спустились на землю. Ужасные сцены развернулись перед нашими глазами, когда мы вышли на большую улицу. Люди бегали взад и вперед, бомбы разрывались, плач женщин смешивался со стонами раненых и грохотом бомбардировки. Мы были в нескольких шагах от старинной церкви, когда граната пробила ее купол и, разорвавшись, засыпала обломками наш путь. Но мы перебрались через них и шли все дальше. Не было нужды скрываться, держаться в тени: никто не обращал на нас внимания.

- Мы недалеко от дома, где живет мальчик. Не зайти ли? - сказал Рауль.

- Непременно, - ответил я. Мне стало стыдно, что я чуть было не забыл о главной цели нашего предприятия.

Мой спутник указал на большое здание с красивым подъездом.

- Вот этот дом, капитан…

- Отлично!… Ты дожидайся тут… стань где-нибудь в тени, я войду один.

Я подошел к подъезду и решительно постучался.

- Quien? (Кто?) - раздался голос.

- Yo! (Я!) - ответил я.

Дверь открылась медленно и нерешительно.

- Дома ли сеньорито Нарсиссо? - спросил я привратника.

Ответ был утвердительным.

- Скажите ему, что друг желает его видеть.

Привратник не без колебания пошел исполнять мое поручение. Через минуту выбежал юноша, которого я видел в зале военного суда во время нашего допроса. Увидав меня, он задрожал от испуга.

- Шшш! - произнес я, приложив палец к губам. - Через десять минут будьте у церкви Магдалины…

- Но каким образом, сеньор, вы вышли из тюрьмы? - воскликнул он, не обращая внимания на мои слова. - Меня вызывали из-за вас к губернатору…

- Это не важно, - прервал я его. - Делайте то, что я вам говорю… Помните, что ваши родители и сестры ждут вас с нетерпением.

- Иду, сеньор! - решительно ответил мальчик.

- Hasta luego! Adios!

Я отыскал Рауля, и мы поспешили к церкви Магдалины. Нам пришлось идти той самой улицей, на которой нас арестовали накануне, однако ее едва можно было узнать: почти все дома были повреждены, вся она была завалена обломками и щебнем.

Ни часовых, ни патрулей не было.

Наконец мы дошли до церкви. Рауль тотчас же спустился в галерею, я же остался ждать мальчика. Он явился вовремя. Схватив его за руку, я спустился вслед за Раулем. Было время прилива, в водостоке стояла вода, и нам пришлось выждать отлива… Когда вода спала, мы выбрались из города тем же путем, которым вошли в него.

У Пуенте-Хорнос я окликнул наших часовых. Они беспрепятственно пропустили нас. Мы были в безопасности!…

Я возвратился в свою палатку после двадцатичетырехчасовой отлучки, и, за исключением Клейли, никто ничего не узнал о моем приключении.

Вечером на следующий день нам с Клейли удалось доставить мальчика в дом его родителей.

Трудно передать радость, с какой мы были встречены, описать сияющие взгляды и ласковые улыбки девушек…

Нам хотелось бы каждый вечер повторять наш визит, но повсюду шныряли отряды гверильясов, чуть ли не ежедневно вырезавших наши патрули. Пришлось вооружиться терпением и ждать падения Вера-Круца.

Глава XXX. ВЫСТРЕЛ ВО ТЬМЕ

Вера-Круц пал 20 марта 1847 года, и американский флаг взвился на замке Сан-Хуан-де-Уллоа. Неприятельские войска были освобождены под честное слово. Большинство солдат возвратилось домой, в далекие Анды.

Город был занят американским гарнизоном, но главные части нашей армии остались в лагере на зеленой равнине, перед городом.

Несколько дней мы ждали приказа двинуться в глубь страны. Нам было сообщено, что мексиканские силы сосредоточены в Puente Nacional, под командой знаменитого Санта-Анны, но через несколько времени донесли, что неприятель стягивает войска в проход Cerro Gordo, на полпути между Вера-Круцем и горами.

После взятия города офицерам опять стало свободнее, и мы с Клейли решились снова навестить наших друзей.

Путь был свободен, и мы смело могли ехать в гасиенду. Взяв с собой Линкольна, Чэйна и Рауля, мы поздно вечером отправились в путь. Прихватили и Маленького Джека. Всякими правдами и неправдами раздобыли лошадей. Так как майор Блоссом сдержал свое обещание, я имел удовольствие скакать на кровном арабском вороном коне.

Вышла полная луна. По мере того как мы подвигались вперед, нас все более и более поражала перемена, происшедшая в хорошо знакомой местности.

Война повсюду оставила свои ужасные следы. Ранчо были заброшены; часть из них была разрушена, часть сожжена, и на их месте виднелись только груды золы и обгорелых головешек. Некоторые развалины еще дымились…

Повсюду валялась разбитая мебель и утварь. Кое-какие предметы уцелели: очевидно, они были брошены бежавшими поджигателями и грабителями. Чего только не попадалось нам на глаза: petate, шляпы из пальмовых листьев, разбитая посуда, остатки сломанной гитары, женские украшения, платки и платья, втоптанные в пыль, и множество других предметов…

Мной овладело мрачное предчувствие. Вспомнились рассказы о сомнительных подвигах наших солдат в окрестностях Вера-Круца. По-видимому, слухи о героях из мародеров нисколько не преувеличены.

Раньше я был уверен, что мародеры не забирались так далеко, но встречавшиеся на каждом шагу картины разрушения заставили меня призадуматься.

За несколько километров от ранчо дона Косме мы наткнулись на изуродованный труп солдата. Он лежал на спине, открытые глаза смотрели прямо на луну. У него были вырваны язык и сердце и отрезана по локоть левая рука. В десяти шагах от него лежал в таком же виде другой солдат…

Мы въехали в лес; беспокойство стало невыносимым. Я видел, что Клейли тревожился не менее моего.

- Трудно допустить, чтобы мародеры проникли сюда, - сказал он. - Нужно бояться другого, - добавил он немного спустя, - негодяя Дюброска с его шайкой…

- Вперед, вперед! - крикнул я, дал шпоры коню и понесся вперед галопом.

Больше я не мог говорить. Клейли выразил мои самые тайные опасения, и сердце мое сжалось от сильной боли.

Остальные тоже пришпорили коней. Вдруг Рауль остановился и сделал нам знак тоже остановиться.

- В чем дело? - спросил я шепотом.

- В лесу кто-то есть, капитан!

- Где?

- Там, налево… Я не мог различить, кто это…

- Я видел, это мустанг, - заметил Линкольн.

- С седоком?

- Не могу вам наверное сказать, капитан! Он был слишком далеко отсюда, трудно было рассмотреть. Но что это мустанг - ручаюсь головой…

- Позвольте мне проследить его, тогда я скажу вам, с седоком он или нет,

- продолжал он.

- Пожалуй, это будет лучше… Рауль, Чэйн… сойдите с лошадей и пойдите с сержантом, а ты, Джек, держи лошадей…

- Если позволите, капитан, я лучше пойду один, - шепотом произнес Линкольн. - Рауль и Чэйн, правда, прекрасные товарищи и выручат из всякой беды, но я привык выпутываться один…

- Хорошо, сержант, делайте, как хотите. Мы будем ждать здесь вашего возвращения.

Охотник соскочил с лошади, тщательно осмотрел свой карабин и пошел в сторону, как раз противоположную той, где, по его указаниям, пробежал мустанг.

Мы ждали его с полчаса, сгорая от нетерпения. Я уже начал опасаться за Линкольна, когда до нас донесся звук выстрела со стороны как раз противоположной той, куда скрылся охотник.

- Это выстрелил сержант, - заметил Чэйн.

- Вперед! - скомандовал я.

И мы поспешили к тому месту, откуда послышался выстрел. Метров через сто мы встретили Линкольна, который шел назад с ружьем на плече.

- Ну? - произнес я.

- На мустанге в самом деле был седок, капитан, но теперь его больше нет.

- Что это значит, сержант?

- То, что на мустанге сейчас уже никто не сидит. Один из них удрал, то есть это мустанг, а седок остался на месте.

- Как! Сержант, вы убили…

- Да, капитан, и убил не зря.

- А именно?

- Во-первых, это был гверильяс, а во-вторых, конный разведчик.

- Как вы узнали это?

- Как не узнать, капитан! Я все время шел по его следам. На поляне, которую, мы перед тем пересекли, не было следов: значит, он ехал не отсюда. В одном месте, у густой заросли, была стоянка… много разных следов осталось…

- Хорошо. Дальше что?

- Я все шел по следам, пока не увидел его самого. Он почти лежал на лошади, а не сидел, как сидят обыкновенно добрые люди. Это показалось мне очень подозрительным. Вгляделся - оказывается, и ружье есть у него. «Плохо дело!» - думаю. Ну, взял и выстрелил… Проклятый мустанг удрал, но седока я обшарил и нашел вот что… С этой штучкой не выйдешь на гризли…

- Что вы сделали! - крикнул я, схватив блестящий предмет, который мне подал охотник.

Это был стилет с серебряной ручкой, который я в прошлое свое посещение подарил молодому Нарсиссо.

- Я полагаю, ничего дурного, капитан…

- А каков собой этот мексиканец… какое у него лицо? - спрашивал я тревожно.

- Каков собой? Да не особенно красив. Похож на индейца. Не угодно ли, впрочем, вам самим посмотреть: он валяется недалеко отсюда…

Я соскочил с коня и бросился вслед за Линкольном в чащу. Шагов через двадцать я чуть-чуть не споткнулся о тело, лежавшее в тени. Оно лежало на спине, а лицо его было ярко освещено лунным светом. Я наклонился над ним. Одного взгляда было достаточно, чтобы удостовериться, что я никогда не видел его прежде. Это был самбо с длинными волосами, похожими на шерсть. По полувоенной одежде можно было узнать в нем гверильяса. Линкольн был прав.

- Не правда ли, капитан, хорош? - сказал Линкольн, когда я кончил осмотр.

- Вы думаете, он выслеживал нас?

- Нас или еще кого, но что он выслеживал - это верно.

- Никто не знал, что мы поедем сюда. Едва ли он гнался за нами, - заметил я.

- Нет, это очень может быть, - проговорил подъехавший Клейли, - кому-то, наверно, хорошо известно все, что мы делаем. Этот «кто-то» знает, конечно, и об уводе из города Нарсиссо, и о наших визитах на гасиенду…

- Да, это верно… А мы все еще медлим… Рауль, вперед, только осторожнее, тише, как можно тише…

Мы поехали гуськом по узкой тропинке.

Глава XXXI. В ПЛЕНУ У ГВЕРИЛЬЯСОВ

В полях, окружавших ранчо, все было тихо. Дом стоял цел и невредим. Я начал успокаиваться.

- Вперед! - скомандовал я громко.

- Капитан! - окликнул меня шепотом француз, придерживая лошадь у живой изгороди,

- Ну, что такое?

- В том конце аллеи, по которой нам нужно ехать, идет кто-то, - вполголоса сообщил Рауль.

- Наверно, кто-нибудь из слуг… Бояться нечего… Вперед…

Доехав до конца аллеи, Клейли и я спешились, приказав людям дожидаться нас, и пошли к дому. В нем было тихо, и все казалось по-старому.

- Уж не легли ли они спать? - заметил Клейли.

- Нет, слишком рано… Может быть, они внизу, ужинают?…

- Вот это было бы очень кстати: я страшно голоден…

Мы подошли к веранде. По-прежнему стояла тишина.

- Где же собаки? - недоумевал я.

Мы вошли в дом.

- Странно! - бормотал я. - Никто не показывается… Но куда же девалась мебель?

Мы подошли к лестнице. Я взглянул вниз - ни света, ни звука…

Я обернулся и вопросительно взглянул на своего спутника. В это время мое внимание привлек странный шорох в тени оливковых деревьев у входа в ранчо. А в следующий момент нас окружила целая гурьба людей, и не успели мы опомниться, как уже лежали на спине со связанными руками и ногами.

В то же время послышался шум борьбы в аллее, где мы оставили наших людей. Раздались выстрелы… Через минуту толпа мексиканцев повалила оттуда, ведя в середине связанных Линкольна, Чэйна и Рауля. Нас всех уложили рядом. Лошадей привязали к деревьям.

Человек двенадцать остались караулить, остальные отправились в сад, откуда вскоре послышались смех и веселые голоса. Мы не видели, что там делалось. Нам казалось, что все происходящее - какой-то тяжелый кошмар…

Линкольн был весь опутан веревками. Он сопротивлялся ожесточенно и убил одного из мексиканцев. Спеленатый точно мумия, он скрипел зубами, на губах его от ярости выступила пена. Рауль и ирландец Чэйн относились спокойно к своему положению.

- Хотелось бы мне знать, сегодня прикончат нас или подождут до утра? Как ты думаешь, Чэйн? - посмеивался Рауль.

- Вероятно, времени терять даром не будут, - отозвался Чэйн. - Того и гляди, вздернут всех на воздух…

- А разве ты не надеешься на помощь Патрика, образок которого носишь на груди?

- Патрик вряд ли прибежит спасать меня, но мексиканцы, узнав, что я католик, быть может, смягчатся. Хорошо бы достать образок, но я и пальцем не могу пошевельнуть.

- О, это сейчас можно устроить… Hola, senor! - крикнул француз, обращаясь к одному из гверильясов.

- Quien? (Кого зовешь?) - спросил тот, приближаясь.

- Usted su mismo! (Тебя самого!)

- Que cosa? (В чем дело?)

- У этого вот джентльмена, - продолжал Рауль по-испански, указывая на Чэйна, - карманы полны серебром…

Этих слов было достаточно. Гверильясы, почему-то забывшие обыскать нас, в один миг обшарили наши карманы, К сожалению, во всех наших кошельках, вместе взятых, оказалось не больше двадцати долларов. У Чэйна же, как нарочно не было ни цента. Пострадал за это Рауль, которому обманутый им гверильяс отплатил проклятьями и пинками. При обыске разорвали ворот куртки ирландца, и мексиканцы заметили католический образок.

Гверильясы пошептались о чем-то и слегка ослабили веревки ирландца.

- Благодарю вас за любезность, сеньоры! - сказал Чэйн. - Чувствую себя теперь гораздо лучше.

- Muy bueno! (Очень хорошо!) - ухмыляясь, проговорил один из мексиканцев.

- Да, muy bueno, клянусь честью, но я вовсе не обиделся бы, если бы мне было еще лучше… Не можете ли вы ослабить еще чуть-чуть веревку на этой руке? Она режет, как бритва.

Все невольно рассмеялись. Лишь один Линкольн лежал безмолвно.

Маленький Джек был положен рядом с охотником. Считая его слабосильным ребенком, мексиканцы связали его очень небрежно. Наблюдая за ним исподтишка, я заметил, что он украдкой выделывал разные фокусы, стараясь освободиться от уз. Но, должно быть, ему не удавалось это, потому что он вдруг застыл в неподвижности.

Однако, когда гверильясы занялись Чэйном и его образками, мальчик подкатился совсем близко к Линкольну. Один из мексиканцев заметил это и, схватив его за пояс, поднял на воздух и воскликнул:

- Mira camarados, qui briboncito! (Смотрите, товарищи, вот маленький негодяй!) И при дружном хохоте гверильясов он швырнул Джека точно котенка в кусты, где он и скрылся из наших глаз.

- Ох, чтоб мне провалиться на этом месте, если это не французишка Дюброск! - заорал вдруг Чэйн.

Я поднял глаза: передо мной действительно стоял Дюброск!

- А! Капитан! - насмешливо сказал он. - Comment vous porte-vous? Вы пожаловали сюда на охоту за птичками? К сожалению, они улетели из гнездышка…

Будь я связан только ниточкой, я и то бы не пошевельнулся, до такой степени меня поразило появление Дюброска и его злорадное сообщение. Мысль о том, что Гвадалупе несчастна, парализовала меня.

«Неужели, - подумал я, - она во власти злого духа?»

- А! Какая чудная лошадь! - воскликнул креол, подходя к моей лошади. - Это - чистокровный араб. Посмотри, Яньес! Если вы ничего не имеете против, я оставлю ее себе.

- Берите, - процедил сквозь зубы гверильяс.

Это был, очевидно, начальник отряда.

- Благодарю вас… Позвольте, капитан, - обратился он ко мне, - принести и вам благодарность за прекрасный подарок. Вы возмещаете мне потерю моего доброго мустанга, которого ты, негодяй, загнал неизвестно куда, sacre!

Последние слова относились уже к Линкольну и сопровождались сильным пинком в грудь.

Этот удар вызвал эффект, которого никто не мог ожидать. Линкольн разом вскочил на ноги, а веревки упали… Схватив лежавший возле карабин, он ударил им Дюброска по голове; француз тяжело рухнул на землю…

В тот же миг охотник был окружен мексиканцами, замахивавшимися ножами и саблями.

Однако, размахивая ружьем, он проложил себе таким образом дорогу и исчез в темноте, испуская вой, как раненый зверь.

Некоторые из гверильясов с криками ярости кинулись за ним.

Послышались выстрелы и новые крики…

Дюброска отнесли в ранчо. Он был без чувств…

Мы все еще не могли понять, каким образом освободился наш товарищ, когда один из гверильясов, подняв обрывок веревки воскликнул:

- Carajo! ha cortado el briboncito! (Этот маленький негодяй перерезал веревки!) - Он побежал в кусты, куда был брошен Джек. Мы затаили дыхание, ожидая услышать вопли безжалостно убиваемого мальчика. Сердца наши замерли.

- Рог todos santos! Se fue! (Клянусь всеми святыми! Он убежал!) - донесся голос гверильяса.

- Ура! - рявкнул Чэйн. - Вот так молодчина наш Джек!

Гверильясы бросились в погоню за мальчиком, но скоро возвратились ни с чем…

Нас разъединили, так что мы не могли говорить друг с другом. К каждому был приставлен отдельный часовой.

Возвратились и те, которые гнались за Линкольном. Из их разговоров можно было заключить, что им не удалось поймать ни охотника, ни Джека.

Гверильясы совещались о чем-то около ранчо - мы чувствовали, что там решалась наша судьба. Наконец совещание окончилось. Мексиканцы начали готовиться к отъезду. Наших лошадей увели куда-то, вместо них вывели оседланных мулов. Нас посадили на них и крепко привязали к седлу. Сверху на каждого накинули серапе, глаза завязали. Труба подала сигнал к походу, послышался стук копыт, и мы почувствовали, что наши мулы тронулись в путь…

Глава XXXII. СКАЧКА ВО МРАКЕ

Ехали всю ночь. Не будь глаза наши завязаны, нам непременно выхлестало бы их ветвями, то и дело ударявшими нас по лицу. Шуршание листьев и треск сучьев, стегавших нас со всех сторон, доказывали, что мы едем посреди густого леса. Веревки глубоко врезались в тело. Руки и ноги затекли.

Под утро мы, судя по движению мулов, очутились в горах. Мы то поднимались, то опускались. Затем все поехали гуськом, - значит, попали в ущелье.

Рауль ехал впереди меня, и от времени до времени мы перекидывались несколькими фразами.

- Как ты думаешь, Рауль, куда это нас везут? - спросил я его по-французски.

- В гасиенду Сенобио. По крайней мере, я надеюсь на это…

- На что же тут надеяться?

- Потому что если мы попадем к нему, то, может статься, и не будем повешены: Сенобио - человек благородный.

- Ты знаешь его?

- Знаю, капитан! Я оказывал ему кое-какие услуги насчет контрабанды.

- Как, он контрабандист?

- Да… В этой стране контрабанда не считается особенно бесчестным делом. Ею живут сами чиновники. Надо же чем-нибудь вознаградить себя за плохое жалованье!… А Сенобио, можно прямо сказать, - контрабандист первой руки.

- Так ты думаешь, что мы попали в руки именно отряда Сенобио?

- О, да! Попадись мы Харауте, то давно бы уже наши тела болтались в воздухе перед гасиендой дона Косме. Этот поп-разбойник не дает спуску своим врагам. А если бы ваш покорный слуга попал к нему в руки, то, смею вас уверить, что он был бы повешен вдвое скорее, чем любой другой пленник…

- А почему же ты думаешь, что нас захватила гверилья, Сенобио?

- Я знаю Яньеса. Это один из офицеров Сенобио, он командует этим отрядом. Удивляюсь только, что он увез нас, несмотря на то что с ним находился Дюброск. Быть может, кто-нибудь сумел расположить его в нашу пользу.

Это замечание заставило меня задуматься.

- Да, я не ошибаюсь, - заговорил снова Рауль, проехав несколько времени молча. - Мы едем по горе, которая находится на берегу реки Сан-Хуан.

Действительно, через несколько минут мулы вступили в воду.

Рауль заговорил снова:

- Да, это Сан-Хуан; я узнаю каменистое дно. И вода должна быть в это время года как раз такой глубины…

Брызги летели выше головы. Вода доходила до наших седел. Хотя мы находились под тропиками и солнце пекло - вода была холодна, как лед. Это происходит оттого, что река питается снегами Орисавы.

- Ну, теперь я знаю наверное, куда нас везут, - продолжал Рауль. - Сейчас мы выедем на берег. Тут очень скользко. Берегитесь, капитан!…

- Чего же беречься, Рауль? - спросил я с недоумением.

- Ох, я совсем потерял голову, капитан! - со смехом ответил он. - Говорю так, как будто вы свободны…

- Да что же может случиться?

- Можете упасть. Мы подъезжаем к пропасти. Если вашему мулу угодно будет оступиться, вы полетите в глубину по меньшей мере полутораста метров.

- Неужели?!

- Ничего, капитан, успокойтесь. Мулы идут твердо, да и тюки привязаны к ним прочно.

Рауль смеялся, но мне было вовсе не до смеха. Мысль, что я нахожусь во власти глупого мула, который может полететь кувырком вместе со мною, приводила меня в ярость. А я знал, что в горах часто бывают подобные случаи…

«Зачем он сказал мне об этом?» - думал я.

Я налег всем телом на мула, стараясь приспособиться ко всем его движениям. Внизу ревел поток, но шум его ослабевал все более по мере того, как мы поднимались вверх…

Мы поднимались все выше. Под ногами наших мулов обрывались камни и с грохотом падали вниз. Но вот мулы приняли опять горизонтальное положение, нас охватило теплым ветром - мы начали оживать. Опасное место было пройдено благополучно… Да, но что ожидало нас впереди? Не та же ли смерть?

Глава XXXIII. ВЫПИВКА A LA CHEVAL

Гверильясы остановились и спешились. Нас оставили на мулах, которых привязали к кольям длинными лассо. Животные начали щипать траву, бродя под колючими ветвями дикой локусты.

Наши мундиры превратились в лохмотья. Мы чувствовали себя совершенно разбитыми, вдобавок в наши ноги впивались ядовитые колючки кактусов. Всего хуже было то, что мы сидели на деревянных седлах. Ко всему этому присоединялась еще страшная боль от ремней и веревок, которыми мы были связаны. Вокруг нас зажгли костры. Гверильясы жарили на завтрак мясо и варили шоколад. Нам не предлагали ни пить, ни есть, а мы были голодны и томились жаждой. Стоянка продолжалась около часу.

- Тут стоит другой отряд с вьючными мулами, - шепнул мне Рауль.

- А это ты откуда узнал?

- По крикам погонщиков. Прислушайтесь-ка…

Действительно, в некотором отдалении от нас слышались громкие крики на испанском языке, оправдывавшие предположение Рауля:

- Mula! anda! vaya! levantate! cartai! rnula! mulita! anda! st! st!

Вдруг мне послышался знакомый женский голос… Неужели Гвадалупе тоже очутилась тут?!

Эта мысль была слишком мучительна, и я не мог долго останавливаться на ней…

Прозвучал рожок - и мы отправились дальше. Должно быть, мы ехали по самой вершине горы. Растительности больше не было, а жара делалась нестерпимой. Серапе, которые служили нам ночью прекрасной защитой от холода, теперь становились лишней тяжестью, неудобством. Но до этого нашим мучителям, конечно, не было дела. Лишь после я узнал, что завернули нас в них вовсе не с целью уберечь от холода…

Мы умирали от жажды, и Рауль попросил воды у одного из гверильясов.

- Carajo! - произнес тот. - Стоит ли заботиться? Скоро вас так успокоят, что вы никогда больше не захотите ни пить, ни есть…

Эта грубая шутка вызвала взрыв смеха со стороны товарищей говорившего.

Около полудня мы опять стали спускаться и различили шум воды.

- Где мы теперь, Рауль? - спросил я чуть слышно.

- Подъезжаем к реке. Это рукав Антигвы.

- Опять придется пробираться вдоль пропасти?

Увеличивавшийся рев бурливого потока и острый холодок, поднимавшийся снизу, бросали меня в дрожь.

- Да, капитан, но дорога будет широкая и удобная, - ответил Рауль. - Там даже вымощено…

- Вымощено? Значит, мы поедем не по какой-нибудь необитаемой пустыне?

- Именно по пустыне, но дорога была проложена монахами…

- Монахами?! - воскликнул я удивленно.

- Да, в долине есть монастырь… впрочем, он был там когда-то, теперь же от него остались одни развалины…

Мы все спускались. Временами казалось, что мулы идут на головах, ногами кверху. Шум потока становился оглушительным.

Рауль крикнул мне что-то, чего я не мог разобрать, но мне показалось, что это было какое-то предупреждение. Вслед за тем он точно пропал куда-то, как будто его унесло в пропасть.

Я ожидал, что кувыркнусь за ним вдогонку, когда вдруг мой мул заржал и заметался во все стороны… Падаем… падаем! Нет, мул сделал легкий прыжок

- и поскакал по ровной горизонтальной местности… Я спасен!…

Однако при каждом шаге мула веревки и ремни все глубже и глубже врезались в тело… Мул снова прыгнул, и я очутился в воде по колено.

Вдруг мул круто остановился.

Придя немного в себя, я собрал последние силы и окликнул француза.

- Я здесь, капитан! - ответил Рауль таким странным голосом, как будто набрал в рот воды.

- Ты ранен?

- Ранен? Нет капитан!

- Так в чем же дело?

- А… Я хотел предупредить вас, но было уже поздно. Потом сообразил, что животные непременно сами остановятся. Ведь они, думаю, чувствуют себя не лучше нашего. Слышите, как они громко пьют?

- Ах, я умираю от жажды! - вскрикнул я, услыхав, как мулы втягивали воду сквозь сжатые зубы.

- Капитан, следуйте моему примеру, - продолжал говорить Рауль точно из глубины колодца.

- Что же я должен делать?

- Нагнитесь и пейте прямо из реки…

Наконец-то я понял, отчего у него был такой странный голос.

- Они не хотят дать нам ни одной капли воды, - значит, надо самим добывать ее, капитан!

- Но я не могу, Рауль!

- Почему же?

- Не могу, вот и всё…

- До каких пор вы находитесь в воде?

- До седла…

- Поверните сюда, капитан, у меня глубже.

- Как же я поверну? Мул делает, что ему угодно, и я не могу заставить его двинуться, куда мне нужно…

- Parbleu! Об этом я и не подумал…

Пожелал ли мул оказать мне услугу или ему захотелось получше выкупаться - неизвестно, но он направился в более глубокое место реки.

Я нагнулся, и мне удалось окунуть голову в воду. Я ухитрился сделать несколько глотков в этом неудобном положении, но вода заливала мне нос и уши…

Клейли и Чэйн последовали моему примеру; ирландец ворчал и ругался. По его мнению, стыдно было заставлять честного католика пить прямо из реки, как лошадь…

Наконец наши мулы вышли из воды. Вдруг кто-то осторожно дотронулся до моей руки. В тот же момент чей-то голос шепнул мне на ухо:

- Мужайтесь, капитан!

Я вздрогнул: неужели женский голос! Я хотел ответить что-нибудь, но в это время маленькая, мягкая и нежная рука зажала мне рот и что-то всунула мне между зубами. Затем послышался стук копыт - таинственный всадник отъезжал от меня галопом.

Кто бы это мог быть? Джек? У Джека тоже маленькие мягкие руки, но он никак не мог попасть сюда… Но что в моих губах? Кусок бумаги, - вероятно, записка. Как же мне прочесть ее?

Наши мулы опять остановились.

- Это развалины, капитан! - проговорил Рауль. - Древний монастырь Санта-Бернардино.

- А как ты думаешь, зачем мы остановились тут?

- Вероятно, на обед. Ведь утром был лишь легкий завтрак. Мексиканцы с tierra caliente никогда не путешествуют после обеда… Очевидно, здесь мы останемся до вечера.

- Не мешало бы и нам отдохнуть, - проговорил Клейли. - Я бы отдал свое трехмесячное жалованье за то, чтобы хоть потянуться как следует…

- Они, наверное, снимут нас с мулов, заботясь, конечно, об отдыхе животных, а не о нашем.

Это последнее предположение Рауля оправдалось. Нас сняли с седел, крепко скрутили нам руки и бросили на какой-то сырой каменный пол. Захлопнулась тяжелая дверь, послышался мерный шаг часового… Мы остались одни. В сущности, положение наше не изменилось, но мы могли разговаривать свободно, и это казалось нам чуть ли не счастьем…

Глава XXXIV. КАК ПРОЧЕСТЬ ПИСЬМО?

- Ну, что вы слышали по дороге о Дюброске? - обратился я к товарищам. С момента бегства Линкольна никто ничего о нем не слышал.

- Я думаю, капитан, - заговорил ирландец, - что он больше не доставит нам никаких неприятностей. Сержант здорово угостил его…

- Ну, не так-то просто убить человека одним ударом приклада! - заметил Клейли. - Меня интересует вот что: каким образом добился он так скоро положения среди мексиканцев?

- Мне кажется, лейтенант, - ответил Рауль, - что Дюброск бывал здесь и раньше. В Вера-Круце я слышал о каком-то креоле, похитившем девушку из богатой семьи и женившемся на ней. И я почти уверен, что фамилия этого креола была именно Дюброск. Кроме того, я припоминаю, что этот парень был шулером или чем-то в этом роде. Разговоров об этом тогда было достаточно.

Я с беспокойством вслушивался в слова француза. Его рассказ вполне соответствовал тому, что я знал раньше. Меня мучила мысль, что это чудовище может иметь какое-нибудь отношение к Гвадалупе!… Я не стал дальше расспрашивать Рауля: мне было слишком тяжело слушать его рассказы.

Наш разговор был прерван скрипом двери. С наших глаз сняли повязку. Свет проникал в нашу камеру лишь через маленькое окошечко, но и этот слабый луч света показался нам сиянием полуденного солнца! Два мексиканца внесли глиняные тарелки, наполненные бобами, и поставили на пол, рядом с нами.

- Очень любезные джентльмены! - сказал Чэйн. - Но скажите на милость, как мы будем поглощать наш обед?

- Черт возьми! - воскликнул Клейли. - Они не принесли нам ни ножей, ни вилок. И, кажется, не собираются развязать нам руки…

- Вы позволите есть нам хотя бы руками? - спросил Рауль одного из гверильясов.

- Нет! - ответил грубо мексиканец.

- Что же нам делать?

- Жрите как собаки!…

- Благодарю вас, сэр, вы очень любезны.

- А если не нравится, не ешьте совсем! - заключил мексиканец, выходя со своим товарищем.

Тяжелая дверь закрылась за ними.

- Благодарю вас, джентльмены! - закричал им вслед Рауль. - Как-нибудь обойдемся… Все же мы должны быть благодарны и за это, - обратился он к нам. - Признаться, я не ожидал от Яньеса и такой милости.

С этими словами Рауль подкатился к тарелке с бобами и принялся за них с аппетитом.

- Ах, проклятые! Заставить порядочных людей лакать, как животных! - воскликнул Чэйн.

Тем не менее и он последовал примеру француза.

- А как вы, капитан? - спросил Клейли. - Надо питаться.

- Начинайте без меня, - ответил я.

Я решил попробовать прочитать записку. Подкатившись к двери, я после некоторых усилий встал на ноги. Окошечко приходилось как раз против моего подбородка. Оно было пробито в толстой двери и, таким образом, имело довольно широкий подоконник. На этом подоконнике мне и удалось наконец расстелить мою бумажку.

- Какого черта вы там толчетесь, капитан? - спросил Клейли, удивленно наблюдавший за моими маневрами.

Рауль и ирландец оторвались от своих бобов.

- Тише, продолжайте ваш обед и не мешайте мне.

Я прочел следующее:

«Сегодня ночью ваши веревки будут перерезаны, и вы получите возможность бежать. Не бегите назад - именно в этом направлении вас будут преследовать. Кроме того, там вы подвергнетесь риску встретиться с другими отрядами гверильясов. Берите направление на Сан-Хуан или Манга-де-Клаво. Ваши передовые посты уже достигли этой линии. Проводником будет француз, он хорошо знает эти места. Мужайтесь, капитан! Прощайте!

P.S. Они ждали вас. Был послан человек предупредить вас, но он оказался предателем или сбился с дороги. Прощайте, прощайте!»

- Это тот самый человек, - воскликнул я невольно, - которого убил Линкольн!

Из предосторожности я снова схватил бумагу губами, сжевал и проглотил ее.

«Кто же был моим спасителем? Терпение! Ночь раскроет мне эту тайну…»

Глава XXXV. КОБРА ДИ-КАПЕЛЛО

До этого момента все мое внимание было поглощено запиской - я и не думал о том, что творилось за стенами нашей темницы. Но теперь, когда записка была прочтена и уничтожена, мне захотелось выглянуть наружу. Я встал на цыпочки и просунул голову в амбразуру окна.

Солнечные лучи проникали сквозь широкие листья пальмы. Их обвивал дикий виноград. Дальше сверкали белоснежные цветы магнолии, ветви померанцевых деревьев склонялись под тяжестью золотых плодов. Ближе стояла купа пальм коросо. Их голые стволы были обвиты лианами. Под пальмами я заметил три гамака. Один из них был пуст, в двух остальных лежали две женщины. Я не видел их лиц. Они лежали неподвижно, - вероятно, спали…

Вдруг одна из женщин оглянулась, приподнялась в гамаке, что-то прошептала и заснула снова. Теперь ее лицо было обращено ко мне. Я вздрогнул. Мое сердце забилось. Я узнал черты Гвадалупе Розалес.

Во сне она спустила ножку с гамака. Маленькая шелковая туфля упала и лежала на траве… Ее головка покоилась на шелковой подушке. Черные волосы распустились…

Мое сердце было полно самыми противоположными чувствами. В нем смешивались удивление, радость, любовь и горечь.

Да, горечь! Как могла она спать так спокойно и сладко, в то время как я в нескольких шагах от нее, связанный, измученный, лежал в темнице!…

Вдруг мое внимание привлек неизвестный странный предмет. Я заметил среди лиан какую-то длинную черную ленту. Сначала я принял ее за разновидность ползучего растения, но, присмотревшись внимательно, я обнаружил, к своему ужасу, что лента шевелится. Это была змея! Она спускалась вниз по лианам в гамак… Я всматривался все пристальнее и заметил на ее голове выступы вроде рогов. Сомнений быть не могло: это была ужасная рептилия Америки - макаурель, или кобра ди-капелло!

Змея осторожно вытягивала шею. Теперь она была всего в каком-нибудь полуметре от спящей девушки…

Вот она начала раскачивать головой с пронзительным свистом, ее челюсти раскрылись, раздвоенный язык сверкал на солнце, как рубин!…

Она пристально смотрела на свою жертву, будто хотела зачаровать ее. И мне показалось, что губы девушки зашевелились, и голова ее начала раскачиваться взад и вперед, следуя движениям головы кобры.

Я следил за происходящим, не будучи в состоянии шелохнуться. Я никак не мог помочь девушке!… Единственное спасение было в спокойствии. Если она не пошевелится, то змея может уползти, не укусив ее…

- Неужели она просыпается?… - шептал я. - Нет, нет, она еще спит… Она проснулась! Она встает!…

В это время раздался выстрел. Змея свернулась кольцами и упала на землю, извиваясь от боли.

Девушки вскрикнули, вскочили с гамаков и исчезли.

Прибежало несколько мексиканцев. Они добили змею саблями. Один из них нагнулся, рассматривая мертвую гадину.

Вдруг он воскликнул:

- Carajo! Голова прострелена.

Минуту спустя полдюжины гверильясов ворвались в нашу дверь с криками:

- Quien tira? (Кто стрелял?)

- В чем дело? - сердито спросил Рауль. Он был в дурном настроении и не подозревал о происходившем снаружи.

- Я спрашиваю, кто стрелял? - повторил мексиканец.

- Кто стрелял? - спросил Рауль. - Разве мы похожи на стрелков? Если бы я только имел возможность, мой милый друг, стрельнуть хоть один раз, то поверь мне, что моя пуля была бы предназначена для твоего дурацкого черепа…

- Это не они, - воскликнул мексиканец, - ведь они связаны!

И мексиканцы снова оставили нас одних.

Глава XXXVI. ШТАБ ГВЕРИЛЬЯСОВ

Мои мысли были не из приятных.

«Одна ли она здесь или со своей сестрой? Как они попали в руки бандитов? Где их родители?»

Я не получал ответа на эти вопросы.

- Уверяю вас, это было ружье сержанта, - говорил Чэйн.

Я прислушался к разговору товарищей.

- У него совсем особый звук, - продолжал ирландец, - совсем не похожий на мексиканские ружья…

- Странно! - пробормотал я.

- А я видел мальчика, капитан, - обратился ко мне Рауль, - когда они открывали дверь, он как раз проходил мимо.

- Мальчика, какого мальчика?!

- Да того самого, которого мы выудили из города.

- А, Нарсиссо! Вы его видели?

- Да, его самого, а кроме того, белого мула, на котором старый джентльмен ездил в лагерь. Я уверен, что вся семья здесь. Может быть, только благодаря этому мы до сих пор и живы…

За последние двадцать часов я ни разу не подумал о Нарсиссо. Теперь мне все стало ясно. Самбо, которого убил Линкольн, был послан предупредить нас об опасности. Кинжал был передан ему Нарсиссо для того, чтобы мы поверили посланцу. Женский голос, маленькие мягкие руки - и то, и другое принадлежали Нарсиссо. Значит, она знает, что я здесь, и она спит спокойно в двух шагах от меня, а я страдаю, со мной обращаются, как со зверем…

Мои горькие размышления были прерваны несколькими гверильясами, вошедшими в нашу темницу. Нам завязали глаза, вывели и посадили на мулов.

Заиграл рожок. Мы снова тронулись в путь.

- Я хорошо знаю эту дорогу, - проговорил Рауль, - мы приближаемся к гасиенде Сенобио. Когда-то я возил этим путем контрабандный табак. Все это проделывалось по ночам…

- А я думал, что контрабандистам не приходится прибегать к таким предосторожностям…

- Как когда. Иногда правительство вдруг проявляет бдительность, и тогда контрабанда становится опасным занятием. Я никогда не забуду этих холмов. Однажды в здешних местах я чуть не отправился на тот свет.

- Каким образом? - заинтересовался я.

- Сенобио закупил большую партию товара у одного купца в Оахаке. В устье Меделлина стоял корабль, на борт которого мы должны были доставить эту партию. Сенобио отобрал самых надежных ребят: товар был ценный. Мы были вооружены до зубов и получили от патрона приказ защищаться до последней капли крови. Правительство как-то пронюхало об этом деле, из Вера-Круц был послан отряд нам наперерез. И вот на этом самом холме мы повстречались.

- Ну, и что же дальше?

- Сражение продолжалось около часу. Мы потеряли троих лучших людей, зато и мы перебили пол-отряда, а вторую половину заставили бежать обратно в Вера-Круц.

- А что же сталось с вами?

- Благополучно сдали товар. Трое из нас остались лежать у подножия холма, едва не лег и я рядом с ними. У меня насквозь было пробито бедро. Шрам виден до сих пор. По временам болит невыносимо.

Нашу беседу прервал лай собак. Лошади заржали, им ответили мустанги, пасшиеся где-то поблизости.

- Мне думается, Рауль, дело близится к вечеру, - заметил я.

- Да, как будто стало посвежее, - ответил он.

Собаки умолкли. Кто-то здоровался с нашими провожатыми. Копыта лошадей и мулов гулко застучали по каменным плитам. По звукам мы догадались, что едем под каменными сводами. Остановились. Нас сняли с седел и бросили на плиты, точно тюки с товарами…

Мы прислушались к раздававшимся вокруг нас звукам. Ржали лошади, выли и лаяли собаки, мычали быки и коровы, бряцали сабли и шпоры, визжали женщины, кричали и ругались мужчины.

Кто-то возле нас говорил:

- Они из того самого отряда, который ускользнул от нас в Ля-Вирхене. Между ними - два офицера…

- Каррамба! У них были какие-то заколдованные пули! Надо надеяться, что патрон повесит всех этих янки.

- Quien sabe! (Кто знает!) - произнес другой голос. - Пинсон захвачен сегодня утром в Пуенте-Морено. Наскочили драгуны. Наши ничего не могли поделать. Вы знаете, как старик любит Пинсона: он скорее лишится жены, чем его…

- Так вы думаете, что он предложит обмен?

- Очень может быть…

- О нас с вами он не стал бы беспокоиться. Изруби нас в куски на его глазах, он и пальцем бы не пошевельнул…

- Всегда так бывает. Чем больше стараешься, тем меньше тобой дорожат…

- Верно! Мне порядком надоело возиться со стариком. Право, Хозе, я, того и гляди, удеру к падре.

- К Харауте?

- Ну да. Он сейчас со своим харочо где-то у Puente National. Между ними - несколько человек моих товарищей с Рио-Гранде. Живут они в палатках и ведут превеселую жизнь, как я слышал. Если бы эти молодчики попались вчера падре Харауте, их сегодня не было бы уже на свете…

- Это верно. Однако надо развязать их и дать им поесть, - может быть, они и ужинают-то в последний раз…

С этими утешительными для нас словами тот, которого звали Хозе, снял с нас повязку. Вечерний свет так ослепил нас, что мы не сразу могли различить, что творилось вокруг нас.

Мы лежали в углу patio - широкого двора, окруженного домами с плоскими крышами и толстыми стенами. За исключением первого дома, все здания были одноэтажные.

Украшенный балюстрадами портик главного дома был уставлен громадными вазами с растениями и цветами и защищен от солнца пестрой шелковой драпировкой.

Посредине патио помещался обширный каменный бассейн с фонтаном, окруженный померанцевыми деревьями, ветви которых свешивались над водою. На самом видном месте стояли две небольшие пушки. С одной стороны двора тянулись большие ясли, насыпанные маисом. К ним подводили проголодавшихся дорогой лошадей и мулов.

Громадные собаки, лежавшие на раскаленных плитах мостовой, ожесточенно лаяли, когда появлялся какой-нибудь новый всадник. Это были знаменитые испанские ищейки из породы тех, которыми Кортес травил когда-то ацтеков.

Гверильясы расположились вокруг разведенных огней, поджаривая на кончиках сабель куски вяленого мяса.

Некоторые чинили сбрую или чистили оружие, другие прогуливались взад и вперед, гордо драпируясь в роскошные manga или живописные серапе. Тут же ходили женщины в цветных рубашках.

Служанки приносили большие кувшины с водой или, стоя на коленях перед каменными очагами, скатывали тесто для тортилий и жарили бобы.

Все весело смеялись, шутили и болтали. Никому не было грустно, кроме нас, злополучных пленников, которых, быть может, ожидала в ближайшем будущем ужасная смерть…

Из вестибюля главного дома выходили офицеры, отдавали распоряжения и снова скрывались.

В одном углу двора лежали нагроможденные друг на друга тюки товара. Вблизи них расположились арриеро - погонщики мулов в живописных кожаных костюмах. Через крыши низких зданий - мы находились на возвышении - мы могли видеть зелень лугов и лесов. Вдали обрисовывались снежные вершины Анд. Выше всех вздымался к небу, как снежная пирамида, пик Орисавы.

Солнце уже скрылось за горами; последние лучи озарили конус Орисавы, заливая его расплавленным золотом. Облака, отливавшие пурпуром, окутывали вершины более низких Кордильер. Только самый высокий пик - Сверкающая Звезда

- одиноко вздымался из тумана…

Это была живописная, величественная картина - на один момент я забыл, где я и что со мной… Но грубый голос Хозе вернул меня к действительности. Он вошел с двумя пеонами, несшими наш ужин на большом глиняном блюде.

Ужин состоял из черных бобов и полдюжины тортилий. Так как мы успели изрядно проголодаться, то не подвергли его сильной критике. Нам развязали руки - в первый раз за все время нашего пленения блюдо поставили перед нами. Но опять у нас не было ни ножей, ни ложек, ни вилок. Рауль показал нам мексиканский способ есть бобы, зачерпывая их куском тортильи, и мы принялись за ужин…

Глава XXXVII. ЧЭЙН УХАЖИВАЕТ

Поставленное посреди нас громадное блюдо с бобами было опорожнено в один миг.

- Превкусная штука, хотя и неказистая, - со вздохом говорил Чэйн, грустно смотря на пустое блюдо. - Милый сеньор, не можете ли вы дать нам еще немного бобов или тортилий? - обратился он к стоявшему возле нас Хозе.

- No entiende (не понимаю), - ответил тот, отрицательно качая головою.

- No in ten days! (Не раньше десяти дней!) - воскликнул Чэйн, принимая испанское «nо entiende» за дурно произнесенное английское «no in ten days».

- Ох, как жестоко вы изволите шутить! Через десять дней Муртааг Чэйн будет ужинать на том свете, где дадут чего-нибудь получше ваших бобов!

- No entiende, - повторил мексиканец.

- No in ten days, да мы до тех пор успеем умереть с голоду! Мы сейчас хотим бобов!…

- Que guiere? (Чего он хочет?) - обратился мексиканец к Раулю, хохотавшему до слез.

- Что он там лопочет? - горячился Чэйн.

- Говорит, что не понимает тебя…

- Так скажи ты ему, что мы просим дать нам еще бобов и лепешек.

Рауль перевел слова Чэйна.

- No hay (нету), - сказал Хозе, водя перед носом взад и вперед пальцем.

- No I (не я), - повторил по-своему Чэйн. - Вы не желаете постараться для нас сами?… Так сделайте милость, пошлите кого-нибудь! Мы на это нисколько не обидимся, только бы прибавили нам порцию…

- No entiende, - еще раз проговорил мексиканец, продолжая мотать головою.

- Да что ты все толкуешь мне о десяти днях! - кричал Чэйн, окончательно выходя из себя. - Ты ведь отлично понимаешь, о чем я тебя прошу, только делаешь вид, что не понимаешь!… Жаль горсточки дрянных бобов!…

- Да он все время толкует тебе, что нет больше, - сказал Рауль.

- Нет больше? Врет, прохвост. На пятьсот человек приготовлен ужин, и вдруг - нет больше… Не может быть!…

- Frijoles - no hay (бобов нет), - сказал Хозе, догадавшись, о чем говорит Чэйн.

- Fray hobys (от святых), - продолжал коверкать Чэйн испанские слова. - Что ты тут еще толкуешь о святых, когда у вас дьявольские порядки!

Все мы так и покатывались от смеха, слушая эту интересную беседу.

- Рауль, попроси ты у него хоть воды! - злился Чэйн. - Уж в ней-то он отказать не может, раз под носом чуть не целое море…

Рауль исполнил его желание. Кстати сказать, и всем нам очень хотелось пить. Хозе сделал знак одной из служанок; девушка принесла нам полный кувшин воды.

- Потрудитесь, моя красавица, сперва напоить нашего капитана, - сказал Чэйн, указывая на меня. - Надо давать не только поровну, но и по чину.

Служанка поняла его и поднесла мне кувшин. Напившись, я передал воду Клейли, который в свою очередь передал ее Раулю.

Наконец, кувшин дошел до неугомонного ирландца. Однако, вместо того чтобы напиться, этот чудак поставил кувшин между колен, прищурил глаз и вкрадчиво прошептал:

- Скажи-ка, моя милая мучача… ведь так их зовут, Рауль, а?

- Muchacha, да, да…

- Так вот, красавица-мучача, не можешь ли ты достать нам одну капельку… ты уж знаешь, что нам нужно… Рауль растолкуйте!

- No entiende, - проговорила женщина, улыбаясь.

- Черт возьми! И эта тоже твердит о каких-то десяти днях! Да что они, сговорились, что ли!… Рауль, внуши ты ей, пожалуйста, чего я прошу… Скажи ей, что денег у меня нет, потому что ее милые земляки обобрали меня, но есть два серебряных образка и крестик. Пусть она достанет мне хоть каплю водки, а я за то дам ей на выбор любой образок или крестик…

С этими словами он достал из-за пазухи ремень с реликвиями. Увидав их, женщина вскрикнула от восторга и наклонилась, чтобы рассмотреть лучше. Потом она опустилась на колени и пробормотала молитву - половину по-испански, половину по-ацтекски.

Поднявшись снова на ноги, она ласково взглянула на Чэйна и, сказав: «Bueno catolico!» (Добрый католик!), - торопливо убежала.

- Как ты думаешь, Рауль, принесет она мне водки? - спрашивал Чэйн.

- Наверное принесет. Я уверен, в этом…

Действительно, минут через пять служанка возвратилась и сунула Чэйну маленькую бутылочку с какой-то жидкостью.

Ирландец начал развязывать ремень, висевший у него на шее.

- Что вам больше нравится, миссис? Впрочем, можете взять и то и другое - Чэйну не жалко.

- No, senor! Suproteccion necesita usted! (Нет, сеньор, вам самим нужна эта защита!) - произнесла служанка, отводя руку Чэйна.

- Что такое она говорит, Рауль?

Француз перевел.

- Да, она права! - воскликнул ирландец. - Защита мне нужна, ох, как нужна… Но вот уже десять лет, как я ношу эти образки, и, кроме этой бутылочки, они мне ничего не дали… Капитан, отведайте-ка глоточек!…

Я взял бутылку и отпил из нее глотка два. Это был жгучий, как огонь, chingarito, самый плохой сорт aguardiente, алкогольного напитка, выделываемого из дикого алоэ.

Клейли выпил больше моего. Рауль тоже отхлебнул и возвратил бутылку ирландцу.

- За твое здоровье, дорогая! - крикнул Чэйн, кивая служанке. - Желаю вам прожить до самой смерти!

- No entiende, - повторила она со смехом.

- Ну, ладно, десять дней, так десять… Не будем спорить из-за этого… Ты добрая и милая женщина, право! Жаль только, что одета неказисто. Юбка чересчур коротка и чулки худые… Но зато ноги у тебя - красота!

- Que dice? (Что он говорит?) - обратилась мексиканка к Раулю.

- Он говорит, что у тебя очень маленькие ножки, - сказал Рауль.

Этот комплимент доставил видимое удовольствие служанке. Ноги у нее действительно были маленькие и очень милая походка, несмотря на сбитые задки туфель.

- Скажи-ка мне, ты замужняя? - продолжал Чэйн.

- Que dice? - снова спросила женщина.

- Он спрашивает, замужем ли вы?

Она улыбнулась и помахала пальцем перед носом.

Рауль объяснил, что это движение означает у мексиканцев отрицание.

- А! В таком случае я охотно женюсь на тебе, моя прелесть, если только меня не повесят… Рауль, переведи ей это слово в слово.

Рауль перевел с буквальной точностью. Служанка засмеялась, но ничего не ответила.

- Молчание - знак согласия… А теперь, Рауль скажи ей, что я не намерен покупать поросенка в мешке… Пусть дадут мне удостоверение, что я не буду повешен, и я сейчас же женюсь на ней.

- Fl senor esta muy alegre! (Это очень веселый сеньор!) - сказала женщина, смеясь, когда Рауль перевел и последние слова ирландца. Она схватила кувшин и убежала.

- Что же, Рауль, согласна она? - спросил Чэйн, делая донельзя комическую мину.

- Она еще не решилась ни на отказ, ни на согласие.

- Гм! Плохо дело! Значит, песенка Чэйна спета. Выпьем, Рауль, по этому случаю…

Глава XXXVIII. ТАНЕЦ ТАГАРОТА

Наступила ночь. Костры бросали красноватые отблески на стены зданий. Вокруг расположились живописными группами гверильясы в своих широких, украшенных перьями шляпах, с длинными развевающимися волосами, острыми бородами, черными блестящими глазами, белыми сверкающими зубами.

Мулы, мустанги, собаки, пеоны, девушки с распущенными косами, низкие крыши домов, окна, защищенные железными решетками, померанцевые деревья у фонтана, пальмы, простирающие из-за стены широкие ветви, летающие вокруг огненные мухи (cocuyos) - все это составляло странную и чудесную картину.

Раздававшаяся вокруг нас грубая гортанная речь - смесь испанского языка с ацтекским - была нам непонятна. Эта речь, прерываемая взрывами смеха, вой и визг ищеек, ржание мустангов и мулов, стук сабель, бряцание громадных шпор, полуиндейские песни poblanas (крестьянских девушек), аккомпанировавших себе на бандолинах, - все эти звуки сливались в нестройный хор.

Перед одним из костров несколько мексиканцев танцевали род фанданго, называемый здесь tagarota.

К двум игравшим на бандолинах присоединился третий, с гитарой, выкрикивая нечто донельзя дикое…

Танцующие были расположены рядами, образуя квадрат, так что каждый стоял, или, вернее сказать, двигался, глядя в лицо своей партнерше. Они ни одной секунды не оставались в покое, отбивая такт ногами, руками и головой, ударяя себя по щекам и по бедрам, по временам хлопая в ладоши.

Один из гверильясов выскочил на середину и, изображая горбатого, принялся выделывать всевозможные шутки перед своей подружкой. Та присоединилась к нему и начала вместе с ним ломаться и кривляться. Затем эта пара уступила место другой, имитировавшей безруких. За этими появились двое, двигавшиеся на коленях, а затем еще двое, скользившие прямо на спинах, точно у них не было ног… Один танцевал, запрятав голову под мышку; другой выплясывал на одной ноге, закинув другую за шею. Эти двое вызвали всего более смеха и одобрений…

Перед нашими глазами прошел целый ряд всевозможных калек, в подражании которым в сущности и состоит tagarota.

Неприятно было глядеть на это кривлянье. Один танцор бросился во всю свою длину на каменные плиты и начал перекатываться с боку на бок, во всех направлениях, не двигая ни руками, ни ногами. Его осыпали шумными овациями, нахохотавшись предварительно над ним до слез.

Глядя на него, мы невольно вспомнили, что сами накануне проделывали нечто подобное, очутившись в монастырской тюрьме.

- Ну, в этой игре мы, кажется, перещеголяли вчера нашего артиста! - воскликнул Чэйн, с видимым удовольствием следивший за танцами, комментируя насмешливыми замечаниями каждую фигуру.

Мне же надоело смотреть на это отвратительное кривлянье. Я отвернулся и с напряженным вниманием стал всматриваться в полускрытый за шелковой драпировкой вестибюль.

«Почему ни одна из них не показывается? - думал я. - Может, они поехали другою дорогою?… Нет, они должны быть здесь. Недаром же Нарсиссо обещал освободить нас… Он-то, наверное, находится здесь… А где же она? Сидит там, в гостиной этого дома, веселится, смеется, позабыв обо мне!»

Сердце мое опять сжалось безотчетной тоской.

Вдруг шелковая драпировка раздвинулась…

За вестибюлем виднелась роскошно убранная, ярко освещенная зала. Среди множества офицеров в блестящих мундирах был и Дюброск, элегантный, как всегда. А между богато одетыми дамами я заметил донью Хоакину с обеими дочерьми. Дамы шуршали шелками, сверкали бриллиантами. Несколько молодых людей были в живописных костюмах гверильясов.

Начинались танцы.

- Посмотрите-ка, капитан, ведь это дон Косме с женою и дочерьми! - воскликнул Клейли. - Что это значит, как вы думаете?

- Отстаньте! Не трогайте меня. Клейли! - прошептал я раздраженно.

Мне казалось, что мое сердце перестало биться. В горле пересохло, на лбу выступил холодный пот.

Он приближается к ней… предлагает ей танцевать… Она отказалась! Она вышла в вестибюль, опирается на балюстраду… Неужели она вздохнула? А! Он опять приближается к ней, говорит ей что-то… она улыбается… Он берет ее за руку!

- Дьявол! Коварная женщина! - крикнул я изо всех сил, поднимаясь на связанные ноги.

Я хочу броситься туда, хочу вырвать ее из рук злодея… делаю несколько шагов и тяжело падаю ничком на каменные плиты!

Подбежавшие сторожа схватили меня и снова скрутили мне руки. Моих товарищей тоже связали… Потом нас снесли в подвал и заперли за нами дверь…

Мы снова остались одни…

Глава XXXIX. ПОЦЕЛУЙ ВО МРАКЕ

Я не берусь описывать всех чувств, волновавших меня в новом месте моего заключения. Было холодно, сыро, грязно, но не на это я обращал внимание. Я терзался горем, отчаянием и ревностью и почти не чувствовал физических страданий. Ведь она могла спать, улыбаться, танцевать, танцевать над моей темницей, с моим палачом!…

Мне хотелось умереть, чтобы разом покончить свои мучения, но и не менее страстно я желал жить, чтобы отомстить за себя!

А вдруг это новое заключение в темницу помешает Нарсиссо сдержать свое обещание? Как он проникнет к нам? Дверь заперта двойным замком, к ней приставлен часовой…

После долгих и тщетных усилий я кое-как поднялся опять на ноги и оперся спиною о стену. Я увидел маленькое узкое окно, вроде бойницы. Двигаясь вдоль стены, я добрался до окна и прислушался. Откуда-то доносился волчий вой. Сначала я не обратил на него внимания, но он все усиливался и приближался и казался таким странным, что я, наконец, подозвал Рауля.

Он подполз ко мне.

- В чем дело, капитан?

- Ты слышишь вой? Разве здесь водятся степные волки?

- Но откуда же им взяться?

- Я тоже не понимаю, и мне кажется, что за этим воем что-нибудь скрывается… Знаешь что, ведь это - Линкольн!…

Вой прекратился на время, но затем возобновился в другом месте.

- Что делать, Рауль? - спрашиваю я. - Если ответить ему, обратит внимание часовой… Подождем, когда он подойдет поближе…

Но Линкольн вдруг замолк.

Мои товарищи тоже поднялись и стояли, прислонившись к стене. Надежда на близость спасения оживила и ободрила их…

Прошло около получаса. Мы не произнесли ни слова и не шевелились. Вдруг послышался легкий стук. Приятный, точно женский, голос прошептал под окном:

- Hola, capitan!

Я приложил ухо к отверстию. Возглас повторился. Мне было ясно, что говорил не Линкольн. Вероятно, это Нарсиссо.

- Quien? - спросил я.

- Jo, capitan!

Да, это был голос, который я слышал утром. Значит, под окном был Нарсиссо.

- Можете вы просунуть руку в отверстие? - продолжал голос.

- Нет, у меня руки связаны за спиной…

- А не можете ли вы поднести их к окну, повернувшись спиною?

- И этого не могу.

- Ваши товарищи тоже связаны?

- Да, все до одного.

- Ну так вот что: станьте на плечи двух из них.

Я попросил Чэйна и Рауля поддержать меня, удивляясь смелости молодого испанца.

Взобравшись на плечи товарищей, я повернулся спиною к окну.

Маленькая нежная рука прикоснулась к моим связанным рукам и мгновенно перерезала чем-то острым веревки.

- Держите! - шепнул голос, когда я обернулся.

Вслед за тем у меня в руке очутился кинжал.

- Держите и это.

Протянув другую руку, я почувствовал в ней какую-то бумагу, которая казалась светящейся.

- А теперь, капитан, прошу вас о милости, - продолжал голос.

- Какую милость могу я вам оказать?

- Позвольте мне на прощание поцеловать вас.

- О, милый юноша! - воскликнул я.

- Юноша?! Я не юноша, я - женщина, женщина, любящая вас всею силою своего сердца!…

- Так неужели ты… ты, моя дорогая Гвадалупе?

- А… Я так и думала… Я больше не хочу… Но нет, я все-таки сдержу слово!

Я был в таком волнении, что не придал особого значения этим загадочным словам. Лишь впоследствии я вспомнил о них и понял их смысл.

- Вашу руку, вашу руку! - воскликнул я в свою очередь.

- Вы хотите мою руку? Извольте!

В узкое окно просунулась маленькая ручка, на которой в лучах луны сверкали драгоценные камни. Я схватил ее и покрыл поцелуями. Мне казалось, что рука сама прижимается к моим губам…

- О, зачем, нам разлучаться? - бормотал я в порыве горячей любви. - Бежим вместе… И я мог подозревать тебя, дорогая Гвадалупе!…

Послышалось легкое, как бы болезненное восклицание, рука живо отдернулась, а один из перстней случайно соскользнул на мою ладонь.

- Прощайте, капитан, прощайте! - произнес голос. - В этом мире люди не знают; кто действительно любит их…

Пораженный, изумленный донельзя, я стал звать говорившую.

Ответа не последовало. Я прислушивался до тех пор, пока мои товарищи не устали наконец держать меня. Я спустился на пол, разрезал ремни на ногах, освободил Рауля от уз и передал ему кинжал, чтобы он мог освободить Клейли и Чэйна, а сам занялся чтением записки, в которой был завернут светляк. Слегка сдавив светящуюся муху пальцами, я стал держать ее над бумагою, которая таким образом совершенно осветилась, и прочитал следующее:

«Стены из adobe. У вас есть кинжал. Окно выходит в поле, за которым начинается лес. Остальное зависит от вас. Другим способом помочь вам не могу. Carissirno cabale adios! (Прощайте, дорогой кавалер!)»

«Какой сжатый, деловой слог», - невольно подумал я.

Но задумываться над этим было некогда. Я бросил муху, спрятал записку у себя на груди и принялся расшатывать кинжалом кирпичи, которые легко поддавались.

Однако вскоре снаружи раздались голоса мужчины и женщины.

Я бросил работу и начал прислушиваться. Мужской голос принадлежал, несомненно, Линкольну.

- А, проклятая баба! - рычал он. - Ты хотела видеть капитана повешенным? Ну, нет, этому не бывать… Если ты не укажешь мне, в которой из этих голубятен он сидит и не поможешь вытащить его оттуда, то я вмиг раздавлю тебя!

- Я вам говорю, сеньор Линкольн, что я предоставила капитану возможность вырваться из его заточения, - протестовал знакомый женский голос.

- Какое средство?

- Кинжал.

- А… Ну, вот, погоди, мы это сейчас узнаем… Иди со мною… Я не выпущу тебя до тех пор, пока не удостоверюсь, что ты не лжешь…

Тяжелые шаги охотника приближались. Он подошел к окну и прошептал:

- Вы тут, капитан?

- Тише! - шепнул я в ответ. - Всё в порядке.

Часовой у двери подозрительно зашевелился.

- Ага! Хорошо… Ну, теперь ты можешь убираться отсюда, - обратился он к женщине, которой мне так хотелось бы сказать еще несколько слов. - Впрочем,

- добавил он мягче, - можешь и не уходить. Ты все-таки славная бабенка. Беги с нами: капитан охотно возьмет тебя под свое покровительство.

- Сеньор Линкольн, я не могу бежать с вами. Пустите меня!…

- Как хочешь. Но если тебе когда-нибудь понадобится услуга, то смело можешь рассчитывать на Боба Линкольна. Помни это!

- Благодарю, благодарю вас!

Прежде чем я мог сказать хоть слово, она ушла, и лишь издали донеслось до меня ее прощальное печальное:

- Adios!

Мне некогда было вдумываться во все происходившее. Нужно было действовать.

- Капитан! - снова осторожно позвал Линкольн.

- Как же вы выйдете отсюда?

- Разберем кирпичи и выйдем.

- А… Укажите мне место, я помогу вам.

Я смерил обрывком веревки расстояние от нашего подкопа до отверстия и передал веревку Линкольну. И мы с обеих сторон принялись молча работать, пока через стену не проник луч света, и старый охотник не пробормотал:

- Тише, Рауль, ты отхватишь мне пальцы.

Через несколько минут мы могли свободно пролезть через проделанную нами брешь.

Мы снова очутились на свободе!…

Глава XL. МАРИЯ ДЕ МЕРСЕД

Под стеной находился ров, наполненный кактусами и высокой травою. Мы легли в него, чтобы перевести дух и расправить затекшие члены.

- Этот ров тянется довольно далеко, - прошептал Линкольн. - Мы им и проберемся.

- Конечно, - подтвердил Рауль, - это самый безопасный путь.

- Вперед! - скомандовал я шепотом.

И мы поползли на четвереньках. На краю рва возвышалось здание. Во всех окнах было темно, и из дому не доносилось ни малейшего звука. Только последнее по счету окно было ярко освещено. Несмотря на опасность нашего положения, мне во что бы то ни стало захотелось заглянуть в окно. Оно было довольно высоко и забрано железной решеткой. Я ухватился за нее и подтянулся на руках. Мои товарищи притаились в кактусах.

Моим глазам представилась комната, убранная с комфортом и даже с некоторою роскошью. Но не на обстановку было обращено мое внимание - я заметил ее только мельком, - взор мой приковался к человеку, сидевшему в этой комнате перед столом. Этот человек был Дюброск!

Я вздрогнул столько же от неожиданности, сколько и от ненависти. Будь у меня в руках огнестрельное оружие, я убил бы его тут же, на месте. Не будь железной решетки, я пробрался бы в окно и задушил его голыми руками! В ту минуту я не владел собой…

В комнату вошел молодой человек, одетый не то воином, не то ранчеро. Грацией его фигуры и осанки невольно можно было залюбоваться. Грусть омрачала красивое лицо юноши.

Он подошел к столу и положил на него руку, на которой сверкало несколько дорогих колец. Он был бледен, его рука дрожала.

Лицо показалось мне знакомым. Это был не Нарсиссо, которого я узнал бы сразу, но он был похож на него, а также и на Гвадалупе. Я вгляделся пристальнее, пораженный этим открытием. Да, сходство было разительное.

«Неужели это она? В этом костюме? Нет, нет! Но эти глаза! А, теперь понял! Это она, Мария де Мерсед!»

Я видел ее только на портрете, но сейчас узнал в ней того юношу, который постоянно сопровождал Дюброска и поражал всех нас странностью своего поведения.

Вместе с тем я вдруг понял, что это именно она утром сунула мне записку и шепнула: «Мужайтесь!» Она же перерезала веревки, дала мне кинжал и… говорила о любви. Все, что казалось мне таинственным и загадочным, теперь сразу сделалось ясным как день. Значит, Гвадалупе и не подозревает о моем присутствии здесь!

Эта мысль обрадовала и успокоила меня…

Происходило какое-то объяснение… Я укрепился ногами на большом камне, прижался к железной решетке и заглянул в самое окно. Дюброск в сильном возбуждении шагал из угла в угол.

- Ты, должно быть, вздумала возбудить во мне ревность? - кричал он, окидывая ее злым взглядом. - Напрасно! Ревновать не в моих привычках!… Я давно знаю, что ты любишь этого проклятого янки, давно заметил все твои проделки. Можешь сопутствовать ему в предстоящем ему воздушном путешествии, я тебе не препятствую! Ревновать же мне нечего… Твои прелестные кузины сильно подросли с тех пор, как я видел их в последний раз…

Кровь бросилась мне в лицо.

Мария де Мерсед вскочила с своего места, подошла к Дюброску и проговорила вне себя:

- О, если ты осмелишься приблизиться к ним с дурным намерением, я сумею защитить их!… Довольно одной твоей жертвы… довольно того, что ты погубил меня… Хотя сейчас и нет законов, но я знаю, как наказать такого негодяя, как ты!…

- Жертва! - насмешливо произнес Дюброск. - В чем же состоит твоя жертва, Мария? Ведь ты, конечно, говоришь о себе? Ты - супруга первого красавца во всей Мексике. Разве это - жертва?

Слово «супруга» он проговорил особенно едко.

- Да, хорошую комедию ты разыграл с этим фальшивым священником! - воскликнула молодая женщина. - До чего он довел меня! Опозорил, втоптал в грязь, лишил всякого человеческого достоинства… Неужели я могла полюбить такого низкого негодяя?… Нет, это была не любовь, это было лишь ослепление, безумие!

Последние фразы она говорила как будто самой себе.

- Мне совершенно безразлично, любила ты меня или нет, - ответил Дюброск, очевидно, задетый ее словами. - Речь не о том. Любовь твоя никому не нужна; мне нужно, чтобы ты заставила своего богатого дядюшку признать тебя и выдать тебе то, что старик противозаконно захватил в свои цепкие руки. Это ты сделаешь завтра же!

- Я никогда этого не сделаю!

- Сделаешь, а не то…

Мария круто повернулась на каблуках и пошла к двери.

- Ну, да это мы еще успеем! - сказал Дюброск, грубо схватив ее за руку. - Сегодня я тебя отсюда не выпущу. Я видел, что ты утром подъезжала к этому проклятому янки и что-то шептала ему. Ты, чего доброго, еще вздумаешь помочь убежать. Нет, оставайся-ка здесь, моя милая! Утром я выпущу тебя, чтобы ты могла полюбоваться, как он будет болтаться в воздухе! Ха, ха, ха!

С этими словами креол вышел из комнаты и запер за собой дверь.

Лицо молодой женщины выражало странную смесь торжества и беспокойства. Она подбежала к окну и прижалась к нему, стараясь проникнуть сквозь стоявший снаружи мрак.

Я снял с пальца ее алмазное кольцо и нацарапал на стене слово «Gracias! (Благодарю!)».

Увидав меня, она задрожала и отступила назад…

Нельзя было более медлить: товарищи давно уже ворчали на задержку. Я спустился вниз, и мы поспешили дальше…

С опушки леса еще было видно то окно, за которым стояла женщина. Она теперь держала в руке лампу и читала то, что я вырезал на стекле. Я никогда не забуду выражения ее лица!…

Еще минуту - и мы были в чаще леса…

Глава XLI. ПРЕДИСЛОВИЕ

Некоторое время я колебался, не зная, на что решиться. Быть может, Гвадалупе находилась во власти Дюброска, взятая им в плен под каким-нибудь предлогом. Нам следовало попытаться спасти ее, но как это сделать? Нас было всего пятеро безоружных, едва живых людей - не нам было спасать других.

Меня утешала мысль, что Мария де Мерсед сумеет защитить своих родственников лучше нас. Остаться было бы безумием, и я решился на бегство. Мы мало опасались неудачи. Рауль знал окрестности, как свои пять пальцев, и мы смело могли на него положиться. Мы приостановились, чтобы окончательно выбрать направление. В этот самый момент раздался протяжный звук сигнального рожка. Вслед за тем грянул пушечный выстрел, повторенный тысячью отголосков.

- Ого! - воскликнул Рауль. - Это означает, что наше бегство замечено.

- Почему ты так думаешь? - спросил Линкольн.

- Да ведь это сигнальный выстрел, которым призываются ко вниманию все их аванпосты, расположенные тут, в горах… Теперь нам надо держаться настороже!

- Этот лес слишком редок, сквозь него все видно. Надо выбраться отсюда как можно скорее, - пробормотал Линкольн.

- Да, - подтвердил Рауль, - в лесу не укрыться, но километрах в пятнадцати отсюда есть кустарник, который настолько густ, что в нем едва можно двигаться. Если мы доберемся туда до наступления утра, то будем спасены.

- Идем!

Мы шли как можно осторожнее. Треск сухих ветвей, шорох раздвигаемых нами кустов могли выдать нас. Со всех сторон раздавались сигналы; слышно было, как с гасиенды отправились несколько отрядов в погоню за нами. Наконец мы достигли неглубокого ручья, о котором упоминал Линкольн. Мы вошли в воду и пошли прямо по дну, чтобы скрыть свои следы…

Приближался топот лошадей. Ясно слышалось бряцание оружия, и даже можно было различить голоса людей, говоривших между собой.

- Как они могли удрать? - недоумевал один. - Кто им помог проломить стену? Ведь сами они не могли этого сделать…

- Это невозможно. Кто-то помог им…

- Это, верно, Хозе! - заговорил другой голос. - И я уверен, что их выручил великан, который удрал из ранчо. Он же убил и змею. Мы обыскали все норки вокруг гасиенды, но не нашли его… Наверное, он все время шел по нашим следам, чтоб ему провалиться!

- А хорошо стреляет, - сказал третий. - Говорят, его винтовка бьет на целый километр. Змее он угодил прямо между глаз. Клянусь, у этой змеи был недурной вкус, она облюбовала самую красивую дочку старого испанца. Да, если бы не пуля этого янки…

Больше нельзя было ничего расслышать: гул голосов постепенно замер в отдалении.

- Да, если бы этот янки не вздумал стрельнуть в змею, не было бы теперь в живых одного из вас, - пробормотал Линкольн.

- Так это действительно вы убили змею, Линкольн? - спросил я.

- Да, капитан, я. Не будь этой отвратительной гадины, я покончил бы с изменником Дюброском. Только я наметился в него, как вдруг увидел змею. Делать нечего, пришлось потратить заряд для спасения испанки…

- А не знаете, что сталось с Джеком? Жив он?

- Жив и здоров. Что ему сделается! Я послал его с поручением к полковнику.

- А! Значит, мы можем ожидать помощи из лагеря?

- Да… но нас будут искать на ранчо, так что надо больше рассчитывать не на эту помощь, а на Рауля.

- Это верно. Вперед, Рауль!

Мы двинулись дальше, соблюдая величайшую осторожность.

Вскоре после полуночи мы достигли густого кустарника. С трудом продолжая подвигаться вперед, мы дошли наконец до маленькой прогалины, покрытой высокой травою; там мы легли отдохнуть. Разбитые, измученные, все мы вскоре уснули так, что нас не мог бы разбудить даже грохот пушек…

Глава XLII. НОВАЯ ОПАСНОСТЬ

Солнце стояло высоко, когда я проснулся. Мои спутники возились вокруг небольшого костра, для которого Рауль выбрал какое-то особое, известное только ему дерево, почти не дававшее дыма. Клейли еще спал. На сучке ближайшего дерева висела убитая игуана, напоминавшая труп повешенного человека. Рауль точил нож, готовясь снять с нее шкуру. Чэйн поджаривал бананы. Линкольн чистил свою винтовку.

Игуану поджарили и разделили на пять равных частей. Голод мучил нас, и мы ели с аппетитом.

- Фу, какая гадость! - воскликнул Чэйн, доев последний кусок. - Не думал я, когда гулял в родных лесах, что мне когда-нибудь придется стать каннибалом!

- Не понравилось? - засмеялся Рауль.

- Что-то не очень. Я предпочел бы кусочек ветчины всему этому зеленому мылу. Но все же лучше и это, чем пустое брюхо.

- Шшшш! - остановил его Линкольн и прислушался.

- Что такое? - спросил я.

- Погодите, капитан, сейчас скажу…

Он махнул нам рукой и пополз на четвереньках к краю прогалины. Там он приложил ухо к земле, прислушался минуты с две и затем разом вскочил на ноги.

- На нас выпущены ищейки!

На его лице выражался такой испуг и такое отчаяние, что мы и без слов догадались бы о приближении новой беды.

Мы отошли от костра, треск которого мешал слушать, и приложились ухом к земле. До нас донесся смешанный гул, который все приближался и рос. Потом стали прорываться какие-то резкие, пронзительные крики и завывания. Действительно, приближалась целая свора кровожадных испанских ищеек!

Мы поднялись и растерянно взглянули друг на друга. Все наше оружие состояло из одной винтовки и двух ножей.

- Что делать? - спросил я.

Глаза всех обратились на Линкольна.

Охотник стоял неподвижно, опираясь на ружье.

- Далеко отсюда до воды, Рауль? - осведомился он наконец.

- Метров двести, если идти вот по этой тропинке…

- Ну, так надо идти по ней. Мы перейдем ручей вброд, и тогда собаки потеряют след, - уверенно заявил Линкольн.

- Да, это, по-видимому, самое лучшее, - подтвердил я.

- Будь у каждого из нас по хорошему ружью, - заметил Чэйн, - мы сладили бы с собаками…

- Здесь, во всяком случае, оставаться не следует. Веди нас, Рауль! - И мы углубились в чащу, предводительствуемые французом.

Вскоре мы очутились на берегу ручья или, вернее, горного потока, образовавшего местами небольшие водопады. Мы перешли его вброд и направились по противоположному берегу.

Лай, слышавшийся очень близко, внезапно умолк.

- Вероятно, они добежали до воды, - заметил Клейли.

- Нет, они нашли наш бивуак и доедают игуану, - пояснил охотник.

Через минуту поднялся опять лай и вой.

- Потеряли след! - проговорил Линкольн.

Мы прошли километра три совершенно спокойно, думая, что погоня за нами прекратилась, когда Линкольн, шедший сзади, вдруг бросился на траву и приложил ухо к земле. Мы все остановились как вкопанные, тревожно наблюдая за охотником.

Поднявшись опять на ноги, он крикнул, стукнув ружьем о землю:

- Напали-таки на наш след.

Не дожидаясь дальнейших пояснений, мы дружно кинулись снова к потоку. Перекарабкавшись через скалу, преграждавшую нам путь, мы вошли в воду.

Рауль, который был впереди, испустил проклятие.

Мы скоро поняли причину его недовольства. Мы подходили к каньону. С обеих сторон ручья поднялись отвесными стенами скалы. Сжатый ими поток несся так стремительно, что при всякой попытке пуститься вплавь мы неминуемо разбились бы о камни. Идти в обход до того места, где поток снова выходил из каньона, было слишком далеко. Это значило неминуемо попасться собакам.

Мы смотрели друг на друга, как загнанные звери.

- Попались наконец! - пробормотал Линкольн, стиснув зубы.

- Нет еще! - воскликнул я, вглядевшись в окружающую нас местность. - Нет, еще не совсем попались… За мной, товарищи! Мы дадим тут собакам такой отпор, что они долго не забудут!

Я указал на высившуюся над нами площадку скалы.

Линкольн одобрительно зарычал.

- Ура! - закричал он, бросаясь вперед. - Блестящая идея, капитан! Ура! За мной, ребята!

Мы взобрались по уступам скалы на площадку, покрытую короткой травой, и, заняв позицию, приготовились к борьбе.

Глава XLIII. БИТВА С ИЩЕЙКАМИ

Я взглянул вниз. Поток шумел и бурлил на глубине семидесяти метров, кое-где образуя воронки, в которых крутилась снежно-белая пена. Если сорваться, ничто не задержит падения. На гладкой стене не было ни деревца, ни выступа - только острые камни и белая пена внизу.

Лай раздавался совсем близко. Собаки напали на свежий след. Затрещали кусты, сквозь листву сверкнули белые пятна. Вскоре из-за кустов выскочило штук двенадцать псов. Передняя, очевидно самая опытная, сразу нашла место, где мы перебирались через поток. С воем бросилась она по каменным глыбам по нашему следу. Остальные летели за нею, свирепо щелкая зубами и сверкая налитыми кровью глазами.

Линкольн прицелился в вожака и выстрелил: собака взвыла и стремглав слетела в поток, который унес ее по течению.

- Одной гадиной меньше! - воскликнул охотник.

Однако, пока он заряжал свой тяжелый карабин, собаки уже очутились под скалою, на которой мы стояли, и начали взбираться. Второй выстрел Линкольна уложил еще одну собаку, но остальные в один миг взобрались наверх и окружили нас со всех сторон.

Началась отчаянная битва между собаками и людьми - битва не на живот, а на смерть.

Не знаю, сколько времени продолжалось это сражение; помню только, что оно было ужасно. Одна из собак вцепилась мне зубами в горло. Напрягая все свои силы, я, в свою очередь, сдавил ей горло руками, задушил ее и швырнул в пропасть. Очевидно, отчаяние удесятеряет силы. Другая ищейка чуть было не столкнула меня самого в пропасть, куда я толкал ее. Наконец, окровавленный, обессиленный, я упал без чувств на траву.

Очнувшись, я огляделся вокруг, стараясь понять, что со мною было. Клейли и Рауль лежали в таком же положении, покрытые ранами, из которых струилась кровь. Чэйн и Линкольн вдвоем душили собаку, которая хрипела и отбивалась.

- Ну-ка, голубчик Чэйн, - кричал охотник, - поднимем-ка ее… Вот так!… Раз, два, три. Гоп-ля!…

Описав в воздухе дугу, собака грузно шлепнулась в поток.

Это была последняя из ищеек осадившей нас своры…

Глава XLIV. ИНДЕЙСКАЯ ХИТРОСТЬ

Со стороны покинутого нами леса послышались дикие крики. Обернувшись, мы увидели выезжавших из-за деревьев мексиканцев. На берегу потока они остановились и разом испустили какой-то особенно громкий крик.

- Рауль, не знаешь ли ты, что означает этот крик? - спросил я.

- Он означает досаду, капитан! Они видят, что на лошадях нельзя перебраться через воду: мешают камни…

- А жаль, что нет у каждого из нас по винтовке!…

Гверильясы сошли с лошадей, привязали их к деревьям и стали пешком перебираться через поток. Один из них, судя по мундиру и плюмажу на шляпе, начальник отряда, выхватил саблю и начал ловко перепрыгивать с камня на камень.

- А что, сержант, - сказал я, - нельзя ли остановить его на полпути?

Охотник только что зарядил ружье и измерял глазами расстояние между нами и мексиканцем.

- Далеконек он еще, капитан! Я дал бы свое полугодовое жалованье, если бы мог в эту минуту заполучить в руки немецкое ружье майора Блоссома! Мой карабин не бьет так далеко… Эй, ты, Чэйн, встань-ка впереди меня, чтобы он не видал, что я делаю, а не то он нырнет в воду, как утка!

Чэйн загородил собою Линкольна, который прицелился через его плечо. Тем не менее мексиканец хорошо уловил маневр сержанта и прыгнул в воду. Но было поздно; выстрел уже раздался… Мексиканец раскинул руки, и поток завертел его между острыми камнями. Шляпа свалилась с головы убитого и поплыла за ним…

Его товарищи с воплями ужаса и отчаяния кинулись назад на берег.

- Carajo! quardaos! esta el rifle del diablo! (Берегитесь! Это карабин дьявола!) - кричал один, вообразивший, что выстрел был сделан из знаменитого карабина майора Блоссома.

Оказалось, что на этот раз старому охотнику удалось уложить Яньеса. Ошеломленные гибелью своего предводителя, мексиканцы попрятались за камнями. Ближайшие к нам выстрелили. Но пули либо ударялись о скалу, либо пролетали над нашими головами. Клейли, Чэйн, Рауль и я, не имея огнестрельного оружия, тоже спрятались за уступ скалы. Один Линкольн смело оставался все время на виду, подзадоривая неприятеля.

Не только мы, но и наши враги были поражены хладнокровием и отвагою гиганта. Это было заметно по их восклицаниям.

Выпустив заряд, он преспокойно вложил новый и прицелился, но через секунду опустил карабин. Затем он снова прицелился - и снова опустил ружье.

- Трусливые гадины! - проворчал охотник. - Прячутся так, что и целиться не во что…

Действительно, как только он вскидывал ружье, все мексиканцы разом исчезали, точно проваливались сквозь землю.

- Видно, только собаки их храбры, - продолжал он, подходя к нам.

Среди мексиканцев началось движение. Половина из них снова села на лошадей и галопом понеслась вдоль потока,

- Ага! - сказал Рауль. - Они хотят объехать кругом… Через полчаса они будут здесь.

«Что делать? - подумал я. - Спрятаться некуда, защиты никакой. Поблизости нет ни леса, ни кустарника, который мог бы служить нам хотя бы слабым прикрытием… За нами тянулась широкая равнина, на которой лишь кое-где возвышалась одинокая пальма или жиденькая группа так называемых «испанских штыков». Милях в пяти начинался лес. Добраться до него, не будучи настигнутым конной погоней, было немыслимо!…»

Если бы все гверильясы отправились в обход, мы бы, конечно, переправились снова через реку, но так как половина их осталась, то и этого сделать было нельзя. Представлялся лишь один исход - постараться попасть в лес.

Но для этого нужно было, прежде всего, обмануть оставшихся: в противном случае они все равно догнали бы нас; мы знали, что мексиканцы бегают, как зайцы. Мы вспомнили маневр, заимствованный нами у индейцев и уже не раз применявшийся с успехом. Техасца мы не поймали бы на эту удочку, но мексиканцев обмануть было легко.

Мы легли на землю так, что неприятелю, продолжавшему в нас стрелять, были видны одни наши фуражки. Затем мы стали потихоньку подвигаться ползком, высвободив головы из фуражек, которые остались на виду.

Проползши таким образом некоторое расстояние на четвереньках, мы вскочили и бросились бежать изо всех сил по направлению к лесу.

Хитрость наша удалась вполне: мексиканцы еще долго стреляли по нашим фуражкам.

Глава XLV. УДАР МОЛНИИ

На бегу мы не раз оборачивались с беспокойством, ожидая погони. Мы напрягали последние силы, а их оставалось очень немного - так нас измучила борьба с собаками, истощила потеря крови.

К довершению беды разразилась тропическая гроза с бурей и страшным ливнем. Крупный, тяжелый дождь хлестал нам в лицо, ноги скользили, молнии слепили глаза, буря валила с ног, не давала дышать. Задыхаясь, кашляя, захлебываясь, шатаясь из стороны в сторону, мы шли вперед, поддерживаемые энергией отчаяния, помня, что сзади нас - смерть…

Я и теперь не забыл этой ужасной гонки. Мне казалось, что мы никогда не достигнем цели. Я могу сравнить мое состояние в те минуты лишь с кошмаром, когда во сне стараешься уйти от ужасного чудовища и чувствуешь какую-то странную беспомощность и слабость. Я до сих пор помню все до самых мельчайших подробностей. Мне часто снится это бегство, и я просыпаюсь, охваченный ужасом…

До леса оставалось всего метров пятьсот. Такое расстояние ничего не значит для людей со свежими силами. Но для нас - разбитых, измученных, еле двигавшихся - оно казалось неодолимым. От леса нас отделяла прерия, перерезанная небольшою рекою и покрытая лишь густою травою, без малейшего признака другой растительности…

Рауль был впереди. Линкольн - позади. Восклицание охотника заставило нас обернуться. Мы так устали, нас охватила такая апатия, что никакая новая опасность не в состоянии была испугать нас, и потому вид догонявшей нас кавалерии уже не мог произвести прежнего впечатления.

- Ну, товарищи, еще последнее усилие! - крикнул Линкольн, больше других сохранивший бодрость. - Не падайте духом. Я всажу пулю в первого, который приблизится к нам. Бегите!…

На минуту мы действительно ободрились было и попробовали бежать, но силы изменяли… Рауль кое-как успел добраться до опушки леса, но, увидев, что мы отстали, опять пошел к нам навстречу, чтобы разделить нашу участь.

Пули свистали вокруг, срезая траву под ногами.

Неприятель догонял нас…

- Спасайся хоть ты, Рауль! - крикнул я французу.

Но он продолжал подвигаться нам навстречу. Я слышал за собою восклицания, свист пуль, топот лошадей, звуки выхватываемых из ножен сабель…

Слышал я и выстрелы Линкольна, и его дикие завывания.

Вдруг страшный удар грома покрыл весь этот шум. Небо точно загорелось - с одного конца до другого. Затем наступил мрак… Я задыхался от серного смрада и чувствовал, как что-то обожгло меня, кто-то ударил в грудь…

Я упал на землю…

Ощущение холода привело меня в сознание. Это была вода.

Я открыл глаза и увидел Рауля, наклонившегося надо мною и брызгавшего мне в лицо.

- Что такое? - едва слышно пробормотал я.

- Невдалеке ударила молния, капитан! - сказал он.

- Молния?!

- Да, капитан! Вас оглушило. Да и не вас одного; только я остался невредимым.

Клейли, Линкольн и Чэйн лежали недалеко от меня. Они казались мертвыми… На синевато-бледных лицах выступили темные пятна…

- Они умерли? - спросил я.

- Надеюсь, что нет… Сейчас узнаем, - сказал Рауль.

Он влил несколько капель из находившейся у него в руках бутылки в рот Клейли. Лейтенант глубоко вздохнул и зашевелился.

Рауль перешел к Линкольну. Наш гигант при первом прикосновении воды вскочил на ноги, схватил Рауля за горло и, тряся его изо всех сил, заорал:

- А, мерзавец! Ты что же это задумал, а? Повесить меня хочешь?

Разглядев, однако, с кем имеет дело, он выпустил француза из рук и обвел вокруг себя изумленным взглядом. Увидав валявшуюся на земле винтовку, он быстро поднял ее и начал заряжать.

Пока Рауль возился с Клейли и Чэйном, я занялся осмотром местности.

Ливень все еще продолжался; молнии бороздили небо во всех направлениях. Шагах в пятидесяти от нас чернела неподвижная масса рухнувших друг на друга лошадей и людей: все были убиты наповал ударом молнии. Немного дальше человек тридцать всадников тщетно старались успокоить испуганных лошадей и направить их на нас. Это были товарищи убитых, пощаженные молнией, подобно Раулю.

- Вставайте, вставайте! - кричал Рауль, тряся за плечи то Клейли, то Чэйна. - Нельзя терять ни минуты! Мустанги не вечно будут брыкаться, и, если мы не попадем раньше их в лес, мы погибли!…

Предостережение подействовало. Прежде чем гверильясы справились со своими лошадьми, мы достигли леса и уже пробирались по чаще, среди мокрых кустов и веток…

Глава XLVI. ОБЕЗЬЯНИЙ МОСТ

Рауль надеялся, что испуганные мексиканцы не решатся преследовать нас дальше. Но мы не очень доверяли этому предположению и потому продолжали подвигаться вперед по густой заросли, стараясь запутать наши следы, чтобы неприятель не нашел нас.

Положение было ужасное: голодные, промокшие до костей, истерзанные собаками, еле живые от усталости, мы едва брели. Даже Линкольн, этот железный человек, поддерживавший нас до сих пор своей энергией, и тот ослаб и приуныл. Он все оглядывался с растерянным видом и бормотал что-то сквозь зубы.

- Да что же это такое?! - воскликнул он наконец, потрясая крепко сжатым кулаком. - От этой молнии, чуть не отправившей нас на тот свет, мне все кажется желтым.

- Успокойся, Линкольн, это пройдет, - говорил Рауль, - а пока уж я буду смотреть за тебя. Если встретится что подозрительное, возьму у тебя ружье да и…

- Так я тебе и дал его! - проворчал Линкольн, крепко сжимая карабин обеими руками. - Нет, милейший, пока я жив, никому стрелять из моего ружья не дам!

Километров семь протащились мы по лесу, пока не встретили небольшую реку, на берегу которой решили разбить лагерь.

Рауль развел костер и набрал орехов с пальмы corozo, под тенью которой мы укрылись. Мы сняли с себя промокшие лохмотья, и Линкольн принял на себя обязанности санитара. Он обмыл и перевязал наши раны; при этом сильно пострадали наши рубашки, послужившие перевязочными средствами, но зато боль утихла, и после обильного ужина, состоявшего из пальмовых орехов, мы растянулись на траве и быстро заснули…

Не знаю, сколько времени я проспал, как вдруг был разбужен шумом детских голосов… Подняв голову, я увидал, что и Линкольн не спал; он прислушивался, вытянув шею.

- Что случилось, Боб? - спросил я. - Кто это кричит?

- Сам не пойму, капитан! Надо спросить Рауля… Рауль, на каком это языке там болтают?

- Это araguatoes, - пробормотал сонный француз.

- Что такое?! Говори толком, Рауль, что это за племя? - кричал Линкольн, тряся Рауля за плечо.

- Ну, чего ты пристал ко мне? Я спать хочу… Это такая порода обезьян, понял?

- А! Ну, обезьяны - народ неопасный, можно опять заснуть, - сказал успокоенный охотник, собираясь повернуться на другой бок.

- Они хотят перебраться через реку, - продолжал совсем проснувшийся Рауль.

- Вплавь? - спросил я. - При таком быстром течении?

- Да, как же! Обезьяны скорее бросятся в огонь, чем в воду. Они устроят мост.

- Мост? Как так!

- А вот подождите немного, капитан, - увидите сами.

На противоположном берегу показалось стадо обезьян под предводительством седобородого самца, которому все повиновались, как солдаты - начальнику.

Это были araguatoes (Simia ursina) из породы обезьян-ревунов. Они принадлежат к виду, известному под названием monos colorados (красных обезьян). Величиной они с гончую собаку, какими пользуются для травли лисиц. Самки немного меньше самцов. Они несли детенышей у себя на плечах или же нежно прижимали их к груди. Но и самки и самцы были темно-красного цвета, имели длинные бороды и огромные, в метр длиною, хвосты. Их голые, с толстой загрубевшей кожей концы служили, по-видимому, очень удобным орудием для цепляния. Даже детеныши цеплялись за своих матерей не руками и ногами, а хвостами.

Когда все стадо остановилось на берегу, один из самцов - нечто вроде адъютанта или главного разведчика - подбежал к самому краю скалы, выдававшейся над рекой, измерил взглядом расстояние до другого берега, внимательно вгляделся в склоненные над водой деревья и возвратился с докладом к начальнику. Последний выслушал его и что-то крикнул. Из середины стада выделились несколько обезьян, ответили таким же криком и дали остальным знак следовать за собой. Поднялся шум и гвалт. Штук двадцать или тридцать ловко вскарабкались на вершину дерева и выбрали крепкий сучок. Затем одна из них обмотала вокруг него конец хвоста и повисла головою вниз. Другая зацепилась хвостом за голову и плечи первой и тоже повисла. Третья зацепилась хвостом за вторую, четвертая - за третью, и таким образом в конце концов составилась длинная цепь, последнее звено которой касалось земли.

Эта живая цепь начала раскачиваться взад и вперед с регулярностью маятника, постепенно все усиливая и ускоряя движение, причем обезьяна, висевшая ниже всех, каждый раз отталкивалась руками от земли. Дерево, выбранное для этих маневров, был виргинский тополь, у которого мало выдающихся сучков, и потому оно не стесняло свободы движений.

Раскачивание продолжалось до тех пор, пока последняя в цепи обезьяна не перекинулась через реку и не уцепилась за стоявшее там дерево. Маневр этот должен был быть исполнен так искусно, чтобы средние звенья цепи не пострадали от сильного толчка. Для этого передняя обезьяна должна стараться уцепиться за противоположное дерево на наивысшей точке кривой, описываемой животными в воздухе. Таким образом над водой повис мост, по которому с завидной быстротой перешло все стадо, состоявшее, по крайней мере, из четырехсот голов…

Это было одно из самых любопытных зрелищ, какие мне приходилось видеть в жизни. Трудно описать уморительные гримасы обезьян, бежавших через мост, более крупных самцов, самок с детенышами, вцепившимися в спины матерей. Обезьяны, изображавшие собой мост, что-то беспрерывно болтали и кусали за ноги перебиравшихся по ним товарищей, словно подгоняя их…

Наконец все стадо очутилось на противоположном берегу. Но как теперь переправится сам «мост»? Этот вопрос очень занимал меня. Очевидно, придется отделиться от тополя той обезьяне, которая является номером первым, но тогда переместится сразу точка опоры: ведь конец «моста» на том берегу был подвешен ниже, а от толчка номер первый с полдюжиной товарищей может шлепнуться в воду…

Мы с нетерпением ожидали решения этой интересной задачи.

Но вот одна из переправившихся на ту сторону обезьян зацепилась хвостом за последнее звено моста. За нее уцепилась другая, за ту третья, и мост удлинился, таким образом, на дюжину здоровых обезьян. Последняя взбежала на высокую ветку и подтянула за собой весь мост, принявший горизонтальное положение.

Затем последовал крик, вероятно, обозначавший, что все в порядке, обезьяны, составлявшие конец моста на нашем берегу, отцепились от ветки и разом перемахнули на ту сторону…

Это совершилось так быстро, что мы не в состоянии были проследить всех подробностей процедуры. После этого все обезьяны исчезли в чаще леса…

- Ну, ну! - воскликнул Чэйн, разводя руками. - В этой стране животные куда умнее людей, честное слово! Как они ловко все это проделали, бестии, просто завидно делается!…

Все громко рассмеялись…

Однако нам пора было в путь. Сон освежил нас. Гроза ушла, и длинные лучи солнца, близкого к закату, проникали сквозь широкие листья пальм; пели птицы. Над нашими головами мелькали пестрые попугаи, кардиналы и трогоны. На ветках сидели с глупым видом туканы с огромными горбатыми носами.

Мы перешли реку - вода уже спала после дождя, - и углубились в чащу леса.

Глава XLVII. СНОВА В ПЛЕНУ

Мы направились к Пуенте-Насиональ. На полдороге жил приятель Рауля, на которого, по его словам, можно было рассчитывать, как на него самого. Ранчо этого человека расположено в уединенном месте, невдалеке от дороги, ведущей в монастырь Сан-Мартина.

- Там поужинаем и переночуем, - говорил француз. - Надоело уже валяться в лесу на мокрой траве…

Мы достигли ранчо около полуночи, но ни сам Хозе Антонио, ни его семья, состоявшая из жены и дочери, еще не спали. Они сидели за столом при свете толстой восковой свечи.

Сначала хозяин очень неласково встретил пятерых оборванцев, но, узнав Рауля, превратился в любезнейшего человека.

Хозе Антонио был уже старик, седой и худощавый, с проницательными глазами, в кожаной куртке и брюках. Он сразу понял, кто мы такие.

Но, несмотря на радушный прием, Рауль был чем-то обеспокоен; я заметил, как внимательно осматривал он единственную комнату ранчо.

- No han cenado, caballеros? (Вы не ужинали, сеньоры?) - спросил Хозе Антонио, оглядывая нас.

- Ni comido, ni almorzado (не завтракали и не обедали), - сказал Рауль.

- Carambo! Рафаэла! Хесусита! - воскликнул хозяин, делая один из тех знаков, которые у мексиканцев заменяют целую речь.

Эффект этого знака был просто волшебный. Хесусита, восемнадцатилетняя дочь хозяина, побежала к очагу, а Рафаэла, жена его, схватила связку хвороста и бросила в очаг. Раздуваемый пальмовою ветвью, огонь весело затрещал, вода начала закипать, мясо поджаривалось, черные бобы весело плясали в горшке, пенился шоколад, и мы уже предвкушали вкусный ужин.

Между тем Рауль все что-то поеживался и косился.

В темном углу хижины сидел маленький, худенький человечек в одежде католического монаха. Я знал, что Рауль терпеть не может мексиканских монахов, и потому приписывал его смущение присутствию одного из них и не ошибся.

- Откуда он? - тихо осведомился Рауль у хозяина.

- Это священник из Сан-Мартина.

- Новый, должно быть?…

- Hombre de bien! (Хороший человек!) - сказал Хозе Антонио, утвердительно кивнув головой.

Рауль замолчал.

Я стал наблюдать за этим hombre de bien и вскоре заметил, что он явился сюда вовсе не с целью поучения и спасения душ, но единственно ради черных глазок прелестной Хесуситы.

Было что-то плотоядное в его улыбке, когда он следил за движениями молодой девушки, но взгляд его сделался положительно страшен, когда ирландец Чэйн с галантностью принялся вертеться вокруг Хесуситы, оказывая ей разные мелкие услуги.

- Откуда явился padre? - шепотом спросил Рауль Хозе Антонио, сообразив что-то.

- Сегодня утром был в ringonada.

- В ringonada? - повторил Рауль, привскакивая со своего места.

- Да. Они направились к мосту. Эта шайка имела стычку с вашими и потеряла несколько человек.

- И он утром был в ringonada? Ого! В таком случае нам надо быть настороже, - бормотал француз как бы про себя.

- Пойдете от нас, держитесь стороной, авось, не встретитесь. Ваши уже дошли до Эль-Плана и готовятся атаковать Cerro Gordo; там сам Санта-Анна во главе двадцати тысяч человек…

Во время этой беседы монах беспокойно ерзал на стуле.

Вдруг он встал, пробормотав «buenas noches» и направился к выходу. В то же мгновение Линкольн, исподтишка наблюдавший за ним, вскочил и загородил дверь.

- Не угодно ли вам остаться? - спокойно, но решительно сказал он.

- Que cosa? (В чем дело?) - с видимой тревогой спросил священник.

- Вы не выйдете отсюда, пока мы здесь… Рауль, попроси у своего приятеля хорошей веревки, слышишь?

Падре лишь молча взглянул на хозяина не то с упреком, не то с угрозою. Бедный мексиканец растерялся. С одной стороны, он не хотел оскорбить священника, а с другой, боялся противоречить охотнику.

- Боб Линкольн никогда не нарушает обычаев гостеприимства, - снова заговорил охотник. - Но это случай исключительный. Глаза этого попа мне что-то не нравятся.

Рауль старался убедить охотника, что это мирный священник из соседнего села и друг Хозе Антонино. Боб все еще стоял в дверях в нерешительности. Только заметив, что я отношусь совершенно безучастно к происходившему в эту минуту вокруг меня (я задумался о чем-то), Линкольн выпустил священника.

- Смотри, Рауль, как бы худа не было! - проговорил он, снова садясь на свое место. - Советую не оставаться здесь ночевать. Как вы думаете, капитан?

- В чем дело, сержант?

- Да вот Рауль заставил меня выпустить этого монаха, а я уверен, что он натравит на нас своих. По-моему, надо скорее убраться отсюда.

Мы поужинали, выпили по чашке шоколада и уже хотели было проститься с нашими добрыми хозяевами, когда Хозе Антонио предложил нам выкурить по сигаре.

Это был большой соблазн, так как мы давно не курили.

Но не успели мы усесться вокруг огня и закурить наши puros, как Хесусита, выходившая за дверь, вбежала с криком:

- Papa, papa, hay gente fuera! (Папа, на дворе люди!) Действительно, за сквозными стенами хижины обрисовывались чьи-то фигуры.

Линкольн схватил ружье и подбежал к двери, крича:

- Говорил я вам, что быть беде!

Не давая себе труда отворить дверь, он всей своей тяжестью налег на легкую бамбуковую стену, которая с треском проломилась.

Мы хотели последовать за ним, когда вся хижина рухнула, засыпая нас досками, пальмовыми листьями и тростником… Мы слышали выстрел Линкольна, стон умирающего, залп из пистолетов и ружей, какие-то выкрики… Затем нас вытащили из-под развалин ранчо, поволокли в лес, привязали к деревьям и принялись осыпать пинками ног и ударами кулаков. Нас окружала толпа озверевших людей. Они кричали и дико хохотали, издеваясь над нашей беспомощностью. Среди них был и знакомый нам падре. Не подлежало никакому сомнению, что это он натравил на нас эту дикую шайку. Негодяй внимательно рассматривал каждого из нас; очевидно, он искал Линкольна, но охотника не было: он исчез к великому разочарованию падре.

Глава XLVIII. ПАДРЕ ХАРАУТА

Из разговора разбойников можно было заключить, что мы попали в руки jarochos, шайки знаменитого бандита-священника Харауты.

- Черт возьми! - стонал Рауль. - Зачем я помешал Линкольну удержать этого монаха? Теперь не миновать нам петли. Должно быть, еще нет самого - только ждут его…

В это время послышался топот скачущей лошади. Вскоре показался мчавшийся во всю прыть всадник, направлявшийся прямо к нам.

- Вот и сам Хараута! - шепнул Рауль. - Если он меня узнает… Впрочем, не все ли равно теперь! Повесят нас всех, хуже ничего не будет…

- Где янки? - крикнул подъехавший, соскакивая на землю.

- Вот они, капитан! - ответил один из харочо, отвратительный старик в красном мундире, по-видимому, помощник начальника шайки.

- Сколько их?

- Четверо, капитан!

- Хорошо. А чего вы тут ждете?

- Приказа повесить их или расстрелять.

- Расстрелять, расстрелять. Carambo! Некогда нам заниматься петлями…

- Тут прекрасные деревья, капитан! - заметил другой, обводя вокруг рукой.

Очевидно, ему очень хотелось насладиться зрелищем повешения.

- Madre de Dios! Я говорю, что нам некогда забавляться… Санчо! Габриэль! Карлос! Прошибите скорее черепа этим тупоголовым!…

Трое названных сошли с седел, взяли винтовки, осмотрели их и выступили вперед.

- Отлично! - философствовал вслух Рауль. - Хуже смерти ничего не будет. Давай-ка потолкую на прощание с достопочтенным padre. Я скажу ему такое словечко, от которого он проворочается всю ночь без сна. Эй, padre! - крикнул он с иронией. - Нашли вы, наконец, прекрасную Маргариту?

При слабом свете луны было видно, как Хараута побледнел и пошатнулся, точно получил сильный удар.

- Стойте! - обратился он к прицеливавшимся людям. - Ведите этих оборванцев сюда. Огня! Зажгите этот хлам! Vaya! - добавил он, указывая на развалины хижины.

Сухой тростник, доски и листья мгновенно вспыхнули ярким пламенем, освещая красноватым светом всю сцену.

«О! Они хотят поджарить нас!» - подумал я, когда нас отвязали и потащили к костру, перед которым стоял наш судья и палач.

Вокруг нас сгруппировались все харочо. Я никогда не видал - ни раньше, ни после - людей, до такой степени походивших на сумасшедших. Большая часть их состояла из самбо и метисов, но было немало и чистокровных, совершенно черных негров с Антильских островов и острова Кубы. У многих выражение свирепости усиливалось татуировкой, покрывавшей их лица. Среди них были пинтосы: пятнистые люди из лесов Акапулько. Я впервые видел людей из этого племени. Во мне вызывали отвращение их лица, покрытые красными, черными и белыми пятнами…

Одного взгляда на это нелепое сборище было бы достаточно, чтобы понять предстоявшую нам участь. Все глядели на нас с кровожадностью зверей, схвативших добычу; ни в одном взгляде не мелькало и луча сострадания или жалости…

Появление вождя этой шайки не могло изменить нашего убеждения, что мы доживаем последние минуты своей жизни. Его отталкивающая физиономия дышала ненавистью и злобой; тонкие губы подергивались отвратительной улыбкой; маленькие черные глаза отливали металлическим блеском, а кривой, как у попугая, нос с рубцом посередине придавал ему еще более мрачный вид…

На нем была пурпурного цвета manga, покрывавшая его с головы до пят; ноги были обуты в грубые сапоги из красной кожи, на которых бряцали громадные серебряные шпоры, а на голове красовалась большая черная шляпа-сомбреро с золотыми галунами. У него не было ни бороды, ни усов; длинные волосы ниспадали на бархатный воротник его манги…

Таков был падре Хараута.

Перед ним лежал связанный Рауль; оба молча измеряли друг друга взглядами. Все лицо достопочтенного padre подергивалось точно под влиянием электрического тока, а пальцы судорожно шевелились.

И все же Рауль сумел потрясти железные нервы этого человека, казавшегося недоступным никаким влияниям и воздействиям. На губах француза играла торжествующая усмешка.

Мы ожидали, что первым словом отца Харауты будет приказ швырнуть нас в огонь. Но, к счастью, он думал не об этом.

- A, monsieur! - воскликнул он, подходя к Раулю. - Я так и знал, что мы когда-нибудь встретимся еще раз. Я даже мечтал об этом… Ха-ха-ха! И мечта эта была удивительно приятная, но действительность оказывается еще более приятной. Ха-ха-ха!… Не правда ли? А? Разве вы не находите? - продолжал он, хлеща нашего товарища бичом по лицу. - Разве вы не находите?!

- А о встрече с Маргаритой вы тоже мечтали? - спросил Рауль с резким хохотом, казавшимся положительно неуместным при данных условиях.

Трудно описать, что сделалось в это мгновение с Хараутой. Его желтое лицо почернело, губы побелели, глаза засверкали. Стиснув зубы, он с криком бешенства ткнул Рауля в лицо носком сапога. На ушибленном месте показалась кровь…

Эта выходка была так груба и мерзка, что я вышел из себя, глядя на нее. С силою отчаяния я порвал связывавшие меня узы, отчего у меня образовались глубокие рубцы на руках, одним прыжком очутился возле чудовищного падре и схватил его за горло.

Он отскочил назад, и я, не будучи в состоянии удержаться на опутанных веревкою ногах, упал перед ним как пласт.

- Это что еще за птица? - воскликнул он. - Ба! Да это, кажется, офицер?… Да будет вам кланяться мне в землю!… Дайте мне разглядеть вас получше… Да, это капитан!… А там, кажется, лейтенант? Верно!… Ну, сеньоры, вы в таких чинах, что неудобно убивать вас, как собак, и оставлять на добычу волкам… Нет, нет! Этого мы не сделаем… Ха-ха-ха! Мы понимаем тонкое обращение… А это кто такой? - продолжал он, обернувшись к Чэйну. - Soldado raso-lrlandes, carajo! (Простой солдат, ирландец!) Кто заставил тебя сражаться против твоей собственной религии, а? Подлый предатель!

И он нанес Чэйну несколько сильных ударов ногами в грудь.

- Благодарю вашу честь за расположение и милость! - зарычал Чэйн. - Вы очень добры!!

- Эй, Лопес, сюда! - крикнул разбойник.

«Сейчас нас, конечно, расстреляют», - мелькнуло в моем мозгу.

- Эй, Лопес, Лопес! - продолжал Хараута.

- Аса, аса (здесь)! - ответил чей-то голос.

Из толпы выступил вперед один из харочо, размахивая на ходу длинными складками своей красной manga.

- Лопес, эти сеньоры, насколько я вижу, джентльмены высшего ранга, и потому мы обязаны поступать с ними сообразно их положению, - сказал Хараута.

- Да, капитан! - хладнокровно ответил Лопес.

- Нужно отвести им место на краю пропасти, Лопес! Ты знаешь, что это значит?

- Да, капитан, - проговорил снова Лопес, шевеля одними губами.

- Отведи их в шесть часов утра в Орлиное Гнездо. В шесть часов утра!

- Да, капитан!

- Если ускользнет хоть один, то… Тебе известно, что тогда будет с тобою?

- Да, капитан!

- Тогда его место в балете займешь ты… В балете! Ха-ха-ха! Понимаешь это, Лопес? А?

- Да, капитан!

- То-то. Молодец, Лопес! Умник, Лопес! Люблю тебя за сообразительность… Пока, покойной ночи, Лопес!…

Хараута хлестнул Рауля еще несколько раз по окровавленному лицу, вскочил на своего мустанга и с быстротой вихря скрылся из глаз…

Очевидно, Лопес вовсе не имел желания заместить кого-нибудь из нас в таинственном «балете», который нам предстояло изобразить в каком-то Орлином Гнезде. Это было заметно по его обращению с нами.

Тщательно осмотрев ремни, которыми мы были связаны, он потащил нас в лесную чащу. Там он положил каждого поодиночке между четырьмя деревьями, составлявшими параллелограмм. Вытянув наши руки и ноги, он крепко привязал их к деревьям. В этом виде мы напоминали растянутые для просушки шкуры. Пошевельнуться было немыслимо. Вдобавок к каждому из нас приставили по часовому. В таком положении мы и провели всю ночь.

Глава XLIX. КРИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Эта ночь показалась нам бесконечной. Трудно описать наше состояние! Наши часовые забавлялись тем, что садились на распростертые затекшие тела своих пленников и, спокойно покуривая, издевались над нашими стонами.

Наши лица были обращены к луне, то прятавшейся за облаками, то появлявшейся вновь. Ветер шелестел листьями, и этот унылый шум казался нам заупокойным пением. Несколько раз где-то вдали начинал выть степной волк. Я знал, что это был Линкольн, но охотник не смел подойти к нам ближе и только давал знать о своем присутствии.

Наконец наступило утро. Нас привязали к спинам мулов и повезли куда-то лесом. Мы долго поднимались вверх по крутой тропинке, пока не очутились на вершине скалы, над бездонной пропастью…

Там нас сняли с мулов и бросили на траву. Нас окружили человек тридцать харочо, и мы теперь свободно могли рассмотреть их при свете дня. Впрочем, они не выглядели красивее, чем накануне, когда их освещало пламя горевшего ранчо.

Командовал этим отрядом Лопес, изо всех сил старавшийся угодить своему начальнику. Очевидно, энергичный падре был тверд в своем слове. Лопес ежеминутно осматривал нас, желая удостовериться, целы ли наши узы.

Прошло около получаса, когда мы услыхали топот лошадей. Из-за выступа скалы показался Хараута. Его сопровождали человек пятьдесят харочо.

- Buenos dias, caballeros! (Добрый день!) - крикнул Хараута, подъехав к нам и соскакивая на землю. - Хорошо ли провели ночь? Надеюсь, что Лопес устроил вам прекрасные, удобные постели.

- Да, капитан! - лаконически подтвердил Лопес.

- Так эти сеньоры хорошо спали, Лопес?

- Да, капитан!

- Никто их не тревожил?

- Нет, капитан!

- Ну, значит, выспались как следует. Так и нужно; ведь им предстоит очень длинный путь. Так ведь, Лопес?

- Да, капитан!

- В таком случае они могут отправляться… Вы готовы, сеньоры? - обратился он к нам.

Конечно, никто из нас ему не ответил. Да он и не ожидал ответа, а продолжал сыпать вопросами и замечаниями, на которые неизменно следовали односложные ответы Лопеса.

Мы все еще не знали, что именно хотят с нами сделать. Что нам предстоит смерть, в этом не было никакого сомнения, но какая - этого мы никак не могли понять. Я думал, что достопочтенному падре угодно будет приказать столкнуть нас в пропасть.

Оказалось, что Хараута придумал другое…

На краю росло несколько крупных сосен; харочо прикрепили к ним четыре лассо…

Мы поняли, что нас хотят повесить над пропастью…

- Отлично, - сказал он, когда все нужные приготовления были кончены. - Ставь их теперь на позицию, Лопес, только, смотри, по чинам! Начинай с капитана…

- Да, капитан! - ответил невозмутимый разбойник, наблюдавший за операцией.

- Вас, сударь, оставляю напоследок, - объявил падре Раулю. - Вы будете в арьергарде при вашем шествии на тот свет. Ха-ха-ха! А хорошо они прогуляются, не правда ли, Лопес, а?

- Да, капитан!

- Не угодно ли кому-нибудь из вас исповедаться, сеньоры? Я к вашим услугам. Пожалуйста, не стесняйтесь, сеньоры! - продолжал он. - Я не раз имел случай выслушивать исповеди, не так ли, Лопес?

- Да, капитан!

Разбойники разразились хохотом…

- Так что же, Лопес? Никто не желает воспользоваться моими услугами?

- Нет, капитан!

- Спроси-ка ирландца. Он, должно быть, добрый католик…

- Не желаете ли исповедаться? - спросил Лопес у Чэйна. Тот ответил одним взглядом, но таким выразительным, что он заменил целую речь.

Хохот раздался еще сильнее.

- Что же, Лопес? Да или нет?

- Нет, капитан!

Новый взрыв оглушительного хохота…

Лопес подошел ко мне и накинул на мою шею петлю лассо, другой конец которого был прикреплен к дереву.

- Готово, Лопес? - спросил вождь.

- Да, капитан!…

- Ну, так вздерни его… Нет, погоди… пусть капитан сначала полюбуется на паркет, приготовленный для его танцевальных упражнений. Ха-ха-ха!

Один из разбойников повлек меня к самому краю бездны и заставил заглянуть вниз. Странное дело! В другое время вид пропасти внушил бы мне, вероятно, ужас, но в эту минуту я, доведенный испытанными мною мучениями почти до полного отупения, глядел в нее совершенно спокойно.

Бездна, в которую уже свешивались мои ноги, принадлежала к числу тех бездонных пропастей, которые так часто встречаются в испанской Америке и называются барранкос. Скала казалась в этом месте разрезанною пополам и раздвинутою метров на двести в ширину. Внизу, на глубине шестисот метров, шумел поток…

Это место походило на каньон, где мы сражались с собаками, но было еще более мрачно.

Когда я смотрел вниз, вылетел и задел меня своими громадными распростертыми крыльями большой орел. Стая мелких птиц, сидевших на одном из выступов скалы, с испугом шарахнулась в сторону…

- Ну, что, капитан? - насмешливо проговорил Хараута, обращаясь ко мне. - Нравится вам этот паркет, а?… Как ты думаешь, Лопес, нравится он ему?

- Да, капитан!

- Ха-ха-ха… Я думаю! Все готово?… Нет, еще не все… У нас нет музыки, а без нее танцевать неудобно… Эй, Санчо, где твой рог?

- Здесь, капитан!

- Сыграй что-нибудь повеселее… Или вот что: дуди громче «Янки Дудль»! Ха-ха-ха! Валяй «Янки Дудль…»

- Слушаю, капитан!

Через секунду раздались звуки американской национальной песни. Можно представить себе, какое они произвели на нас впечатление!…

- Ну, Лопес, действуй, - крикнул падре.

Я ждал что вот-вот повисну в воздухе, но в это мгновение падре снова крикнул:

- Стой!

Музыка прекратилась.

- Ах, Лопес, я забыл одну вещь… Жаль, что не вспомнил раньше… Ну, да время еще не ушло… Ха-ха-ха! Не лучше ли заставить их плясать на голове? Это будет оригинально! Верно, Лопес?

- Да, капитан!

Разбойники захлопали в ладоши от восторга.

Падре подозвал к себе Лопеса и шепнул ему что-то на ухо. Тот в свою очередь сказал несколько слов стоявшему рядом с ним бандиту, который подошел ко мне, снял петлю лассо с моей шеи и стянул мне ею ноги…

Мне предстояло быть повешенным вниз головою!

- Это будет гораздо интереснее, Лопес, а? - говорил Хараута, злорадно улыбаясь.

- Да, капитан!

- Джентльмен будет иметь достаточно времени для покаяния. Верно, Лопес?

- Да, капитан!

- Развяжи ему руки, Лопес! - продолжал командовать Хараута. - Надо же дать ему возможность отгонять надоедливых птиц, а?

- Да, капитан!

Лопес перерезал ремни, скручивавшие мне руки, и повернул меня так, чтобы по данному знаку можно было сразу вздернуть меня на воздух, то есть опустить головою в бездну.

- А теперь давайте музыку! - закричал своим пронзительным голосом Хараута. - Не пропусти, Лопес, знака, который я подам тебе!…

Я закрыл глаза, ожидая рокового момента. Наступила страшная, томительная тишина, та тишина, которая всегда предшествует катастрофам.

Но вот Санчо заиграл… В то же мгновение грянул выстрел.

Кто-то застонал и полетел через мою голову в бездну… Я почувствовал на своем лице брызги теплой крови…

Вслед за тем меня схватили за ноги и столкнули в пропасть… Конец!… А!… Я зацепился за что-то и повис… Меня удержали толстые сучья какого-то дерева… Я обхватил ствол дерева руками, осторожно перевернулся и взглянул вниз.

Подо мною висел на другом конце лассо Лопес. Я узнал его по красной manga. Он висел лицом вниз, и из его головы ручьем лилась кровь. Очевидно, он был мертв…

Ремень врезался в мои ноги. Под нашей двойной тяжестью дерево трещало…

Промелькнула мысль: вдруг оно обломится!…

Держась одной рукой, я вынул другой из кармана перочинный нож: к счастью, мне его оставили. Я открыл его зубами и с трудом перерезал ремень лассо. Внизу послышался плеск воды, и красное пятно - тело харочо исчезло в волнах.

Глава L. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Наверху между тем шла отчаянная пальба. Раздавались крики ярости, перемежавшиеся с возгласами жертв. Слышались ржание и фырканье лошадей, бряцание сабель, предсмертные вопли и хрипение умирающих. Очевидно, к нам подоспела помощь.

К сожалению, я не мог видеть, что делалось наверху скалы, так как находился ниже ее уровня. Напряженно прислушиваясь, я висел неподвижно. Одно резкое движение - ствол спасительного дерева обломится и увлечет меня за собой в пропасть… Я притаился, как раненая белка.

Выстрелы раздавались все реже и реже, топот лошадей замирал в отдалении… Вдруг надо мной раздался хорошо знакомый голос Линкольна:

- Да вот же он!… Мужайтесь, капитан! А вы держите меня за ноги… крепче… вот так! Ура!

Сильная рука схватила меня за шиворот, и в следующий момент я уже сидел на краю пропасти. Я оглянулся, чтобы рассмотреть своих спасителей.

Линкольн прыгал вокруг меня, как сумасшедший. Человек двенадцать кавалеристов в зеленых мундирах от души смеялись, глядя на него. Немного в стороне стоял другой отряд нашей кавалерии, охраняя пленных разбойников. Дальше на равнине, под скалою, мчалось около сотни стрелков, преследуя бегущих гверильясов…

В ближайших к нам всадниках я узнал Твинга, Геннесси Гилиса и других наших офицеров. Они подъехали ко мне и осыпали меня поздравлениями по случаю моего спасения…

Тут же был и Маленький Джек, их проводник.

Я заметил, что, пока я рассказывал майору о нашем последнем приключении, Линкольн внимательно рассматривал обрывок лассо, который держал в руках. Он уже пришел в себя, и к нему вернулось обычное спокойствие.

- В чем дело, Боб? - подошел я к нему.

- Ничего не понимаю, капитан! Я представляю себе, что они хотели один конец привязать к дереву, а вас повесить над пропастью на другом конце; я видел, как вы зацепились над самой бездной… Но кто же перерезал лассо?

Я рассеял недоумение охотника и, кажется, с этого дня сильно вырос в его глазах.

Он подошел к краю пропасти, посмотрел на дерево и на обрывок лассо, снова на дерево, бросил вниз несколько камешков, прислушиваясь к плеску воды внизу, и, покачав головой, отошел, по-видимому, удовлетворенный.

- Пейте скорее, капитан, это вас подкрепит, - говорил майор Твинг, протягивая мне свою знаменитую фляжку.

Я отпил два-три глотка и действительно почувствовал себя сразу окрепшим.

- Ну? Теперь очередь Клейли! - сказал майор, передавая фляжку моему товарищу.

- Но как вы нашли нас, майор? - спрашивал я.

- Да вот этот маленький солдатик, мистер Джек, провел нас туда, где вас забрали в плен… Оттуда мы проследили вас до большой гасиенды…

- До большой гасиенды? Значит, у вас там была стычка?…

- С кем?

- С гверильясами.

- Никаких гверильясов мы там не видали. Кроме работниц и пеонов, никого там не было… Ах, впрочем, у нас там действительно произошла схватка, но с неприятелем особого рода. Торнли и Гиллис были тяжело ранены…

Я взглянул на названных офицеров, которые улыбались, перемигиваясь друг с другом.

- И даже Геннесси, - продолжал майор, - получил рану в грудь.

- Правда, правда! - воскликнул Геннесси.

- Да в чем же, наконец, дело? - нетерпеливо спросил я, раздраженный этими намеками, таинственный смысл которых был отчасти мне непонятен.

- А в том, - сказал Геннесси, - что мы откопали в гасиенде двух таких красоток, каких вам никогда и во сне не снилось!… А если бы вы видели, капитан, как они встретили вашего Маленького Джека! Они чуть не замучили его расспросами!…

Я решил, что не услышу ничего путного и что лучше будет выведать подробности у Джека.

- Ну, ладно, - вымолвил я, меняя тему. - Расскажите-ка мне, куда вы направились, когда вышли из гасиенды?

- Поскакали опять по вашим следам, - ответил майор. - Добравшись до каньона, мы увидели там следы крови и сбились с дороги. Там нам встретился красивый, изящный мальчик, который откуда-то знал нашего Джека. Он указал нам путь и таинственно исчез. По следам подков мы прошли через голую равнину, к опушке леса. Почва была там странно изрыта. Следы копыт поворачивали обратно. Мы опять сбились с толку…

- Так как же вы попали сюда?

- Случайно, капитан! Мы продолжали путь по направлению к Пуенте-Насиональ, как вдруг наш громадный сержант свалился нам, как снег на голову!…

Поговорив еще немного со своими сослуживцами, я обратился к Джеку.

- Кого ты видел, Джек? - шепотом спросил я мальчика.

- Видел всех, капитан!

- Ну?…

- Они спрашивали меня, где вы, и когда я сказал им…

- Ну, ну?…

- Удивлялись и…

- Ну?…

- Барышни…

- Что барышни?

- Плакали, ломали руки, кричали…

Джек был для меня вестником мира.

- Они не говорили тебе, куда едут? - продолжал я нетерпеливо.

- Говорили, что переселяются в… Я забыл название города, такое странное…

- Орисава? Кордова? Пуэбла? Мексике? Халайа!…

- Да, кажется, что-то в этом роде…

- Капитан Галлер, взгляните, пожалуйста! - крикнул в эту минуту майор. - Не узнаете ли вы среди этих людей тех, которые собирались вас повесить?

Я взглянул на пятерых пленных харочо.

- Да, кажется, но наверное сказать не могу…

- Ну, а я могу, - вмешался Чэйн. - Всех их узнаю, потому что хорошо всматривался в них, когда они награждали меня пинками и ударами… Ах, вы, канальи! Попробуйте теперь поиздеваться надо мною!… Что? Присмирели!…

- Так ты можешь подтвердить, что эти люди именно из тех, которые мучили вас? - спрашивал майор. - Подведите их поближе.

Чэйн клятвенно подтвердил свои слова.

- Отлично! - сказал Твинг. - Лейтенант Клейборн, - обратился он к младшему по чину офицеру, - что следует, по вашему мнению, сделать с этими негодяями?

- Повесить их.

- Лейтенант Гиллис?

- Повесить.

- Лейтенант Клейли?

- Повесить.

- Капитан Геннесси?

- Повесить.

- Капитан Галлер?

- Вы решили непременно казнить их? - спросил я, желая смягчить страшный приговор.

- Решил, - сказал майор. - Нам некогда возиться с ними. Наша армия находится в настоящую минуту на Рио-дель-План, чтобы атаковать проход. Если мы опоздаем хоть на час, мы не поспеем к сражению. Полагаю, что вам, как и мне, хотелось бы участвовать в нем…

Зная характер Твинга, я не возражал больше. Харочо были приговорены к смертной казни через повешение…

Вот отрывок из рапорта майора:

«Пять человек убито, столько же взято в плен. Главарю удалось ускользнуть. Пленные были допрошены и приговорены к смертной казни. Приговор был немедленно приведен в исполнение…»

Глава LI. ВЗГЛЯД НА БИТВУ С ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА

Час спустя мы отъезжали от Орлиного Гнезда. Проехав немного, я повернулся на седле и взглянул назад. Пять повешенных резко выделялись на фоне неба…

Они висели неподвижно в своих живописных костюмах. Стая хищных птиц вилась над ними, спускаясь все ниже и ниже…

Прежде чем мы совсем потеряли из виду Орлиное Гнездо, я обернулся еще раз. Скала казалась черной от покрывших ее птиц; хищные птицы уже набросились на свою, еще теплую, добычу…

Мы ехали несколько часов, держа направление на запад.

Около полудня мы подъехали к arrvyo - светлому, холодному ручью, журчавшему в тени пальмы redonda. Это место мы выбрали для привала и с удовольствием растянулись на густой зеленой траве.

Вечером мы вступили в деревню, где остались на ночлег. Поужинав, мы расположились вокруг костров и заснули как убитые…

С рассветом мы снова двинулись в путь по тропинке, которая вела к реке План. Когда мы наконец въехали на возвышенность, километрах в семи от моста, нашим глазам представилось зрелище, от которого дрогнули наши сердца.

Прямо перед нами, на расстоянии каких-нибудь двух километров, находилась совершенно круглая гора, на вершине которой стояла маленькая башня. На этой башне развевался мексиканский флаг, а вокруг расположились тройным рядом войска. Всадники в блестящих мундирах мчались вверх и вниз по горе. Жерла мортир сверкали на солнце. Трещали барабаны и гудели трубы…

- Да ведь это сигнал к атаке! - вскрикнул майор Твинг, осаживая назад лошадь. - Куда мы попали? Ведь это неприятельские войска. Эй, проводник! Что это значит? - грозно продолжал он, обнажив до половины саблю, когда к нему подъехал Рауль.

- Это «El Telegrafo» («Телеграфный холм»), майор, - спокойно доложил Рауль. - Тут сосредоточен главный штаб мексиканцев.

- Зачем же ты привел нас сюда? Ведь мы чуть-чуть не наскочили на них.

- О нет, майор! Мы от них ровно в двадцати километрах.

- В двадцати километрах! Какие тут к черту двадцать километров, когда я различаю даже орла на флаге? Тут нет и двух километров.

- С птичьего полета, действительно, не более двух километров, майор, но по земле - ровно двадцать километров. Расстояние кажется таким оттого, что мы находимся очень высоко.

Это было верно. До неприятеля было не менее двадцати километров. Между ними и нами была широкая пропасть, и мы поскакали направо так быстро, как это позволяла каменистая почва.

- Скорее, скорее! - кричал майор. - Мы опоздаем!

Мы помчались во всю прыть. Наконец мы увидали наш лагерь.

- Да там нет никого! Что же это значит? - кричал майор, вглядываясь в бесчисленные ряды белых палаток. - Смотрите, Галлер, ведь лагерь пуст!

Действительно, посреди палаток двигалось лишь несколько фигур; очевидно, это были больные и раненые.

- А, вот где наши! Взгляните-ка налево, Галлер!

Я посмотрел налево и увидал всю нашу армию, выстроенную в ряды и готовую к бою. Сверкание десятков тысяч штыков ослепляло глаза.

Вдруг вся эта масса дрогнула при звуках труб и барабанов, колыхнулась и двинулась в направлении «Телеграфного холма».

Грянул пушечный выстрел… другой… третий. Затрещали ружья, все загудело, застонало…

- Сражение начинается. Мы опоздали! - воскликнул майор. - Сколько еще осталось километров, Рауль?

- Восемь, майор!

- Ну, конечно, мы не поспеем!

И мы замерли на месте, проклиная нашу неудачу,

- Вот это работают мушкеты, а это - наши карабины, - говорил Рауль, отличавшийся тонкостью слуха. - Вот палят из мексиканских мортир… наши пушки отвечают…

В течение некоторого времени нельзя было различить ничего сквозь густое облако дыма, нависшее над местом сражения. Но вот грянул оглушительный крик торжества…

- Смотрите, смотрите, - закричал кто-то, - мексиканский флаг исчез! Поднимается наше знамя.

Дым медленно рассеивался, открывая взору звездное знамя, заменившее на башне мексиканского орла. Сражение было выиграно американцами. Неприятель бежал в полном беспорядке…

Глава LII. СВОЕОБРАЗНОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Мы сидели на лошадях, любуясь американским флагом, весело развевавшимся на неприятельской крепости, так быстро взятой.

- Взгляните, что такое там, внизу! - воскликнул один из офицеров, нагнувшись вперед.

Мы взглянули по указанному направлению. По ту сторону реки двигалась какая-то белая линия.

- Назад, назад! - крикнул майор Твинг, вглядевшись в эту линию. - Прячьтесь под гору! Скорее, скорее!…

Мы припустили коней и галопом помчались вниз, в густо заросший овраг. Там Твинг, я и несколько других офицеров спешились, легли в траву и стали наблюдать, что делается на противоположной стороне реки. Прямо перед нами, на расстоянии двух километров, возвышалась крутая базальтовая гора, по уступам которой росли чахлые пальмы, кедры, безобразные кактусы и агавы.

Сверху этой стены, следуя по всем ее изгибам, что-то сползало широкой лентой, точно гигантская змея. Это было бежавшее мексиканское войско. Наверху появлялись все новые и новые массы, постепенно приступавшие к спуску. Очевидно, они уже скрылись с глаз преследовавших и находились теперь в безопасности.

Майор Твинг совершенно спокойно и хладнокровно смотрел на мексиканцев… У нас же чесались руки от страстного желания схватиться с ними.

- Что нам делать, майор? - спросили мы.

- Ничего.

- Как… ничего?!

- Что же делать, по-вашему?

- Забрать всех этих трусов в плен…

- Как же мы их заберем? Их несколько тысяч человек, а нас не наберется и двухсот…

- Это пустяки, майор! - заметил я. - Половина войска безоружна. Уверяю вас, что мы переловили бы их всех!…

- Нет, нет, это вам только так кажется, капитан! Умерьте ваш пыл. Ваши силы нам еще понадобятся. А теперь пора в путь…

Нам было очень досадно на майора, но ослушаться было нельзя.

Клейли и мне в особенности хотелось совершить какой-нибудь подвиг, чтобы загладить свою вину перед штабом. Ведь мы тогда улизнули из лагеря без спроса. Это не могло пройти нам даром.

- Дайте мне, пожалуйста, пятьдесят человек, майор! - просил я. - Вы знаете, что мне надо еще свести кое-какие счеты с мексиканцами…

- Не могу, капитан, положительно не могу… Вперед, сеньоры!

Я повесил голову и печально поплелся рысью вслед за товарищами по направлению к Эль-План, в первый раз в жизни злясь на майора Твинга. Как я жалел, что со мною не было отряда моих славных вольных стрелков!…

Мечты мои были прерваны звуком выстрела, свистом пули и криком майора: «Стой!»

Приподнявшись на седле, я заметил что-то зеленое, мгновенно скрывшееся за выступом горы. Это был часовой, поспешивший спрятаться после выстрела.

- Линкольн, да это, кажется, наши? - спросил я.

- Наши, капитан! Я отлично разглядел его…

Твинг послал небольшой отряд на разведку. Я присоединился к этому отряду и полетел впереди всех. Метров через сто я увидел направленную на нас с холма мортиру, окруженную ротой артиллеристов и легкой пехоты. Эта картина была бы не очень приятна для нас, если бы над мортирою не развевалось наше знамя. Мы поднялись на холм и приветствовали его громким «ура».

Артиллеристы остановились в недоумении, все еще не узнавая нас. Я дал знак рукою, приказывая нашему знаменосцу выехать вперед и развернуть знамя…

Через мгновение нас окружили со всех сторон, пожимая руки и осыпая вопросами. Оказалось, что весь мой отряд находился тут же под командой лейтенанта. Нас встречали как выходцев с того света. Никто уже не надеялся увидеть нас живыми. Я с удовольствием смотрел на бравых стрелков, столпившихся с расспросами вокруг Линкольна и его товарищей…

Глава LIII. ПЛЕННЫЕ ОПТОМ

Соединившись снова со своим отрядом, я решил идти напролом. Никто не имел права удержать меня: майор Твинг поехал дальше со своим эскадроном. Клейли также был на моей стороне.

- Вам не нужны больше мои люди? - осведомился я у капитана Риппли, молодого офицера, командовавшего батареей.

- Могу обойтись и без них, капитан! - ответил он. - У меня есть еще тридцать человек своих. Этого более чем достаточно для того, чтобы охранять пушки от мексиканцев…

Он указал рукой на видневшихся в отдалении беглецов…

- А мне хотелось бы переловить сотню-другую этих «героев». Может быть, вы не откажетесь отправиться со мною?

- Я бы с величайшим удовольствием сопутствовал вам, Галлер, да вы ведь знаете, что значит нарушение приказа… Я должен стоять здесь, пока меня не отведут.

- Это правда… До свидания же, товарищ! Терять времени нельзя!

- До свидания! В случае беды смело рассчитывайте на меня. Я буду издали следить за вами и помогу, когда понадобится.

Скомандовав: «Беглым шагом марш», я во главе роты отправился вдогонку за беглецами; так как половина мексиканцев еще не успела даже спуститься в барранкос, я решился пойти наперерез именно этим отставшим…

Риппли дал мне маленькую подзорную трубу, благодаря которой я издалека мог обозреть всю местность, где двигалась отступавшая армия. Большая часть мексиканцев была безоружна, но зато несла большие свертки, должно быть, какое-то имущество…

Я обратил внимание на темный предмет, выделявшийся на фоне группы пальмовых деревьев. В свою трубу я рассмотрел оседланного мула, стоявшего в тени пальм под охраной нескольких солдат…

«Вероятно, ждут кого-нибудь из начальства», - подумал я, обводя трубой вереницу беглецов. В глаза бросилась блестящая офицерская форма. Один из офицеров нес на спине раненого человека, который не мог быть никем иным, как Санта-Анной…

Трудно описать мои чувства в этот момент. Их можно сравнить лишь с переживаниями молодого охотника, впервые встретившего крупную дичь - медведя, буйвола или пантеру. Я ненавидел Санта-Анну; каждый человек должен был ненавидеть этого деспота. Я достаточно наслышался рассказов об его низости и жестокости; как хотел бы я захватить его! В подзорную трубу я мог рассмотреть черты его преступного лица. В том, что это был он, не могло быть никаких сомнений…

Пора было действовать. Рауль объяснил, что темная полоса, тянувшаяся вдали, была каньоном, заросшим густым лесом. Через узкий проход, образованный каньоном, вел единственный путь к Рио-дель-План. В моей голове мгновенно созрел план действий. Я объяснил его в двух словах товарищам, и быстрым шагом мы отправились в путь. До прохода было около десяти километров, но расстояние не смущало нас, и спустя полчаса мы уже подходили к каньону. Моих стрелков, увлеченных, как и я, заманчивой дичью, не нужно было подбадривать. Ведь многие из них потеряли кто товарища, кто брата в Голиадской долине, в лесах Аламо…

Мы шли наперерез, а отступавшие мексиканцы еще не достигли каньона. Тщательный осмотр местности убедил нас в том, что другого пути для отступающих нет, - лучшее место для засады выбрать было трудно.

Каньон шел зигзагообразно, так что шедшие впереди скоро скрывались за поворотом из глаз идущих сзади.

Мексиканцы отступали группами, и я представлял себе, что передняя группа, скрывшаяся за поворотом, может дать о себе знать следующей за ней задней только выстрелом или тревожным сигналом. Именно это и было нужно. Мы не собирались вступать в открытый бой с неприятелем, нашим намерением было забрать как можно больше мексиканцев в плен без единого выстрела.

Я быстро разместил людей в устье прохода, в зарослях густого кустарника чапарраля. Мы с Оксом заняли позицию, откуда могли отдавать команду всему отряду; впереди всех были Рауль и Клейли - лейтенант с белым флагом должен был вести переговоры о капитуляции, француз служить ему переводчиком.

Передовые группы мексиканцев еще не дошли до каньона. Тишина нарушалась только журчанием ручья; лишь изредка ветер доносил издалека одиночные выстрелы, сигналы горниста, - очевидно, еще не все кончилось на дороге, ведущей к Энсерро и Халапе. Никто из нас не произносил ни слова. Стояло напряженное молчание. Мне уже казалось, что враг нашел иной путь, когда раздался странный звук, напоминавший жужжание пчел. Он становился все громче, и я уже различал голоса людей. Мы слышали, как осыпались камешки и песок под ногами, разбирали отдельные слова.

- Guardaos, hombres! (Осторожнее, товарищи!) - кричал кто-то.

- Carrajo! - воскликнул другой. - После того как мы удрали от пуль янки, здесь нам не страшно.

- Эй, Антонио! Ты уверен, что эта дорога ведет к Орисаве?

- Вполне уверен, camarado. Derecho, derecho (прямо, прямо)!

- Скорее бы дойти. Я так голоден!…

- Vaya! Койоты долго не будут голодать в этих местах.

- Интересно, убили они нашего el Cojo (Хромого)?

- Ну да! Ручаюсь, что удрал вовремя.

El que mate un ladron Tiene cien anos de pardon.

(«Кто убьет разбойника, получит отпущение грехов на сто лет!») Послышался грубый хохот. Это смеялись люди, еще недавно кричавшие: «Viva el general! Viva Santa Anna!»

В этот момент раздался голос Рауля:

- Alto! Abajo las armas! (Стой! Бросай оружие!) К пораженным мексиканцам приближался Клейли с белым флагом, за ним поблескивали из чащи темные стволы ружей. Выбора не было, и через минуту весь отряд исчез в густом кустарнике…

Послышались голоса следующего отряда. Так же мирно, не подозревая ничего, мексиканцы рассуждали о том, что надо подумать о новом президенте на тот случай, если янки заберут в плен Хромого…

Повторилась та же самая сцена; за второй группой была взята в плен без единого выстрела третья, четвертая, пятая… Наконец, я стал уже опасаться, что пленных наберется так много, что они сами, в свою очередь, попытаются забрать нас в плен… Но главная добыча все еще не появлялась, и я решил выждать…

Из-за поворота появилась группа офицеров, человек в десять-пятнадцать. Мы еще раз услышали «Alto!» Рауля. Но эта более смелая группа, вместо того чтобы швырнуть оружие по примеру товарищей, выхватила пистолеты и сабли и бросилась вперед. Из чащи раздался залп, остановивший мексиканцев; одни из них упали, другие повернули обратно. Преследовать их было небезопасно - нужно было подумать о своих пленных. Оставаться же на месте было бесполезно

- следующие партии мексиканцев слышали выстрелы, бежавшие офицеры предупредят о засаде. Так Санта-Анна избежал нашего плена…

Мы связали попарно наших пленных - получился батальон в сто пятнадцать пар, двести тридцать человек, и с триумфом отвели их в американский лагерь.

Глава LIV. НЕУДАВШАЯСЯ ДУЭЛЬ

После битвы при Сьерро-Гордо наши войска преследовали врага до самой Халапы. После взятия города движение армии было приостановлено для подготовки окончательного наступления на столицу Мексики.

На второй же день нашего пребывания в Халапе мы были положительно засыпаны приглашениями на обеды, балы и dias de campo (пикники).

Женщинами я не увлекался, предоставляя это своим товарищам. Ведь я не знал, где она, моя невеста. Передавали, будто она со своими родителями направилась к Кордове или Орисаве, но ничего положительного никто сказать не мог…

Клейли тоже грустил. Жгучие взгляды, серебристый смех красавиц Халапы не производили на него никакого впечатления…

Портили настроение и дурные отношения, установившиеся между кадровыми и вновь сформированными полками. Начались раздоры, обычные в тылу и забывающиеся на фронте.

Между кичившимися старшинством по службе был молодой пехотный капитан Рансом, сам по себе хороший малый, прекрасный солдат, отчаянный рубака, но спесивый донельзя. Он любил бахвалиться как тем, что недавно находится в полку, так и своим происхождением… Однако, разбирая как-то свои бумаги, я случайно наткнулся среди них на старый счет на кожаные брюки, адресованный моему дедушке. Счет был от дедушки Рансома и неопровержимо доказывал, что дед заносчивого капитана-аристократа служил когда-то у моего деда…

Раздраженный хвастовством Рансома, я показал этот документ кое-кому из товарищей. Со счета было снято несколько копий, и одна из них дошла в конце концов до капитана Рансома…

Дело должно было увенчаться дуэлью, назначенной на следующее утро на берегу реки Сцедены, по дороге к Пероте.

На рассвете я и Рансом с секундантами выехали за город. По дороге нас нагнал экипаж с приглашенными нами врачами. На козлах восседал, рядом с кучером, наш Маленький Джек, без которого не могло обойтись ни одно важное событие в моей жизни.

На опушке небольшой рощи мы остановились, сошли с лошадей и направились в самую рощу. Там нашлась прекрасная полянка, как раз пригодная для нашей цели…

Секунданты, отмерив десять шагов, поставили нас с Рансомом спиной друг к другу. Мы должны были обернуться при слове «готово» и стрелять, когда отсчитают: «раз, два, три…»

В томительном молчании ожидали мы условленного сигнала, вдруг подбежал Джек, остававшийся у экипажей, и крикнул:

- Капитан, капитан!… Мексиканцы едут!… Мексиканцы!…

Действительно, к лесу мчалось верхом человек двадцать гверильясов. Очевидно, они ехали вслед за нами с целью захватить нас врасплох.

Рансом, стоявший впереди, выстрелил в того, который находился во главе кавалькады, но промахнулся. Тот привскочил на седле, выхватил саблю и налетел на капитана.

В свою очередь, выстрелил и я. Всадник слетел на землю…

- Благодарю, Галлер! - крикнул мой противник.

Секунданты, хирурги и дуэлянты встали в ряд, наведя дула пистолетов на всадников. Из их середины выехал вперед один на чудесной черной лошади. Я задрожал, узнав во всаднике Дюброска. Он тоже узнал меня. Дав шпоры коню, он подлетел ко мне, оглашая окрестность воплем ярости. Глаза его сверкали, как молнии, красивое лицо передергивалось судорогами. Нагнувшись с седла, он размахнулся саблей, описав ею блестящую дугу по воздуху… Я выстрелил, но в тот же миг упал от толчка навалившегося на меня тела и лишился чувств…

Очнулся я очень быстро. Открыв глаза, я увидел темную линию всадников, скакавших обратно по той дороге, по которой они выехали к нам. Их преследовал отряд американских драгун…

Я был весь в крови, поперек меня лежало чье-то тяжелое тело. Джек употреблял все силы, чтобы высвободить меня из-под него, но это ему не удавалось.

Приподнявшись, я сбросил с себя труп, затем перевернул его и заглянул в лицо мертвеца: это был Дюброск!…

- Убит! - воскликнул я. - Дюброск убит?…

Да, Дюброск был мертв. Красивое лицо его посинело, рот болезненно искривился, черные глаза потускнели…

Драгуны, преследовавшие гверильясов, возвращались обратно. Я нашел среди них Рансома, секундантов и врачей.

Клейли был ранен в руку и морщился от боли, пока хирург перевязывал ему рану.

Заметив полковника Гардинга, начальника отряда, я подошел к нему.

- Здравствуйте, капитан Галлер! - произнес он, отвечая на мое приветствие. - Не явись на сцену гверильясы, мне пришлось бы выполнить крайне неприятное поручение, возложенное на меня главнокомандующим, а именно: арестовать вас и капитана Рансома. Но теперь, - продолжал он с улыбкой, - надеюсь, что пыл ваш поостыл, и вы не прочь помириться. Я позволю себе, в первый раз в моей жизни, ослушаться приказания начальства и оставить вас на свободе…

- Я готов помириться! - воскликнул я, взглянув на Рансома, который дружелюбно улыбался.

- Я тоже, - сказал он, подходя с протянутой рукою. - Простите, дорогой Галлер, мое глупое поведение. Я признаю, что вполне заслужил… быть проученным! Будем друзьями!…

Я от души пожал ему руку и сказал:

- Хорошо, предадим забвению то, о чем не стоит помнить. Закурим, как делают индейцы, трубку мира… вернее говоря, по сигаретке и сожжем совместно ту… ту бумажку, которая совершенно напрасно попала в мои руки…

Дружеский союз, заключенный мною таким образом с Рансомом, остался до сих пор ненарушенным.

При обыске тела Дюброска нашли документ, доказывавший, что Дюброск состоял шпионом на службе у Санта-Анны. Он вступил в Нью-Орлеане в ряды нашего войска только для того, чтобы выведать все, что было интересно знать мексиканскому правительству. Сделайся он начальником отряда вольных стрелков, как того добивался, он, наверное предал бы его неприятелю…

Глава LV. СВИДАНИЕ

Клейли скоро выздоровел, и мы опять стали неразлучными.

Оба мы изнывали от тоски, не имея никаких сведений о судьбе дона Косме и его семейства.

Однажды, когда мы сидели в Fonda de Diligenciac, главном ресторане города, вошел Джек и шепнул мне на ухо:

- Капитан, вас желает видеть какой-то молодой мексиканец.

- Мексиканец? - с недоумением повторил я. - Что ему нужно? Ты не знаешь его?

- Это, кажется, брат…

- Чей брат?

- А тех молодых девушек, капитан…

Я вскочил со стула с такой стремительностью, что повалил его и опрокинул стоявшие на столе бутылки и стаканы.

- Галлер, что с вами? - воскликнули товарищи, с удивлением глядя на меня.

- Меня вызывают на минутку… Я сейчас возвращусь к вам! - закричал я на ходу, спеша в приемную.

Там я увидел Нарсиссо. Мы бросились друг к другу, крепко обнялись и расцеловались.

- Как вы попали сюда, мой милый Нарсиссо? Давно ли вы в городе? Один вы или с вашими родными? - сыпал я вопросами.

- Мы еще вчера приехали в город. Ведь у нас тут свой дом… Узнав, что вы здесь, папа послал меня разыскать вас. Он просит вас прийти к нам сегодня вечером вместе с сеньором Клейли и тем толстым сеньором, с которым вы были у нас на гасиенде…

- Это майор Блоссом… Хорошо, приведем и его. Но скажите, пожалуйста, где же вы были со времени нашей последней встречи?

- В Орисаве. У папы там большая табачная плантация…

- А каким же образом вы попали в общество гверильясов? Мы видели вас в монастыре и в гасиенде Сенобио…

- А мы и не подозревали, что те пленники, которых везли с нами, были именно вы… Это нам стало известно только позднее… О, если бы я знал, что это вы! Мы сами ехали просто под охраною того отряда. Ведь одним ехать было очень опасно в то время…

- Ну, теперь я понял все. А где же ваш дом? - осведомился я.

- Близ церкви Спасителя. Вам укажут… Белый дом, с большим садом…

- Хорошо. Кланяйтесь, пожалуйста, всем вашим, милый Нарсиссо, и скажите, что вечером мы непременно придем и захватим с собой el senor gordo (толстого сеньора).

Простившись с молодым человеком, я возвратился к компании.

- Кто это был? - шепотом спросил Клейли.

- Нарсиссо Розалес…

- Неужели! - воскликнул он, весь так и просияв. - Значит, они здесь? Мы их увидим?…

- Да, и не позже сегодняшнего вечера…

Я передал ему все, что узнал от Нарсиссо, и этим привел его в такой же восторг, в каком находился и сам.

Мы уже садились вечером на лошадей, когда я вспомнил об обещании привести с собой майора. Клейли не хотелось заезжать за ним, но, когда я указал ему, что толстяк может быть нам весьма полезен, «отвлекая» дона Косме и донью Хоакину, мой лейтенант первым вскочил в седло и понесся к квартире майора.

Е1 senor gordo не заставил себя упрашивать - он не мог забыть про ужин у дона Косме, - и вот мы уже втроем подъезжали к дому наших друзей.

Мы опять попали как раз к ужину - майор не прогадал, поехав с нами. Он уже научился кое-как объясняться по-испански и после ужина вступил с доном Косме в длинный разговор за бутылкой вина. Мы были от всей души признательны товарищу: он дал нам возможность удалиться с Люпе и Люс сначала на веранду - полюбоваться светом луны, а потом незаметно углубиться и в самые темные аллеи сада.

Мы гуляли dos у dos (двое и двое) в тени апельсинных деревьев, любовались луной, слушали пение тропических птиц…

Все прошлые невзгоды были позабыты, а будущие заботы… о них мы не думали…

Было поздно, когда мы наконец пожелали «buenas noches» друг другу и разошлись со словами «hasta la manana» (до завтра)…

Стоит ли говорить о том, что наши свидания повторялись ежедневно до того дня, когда горнист еще раз затрубил «поход».

Подробности этих дней не интересны для читателя. Но для нас же это были самые счастливые дни в нашей жизни. Они были похожи один на другой, но нам с Клейли хотелось, чтобы это однообразие длилось всю жизнь…

Накануне дня, назначенного для выступления в поход, Клейли и я формально посватались за дочерей дона Косме.

Старик сначала слегка поморщился. Ему не хотелось, чтобы его дочери слишком быстро превратились во вдов… Но, видя, с каким страхом мы ожидаем его решения, старик сказал:

- Подождем до окончания войны…

И нам снова пришлось расстаться с дорогим для нас семейством, снова подвергнуться всем опасностям и случайностям войны…

Мы пересекали залитые солнцем равнины Пэротэ, карабкались на вершины Анд, переплывали холодные струи Rio Frio, ползали по снежным шпицам Попокатепетля, и, наконец, после продолжительного и утомительного перехода наши штыки заблестели на берегу озера Тезкоко…

Там мы дрались как львы, зная, что мы должны или победить, или умереть…

И мы победили… Над древним городом ацтеков взвилось наше знамя!

Мы оба - Клейли и я - были ранены, но не опасно. Искусство хирургов скоро поставило нас снова на ноги…

И наконец наступил день, когда мы бодро подъехали к воротам так хорошо знакомого нам дома. Мы передали свои визитные карточки и были приняты сейчас же. Это был незабываемый день!…

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Монастырь Екатерины - самый богатый во всей Мексике и чуть ли не во всем мире… В эту обитель и вступила прекрасная Мария де Марсед, так жестоко испытанная судьбою. Я видел ее там в белом одеянии монахини; она показалась мне еще прекраснее…

В Новый Орлеан я вернулся в конце 1848 года. Как-то раз я прогуливался с женой по Леве, как вдруг услыхал возле себя хорошо знакомый голос:

- Съешь меня волк, Рауль, если это не капитан Галлер!

Обернувшись, я увидел гигантскую фигуру Линкольна в сопровождении Рауля.

Они бросили службу и теперь отправлялись вместе промышлять охотой в Скалистые горы. От них я узнал, что Чэйн вступил в регулярные войска и уже получил чин сержанта.

Жена моя сняла на прощание два кольца со своей руки и предложила их Раулю и Линкольну - «на память». Рауль, поблагодарив, тотчас же надел подарок на палец, Линкольн попробовал сделать то же самое, но безуспешно: его огромные лапы были слишком велики для женского кольца. Сконфуженному охотнику пришлось спрятать подарок в патронташ…

Старые друзья проводили меня до дома, где я нашел для них более подходящие подарки. Раулю я подарил мой револьвер, надеясь, что мне не придется больше им пользоваться. Охотник получил то, о чем он мечтал давно: немецкое ружье майора…

Вероятно, не один гризли убит в глухих уголках Скалистых гор из страшной «флинты» майора…

Любезный читатель! Я уже собирался сказать тебе «прощай», когда Маленький Джек подал мне только что полученное письмо. На почтовом штемпеле стоит «Вера-Круц». Датировано письмо первым ноября 1849 года, а кончается оно так:

«Вы очень глупо сделали, что уехали из Мексики. Я никогда и нигде не был так счастлив, как здесь. Вы не узнаете ранчо и полей вокруг него. Я вычистил все сорные травы и думаю, что мой хлопок превзойдет по качеству луизианский. Есть у меня и маленькая ванильная плантация. Мне бы хотелось, чтобы вы оценили все мои нововведения. Моя маленькая Люс очень интересуется хозяйством. Галлер, я - счастливейший человек на свете!…

Вчера у нас обедал наш старый приятель Сенобио. Он - хороший малый, несмотря на большую склонность к контрабанде. Между прочим, вы, вероятно, уже слышали, что другой наш приятель - падре - расстрелян? Он устроил восстание против правительства. У Керетаро его схватили со всей его бандой…

А теперь, дорогой Галлер, самое главное. Нам очень хочется, чтобы вы приехали к нам. Дом в Халапе готов для вас, и донья Хоакина просит передать, что она весьма надеется, что вы вернетесь. Дону Косме тоже очень хочется, чтобы вы вернулись: ведь Люпе - его любимица. Старому Сенобио тоже очень хочется, чтобы вы вернулись.

Люс скучает по сестре, и она также мечтает, что вы вернетесь. И наконец, мне тоже очень хочется, чтобы вы вернулись. Одним словом, приезжайте как можно скорее!

Ваш навсегда Эдуард Клейли».

…А тебе, читатель, хочется, чтобы я вернулся?…

ВОЖДЬ ГВЕРИЛЬЯСОВ

Глава I. СЬЕРРО-ГОРДО

- Воды! Хоть каплю воды!

Я услышал эти слова, лежа в палатке, разбитой на Сьерро-Гордо. Это было в ближайшую ночь после битвы при Сьерро-Гордо, происшедшей между американской и мексиканской армиями в апреле 1847 года. Преследуемая нашими войсками, главная масса неприятельской армии отступила на дорогу, ведущую в Халапу. Но многие мексиканцы спустились по почти отвесным скалам, возвышающимся над Рио-дель-Планом, и, благополучно избегнув погони, притаились в диких ущельях Пероте.

Среди этих-то отважных беглецов, или, вернее, во главе их, находился сам «железный вождь». Он руководил отступлением. Такова была его излюбленная тактика после проигранных битв.

Если бы не малодушие полковника, которому я и мои солдаты обязаны были повиновением, Санта-Анна сделался бы в тот день моим пленником. Из всех американцев, участвовавших в битве при Сьерро-Гордо, я один видел, как вождь Мексики покинул поле сражения. Я видел также, в какую сторону он направился. При таких условиях мне ничего не стоило перерезать ему путь и захватить его.

Строго говоря, я не участвовал в битве при Сьерро-Гордо. Щеголеватый полковник, в распоряжении которого я состоял, откомандировал меня к батарее горных гаубиц, установленных на вершине скалы, обрывающейся над Рио-дель-Планом. Пункт этот находился вне поля сражения и был расположен против вражеской батареи, стоявшей на такой же высокой горе по другую сторону реки.

С раннего утра до того момента, как мексиканцы обратились в бегство, мы не прекращали огня. Но расстояние между ними было огромное, и эти выстрелы их мало беспокоили - до тех пор, по крайней мере, пока на их батарею не упали со свистом ракеты, удачно пущенные нашим артиллеристом Рипли, дослужившимся впоследствии до чина генерала.

Что касается нас и нашей батареи, то, признаться, мы чувствовали себя в полной безопасности. Нападение врага представлялось нам не более вероятным, чем возможность быть сметенными со скалы хвостом какой-нибудь кометы. На нашем берегу не было ни одного мексиканского солдата, а чтобы добраться до нас с того берега, враги должны были бы или прибегнуть к помощи воздушных шаров или сделать обход приблизительно миль в двенадцать.

Для большего спокойствия педант полковник все время держался вблизи нашей маленькой батареи: с этой позиции он не сдвинулся бы ни на шаг даже ради того, чтобы взять в плен всю мексиканскую армию.

Волноваться мне было нечего. Многочисленные лазутчики единогласно уверяли, что батарее не грозит ни малейшей опасности. Проклиная судьбу, забросившую меня на скалу, расположенную так далеко от того участка земли, где произрастали лавры, пожинаемые не мною, а другими, я перестал обращать какое-либо внимание на Рипли и его гаубицы, взобрался на самую вершину скалы и сел на камень.

На скалистом обрыве росла прямая, крепкая юкка. Огромная шапка остроконечных листьев, пышно разросшихся над ее сморщенным стволом, бросала густую тень на траву, зеленевшую на самом краю пропасти.

Если бы мне не случалось бродить по Андам, я, по всей вероятности, не рискнул бы искать прохлады под тенью этого дерева. Но горы, как бы высоки и круты они ни были, давно уже перестали вызывать во мне головокружение. Думая только о том, чтобы избежать лучей тропического солнца, поднимающегося к зениту, я двинулся вперед, обхватив руками ствол юкки, спустил ноги вниз, достал из кармана гаванскую сигару, закурил и принялся наблюдать за битвой, разыгравшейся на противоположном берегу реки.

Благоразумный путешественник, следящий за охотой на тигров из окна второго этажа, или зритель, любующийся боем быков с верхнего яруса, не могли бы чувствовать себя в большей безопасности. На мою долю выпало редкое счастье смотреть на битву с высоты птичьего полета, ничем при этом не рискуя.

Я видел атаку регулярной дивизии Ворта, подкрепленной эскадронами Гарнея, бригаду Туигса, этого седовласого болтуна, получившего прозвище Предатель Техаса; я видел тесно сплоченные ряды превосходно вооруженных драгун, проскакавших вперед на своих светло-серых конях под предводительством Филиппа Кирнея, образцового джентльмена, лучшего кавалерийского офицера в Америке, отважного, гордого Кирнея, лишившегося на моих глазах правой руки в битве при Сан-Антонио-де-Абал, несчастного Филиппа Кирнея, сделавшегося впоследствии жертвою междоусобной войны, или, вернее, нелепой политики Мак-Келана, этого твердолобого притворщика, невежественная и глупая «стратегия» которого до сих пор еще продолжает слыть гениальной.

Я видел, как полки регулярных солдат и добровольцев, пешие и конные, один за другим выступали вперед. Я видел, как они приближались к Телеграфному Холму. Я видел, что они двигались все быстрее и быстрее и, наконец, получив соответствующий приказ, стремглав бросились в атаку.

Я отчетливо слышал сигнал к наступлению и громкие крики, раздававшиеся ему в ответ. Я видел дым, внезапно покрывший серовато-пурпурными клубами подножие холма; эти клубы образовали как бы цепь, отдельные звенья которой быстро слились между собой. Над вершиной холма стоял дым от выстрелов противника. По мере того как мексиканцы в синих плащах отступали вниз по склону, этот дым становился все бледнее и бледнее.

Постепенно клубы его превратились в легкое прозрачное облачко. Еще одно мгновение виднелось за этой воздушной завесой трехцветное мексиканское знамя. Потом флагшток склонился к земле, словно опущенный чьей-то невидимой рукой, и тотчас же поднялся снова. Колеблемое ветром звездное знамя возвестило об окончании битвы при Сьерро-Гордо.

Глава II. БЕГСТВО САНТА-АННЫ

Подобно ряду белых муравьев, спускающихся по крутому «склону» муравейника, вытянутой линией ползли по противоположной скале какие-то живые существа. На расстоянии мили с небольшим они казались такими же крохотными, как термиты. Как термиты, они отличались грязно-беловатой окраской. Тем не менее, я знал, что передо мною люди. Это были солдаты мексиканской инфантерии, одетые в дешевые холщовые куртки.

С первого же взгляда мне стало ясно, что я вижу беглецов, покинувших поле сражения. Им все равно было, куда идти. Они хотели во чтобы то ни стало ускользнуть от торжествующего противника. Двигающаяся линия не вытягивалась прямо по отвесной скале, но образовывала на ней ряд зигзагов. Я готов был поручиться, что зигзаги эти соответствуют какой-нибудь тропинке.

Внизу, почти у самого берега реки, виднелась группа людей в темных мундирах. Издали они казались черными. На этом черном фоне ярко выделялись какие-то блестящие точки - золотые или вызолоченные пуговицы, эполеты, стальные ножны сабель и галуны.

Роскошь, с которой были одеты эти люди, не оставляла места сомнениям. В качестве офицеров они руководили отступлением и шли впереди своих солдат.

Поспешно вынув из футляра бинокль, я стал всматриваться в противоположный берег. Внимание мое было устремлено на темную голову громадной гусеницы, довольно быстро сползавшей по каменистому склону.

С помощью бинокля я отчетливо разглядел людей, шедших во главе беглецов. К одному из них все обращались с особенным почтением. В нем не трудно было угадать мексиканского Цезаря. Спускаясь по крутой тропинке и переступая с камня на камень, он сильно прихрамывал. Эта хромота выдавала его с головой. Ей он был обязан прозвищем Эль-Койо - Хромой.

В глубине ущелья стоял оседланный мул. Спустившись вниз, Санта-Анна подошел к нему. Я видел, как он вскочил в седло; его подчиненные усердно помогали ему. Я видел, как он поехал дальше, сопровождаемый беспорядочной толпой. Совершив трудный спуск, наши враги добрались до спасительного ущелья.

Я тщательно осмотрел долину реки. Высокие крутые скалы обступали ее со всех сторон. Но на том берегу, где мы установили нашу батарею, на расстоянии приблизительно мили от моего наблюдательного пункта, темнел густой лесок, напоминавший мне о существовании боковой лощины, ведущей по направлению к Орисаве. Отступающие полки Санта-Анны должны были или устремиться к этой лощине, предварительно переправившись через реку, или же повернуть назад, рискуя снова встретиться с неприятелем.

Не медля ни минуты, вернулся я к нашей батарее и доложил обо всем, что мне довелось увидеть. Будь наш полковник человеком другого закала, я сделал бы из него генерала и героя.

- Мой план чрезвычайно прост, полковник. Мы должны перерезать им дорогу. Посмотрите-ка туда! Видите черную полоску? Это лес. Мы можем подойти к опушке раньше них.

- Вздор, капитан! Нам приказано защищать батарею. Мы не имеем права отлучаться отсюда.

- Отпустите со мной одну только роту!

- Нет. Я не отпущу с вами ни одного человека.

- Дайте мне пятьдесят солдат!

- Не могу.

- Ну, хоть двадцать! Не пройдет и часа, как я приведу к вам Санта-Анну!

- Это невозможно! У него масса людей. Я буду почитать себя счастливым, если они не вздумают повернуть в нашу сторону. Нас только триста. Их же больше тысячи.

- Вы отказываетесь дать мне двадцать человек?

- Я не дам вам ни одного человека. Нам могут понадобиться все наши солдаты. И я допускаю, что даже всех их окажется мало.

- В таком случае я пойду один.

Этот чересчур благоразумный дурак стал на пути между мною и славой. А она казалась мне в этот момент такой доступной!

Я настолько потерял душевное равновесие, что готов был тотчас же спуститься со скалы и броситься очертя голову прямо в толпу бегущих врагов.

Я отошел от батареи и, повернувшись спиной к моему непосредственному начальнику, медленно зашагал по краю скалы. Остановился я только тогда, когда передо мной открылось боковое ущелье, являвшееся естественным выходом из речной долины. Спрятавшись за густыми кустами, я увидел, как по лесу проехал на своем муле разбитый мексиканский вождь. К сожалению, расстояние между нами было довольно значительное и убить его выстрелом из винтовки не представлялось возможным. За ним следовало около тысячи человек. Глядя на них, я окончательно убедился в том, что мои смелые замыслы были вполне осуществимы и что с помощью нескольких десятков решительных людей мне удалось бы захватить их в плен.

Судьба отказала мне в этом торжестве. Единственный подвиг, совершенный мною в сражении при Сьерро-Гордо, заключался в том, что я назвал моего полковника трусом. За это меня, конечно, привлекли к ответственности. Однако перед началом следующего сраженья мне снова позволили исполнять мои обычные обязанности. По всей вероятности, начальство решило, что я принесу больше пользы на поле битвы, чем в тюрьме, в которую не преминул бы отправить меня военный суд.

Вот какого рода мысли роились в моей голове, в то время как я лежал в одной из палаток, разбитых на поле Сьерро-Гордо в ночь после сражения.

- Воды! Хоть каплю воды!

Вторично достигнув моего слуха, этот голос прервал нить моих размышлений.

Но не один только звук этих слов нарушал тишину спокойной тропической ночи. Со всех сторон раздавались более или менее отчетливые голоса, звучавшие так же жалобно, проникнутые таким же отчаяньем.

Я слышал предсмертные стоны, глухой шепот, проклятия. Раненые бойцы напрягали последние силы для борьбы со смертью и тщетно взывали о помощи: никто не отвечал на их мольбы.

В эту ночь на поле Сьерро-Гордо немало людей было вычеркнуто из списка живых. Много храбрецов уснуло с незакрытыми глазами сном, за которым никогда уже не наступает пробуждение.

Когда нас отозвали от батареи, над Сьерро-Гордо уже спустились сумерки. При тусклом их свете я обошел раненых, находившихся поблизости от моего поста.

Но отыскать всех мне не удалось, так как поле битвы было, в сущности, не полем, а лесом, или, скорее, кустарником. Я не сомневался, что многие остались мною незамеченными.

С помощью нескольких десятков людей - солдат моей роты - я сделал все, что мог, для облегчения участи несчастных страдальцев. Они были нашими противниками, но ни я, ни мои спутники не испытывали к ним ни малейшей злобы. Утром эти люди действительно были нашими врагами. Но с заходом солнца вражда исчезла, уступив место состраданию.

Повинуясь голосу простого человеколюбия, я переходил от одного раненого к другому и перевязывал раны, из которых многие были смертельными. Наконец усталость взяла свое: ноги отказывались дольше повиноваться мне, я шатался от слабости. Меня отвели в палатку, где я должен был провести ночь.

После глубокого сна, продолжавшегося приблизительно до середины ночи, я внезапно проснулся. Воспоминание об истекшем дне тотчас же обступили меня. Вот тут-то я и услышал впервые голос, молящий о воде.

Я услышал также другие, более далекие голоса, душераздирающие стоны, заунывный лай койотов и страшное завывание мексиканских волков. В этом ужасном хоре человеческие голоса звучали как-то особенно жалобно и зловеще.

- Воды! Хоть каплю воды!

В третий раз услышал я эту печальную мольбу. Признаться, она несколько изумила меня. Мне помнилось, что я поставил по кружке с водой около каждого раненого, лежавшего вблизи моей палатки. Неужели же один из них остался без воды?

Может быть, он уже выпил свою порцию и снова томится жаждой? Так или иначе, страдальческий тон, которым бедняга повторял свою просьбу, красноречиво свидетельствовал о том, что муки его нестерпимы.

Я подождал еще немного. Печальный зов повторился в четвертый раз. И я снова услышал его.

На этот раз я прислушался к нему с большим вниманием и уловил некоторый провинциализм в произношении, изобличавший в незнакомце крестьянина. И не только крестьянина, но обитателя определенной местности.

В тех нескольких простых фразах, которые он повторял, гласные звуки скрадывались и звучали невнятно. По этой характерной особенности я узнал в раненом мексиканце уроженца побережья Веракрус и Тиерры-Калиенте. Жители этой местности известны под названием «харочо».

Страдалец лежал, по-видимому, довольно близко от моей палатки. Нас разделяли какие-нибудь сто-двести шагов.

Я не мог больше слушать равнодушно его печальную мольбу.

Вскочив с катре - походной кровати, стоявшей у меня в палатке, я ощупью отыскал кружку, захватил с собой фляжку с виски, распахнул полог, вышел на свежий воздух и направился к тому месту, где, по моим предположениям, лежал человек, так настойчиво умолявший о помощи.

Глава III. СТРАШНАЯ УГРОЗА

Палатка, из которой я вышел, стояла посредине небольшой поляны. В десяти шагах от нее начинался чапарраль, то есть густой колючий кустарник, состоящий из акации, кактусов, агав, юкк и копайских деревьев, перемешанных и сплетенных между собой лианами, а также ветвями смилакса, сассапарели, ялапы и вьющейся бромелии. Тут не было тропинок, за исключением тех, которые протоптали дикие звери: робкий мексиканский мазаме и его извечный враг - коварный койот.

Одной из этих тропинок я и решил довериться. Извилины ее не замедлили сбить меня с толку. Несмотря на то, что на безоблачном небе ярко сияла луна, я ухитрился заблудиться и скоро окончательно перестал понимать, где находится моя палатка и в какую сторону мне следует идти.

Перед глазами моими не было никакого предмета, который мог бы служить мне путеводной звездой. Я остановился, выжидая каких-нибудь звуков.

Несколько секунд царило глубокое молчание, не прерываемое даже стонами раненых. Многие из них, по всей вероятности, уже замолкли навеки. Отвратительного завывания волков тоже не было слышно. Я объяснил это себе тем, что голодные звери заняты пожиранием мертвых.

Эта тишина производила более тягостное впечатление, чем печальные звуки, предшествовавшие ей. Я почти желал снова услышать стоны и крики.

Но ужасное молчание продолжалось недолго. Его нарушил уже знакомый мне голос. На этот раз, однако, он произнес совсем другие слова:

- Я умираю, Лола… Лолита!… Я никогда не увижу тебя больше, никогда!

- Никогда! - быстро повторил кто-то совершенно другим тоном.

Принять это повторение за эхо было невозможно.

- Да, никогда! - продолжал второй незнакомец, говоривший на том же наречии, что и первый. - Никогда больше не видать вам Лолы, Калрос Вергара! Вы помешали мне сделаться ее мужем! Вы настроили ее против меня…

- Ах, это вы, Райас! Что привело вас сюда? Неужели вы пришли, чтобы мучить умирающего?

- О нет, я пришел не для этого. Мне хотелось убедиться собственными глазами, что вы действительно умираете. Виценте Вилагос, которому удалось спасти свою шкуру, сообщил мне, что вас угостили хорошей порцией свинца. Я пришел сюда, чтобы проверить его слова. Он говорил, будто ваша рана смертельна.

- О! Неужели, Рамон Райас, это единственная цель вашего появления?

- Нет, у меня есть и другая цель. Иначе я не рискнул бы бродить вокруг лагеря этих проклятых американцев. Ведь им может прийти в голову пустить пулю и в меня.

- Какая же у вас цель?… Что вам надо от меня? Я тяжело ранен. По всей вероятности, часы мои сочтены.

- Во-первых, как я сказал вам, мне надо убедиться в том, сочтены ли действительно ваши часы. А во-вторых, пока вы еще не умерли, я хочу узнать, что вы сделали с Лолой.

- Ну нет! Умру или останусь в живых - этого вы от меня никогда не узнаете. Уходите, умоляю вас, уходите! Не тревожьте умирающего в его последние минуты.

- Ах, Калрос Вергара, будьте благоразумны! Вспомните, мы росли вместе. Нас секли в одной школе. Ваша песенка спета. Вы не можете больше охранять Лолу. Зачем же мешать мне? Ведь я люблю ее больше жизни. Я вовсе не такой дурной человек, как говорят. Правда, меня обвиняют в пристрастии к большой дороге, но в том виновато наше скверное правительство. Будьте благоразумным, не делайте напоследок глупостей и не оставляйте Лолу без защитника. Скажите, куда вы ее спрятали?…

- Нет, нет!… Уходите, Райас… Уходите! Если мне действительно суждено умереть… Пощадите меня! Дайте мне умереть спокойно.

- Вы не ответите на мой вопрос?

- Нет!… Нет!…

- Хорошо же. Я обойдусь без вас. Убирайтесь к дьяволу! Берегите свою тайну! Если только Лола находится где-нибудь в пределах Мексики, я отыщу ее. Она не уйдет от разбойника Райаса.

Услышав, как затрещали кусты, я решил, что второй незнакомец удалился.

Вдруг снова стало тихо. И почти тотчас же до моего слуха опять стали доноситься жестокие слова.

- Карамба! - воскликнул тот, кого звали Рамоном Райасом. - Я чуть не забыл самого главного. Ведь я пришел, чтобы убедиться, смертельно ли вы ранены. Дайте-ка мне посмотреть, правду ли сказал этот плут Вилагос… Где ваша рана?

Ответа не было. По некоторым признакам я понял, однако, что мучитель подошел к распростертому на земле человеку и, нагнувшись, стал рассматривать его рану.

Сделав несколько поспешных шагов к тому месту, где лежал несчастный, я круто остановился. До меня снова донесся голос Райаса.

- Черт возьми! - воскликнул он тоном, в котором одновременно звучали и удивление и разочарование. - Рана-то у вас, оказывается, вовсе не смертельная. Вот так история! Вы можете выздороветь, если…

- Вы полагаете, что я могу выздороветь? - взволнованно спросил раненый, цепляясь за надежду, поданную ему врагом.

- Да, вы можете выздороветь. Я в этом уверен. Пуля прошла поверх бедра. Но это пустяки. Крупная артерия даже не задета. Будь она затронута, вы давно бы истекли кровью. Кость тоже цела. Иначе вы не могли бы пошевельнуть ногой. Я уверен, что вы выздоровеете. Выздоровеете, если…

Наступило молчание. Райас как будто не решался докончить фразу. Особая выразительность, с которой он сделал ударение на слове «если», свидетельствовала о том, что пауза сделана им умышленно.

- Если что, Райас?

В голосе раненого, задавшего этот вопрос, надежда боролась с сомнением.

- Если… - медленно и веско ответил Райас, - если вы скажете, где спрятана Долорес.

- Какое влияние может это иметь на мое выздоровление? - дрожащим голосом спросил Вергара. - Если мне суждено умереть, ничто уже не спасет меня. Если же судьба поможет мне пережить этот печальный день…

- Нет! - твердым громким голосом перебил его Райас. - Нет! Вы умрете… сейчас… сию минуту… если не откроете тайны, которая так дорога вам. Где Долорес?

- Я не скажу вам этого. Лучше умереть, чем допустить, чтобы она попала в руки такого бессовестного негодяя. После с подобной угрозы… Нет, ни за что!

- Умри же! Счастливого пути в преисподнюю! Умри, Калрос Вергара!…

В продолжение последней части этого необычайного диалога я медленно прокрадывался по извилистым тропинкам кустарника. Голоса собеседников доносились до меня с каждой минутой отчетливее. Как раз в тот миг, когда прозвучало роковое «Умри же!», я увидел и негодяя, с уст которого сорвалась эта угроза, и страдальца, к которому она была обращена.

Оба они находились на противоположной стороне небольшой поляны, внезапно открывшейся передо мною. Калрос Вергара неподвижно лежал на траве. Райас наклонился над ним: в занесенной правой руке его блистал длинный клинок. Увидев это, я вынул из ножен мою саблю и бросился вперед, но почти тотчас же остановился. При взгляде на расстояние, отделявшее меня от Вергары, мне стало ясно, что я не успею вовремя добежать до него.

С быстротой молнии я бросил саблю на землю и выхватил пистолет.

Взвести курок, прицелиться и выстрелить было делом одного мгновения. Раздался выстрел, сверкнул огонь, поднялось облако дыма, прозвучал крик бешенства и боли… В ту же минуту на противоположной стороне поляны послышался громкий треск ломаемых сучьев. Кто-то пробирался сквозь густой кустарник, не дав себе даже труда отыскать тропинку, с единственной мыслью убежать как можно дальше от неподвижной фигуры, по-прежнему распростертой на траве.

Имя раненого уже было мне известно. Его звали Карлос, или, говоря языком его земляков, Калрос. Человек, с трудом прокладывавший путь сквозь кустарник, был не кто иной, как Райас, только что грозивший ему смертью.

Успел ли злодей привести в исполнение свое намерение? В тот момент, когда я выхватил из-за пояса пистолет, клинок его сабли блеснул как-то особенно ярко. Успел ли он нанести удар? Я не видел этого, но, разумеется, это было весьма вероятно.

С замирающим от страха сердцем бросился я бежать по маленькой поляне. Да, сердце мое сильно билось. Почему-то - я сам не мог бы объяснить почему - во мне пробудилась горячая симпатия к Калросу Вергаре.

Может быть, причиной этому послужили неясные, мрачные, но выразительные слова, подслушанные мною: «Я умираю… Лола! Лолита!… Я никогда больше не увижу тебя на этом свете!…» Невольное восхищение вызвал во мне этот благородный человек, предпочитавший умереть, чем выдать тайну, от которой зависело благополучие его возлюбленной Долорес.

Я не думал больше о злодее Райасе, скрывшемся в кустарнике. Все мое внимание устремилось на юношу, сделавшегося или чуть не сделавшегося жертвой негодяя. Я горел нетерпением узнать, жив ли он, помешал ли мой выстрел Райасу осуществить преступное намерение.

Стремительно перебежав небольшую поляну, я остановился возле распростертого на земле мексиканца и наклонился над ним. Рука моя все еще сжимала пистолет и палец лежал на курке, как в то мгновение, когда я выстрелил.

- Вы живы? - спросил я на мексиканско-испанском наречии, которым владел с грехом пополам. - Он не успел?

- Убей меня, злодей! Пронзи мое сердце, если хочешь… О Долорес!… Лучше мне умереть… лучше тебе быть в могиле, чем в объятиях Рамона Райаса! Ах, какая мука… Какая нестерпимая мука! Я умираю! Я умираю!… Прощай, Лола! Лолита… До…ро…гая…

Постепенно голос Калроса опустился до шепота, и произносимые им слова сделались так невнятны, что, даже приложив ухо к самым его губам, я ничего не мог разобрать.

Вскоре он и совсем замолчал. Я поднял голову и внимательно посмотрел в лицо Калроса Вергары. Губы его больше не шевелились. Открытые глаза, блестевшие при лунном свете, казалось, уже ничего не видели. Несчастный больше не принимал меня за своего врага. По-видимому, он был мертв.

Глава IV. ДИВНЫЙ ГОЛОС

Несколько минут я неподвижно стоял перед бездыханным телом. Это было тело красивого, совсем еще молодого человека. Он лежал на спине. Луна ярко освещала его необыкновенно привлекательное лицо. Несмотря на мертвенную бледность, оно сияло тонкой и мужественной красотой. Правильные черты, смуглая кожа, нежные, гладкие щеки, темный пушок, отчетливо выступавший над верхней губой, большие прекрасные глаза, лоб, обрамленный блестящими черными кудрями, спускавшимися на крепкие плечи, - все это невольно приковывало внимание. Сложен Калрос был безупречно. Полувоенный, полукрестьянский костюм его, лишний раз доказывавший мне, что он действительно харочо, сидел на нем превосходно. Догадавшись о принадлежности юноши к этому племени по его своеобразному говору, я нисколько не был удивлен при виде роскошно вышитой рубашки из тончайшего полотна, распахнутой на его груди, широкого пояса из китайского шелка, обвивавшегося вокруг стройного стана, бархатных штанов, украшенных множеством блестящих пуговиц, и сапог со шпорами, очевидно, серебряными.

Меня ничуть не удивила нарядность этого костюма. Так одеваются все мексиканские крестьяне. Некоторые части одежды юноши - шляпа из пальмовой соломы и клетчатый платок, лежавшие около него, - указывали на то, что покойный принадлежит к числу обитателей побережья, известных под названием харочо.

Окинув беглым взглядом фигуру Калроса, я снова склонился над ним, чтобы осмотреть рану, нанесенную ему разбойником. Я думал, что эта рана была причиной смерти молодого харочо.

Однако, к немалому моему изумлению, свежей раны на теле юноши не оказалось. Сквозь разорванные бархатные штаны виднелось темное пятно засохшей крови на левом бедре. Но это была, несомненно, кровь от раны, полученной в сражении.

Где же рана, которую ему нанес саблей Райас? Я отчетливо видел пятно только что пролитой крови. Сомнениям тут места не было. Кровь алела на белой полотняной рубашке, темные пятна ее виднелись и на складках груди, и на рукавах, даже на бледных щеках мертвого юноши застыло несколько красных брызг.

Откуда же взялась эта кровь? Я терялся в догадках. На теле харочо не было ни одной свежей раны, ни одной свежей царапины.

Может быть, разбойник не успел исполнить свое жестокое намерение? Может быть, смерть его жертвы была вызвана раной, полученной в бою? Может быть, страшная угроза Райаса только сократила уже начинавшуюся агонию?

В то время как различные предположения проносились в моей голове, я заметил какой-то блестящий предмет, валявшийся в траве. Сделав несколько шагов, я поспешил поднять его. Это было мачете - оружие, представляющее собою нечто среднее между саблей и охотничьим ножом. Такие мачете можно увидеть в каждом мексиканском доме и за поясом у каждого мексиканского кабальеро.

Принадлежало ли мачете мертвому юноше? Или я только что видел его сверкающий клинок в руках сальтеадора?

Подняв мачете с земли, я внимательно осмотрел его. Клинок ярко блестел. На светлой поверхности его не было ни единого пятнышка.

Вертя в руках изящную роговую рукоятку, я почувствовал, что мои пальцы становятся влажными. Что это? Может быть, роса, покрывавшая траву, на которой лежало мачете?

Нет! При свете луны, падавшем на меня, я разглядел нечто гораздо более темное, чем капли росы. И рукоятка, и мои пальцы, сжимавшие ее, покраснели, словно рубины.

Это была кровь. Свежая кровь, только что пролившаяся из человеческого тела.

Это или кровь Калроса, или кровь Райаса. Итак, выстрел попал в цель.

В то время как я размышлял об этом, вдалеке зазвенел голос, так же не похожий на голос Калроса и Райаса, как музыка не похожа на уличный шум.

- Калрос, дорогой Калрос! Не ты ли звал меня? Ответь же мне поскорее! О, этот выстрел! Неужели же кто-нибудь стрелял в него? Нет, быть не может! Я ведь слышала собственными ушами, как он разговаривал после этого. Калрос! Ответь же! Здесь ли ты? Ведь это я зову тебя. Я, твоя Лола!

Не знаю, откуда звучал этот чудесный голос - из чащи кустарника или с неба? Но я знаю, что самая дивная музыка не показалась бы мне слаще и не наполнила бы мою душу более странным трепетом.

Несколько секунд я колебался, не зная, что ответить на призывный крик незнакомой девушки. У меня не хватало мужества показать ей Калроса. Ведь это было бездыханное тело, уже распростившееся с жизнью.

Какое печальное зрелище представилось бы глазам возлюбленной Долорес… любящей Долорес! Я был уверен в том, что сердце ее горело любовью. Глядя на статного юношу, сохранившего всю свою красоту даже на ложе смерти, я не удивлялся той тоске, которая звучала в женском голосе, призывавшем «дорогого Калроса».

Голос этот зазвенел снова. В нем смешались отчаянье и страсть:

- Калрос! О Калрос! Почему ты не отвечаешь мне? Ведь это я, Лола, твоя Лола!

- Лола! - крикнул я, охваченный непонятным волнением. - Идите сюда! Идите сюда! Калрос здесь!

В ответ раздалось ликующее восклицание, и мгновение спустя женщина вышла из-за кустов и остановилась на краю поляны.

Глава V. ТЯГОСТНОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Было полнолуние. Мне всегда казалось, что мексиканская луна с особым наслаждением взирает на красивых женщин. Но никогда еще лучи ее не ласкали женщины прекраснее той, которую я увидел.

У нее был особый тип красоты, характерный для той страны, где я с ней встретился, и особенно для провинции, которую мексиканцы называют Тиерра-Калиенте, то есть для береговой области Веракрус.

Образ Лолы крепко запечатлелся в моей памяти именно таким, каким он представлялся мне тогда. Потом, когда я ближе познакомился с ней, он занял громадное место в моем сердце.

Волшебная картина открылась моим глазам. В голубоватых, мягких лучах лунного света стояла девушка, обещавшая стать совершенством или, вернее, уже достигшая совершенства. Более прекрасного существа я не могу себе представить.

Она была среднего роста и нисколько не походила на воздушную сильфиду. Ее вполне уже сформировавшаяся фигура казалась гибкой, сильной; даже внушительной. Отчетливо выделяясь на зеленовато-черном фоне окутанного мраком кустарника, она поразила меня необычайной гармонией линий. Голова Лолы, и щеки, шея, плечи, грудь, талия и ноги, - все отличалось удивительным изяществом. Каждый изгиб тела девушки дышал грацией и силой. И все очертания сливались между собой, образуя одну живую прихотливую линию, похожую на красивую движущуюся змею.

Угадывая прелесть этих линий, Хогарт постоянно стремился изобразить их в своих картинах. Но попытки его следует признать неудачными. Очаровательная девушка, которую я впервые увидел при свете луны на поле Сьерро-Гордо, была воплощением предчувствуемой им красоты.

Одежда не скрывала восхитительных очертаний ее тела. Впрочем, скрыть их было бы трудно даже в том случае, если бы она носила чудовищно сложное модное платье. К счастью, Лола не гналась за модой. Белоснежная батистовая рубашка без рукавов и прозрачное платье из тонкого муслина давали возможность -

…являть свободно красоту

во всех ее живых оттенках.

Легкая голубовато-серая шаль, покрывавшая голову девушки, обвивалась вокруг ее плеч, слегка приподнимаясь на груди. Сзади из-под этой шали виднелись две густые косы, оканчивавшиеся ярко-красным бантом и спускавшиеся до самой талии.

Бросив на девушку беглый взгляд, я решил, что она ходит босиком. Сквозь батистовую рубашку и муслиновое платье просвечивали голые до колен ноги, похожие на ноги античной статуи. Чулок Лола действительно не признавала. Но скоро я рассмотрел атласные туфельки, спрятавшиеся в высокой траве. Вид обнаженных ног и легкой, но дорогой обуви, весьма мало приспособленной для прогулки по колючему кустарнику, нисколько не удивил меня. Я знал, что все местные жительницы носят такую обувь и обходятся без чулок.

В эту минуту, впрочем, я думал не об этом. И внимание мое, и глаза мои были устремлены на прелестное лицо Лолы.

Она показалась мне поразительно красивой. Но, к сожалению, я не мастер описывать такие вещи.

Разумеется, я мог бы сказать, что смуглая кожа Лолы отливала золотом, что на щеках ее играл румянец, что губы походили на два прижавшихся друг к другу лепестка пунцовой розы, что иногда лепестки эти приоткрывались, показывая два ряда жемчужных зубов, что темные как ночь брови изгибались наподобие лунного серпа, что черные глаза искрились ярким и теплым светом, что нос принадлежал к типу носов, прозванных орлиными, что шея у нее была круглая и изящная. Но все это было бы лишь сухим перечнем, не дающим ни малейшего понятия о необыкновенной прелести Лолы. Красота состоит не в правильности той или иной черты, а в определенном сочетании черт, в их взаимной гармонии, в их выражении. Именно такой настоящей красотой наделила природа Лолу.

Она произвела на меня большое впечатление. И, несмотря на то, что сердце мое в то время было не совсем свободно, я поддался очарованию. Мне не хотелось двигаться с места. Я задумчиво любовался Лолой. Она стояла в нескольких шагах от меня; луна светила ярко, и я отчетливо видел лицо девушки. Я рассмотрел его во всех подробностях, уловил множество сменяющихся на нем выражений, заметил, как сбежал румянец с ее золотисто-смуглых щек, уступив место смертельной бледности.

Молча глядел я на неожиданное и прекрасное видение. Удивление, быстро уступившее место восторгу, не позволяло мне заговорить.

В течение нескольких минут молодая девушка молчала тоже. Но у нее для этого были совсем иные мотивы.

Глаза ее не отрывались… не от меня, нет!… От тела, лежавшего у моих ног. На меня она посмотрела только один раз, да и то мельком. Взгляд ее тотчас же устремился на неподвижную фигуру Калроса.

Сперва этот взгляд был полон недоумения. Впрочем, недоумение продолжалось недолго. Минуту спустя в глазах девушки появилось выражение смертельной муки. Она узнала Калроса, своего любимого Калроса. Он лежал на земле с забрызганным кровью лицом. Он безмолвствовал, хотя и не спал. Он был неподвижен и нем. Может быть, он умер?

- Умер? Неужели умер?

Эти слова как бы невольно сорвались с уст Лолы.

Вдруг глаза ее сверкнули. Их выражение сразу изменилось, страдание уступило место исступленному гневу.

Я тотчас же понял, что объектом этого гнева является моя скромная особа. Сперва я только удивился. Мне еще ни разу не пришло в голову, что пребывание мое на маленькой поляне может казаться подозрительным. Я по-прежнему стоял около окровавленного тела молодого харочо. Каких-нибудь пять минут тому назад Калрос еще разговаривал… Издалека, должно быть, был слышен его возбужденный голос… И другой голос что-то отвечал ему.

Потом раздался выстрел. Из дула пистолета, который я все еще держал в правой руке, выходила тоненькая струйка дыма. Калрос, по-видимому, умер. Кто же, кроме меня, мог убить его?

Я услышал слово «убийца» и несколько других не менее страшных эпитетов. Потом молодая девушка бросилась к тому месту, где я стоял. Будь у нее оружие, она убила бы меня не задумываясь. Взглянув на ее крепко сжатые кулаки, я решил, что она собирается ударить меня, и отступил на несколько шагов.

Два-три мгновения она стояла передо мной, не двигаясь и пристально глядя на меня. Сквозь полураскрытые, слегка дрожащие губы виднелись два ряда ровных зубов. Эти губы, соперничавшие белизною с жемчужинами, угрожающе сверкали в лунном свете. Прекрасные пылающие глаза ме тали молнии.

- Я не виновен! - воскликнул я. - Не я сделал это. Не я.

- Убийца! Чудовище!… Как смеешь ты отрицать то, что произошло чуть ли не при мне? Какие тут могут быть сомнения? У тебя в руках пистолет… а тут… тут свежие пятна крови!

- Это не его кровь, - поспешно перебил я ее.

Но Лола не слушала меня. Быстро обернувшись, бросилась она к распростертой на земле фигуре. Я пробовал продолжать. Дикие вопли заглушили мой голос.

- Умер!… Калрос!… Дорогой Калрос! Ты умер? Скажи мне хоть одно слово. Прошепчи, что ты еще жив. Горе мне! Неужели же это правда? Ты ничего не отвечаешь… Ты даже не дышишь… Где же рана, лишившая тебя жизни, а меня единственного друга? Где?… Где?…

И, не переставая издавать отрывистые восклицания, она как бы машинально начала осматривать рану без чувств распростертого харочо.

Глава VI. ЛЮБЯЩАЯ ДЕВУШКА

Мое положение было не из приятных. Все как будто говорило против меня. Необходимо было объясниться.

Сделав несколько шагов вперед, я подошел к молодой девушке и, как только она замолчала, повторил свои уверения.

- Это не его кровь, - сказал я. - Это кровь другого человека. Ваш друг не был ранен… по крайней мере, теперь. Я не причинил ему зла. Его смерть вызвала вот эта рана. - Я показал темное пятно на бедре Калроса. - Он был ранен пулей во время сражения.

- Но вот эта кровь на груди его, на щеке… Смотрите! Она еще не успела высохнуть.

- Повторяю, это не его кровь. Верьте мне. Мой убедительный тон, казалось, произвел на нее впечатление.

- Но чья же это кровь? Чья? - спросила она, пытливо глядя на меня.

- Того человека, который собирался убить Калроса. Мой выстрел помешал ему осуществить это намерение. Но разговор с ним очень расстроил вашего друга. Негодяй хотел пронзить его этим мачете.

Я взял мексиканский нож и показал его девушке.

- Смотрите! Рукоятка запачкана кровью. Это кровь человека, который сделался бы убийцей Калроса, если бы моя пуля не подоспела вовремя. Знакомо вам это оружие?

- О, сеньор, я, право, затрудняюсь ответить на ваш вопрос. Ведь это мачете. Все они совершенно одинаковы.

- Слыхали ли вы когда-нибудь имя Рамона Райаса?

Лола громко вскрикнула:

- Это был он?

- Да.

- Рамон Райас! Еще бы мне не знать его! Это наш заклятый враг. Он поклялся убить Калроса. Неужели же он сдержал свою клятву? О, Калрос! Калрос!

Девушка снова наклонилась над телом харочо и, опустившись на колени, страстно прильнула губами к его окровавленной щеке. Руки ее нежно обвились вокруг бездыханного тела.

Если бы юноша был жив, находился в сознании и мог рассчитывать на выздоровление, я бы, наверное, позавидовал ему. Но мертвым не завидуют. Иное, более бескорыстное чувство пробудилось в моей душе.

Калрос не нуждался в чьей-либо помощи. Но живое существо, рыдавшее над его телом, я мог и должен был утешить. Действительно ли он мертв? Я начинал сомневаться в этом.

В то время как я стоял подле Лолы, до слуха моего донесся звук, весьма похожий на вздох. Во всяком случае, это не было тихое рыдание бедной девушки. Как раз в ту минуту она подняла голову и отвернулась.

Звук, привлекший мое внимание, раздался с другой стороны. Мне показалось, что он сорвался с губ человека, которого мы считали умершим.

Я приложил ухо к его рту и стал ждать повторения этого звука. И действительно он повторился. Это был подавленный вздох.

Я понял, что дыхание с трудом вырывается из стесненной груди раненого.

- Лола, - шепнул я. - Ваш Калрос не умер. Он еще дышит.

Но Лола и без слов догадалась о моем открытии. Подобно мне, приложила она ухо к губам юноши. И по внезапно посветлевшему лицу ее я понял, что Калрос снова вздохнул. Она так жадно ожидала следующего вздоха, словно от этого зависела ее собственная жизнь.

Еще ниже склонилась она над молодым харочо и еще теснее прижала свое ухо к его губам, машинально отталкивая меня.

Я ласково заставил ее приподняться.

- Надо действовать, Лола. По-видимому, ваш друг в глубоком обмороке. У меня есть с собою лекарство, которое может привести его в чувство. Позвольте мне поухаживать за ним.

Я достал из кармана фляжку, которую, к счастью, не забыл захватить. Она была наполнена каталонской водкой - одним из самих крепких спиртных напитков на свете.

Не говоря ни слова, Лола поспешно отошла в сторону и замерла на месте, наблюдая за каждым моим движением с напряженным вниманием любящей сестры, присутствующей при том, как доктор оказывает первую помощь больному брату.

Я нащупал пульс раненого. Несмотря на крайнюю ограниченность моих медицинских познаний, мне скоро стало ясно, что он слабый, но довольно ровный и что в нем нет тех перебоев, которые так похожи на мигание готовой погаснуть лампы.

Лола прочла надежду в моем взгляде. Глаза ее тотчас же загорелись радостью.

Откупорив свою походную фляжку, я приложил ее к губам раненого и влил ему в рот несколько глотков каталонской водки.

Действие ее сказалось почти немедленно. Грудь Калроса расширилась, дыхание стало гораздо свободнее, в потускневших зрачках вспыхнул живой огонек.

Мне с трудом удалось отстранить девушку, кинувшуюся обнимать своего возлюбленного.

В глазах Калроса появилось сознательное выражение. Мне показалось даже, что он узнал Лолу. Его губы зашевелились. По-видимому, он хотел что-то сказать, но не был еще в состоянии издать хотя бы звук.

Я вторично приложил фляжку к его рту и влил ему в горло почти стакан каталонской водки.

Не прошло и десяти секунд, как эта новая порция «лекарства» произвела должное действие. Молодой харочо сделал несколько движений и зашептал что-то.

Девушка снова рванулась к нему. Ей страстно хотелось осыпать его своими ласками. Судя по той радости, с которой она приветствовала его воскрешение, любовь ее была безгранична.

- Отойдите от него, - сказал я, отстраняя девушку. - В его теле почти не осталось крови. Это и было причиной его обморока. Потеря крови и душевное потрясение, пережитое им во время разговора с… - Мне не хотелось лишний раз оскорблять ее слух ненавистным ей именем. - Всякое волнение может оказаться для него роковым. Если вы действительно любите этого человека, отойдите подальше и старайтесь не попадаться ему на глаза, пока он не окрепнет и не будет в силах спокойно пережить счастье встречи с вами.

Какими ненужными и жалкими показались мне собственные слова: «Если вы действительно любите этого человека!» Вид молодого харочо, смертельно бледного, но все-таки прекрасного, исключал всякое другое предположение.

А прелестная Лола, одинаково пленительная в моменты горя и злобы, отчаяния и надежды, каждым своим движением доказывала, что Калрос Вергара был ее единственным избранником.

- Отойдите подальше, - повторил я. - Очень прошу вас не приближаться к раненому до моего возвращения. Он крайне слаб. Ночной воздух для него вреден. Я позову людей, которые помогут мне перенести раненого в мою палатку. Заклинаю вас, сеньорита, не обнаруживайте своего присутствия. Как я уже говорил, малейшее потрясение может оказаться для него роковым.

Взгляд, брошенный девушкой в ответ на эти слова, произвел на меня сильное и странное впечатление. Мне почудилось в нем что-то радостное и в то же время скорбное.

Мое разыгравшееся воображение тотчас же принялось строить воздушные замки. Что, если в глазах Лолы, устремленных на меня, светилась не одна только благодарность?

Признаюсь, я обрадовался. Даже в этот печальный час мне стало изумительно легко при мысли, что когда-нибудь я заменю в сердце Лолы живого или мертвого Калроса Вергару.

Глава VII. ОГРАБЛЕНИЕ МЕРТВЕЦА

Я разбудил человек шесть солдат, погруженных в глубокий сон. Один из них, долгое время служивший в госпитале, был немного знаком с хирургией.

В палатке моей стояло катре - походная кожаная кровать, являющаяся обычной принадлежностью лагерной меблировки офицеров мексиканской армии. Укрепив эту кровать на двух шестах, мы превратили ее в превосходные носилки.

Быстро покончив с приготовлениями, я провел моих людей через чапарраль. Они уложили раненого на катре с такой бережной осторожностью, как будто он был не врагом их, а товарищем.

Калрос уже пришел в себя, но я позволил ему увидеться с его «дорогой Лолой» только после того, как он очутился в моей палатке, где фельдшер заботливо перевязал ему рану.

Опасаясь последствий внезапного потрясения - неожиданное счастье бывает иногда губительным, - я уговорил Лолу не подходить к раненому… Несмотря на мучительное желание поговорить со своим любимым Калросом, она свято исполнила мою просьбу.

Когда импровизированный хирург уверил меня, что молодому харочо не угрожает никакой опасности, что рана его не смертельная и что длительный обморок был вызван чрезвычайной слабостью, связанной с потерей громадного количества крови, - только тогда разрешил я Лоле подойти к носилкам. Признаться, нелегко мне было дать это разрешение.

Минуту спустя прекрасная Лола уже обнимала своего возлюбленного.

Сцена эта была так трогательна, что даже мои суровые товарищи по оружию, стоявшие около катре, проявили при виде ее некоторое волнение. Слушая, как влюбленные обмениваются нежными и счастливыми словами, я испытывал какое-то грустное, даже мучительное чувство. Ревность терзала меня. Я завидовал ласкам, расточаемым юному харочо.

Скоро солдаты удалились в свою палатку, намереваясь продолжить внезапно прерванный сон. Бывший фельдшер ушел вместе с ними. Я остался в обществе Калроса и Лолы.

Я не мог не завидовать раненому. Ради того, чтобы за мной ухаживала такая сестра милосердия, я охотно поменялся бы с ним ролями.

Лола слышала, как фельдшер уверял меня, что рана Калроса отнюдь не смертельна. Она поспешила сообщить об этом своему другу. Страх смерти не мешал им свободно обмениваться мыслями.

Может быть, они горели нетерпением сказать друг другу несколько слов без свидетелей? Подумав, что мое присутствие им в тягость, я решил уйти. По правде говоря, сделать это мне было нелегко.

Набросив на плечи плащ, я вышел из палатки. Влюбленные остались вдвоем.

Ночь была тиха. Безмолвие ее показалось мне еще более торжественным, чем прежде. Ни один звук не нарушал его.

Даже стоны раненых, которых не успели или не сочли нужным подобрать, почти непрерывно раздававшиеся час тому назад, совершенно замолкли.

Несколько удивленный этим, я погрузился в глубокую задумчивость. Уж не выстрел ли мой был причиной их непонятной сдержанности? Может быть, они вообразили, что на поле битвы бродят грабители, и решили страдать молча, чтобы не привлекать своими стонами внимание этих отвратительных коршунов? Иного объяснения царящей вокруг меня тишины я не мог придумать.

Погуляв в течение некоторого времени по чапарралю, я снова подошел к своей палатке. Этот кусок холста, натянутый на колья и озаренный светом только что зажженной лампы, притягивал меня к себе, словно магнит. Искушение было слишком велико. И, не устояв перед ним, я скоро очутился у входа в палатку.

Полог был распахнут. Мне было видно все, что происходило внутри. Вытянувшись во весь рост, раненый неподвижно лежал на катре в той позе, в какой я оставил его четверть часа назад. Склонившаяся над ним Лола не спускала с него пристального взгляда. И несмотря на то, что Калрос спал, прекрасные глаза девушки горели самой пылкой любовью.

Мне было слишком больно смотреть на эту трогательную картину. С трудом преодолевая волнение, я отвернулся. Кроме того, меня мучил стыд.

Решив продолжать прогулку, я снова принялся бродить по Сьерро-Гордо, где еще недавно стояли лагерем наши враги. Кое-где виднелись мексиканские палатки. Впрочем, их было немного. Почти все солдаты Санта-Анны жили в шалашах, сделанных из сплетенных между собой веток и покрытых камышом или травой.

Палатки являлись исключительной привилегией высшего командного состава. К моменту нашего появления их осталось не больше дюжины.

В некоторые из них я заглянул. Они давно уже пустовали. Владельцы палаток бросили их на произвол судьбы. Но в трех или четырех из них я нашел человеческие трупы. Вытянувшись на катре или просто на земле, лежали мертвецы, роскошные мундиры которых указывали на то, что эти люди еще недавно играли важную роль в мексиканской армии.

Один из мертвецов лежал так близко от входа в палатку, что лучи полного месяца, свободно проникавшие через откинутый полог, падали прямо на его лицо. Это был человек могучего сложения, безжизненные черты которого все еще сохраняли поразительную красоту. Я невольно залюбовался темно-оливковым цветом его лица, безупречно правильными чертами, черной как смоль бородкой и небольшими усами. Костюм его представлял странную смесь статского платья и военного, но, по знакам отличия на эполетах, мне стало ясно, что передо мною дивизионный генерал. Впоследствии я узнал его имя. Это был генерал Васкец, один из самых отважных наших противников, до последней минуты мужественно защищавший свою позицию на вершине Телеграфного Холма. Пуля, попавшая ему в живот, оборвала и жизнь его, и блестяще начатую карьеру. Он умер вскоре после того, как его перенесли в палатку.

Доблестному мексиканцу даже не сделали перевязку. По всей вероятности, положение его было признано безнадежным. К тому же во время паники, всегда сопутствующей беспорядочному отступлению, на раненых, даже в том случае, когда они принадлежат к высшему командному составу, обращают чрезвычайно мало внимания.

Брюки Васкеца были немного спущены - очевидно, кто-то все-таки осматривал рану. Небесно-голубой мундир пестрел пятнами засохшей, почерневшей крови. Ее неприятный, едкий запах отравлял воздух.

Я собирался уже выйти из палатки, в которую вошел, привлеченный благородной наружностью этого мертвеца, как вдруг одно странное, даже больше - поразительное обстоятельство пригвоздило меня к месту.

Тело мексиканского генерала лежало на земле, голова была приблизительно на середине палатки, а ноги высовывались наружу. Ноги-то и привлекли мое внимание. При виде своеобразных сапог, в которые они были обуты, я невольно наклонился, чтобы рассмотреть их. Такие изящные желтые сапоги носили щеголи времен Карла II. В наши дни их можно изредка видеть только на сцене. Блестящие шпоры ярко сверкали при лунном свете.

Если бы я не видел только что человека, которому принадлежала эта странная обувь, я подумал бы, что в палатке покоился какой-нибудь рыцарь былых времен. Взглянув на эти необычайные сапоги, я захотел посмотреть и на их владельца.

Но то поразительное явление, которое заставило меня замереть в неподвижности у выхода из палатки, бросилось мне в глаза уже после того, как я внимательно оглядел Васкеца.

Чтобы выбраться из палатки, мне нужно было пройти вплотную мимо трупа и даже перешагнуть через него. Я уже проделал это, когда входил в палатку. Не успел я, однако, на этот раз занести ногу, как мне почудилось, что покойник шевелится.

Крайне изумленный, я отдернул ногу и остановился. Мне стало немного страшно.

В следующий момент испуг, охвативший меня, перешел в настоящий ужас. Это не было плодом фантазии или обмана зрения: труп действительно шевелился.

Если бы я даже не видел его движения, изменившаяся поза мертвеца все равно убедила бы меня в том, что это не галлюцинация. Голова, первоначально покоившаяся на середине палатки, лежала теперь значительно ближе к холщовой стене. Мало того, она медленно, но явно подвигалась к входному отверстию.

Последние мои сомнения рассеялись, когда я увидел, как все тело мертвеца рванулось вперед.

Я не был в состоянии остаться дольше в палатке и одним прыжком выскочил из нее.

Как только я очутился на свежем воздухе, подмеченное мною явление перестало казаться мне сверхъестественным. Все сразу стало ясно: какой-то человек снимал с генерала Васкеца сапоги!

Со стыдом узнал я американского стрелка.

Должен сказать, что негодяй неоднократно подвергался наказанию за различные преступления, а впоследствии во время одной из битв предательски выстрелил мне в спину.

- Лаундрих! - воскликнул я. - Какая низость! Как ты смеешь грабить мертвеца!

- Да ведь он мексиканец, наш враг!

- Подлец! Немедленно прекратить это гнусное занятие! В противном случае я накажу тебя так, что ты позавидуешь участи человека, к благородным останкам которого ты осмелился прикоснуться. Прочь отсюда! Прочь, говорю я!

Мародер неохотно исполнил мое приказание. Он казался крайне раздосадованным.

Никогда еще я не испытывал такого желания убить своего ближнего, как в эту минуту.

И это избавило бы меня от тяжелой раны и нескольких серьезных неприятностей, виновником которых был не кто иной, как Иоганн Лаундрих.

Глава VIII. ПРИЯТНОЕ ОТКРЫТИЕ

Происшествие, о котором я только что рассказал, заставило меня на некоторое время забыть о моей палатке и о двух случайных ее обитателях.

Но только на некоторое время. Вскоре перед моим мысленным взором снова встал прелестный образ Лолы. Томление по ней с новой силой охватило меня.

Уступая чувству, в котором я едва еще отдавал себе отчет, я вернулся к ряду палаток, еще недавно служивших местопребыванием мексиканского главного штаба.

У входа в мое временное жилище я остановился.

Если бы раненый еще спал, я, пожалуй, не решился бы беспокоить его, но он уже проснулся и разговаривал. Собеседником его не мог быть никто иной, кроме Лолы.

Но я все-таки еще колебался. В то время как я размышлял, следует мне войти или нет, часть диалога, происходившего между молодым харочо и его подругой, невольно донеслась до моего слуха. По уже знакомому мне имени, упомянутому Калросом, я догадался, о чем идет речь. Это было имя Рамона Райаса.

- Да, дорогая Лола, - сказал больной, по-видимому, отвечая на какой-то вопрос, - это был негодяй Райас. Измучив тебя своими низкими предложениями, он стал преследовать меня. Встреча наша произошла на поле битвы. Знаешь ли ты, что он собирался добить меня? Карамба! Я был уверен, что он сделает это. Он стоял надо мною, приставив мачете к моей груди. Я был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и не мог поднять руки, чтобы отразить его удар. Но по какой-то неизвестной мне причине удара не последовало. Вместо этого раздался выстрел… Несколько мгновений спустя я снова увидел его. Он держал в правой руке пистолет и пристально смотрел на меня. О, как это было страшно! Больше я ничего не знаю. Ведь я потерял сознание.

- Милый Калрос! Человек с пистолетом в правой руке был не Райас.

- Как? Не Райас? Не он? Не Рамон Райас? Это был Райас, Лола. Я видел его. Я разговаривал с ним. Я помню его угрозы. Он хотел заставить сказать ему… Какие тут сомнения! Разумеется, это был он.

- Да, он угрожал тебе. Это верно. Но человек, державший в правой руке пистолет, и он - два разных лица. Этот человек, которого я сначала приняла за врага, относится к нам дружественно.

- Кто же это? - спросил раненый с явным недоумением в голосе.

- Американец, приказавший перенести тебя в палатку.

- Который именно? Их было несколько подле меня. Может быть, тот, который перевязал мне рану?… Он, по всей вероятности, доктор. Перевязка сделана очень искусно.

- Нет, это не он.

- Так кто же, Лола?

- Не заметил ли ты среди них офицера… молодого красивого офицера?

Мое сердце забилось от приятного волнения. С жадным любопытством впился я глазами в лицо раненого. Однако мне не удалось подметить на нем выражения ревности. Черты молодого харочо остались невозмутимо спокойными.

- Этот офицер, должно быть, очень храбр, - продолжала девушка. - Как ловко справился он с Райасом.

- Справился с Райасом? Что ты хочешь сказать этим, Лола?

- Видишь ли ты пятна крови на своей рубашке? Такие же пятна были у тебя на лице. Я смыла их. Сперва я думала, что это твоя кровь.

- А что же оказалось?

- Это свежая кровь, посмотри внимательно на свою рубашку. Пятна еще даже не потемнели. Нет, к счастью, это не твоя кровь, Калрос. Если бы ты потерял еще немного крови, ты бы умер. По крайней мере, так утверждает фельдшер.

- Карамба! Чья же это кровь?

- Дона Рамона.

- Неужели? Расскажи мне все, Лола.

- В то время, как он собирался пронзить тебя своим мачете, раздался выстрел. Помнишь? Выстрелил не Райас, а молодой американский офицер. Пуля была предназначена не тебе, а твоему врагу. Очевидно, она попала в цель. Рукоятка мачете, валявшегося подле тебя, была запачкана кровью. По всей вероятности, Рамон ранен. О Калрос, любимый брат мой! Если бы не этот храбрый американец, тебя не было бы уже в живых, и я осталась бы одна, без защитника.

«Брат Калрос!»

Точно тяжелый камень свалился с моего сердца. У меня было такое чувство, словно из него безболезненно вытащили стрелу, причинявшую мне мучительные страдания.

«Брат Калрос!»

Я больше не удивлялся стоическому хладнокровию, с которым молодой харочо выслушал все то, что говорила обо мне Лола.

«Нет, Лола Вергара! - мысленно воскликнул я. - Нет, прекрасная харочо! Пока я жив, ты никогда не останешься без защитника».

Давая такое обещание самому себе, я готов был броситься в палатку и повторить его вслух…

Глава IX. ДУРНЫЕ НАМЕРЕНИЯ

Подслушанный мною разговор, из которого выяснились истинные отношения, сущестовавшие между Калросом и Лолой, сразу излечили меня от зарождавшейся ревности. Эта ревность обещала стать со временем чрезвычайно мучительной.

Пробуждение ее доказывало, что я влюблен в Лолу. Впрочем, никаких доказательств тут не требовалось. Я знал это и так.

Да, я любил Лолу Вергара. Я полюбил ее с первого взгляда, с первой минуты - с той минуты, как на меня обратился ее грозный и негодующий взор и сквозь сжатые зубы вырвались жестокие слова, обвинявшие меня в убийстве. Разгневанная, бледная, взволнованная, она, показалась мне почти такой же очаровательной, как потом, когда я увидел ее улыбающейся.

Да, я видел улыбку на ее губах. Она улыбнулась, узнав, что Калросу не грозит смертельная опасность. Она улыбнулась, молчаливо благодаря меня за спасение брата. В этой улыбке было нечто большее, чем благодарность. И в сердце моем пробудилась надежда, а вместе с надеждой и ревность, становившаяся с каждым мгновением все сильнее и сильнее.

Надежда моя укрепилась, когда я услышал, что Лола назвала красивого харочо братом.

Мне сразу стало ясно, что отношения между молодыми людьми носят совсем иной характер, чем я предполагал, что сердце Лолы свободно, что к Калросу она испытывает лишь горячую родственную привязанность.

Неужели мне суждено завоевать ее любовь? Неужели меня ожидает такое счастье?

Несколько слов ее, подслушанных мною, наполнили меня радостью.

Я все еще не решался войти в палатку. Мне не хотелось прерывать разговор, принесший мне такое облегчение, и в то же время я страстно жаждал снова очутиться лицом к лицу с прекрасной мексиканкой.

Во всяком случае, заниматься дальше подслушиванием я не мог. Неблагородство этого стало для меня очевидно с той минуты, как мое сердце успокоилось и перестало нуждаться в каком-либо лекарстве.

Я должен был или войти в палатку или удалиться. Я решился войти.

Но, прежде чем сделать это, я поправил фуражку, тщательно пригладил растрепавшиеся волосы и закрутил усы.

Конечно, это была слабость с моей стороны. Я придавал слишком большое значение внешности. Слова «красивый молодой офицер», произнесенные девушкой, которую я любил, казались мне слаще меда Гиметта. Я готов был на все, чтобы оказаться достойным столь лестного отзыва.

Войдя в палатку и увидев свою дорогую Лолу, я почувствовал себя страшно смущенным. Присутствие Калроса только увеличило это смущение.

Удивляйтесь, сколько вам угодно. Впрочем, понять мое тогдашнее состояние нетрудно. Я вошел в палатку с мыслями, которые трудно назвать безупречными. Глядя на них обоих - на брата и сестру, - я испытывал некоторые укоры совести. К стыду своему должен признаться, что мне хотелось только поиграть любовью прекрасной Лолы. Я прекрасно понимал это, хотя и старался заглушить голос совести.

Правда, сделать это было еще легко: он звучал слабо, еле слышно. Я не обращал на него внимания, увлеченный порывом сильной страсти, предметом которой была Лола Вергара. Я надеялся, что эта страсть захватит и ее.

Ведь она, по всей вероятности, уже посвящена в тайны Купидона. Женщины ее племени редко достигают зрелого возраста, не познакомившись с любовью. Лола нравилась мне. С таким соблазном бороться было трудно.

Да я и не пытался противиться искушению. Наоборот, я дал себе слово покорить сердце девушки и приступил к этому предприятию с рвением, достойным лучшей участи.

Я хотел завоевать ее сердце. Хотел этого потому, что мое было уже покорено ею. Иные, более дерзкие мысли даже не приходили мне в голову. Иных, более бесчестных намерений у меня не было. Но и ту цель, которую я поставил себе, трудно назвать благородной. Ведь я не собирался предложить Лоле свою руку.

Я хотел только ее любви. Но, конечно, мне было хорошо известно, что, покорив сердце девушки, от нее легко добиться и всего остального.

В то время эта истина казалась мне непреложной. Я много раз повторял ее на своем опыте. И я готов был еще раз проверить ее на своем романе с Лолой Вергара.

Впоследствии мне стало ясно, что мои тогдашние убеждения были не только ошибочны, но и наблагородны.

Я вошел в палатку. Девушка, сердце которой было для меня лишь прелестной игрушкой, поднялась со стула и скромно приветствовала меня. В ее скромности мне почудился укор. Она подняла на меня взгляд, светящийся благодарностью. Как мало я заслуживал ее!

- Сеньор, - сказала она, ответив на несколько моих вопросов о состоянии раненого, - надеюсь, вы не сердитесь на меня за то, что я немного резко говорила с вами? Теперь мне самой странно, что я могла так ошибиться. Увидев вас около моего брата, я решила, что это вы убили его. О сеньор, простите ли вы меня?

- Мне нечего прощать вам, прекрасная Лола. Ваша ошибка кажется мне вполне естественной. К счастью, никому не удалось убить вашего брата. Я рад, что пуля американского стрелка не оказалась для него роковой.

- Ах, сеньор, - воскликнул Калрос, - если бы не вы, я получил бы другую, смертельную рану! Лола только что рассказала мне все. Это мачете, - он показал на окровавленное оружие, валявшееся на земле, - вонзилось бы я мое сердце. Я знаю это. Я в этом уверен. Он хотел убить меня. О, проклятый!

- Вы говорите о Рамоне Райасе?

- Разумеется! Откуда вы узнали его имя?

- Из ваших собственных уст, Калрос Вергара. А ваше имя я узнал из уст Райаса. И оба вы назвали третье имя, наиболее приятное для моего слуха.

Я взглянул на Лолу. Она ответила на мой взгляд приветливой улыбкой.

Калрос недоумевающе смотрел на меня. Очевидно, он не понял моих слов.

- Вы забываете, - объяснил я, - что в разговоре, происходившем между вами и Рамоном Райасом, вы называли друг друга по именам, а также упоминали о третьем лице, с которым я имел удовольствие познакомиться позднее. Я говорю о вашей сестре. Ведь это ваша сестра?

- Да, сеньор капитан. Лола - моя сестра.

- Она достойна быть вашей сестрой, сеньор Калрос. Девушка, следующая за братом на поле битвы, разыскивающая его между ранеными, рискующая жизнью ради облегчения его страданий, заслуживает называться сестрой солдата. Ах, почему у меня нет такой сестры!

Произнося эти слова, я взглянул на лицо девушки. Взгляд мой был очень нежен. Мне показалось, что и она смотрит на меня далеко не равнодушно. Но только проницательность, свойственная влюбленным, помогла мне угадать это.

В течение одного короткого мгновения были устремлены на меня глаза Лолы. Потом длинные ресницы снова опустились, делая невидимыми их нежное мерцание.

Когда я окончил свою речь, Лола выпрямилась.

- Простите, сеньор, - сказала она и, не поднимая взора, быстро скользнула к выходу.

На пороге она остановилась и объяснила, что идет за каким-то лекарством для брата.

Если бы не это, я мог бы подумать, что моя нежность показалась ей оскорбительной. Но попросить у нее прощения я все равно не успел бы; она поспешно скрылась.

Глава Х. БЕСПОЩАДНОЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

На глазах моих развертывались события, остававшиеся для меня в значительной мере непонятными.

Я нашел на поле битвы раненого, почти мальчика, ни по костюму, ни по манерам, ни по лицу не похожего на простого солдата, но вместе с тем лишенного всех отличительных знаков, которые позволили бы мне судить о его принадлежности к командному составу.

В ту минуту, когда я впервые увидел его, он разговаривал со своим врагом, и этот враг, бывший его соотечественником и даже школьным товарищем, грозил ему тем, что не удалось осуществить американскому стрелку, - грозил лишить его жизни, которую я спас только благодаря чистой случайности.

Почти тотчас же вслед за этим подле него появилась женщина. Она нисколько не походила на тех отвратительных мегер, которые бродят по опустевшим полям сражений, обкрадывают мертвецов и подобно коршунам набрасываются на неподвижные тела. Нет, это была молодая девушка со звенящим голосом и неотразимо привлекательным личиком, представлявшая собою полный контраст всей окружающей обстановке. Появление ее казалось таким неожиданным, таким странным, что я готов был принять ее не за человеческое существо, сотворенное из крови и плоти, а за доброго гения, явившегося с целью облегчить те страдания, которые причиняли друг другу обезумевшие от взаимной ненависти люди.

И это восхитительное создание оказалось сестрой, а не возлюбленной того человека, жалобные крики которого подняли меня с походной кровати!

Я не мог прийти в себя от изумления. Мне случалось встречать на полях битв любовниц раненых или убитых солдат. Но сестры, насколько это было мне известно, не имеют обыкновения рисковать жизнью ради своих братьев.

Появление Лолы удивило бы меня еще больше, если бы утром того же самого дня мне не пришлось быть свидетелем необыкновенного зрелища. На поле, прилегавшем к одной из деревень, расположенных в долине Эль-Плана, я видел четыре тысячи человек из армии Санта-Анны, взятых нами в плен при Сьерро-Гордо. Добрая половина их состояла из женщин, которые, как я узнал впоследствии, проделали весь поход с начала до конца.

По большей части это были сестры и матери наших врагов.

Я не мог удержаться, чтобы не сравнить это смешанное войско с армией победителей, к которой принадлежал сам. Женский пол был представлен у нас полдюжиной мегер, носивших название маркитанток, полдюжиной таких же мегер, исполнявших обязанности прачек, и двух-трех весьма подозрительных девиц.

Воспоминание о пленниках, запертых в ранчерии Эль-Плана, несколько помогло мне освоиться с присутствием сестры Калроса Вергары на поле битвы. Я удивлялся не столько ее появлению, сколько ее красоте.

Оставшись вдвоем с молодым харочо, я не устоял перед соблазном попросить у него объяснения таинственных событий, которые так внезапно и неожиданно развернулись передо мной.

Мое вмешательство в его судьбу давало мне право на расспросы.

- По-видимому, - начал я, как только молодая девушка скрылась из виду, - по-видимому, этот Рамон Райас не принадлежит к числу ваших друзей?

- Это мой злейший враг, сеньор.

- Во всяком случае, он вряд ли питает враждебные чувства к вашей сестре. Судя по его собственным словам, он относится у ней дружелюбно и даже влюблен в нее. Как она смотрит на это?

- Моя сестра ненавидит его.

- Вы в этом уверены?

- Вы чужой нам человек, сеньор капитан. Но благодаря услуге, которую вы оказали мне прошлой ночью, у меня такое чувство, точно я разговариваю со своим другом. Простите эту вольность. Я - бедный харочо. Все мое состояние заключается в небольшом ранчо, садике, лошади, седле, оружии… я чуть не прибавил - и свободе. Но это было бы неверно. Ведь если бы я обладал свободой, меня не оторвали бы от родного дома и не заставили бы принимать участие в войне, до которой мне нет никакого дела. Может быть, вы скажете мне, что говорят в таких случаях наши офицеры. Может быть, вы тоже находите, что я обязан сражаться за родину. Но какой прок проливать кровь за порабощенную страну? Не за родину я сражался на поле Сьерро-Гордо и не из-за родины был подстрелен, как собака. Меня заставили драться за тирана Эль-Койо.

- Как? Вы участвуете в войне не по собственному желанию?

- Карамба! Да, разумеется, нет, сеньор капитан. Меня завербовали, как и всех остальных. Мексика давно уже забыла, что такое свобода. Я, по крайней мере, никогда не пользовался ее благами. Зато у меня есть сокровище, которое я ценю больше всего на свете - больше богатства и больше свободы. Его оставили мне в наследство мои покойные родители.

Калрос замолчал, как бы не решаясь быть вполне откровенным со мной.

- Что это за сокровище? - спросил я.

- Лола, моя сестра.

- Надеюсь, вам не грозит опасность потерять ее?

- В том-то и дело, что грозит. Сегодня ночью вы сами имели случай убедиться в этом.

- Да, я слышал что-то похожее на угрозы. Но почему вы боитесь человека, не имеющего никакой власти ни над вами, ни над вашей сестрой? Вы сказали, что она терпеть не может его. Если это так, я не понимаю, о какой опасности вы говорите.

- Ах, сеньор капитан. Сразу видно, что вы не знаете нашей страны. Человек, о котором идет речь, обладает большой властью.

Калрос многозначительно посмотрел на испачканное кровью мачете.

- Властью? Какой?

- Он - мой капитан. Я служу в отряде гверильясов, набранном из жителей нескольких деревень. Дон Рамон Райас - наш начальник. Он получил свое назначение от самого диктатора, дона Антонио Лопес де Санта-Анны. Каким образом удалось ему добиться этого назначения, я не знаю. Ни для кого не тайна, что до начала войны с американцами он был настоящим сальтеадором.

- То есть, попросту говоря, разбойником?

- Совершенно верно, сеньор капитан.

- Я слышал, что вы бросили ему в лицо это слово. Но почему, собственно, покушался он на вашу жизнь?

- Потому что я мешаю ему. Если бы меня не стало, Лола, моя бедная сестра Лола скорее бы… Карамба!… Должно быть, вы понимаете, что я хочу сказать…

Объяснения были излишни, но Калрос все-таки счел нужным договорить.

- Сеньор капитан, - продолжал он шепотом, боясь, очевидно, чтобы кто-нибудь не услышал его, - я буду вполне откровенен с вами. Вы видели мою сестру. Говорят, ваши белокурые женщины поразительно прекрасны. Может быть, моя Лола не показалась вам уж такой…

Я не перебил его и не признался ему, какой неотразимо очаровательной показалась мне его Лола.

- Хоть я и брат ей, но все-таки скажу, что у нас она считается красавицей.

- Она везде считалась бы красавицей.

- К сожалению, - сказал Калрос, видимо, польщенный моим замечанием, - красота часто приносит девушкам больше горя, чем радости, особенно в тех случаях, когда у них нет денег.

- Больше горя, чем радости? Но почему же?

Я ждал ответа на мой вопрос с нетерпением, о котором и не подозревал молодой харочо.

Неужели же Лола стала жертвой своей красоты?

- Видите ли, сеньор капитан, - продолжал Калрос, - в числе людей, обративших внимание на мою сестру, находится и Рамон Райас.

- Он ваш школьный товарищ, не правда ли?

- Да, мы учились вместе. Это было очень давно. С тех пор мы не видели его до самого последнего времени. Он покинул нашу деревню и поселился в Пуэбло. Проклятый город! Его называют «городом ангелов». Но я знаю, что там творится. Много лет мы ничего не слышали о Рамоне Райасе. Потом пронесся слух, что он сделался сальтеадором.

- А из сальтеадора превратился в офицера мексиканской армии?

- Да, это очень странно. Впрочем, нет. Нам, знающим дона Антонио, это не кажется таким уж поразительным. Рамон Райас - не единственный разбойник на его службе. Как я уже сказал вам, я не видел этого человека с тех пор, как мы оба кончили школу. И вот в один прекрасный день он явился к нам с поручением набрать… нет, что я говорю… принудить силою молодых крестьян записаться в солдаты. Я попался вместе с остальными. Из нас составили гверилью, и Райас был назначен нашим капитаном. Вот тут-то он и обратил внимание на Лолу.

- Разве сестра ваша последовала за вами на войну?

- Да, с нами было много женщин. Почти всех моих товарищей сопровождали жены или сестры. Они помогали нам и старались сделать нашу походную жизнь хоть сколько-нибудь сносной. Таков обычай нашей страны, сеньор. Говорят, у вас это не принято?

- Нет, мы считаем, что женщины на войне являются только обузой.

- Пожалуй, это верно, сеньор капитан. Моя бедная сестренка причинила мне немало хлопот. Я принужден был все время защищать ее.

- Защищать? Но от кого же?

- От нашего капитана, дона Рамона Райаса. Он преследовал мою сестру ежедневно, ежечасно, с какой-то жестокой назойливостью. Наконец это стало совершенно нестерпимо. Тогда я…

- Вы отослали ее куда-нибудь?

- Да. Один из моих друзей согласился приютить ее. Он обещал мне заботиться о ней до заключения мира, который снова превратит меня в свободного гражданина республики.

- Что же заставило ее прийти сюда сегодня ночью?

- Любовь ко мне, сеньор капитан, - гордо ответил юноша. - Беглецы рассказали ей, что я ранен и остался на поле сражения. Она решила отыскать меня, чтобы предать земле мое тело или же ухаживать за мною. Благодаря вам ей удалось застать меня в живых.

Наступило короткое молчание. Раненый погрузился в задумчивость.

- А ведь Райас непременно убил бы меня, - снова заговорил он. - О, как это было бы ужасно. Да, не будь вас, сеньор, меня бы уже не существовало. Лола бродила бы в это время по кустарнику и громко звала меня. Он бы услышал ее голос. Она бы подошла к нему. Волк и овечка встретились бы лицом к лицу во мраке чапарраля!

Фантазия молодого харочо разыгралась. Встреча Лолы с Райасом так ярко представилась его воображению, что он приподнялся на походной кровати и с ужасом посмотрел вокруг.

Едва он успел немного успокоиться, как мы услышали громкое восклицание.

Я сразу узнал серебристый голос Лолы. Раненый тотчас же соскочил с катре и несколько мгновений постоял на ногах, пошатываясь из стороны в сторону.

Слабость его, однако, была так велика, что он снова упал на постель. В это мгновение Лола вбежала в палатку, самим своим появлением доказывая, что с ней не произошло ничего дурного.

- Кто напугал тебя, дорогая? - поспешно спросил Калрос.

Я задал ей тот же вопрос.

- Он! Капитан Райас! Он бродит вокруг нашей палатки.

- Если он действительно бродит вокруг нашей палатки, прекрасная Лола, я обещаю вам, что его присутствие никогда больше не потревожит вас.

Я обнажил саблю и бросился к выходу.

- Подождите! Умоляю вас. Подождите! Не ходите туда один. Дон Рамон злодей, но он храбрый и опасный противник.

Эти странные слова были произнесены Лолой.

- Храбрый? - переспросил я, с мрачным удивлением глядя на нее. - Разве такой негодяй может быть храбрым?

Горькое сомнение закралось в мою душу. Что, если ненависть Лолы к Райасу - только плод фантазии Калроса?

- Надеюсь, у него хватит храбрости подождать меня. Посмотрим!

С этим гордым заявлением я вышел из палатки и пустился на поиски дона Рамона.

Несколько проснувшихся от шума солдат поспешили присоединиться ко мне. Мы исходили чапарраль вдоль и поперек. Но никаких следов негодяя нам не удалось обнаружить.

Удвоив количество часовых и приняв целый ряд предосторожностей на случай возвращения непрошеного гостя, я вернулся в палатку, служившую убежищем молодому харочо и его сестре.

Успокоив раненого, я помог ему устроиться по возможности комфортабельно и снова направился к выходу. Молодая девушка решила спать на земле около катре, на котором лежал ее брат. Я предоставил в ее распоряжение свое шерстяное одеяло.

- Не бойтесь, дорогая Лола, - прошептал я, пожелав ей наконец спокойной ночи. - Человеку, который вздумает потревожить ваш покой, придется перешагнуть через мой труп. Я буду спать у входа в палатку. До свидания. Не бойтесь ничего. Приятных снов!

- Приятных снов! - отозвалась она.

Весь облик ее дышал такой невинностью, таким доверием, что мои дурные помыслы должны были бы рассеяться, как дым.

Глава XI. МЕКСИКАНСКИЙ ВРАЧ

Исполняя обещание, данное Лоле, я улегся на земле у самого входа в палатку, Офицерский плащ заменил мне одеяло. Заснуть мне помешала не ночная прохлада, а близость красивой девушки, от которой меня отделял только кусок тонкого полотна.

Не буду рассказывать о мыслях, волновавших меня в эту ночь. Они недостойны того, чтобы упоминать о них. Время от времени я впадал в дремоту. Но и во сне образ прекрасной харочо не переставал преследовать меня.

Долго лежал я неподвижно, чутко прислушиваясь к малейшим звукам. Но ничего необычайного вокруг меня не происходило. Ночь уже готова была уступить место дню, и ужасные стоны, оглашавшие ее, давно замолкли. Несчастные страдальцы как будто устали от собственных жалоб.

Лишь насмешливые крики сов, сидевших на верхушках акаций, нарушали предутреннюю тишину.

Но эти крики, как, впрочем и все другие звуки, раздававшиеся извне, мало занимали меня. Даже ружейный выстрел вряд ли мог бы отвлечь мое внимание от того, что творилось в палатке.

Сперва я слышал только тяжелое дыхание раненого. Потом он кашлянул и беспокойно заворочался на походной кровати. Вслед за этим я услышал нежный серебристый голосок Лолы, которая сначала задала Калросу несколько вопросов, а потом стала ласково успокаивать его.

По легкому шуму в палатке я догадался, что девушка встала и подошла к брату.

Скоро, однако, воцарилось молчание. Лола покончила со своими обязанностями сестры милосердия и улеглась спать.

По всей вероятности, она ни на минуту не задумалась о человеке, который сторожил вход в палатку, готовый в любую минуту превратиться из ангела-хранителя в демона и погубить ее.

По мере того как летели часы, я проникался все большим уважением к Лоле Вергара и все большим презрением к себе.

Нежность, почудившаяся мне в ее взгляде, была вообще присуща ей, являлась естественным отражением ее дивной красоты. Придавать какой-то тайный смысл этому беглому взгляду было нелепо. Я вообразил, будто он полон страсти. Теперь мне стало ясно, что я заблуждался, и что мое заблуждение было оскорбительным для молодой девушки.

Придя к этому заключению, я, наконец, заснул. Сероватый свет наступающего утра медленно проникал во мрак чапарраля.

Должно быть, спал я недолго. Не успели солнечные лучи достигнуть полной яркости, как глаза мои открылись им навстречу. На этот раз мне помешали спать не шум внутри палатки, а мужские голоса, раздававшиеся неподалеку. Сперва я услышал окрик часового, потом разговор его с какими-то посторонними людьми.

Из этого странного диалога, который я привожу здесь целиком, мне стало ясно, что в наш лагерь забрели мексиканцы. С часовым они объяснялись на ломаном английском языке… Вот этот диалог:

- Кто идет?

- Друзья!

- Пароль?

- Сеньор часовой… мы лекаря… врачи, как принято говорить у вас… Врачи из мексиканской армии.

- Из мексиканской армии? В таком случае берегитесь! Что вам здесь надо?

- Мы доктора… врачи…

- Врачи? Гм… Если это действительно так, для вас тут найдется работа. Множество ваших солдат погибло от недостатка медицинской помощи. Но без пароля я все-таки не позволю вам ступить ни шагу дальше - до тех пор, по крайней мере, пока не переговорю с капралом.

Обернувшись в ту сторону, откуда раздавался голос, я увидел группу людей, просивших у строгого часового разрешения пройти. Группа эта состояла из двадцати человек, но только один из них носил военную форму. На нем был синий длиннополый мундир с позолоченными пуговицами, малиновым кантом и золотыми шнурами. Вместо военной фуражки или кепи на голове его красовалось черное сомбреро с широкими полями. Остальные части его одежды представляли собою смесь статского и военного платья. Во время похода такая смесь, конечно, допустима, но мексиканцы сильно злоупотребляли ею.

Прочие члены группы были одеты различно: одни - в полувоенных костюмах, другие - в обыкновенном платье, если только какую-либо одежду мексиканцев можно назвать обыкновенной. Некоторые из них держали в руках носилки. Остальные несли хирургические инструменты, бинты и склянки с ярлыками. Все это показало, что они составляли персонал военного госпиталя.

Их начальник и вел переговоры с часовым.

Появление медиков на поле битвы не нуждалось в объяснении. Их можно было пропустить без всяких формальностей.

Сообразив это, я крикнул часовому, чтобы он позволил им пройти, не спрашивая на то разрешения капрала.

Когда я вышел из палатки, ко мне приблизился мексиканский врач, только что изъяснявшийся с часовым на ломаном английском языке.

- Сеньор капитан, - сказал он, приветствуя меня по-военному, - я слышал, что вы говорите по-испански. Позвольте мне же перейти на мой родной язык и от души поблагодарить вас за доброту, которую вы выказали по отношению к нашим раненым. Мы не питаем к вам никаких враждебных чувств.

- Незначительные услуги, которые мне удалось оказать вашим соотечественникам, вряд ли заслуживают благодарности. Боюсь, что большинству этих несчастных они принесли мало пользы. По всей вероятности, многие из них скончались в течение ночи.

- Вы напомнили мне, что нам не следует терять времени. Вот пропуск, скрепленный подписью американского главнокомандующего.

С этими словами мексиканец протянул мне какой-то документ.

- Спрячьте вашу бумажку, - сказал я. - Звание врача для меня убедительнее всех пропусков.

- Хорошо, сеньор капитан. В таком случае я приступаю к исполнению своих обязанностей. От имени Мексики еще раз приношу вам благодарность за ваше человеколюбие.

Произнеся эти слова, он направился со своими спутниками к тому участку поля битвы, где его раненые соотечественники провели такую ужасную ночь.

Облик и манеры мексиканского врача отличались необыкновенным изяществом. Это был человек лет пятидесяти, с белоснежными волосами и смуглым, женственно тонким лицом. Большие ясные глаза, нежный музыкальный голос, маленькие выхоленные руки и благородная скромность осанки - все доказывало мне, что я только что разговаривал с настоящим джентльменом.

Обнаруженное им знание английского языка, правда, далеко не совершенное, нередко встречающееся среди его соотечественников, свидетельствовало о том, что это человек образованный, а может быть, и путешествовавший по чужим странам. Наружность этого мексиканца внушила мне доверие к его медицинским талантам.

Я вспомнил о раненом, лежавшем в моей палатке. Вот кто несомненно нуждается в помощи врача!

Но не успел я окликнуть удаляющегося мексиканца, как выбежавшая из палатки Лола предупредила мое намерение. Услышав диалог между мной и своим земляком, она прежде всего подумала о брате.

- О, сеньор! - умоляющим голосом сказала она. - Попросите, чтобы мексиканский доктор осмотрел Калроса.

- Я только что собирался вернуть его, - ответил я. - Смотрите! Он сам догадался сделать это.

Действительно, мое посредничество оказалось совершенно излишним. Услышав голос молодой девушки, изящный мексиканец остановился как вкопанный и обернулся к нам. Спутники его тоже обернулись. Взоры всех устремились на прекрасную харочо.

- Сеньорита, - сказал врач, сделав несколько шагов по направлению к палатке и вежливо приподняв шляпу, - никогда еще не случалось мне видеть на залитых кровью полях сражений такой прекрасный цветок. Если слух не обманул меня, вы желаете, чтобы я осмотрел какого-то раненого. Должно быть, это близкий вам человек?

- Это мой брат, сеньор.

- Ваш брат? - повторил мексиканец, с некоторым изумлением глядя на Лолу. - Где же он?

- В палатке, сеньор. Калрос! Дорогой Калрос! Сейчас тебя осмотрит настоящий доктор.

Сообщив раненому это известие, девушка быстро вбежала в палатку. Мексиканский врач последовал за ней.

Глава XII. ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

Я тоже хотел войти в палатку. Но несколько слов, произнесенных одним из спутников доктора, так поразили меня, что я замер на месте.

- Это Лола Вергара, - сказал санитар. - Можете верить мне на слово. Человек, имевший счастье хоть раз видеть эту девушку, уже никогда не забудет ее и всегда будет рад случаю встретиться с нею вторично.

- Ты прав, Энтон Чико. Я сам знаю парня, который охотно дал бы несколько золотых за один ее взгляд. С удовольствием дал бы!

- Кто это? Кто это?

Санитары были живо заинтересованы.

- Храбрый капитан гверильясов - Райас. Мне доподлинно известно, что ему очень бы хотелось увидеть эту девушку.

- Да ведь брат красотки служит в отряде Райаса. Она проделала с ним весь поход. Три дня назад я видел ее собственными глазами около Пуэнте-Насиональ.

- Совершенно верно. Я тоже видел ее, - заметил первый санитар. - Она была там вместе с другими женщинами, сопровождавшими гверилью. Но потом я потерял ее из вида. Она исчезла неизвестно куда. Так же, как и другие, капитан Райас не имеет понятия о ее местопребывании. Иначе, зачем бы ему понадобилось предлагать золотой за сообщение о том, где она находится.

- Он давал за это золотой?

- Ну да. Я сам присутствовал при этом.

- Кому же он предлагал это?

- Тому отвратительному метису, который все время вертелся вокруг нашего лагеря. Дело было, как я уже сказал, в Пуэнте-Насиональ. Я стоял под мостом у последней сваи. Начинало темнеть. Вдруг вдали показались две фигуры. Я узнал капитана Райаса и метиса. Разговор у них шел об этой самой красавице. Несколько раз доносилось до моего слуха ее имя. Что именно говорили они о ней, я не знаю, так как мне приходилось держаться на почтительном расстоянии, чтобы меня не заметили. Но это предложение я слышал вполне отчетливо.

- Какое предложение?

- То самое, о котором я уже говорил вам. Райас пообещал метису золотой. «Узнай, Сантучо, - сказал он, - куда он спрятал девушку».

- Да кто ее спрятал-то?

- Карамба! На этот вопрос я не берусь ответить. А впрочем, кто же мог спрятать ее, кроме ее родного брата Калроса?

- Во всей этой истории есть что-то нехорошее, - задумчиво заметил один из санитаров.

- Во всяком случае, не девушка, - шутливо отозвался Энтон Чико.

- Зато метис в достаточной мере противен. Не правда ли, товарищи?

- Человек, пользующийся его услугами, тоже не слишком привлекателен, - сказал санитар, до тех пор не принимавший участия в разговоре. - В прошлом его много черных пятен.

Говоривший пододвинулся к своим приятелям и понизил голос до шепота.

- Готов побиться об заклад, что его физиономия мне знакома. Да, столкнулся однажды с Райасом нос к носу. Но тогда он был в маске.

- В маске? - переспросило несколько голосов.

- Да, в черной шелковой маске. Я встретил его во время моей предпоследней поездки. Я сопровождал караван Хозе Виллареса. Мы везли товары в Калледе-Мерседерос. В Пинале, между Перотой и Пуэбло, на нас напали разбойники. И пока они развьючивали наших мулов и растаскивали наше добро, все мы, не исключая Хозе, принуждены были лежать на животе, уткнувшись лицом в траву. Негодяи забрали только самые ценные товары. Но все-таки бедный Хозе совершенно разорился, и с тех пор ему так и не удалось снова стать на ноги.

- При чем тут все это, друг? - спросил один из присутствующих, видимо, желая вернуться к основной теме разговора. - Какое отношение имеет это к капитану Райасу?

- Я и забыл про капитана Райаса! - воскликнул рассказчик. - Впрочем, моя разбойничья история имеет к нему прямое отношение. Сальтеадоры, напавшие на наш караван, были в масках. Просматривая украденные у Хозе бумаги, предводитель на минуту приподнял свою черную шелковую маску. Я успел бросить беглый взгляд на его гнусную физиономию. Но одного этого взгляда было достаточно, чтобы она навсегда запечатлелась в моей памяти. Увидев в нашем лагере Райаса, я сразу понял, с кем мы имеем дело. Он и предводитель разбойников, ограбивших Хозе, - одно лицо. Это так же верно, как и то, что я умею отличить вино от воды.

- А если и так! - воскликнул один из санитаров, не страдавший, по-видимому, избытком нравственной строгости. - Что за беда, если капитан Райас и в самом деле немного погулял по большой дороге? В нашей армии много таких офицеров. Я берусь назвать нескольких генералов, которые в свое время тоже нападали на караваны с криком «Кошелек или жизнь!»

- Замолчи, приятель, - перебил его другой. - Доктор выходит из палатки. Осторожней! Рассуждения такого рода считаются изменой.

Любопытство, с которым я прислушивался к этому интересному разговору, помешало мне войти в палатку. В надежде, что я не понимаю их языка, санитары говорили довольно громко. Каждое слово их отчетливо доносилось до меня. Чтобы не возбудить у них подозрений, я делал вид, что шепотом беседую с одним из американских солдат, стоявших поблизости.

С появлением доктора тотчас же воцарилась тишина. Сделав несколько шагов ему навстречу, я осведомился о здоровье раненого.

- Благодаря вам, кабальеро, состояние его не оставляет желать ничего лучшего. Но, судя по тому, что он поведал мне, и что вы, по-видимому, тоже знаете, - дальнейшее пребывание его здесь невозможно.

Их этих слов я вывел заключение, что Калрос рассказал доктору о происшествиях минувшей ночи.

- Сколько времени предполагаете вы еще простоять здесь? - спросил мексиканец.

- Я получил приказ сняться с лагеря и ровно в полдень двинуться дальше.

- Вероятно, в Халапу?

- Да, в Халапу.

- В таком случае молодого человека лучше всего отправить в Эль-План. Должно быть, часть вашей армии останется здесь?

- Таково намерение нашего главнокомандующего.

- В Эль-Плане раненый будет чувствовать себя превосходно. Маленькое путешествие на носилках не причинит ему вреда. Я могу прислать за ним полдюжины санитаров или, если это окажется затруднительным, несколько мирных крестьян.

- Не лучше ли отвезти его в Халапу? - спросил я. - К тому же и климат там гораздо лучше.

- Это верно, - согласился со мною врач. - Но до Халапы очень далеко. У нас нет ни одной санитарной кареты. Кто согласится нести туда простого солдата?

- Это на редкость симпатичный юноша. Я думаю, что мои товарищи с удовольствием перенесли бы его, если только вы…

Говоря это, я оглянулся в надежде, что кто-нибудь услышит и поддержит меня.

Лицо молодой харочо, стоявшей у входа в палатку, светилось глубокой благодарностью. Должно быть, благодарность эта относилась к доктору, обещавшему скорое выздоровление ее брату. Но, по обыкновению, я принял все на свой счет. В блеске ее прекрасных улыбающихся глаз мне почудилось согласие на мое предложение.

Разумеется, доктор не понимал, почему я проявляю такое горячее участие в судьбе раненого харочо.

Гораздо больше занимал меня вопрос о том, догадывается ли об этом Лола. Одаренная проницательностью, свойственной ее расе, она, по всей вероятности, уже заподозрила истину.

Ласковая полуулыбка, игравшая на ее устах в то время, как она слушала мое предложение, как будто подтвердила это.

Но может быть, вся ее ласковость была только проявлением признательности за мое дружеское отношение к Калросу?

- Против отправки раненого в Халапу мне возразить нечего, - после некоторого размышления заявил доктор.

Он пристально посмотрел на меня.

- Вы очень добры, кабальеро. Великодушие чужестранца и врага особенно ценно.

Легкая усмешка появилась на его лице.

- Впрочем, продолжая быть гуманным, вы только останетесь верны себе.

Усмешка на его губах стала немного явственнее. Она сопровождалась беглым взглядом в сторону Лолы.

- Прежде всего, - продолжал он, заметив мое смущение, - нам следует поговорить о предстоящем путешествии с самим пациентом. Не правда ли, сеньорита?

- Да, сеньор, - ответила девушка. - Я сейчас поговорю с братом. Калрос, - сказала она, повернувшись лицом к палатке, - молодой офицер, спасший тебе жизнь, предлагает отправить тебя в Халапу. Согласен ли ты ехать туда? Доктор утверждает, что воздух Халапы будет тебе полезнее здешнего.

С сильно бьющимся сердцем ждал я ответа раненого.

Ждать мне пришлось довольно долго. Калрос, очевидно, размышлял.

«Что-то будет?» - мысленно восклицал я.

- По-моему, тебе следует согласиться, - решительно заявила девушка. - В Эль-Плане слишком жарко.

«Благодарю тебя, дорогая Лола!» - подумал я, ожидая решения Калроса с таким же нетерпением, с каким преступники ждут приговора.

Глава XIII. РАЗЛУКА

Если бы на раненого не оказали давления со стороны, он, по всей вероятности, выбрал бы Халапу, представлявшую своего рода санаторий для всех обитателей Тиерры-Калиенте.

Не знаю, успело ли сложиться в его душе какое-нибудь решение. Во всяком случае, он его не высказал. В то время как я, стоя около катре, пытался подкрепить своими доводами простодушные советы его сестры, к палатке подошли какие-то мужчины, изъявившие желание повидаться с Калросом Вергарой.

- Это наши друзья! - воскликнул молодой харочо, услышав знакомые голоса. - Друзья из Лагарто! Выйди к ним Лола, и скажи, что я здесь.

Молодая девушка скользнула к выходу.

- Ты прав, Калрос, - сказала она, бросив взгляд на пришельцев. - Это Виценте Вилагос, Игнацио Вальдец, Розарио, Тресс-Виллас, маленький Паблито.

- Вот счастье-то! - воскликнул больной, приподнимаясь на своем ложе. - Наверное, они пришли сюда, чтобы перенести меня домой.

- Ты угадал, - отозвался высокий, статный харочо, только что вошедший в палатку. - Ты угадал, Калрос. Мы пришли именно для этого. Я очень рад, что пуля янки не уложила тебя в могилу. Ты скоро поправишься. Так сказал нам доктор, которого мы встретили. Он сказал также, что тебя можно перенести в Лагарто. Не беспокойся. Мы будем нести тебя очень осторожно. Захватим с собой и Лолу. Не желаете ли прокатиться на моих плечах, сеньорита?

К этому времени и остальные мексиканцы вошли в палатку. Их было шесть или семь человек. Толпясь около катре, на котором лежал их земляк, они по очереди здоровались с ним и кланялись его сестре. Рыцарская изысканность их поклонов напоминала времена Сида.

Стоя в стороне, я с любопытством наблюдал эту дружескую встречу. Впрочем, мною руководило не одно только любопытство. Другие, более серьезные мотивы заставляли меня внимательно присматриваться к мексиканцам. Я дрожал при мысли, что один из них окажется моим соперником.

Особенно неспокойно было у меня на душе в то время, когда они приветствовали Лолу. Со страхом смотрел я на ее прекрасное лицо. К счастью, мне не удалось заметить на нем ничего необычайного.

Посетители Калроса, стройные, высокие, смуглые, черноволосые молодые люди точно сошли с полотен Сальватора Розы. У всех были остроконечные бородки, как на портретах Ван-Дейка.

Старшему из них вряд ли было больше тридцати лет. Все они показались мне более или менее красивыми. Но несмотря на это, ни один из них не внушил мне того неприятного чувства, которое обычно возникает у влюбленных при виде возможного соперника.

Постепенно я пришел к убеждению, что заклятый враг Калроса, Райас, гораздо опаснее для меня, чем друзья молодого харочо.

Главную роль среди пришельцев играл, по-видимому, старший из них, Виценте Вилагос.

О путешествии Калроса в Халапу больше не могло быть и речи. Обитателям Лагарто оно показалось бы величайшей нелепостью. И со стороны Лолы было бы неразумно настаивать на нем.

Молодая девушка стояла потупившись. Сознание того, что приход односельчан не особенно радует ее, доставляло мне большое удовольствие.

Окруженный ее восторженными друзьями, я некоторое время не имел возможности заговорить с ней. Мне приходилось быть в высшей степени осторожным. Представители этого племени на редкость наблюдательны. В качестве хозяина я невольно привлекал их внимание. Правда, они смотрели на меня довольно благосклонно. Очевидно, им были уже известны кое-какие подробности о происшествиях минувшей ночи.

- Пора, - сказал наконец Вилагос, поговорив в течение нескольких минут со своими друзьями. - Мы должны немедленно тронуться в путь. Ведь отдохнуть в тени пальм Лагарто нам удастся не раньше заката солнца.

Эта поэтическая фраза нисколько не удивила меня. Я знал, что подобные выражения употребляют все харочо.

Калроса положили на носилки и тотчас же вынесли из палатки. Несколько банановых листьев, укрепленных над ним в виде зонта, защищали его от палящих лучей солнца.

Вилагос подошел ко мне с дружески протянутой рукой.

- Вы спасли жизнь одному из наших односельчан, - сказал он. - Благодарю вас, сеньор чужестранец. Пока вы еще наш враг. Надеюсь, война скоро кончится. Но во время войны и во время мира вы будете для нас другом. Если судьба когда-нибудь занесет вас в маленькую ранчерию Лагарто, мы докажем вам, что двумя хорошими чертами харочо могут похвастать, во всяком случае. Я имею в виду благодарность и гостеприимство… До свидания.

Остальные мексиканцы столь же сердечно попрощались со мной.

Попрощаться с Долорес так, как мне этого хотелось, было невозможно. Присутствие ее друзей стесняло меня.

Четыре коротких словечка я все-таки успел шепнуть ей:

- Я люблю вас, Лола…

Ответа не последовало. Тщетно ждал я от Лолы слова или хотя бы вздоха. Но из больших темных глаз ее, похожих на глаза мазаме, струился горячий и нежный свет, пронизавший все мое существо.

Произнеся последнее «прощайте», я был почти в бреду. При расставании мексиканцы обычно говорят друг другу «с Богом» или «счастливого пути». Я не сказал ни того, ни другого. На английском языке эти слова прозвучали бы совсем иначе, чем по-испански.

Но я дал себе клятву во что бы то ни стало отыскать Лолу Вергара.

Скоро прекрасная харочо была уже далеко.

Встречусь ли я с ней когда-нибудь?

Этот вопрос не давал мне покоя.

Может быть, она предпочла бы идти по дороге в Халапу?

В этом я был почти уверен.

Во всяком случае, она исчезла, не дав никакого обещания, не оставив мне ничего, ничего, кроме воспоминаний о своей волшебной красоте, глубоко запечатлевшейся в моем сердце.

Встречусь ли я с ней когда-нибудь?

Опять и опять всплывал передо мной этот вопрос.

И в ответ на него мне каждый раз слышалось: «Может быть, никогда».

В самом деле, рассчитывать на повторную встречу с прекрасной харочо было довольно трудно. Хладнокровно обдумав положение вещей, я волей-неволей пришел к этому печальному выводу. Правда, я знал название родной деревни Лолы и дал себе клятву во что бы то ни было разыскать ее.

Но что из этого? В связи с продолжавшейся войной мне предстояло направиться как раз в противоположную сторону. У меня было приблизительно столько же шансов погибнуть, сколько и остаться в живых. Когда при таких условиях удастся мне попасть в Лагарто?

На этот вопрос возможен был только один ответ: «При первом же благоприятном случае». Эта мысль служила мне некоторым утешением.

Глаза мои все еще были устремлены на поворот дороги, где широко раскинувшиеся ветви акации внезапно скрыли от меня постепенно удалявшуюся фигуру Лолы. В течение некоторого времени ее светлое платье еще мелькало на фоне зеленой листвы. Я видел, как бахрома шали, накинутой на ее плечи, внезапно взметнулась кверху. Должно быть, это было вызвано не порывом ветра, а быстрым движением руки. Да, она обернулась в мою сторону, махнула рукой и взглядом сказала мне: «Прощай навеки!»

«Каким безумием с моей стороны было не воспротивиться этой разлуке!» - думал я, машинально посылая Лоле воздушный поцелуй.

Я вернулся в палатку и бросился на катре, еще так недавно занятое раненым. Уныние овладело мною.

Последнюю ночь мой сон тревожили страстные мысли, предпоследнюю я не спал из-за проклятых гаубиц, которые пришлось втаскивать на крутые скалы Эль-Плана. Все это до крайности утомило меня. И, несмотря на отчаянье, терзавшее мое сердце, я отдался во власть Морфея - божка, как известно, не менее могущественного, чем сам Купидон.

Глава XIV. ВОЗМУТИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО

Вряд ли кто-нибудь остается совершенно безучастным к приходу почтальона, особенно в том случае, когда следы этого посещения обнаруживаются при пробуждении в виде письма, засунутого под подушку или лежащего на стуле рядом с кроватью.

Совсем особое удовольствие доставляют надушенные маленькие конвертики, надписанные изящным женским почерком.

Такое же сильное, хоть и гораздо менее приятное впечатление производят голубоватые казенные конверты, запечатанные синим сургучом.

Отлично выспавшись в палатке, еще недавно служившей убежищем его превосходительству дону Антонио Лопес де Санта-Анна, я открыл глаза и, убедившись в том, что уже светло, хотел было начать одеваться.

Но не успел я вскочить с кровати, как взгляд мой упал на валявшееся на земле письмо.

При виде этого письма, не похожего ни на любовную записку, ни на служебный приказ, я невольно вздрогнул. Оно было адресовано мексиканскому тирану. Имя и звание его полностью красовались на конверте.

«Его превосходительству сеньору дону Антонио Лопес де Санта-Анна, главнокомандующему мексиканской армией».

Присутствие этого письма объяснялось в высшей степени просто. Я спал на той самой походной кровати, на которой в предыдущую ночь покоился анагуакский деспот. Вероятно, письмо выпало из-под кожаного катре, куда Санта-Анна засунул его после прочтения.

Чувство, овладевшее мною при виде этого письма, нельзя назвать простым любопытством. Конечно, ознакомиться с перепискою такого важного, хотя и не внушавшего мне уважения человека, каким был диктатор Мексики, казалось весьма заманчивым. Но гораздо больше волновали меня надежды на то, что таинственный конверт заключает в себе какое-нибудь донесение, могущее принести пользу американскому главнокомандующему.

Совесть нисколько не мучила меня. Письмо было уже распечатано. Впрочем, если бы оно даже и не было распечатано, я вскрыл бы его без колебаний. Мне казалось смешным проявлять какую бы то ни было деликатность по отношению к человеку, который, по моему глубокому убеждению, являлся не только врагом Америки, но и всего человечества.

Вынув из конверта четвертушку бумаги, написанную в достаточной мере скверным почерком, я прочитал следующее:

«Высокоуважаемый сеньор!

Молодая девушка исчезла из нашего лагеря. По всей вероятности, это дело рук ее брата. Предложение, переданное мною от имени вашего превосходительства, красотка выслушала чрезвычайно благосклонно. Я сделаю все возможное. В ближайшем будущем она будет спать в палатке вашего превосходительства.

Это так же верно, как и то, что меня зовут

Рамоном Райасом».

Чтение этого возмутительного письма окончательно разогнало мой сон. Мне стало ясно, о ком идет речь. Красотка, о которой писал Райас, была Долорес Вергара.

Разумеется, среди девушек, сопровождавших мексиканскую армию, нашлись бы и другие красотки, имеющие братьев. Но недавнее исчезновение избранницы Санта-Анны из лагеря красноречиво свидетельствовало, что это была именно Лола.

Более, чем всякая другая девушка, она могла возбудить в мексиканском тиране чувственное желание, - конечно, это было только сластолюбие, об удовлетворении которого так заботился сводник Райас.

Я удивился не столько содержанию обнаруженного мною письма, сколько обстоятельствам, благодаря которым я нашел его и разобрался в его смысле.

Характер Санта-Анны, хорошо известный всем, вполне соответствовал тому впечатлению, которое создавало письмо его корреспондента. Это был необыкновенно чувственный человек, насчитывавший в своем прошлом не меньше любовных приключений, чем политических интриг. Добрую половину досугов он посвящал местным Далилам. А в подобного рода женщинах его родина не испытывала недостатка.

Даже потеря ноги - следствие раны, полученной при Веракрусе - не излечила его от таких наклонностей. Со времени знаменитой осады прошло десять лет, а он оставался все таким же легкомысленным. Но с приближением старости ему приходилось все чаще и чаще прибегать к помощи различных негодяев.

Обычно он действовал путем подкупа. Многие молодые офицеры были обязаны своими эполетами исключительно красоте своих сестер.

Таков был дон Антонио Лопес де Санта-Анна, диктатор и генералиссимус Мексики.

Имея о нем некоторое представление, я не особенно удивился содержанию прочитанного мною «конфиденциального» письма. Если бы моя собственная совесть была чиста, я, по всей вероятности, дал бы волю охватившему меня негодованию. Но ведь и мои намерения относительно сестры Калроса не отличались безупречностью. Вследствие этого я не чувствовал себя вправе бесповоротно осуждать кого бы то ни было.

Я с трудом представлял себе человека, который встретившись с Лолой, остался бы равнодушен к ее красоте и не пожелал бы стать ее мужем или любовником. Будучи женат, Эль-Кайо не мог предложить ей руку и сердце. Но, занимая высокое положение в обществе и обладая большой властью, он, разумеется, имел все основания рассчитывать стать любовником Лолы.

Со стыдом признаюсь, что все это мало удивило меня и что негодование, овладевшее мною, относилось не столько к намерениям Санта-Анны, сколько к тому способу, при помощи которого он хотел осуществить их. Негодование это было вызвано в равной степени и старым сластолюбцем, и его клевретом.

- Презренные негодяи! - невольно воскликнул я, комкая письмо в руках. - Какая низость! И этот отвратительный Райас уверял Лолу в своей любви, предлагая ей выйти за него замуж! Впрочем, он, наверное, и в самом деле не прочь жениться. Ведь таким образом он получит двойную плату за свои труды. Подлец! Трудно допустить даже, что такие люди живут на свете!

Я ходил взад и вперед по палатке, то разражаясь громкими проклятиями, то предаваясь мрачным размышлениям.

Кроме отвращения к диктатору и его помощнику, меня волновало другое, более мучительное чувство. Какое основание имел Райас утверждать, что «красотка» благосклонно выслушала предложение, сделанное им «от имени его превосходительства?» Характер этого предложения был совершенно очевиден.

Несмотря на то, что я ни в какой мере не доверял дону Рамону, в душу мою закрались подозрения, а вместе с ними и тоска.

Эти подозрения были вызваны не самой Лолой - я еще слишком мало знал ее, - а некоторым знакомством с другими девушками из племени харочо. Трудно было допустить, чтобы под знойным небом Тиерры-Калиенте такая очаровательная и пылкая девушка могла жить без любви.

В том, что она пользуется успехом, я не сомневался. Я не сомневался и в том, что поклонников у нее легион. Неужели же ни один из них не внушил ей страсти? После двенадцатилетнего возраста сердце ее соотечественниц редко остается свободным. А Лоле, по всей вероятности, было уже лет шестнадцать.

Беспокойство, овладевшее мной, лишний раз доказывало, что я полюбил молодую мексиканку. Самая мучительность моих подозрений говорила о том, что я продолжал бы любить ее, даже если бы убедился в их справедливости.

Моя любовь грешила недостатком благородства. Это не мешало ей быть сильной. Обвинение, возведенное на Лолу в письме низкого сводника, не потушило, а разожгло пожар, пылавший у меня в груди. Допуская, что в словах негодяя таится доля правды, я горько раскаивался в своем слишком почтительном отношении к прекрасной харочо. Что, если оно показалось ей ненужным и смешным?

Однако я не был до конца испорченным человеком. Вскоре эти грубые, пошлые мысли показались мне недостойными. В памяти моей ярко всплыли прекрасные черты, невинные глаза, движения, полные грации и скромности.

Я вспомнил, какую трогательную привязанность питала эта девушка к своему брату. И подозрения мои рассеялись, как дым. Для меня стало ясно, что внутренний образ Лолы Вергара так же соответствует внешнему, как низкая душа Райаса соответствует его поступкам.

Несколько успокоенный этим выводом, я овладел собою и стал более хладнокровно размышлять о содержании мерзкого письма.

Оно являлось наглядным доказательством низости обоих - и того, кто писал его, и того, к кому оно было обращено. Но на Лолу письмо это не бросало ни малейшей тени. Ложь Райаса объяснялась, должно быть, желанием польстить тщеславию патрона или успокоить его нетерпение.

Вторичное чтение письма пробудило во мне другую тревогу. Если не сердцу Лолы, то чести ее во всяком случае грозила серьезная опасность. Жестокий негодяй, собиравшийся убить своего товарища по школе, раненого и беспомощного Калроса, вряд ли остановится перед каким бы то ни было препятствием. И так же упорно будет преследовать свою цель тот, кто обещал щедро вознаградить его труды.

Я не мог не испытывать тяжелого беспокойства за судьбу девушки, единственным защитником которой был раненый юноша.

При наличии двух таких противников, как разбойник Райас и Санта-Анна, пользовавшийся еще достаточной властью, жизнь Калроса подвергалась не меньшей опасности, чем честь Лолы.

Правда, старый интриган, только что бежавший с поля битвы, был теперь занят делами гораздо более важными и неотложными, чем похищение красивой деревенской девушки. Зато Райас мог всецело посвятить себя этому предприятию.

Если бы связь между диктатором и его клевретом оборвалась, если бы негодяй потерял надежду на близкое вознаграждение, он, вероятно, начал бы действовать за свой собственный счет, что также грозило гибелью Лоле Вергара.

Эти тревожные размышления так взволновали меня, что я приказал немедленно оседлать лошадь. План мой был очень прост. Я хотел догнать кортеж, сопровождавший Калроса, и сообщить ему и сестре его так неожиданно открытый мною заговор.

С момента их ухода прошло около пяти часов. Однако, принимая во внимание медленное движение носилок, они вряд ли могли быть дальше, чем на несколько миль от эль-планского моста. Догнать их было нетрудно.

Но какой был бы в этом прок? Конечно, можно посоветовать им быть настороже.

Но ведь они и без меня знают о грозящей опасности и о необходимости соблюдать всяческую осторожность.

К тому же молодой харочо направляется в родную деревню, где у него множество друзей. При таких условиях ему и Лоле как будто нечего бояться.

Моя тревога неразумна. Зачем я приказал оседлать коня? Может быть, я сделал это совсем не потому, что считал нужным предупредить Калроса, а по иным, более сокровенным мотивам?

А вдруг Лола поймет эти мотивы, будет недовольна мною, найдет меня навязчивым? Может быть, ей уже известно все, о чем я собираюсь рассказать ей? Может быть, ей известно гораздо больше? Если так, она не поблагодарит меня за непрошеное вмешательство.

В то время, когда я стоял в нерешительности у моей палатки, мне доложили, что, согласно отданному накануне приказу, нам пора сниматься с лагеря и спешить навстречу американской армии, расположившейся в Халапе.

Мои солдаты уже выстроились, готовые двинуться в путь. Мне пришлось присоединиться к ним.

Ровно в ту минуту, как солнце достигло зенита, горнист протрубил «вперед». Заняв свое место во главе маленького отряда, я простился с Сьерро-Гордо, где люди воздвигали жертвенник войне, а я научился поклоняться другому, более светлому божеству.

Глава XV. ДВА НЕГОДЯЯ

Оставив за собою Сьерро-Гордо, мы двинулись по следам разбитой мексиканской армии.

Она отступала в полном беспорядке. Мы убедились в этом при виде тех печальных картин, которые постепенно развертывались перед нашими глазами.

Мы проехали мимо лошадиного трупа, непомерно вздувшегося из-за жары, единственная уцелевшая нога его торчала кверху.

Недалеко валялось тело всадника, тоже страшно вздувшееся. Пальцы на руках его почти слились с ладонью, образуя бесформенную массу, более похожую на перчатки, надеваемые при боксе, чем на человеческие руки.

Несмотря на то, что жизнь покинула этого человека всего каких-нибудь тридцать часов тому назад, тело его уже почти совершенно разложилось. Причиной этого было тропическое солнце, весь предыдущий день беспрерывно сиявшее над мертвецами.

Я заметил, что наши мертвые враги уже были потревожены кем-то. Посетители, являвшиеся к ним, не сочли нужным предать их земле. Единственной целью этих негодяев был грабеж.

На трупах не осталось ни одной ценной вещи. Мародеры украли у них все, вплоть до одежды.

Некоторые мертвецы были раздеты догола. На вздувшейся блестящей коже их зияли почерневшие раны, нанесенные холодным или огнестрельным оружием. Одежду сохранили только те из них, чьи мундиры были разорваны и запачканы кровью. Эти жалкие лохмотья так плотно облегали обезображенные тела, что снять их было уже невозможно.

Разговорившись с охотниками, случайно присоединившимися к моему отряду, я немного отстал и скоро очутился в самом арьергарде. Последним, не считая капрала, ехал плотный, сутулый и мешковатый солдат. Руки и ноги его болтались как-то нелепо, а фуражка все время съезжала с головы. Словом, более жалкого кавалериста трудно было себе представить. Я нарочно заглянул ему в лицо. Оно производило такое же неприятное впечатление, как и вся фигура всадника.

На этом продолговатом мертвенно-бледном лице тускло светились стекловидные глаза. Длинная борода солдата с застрявшими в ней остатками пищи и крошками табака низко свисала на грудь. Неестественно красные губы не закрывали громадных белых зубов. Большой нос, вдавленный посередине, загибался к левому углу рта.

Впрочем, мне не нужно было видеть лицо этого человека, чтобы узнать его. Рассмотрев как следует его спину, я решил, что солдат, ехавший передо мной, не кто иной, как Иоганн Лаундрих.

- Что вы нашли в нем? - спросил я шепотом.

- А разве у вас нет своих глаз, капитан? Взгляните-ка на эти сапоги. Говорят, прошлой ночью вы помешали ему стащить их с какого-то покойника. Но он все-таки завладел ими. Что вы на это скажете?

Рэб снова сделал легкое движение рукой, указывая мне на скатанную и прикрепленную к седлу шинель кавалериста.

Между полями этой небрежно скатанной шинели торчали два желтых сапога, вряд ли составлявшие часть амуниции Иоганна Лаундриха.

С первого же взгляда я убедился в том, что это те самые сапоги, которые Лаундрих пытался снять с мертвого мексиканского генерала.

Мое вмешательство не достигло цели. Дождавшись моего ухода, негодяй вернулся в палатку Васкеца и докончил свое гнусное дело.

Мое громкое и гневное «стой» сразу остановило маленький отряд.

Я приказал Лаундриху выехать из рядов, отвязать от седла шинель и встряхнуть ее. Он повиновался. Пара светло-желтых сапог тотчас же упала на землю.

Двукратное нарушение дисциплины так возмутило меня, что я не совладал с собою и, подъехав к негодяю, ударил его саблей плашмя по голове.

Он не сделал ни малейшей попытки избежать удара, а получив его, не тронулся с места. Только белые зубы его оскалились, как у наказанного пса.

Когда Лаундрих снова уселся на лошадь, мы собрались двинуться в дальнейший путь. Вдруг ко мне подъехал капрал.

- Простите, капитан, - сказал он, прикладывая руку к козырьку. - Среди наших солдат есть негодяй почище этого. Он позорит весь наш отряд. В его ранце спрятана вещица поинтереснее сапог.

- Как зовут этого солдата?

- Булли.

- Прикажите Булли подъехать ко мне.

Получив от капрала соответствующее приказание, Булли крайне неохотно покинул свое место в ряду других кавалеристов.

Наружность его показалась мне почти такой же неприятной, как и наружность Иоганна Лаундриха. Но они принадлежали к двум совершенно различным типам людей. Англичанин Булли обращал на себя внимание круглой, как шар, головой, бычьим лицом и полным отсутствием растительности на щеках и подбородке. Кожа его, менее смуглая, чем у Лаундриха, лоснилась и производила впечатление грязной, копна соломенно-желтых волос почти совсем закрывала низкий четырехугольный лоб. Вздернутый нос с широко раздувающимися ноздрями придавал Булли сходство с чистокровным бульдогом, а глаза напоминали злую молосскую собаку.

Этого человека никто не называл иначе, как Булли. Было ли это его настоящее имя, на которое он отзывался на перекличках, или только прозвище, данное ему товарищами, я теперь не помню.

В его облике было что-то тупое и грубое, в то время как наружность Лаундриха дышала хитростью и злобой.

Это были худшие солдаты моего отряда. Я имел основания думать, что они бежали в Америку, спасаясь от каторги. На прошлое людей, добровольно вступавших в действующую армию, у нас в те дни смотрели сквозь пальцы.

- Булли, - сказал я, когда он подъехал ко мне, - покажи-ка, что у тебя в ранце?

Циничная усмешка появилась у него на губах.

- Что у него там? - спросил я капрала, горя нетерпением узнать, какой предмет, помещающийся в обыкновенном солдатском ранце, может покрыть позором целый отряд.

- Кусок человеческого мяса, - ответил капрал.

В этот момент Булли уже вытащил из ранца свое сокровище. Зная, что некоторые товарищи проникли в его тайну, он решил, что обмануть начальство не удастся и, не тратя времени на проволочки, сразу показал интересовавший меня предмет.

Это был человеческий палец с массивным золотым кольцом, глубоко врезавшимся в раздувшееся тело. Благодаря тому, что его обрубили очень неискусные руки, на нем осталась часть двух соседних пальцев. Сделано же все это было исключительно потому, что снять кольцо оказалось невозможным.

Вид отрубленного пальца был поистине ужасен. Я приказал всыпать негодяю изрядное количество ударов плетью. Кто-то сообщил мне, что кольцо принадлежало тому же генералу, с которого Лаундрих стащил сапоги.

Распорядившись выбросить жалкий кусок гниющего человеческого мяса, я спрятал кольцо с намерением вернуть его при случае родственникам покойного и двинулся в дальнейший путь. Оба происшествия, имевшие место в моем отряде, произвели на меня удручающее впечатление.

Глава XVI. ЛОШАДЬ БЕЗ СЕДОКА

Приблизительно на половине дороги в Халапу мы сделали привал в местечке Корраль-Фалсо, что в переводе с испанского значит «ложная ограда».

Происхождение этого названия мне неизвестно. Во всяком случае, большая каменная, постепенно разрушающаяся ограда и до сих пор стоит на вершине незначительной возвышенности, на которой расположена деревня.

В былые дни ограда эта служила, должно быть, загоном для скота или местом нагрузки для вьючных мулов, но в описываемое мною время ею больше не пользовались. Густо поросшая кустами и травами, она производила впечатление развалин.

Сама деревня тоже, по всей вероятности, знавала более счастливые времена. Но в тот жаркий летний день, когда мы сделали в ней привал, она представляла собой крохотную ранчеро, то есть совокупность нескольких хижин, носящих в Мексике название ранчо.

Отступающая мексиканская армия и преследующие ее американские войска спугнули немногочисленных обитателей Корраль-Фалсо. Крестьяне спрятались в густом чапаррале, окружавшем ранчерию.

Однако пробыв там сутки, они так проголодались, что вынуждены были вернуться в свои разоренные хижины. Голод придал им мужества.

Итак, мы застали население Корраль-Фалсо на местах. Представители обоих полов, молодые и старые, одинаково трепетали при нашем приближении и, видимо, бесконечно обрадовались уже тому, что мы не обнаруживали желания их съесть.

Я так подробно останавливаюсь на описании Корраль-Фалсо не потому, что она заслуживает внимания читателя, а потому, что именно в этом месте произошел инцидент, благодаря которому я потерял двух солдат и чуть не погиб сам.

Сделали мы привал для того, чтобы покормить наших лошадей. Нам пришлось прибегнуть к собственным запасам, так как овсом, оставшимся в ранчерии, вряд ли удалось бы насытить даже цыпленка.

Вскоре после нашего приезда в Корраль-Фалсо мне доложили, что одна из лошадей отказывается от пищи и, по-видимому, находится при последнем издыхании.

От солнечного удара или от какой-то другой неизвестной причины у нее начались судороги. В конце концов она упала на дорогу и забилась в предсмертной агонии.

Эта лошадь принадлежала лейтенанту моего отряда.

В обычное время гибель бедного животного прошла бы почти незамеченной. Но при данных условиях это заурядное, казалось бы, событие поставило передо мной довольно трудную дилемму. Я решил дать лейтенанту лошадь одного из солдат. Но как быть с этим солдатом? В полученном мною приказе говорилось, что мы должны прибыть в Халапу не позже вечера. Не могло быть и речи о том, чтобы какой-нибудь из моих стрелков оказался в состоянии угнаться за нами пешком.

Конечно, проще всего было бы посадить этого солдата на круп лошади одного из его товарищей. Но все наши лошади были так измучены долгим походом, что среди них вряд ли нашлась хотя бы одна, способная выдержать двойную ношу.

В то время как мы с лейтенантом обсуждали создавшееся положение, к нам на помощь пришел случай.

Я уже сказал, что к маленькой ранчерии вплотную подходил густой чапарраль, как бы сжимавший ее в своих колючих объятиях.

Однако далеко не вся окружающая местность была покрыта кустарником и лесом. Чапарраль тянулся лишь на небольшом расстоянии. По обеим сторонам его расстилались обширные луга, поросшие густой травой, среди которой виднелись кактусы, высокие сочные агавы и множество диких необыкновенно ароматных цветов.

Впрочем, мы совершенно равнодушно смотрели на любопытнейшие экземпляры растительного царства Мексики. Оно уже успело порядочно надоесть нам. Гораздо больше заинтересовал нас громкий топот несущейся галопом лошади, внезапно раздавшийся из чапарраля. Следует заметить, что торфяная почва Корраль-Фалсо отличается необыкновенной твердостью.

Едва успел долететь до моего слуха звонкий стук копыт, как я увидел лошадь, мчавшуюся по склону холма по направлению к ранчерии.

На ней было седло, но не было ни уздечки, ни всадника.

Благородное животное оказалось великолепным мустангом серовато-стальной масти. Серебряные украшения на седле свидетельствовали о том, что оно принадлежит или, вернее, принадлежало какому-нибудь офицеру, по всей вероятности, полковнику или генералу.

Вид оседланного коня, скачущего во весь опор по пустынной местности, нисколько не поразил нас. В продолжение похода мы часто встречали лошадей, блуждавших по окрестностям и буйно радовавшихся свободе. В то время как они наслаждались жизнью, их хозяева спали непробудным сном там, где их настигла шальная пуля.

Если бы этот мустанг попался нам на глаза в другую минуту, мы вряд ли обратили на него внимание, но при данном положении вещей лошадь была нам необходима. И вот прямо на нас мчался оседланный конь, как будто предлагавший нам свои услуги.

Едва ли, впрочем, мустанг был полон таких великодушных намерений. В этом я окончательно убедился, когда, приблизившись шагов на двадцать к месту нашей стоянки, он остановился как вкопанный, громко фыркнул и с тревожным ржанием поскакал на вершину холма.

Высокие тощие лошади, которые стояли на деревенской улице, опустив морды в мешки с овсом, очевидно, показались ему не сородичами, а врагами.

Что касается наших коней, то они просто не заметили беспокойного пришельца. У них не было никакой охоты взбираться по крутым склонам. Они не испытывали ни малейшей потребности ржать по пустякам; как бы понимая, что отдых будет продолжаться недолго и что каждая минута его дорога, они невозмутимо продолжали жевать овес.

Добравшись до вершины холма, мустанг остановился и, закинув голову назад, снова заржал. Мне почудилось, что он насмехается надо мной и бросает мне вызов.

Только одна из наших лошадей была способна догнать этого мустанга, и только один всадник мог овладеть им.

Рискуя показаться хвастуном, я все же назову читателю имя этой лошади и этого всадника: это были мой гордый скакун Моро и я, капитан Эдуард Уорфилд, начальник отряда вольных стрелков.

Охотясь сперва на зайцев и лисиц у себя на родине, а потом на оленей в лесах, покрывающих склоны Аллеганских гор, я привык безукоризненно твердо сидеть в седле. Долгие скитания по вольному Западу научили меня искусству владеть лассо - этим изумительным оружием прерий и пампасов.

Я так часто пользовался им, что мало-помалу оно стало так же необходимо мне, как уздечка. Без него я не мог ступить ни шагу. И даже во время войны, будучи начальником отряда, по характеру своему в равной мере напоминающего и гверилью, и эскадрон, я всюду возил с собой блестящее тонкое лассо, сделанное из конского волоса.

Это оружие казалось мне таким же ценным, как и пистолет, торчавший у меня за поясом. Обычно оно было прикреплено к луке моего седла. Разговаривая в Корраль-Фалсо с лейтенантом, лишившимся лошади, я машинально смотрел на лассо, поблескивавшее у гривы Моро, который спокойно пережевывал свой овес.

Лейтенант заметил это и бросил на меня умоляющий взгляд. Я без труда прочел его мысль.

Моему товарищу страстно хотелось овладеть красивым серовато-стальным мустангом.

Но поймать его могли только я и Моро.

Я понял взгляд лейтенанта. В ту пору я был очень тщеславен и радовался каждой возможности отличиться на глазах подчиненных мне солдат.

Они тоже посматривали на меня. Не долго думая, я вскочил в седло и пустился в погоню за мустангом.

Глава XVII. ОХОТА НА МУСТАНГА

Моро как будто понимал, что я нуждаюсь в его помощи. Не ожидая моих указаний, он свернул к холму, на вершине которого стоял все еще продолжавший ржать мустанг.

Держась под прикрытием кактусовых растений, я осторожно въехал на холм. Если бы мне удалось приблизиться к мустангу, не спугнув его, мое лассо не замедлило бы обвиться вокруг его шеи.

Но на такую легкую победу нельзя было рассчитывать.

Мустанг находился в возбужденном состоянии. Я понимал, что мне предстоит взять его хитростью или измором.

Решив, что проще всего подкрасться к нему из-за деревьев, подле которых он остановился, я продолжал тихонько ехать вперед.

Однако из этого ничего не вышло. Занимая удобную позицию на вершине холма, мустанг видел все, что творилось на склонах. Не успел я проделать и половины намеченного мною пути, как он повернулся ко мне спиной и с пронзительным ржанием обратился в бегство.

Пришпорив Моро, я поспешил к месту, где только что находилось животное.

Когда я достиг вершины холма, глазам моим открылась малоутешительная картина. Мустанг был уже далеко. За то время, что я поднимался в гору, он проскакал добрых полмили и теперь мчался галопом по направлению к Рио-дель-Плану.

Я остановился в нерешительности. Погоня за ним могла завлечь меня в глубь страны. Время было мне крайне дорого. Я получил приказание явиться в главный штаб до наступления вечера. В американской армии того времени кавалерия была очень малочисленна; всяким, даже самым незначительным отрядом ее очень дорожили. Я не имел права бесконтрольно распоряжаться моими стрелками. Ввиду всего этого мне, разумеется, следовало немедленно повернуть обратно.

И я готов был уже сделать это, когда одно неожиданное обстоятельство заставило меня изменить мое намерение.

В то время как я смотрел на убегавшего мустанга, который, казалось, с минуты на минуту должен был скрыться в густом лесу у подошвы холма, он внезапно остановился, взглянул в мою сторону и, высоко подняв голову, громко заржал.

Его ржанье, гордо закинутая голова и независимый вид, казалось, говорили мне: «А ну-ка, попробуй!»

Да, в поведении мустанга, бесспорно, было что-то вызывающее.

Присутствие стрелков, наблюдавших за каждым моим движением, еще больше подзадоривало меня.

Чувство долга приказывало мне немедленно вернуться к ним и продолжать прерванный путь. Но страстное желание довести до конца дело, за которое я взялся с таким жаром, оказалось сильнее чувства долга. Махнув рукой на все, я решил погнаться за мустангом.

Увидев, что я приближаюсь к нему, он снова обратился в бегство, но вместо того, чтобы углубиться в лес, поскакал вдоль по опушке, по направлению к юго-востоку.

Это было как раз то, что мне нужно. Я считал, что на открытом месте могу догнать и его, и всякого другого мексиканского скакуна. Только бы он не догадался воспользоваться каким-нибудь прикрытием.

В прериях Техаса мне часто случалось охотиться на его диких сородичей. Но такого быстроногого мустанга я не преследовал еще никогда. Скоро сомнение в возможности успеха овладело мною.

Я проехал уже по крайней мере милю вдоль опушки леса, и расстояние между мною и моим врагом нисколько не уменьшалось. Вера в Моро начала покидать меня. Печальнее всего было то, что он добросовестно мчался во весь опор, тогда как мустанг, казалось, берег свои силы.

- Это достойный соперник, Моро, - не без досады промолвил я. - Большой вопрос еще, кто из вас двоих одержит победу.

Понял ли Моро мой упрек? Я вполне допускаю это. А может быть, он сам думал то же, что и я. Как бы то ни было, он прибавил ходу. Вскоре расстояние между ним и мустангом стало заметно уменьшаться.

Причиной этого было одно обстоятельство, о котором я в ту минуту не подумал. Первую милю Моро пришлось скакать вниз по склону холма. Он был чистокровной арабской лошадью. Его предки, жившие в Сахаре, передали ему по наследству способность изумительно быстрого бега на ровном месте. Мустанг же, бывший по рождению и навыкам типичным жителем гор, проявлял во всем блеске свои качества именно при подъемах и спусках.

Галопируя вниз по склону холма, он с легкостью удерживал выигранное им расстояние. Но как только мы выехали на ровное место, Моро стал так быстро нагонять его, что я невольно схватился рукой за луку седла, к которому было прикреплено мое лассо.

Быстро проскакали мы вторую милю. С каждой минутой я все отчетливее видел перед собой сверкающие копыта мустанга. И вдруг произошло нечто совершенно необъяснимое. Мустанг внезапно исчез из виду.

Глава XVIII. РОКОВОЕ ЛАССО

В исчезновении беглеца не было ничего таинственного. Я пришел к заключению, что он просто повернул вправо и скрылся в лесу, вдоль опушки которого я до тех пор преследовал его.

Лучше всего было бы перерезать ему дорогу и встретиться с ним лицом к лицу. Но я не решился на это, боясь заблудиться в чаще и потерять след животного.

Скоро я доехал до того места, где, как мне показалось, он свернул в лес.

Однако мне это только показалось. Мустанг свернул не в лес, а в аллею, или, вернее, в просеку, по которой и мчался во весь опор.

Без колебаний последовал я за ним. Возбуждение, охватившее меня, дошло до такой степени, что я совершенно перестал думать о возможных последствиях моей затеи. Моро был настроен так же легкомысленно, как и его хозяин. Мы быстро углубились в лес, становившийся с каждой минутой все мрачнее и мрачнее.

Судя по шелковистому пушку, устилавшему землю, он состоял преимущественно из бавольника. Одновременно с этим наблюдением я сделал другое, гораздо более существенное. И в то же самое время в мозгу моем промелькнула мысль: «Не слишком ли далеко заведет меня эта бешеная скачка?»

Проносясь галопом по лесной дороге, я заметил, что она испещрена следами лошадиных копыт. Не могло быть сомнений в том, что какие-то всадники проскакали здесь, придерживаясь одинакового со мной направления.

Сперва я подумал было, что следы эти оставлены табуном лошадей, принадлежащих владельцу одной из гасиенд, которые в этой полулесистой, полустепной местности насчитывались десятками, но мне скоро пришлось отбросить это предположение, так как при ближайшем рассмотрении оказалось, что на земле отпечатались не просто копыта, а копыта подкованные.

Я знал, что владельцы гасиенд никогда или почти никогда не держат в своих табунах подкованных лошадей. Следовательно, лошади, проскакавшие впереди меня по лесной дороге, были оседланы, и на них ехали люди.

Прежде чем прийти к этому выводу, я успел уже довольно далеко углубиться в лес.

При таких условиях мой охотничий пыл в значительной мере остыл. Передо мной проехал отряд мексиканцев. Это было для меня совершенно очевидно. Я находился на расстоянии добрых трех миль от большой дороги, соединяющей Веракрус с Халапой. В сторону от этой дороги не уклонялся ни один из наших кавалерийских отрядов.

К тому же замеченные мною следы несомненно принадлежали мустангам, или мексиканским лошадям, отличающимся от обыкновенных меньшими размерами копыт.

Итак, здесь проехал кавалерийский отряд наших противников, разбитых при Сьерро-Гордо. В этом направлении американцы не преследовали их и потому им нечего было особенно торопиться.

Раскаяние в собственном легкомыслии начало овладевать мною. Полумашинальным движением я дернул поводья, чтобы повернуть назад, как вдруг приманка, завлекшая меня так далеко, предстала передо мною в новом, еще более соблазнительном свете.

Я заметил то, чего не замечал раньше, - уздечку, прикрепленную к седлу мустанга.

Мне сразу стало ясно, почему он блуждает без седока по чапарралю. Если бы он был взнуздан, можно было бы подумать, что владелец погиб при Сьерро-Гордо или во время беспорядочного отступления мексиканской армии.

Но уздечка, спускавшаяся с луки седла, уздечка с мундштуком, цепочкой и наглазником исключала возможность такого предположения и всем своим видом доказывала, что мустанг убежал с какой-нибудь временной стоянки, где его разнуздали, чтобы дать ему корм.

На мое решение продолжать охоту повлияла, конечно, не эта догадка, а то обстоятельство, что спускавшиеся с седла поводья уже начинали волочиться по земле. Рано или поздно они неминуемо должны были обвиться вокруг ног мустанга и замедлить его бег.

Мне предстояло восторжествовать над врагом благодаря чистой случайности. Но я не особенно огорчался этим, так как вокруг меня не было ни души.

Товарищи мои никогда не узнают, каким способом мне удалось достигнуть цели. Не с пустыми руками и потупленным взором вернусь я к ним. Нас - меня и Моро - встретят, как триумфаторов, а за нами будет идти на поводу серовато-стальной мустанг.

Опьяненный радужными мечтами, я еще раз вонзил шпоры в бока моего славного коня, что было совершенно излишне, так как он и сам рвался вперед. Как будто понимая, что я сделал это машинально, Моро безропотно стерпел мою напрасную жестокость.

Она была тем более ненужной потому, что в то самое мгновение, когда я совершил ее, беглец запутался в собственной уздечке и упал на бок.

Не успел он подняться, как Моро очутился подле него. Я соскочил на землю, накинул на шею мустанга лассо, и таким образом он стал моим пленником.

Оставалось только радоваться удаче: ей и ничему другому я был обязан этим торжеством.

Укрепив на шее мустанга лассо, я решил взнуздать его и повести за собою на поводу в Корраль-Фалсо.

Радость кружила мне голову. При мысли об одержанной победе я невольно улыбался и заранее переживал восторг, который мне суждено испытать по возвращении в ранчерию.

Обратный путь мало смущал меня. Я должен был только привязать красавца-пленника к моему седлу, вскочить на коня и спокойно ехать к Ложной Ограде. Я забыл, что жизнь полна неожиданностей.

Как только я подошел к Моро с намерением сесть на него и повернуть по направлению к ранчерии, раздался странный свистящий звук. Кровь застыла у меня в жилах.

Громкий крик, последовавший за странным звуком, мало удивил меня. Я почти ожидал его.

Этот звук мне случалось слышать очень часто: это был свист рассекающего воздух лассо. Неистовый крик, раздавшийся мгновение спустя, доказывал, что кто-то чувствовал себя вполне удовлетворенным собственной ловкостью.

Я поспешно оглянулся. Безграничное отчаяние охватило меня. Надо мною повисла целая паутина оканчивавшихся петлями веревок.

Все дальнейшее произошло с молниеносной быстротой. В то самое мгновение, когда послышался свист, я почувствовал, что в тело мое впиваются веревки, а в следующее мгновение ноги мои подкосились, и я со всего размаха упал на спину.

Глава XIX. САЛЬТЕАДОРЫ

Несмотря на всю внезапность и неожиданность этого нападения, я сразу понял, с кем имею дело. Меня захватили в плен мексиканцы.

Вокруг теснилась группа всадников. Их было человек сорок. На регулярный кавалерийский отряд они походили мало, но все были вооружены с головы до ног. По всей вероятности, они заметили меня в то время, когда я мчался по длинной просеке, не подозревая, что какое-либо живое существо следит за мной.

Возможно также, что они не видели меня, но догадывались о моем приближении по громкому стуку копыт Моро или же обратили внимание на мустанга, убегающего от чьего-то преследования. Во всяком случае, мое появление не было для них неожиданностью; они поспешили устроить засаду, спрятавшись за деревьями, теснившимися по обеим сторонам просеки.

В голове моей промелькнула совершенно фантастическая мысль. Я подумал, что серый мустанг был нарочно подослан ко мне в виде приманки.

Побарахтавшись некоторое время на одном месте, я наконец встал на ноги. Мексиканцы окружили меня со всех сторон. Многочисленные лассо, обвивающиеся вокруг моего тела и сжимавшие словно тисками мои руки, шею, ноги и талию, с болью давали мне чувствовать, что я в плену.

Всякая попытка освободиться от этих тонких и крепких веревок была обречена на неудачу. При первом же подозрительном жесте с моей стороны меня бы снова сбросили на землю. Сопротивляться было бессмысленно.

Отлично понимая это, я молча покорился своей участи и стал наблюдать за моими врагами.

Вид у них был в достаточной мере живописный. Крайнее разнообразие костюмов придавало им сходство с труппой странствующих комедиантов. Среди них не нашлось бы и двух человек, одетых совершенно одинаково. Но я обнаружил это лишь при ближайшем рассмотрении. Сначала мне бросились в глаза только широкополые сомбреро и бархатные штаны, делавшие всадников несколько похожими друг на друга.

Некоторые из них носили вокруг шеи длинные шарфы, спадавшие на грудь. Все были превосходно вооружены. Кроме длинных охотничьих ножей-мачете и пик мое внимание привлекли небольшие ружья-эскопеты, прикрепленные к седлам.

- Гверилья! - пробормотал я сквозь зубы, полагая, что меня захватили в плен гверильясы.

К сожалению, это предположение оказалось неправильным. Скоро мне пришлось сознаться в собственной ошибке. Хищное выражение лиц, грубые движения, ругань, ежеминутно срывавшаяся с уст моих врагов, и некоторые другие особенности - все доказывало, что я попал не в руки партизанов, а в когти сальтеадоров, то есть разбойников с большой дороги.

Это открытие было не из приятных, и я почувствовал себя не на шутку встревоженным.

Как правило, мексиканских бандитов трудно упрекнуть в кровожадности. С людьми, покорно отдающими им свои кошельки, они обращаются вполне сносно. Целью их существования является грабеж, а не убийство. Жизни одиноких путников, на которых они обычно нападают, опасность угрожает только в том случае, если эти несчастные оказывают сопротивление.

Но в описываемое мною время, когда вся Мексика была на военном положении, сальтеадоры жестоко разделывались с американцами, имевшими несчастье попасть в их руки. Пленники подвергались разнообразным и мучительным пыткам.

Глядя на свирепые физиономии окружавших меня бандитов, я понял, что мне грозит смертельная опасность. По всей вероятности, меня сожгут живым или четвертуют. А может быть, с меня сдерут кожу. А может быть… Словом, десяток предположений, одно ужаснее другого, вихрем пронесся в моем мозгу.

Два-три подошедших ко мне разбойника обыскали меня с ног до головы. Сделали они это в достаточной степени грубо. Мгновение спустя к нам подъехал человек, пользовавшийся среди них, по-видимому, известным авторитетом. Слово «капитан», произнесенное несколькими голосами при его появлении, указывало на то, что он был предводителем шайки. Его наружность как нельзя более соответствовала этому. Это был высокий, широкоплечий человек со смуглым лицом, густой бородой и длинными усами. Необыкновенная роскошь его одежды невольно обращала на себя внимание. На нем был национальный костюм из дорогого материала, украшенный узорчатыми золотыми галунами, пуговицами в виде бубенчиков и тонкой вышивкой.

Лицо разбойника показалось бы мне красивым, если бы его не портило выражение крайней жестокости. Злоба, которой дышало это лицо, придавала ему нечто сатанинское.

Из-под черных как смоль усов блестели ослепительно белые зубы. В тот момент, когда вождь сальтеадоров подошел ко мне, они были осклаблены, и на полных губах играла довольная улыбка, сильно напоминавшая гримасу.

Его радость была мне понятна. Еще бы! Ведь ему удалось захватить в плен одного из врагов его родины! Мне и в голову не приходило, что он заинтересован именно моей персоной.

Однако одно обстоятельство несколько удивило меня. Когда предводитель обратился с каким-то приказанием к стоявшему рядом со мной разбойнику, мне показалось, что я уже слышал где-то его голос.

Не могу сказать, чтобы звук этого голоса был слишком приятен. Он сразу вызвал во мне какое-то неопределенно тягостное чувство. Но почему у меня появилось такое чувство, я не знал.

Еще задолго до начала кампании я основательно изучил Мексику и ее население. Знание испанского языка ставило меня в особо выгодные условия и позволяло близко сходиться с мексиканцами. Но я встречался с таким количеством их, что не мог бы узнать какого-нибудь случайного знакомого по одному лишь звуку его голоса.

В данном случае это было особенно трудно, так как, насколько мне помнилось, я никогда не имел дела с сальтеадорами.

Я рассмотрел лицо начальника настолько внимательно, насколько это позволяли обстоятельства. Ни одна черта его не показалась мне знакомой.

Неужели же а ошибся? Желая проверить первое впечатление, я стал прислушиваться. Ждать пришлось недолго. На этот раз предводитель обратился не к своим товарищам, а ко мне.

- Добро пожаловать, кабальеро! - воскликнул он, подходя к тому месту, где я стоял, и торжествующе улыбаясь. - Добро пожаловать! Очень рад вас видеть. Тем более рад, что считаю своим приятным долгом отплатить вам за услугу, которую вы оказали мне прошлой ночью.

С этими словами сальтеадор сбросил с себя плащ и показал мне свою правую руку. На бинте, которым она была перевязана, виднелись следы крови.

Память моя внезапно прояснилась. Я сразу понял, почему голос сальтеадора показался мне таким знакомым. Это был тот самый голос, который я слышал прошлой ночью, тот самый голос, который угрожал брату Лолы, тот самый голос, который воскликнул: «Умри, Калрос Вергара!»

Если бы не мое неожиданное вмешательство, злодей привел бы в исполнение свою угрозу.

Никаких объяснений больше не требовалось. Передо мной стоял Рамон Райас.

- Как вы себя чувствуете? - продолжал он насмешливо. - О, современный Дон-Кихот, защитник слабых и угнетенных! Ха-ха-ха!

Райас громко расхохотался.

- Черт возьми! - продолжал он, оборачиваясь и глядя на красавца Моро, опутанного таким же количеством веревок, как и его хозяин. - У вас, однако, есть большое преимущество перед ламанчским рыцарем. Великолепный конь. Я с удовольствием буду на нем ездить. Карамба! Он создан специально для меня.

Сальтеадор сделал знак разбойнику, державшему Моро под уздцы.

- А ну-ка, Сантучо! Замени это дурацкое седло моим. Давно я мечтал о такой лошади. Спасибо, сеньор американо! Могу предложить вам в обмен свою. Она ничего не будет иметь против. К тому же, вы прокатитесь на ней только один раз. А потом вам предстоит совершить прыжок в бездну вечности. Ха-ха-ха!

На все эти язвительные речи я отвечал гробовым молчанием. Слова мои произвели бы на Райаса не больше впечатления, чем шорох листьев. Отдавая себе отчет в этом, я воздержался от всяких реплик.

- На коней, черти! - крикнул Рамон Райас, грозно поглядывая на своих товарищей. - Возьмите пленника! Привяжите его к лошади и зорко следите за тем, чтобы он не удрал. Если это случится, вы дорого поплатитесь за свою небрежность и лишитесь возможности полюбоваться приятным зрелищем, которым я собираюсь развлечь вас, как только мы приедем в Ринконаду.

С этими загадочными словами Райас вскочил на моего славного коня. Моро шарахнулся в сторону, раздраженный не только непривычной тяжестью мексиканского седла, но и тем, что его коснулась рука человека, в котором он сразу почувствовал врага.

Грубо посадив меня на спину одной из своих лошадей, разбойники крепко прикрутили к седлу мои руки и ноги. Начальник скомандовал: «Вперед!»

По обеим сторонам от меня ехали два всадника, неотступно следившие за каждым моим движением. Всякая возможность бегства была исключена.

Глава XX. СПУТНИК РАМОНА РАЙАСА

На небольшом расстоянии от того места, где на меня напали разбойники, дорога выходила из лесу и сворачивала в чапарраль.

До сих пор густая тень огромных деревьев мешала мне хорошенько рассмотреть лица моих врагов. Как только лесной сумрак остался позади, я поспешил наверстать потерянное время.

Да, меня окружали настоящие сальтеадоры.

Впрочем, я знал это с самого начала. Последние мои сомнения рассеялись в ту минуту, когда обнаружилось, кто является их предводителем. Калрос говорил мне, что большинство гверильясов, находящихся под командой Райаса, - бывшие разбойники.

Отряд, захвативший меня в плен, представлял собою не целую гверилью, а лишь ее остатки. Он состоял исключительно из людей, до начала войны разбойничавших вместе с Райасом.

Их было не сорок, как мне показалось сначала, а всего только около тридцати. Но чем больше я присматривался к их грубым и свирепым физиономиям, тем больше я склонялся к убеждению, что таких типичных и таких живописных бандитов мне еще не случалось встречать… Они смело могли соперничать со своими знаменитыми итальянскими собратьями.

Разбойники ехали строем, по два в ряд. Но к этому их принуждала скорее узкая дорога, чем требовательность Рамона Райаса.

Время от времени, когда навстречу нам попадались прогалины, ряды моих спутников расстраивались. Порядок водворялся только в силу необходимости при новом сужении дороги.

Что касается меня, я по-прежнему ехал под конвоем двух угрюмых молодцов, вооруженных длинными блестящими ножами. При малейшем моем подозрительном движении они убили бы меня без колебаний. Впрочем, о попытке к бегству не могло быть и речи. Руки мои были скручены за спиной, веревки крепко впивались в мое тело, и я чувствовал себя совершенно парализованным. Даже лошадь, на которой меня везли, была на привязи: продев в цепочку ее уздечки лассо, мои телохранители прикрепили конец его к седлу самого Райаса.

Мы ехали по дороге в Орисаву.

Ошибиться относительно направления было невозможно. Прямо перед нами, четко вырисовываясь на безоблачно синем небе, виднелась белоснежная вершина великого Цитлапетля.

С вершины холма, через который мы перевалили вскоре после того, как кончился лес, я тщательно осмотрел окружающую местность. Мы находились совсем близко от Сьерро-Гордо - настолько, что, оглянувшись назад (мы ехали в противоположную сторону), я увидел реющий над возвышенностью Телеграфного Холма американский флаг с полосами и звездами.

Погоня за мустангом увлекла меня на несколько миль от Корраль-Фалсо. Как оказалось, я все время ехал не вперед, а назад, почти параллельно главной дороге, по которой двигались наши войска. Только углубившись в лес, я несколько свернул в сторону по направлению к Орисаве. Когда я сообразил все это, мне стало совершенно ясно, каким образом я попал в руки Райаса и его банды.

Дождавшись окончания битвы, сальтеадоры спрятались где-то в окрестностях Сьерро-Гордо. По всей вероятности, они сделали это с целью грабежа. Во всяком случае, рядовыми членами шайки вряд ли руководили другие побуждения. Но у предводителя их была, несомненно, иная цель. Мне предстояло скоро убедиться в этом.

Характер местности, со всех сторон окружавшей Сьерро-Гордо и представлявшей собой обширные пространства, сплошь покрытые густым кустарником, как нельзя более соответствовал планам грабителей. В чапаррале им не грозила опасность быть настигнутыми. Они великолепно знали, что американские войска преследуют мексиканскую армию по дороге в Халапу. Беглецы, спрятавшись в глубине страны, могли быть совершенно спокойны.

Осуществив планы (какие именно, я не знал), удерживавшие их поблизости от поля битвы, разбойники направились в другое место.

Преследуя мустанга, так неожиданно завлекшего меня в засаду, я мчался не навстречу им, а вслед за ними. Да и теперь, будучи их пленником, я продолжал ехать за ними. Позади меня скакали только четыре всадника.

Впереди, во главе всего маленького отряда, гарцевал на моем Моро Райас. Мне казалось странным, что негодяй не обращает на меня никакого внимания и не пристает ко мне со своими жестокими насмешками.

Я объяснил это себе исключительно его терпеливым характером и тем, что час моих мучений еще не пробил.

В том, что меня ожидают какие-то страшные мучения, а вслед за ними и смерть, я ни минуты не сомневался. Вражда, возникшая между мною и предводителем разбойников, могла окончиться только гибелью одного из нас. Судьба как будто решила принести меня в жертву. Если бы даже я не видел отвратительной усмешки на лице Райаса, если бы он не издевался надо мной, говоря об услуге, которую я оказал ему, - все равно я знал бы, что мне предстоит умереть.

Недаром он обещал сразу же после прибытия в Ринконаду развлечь своих товарищей каким-то любопытным зрелищем. Я был уверен, что в этом зрелище мне отведена роль главного героя, или, вернее, главной жертвы.

Некоторое время я ехал, погрузившись в глубокую печаль. Размышления мои были не из приятных. Но вдруг нить их прервалась. Мой рассеянный взгляд случайно упал на Райаса.

До той минуты я как-то не обращал внимания на странного всадника, ехавшего рядом с ним. По всей вероятности, это происходило потому, что он был приблизительно на целую голову ниже остальных сальтеадоров и они закрывали его от меня.

После того, как мы перевалили через вершину холма и начали спускаться по противоположному склону, мне стало гораздо яснее видно все происходящее в авангарде. Вот тут-то маленький спутник Райаса и привлек мое внимание. Правильнее было сказать не привлек, а приковал. Все остальное сразу перестало существовать для меня - решительно все, вплоть до мыслей о собственной печальной участи,

С первого взгляда я принял спутника Рамона за юношу или мальчика-подростка. На голове его было самое обыкновенное мужское широкополое сомбреро. Седло под ним тоже было мужское. Всмотревшись внимательнее, я почувствовал себя не способным оторвать взор от этого юноши. На мужское седло падали две длинных темных косы. В позе и фигуре всадника не было ничего угловатого, грубого, мужественного. Я понял, что товарищем начальника разбойничьей шайки была женщина.

По правде говоря, это открытие не особенно удивило меня. Амазонок в мужских шляпах каждый день можно встретить не только на мексиканских дорогах, но и на улицах больших мексиканских городов. Это явление давно уже стало для меня привычным.

И все-таки я чувствовал себя взволнованным до крайности. Во всем облике этой женщины или девушки мне чудилось что-то знакомое. Где я мог встречаться с нею?

Я видел только ее спину, плечи и затылок. Но и этого оказалось достаточно, чтобы одна смутная догадка промелькнула в моем воспаленном мозгу. Однако мне не пришлось тратить время на предположения. Дорога, по которой мы ехали, сделала неожиданный поворот, и лица передних всадников повернулись ко мне профилем. Я отчетливо разглядел лицо девушки.

Выстрел в сердце не причинил бы мне такой мучительной боли и не заставил бы меня так похолодеть, как вид этого знакомого и милого лица.

Рядом с Райасом ехала Лола Вергара!

Глава XXI. МРАЧНОЕ ПОДОЗРЕНИЕ

Не могу выразить словами той горести, которая охватила меня при виде молодой харочо.

В первую минуту я отказывался верить собственным глазам и думал, что меня ввело в заблуждение какое-нибудь случайное сходство.

Но при втором повороте дороги, гораздо более крутом, чем первый, девушка почти полностью повернулась лицом в мою сторону. Последние мои сомнения исчезли. Рядом с Райасом действительно ехала Лола Вергара.

Лицо ее было слишком своеобразно и слишком красиво, чтобы даже в этой стране красавиц мог существовать ее двойник.

К тому же я узнал ее платье, то самое, которое было на ней, когда мы расставались, шесть часов тому назад. Сомбреро же она надела, вероятно, желая защититься от горячих лучей тропического солнца.

Едва успел я окончательно прийти к убеждению, что в сотне шагов от меня находится Лола Вергара, как мы доехали до подошвы холма. Дорога перестала описывать зигзаги. С этой минуты до самого конца нашего путешествия мне только изредка удавалось бросить взгляд на предводителя шайки и его прекрасную спутницу.

Я не имел возможности наблюдать за лицами Рамона Райаса и Лолы Вергара. Но беспокойные мысли продолжали терзать меня. В течение получаса, оставшегося до нашего прибытия на место, я строил одно предположение за другим. На душе у меня становилось все тяжелее и тяжелее.

Первая мысль моя, естественно, вылилась в форму вопроса. Добровольно ли сделалась молодая харочо спутницей вождя сальтеадоров?

Ответ как будто напрашивался положительный. Громкие уверения Лолы, что она боится Райаса, могли быть в конце концов лицемерными. Впрочем, возможно, что она говорила правду. Но что из этого? Страх не помешал ей оказаться в его обществе.

Мне приходилось иметь довольно много дел с женщинами. Я знал, что страх нередко прокладывает в их сердцах дорогу нежности и что, обладая неограниченной властью над ними, сравнительно легко можно превратить их ненависть если не в любовь, то, во всяком случае, в чувство, очень к ней близкое.

Мне пришли на память все те выражения, в которых Лола говорила о Райасе. Прошлой ночью я не совсем понял их. И все-таки во мне зародилось сомнение в искренности ее антипатии к этому человеку.

Каким образом очутилась Лола подле Райаса? Мне казалось, что она едет с ним не по принуждению, а добровольно.

Какое, однако, имел я право утверждать это? Беглый взгляд, брошенный на лицо Лолы, должен был убедить меня в обратном. Бледность покрывала ее щеки, глаза печально мерцали, плотно сжатые губы свидетельствовали о душевной скорби. Правда, мне удалось увидеть ее лицо только мельком. Я дорого дал бы, чтобы проверить это мимолетное впечатление. Но как раз в ту минуту, когда я устремил на девушку пристальный взор, дорога выпрямилась, и Лола снова скрылась из поля моего зрения. Воспоминание о ее грустном лице вдохнуло в меня немного бодрости.

Одно обстоятельство в равной степени изумляло и огорчало меня. Почему Лола не оборачивается? За все то время, что я смотрел на нее, она ни разу не повернула головы. Это казалось мне очень странным.

Знает ли она, что спутники ее захватили в плен американского офицера? Знает ли она, кто именно сделался их жертвой?

Все это было покрыто для меня мраком неизвестности. Во всяком случае, она не оборачивалась. Между тем, что бы она ни чувствовала, простое любопытство должно было бы заставить ее бросить взор назад.

Она ни разу не сделала этого. Почему? Мне казалось, что после событий минувшей ночи она не может отнестись равнодушно к моему бедственному положению, не может не заинтересоваться американским мундиром, резко отличавшимся от костюмов сальтеадоров.

На такое безразличие не способна ни одна женщина, к какой бы национальности она ни принадлежала.

Чем больше я думал об этом, тем больше я убеждался, что молодая харочо даже не подозревает о моем присутствии. На душе у меня немного просветлело.

Мне было бы бесконечно тяжело узнать, что Лола Вергара является постоянной спутницей разбойников, что она посвящена во все их гнусные замыслы, что ей известно, кого везут в арьергарде, крепко связанного по рукам и ногам.

Мои подозрения были для нее оскорбительны. К счастью, они постепенно рассеивались.

Предположение, что Лола даже и не подозревает о моем присутствии, подтверждалось обстоятельством, на которое я в свое время не обратил достаточно внимания.

Едва успели мы отъехать на расстояние полумили от места, где я был взят в плен, как разбойники сделали маленький привал, во время которого к ним присоединились еще несколько всадников. По всей вероятности, среди них находилась и Лола. Если так, она вполне могла не знать, что произошло в ее отсутствие.

Такое объяснение казалось вполне правдоподобным. Оставалось только горько сожалеть о том, что, погруженный в тяжелую задумчивость, я не рассмотрел как следует лиц присоединившихся к нам всадников.

Как бы то ни было, это объяснение удовлетворило и обрадовало меня. Да, иначе быть не могло. В сотый раз события прошлой ночи всплыли в моей памяти. После того как я спас жизнь ее брату, выказал столько участия, дал понять, что мое отношение к ней горячее и глубже простой симпатии, после того как она сама нежно смотрела на меня - после всего этого Лола Вергара не могла быть моим врагом.

Я чувствовал, что вокруг меня творится что-то загадочное.

Скоро, однако все разъяснилось. Разбойничья шайка достигла цели своего путешествия и остановилась в маленькой ранчерии, бедные хижины которой казались совершенно необитаемыми. Очевидно, крестьяне разбежались при приближении разбойников.

Это была та самая Ринконада, о которой говорил Райас. Доехав до главной площади, сальтеадоры смешались в одну беспорядочную толпу, арьергард вплотную подошел к авангарду.

Я очутился рядом с Лолой.

Невыразимая радость наполнила мою душу, когда я увидел, что она привязана к седлу. Итак, ее держат в плену так же, как и меня. Наши глаза встретились. И с уст ее сорвался легкий крик, показавшийся мне слаще самых чудесных несен.

Обменяться хотя бы одним словом нам не удалось. Едва успели мы посмотреть друг на друга, как молодую харочо сняли с лошади и понесли в одну из маленьких хижин.

Глава XXII. АДСКИЙ ЗАМЫСЕЛ

Времени на размышления у меня было мало. В течение нескольких минут, оставшихся в моем распоряжении, я попытался разобраться в планах моих врагов, или, вернее, их предводителя.

С площади Ринконады открывался прекрасный вид на Цитлапетль. С его крутого склона взор как бы невольно переходил на лазурь небес.

Девственно чистый снег, блиставший в вышине и обычно навевавший на меня мысли о невинности, в этот раз не вызвал во мне ничего, кроме тоски.

На склоне величественного Цитлапетля виднелась Орисава, главный город местности. Мне одному было известно - товарищи мои не знали этого, - что Эль-Койо бежал именно туда и нашел верное убежище в этой горной твердыне.

Разумеется, я не забыл содержание гнусного письма, найденного мною около катре в палатке, служившей временным убежищем мексиканскому главнокомандующему. Обещание Райаса ни на минуту не выходило у меня из головы:

«В ближайшем будущем она будет спать в палатке вашего превосходительства».

Я слишком хорошо помнил эти слова.

План, приводимый в исполнение Райасом, стал мне совершенно ясен. Санта-Анна прятался или в самой Орисаве, или в ее окрестностях. Следовательно, Орисава и была конечным пунктом нашего путешествия.

Чтобы осмыслить прошлое и будущее, особой проницательности не требовалось. Молодая харочо была взята в плен по дороге из Сьерро-Гордо в Лагарто. Может быть, разбойники напали на нее несколько минут спустя после нашей разлуки. Может быть, я сам был косвенно виноват в этом. Ведь Лола отстала от своих земляков, чтобы обернуться и сделать мне прощальный знак. Может быть, ее захватили в то время, как она шла рядом с носилками. Может быть, спутники ее разбежались при виде сальтеадоров. Может быть, несчастный Калрос…

На этом мои размышления оборвались. Ко мне подошел Райас. Его глаза горели жестоким торжеством. Он обещал развлечь своих товарищей каким-то интересным зрелищем. Ничто, казалось, не мешало ему исполнить свое обещание.

Я не знал и до сих пор не знаю, что должно было представлять собою это зрелище. При мысли о нем вспоминаются спектакли, возвещенные на афишах, а потом отмененные. К счастью, этому спектаклю суждено было быть отмененным навсегда.

Рамон Райас приказал развязать меня и поставить на землю. Двое разбойников, до сих пор исполнявшие роль моих телохранителей, тотчас же исполнили его приказание. Они развязали меня, грубо стащили с седла, снова связали в двух местах мои ноги и швырнули меня на землю. Мне казалось, что я превращаюсь в куль с мукой.

Все это время предводитель шайки стоял подле меня, наслаждаясь своей победой, издеваясь над моей беспомощностью и осыпая меня самыми отборными ругательствами, какие только существуют на испано-мексиканском языке.

С особенным удовольствием говорил Райас о своей красивой пленнице. Он иронически предлагал мне стать ее защитником и употреблял невероятно циничные выражения, неоднократно принимаясь описывать предстоявшую ей участь.

Более страшной пытке он не мог меня подвергнуть. Я предпочел бы любую физическую боль, как бы мучительна она ни была. Отчаянье начало овладевать мною. Ведь я любил эту девушку!

Да, я любил ее. Несколько минут тому назад это чувство вспыхнуло с новой силой. Тяжелый камень упал с моей души, когда я понял, что Лола сопровождает сальтеадоров не по доброй воле, а по принуждению. Легкий крик, сорвавшийся с ее губ в ту минуту, как она узнала во мне товарища по несчастью, доказывал, что я ей тоже далеко не безразличен.

Взгляд, который она успела бросить на меня, был не менее красноречив. Наряду с удивлением и горечью в нем чувствовалось что-то невыразимо нежное.

Думая о Лоле, я в то же время невольно строил всевозможные предположения относительно зрелища, в котором мне, по-видимому, была уготована главная роль. В том, что апофеозом этого зрелища явится моя смерть, я не сомневался. Участь Лолы мне тоже была известна. Но как именно все это произойдет? Какие именно пытки ожидают меня?

Между тем Райас отошел от меня и отправился к хижине, в которой была заперта прекрасная харочо. Оба моих телохранителя продолжали стоять на страже. На лицах их появилась какая-то особенная усмешка.

Такое выражение мне случалось видеть у людей, наслаждающихся каким-нибудь забавным и в то же время жестоким зрелищем.

Точно так же усмехались остальные разбойники, толпившиеся у крыльца хижины, в дверях которой только что скрылся их предводитель. Впрочем, он исчез не совсем: сквозь щели между стволами бамбуков, образовавших стены, можно было наблюдать все, что происходило внутри.

Я отчетливо видел четыре человеческие фигуры. Три из них все время находились в движении. Четвертая оставалась неподвижной. Двигались, разумеется, Райас и два разбойника, принесшие девушку в хижину. Лола, сидела, опустив голову на руки. Ее поза свидетельствовала о глубоком отчаянии.

Что означало все это? Сальтеадоры явно ждали чего-то. Я видел это по довольным взглядам, которыми они все время обменивались между собой.

Мне стало ясно, что дьявольский спектакль начнется через несколько минут. Скоро мне стало ясно и другое. Главным действующим лицом в этом спектакле суждено было быть не мне, а Лоле Вергара.

Девушку, несомненно, ожидало что-то позорное.

Догадки одна страшнее другой с молниеносной быстротой проносились в моем мозгу. Я мучительно размышлял о том, что бы это могло быть, как вдруг Райас указал своим товарищам на неподвижную фигуру Лолы. Сразу поняв это молчаливое приказание, негодяи бросились к девушке и схватили ее за руки.

Она порывисто вскочила с места и вступила с ними в отчаянную борьбу. Громкие крики ее, доносившиеся из хижины, заставили меня содрогнуться, а у бесчувственных негодяев, толпившихся около крыльца, вызвали громкий взрыв хохота.

Смутно видя движение людей, находившихся в хижине, я долго не понимал смысла борьбы, происходившей между ними и Лолой. Мне показалось, что они раздевают ее, или, вернее, стаскивают с нее одежду.

Не прошло и нескольких мгновений, как я убедился, что зрение не обмануло меня. Раньше, чем я успел отдать себе отчет в ужасе, совершавшемся на моих глазах, разбойники вытащили молодую харочо на крыльцо. Единственным покровом, защищавшим ее от наглых взглядов целой шайки разбойников, была тонкая сорочка, едва доходившая ей до колен.

В тот же миг два сальтеадора вынесли из хижины бамбуковую кровать и поставили ее как раз против того места, где я лежал.

К этой-то кровати и потащили девушку.

Намерение негодяев угадать было нетрудно. Так вот на каких подмостках предстояло разыграться ужасной драме!

Роль палача готовился взять на себя сам Райас.

Веки мои невольно опустились. Я не мог смотреть ни на злодея, ни на его жертву. Рыдания Лолы, способные смягчить даже каменное сердце, не производили на Райаса никакого впечатления.

Я лежал на спине, устремив взор в небо. Яркая синева его казалась мне холодной и пустой. О, если бы на нем были грозовые тучи! Я благословил бы молнию, которая бы поразила меня.

Лица моих телохранителей расплылись в отвратительных улыбках.

Заметив, что я невыносимо страдаю, они стали осыпать меня грубыми насмешками.

Но мне недолго пришлось выносить это. Один из негодяев, тот, который особенно злобно издевался надо мною, замолчал на полуслове.

Глухой крик вырвался из его груди; он зашатался и упал на землю.

Не прошло и секунды, как его товарищ, сраженный таким же образом, грохнулся на него.

Лица обоих были залиты кровью. Рядом со мной лежали два трупа.

Глава XXIII. БЕГСТВО САЛЬТЕАДОРОВ

Я больше обрадовался, чем удивился этому неожиданному и на первый взгляд даже таинственному обороту событий.

Впрочем, в них, конечно, не было ровно ничего таинственного. Я понял это, услышав два выстрела из винтовок, быстро последовавших один за другим.

Приподняв голову, я посмотрел в том направлении, откуда раздавались выстрелы. Никого не было видно, но голубоватый дымок, клубившийся над опушкой чапарраля, шагах в двадцати от меня, объяснил мне все. Относительно происхождения этого дыма сомнений быть не могло.

Пораженные разбойники огласили воздух дикими воплями: они совершенно растерялись и явно не знали, что предпринять. Только после того, как раздались следующие два выстрела и еще двое негодяев упали как подкошенные на траву, уцелевшие члены шайки пришли в себя и опрометью бросились к своим лошадям.

В тот же миг смятение их увеличилось еще больше. За маленькой ранчерией раздалось громовое «Ура!» и послышался тяжелый стук копыт. По дороге, быстро приближаясь к нам, мчался во весь опор отряд вольных стрелков.

Один только Райас не потерял присутствия духа. В его хладнокровии было что-то поистине дьявольское. Поняв, что ему грозит опасность, он тотчас же бросился к молодой харочо, поднял ее с бамбуковой кровати и направился с ней к моей лошади.

Ни один из товарищей не счел нужным помочь ему. Охваченные паническим страхом, негодяи думали только о своей шкуре.

Чтобы справиться с отбивавшейся от него Лолой, Райасу пришлось пустить в ход обе руки. Он быстро сбросил мешавшую ему перевязку.

Несмотря на сопротивление прекрасной пленницы, он втащил ее на коня, а потом вскочил на него и сам.

Мгновение спустя он уже мчался во весь опор, одной рукой держа уздечку, а другой крепко прижимая к своей груди полуобнаженное тело девушки. Напрасно пыталась она вырваться из его объятий: злодей крепко ухватился зубами за ее длинные темные косы.

Более страшной минуты я не припомню.

Между тем отряд стрелков уже въезжал в деревню. Еще несколько раз грянули выстрелы. Я видел, как спасающиеся бегством сальтеадоры один за другим падали с лошадей. Но Райас оставался цел и невредим. Из страха подстрелить девушку никто не решался метить в него. Злодей прекрасно учитывал это.

Он ехал на моем славном Моро. Я знал, что никому из стрелков не удастся нагнать его, и это сознание сводило меня с ума.

- Целься в лошадь! - крикнул кто-то. - Лишь бы он очутился на земле. А там мы уже справимся с ним!

Наступила тишина. Я ждал выстрелов. Но они не раздавались. Это объяснялось тем, что все стрелки заряжали свои винтовки. Не будь этой короткой передышки, я бы вырвал из рук злодея мою возлюбленную, но лишился бы лучшего в мире коня. К счастью, от меня не потребовалось такой жертвы.

Наступившая тишина дала мне возможность собраться с мыслями.

С трудом приподнявшись на локтях, я напряг все свои силы и испустил громкий призывный крик, хорошо знакомый моему коню.

Моро услышал этот крик и понял его. Не успело смолкнуть гулкое эхо, как умное животное круто повернуло назад и помчалось в мою сторону.

Тщетно пытался Райас принудить его к повиновению. Моро больше слушался моего голоса, чем шпор сальтеадора.

Всецело поглощенный борьбой с конем, Райас перестал обращать внимание на свою пленницу. Тяжелые косы девушки выскользнули из его зубов. Воспользовавшись этим, Лола сделала отчаянное усилие и высвободилась из сжимавших ее объятий.

Мгновение спустя она очутилась на земле и пустилась бежать по направлению к ранчерии.

Райас с невыразимой досадой посмотрел ей вслед. Поняв, однако, что дело его проиграно и что справиться с Моро ему не удастся, он соскочил с седла и стремглав бросился в сумрак чапарраля, образующего в этом месте почти непроходимую чащу.

Выстрелив несколько раз ему вслед, мои молодцы отправились на поиски. Но, как это ни странно, никаких следов Райаса обнаружить не удалось. По всей вероятности, он вскочил на одну из лошадей, которые в это время во множестве бродили поблизости.

Остальное можно рассказать в двух словах. Обеспокоенные моим долгим отсутствием, стрелки решили, что со мною случилось что-то недоброе, и поехали разыскивать меня. Благодаря таким превосходным проводникам, как охотники Рэб и Гари, им все время удавалось держаться правильного направления.

Выехав на лесную дорогу и увидев многочисленные следы подкованных лошадей, они встревожились не на шутку. Охотники без труда нашли то место, где я был взят в плен, и по некоторым признакам догадались обо всем, что со мною произошло.

Мои товарищи пришпорили коней и поскакали быстрым галопом. Медлительность разбойников, не подозревавших о погоне, и в особенности сделанная ими остановка позволили стрелкам сравнительно быстро догнать их.

Рэб и Гари, как настоящие разведчики, все время держались в авангарде. На небольшом расстоянии от ранчерии мои товарищи соскочили с лошадей и притаились в кустах. Двойной залп из винтовок, так поразивший сальтеадоров, послужил сигналом к атаке.

Что касается молодой харочо в разбойничьей шайке, то мое предположение оказалось совершенно правильным. По пути между Сьерро-Гордо и Лагарто, расположенном на Рио-дель-Плане, она несколько отстала от кортежа, сопровождавшего ее брата. Воспользовавшись поворотом дороги, разбойники устроили засаду, неожиданно набросились на молодую девушку, заткнули ей рот и унесли.

Все эти необыкновенные события разыгрались на протяжении суток.

Раньше, чем солнце успело зайти вторично, я уже скакал во главе моего маленького отряда по дороге в Халапу между тем как прекрасная Лола, в сердце которой пробудились нежные чувства к ее спасителю, ехала под надежной охраной в родную ранчерию.

Расставаясь, мы дали друг другу обещание встретиться снова. Нужно ли говорить, что это обещание было исполнено!

ОХОТНИКИ ЗА СКАЛЬПАМИ

I. Дикий Запад

Развернем карту обоих полушарий и взглянем на огромный материк Северной Америки. Посмотрим на далекий Дикий Запад - туда, за крайние границы Соединенных Штатов, где перед нашими глазами развернется страна, землю которой никогда еще не вспахивали человеческие руки, очертания которой как бы отражают во всей величавой неприкосновенности первый день творения, - страна, в которой каждый предмет еще носит первобытный отиечаток, образ Творца.

Всемогущий дух его витает в великом безмолвии гор, в рокоте волн могучих рек. Он глядит на нас сквозь чащу необозримых лесов, в которой под нашими ногами шуршит толстый ковер опавшей листвы тысячелетних исполинов-деревьев; он чарует нас дивной прелестью многообразных цветов, великолепием их пестрой окраски и упоительным ароматом, пропитывающим весь воздух окрестности.

Перед нашим духовным взором развертывается изменчивая панорама роскошных картин. Вот перед нами обширная равнина, огромное пространство, покрытое живою зеленью. От севера до юга и от востока до запада на пространстве, какое только может охватить глаз, тянется пелена прерии, зеленой, как изумруд, и гладкой, как поверхность дремлющего озера. Но минуло затишье, заволновались от ветра шелковистые травы - и она стала напоминать мощные волны океана.

Это - черноземная прерия, огромное, безграничное пастбище бизонов, диких коней и их прирученных братьев, обузданных коричневой рукой индейцев прерий.

….

Картина изменилась. Исчезла степная трава, и перед нами и вокруг нас одни яркие блестящие цветы, в которых мы, пораженные, не знаем, чем раньше восхищаться: изумительным художественным изяществом их, или дивным сладостным ароматом, или великолепием их богатой окраски. Вот золотисто-желтые массы крупноцветных подсолнечников поворачивают к дневному светилу свои корзинки, похожие на часовой циферблат; там колышутся красные чашечки мальв; дальше горит ярким пурпуром целая грядка монард, а за нею сверкают серебристые листья молочая, - и надо всем этим морем цветов носятся мириады насекомых, между которыми, словно солнечные лучи, там и сям прорезывают, как молнии, воздух маленькие колибри.

Это - цветочная равнина, степь в брачном уборе, «сад Господень», как ее называют простодушные охотники, бродящие по ней со своими силками.

….

Картина снова меняется. Исчезла прерия, сменившаяся широкой тенистой дубравой; маленькие островки, покрытые деревьями, вынырнули из-за краевых полос цветочного моря; вот они встречаются все чаще и чаще, все меньше становятся промежутки между ними, пока они совсем не сливаются в огромную, плотную массу; это - девственный лес.

Мощные деревья обступают нас на каждом шагу тесным кольцом, простирая над нами исполинские серые ветви. Белый испанский мох гирляндами обвивает обрушившиеся полуистлевшие стволы, дупла которых служат жилищем диким кошкам и дикобразам. Святая тишина царит днем в этом лиственном храме, но зато полна звуков и шумов ночь. Дикие звери, выходящие по ночам на добычу пищи, покидают свои убежища и наполняют лес чудовищным хором своих голодных голосов, так что притаившийся охотник, заслышав совсем близко около себя зловещий рев, невольно крепче сжимает рукою ружье.

….

Но вот декорация снова переменилась. Нет больше ни трав, ни цветов, ни лесов, - они уступили место темному, голому пространству земли. Перед нашими глазами - унылая мертвая пустыня с ее горячими песками, скалистыми развалинами и бесплодными крутыми оврагами. Здесь могут произрастать только различные разновидности кактусов с их причудливыми, то шаровидными, то колоннообразными стволами, да редкие виды животного царства находят еще здесь кой-какую пищу для себя.

И с каждым шагом вперед по этой выжженной солнцем поверхности мы увидали бы все более и более безотрадную и дикую природу, все больше трещин, ущелий и скал…

….

Но вот мы наконец минули пустыню - и перед глазами нашими высится громада горной цепи. Взбираясь с холма на холм и с горы на гору, мы увидали высоко над собой ряд горных вершин, увенчанных вечным, никогда не тающим снегом. Вот мы очутились на крутой отвесной скале; под нами зияют бездонные пропасти, дремлющие в безмолвии вечного запустения, - и, почувствовав обморочную слабость и головокружение, мы торопливо отступаем от края утеса, чтобы не поддаться чарующей власти духов бездны, влекущей нас вниз. Это - Скалистые горы, ньюмексиканские Кордильеры.

Здесь живет страшное чудовище - серый медведь; здесь на выступе скал притаился могучий барс и ждет антилопу, которая должна пробежать мимо него, отправляясь на обычный водопой, и дикий баран скачет с утеса на утес, отыскивая свою пугливую самку. Вон на сосновой ветви точит коршун свой изогнутый клюв - и надо всем и всеми парит благородный орел, царь воздуха, резко вырисовываясь на голубом просторе неба.

Такова панорама Дикого Запада; такова та страна, в которой разыгрывались описываемые нами события.

II. Степные купцы

«Нью-Орлеан, 3 апреля 18++ г.

Дорогой Сен-Врэн!

Рекомендую Вам моего молодого друга, Генри Галлера, отправляющегося в Сен-Луи, чтобы повидать живописные местности. Позаботьтесь о том, чтобы он хорошо устроился, и окажите ему содействие в его предприятиях.

Ваш Луи Уальтон.

Чарльзу Сен-Врэну, эсквайру, отель Плантера, Сен-Луи».

С этим лаконическим рекомендательным письмом в кармане Генри Галлер высадился в городе Сен-Луи и, не теряя времени, отправился в отель Плантера, сдал свой багаж, переоделся и тотчас зашел в контору, чтобы повидать Сен-Врэна.

Но его не оказалось, он уехал за несколько дней до прибытия Галлера по Миссури.

Это было для Галлера неприятной неожиданностью, но утешительно было и то, что он узнал: Сен-Врэн должен вернуться не позже как через неделю. Галлер решил дожидаться его возвращения и постараться провести как можно незаметнее предстоявшие скучные дни ожидания в прогулках пешком по городу или верхом за город по степям и холмам.

Одновременно с Галлером приехало в Сен-Луи и остановилось в той же гостинице небольшое общество джентльменов, - по-видимому, хорошо знакомых друг с другом и находившихся в приятельских отношениях. Они вместе бродили по улицам города, сидели рядом за табльдотом и, как заметил Галлер, требовали самых тонких вин и самых дорогих сигар, какие только можно было достать в гостинице.

Маленькое общество приковало к себе внимание Галлера. Ему бросились в глаза и своеобразное поведение их, и их непринужденные, свободные манеры, и юношеская веселость, столь характерно отличающая уроженцев Западной Америки.

Обращало на себя внимание еще и то, что все они были почти одинаково одеты; в изящных черных костюмах, в белоснежном белье и с бриллиантовыми булавками в галстуках, они казались почти похожими друг на друга. Все они носили длинные волнистые волосы до плеч, а на некоторых были отложные воротники, обнажавшие здоровые загорелые шеи.

- Кто эти господа? - спросил наконец Галлер через несколько дней своего соседа по табльдоту, указывая глазами на приятельскую компанию.

- Это степные купцы.

- Степные купцы?

- Да, торговцы из Санта-Фе.

- Торговцы? - повторил с некоторым недоумением Галлер, так как в его уме плохо вязалась изящная наружность с представлением о торговцах и о степях.

- Да, - сказал его собеседник, - вон тот сильный, красивый мужчина, который сидит посредине, это Бент, Билл Бент, как его называют; по правую руку от него - молодой Сюблет; по левую - один из братьев Шото, а рядом с ним - известный Джерри Фольгэр.

- Так это и есть та знаменитая компания степных торговцев?

- Да, они пользуются большой известностью.

Узнав это, Галлер начал рассматривать еще с большим любопытством незнакомцев, товарищем которых ему, быть может, суждено было стать. Он заметил, что и они оглядываются на него, так что можно было догадаться, что они говорят о нем. Через некоторое время от их общества отделился изящный молодой человек и подошел к Галлеру.

- Не вы ли спрашивали Сен-Врэна?

- Да, я.

- Чарльза?

- Да, его так зовут.

- Я Чарльз Сен-Врэн.

Галлер вынул свое рекомендательное письмо и протянул его незнакомцу, который быстро пробежал письмо и, протянув Галлеру руку, сказал:

- Дорогой друг, мне глубоко жаль, что вы меня не застали. Я ездил по Миссури и только сегодня утром вернулся. Давно ли вы приехали?

- Сегодня седьмой день, как я здесь.

- Мне, ей-Богу, вас жаль! Как вы должны были скучать! Пойдемте, я вас познакомлю с моими друзьями. Бент, Билл, Джерри! - И, назвав фамилии остальных, он прибавил: - Знакомый нашего общего друга Уальтона из Нью-Орлеана.

Галлер пожал руки новым знакомым, его пригласили посидеть с ними, и вскоре завязался оживленный разговор.

Галлер жадно прислушивался к рассказам об опасных приключениях, о подробностях последнего путешествия, и эти необычайные переживания людей, странствовавших и охотившихся по прериям, разумеется, еще усиливали его давнишнее влечение к такой жизни. Наконец он открыто высказал желание принять участие в проектировавшемся караване и был искренне тронут тем взрывом радости, каким было встречено предложение со стороны его новых друзей.

Сен-Врэн отозвал его в сторону и спросил:

- Так я действительно должен понять письмо Уальтона в том смысле, что вы расположены совершить вместе с нами задуманное путешествие? Нет сомнения, что это вполне удовлетворило бы ваше стремление к живописным местам. Мы выезжаем через неделю.

- Мое желание очень серьезно, - ответил Галлер. - Я решил отправиться с вами, если вы только будете так добры и укажете мне, что следует сделать для этого.

- Нет ничего легче! Купите себе лошадь.

- Я уже купил.

- Затем кое-что из платья, погрубее и попрочнее, ружье, пару пистолетов…

- Позвольте! Все это у меня есть. Я вот что еще хотел сказать вам, господа, - сказал Галлер, обращаясь ко всей компании, группировавшейся тем временем вокруг них по окончании обеда. - Вы возите товары в Санта-Фе и продажей их удваиваете и учетверяете свой капитал. У меня с собой 10000 долларов; отчего бы и мне не соединить выгоду с удовольствием и сделать такое же употребление из своих денег, как делаете вы?

- Отлично, отлично! Это удачная мысль! - воскликнули некоторые.

- В таком случае, если бы кто-нибудь из вас был так любезен, пошел бы со мной и помог бы мне указанием; какого рода товары мне следует приобрести для рынка Санта-Фе, я был бы глубоко признателен за эту услугу.

Степняки засмеялись, заявили, что все пойдут с ним для закупки товаров, и тотчас же превратили слово в дело, выйдя на улицу вслед за ним и Сен-Врэном, взявшим его под руку.

Ко времени ужина Галлер успел уже превратить почти все свое состояние в ситец и миткаль, в ножи, зеркала, ножницы и прочие ходкие на рынке Санта-Фе товары, оставив только небольшую сумму, чтобы купить себе в Индепенденсе, откуда караван намеревался отправиться в прерии, мула и телегу и нанять погонщика.

Через несколько дней он отплыл вместе со своими спутниками на судне вверх по Миссури; но прошла еще почти целая неделя, прежде чем караван сделал последние необходимые приготовления к путешествию в маленьком городке Индепенденсе. Когда он был совсем готов, то имел такой внушительный вид, что некоторым воинственным индейским племенам могла, пожалуй, прийти охота напасть на него.

Караван состоял из ста с лишком телег и почти двухсот погонщиков и слуг. Две телеги были нагружены товарами Галлера, и для сопровождения их он нанял в штате Миссури двух дюжих парней. Кроме того, при нем состоял в качестве слуги или помощника канадец Годэ, проведший полжизни в пустыне и находившийся временно в Индепенденсе для возобновления снаряжения.

III. «Степная горячка»

Куда девались изящные джентльмены в черных сюртуках, сверкавшие бриллиантами, какими мы их видели в отеле Плантера? Можно было подумать, что они там и остались, так как среди путешественников были только мужчины в охотничьих куртках и широкополых шляпах - в полном костюме жителя прерий.

Все, не исключая Галлера, были одеты в охотничьи куртки из дубленой оленьей кожи светло-желтого цвета; на ногах у них были надеты темные рейтузы и тяжелые сапоги с массивными медными шпорами. Пестрая полотняная рубашка, шелковый галстук и непромокаемая шляпа довершали костюм, при котором каждому обязательно было иметь еще по два шерстяных одеяла под седлом.

Вооружение было также почти одинаковое у всех. У Галлера было два больших револьвера, прикрепленных к недоуздку лошади, за кушаком еще два меньшего калибра, а через плечо висело превосходное ружье, из которого можно было сделать двадцать три выстрела. Кроме того, у него был еще широкий, американской системы нож, который мог служить и оружием, и в то же время для еды, охотничья сумка и пороховница; последние две принадлежности висели у него на правом боку.

Что же касается верховых животных - в этом отношении участники путешествия отличались друг от друга. Некоторые ехали на мулах, другие на мустангах, у третьих были арабские лошади на высоких ногах. К числу последних принадлежал и Галлер. У него была приобретенная у одного плантатора в Сен-Луи кровная лошадь, темной масти жеребец на черных ногах и с черной мордой, носивший кличку Моро («мавр, араб»).

Красивое и гордое животное так понравилось дорогой спутникам Галлера, что некоторые предлагали ему крупные суммы за коня, но деньги не привлекали его, а конем он сам был очень доволен и день ото дня все сильнее привязывался к нему. Свиту Галлера довершала прекрасная сенбернарская собака, носившая кличку Альп, которую он купил в последний день перед своим отъездом у одного швейцарского эмигранта в Сен-Луи.

Прошло уже почти две недели пути, а с караваном не случилось ничего необыкновенного; но для Генри Галлера была достаточно интересна одна новая, своеобразная обстановка. Длинный ряд повозок тянулся и извивался, немного похожий на колоссальную змею, то взбираясь на небольшие возвышенности и красиво выделяясь на матовом фоне зелени, то подвигаясь по роскошным речным долинам и делая крюки, чтобы отыскать брод и переправиться с помощью впряженных спереди быков на другой берег.

Своеобразно красивую картину представлял караваи и ночью, когда располагался лагерем, тесно сдвинув телеги и окружив их кольцом стреноженных лошадей.

По пути путешественникам попадались олени и антилопы; нескольких они застрелили, но до пастбища бизонов они еще не добрались. Время от времени им приходилось делать остановки, длившиеся по нескольку часов, для починки поломавшегося дышла или для извлечения увязшей телеги из глубокого ила в приречной низменности.

Но караванный отряд Галлера без труда справлялся с подобными мелкими или более крупными неприятностями. Его миссурийцы-слуги оказались здоровыми ребятами, отлично помогавшими друг другу, не приходившими в отчаяние от маленьких невзгод и умевшими найтись при всякой случайности.

Трава была превосходная, и мулы и быки не только не худели в пути, а еще с каждым днем тучнели. Моро же получал, сверх того, ежедневные порции маиса, который Галлер вез в одной из своих телег, и эта питательная примесь к корму поддерживала благородное животное в превосходном состоянии.

Когда они приблизились к Арканзасу, они заметили индейцев верхами, скрывшихся в прибрежные кустарники. Это было индейское племя поуни; в продолжение нескольких дней затем то и дело вблизи каравана показывались большие или маленькие кучки этих темнокожих воинов. Но длинные ружья бледнолицых все же заставляли их держаться предусмотрительно на некотором расстоянии от них.

Таким образом, хотя ничего необычайного и не случалось, каждый день все-таки приносил кое-что новое как в событиях самого путешествия, так и в смысле разнообразия ландшафтов.

Канадец Годэ, бывший поочередно путешественником, охотником, звероловом и лесным бродягою, оказался за время пути истинным кладом для Галлера. Кроме того, что он был услужлив, предан и всегда в превосходном расположении духа, что помогало коротать вечера, - он был неоценим для своего господина главным образом тем, что сообщал ему множество необходимых сведений и сделал его в короткое время довольно сведущим путешественником по прериям. Это особенно ценил Галлер, так как знания возвышали его в глазах новых товарищей.

Кроме того, Сен-Врэк, завоевавший с самого начала доверие Галлера своим сердечным, теплым отношением к нему, прилагал всевозможные усилия, чтобы сделать молодому человеку путешествие приятным. Стремительная езда в течение дня и необычайные, почти неимоверные рассказы, которые он выслушивал на ночных привалах у костра, ошеломляли Галлера и восхищали его романтизмом новой жизни: он уже успел заразиться «степной горячкой».

Его спутники, смеясь, сказали ему это, но тогда ему не было понятно выражение; только впоследствии он понял, что оно значило. Да, тогда он был весь во власти этой душевной болезни, и она все резче обнаруживалась с каждым днем. В душе начали тускнеть воспоминания прошлого, исчезали прежние желания и стремления. Сердце остывало к соблазнам и приманкам больших городов, охладевало к старым привязанностям, как будто их никогда и не бывало.

Силы его росли; он испытывал особый душевный подъем, особую телесную бодрость и жажду деятельности, которых никогда еще в такой степени не чувствовал; всякая деятельность была ему радостна. Как будто быстрее и горячее струилась в его жилах кровь, как будто обострились все внешние чувства: он мог, не мигая, смотреть на солнце.

Степная горячка!

Воспоминание о ней сохранится еще на долгие годы в душе путешественника. Долго-долго после того, как перед глазами его перестанет расстилаться бесконечная равнина, пальцы его все еще будут сжиматься, как бы порываясь натянуть повода, колени все еще будут стремиться сжать благородное тело коня, и все еще сохранится жажда скакать без цели по зеленым волнам степного моря…

IV. Верхом на бизоне

После двухнедельного путешествия караван очутился в долине вблизи Арканзаса, расположенной примерно на шесть миль ниже Плум-Бутта, недлинной горной цепи; здесь было решено сделать привал на 24 часа. Телеги были сдвинуты так, что составили огороженное помещение, внутрь которого были загнаны вьючные животные, и всадники уже готовились расседлать коней и мулов, как вдруг раздался взволнованный голос Сен-Врэна:

- Посмотрите-ка, вон там, у группы хлопчатников, - клянусь, нам попалась богатая пожива!

Все повернулись по указанному направлению и, действительно, разглядели у небольшого возвышения пять каких-то фигур… Несомненно, это были бизоны - первые, попавшиеся охотникам… Тотчас раздались веселые клики и звуки охотничьих рогов. Все были рады предстоявшей добыче, жаркому на ужин из мяса и языков бизонов.

Вмиг были оседланы верховые животные, и 10 или 12 всадников поскакали с места стоянки; между ними были Галлер и Сен-Врэн.

Караван сделал в этот день небольшой переход, лошади еще были свежи, и охотники быстро проскакали галопом две мили из трех, отделявших их от дичи. Но тут Галлер и еще некоторые новички сделали промах: мчались на бизонов прямо по ветру, и, когда они были уже на расстоянии меньше мили от места, один из бизонов, потянув воздух, почуял их приближение, обернулся, ударил копытами об землю и бросился бежать, увлекая за собой своих четверых товарищей.

Что было делать? Отказаться от охоты или пришпорить коней и ринуться в погоню за бежавшими зверями? Охотники решились на последнее и помчались галопом, но вдруг очутились перед глиняным валом вышиною в шесть футов, составлявшим границу расположенной выше равнины и поднимавшимся к ней в виде террасы.

Это непредвиденное препятствие вынудило охотников остановиться. Некоторые, раздосадованные неудачей, повернули лошадей и направились обратно, а Галлер, Сен-Врэн, канадец Годэ и еще трое, у которых лошади были лучше, не пожелали отказаться так дешево от добычи, пришпорили коней и решили взобраться по ступеням террасы.

Когда они были наверху, им пришлось проскакать сильным галопом еще пять миль, пока один из зверей оказался от них на расстоянии ружейного выстрела. Это была молодая самка. Галлер, порядочно опередивший остальных, опустил поводья на шею своего Моро, поднял ружье, прицелился, выстрелил, и когда рассеялся дым, на земле лежал мертвый зверь, которому пуля попала в голову за ухом.

Так как добытого мяса должно было хватить на всех, охотники решили не преследовать остальных зверей и принялись сдирать шкуру с добычи.

Эта работа, так же как и разделка мяса на части, потребовала в искусных руках немного времени; охотники, покончив с нею, оглянулись на свой лагерь и попытались определить расстояние, отделявшее их от него.

- Добрых восемь миль, - сказал Сен-Врэн, - а завтра снова сюда, так как мы здесь как раз у самой дороги (он указал на старые следы, свидетельствовавшие о проезде телег купцов из Санта-Фе) - это значит шестнадцать миль. А что, если бы мы совсем не возвращались, а сразу же остались здесь? Воды и травы вокруг довольно, там вон сочное буйволиное мясо, а у ручья достаточно хвороста для разведения костра. На ночь у нас есть одеяла, чего же нам больше?

- Я высказываюсь за остановку здесь, - сказал Галлер.

- Мы тоже! - воскликнули остальные.

И охотники сняли с себя лишний груз, расседлали коней и пустили их пастись стреноженными по сочной зелени прерий. Упомянутый ручей хрустально-чистой воды протекал к югу от Арканзаса, и на берегу его, под защитой холма, был разбит лагерь.

Вскоре сочное мясо буйволицы зашипело на вертелах, протянутых над костром. Охотники поели, запили мясо глотками из походных фляг и закурили свои трубки, расположившись поуютнее, и, обволакиваемые волнами табачного дыма, принялись рассказывать друг другу разные приключения.

Огонь потухал под слоем пепла, и все нашли, что пора на покой. Было условлено, кому оставаться на ночное дежурство, и жребий пал на одного из охотников, Гиббетса, славившегося своей сонливостью; но на первую часть ночи это не представляло опасности, так как индейцы имели обыкновение совершать свои нападения незадолго до рассвета. Остальные завернулись в свои одеяла и вскоре уснули.

Один только Галлер не сразу уснул. Перед наступлением ночи он заметил на берегу ручья очень красивое место, шагах в пятидесяти от того, где улеглись товарищи, и теперь у него вдруг явилось желание лечь спать там. Он захватил свое ружье и одеяло, крикнул Гиббетсу, взобравшемуся на свой пост на береговой обрыв, чтобы он его разбудил, если случится что-нибудь, и устроился в избранном местечке.

Через несколько минут, погрузившись в мягкую траву и убаюканный чудесным светом лунной ночи, он задремал. Но не прошло и четверти часа, как чуткую дремоту его прервал какой-то странный шум, похожий на отдаленные раскаты грома или гул водопада, глухо донесшийся до его слуха. Казалось, земля задрожала под ним.

«Будет гроза, - пробормотал он про себя, не вполне проснувшись, - и отлично, это освежит немного воздух и дальнейший путь завтра будет еще приятней…» Он тихо зевнул, и мерное дыхание его свидетельствовало, что он снова спокойно уснул.

Но покой был опять недолог. Раздался такой громкий шум, который поднял бы полумертвого. Галлер быстро вскочил и растерянно начал думать, что мог бы значить этот шум; похожий на гром, но не небесный, а такой, который мог бы произвести топот сотни тысяч копыт и рев сотни тысяч быков и от которого земля содрогалась.

В эту минуту до него донеслись крики его товарищей, и вслед за ними он различил голоса Сен-Врэна и Годэ, кричавших в смертельном испуге:

- Эй, где вы, Галлер? Берегитесь бизонов!

Галлер увидел, что они собирают лошадей и торопливо уводят их под береговой навес; затем провели их еще шагов сто бродом по воде, - вероятно, с целью отыскать еще более спокойное убежище; он вмиг схватил ружье и одеяло, намереваясь присоединиться к друзьям. Но он все еще не вполне уяснил себе степень опасности.

Но вот что-то огромное, черное, страшное стало между ним и его товарищами.

Глазам его представилось ужасное зрелище. Вдали, на западе, так далеко, как только достигал глаз, вся прерия как бы зашевелилась. Там перекатывались темные волны, как будто всю равнину засыпало изверженной вулканом лавой. А на волнующейся поверхности сверкали тысячи блестящих световых точек, точно огненные искры.

На мгновение Галлеру пришло в голову, что он видит сон. Но зрелище было слишком реальным, чтобы его можно было счесть за призрак. К тому же до него продолжали доноситься крики его товарищей, находившихся так близко, но разлученных с ним такой непреодолимой преградой. За массой черной волны видел он вздымавшихся на дыбы коней, слышал лай и рев испуганной собаки, слышал отчаянное ржание; когда расстояние между ним и надвигавшейся волной не превышало 50 шагов, он разглядел мохнатые гривы, пылающие глаза бизонов.

- Боже, они несутся прямо на меня! - воскликнул он в ужасе. - Они растопчут меня насмерть!

Пытаться бежать было поздно, да и ввиду широкой и плотной стены, какой двигались бизоны, некуда было бежать. Галлер полуинстинктивным движением приложил ружье к плечу и выстрелил в передового бизона. Удачен ли был выстрел - нельзя было рассмотреть. Он почувствовал только, что лицо его было забрызгано водой ручья, заметил, что один огромный бык, несколько отделявшийся от стада, яростно ринулся прямо на холм, у которого он стоял… Одно мгновение - и он взлетел на воздух, подброшенный рогами зверя.

Толчок опрокинул Галлера назад. Он упал на какую-то волнующуюся массу, почувствовав в первую минуту только острую боль между ребер. К счастью, однако, падение не оглушило его, и он вскоре сообразил, что лежит поперек спин нескольких бизонов, стремившихся вперед сплоченной массой, испуганных странной ношей и с громким ревом толпившихся плотнее к первому ряду.

Несмотря на весь ужас своего положения, Галлер не потерял присутствия духа. Лежа грудью вниз и вцепившись пальцами в длинную шерсть чудовища, между тем как ноги его болтались по горбу соседнего быка, он в ту же секунду почувствовал, что зверь прорвался сквозь ряды наружу; сильным движением он подтянул ноги и очутился верхом на спине быка, шею которого с самого начала крепко обхватил руками.

Бизон, еще больше испуганный теперь своей ношей, когда она очутилась на нем одном, и думая, вероятно, что на него взобралась пантера, ринулся со всей силой отчаяния вперед и вскоре далеко опередил стадо. В интересах Галлера было поддерживать зверя в заблуждении насчет своей опасности для него, иначе он мог остановиться, и тогда стадо догнало бы и растерзало его.

Поэтому он постарался выхватить левой рукой нож и начал наносить концом его уколы зверю каждый раз, когда замечал, что тот готов остановиться от утомления. При каждом прикосновении этих оригинальных шпор чудовище громко выло от ярости и ужаса и неслось вперед с удвоенной быстротой.

Но опасность была все еще необычайно велика. Стадо двигалось за ним на расстоянии почти целой мили. Если бы бизон остановился, спасения не было бы. Но именно в эту минуту наметился спасительный путь.

Бык бежал как раз по тому направлению, где находилась упомянутая горная цепь Плум-Бутт; от того места, где расположились лагерем охотники, до нее было менее трех миль, но в положении Галлера они стоили десяти.

На расстоянии нескольких сот шагов от главной вершины цепи возвышался небольшой холм, и счастливой судьбе Галлера было угодно, чтобы разъяренный зверь направил свой бег по линии у подошвы этого холма, шагах в пятидесяти от него. Этого случая нельзя было упускать. На минуту Галлер подумал было о том, чтобы убить зверя, что было бы нетрудно, так как нож его лежал как раз на самой уязвимой части огромного тела, но, подумав, он наскоро принял другое решение; освободив свои пальцы из густой волнистой шерсти бизона, соскользнул по спине и хвосту на землю и бросился изо всех сил к ближайшему холму. Собрав все силы, он вскарабкался на его вершину, уселся там на скалистый выступ и посмотрел вниз, на прерии.

Луна светила все так же ярко. Верховой «конь» Галлера продолжал бежать галопом вперед, как будто за ним гналась стая волков, но направление изменил, едва почувствовал себя свободным от ноши, и побежал сторонкой обратно к своему стаду, до которого оставалось с четверть часа пути. Галлеру было видно, как он, добежав, присоединился к своим и вместе с ними помчался вперед.

Вначале Галлер не мог уяснить себе эту странную тактику и только впоследствии понял, какую смышленость обнаружил зверь. Если бы он остался там, где соскочил с него неожиданный всадник, то передние бизоны подошедшего к этому месту стада приняли бы его за чужака и, наверное, забодали и задавили бы его.

Добрых два часа просидел Галлер на скале, безмолвно наблюдая проносившийся мимо него черный поток, который перед лицом представившегося препятствия - холма - разделился на два крыла и понесся по правую и левую сторону его. Галлеру почудилось, что по левой стороне что-то быстро и ярко сверкнуло несколько раз и послышался как будто звук выстрелов; но он в этом не был уверен.

Он чувствовал себя так, как будто очутился на острове среди темного и сверкающего моря. Раз его охватило ощущение, как будто остров подался вперед, а бизоны остановились, - голова у него закружилась, и он быстро вскочил на ноги, чтобы отделаться от странной иллюзии. Но в ту же минуту с тихим стоном схватился рукой за правый бок и тотчас снова опустился на скалу. Только теперь, когда прошло страшное возбуждение, напрягавшее его нервы до того, что они готовы были, казалось, порваться, он вспомнил о чувстве острой боли, которое испытал, упав на спины бизонов: когда он вскочил, боль вернулась и ощущалась еще сильнее. Нервно принялся он расстегивать свою куртку, торопясь исследовать рану, но сколько он ни ощупывал больное место, крови нигде не оказывалось. Зато в области нижних ребер нащупывалась сильная опухоль, болезненная при самом легком прикосновении. По-видимому, он сломал себе ребро при падении или, по крайней мере, получил тяжкий ушиб.

Он вторично попытался встать на ноги, уже осторожнее на этот раз, и, к счастью, это ему удалось; попробовал пройтись на маленьком пространстве выступа - удалось и это. Тем временем уже промчалось почти все стадо, прошли наконец и последние быки. Галлер решил спуститься ползком с холма и, очутившись на земле, пошел по направлению к югу, где должны были находиться его товарищи. Случай благоприятствовал ему; ему недолго пришлось тащиться.

Он переждал, пока мимо него прошли гурьбой какие-то белые животные, похожие на стадо баранов (но это были волки, спешившие по следам бизоньего стада), двинулся дальше - и наконец услышал, к своей радости, голоса, а вскоре при ярком свете луны разглядел нескольких всадников, скакавших по долине.

Он закричал: «Holla!» - на крик отозвались, и один из всадников подскакал к нему.

Это был Сен-Врэн.

- Да это Галлер! - воскликнул он с невыразимым изумлением, наклоняясь с седла, чтобы лучше разглядеть пришельца. - Это действительно вы, Галлер, или призрак ваш? Клянусь Богом, это Галлер, и живехонек, здоровехонек!

- Да, почти, если не считать повреждения ребра.

- Вы ранены? Дайте взглянуть.

Одним прыжком соскочил Сен-Врэн с седла, расстегнул одежду Галлера и начал осматривать его.

- Ничего серьезного, - сказал он наконец, тщательно ощупав каждое ребро. - Ни одна кость не повреждена. Только ушиб, который пройдет от компресса и двух-трехдневного отдыха в телеге. Вы еще счастливо отделались, Галлер, - дружески сказал он затем, развязывая свой шарф и обвязывая его вокруг тела Галлера по опухоли. - Скажите, однако, что с вами было? Откуда вы - с облаков, с неба? Откуда?

Эти вопросы повторили и все остальные, успевшие подъехать и так горячо пожимавшие руку Галлеру, словно не видели его целый год.

Больше всех казался огорченным канадец Годэ.

- Монсиньор перенес нападение! - бормотал он как будто про себя, покачивая головой, - нападение миллионов бизонов - и остался жив! Чудо, черт возьми!

- Мы отправились на поиски вашего тела, или, вернее, ваших останков, - сказал Сен-Врэн, - так как мы видели, как вздернули вас звери на воздух и вы упали в самую гущу, в середину стада. Разумеется, мы уже и не ждали увидеть вас живым. Да расскажите же, ради Бога, как вы спаслись?

Галлер рассказал изумленным слушателям свои приключения.

- Непостижимо, клянусь Богом! - воскликнул Годэ. - Ну, счастлив этот соня, что вы уцелели! - прибавил он током угрозы.

Последнее восклицание экспансивного канадца относилось к Гиббетсу, не известившему товарищей Галлера о месте его нахождения и поставившего таким образом Галлера в опасное положение.

С этого момента Галлера перестали считать новичком в кругу охотников, а приобщили его к «посвященным».

Впрочем, охотники поработали недурно, об этом свидетельствовала дюжина распростертых на земле быков. Удалось им также найти втоптанные в землю ружье и одеяло Галлера. Когда Галлер выпил для подкрепления несколько капель из фляги Сен-Врэна, все вернулись снова в свой прежний лагерь, назначили новую, на этот раз более надежную стражу и проспали остаток ночи без помехи.

Когда утро посеребрило жемчужным сиянием беспредельный простор равнины, небо начало розоветь и затем из-за горизонта величаво поднялось солнце, наши охотники были уже в сборе за завтраком в ожидании каравана, который и прибыл через час.

Прохладная ночь ухудшила самочувствие Галлера. Он был бледен, и его слегка лихорадило; товарищи заботливо уложили его на одну из телег, устроив ему мягкую постель; но предсказание Сен-Врэна оправдалось: ушиб не повлек за собой ничего серьезного. После нескольких дней покоя и прикладывания некоторых трав, известных жителям прерий, опухоль почти бесследно прошла, и Галлер мог бы вспоминать без всякого неудовольствия о своем приключении, если бы нетерпеливый пациент не томился настояниями Годэ и Сен-Врэна провести на покое в лагере, по крайней мере, неделю.

Уже на четвертый день Галлеру показалась нестерпимой эта вынужденная неподвижность; он уверял, что чувствует себя совсем здоровым, совсем отделался от лихорадки и утром следующего дня сел на коня. Все это так и прошло бы, вероятно, бесследно для его здоровой натуры, если бы судьбе не угодно было послать ему в этот день новое приключение.

В это утро было решено, что маленький отряд купцов отправится вперед, чтобы прибыть в Санта-Фе дня на два раньше каравана и приготовить все к его прибытию, то есть поговорить с губернатором той провинции, человеком, пользовавшимся дурной репутацией, без разрешения которого иностранцы не могли перейти границу.

Несмотря на все увещания и просьбы друзей, Галлер пожелал присоединиться к передовому отряду, и они отправились до Симмаронской дороги.

V. Злополучная охота на антилоп

Путь их лежал через голую пустыню, лишенную зверей и почти безводную, тянувшуюся на пространстве почти ста миль. Бизонов совсем не было видно, и только изредка попадались олени; отряду пришлось поэтому довольствоваться захваченным с собою вяленым мясом. Это была так называемая «полынная пустыня». Время от времени пробегала антилопа, но это чрезвычайно пугливый зверь, и он держится всегда на расстоянии, недосягаемом для выстрела.

На третий день их отъезда Галлеру показалось, что совсем близко промелькнула рогатая голова антилопы. Спутники не были уверены, что он не ошибся, и не пожелали отправиться с ним на поиски, и он один свернул с дороги. Годэ оставил при себе собаку Галлера, которую тот не хотел взять с собой, чтобы не спугнуть дичь. Моро проявлял бодрость и был полон свежих сил, и Галлер счел, что даже в случае неудачного исхода охоты ему удастся присоединиться к своим товарищам.

Холмистый хребет Симмарона имел странное строение: тянулся с востока на запад, поперек долины; вершина его была частью покрыта чащей из кактусов, к которой и подъехал Галлер.

У подошвы холмов он сошел с коня, повел его тихонько под уздцы вверх и слегка привязал к ветвям кактуса; в большей предосторожности надобности не представлялось ввиду послушного нрава Моро. Затем он тихонько пробрался сквозь колючки к тому месту, где скрылась, как ему показалось, антилопа.

К удовольствию Галлера, там оказалась даже не одна, а две красавицы антилопы, но, к сожалению, они были слишком далеко, чтобы можно было рассчитывать на удачный выстрел: на расстоянии не менее трехсот шагов. К тому же они стояли на голом и гладком обрыве, и нигде поблизости не было даже засохшего кустарника, за которым мог бы укрыться Галлер.

Что оставалось предпринять? Несколько минут Галлер простоял неподвижно, стараясь припомнить, какие приемы, употребляемые охотниками за антилопами, о которых слышал от своих спутников, он должен был бы применить в этом случае. Попробовать подражать крикам животных? Помахать носовым платком? Или лучше попробовать привлечь их, растянув свое красное подседельное одеяло?

Наконец он остановился на последнем и повернул назад, чтобы захватить свое одеяло, как вдруг внимание его привлекла какая-то линия цвета глины, тянувшаяся поперек степи по ту сторону убежища антилоп. Она перерезала поверхность долины и могла быть либо буйволовой тропой, либо руслом какого-то потока, - но так или иначе, это было как раз таким прикрытием, какое ему нужно было, тем более что животные были от него шагах в ста и даже все больше приближались к нему.

Галлер выбрался из чащи и побежал по краю обрыва к тому месту, где хребет спускался, как он заметил, все ниже, до уровня долины. К его изумлению, здесь оказался широкий ручей, чистая, прозрачная вода которого протекала по песчаному и известковому руслу.

Берега были низкие, приблизительно до трех футов выше поверхности воды, за исключением того места, в которое упирался хребет холма. Тут берег был повыше; с него-то и спустился Галлер и пошел по руслу вброд вверх по течению. Подвигаться таким образом вперед было трудной задачей. Дно ручья было очень мягко и податливо; вдобавок двигаться надо было очень осторожно, чтобы не спугнуть дичь. Но Галлера так соблазняла перспектива добычи на ужин, что это побуждало его напрягать все силы. Правда, начинал побаливать поврежденный бок, - но что за беда! Путь не очень долог.

Галлер очутился наконец перед полынными кустами, покрывавшими часть берега; здесь, по его расчету, и должно было быть самое удобное место. Выпрямившись тихонько настолько, что мог заглянуть сквозь листву, он убедился, что не ошибся: дичь находилась как раз на таком расстоянии, что можно было сделать меткий выстрел.

Взявшись за ружье и прицелившись, он выстрелил и, взглянув затем, увидел, что самец успел отчаянно метнуться единственный раз и упал мертвый наземь, а самка бросилась бежать.

Галлер хотел побежать к тому месту, где ждала его добыче, как вдруг с изумлением почувствовал, что не может высвободить ноги, как будто они увязли или что-то крепко держало их. Он еще раз попытался шагнуть, еще и еще раз рванулся, но так же безуспешно, а при третьей попытке он потерял равновесие и упал навзничь в воду.

Задыхаясь от усилий, он добился наконец того, что снова встал на ноги, но тотчас же снова почувствовал, что ноги его как бы вросли в землю. Напрасны были все усилия - ног невозможно было подвинуть ни назад, ни вперед, ни вправо, ни влево, - и в довершение он почувствовал, что вязнет все глубже… Тогда только ему стала ясна страшная правда: он увяз в зыбучем песке!

Мягкий песок доходил уже до самого верха его кожаных сапог, так тяжко сжимая в них ноги, что нечего было и думать высвободить их из сапог, - и он чувствовал, что погружается все глубже и глубже, медленно, но неумолимо, как будто бы какая-то подземная нечистая сила властно увлекала к себе свою жертву.

Весь охваченный невыразимым ужасом, он стал громко кричать, призывая на помощь, - но откуда он мог ожидать ее? На несколько миль вокруг в этой пустыне не было ни души, - быть может, ни одного живого существа, кроме его привязанного коня, ответное ржание которого звучало как насмешка над отчаянием его господина.

Галлер изгибался вперед, насколько только позволяла его прикованность к земле, и, словно обезумев, начал исступленно взрывать песок у ног, но он только царапал его с поверхности, и небольшая ямка, которую ему удавалось сделать, почти тотчас же снова наполнялась песком.

Вдруг у него мелькнула мысль. Если бы удалось уложить горизонтально ружье, оно, быть может, могло бы ему послужить некоторой опорой. Он оглянулся, отыскивая его глазами, но ружья нигде не было видно. Зыбучий песок почти совсем засосал его!

Последняя его надежда рухнула почти в ту же минуту, как вспыхнула, - и с крушением ее пришлось отказаться от всякой мечты о спасении: по крайней мере, Галлеру больше ничего не приходило в голову. Им начинало овладевать какое-то странное отупение; надо было собрать всю силу воли для борьбы с этим душевным оцепенением, чтобы мужественно встретить смерть лицом к лицу.

Стоя совершенно прямо, он то обводил глазами необозримую поверхность прерий, то подымал их вверх, к безоблачной синеве неба, и в душе его рождались то покаянные, то молитвенно благоговейные чувства.

Солнце лило свои яркие, радостные лучи на несчастного обреченного, словно желая пролить утешение в скорбное сердце его, словно вдыхая в него мужество… Так, безнадежно и безропотно ожидая конца, погрузившись уже почти до пояса, он вдруг расслышал знакомый звук, вмиг прояснивший его мысли и наполнивший душу новой надеждой. Это снова заржала лошадь… Его конь!… Боже всемогущий! Быть может, через коня Он пошлет ему в самую последнюю минуту спасение…

Не теряя ни секунды Галлер начал, как только мог громко, звать лошадь по имени. Он знал, что она непременно прибежит на его зов, если только услышит его, потому что привязана она была слабо и, если рванется, ветка кактуса должна будет уступить лошадиной силе. После короткой паузы Галлер снова принялся звать словами, знакомыми и привычными его верному Моро, затем снова умолк, прислушиваясь с сильно бьющимся сердцем. Несколько секунд все было тихо; потом послышался шум, как будто лошадь рвалась, освобождаясь; наконец отчетливо раздался ее быстрый и мерный галоп.

Все ближе и явственнее звучал ее бег, пока красавец конь не вскочил на береговой край, под которым стоял, погибая, его господин. Тут он остановился, встряхнул гривой и пронзительно заржал, по-видимому, смущенный тем, что не находил своего господина, нервно поводя мордой во все стороны. Галлер, отлично знавший все привычки несравненного создания, протянул руки, продолжая обращаться к нему с магическими ласкательными словами.

Конь взглянул наконец вниз, увидел своего господина и одним скачком прыгнул в ручей. Через мгновение повода были в руках Галлера.

Ни одного мгновения медлить было нельзя - уже он ушел в песок по грудь, уже касался подмышками воды. Быстро ухватившись за спускавшийся с седла ремень и потянув его, чтобы убедиться, прочно ли он висит, он сделал, как мог быстро в своем неудобном положении, петлю и продел в нее голову и плечи, так что она поддерживала его под мышки.

Пока он все это делал, животное хорошо понимало, казалось, чего от него ждали. Оно, по-видимому, понимало и особенность почвы, потому что все время, пока Галлер связывал ремень, оно беспрестанно переминалось с ноги на ногу, не позволяя себе увязнуть.

Приготовления были кончены, и Галлер, с тоской и ужасом в душе, сделал сигнал своему коню бежать вперед. Но умное животное, как бы вполне ясно понимая положение своего господина, не помчалось сразу - что могло бы вывихнуть руки Галлеру, - а тихо тронуло и медленно двинулось вперед. Ремень туго натянулся, Галлер почувствовал, что тело его шевельнулось, еще минута - и он с невыразимым восторгом убедился, что извлечен из песка.

К сожалению, радостное чувство Галлера было омрачено ощущением острой, колющей боли. Правда, он дотащился до лошади, собрался еще с силами и крепко обнял шею верного животного в благодарность за спасение, с неимоверным усилием взобрался даже на седло, - но тут его силы совершенно иссякли. Оставив ружье и сапоги на произвол судьбы, пожертвовав даже охотничьей добычей, он желал только одного теперь - бежать с места своего страшного приключения.

И, судорожно ухватившись руками за луку седла, собравшись еще с последними силами, чтобы направить, куда следовало, коня, он медленно поплелся к условленному месту стоянки, куда и приехал наконец, измученный страшными болями в боку и в бедре.

VI. Одиночество

Последствия последнего приключения были очень серьезны для Галлера. На следующее утро он проснулся в сильном жару; боли в боку, причиненные ушибом, очень усилились вследствие напряжения, с которым он освобождался из своей песчаной могилы, и опухоль приняла такой злокачественный вид, что друзья его серьезно испугались; главное же, было очевидно, что о возможности для него сесть в седло нечего было и думать еще, вероятно, несколько недель.

Сен-Врэн делал для своего больного друга все, что только было в его силах: обмывал ему раны, делал перевязки, говорил ему слова утешения. Но поездку в Санта-Фе откладывать было все же невозможно, необходимо было обеспечить свободный въезд каравана, а Галлер был совершенно неспособен к верховой езде. Ничего другого не оставалось, как покинуть в этом временном лагере больного под надзором и уходом двух спутников, пока не прибудут с караваном его собственные телеги.

Дня через два прибыл караван, больного устроили с возможными удобствами, и после недельного пути по долине Рио-дель-Нортэ он был сердечно встречен своими прежними спутниками в знаменитом Санта-Фе, столице Нью-Мексико. Там он был передан попечениям искусного хирурга, который предписал ему полный покой и уверил всех, что через две недели Галлер будет совершенно здоров.

Но судьбе Галлера было угодно, чтобы этим не кончилась его злополучная охота на антилоп, а повлекла за собой, наоборот, целую цепь страданий и злоключений.

Первой прискорбной вестью было для него тяжкое испытание, которому его подверг врач своим требованием полного покоя. Караван вез слишком значительный транспорт товаров, чтобы мог удовольствоваться сбытом их в одном только Санта-Фе, и вынужден был поэтому отправиться на третий день в Чихуахуа, дальше по Рио-дель-Нортэ.

Ослушание врача грозило ему верной смертью, так что в сопровождении каравана Галлер и думать не мог. Не было другого выхода, как оставить его в Санта-Фе с одним только верным канадцем Годэ, как ни искренне сожалели об этом все. Галлеру же было особенно грустно расставаться с вечно бодрым и веселым Сен-Врэном, который так умел развлекать и успокаивать его в дни страданий. Как истинный друг, Сен-Врэн предложил взять на себя заботу о товарах Галлера и об их сбыте в Чихуахуа.

- Не сокрушайтесь, любезный друг, - говорил, прощаясь, Сен-Врэн, - мы мигом справимся там и снова прикатим к вам. А с товарами вашими положитесь на меня. Я навьючу вам мула мексиканскими долларами. Будьте же здоровы, храни вас Всевышний!

Через полчаса Галлер, которому разрешалось садиться, опершись на подушки кровати, увидел из окна белое полотно навесов телег, купцов, своих недавних спутников, садившихся на коней; ему слышны были щелканье бичей погонщиков и их громкие возгласы. С тяжелым чувством одиночества и покинутости печально опустился он на постель.

Потянулись долгие, томительные дни, которые не могла скоротать и скрасить даже сердечная заботливость Годэ, тем более что и его неунывающий юмор не вполне уцелел в обстановке этого варварского города.

Минула, однако, и эта тяжелая пора. Врач разрешал ему понемногу вставать, потом гулять по улицам, что доставляло ему очень мало удовольствия, так грязны были жители и даже самые улицы. Наконец ему было разрешено привыкать понемногу и к седлу, и он ездил каждый день на своем Моро, делая с каждым днем все более длинные концы.

Так прошло две недели. Однажды утром, проснувшись и почувствовав себя совсем здоровым, Галлер сказал Годэ:

- Я больше не вынесу такой жизни, Годэ!

- Ах, монсиньор, скука действительно нестерпима! - с живостью воскликнул Годэ.

- Я решился положить этому конец!

- Но как же быть, сударь? Что же вы можете сделать?

- Уеду из этого проклятого места - и завтра же!

- Достаточно ли вы окрепли для такого долгого пути?

- Я хочу попытаться, во всяком случае. Ведь и доктор не предвидит ничего дурного при известной осторожности. Ну, а если бы мне и сделается хуже дорогой, - есть ведь и другие города по пути, где можно остановиться. Где угодно будет лучше, чем здесь!

- Это правда, сударь, вдоль реки много красивых деревень. Я тоже нахожу, что всюду лучше, чем в этой грязной дыре.

- Итак, решено, Годэ! Приготовьтесь сегодня же, совсем, так как мы завтра уедем ранним утром.

- Слава Богу! Я с удовольствием сейчас же начну собираться!

Галлер решил во что бы то ни стало выехать из Санта-Фе и последовать за караваном; быть может, ему удастся нагнать его где-нибудь. Это могло удасться, потому что по глубокому песчаному приречному пути караван мог успевать пройти в день немного. Но если бы это не удалось, он всюду мог бы остановиться с таким же успехом и с не меньшим удовольствием, чем в Санта-Фе.

Хозяин гостиницы, в которой он жил, всячески старался отговорить его от этого предприятия.

- О, не ездите, сеньор! Не рискуйте, если вам жизнь дорога!

- Почему же, добрый мой Хосе? - спросил удивленный Галлер.

- О, сеньор, индейские разбойники, браво… Это злые люди, эти навахо! - карамба!

- Да ведь я еду не к индейцам, а вниз по реке, через новомексиканские города.

- Ах, сеньор, и эти города не застрахованы от разбойничьих нападений навахов! Кто же этого не знает!

Но, как и следовало ожидать, все эти страхи не отпугнули Галлера. Чуть забрезжил рассвет, он был уже в седле и в сопровождении Годэ и двух тяжело навьюченных мулов выехал из опостылевшего ему города по дороге на Рио-Абахо.

VII. «Путина смерти»

В первые дни путешественники не имели интересных впечатлений. Канадец давно и хорошо знал уже эти места, а Галлер был весь поглощен желанием догнать своих товарищей и мало интересовался впечатлениями пути. Довольно долго путь шел вдоль Рио-дель-Нортэ, и большинство встречных селений ничем не отличалось от Санта-Фе. Встречались искусственные каналы для орошения, маисовые поля, виноградники; вообще по мере приближения к Рио-Абахо - южной области - земля становилась все богаче и плодороднее.

Местность обновилась красивее и живописнее от окружавших ее на востоке и на западе высоких темных гор, как будто упиравшихся вершинами в небо. Живописны были и костюмы встречавшихся по дороге и в деревнях жителей: мужчины в своих «serape» - полосатых шерстяных плащах, в круглых широкополых шляпах «sombrero», в широких полотняных или бархатных «calzonero» - шароварах с отделкой из рядов блестящих металлических пуговиц и опоясанных шарфами ярких цветов. Пурпурно-красные «makdos», плащи на мужчинах, грациозные «reboso» - покрывала на женщинах - все было необычно и художественно красиво.

Галлеру не могли не бросаться в глаза также грубые земледельческие орудия. Эти грохочущие «carret'ы» с их широкими, необитыми деревянными колесами, первобытный плуг, вилообразно выструганный из дерева и едва взрывающий землю, быки, запряженные попарно в одном ярме на рогах, - все это было для него ново; но остановиться он не мог ни на чем, движимый одним желанием: вперед, вперед!

На пятый день пути путешественники въехали в жалкую деревеньку Парида, которая обещала, как оказалось, так мало комфорта, что на другое же утро они были снова на пути в городок Сокорро, последнее населенное место Нью-Мексико вплоть до самой ужасной пустыни - Jornade del muerte, то есть «Путина смерти».

По этому пути, в «Путину смерти», Годэ еще никогда не случалось ездить, но в Париде им представился случай нанять проводника по пустыне. Этот человек сам предложил свои услуги, а так как Галлер узнал, что в Сокорро нелегко будет найти проводника, то он согласился взять этого, хотя наружность грубого малого ему и не понравилась.

Прибыв в Сокорро, он убедился, что проводника здесь действительно не достать ни за какие деньги, и постарался примириться с нанятым парнем ввиду серьезных опасностей, предвидевшихся в «Путине смерти» и среди ее случайных гостей, диких апачей.

В Сокорро только и было толков, что об индейцах. Рассказывали, что дикари напали на крупный караван неподалеку от Фра-Кристоваля, увели всех мулов и перебили всех до одного «arrieros» - погонщиков. Все местечко было в большом волнении по поводу этой вести, в страхе от ожидания нападения, и здесь на Галлера посмотрели, как на сумасшедшего, когда узнали об его намерении проехать через «Путину смерти».

Но Галлеру чужда была нерешительность. Он узнал, что караван проходил через Сокорро всего три дня назад; таким образом, у него была надежда догнать своих прежних спутников и присоединиться к каравану еще раньше, чем он успеет выехать из Эль-Пасо. Ввиду этого он приказал обоим слугам собираться и рано утром выехать.

Галлер и Годэ проснулись еще до рассвета. Годэ вышел, чтобы разбудить проводника и вместе с ним оседлать животных, но через минуту вбежал с криком:

- Сударь, он убежал! Мошенник сбежал!

- О ком вы говорите? Кто сбежал? - воскликнул Галлер.

- Этот гнусный мексиканец! И мула увел… Украл мула, сел на него и ускакал! Да взгляните сами!

С тревожным чувством пошел за ним Галлер. Что, если… конь… его конь?… Но нет, слава Богу, конь здесь! Но один из мулов вместе с навьюченным грузом исчез.

«Быть может, негодяй еще не успел скрыться, - подумал Галлер, - быть может, он еще в городе».

Во все стороны разослали гонцов, пошли и сами на поиски; все было напрасно. Наконец они узнали от одного новоприбывшего, что он встретил человека, похожего по виду на проводника, скакавшего галопом на муле вверх по течению. Сомнений не оставалось.

Что было предпринять? Погнаться за вором в Париду? Это был бы напрасный труд, так как тот не будет, конечно, так глуп, чтобы ехать по большой проезжей дороге. Галлер решил волей-неволей примириться с этим, пока не получит возможность с возвращением купцов поймать мошенника и предать его в руки властей.

Надо было, однако, позаботиться найти другого проводника. Галлер обратился к хозяину гостиницы, но безуспешно: никто теперь не согласится отправиться через «Путину смерти». Он обращался и к торговцам, и к разным зевакам на рыночной площади - один и тот же ответ отовсюду: невозможно, страшно, апачи, - один и тот же отрицательный жест, общий во всей Мексике: помахивание указательным пальцем перед носом.

- Ну, Годэ, как быть? Ясно, что проводника нам не достать. Остается попытаться самим отправиться. Что вы об этом скажете, товарищ?

- Я готов, сударь! Едем без проводника!

И Галлер отправился в путь в сопровождении своего преданного спутника и единственного уцелевшего вьючного мула. На ночлег они остановились в так называемых «Бельведерских развалинах» и утром выехали навстречу опасности, быть может, гибели.

Через два часа они подъехали к ущелью Фра-Кристоваль. Тут дорога прерывалась речкой и, изгибаясь, вела в безводную пустыню. Путешественники переправились вброд на восточный берег и, прежде чем двинуться дальше, наполнили драгоценной влагой кожаный мех мула и свои походные фляги и напоили вволю животных.

Со свежими силами и в довольно бодром настроении поехали они дальше. Галлер уже перестал жалеть о потере другого мула и весело думал о скором свидании с Сен-Врэном и остальными друзьями; но обстановка очень мало благоприятствовала сохранению этого бодрого настроения. Пустыня начинала оправдывать свое ужасное прозвище «Путины смерти». Тропинка была вся усеяна костями животных, порой среди костей виднелись и человеческие; вместе, в одних кучах лежали они, и волки одновременно обгладывали их. Тут погибали они, в ужасе и отчаянии, на этом безводном пути - а между тем стоило сделать еще немного усилий - и воду можно было достать; если бы они только знали об этом!…

Попадались путешественникам на дальнейшем пути и другие предметы, изделия рук человеческих: погнутая жестяная бутыль, старая шляпа, обрывок седла, ремня… все это рассказывало печальную повесть погибших жизней.

А они добрались только до начала пустыни. Пока еще они бодры. Как-то они доедут до противоположного края ее? Не оставят ли и они подобных знаков на память?…

Тягостные предчувствия овладевали душами Галлера и Годэ при взгляде на голую, бесконечную равнину. Они не боялись апачей, но сама природа внушала эти тоскливые и тревожные мысли и чувства. Приближается полдень. Солнце подымается все выше, и с каждым мгновением его лучи становятся все нестерпимее знойными. Дует сильный ветер, но он не обвевает путников прохладой, а, наоборот, обдает их духотой и больно царапает лицо взметаемым колючим песком.

Вот солнце достигло зенита. С трудом подвигаются они по зыбкому песку. На целые мили вокруг ни кустика, ни былинки. Нет больше путеводной нити в следах тележных колес: их занесло зыбким песком. Голое песчаное однообразное пространство, желтоватая безводная и бесплодная пустыня…

И вдруг - словно чьей-то волшебной силой рожденная картина: взметенные могучим вихрем массы песка подымаются, растут, вытягиваются огромными колоннами к самому небу, кружатся, колышутся над голой равниной. Желтые и светящиеся, они отражают в своих кристаллах блестящие солнечные лучи. С безумной быстротой движутся они вокруг самих себя и медленно подвигаются вперед, все ближе и ближе к путникам.

С испугом и страхом смотрит Галлер на эти песчаные колонны. Он слышал, что такие бури обладают чудовищной силой, что они могут подхватить даже тяжелые предметы, подбросить их на ужасающую высоту и снова швырнуть наземь - и не без основания боялся такой участи для себя и своего спутника.

Вдруг, испуганный этим жутким явлением, мул рванул аркан и, сорвавшись, бросился бежать за холмы. Годэ погнался галопом за ним. Галлер остался один.

Вот снова закружились десять, двенадцать колоссальных колонн, движутся, обступая одинокого всадника со всех сторон, замыкая его в свой круг. Есть в них что-то призрачное, словно они существа из таинственного мира духов, одаренные демонической жизнью.

Вот две из них движутся навстречу друг другу, сошлись, вступили в бой, уничтожили друг друга. Песок рухнул на равнину, а пыль желтой бесформенной массой насыщает воздух, разносится ветром.

Несколько колонн приблизились друг к другу и, не сливаясь, обступили Галлера тесным кольцом. Сенбернар Альп лает и воет, Моро дрожит всеми членами.

Галлер сидит в нерешительности в седле и ждет исхода. В ушах у него шумит и звенит, глаза перестают различать действительные цвета, все кажется окрашенным огнем, мозг словно застывает…

Вот закружился насыщенный песком воздушный поток в дикой пляске. Мгновение - Галлера завертело и выбило из седла. Глаза, рот, уши полны песка; песок и камни яростно хлещут в его лицо… Вот его со страшной силой швырнуло наземь.

….

С минуту Галлер пролежал там, куда упал, полуослепший, полузасыпанный, как в могиле. Все, что он еще мог разглядеть, это что над ним все еще носятся густые тучи пыли. К счастью, он не ушибся. Открыть глаза и свободно смотреть он не мог: глаза были полны песка и страшно болели. Но он мог протянуть руки - и принялся шарить и щупать вокруг себя.

Пощупав и не найдя коня, он позвал его по имени; в ответ послышался слабый стон; он ползком добрался до того места, откуда послышался голос, и провел рукою по телу верного животного - оно лежало на боку; но как только Галлер взялся за повод, конь тотчас вскочил, хотя он весь дрожал, подымаясь.

Долго стоял Галлер, опершись о шею коня, очищая глаза от песка и выжидая, пока уляжется вихрь. Наконец воздух очистился, проглянуло опять голубое небо, и Галлер, быстро вскочив в седло, начал прежде всего озираться, отыскивая Годэ. Но его и следа не было видно, и на долгие, громкие крики Галлера только ветер гудел в ответ.

Тогда Галлер поехал по равнине на поиски товарища. Долго скакал он от холма к холму, беспрестанно окликая Годэ по имени, но отклика не было, и не было следов на земле - все было заметено вихрем.

В отчаянии Галлер остановился. Он докричался до хрипоты, до потери сил. Больше он не в силах был искать, до тех пор, по крайней мере, пока не подкрепится глотком воды. Он опустил руку, чтобы достать флягу… Боже милосердный, обе фляги разбились, а большой мех с водой остался на муле!…

А ближе пятидесяти миль нельзя было найти ни капли воды!

Насколько он мог сообразить, он проехал около половины проклятой «Путины смерти»; он чувствовал, что без воды не доедет до конца. В нормальных условиях здоровый человек может вынести жажду в течение нескольких дней, но обессиленному болезнью и долгим жаром Галлеру, истомленному зноем пути, измученному вихрем, не вынести смертельной жажды среди той же знойной пустыни.

От потрясения, волнений и слабости Галлер потерял всякое представление о дороге. После нескольких минут колебания он почти бессознательно направил лошадь на запад. Он смутно сознавал, что уклоняется от дороги на Чихуахуа, но лучше было добыть воды и спасти свою жизнь, чем найти среди пустыни верную смерть.

Так проехал он много миль, держась того же направления на запад - солнце одно указывало одинокому всаднику путь. До вечера Галлер храбро боролся с невыразимой мукой жажды, но к вечеру лихорадка со страшным жаром сделали свое дело. Он потерял сознание, и с этого момента он долго-долго не мог припомнить ничего из того, что было с ним.

Смутно припоминался ему какой-то крутой обрыв на высоком берегу… Долго он ехал к нему, должно быть, потому, что, когда он очутился на нем, солнце высоко стояло на небе… Под ним была пропасть… Дивная река протекала там в изумрудной зелени берегов… Деревья трепетали листвой, воздух благоухал, звучала упоительная музыка птичьих голосов…

Но его сжигала мучительная жажда - воды, воды! Туда полететь, в эту пропасть, где шумит река! И он летит, летит долго, бесконечно, а вода все так же недосягаемо далека!

….

Он впал в полное беспамятство и уже не сознавал, не помнил, не чувствовал ничего.

VIII. Спасение

В большой и светлой комнате, обставленной изящной резной мебелью, лежал на удобной кровати бледный и исхудавший Галлер. Через открытую высокую дверь из соседней комнаты тихо доносится музыка… Галлер растерянно и с недоумением оглядывается вокруг… Не бред ли это? Где он?

Нет, это не бред, живая действительность. Но как все это страшно противоположно той обстановке и тем ужасным переживаниям, воспоминания о которых вдруг затолпились в его душе!

Тихо и нежно доносится песня… Прекрасный женский голос поет под аккомпанемент музыки… Галлер слегка приподнимается в постели и вглядывается в сидящих в соседней комнате: двое мужчин и две дамы. Кто они?

Поближе к двери сидит на низкой оттоманке дама средних лет; она проводит пальцами по струнам арфы, звуки которой он слышал. Благородные черты ее все еще красивого лица носят печать глубоких душевных страданий, и даже игра ее носит характер скорби и боли.

Глаза Галлера переносятся на пожилого мужчину и стоящую совсем близко около него молодую девушку. Мужчина стоит посреди комнаты перед столом, усыпанным множеством листьев, растений и трав, которые он внимательно сортирует и бережно раскладывает между листами книги-гербария. Это, по-видимому, ученый, ботаник. У него цветущее лицо, высокий и широкий лоб мыслителя, голубые глаза за очками в серебряной оправе.

Молодая девушка, помогавшая, по-видимому, ученому в его работе, с милой улыбкой подавая ему падавшие со стола растения, была очаровательное существо. Очевидно, это была дочь старшей дамы, но, в противоположность серьезному и печальному выражению глаз матери, синие глаза девушки смотрели весело и лукаво на Божий мир. По плечам ее вились золотистые локоны пышных волос, которые она то и дело откидывала со лба грациозным движением головы.

Четвертый был высокий мужчина с мрачным выражением лица; в черных как смоль волосах и бороде его сквозила проседь. Одетый в короткую мексиканскую куртку при темных «кальзонеро» с желтыми пуговицами и высокие желтые сапоги с массивными стальными шпорами, он неутомимо шагал взад и вперед по комнате, производя внушительное впечатление, которое не портили ни изборожденный складками лоб, ни мрачные глаза.

Обведя внимательными глазами окружающую его обстановку и людей, Галлер вдруг заметил совсем близко от себя спящую собаку.

- Альп, Альп! - сорвалось невольно громкое восклицание с губ Галлера.

- Мама, слышишь? Больной заговорил! - прозвучал тотчас голос девушки.

Собака вскочила, встала передними лапами на край кровати и, радостно визжа, ткнулась мордой в грудь больного. Галлер гладил ее руками, обрадованно приговаривая ласкательные слова.

- О, папа… мама… он его знает!

Все четверо подошли к постели. Ученый взял руку Галлера, оттолкнув намеревавшегося прыгнуть на подушку Альпа.

- Он положительно выздоравливает! - воскликнул шагавший господин, обращаясь к другому в очках. - Взгляните только на его глаза, доктор, как он весь изменился!

- Да, да, гораздо лучше, значительно лучше, - ответил тот, пощупав пульс больного. - Температура нормальна, лихорадки нет, в глазах сознательное выражение. В моих скромных познаниях больше нет нужды. Цыц, пес! - обратился он тотчас к Альпу. - Ступай прочь, мой добрый пес!

- Кто?… Где?… Скажите же мне, где я? Кто вы, скажите мне?! - волнуясь, спросил Галлер.

- Успокойтесь, все друзья, - ответил дружелюбно высокий черноволосый господин. - Вы потеряли сознание в жару, доведенный до безумия жаждой; но теперь все уже прошло, к счастью. Вот это - наш добрый доктор, друг нашей семьи. Это - моя жена, это - дочь моя, Зоя; а меня зовут Сегэн.

Галлер поблагодарил поклоном. Он знал теперь, что приковало его к ложу, но все же не знал, каким счастливым случаем попал он в этот дом. Нетерпеливым вопросом светился взгляд его, обращенный на хозяина дома, и тот понял этот немой вопрос.

- Если позволят ваши силы и доктор, я охотно объясню вам все, - сказал он и остановился, точно ожидая подтверждения ученого.

- Ничего решительно не имею против, - ответил, улыбаясь, доктор. - Я уже больше, повторяю, не врач, а только сочувствующий друг. Завтра наш больной будет в состоянии встать. Удовлетворим же его понятное нетерпение.

- Вам я обязан жизнью, не правда ли? - спросил Галлер, прежде чем начал Сегэн, и протянул ему руку.

- Да, - сказал просто Сегэн, крепко пожимая протянутую руку.

- Как попал я в этот дом? Дом ваш, сколько я могу понять? Как я попал сюда? Где вы нашли меня?

- Нашел я вас в не совсем надежном положении, - ответил Сегэн, улыбаясь. - В сущности, я едва ли могу приписывать себе заслугу вашего спасения, вы им обязаны своему благородному коню.

- О, мой верный конь, мой Моро! Я лишился его!

- Ваш конь пасется шагах в пятидесяти от вас, и, я думаю, вы найдете его в несколько лучшем состоянии, чем видели в последний раз. Оба ваши мула тоже во дворе, и весь ваш груз цел, вы все найдете в полном порядке.

- А что с…

- Вы хотите спросить о Годэ? - перебил его Сегэн. - Не беспокойтесь, и он в полной безопасности. Он проезжает теперь одного моего коня и скоро вернется.

- О, какие все добрые вести! Как мне вас благодарить! Вы сказали, что меня спас мой конь? Как же это произошло?

- А вот как. Мы нашли вас на расстоянии нескольких миль от этого дома на высоком утесе, на который взбираются, чтоб смотреть сверху на Рио-дель-Нортэ. Вы упали с края в самую бездну и повисли на аркане, счастливым случаем обвившемся вокруг вашего тела. Одним своим концом аркан был прикреплен к седлу, и благородное животное, перегнувшись на задние ноги, удерживало вас всей тяжестью на весу.

- Мой дивный Моро! Какое ужасное положение!

- О да, поистине ужасное. Если бы вы сорвались, вам пришлось бы пролететь пятьсот футов, прежде чем вы разбились бы о скалы внизу. Положение истинно страшное.

- Вероятно, я попал туда в поисках воды?

- В лихорадочном бреду вы шагнули с края обрыва и сделали бы это еще раз, если бы мы вас не удержали. Когда мы втащили вас на утес, вы боролись с нами, порываясь снова кинуться. В смертельной истоме жажды вы видели под собой одну только воду, не замечая и не осознавая пропасти. Такая степень жажды - страшная вещь, похожая на помешательство.

- Кое-что мне припоминается, но я думал, что все это был сон. Давно ли я в вашем доме?

- Пятый день. Первые три дня вы метались в жару и в бреду, так что мы едва могли удержать вас в постели; вчера вы успокоились, а сегодня у вас прояснилось в голове. Ну, и довольно с вас на первый раз, - прибавил он весело и решительно. - Я ответил на все ваши вопросы, а теперь отдохните хорошенько, поспите несколько часов, чтобы вполне собраться с силами к завтрашнему дню. К тому же я и сам тороплюсь, - прибавил он, взглянув на часы, - у меня есть серьезное дело, и чтобы попасть вовремя, я должен поспешить. Но через несколько дней я возвращусь. Доктор позаботится в мое отсутствие обо всем необходимом для вас. Моя жена и дочь будут ходить за вами.

- Благодарю, благодарю вас!

- Вам было бы всего лучше остаться здесь у нас до тех пор, пока ваши друзья, о которых я знаю от Годэ, вернутся из Чихуахуа. Путешественникам придется проезжать неподалеку отсюда, и я извещу вас, когда они будут подъезжать. Но мы еще успеем поговорить обо всем этом, когда я возвращусь. Вы найдете тут у нас много книг на различных языках; мои дамы будут развлекать вас музыкой. Не скучайте. До свидания!

- Одну минуту, сударь! - взволнованно воскликнул Галлер, приподымаясь и протягивая обе руки Сегэну. - Гостеприимство - одна из благороднейших черт жителей этих южных стран, - заговорил он, глубоко тронутый и горячо пожимая протянутую ему Сегэном руку, - но в отношении меня, человека совершенно вам чужого, вы обнаруживаете его в такой степени, что я совсем теряюсь… Поверьте мне, по крайней мере, что для меня не будет такой тяжелой жертвы, самой тяжелой, которой я с радостью не принес бы, чтобы доказать вам свою благодарность.

Несколько секунд молча смотрел мрачный господин на своего гостя, потом легкая улыбка скользнула по его лицу и еще не сошла с губ, когда он ответил:

- Я верю вашей искренности, за нее ручаются ваши глаза. Но… не обещайте слишком много. Быть может, скоро наступит момент, когда мне придется напомнить вам о ваших словах.

И раньше, чем Галлер успел вникнуть хорошенько в смысл этих слов, он крепко пожал в последний раз его руку, доктор и дамы пожелали ему крепкого сна, и дверь соседней комнаты закрылась.

Оставшись один, Галлер некоторое время думал обо всем необычайном, пережитом в последнее время, но вскоре веки его отяжелели, и смутные сновидения заволокли в уме всю действительность.

IX. Автобиография Сегэна

Дом Сегэна был обнесен обширной четырехугольной оградой, тянувшейся до самого берега реки Рио-дель-Нортэ. Ограда состояла из высоких и толстых глиняных стен, обсаженных вверху колючей изгородью из кактусов; дом был окружен внутри ограды великолепным садом, в конце которого, близ самой реки, была построена небольшая деревянная башня, откуда открывался чудесный вид на местность, окружавшую ограду.

Местность вокруг казалась дикой и необитаемой. На огромном пространстве, какое только мог охватить глаз, тянулась красивая листва хлопчатника, бросавшая мягкую тень на реку. На юге, почти на самом краю горизонта, высился единственный церковный купол. Это была церковь Эль-Пасо, окруженная поросшими виноградниками холмами. На востоке синели Скалистые горы, на западе тянулась двойная горная цепь, по пустынным ущельям которой редко ступала человеческая нога. Даже безумно смелые звероловы с большими предосторожностями решаются забираться в эту почти неведомую область, простирающуюся на север от страны апачей и навахо.

Галлер, уже десять дней пользовавшийся гостеприимством в этом доме, очень мало успел познакомиться с окрестностями, довольствуясь прогулками по саду в обществе Зои и ее матери, к которым искренно привязался, и в обществе милого доктора, жившего уже несколько месяцев в доме Сегэна, дружески предоставившего в распоряжение ученого ботаника свой богатейший сад.

В таком милом обществе время летело незаметно для выздоровевшего Галлера. Чтение, музыка вместе с Зоей, рисование, прогулки и дружеские беседы наполняли весь день, так что, когда однажды перед ним очутился вернувшийся из своей таинственной поездки хозяин дома, он был изумлен, что тот провел в отсутствии целых десять дней.

Сегэну очень польстило это удивление гостя, свидетельствовавшее о том, что тот хорошо чувствовал себя в его доме, и он дружески выражал свое удовольствие по этому поводу; но все время на лице его было выражение рассеянности и беспокойства; которое не могло не броситься в глаза Галлеру, как тот ни старался владеть собой.

Прошел еще день, а настроение Сегэна не изменялось: он был очень любезен и внимателен в обращении, но по-прежнему лицо и движения его говорили о скрытом волнении и беспокойстве, и Галлер тщетно ломал себе голову, что бы могли быть за причины такого состояния.

Только на третий день Галлеру все объяснили. После обеда Сегэн пригласил Галлера в свой кабинет, объявив ему, что хочет поговорить с ним наедине. Введя гостя, он тщательно запер дверь на задвижку и, едва оба уселись, начал без обиняков:

- Вы произвели на меня впечатление человека, заслуживающего глубокого доверия, и я намереваюсь довериться вам так, как еще никогда не доверялся никому. Я расскажу вам поэтому кое-что о своей жизни. Я вижу, вам хочется спросить, почему и зачем я это делаю?… Это вы узнаете, когда я кончу свой рассказ. Скажу пока только, что в последнюю мою поездку обнаружились обстоятельства, вынуждающие меня напомнить вам ваше обещание и заявить притязания на благородные чувства, которые вы ко мне питаете. Угодно ли вам выслушать биографию несчастного человека и его последующую просьбу?

Пораженный и недоумевающий Галлер молча утвердительно кивнул головой.

- Меня считают французом; это неверно, я креол из Нью-Орлеана. Мои родители жили на французском острове Санто-Доминго, но во время восстания негров вынуждены были бежать, и имущество их было конфисковано. Захватив, что только удалось спасти, семья моя бежала в Нью-Орлеан.

Окончив курс горным инженером, я был приглашен на службу одним мексиканским владельцем копей, знакомым моего отца. Я был еще молод и, прожив несколько лет в горных рудниках Сан-Луи Потоси, успел скопить из своего жалованья небольшое состояние; я начал подумывать о том, чтобы создать себе собственное дело.

Давно уже носились слухи, что у притоков Джилы существуют богатые золотоносные жилы. Я явился сюда с несколькими рабочими и, посвятив несколько недель исследованию местности, нашел в горах неподалеку от Джилы драгоценную руду.

Пять лет я проработал во главе созданного мной предприятия и приобрел значительное состояние. Тогда я счел своевременным позаботиться об устройстве своего семейного счастья. Передав дело управляющему, я уехал в Hью-Орлеан, где жила подруга моей юности красавица кузина Адель. Она также осталась мне верна; мы поженились, и я привез ее сюда.

Я выстроил себе дом в Вальвердэ, ближайшем к моим рудникам населенном пункте. В то время это была цветущая местность, а теперь она превращена в развалины набегами апачей.

Несколько лет мы прожили там в богатстве и счастье… Я оглядываюсь на эти годы как на пору величайшего безоблачного счастья.

Бог благословил наш союз двумя детьми, девочками. Младшая похожа на свою мать, как вы, вероятно, заметили. Старшая была больше похожа на меня. Как мы любили наших крошек! Как мы были счастливы!

В Санта-Фе был назначен новый губернатор. Это был жестокий тиран, нагнавший ужас на всю область. Не было такого позорного поступка и такого гнусного преступления, на которое это чудовище не было способно.

Вначале он держался довольно прилично, в лучших местных домах ему устраивали торжественные приемы; так как и мой дом принадлежал к лучшим, то он и мне часто оказывал честь своим посещением. С течением времени он начал бывать у нас все чаще и чаще; через несколько месяцев я понял причину этого.

Жил он слишком расточительно, чтобы его жалованья могло хватать, и его заискивания передо мною имели чисто корыстные побуждения: он вечно просил денег, и я был так слабохарактерен, что выдавал ему раз за разом значительные суммы. Правда, я мог это делать тогда без риска поставить себя в затруднение. Но моя любезность только поощряла его жадность, суммы, которые он требовал, оказывались все крупнее и крупнее, и когда я наконец объявил ему, что больше не могу уделять ему крупных сумм, он прибег к угрозам.

Сумей я тогда ответить ему спокойно и презрительно, мы просто разошлись бы, недовольные друг другом, и дело не имело бы дальнейших последствий. Но у нас, южан, горячая кровь, а тогда моя кровь была еще горячее, я был молод. Я начал упрекать его в неблагодарности, он тоже вышел из себя - слово за слово, он бросил мне в лицо тяжкое оскорбление, а я… Ну, я позвал своих людей, приказал насильно выставить оскорбителя за дверь моего дома и избить его среди площади на глазах толпы.

Меня схватили и заключили в Альбукеркскую тюрьму, где я протомился несколько месяцев. Когда я был выпущен на волю и вернулся на родину, она оказалась разгромленной и опустошенной! На эту местность напали дикие навахо, мое имущество было разграблено, разбито, разрушено… а мое дитя… Боже мой, Боже! - моя старшая девочка, крошка Адель, была уведена пленницей в горы!…

- Что же сталось с вашей женой и… Зоей, вашей второй девочкой? - спросил взволнованный рассказом Галлер.

- Им удалось бежать. Преданные слуги мои храбро боролись с разбойниками, и в пылу борьбы одному удалось укрыть мою жену с крошкой Зоей на руках в овраге в саду, а потом спрятать их в хижине пастуха в лесу, где я и нашел их по возвращении.

- А старшая? Узнали вы о ней что-нибудь?

- Да, да… сейчас расскажу…

Помолчав, Сегэн продолжал:

- Рудник мой также был весь разрушен, многие рабочие были убиты; погибло и все предприятие, и все мое состояние.

Некоторые из рабочих, которым удалось спастись, согласились отправиться со мной на поиски врага, за моей дочерью. Но все наше преследование было тщетно; мы вернулись с расстроенным здоровьем, я - с разбитым сердцем.

О, сударь, вам трудно понять муку и горе отца, лишившегося ребенка при таких страшных обстоятельствах!

Он стиснул голову руками и так сидел несколько минут неподвижно и безмолвно. Лицо его выражало жестокую скорбь.

- Я сейчас подхожу к концу своей истории. Разумеется, только до настоящей минуты. А конец… кто его знает, каков он будет.

Целые годы скитался я у границ индейских областей и искал свое дитя. Ко мне примкнула кучка таких же несчастных, лишившихся жен, дочерей. Но время шло, иссякли силы и средства, отчаяние приводило к унынию. Один за другим отстали от меня все мои спутники.

Правительство не оказывало нам никакой помощи; наоборот, тогда поговаривали - теперь это уже доказано, - что сам губернатор вошел в тайные сношения с предводителями шаек навахо, обещав им полную безнаказанность при условии, что они будут нападать только на его врагов.

Узнав эту ужасную тайну, я понял, чья рука направила удар на меня. С тех пор было два случая, когда жизнь его была в моих руках. Но за его гнусную жизнь мне, вероятно, пришлось бы заплатить своей, а у меня были обязанности, ради которых я должен был жить. Быть может, мне еще представится случай посчитаться с ним.

Дальнейшее пребывание в Новой Мексике было небезопасно, поиски пришлось прервать; я решил покинуть эту местность и, переехав «Путину смерти», поселился на некоторое время в Эль-Пасо, весь отдавшись скорби о погибшей дочери.

Но я недолго оставался бездеятельным. Участившиеся набеги апачей и навахо на Сокоро и Чихуахуа побудили правительство приняться энергичнее за защиту провинций. Вновь были возведены маленькие укрепления, в них размещены были войска, и из охотников различных народностей был сформирован отряд, не ограничивавшийся только защитой открытых и укрепленных мест, а совершавший, в свою очередь, по примеру индейцев набеги и нападения на страну апачей и навахо.

По условию, добыча от таких набегов оставалась собственностью отряда и поровну делилась ими между собой, и, кроме того, участники получали от правительства премию за представленные ими скальпы. Мне было предложено командование отрядом, и, в надежде найти этим путем мое дитя, я согласился… Так я стал начальником охотников за скальпами.

Вы содрогаетесь?… О да, это ужасное, отвратительное дело! И если бы моей целью было только мщение, я был бы давно удовлетворен. Мне отвратительна бесчеловечная бойня, и своим положением я пользуюсь, чтобы по мере сил ослаблять ее. Одно единственное желание одушевляет меня - вырвать мою дочь из рук навахо!

Иногда мне случалось узнавать о местопребывании моей Адели от пленников, которых я освобождал, но у меня не хватало людей и средств, чтобы пробраться к навахо через пустыни северной Джилы.

- А вы полагаете?…

- Минуту терпения, я сейчас кончаю. Мой отряд теперь сильнее, чем был когда-либо. От одного бежавшего из плена у навахо я получил недавно известие, что вожди обоих племен намереваются переселиться на юг. Они стягивают все свои силы для грандиозного набега - до самых ворот Дуранго. Я намерен воспользоваться их отсутствием, чтоб пробраться в их гнездо и отыскать мою дочь.

- А вы полагаете, что она еще жива?

- Я знаю это наверное. Беглец, принесший мне эту весть и поплатившийся, бедняга, своим скальпом, снятым с него вместе с ушами, часто видел ее. Она занимает там особое положение, вроде королевы, и пользуется особою властью и привилегиями. Да, она жива! И если мне удастся освободить, вернуть ее - для меня начнется новая жизнь.

Галлер слушал с глубоким волнением необыкновенную повесть. Сердце его было полно сострадания к ужасной судьбе этого человека, не поколебавшегося пожертвовать всем - состоянием и добрым именем - и с поразительной энергией и настойчивостью шедшего к одной цели: найти, вернуть свое дитя. Он готов был преклониться перед ним. Но, как бы предчувствуя, что самое серьезное для него еще впереди, не отозвался ни словом.

Он не ошибся.

После короткого раздумья Сегэн доверчиво взглянул на собеседника и сказал:

- Теперь, когда вы немножко узнали меня, вы не истолкуете дурно мою просьбу, которой я хочу закончить свой рассказ. Дайте мне на время вашего коня, вашего дивного Моро! Только на время моей поездки!… И дождитесь нашего возвращения в моем доме. Это лучший конь, какого я когда-либо видел в здешних краях, - с ним мне посчастливится, быть может, спасти мое дитя. Что же до второй части моей просьбы, - я хотел бы, чтоб мои дамы остались в отсутствии меня и доктора (он хочет отправиться со мной) под надежной защитой. Согласитесь ли вы принести мне эти две жертвы?

Наступило короткое молчание, которое нарушил Галлер.

- Нет! - твердо и решительно ответил он. - Если правда, как вы сказали, - продолжал он, не дав ошеломленному Сегэну ответить ни слова, - что навахо собираются сделать набег на Дуранго, то ваши дамы здесь будут в безопасности и в моей скромной защите не нуждаются. Что же касается Моро, то я после недавних событий дал себе клятву, пока я жив, никогда с ним не расставаться. Как видите, я не могу исполнить ваших просьб.

- Да, я вижу, сударь, - ответил Сегэн вежливо, но с ледяной холодностью. - В таком случае, ни слова больше об этом, - прибавил он, вставая.

- Нет, пожалуйста, еще одно слово, - возразил, улыбаясь, Галлер, сам вскочив и с дружеским насилием усаживая Сегэна на место, с которого он поднялся. - Быть может, я нашел бы способ соединить мои благородные чувства к вам и вашей семье с моей клятвой; не знаю только, будет ли это вам по душе.

- Какой же это способ? - спросил заинтересованный Сегэн.

- Я поеду с вами на своем Моро.

Несколько секунд Сегэн молча смотрел на него, потом пробормотал:

- Вы хотите мне помочь вернуть мою дочь?

- От всего сердца!

- Вы хотите сопровождать меня в пустыню?

- Да, хочу.

- Ну, - сказал Сегэн, тяжело переводя дух, - да вознаградит вас Бог за ваш благородный порыв! - И, быстрым шагом подойдя к Галлеру, он бурно обнял его.

- Не думайте обо мне лучше, чем я этого заслуживаю, - заговорил снова Галлер. - Ведь вы не знаете, не действую ли я из эгоистических побуждений и не обращусь ли я к вам, по нашем возвращении, с просьбой в свою очередь.

Сегэн внимательно посмотрел в глаза новому другу и, как бы прочтя в них его сердечную тайну, просто ответил:

- Довольно! Когда мы вернемся - мой дом… моя жизнь… все, все будет вашим… А теперь надо действовать, - прибавил он с прежней энергией. - Ваше предложение придало мне сил и бодрости, - я чувствую, что, сопровождая меня, вы принесете мне счастье. Завтра мы отправимся.

- Рано утром?

- С рассветом.

- В таком случае я должен осмотреть своего коня и свое оружие.

- Все в полном порядке. Годэ вернулся! - воскликнул с радостным волнением Сегэн, и в ту же минуту, распахнув дверь в соседнюю комнату, откуда ему слышны были, вероятно, голоса своих, он обратился к ним:

- Адель! Зоя! Ах, и вы тут, доктор, с вашими неизменными травами? Вот и отлично. Мы завтра уезжаем. Адель, дай нам кофе и потом поиграй нам: твой гость завтра покидает тебя.

X. Следы набегов

Звезды еще не вполне померкли, когда трое мужчин, в сопровождении одного только канадца Годэ, выехали по песчаной дороге вдоль по течению реки. Время от времени им приходилось проезжать по невысоким холмам, а в промежутке путь лежал по низменностям, густо поросшим лесами. Из-за частого кустарника дорога была очень трудная, и хотя деревья и были срублены когда-то по сторонам, чтобы проложить дорогу, но на самом пути не видно было никаких следов того, что по ней ездят. Вся местность казалась дикой и необитаемой. Это подтверждалось и тем, что олени и антилопы часто перебегали путь всадников или выскакивали из-за кустов совсем близко от них.

Путешественникам попадались места, бывшие когда-то заселенными, а однажды им встретились даже развалины церкви, старая башня которой частями обрушилась. Всюду вокруг валялись кучи кирпичей, которыми было усеяно большое пространство. По-видимому, здесь было когда-то большое цветущее селение.

Что же сталось с трудолюбивым населением его? Вот из-за развалин стен, поросших колючками, прыгнула дикая кошка и убежала в лес. Медленно взметнулась откуда-то сова и пронеслась над головами всадников, издавая свое жалобное уканье… Еще глубже почувствовалось унылое и дикое запустение всей картины.

Куда же, куда девались все те, чьи голоса оглашали когда-то эти печальные развалины? Где те, кто благоговейно склонял когда-то свои колени в тени этого священного здания? Исчезли… Куда? Почему?

На целый ряд вопросов Галлера Сегэн отвечал одним коротким и выразительным словом:

- Индейцы! Дикари со своими копьями, ножами и отравленными стрелами…

- Навахо? - спросил Галлер.

- Навахо и апачи.

- Они еще могут вернуться снова в эти места?

- Нет, никогда!

- Почему вы так уверены?

- Теперь это наша область, - выразительно и с ударением пояснил Сегэн. - Они находятся теперь в такой местности, где живут необыкновенные ребята, вы это скоро увидите, друг мой. Горе тем навахо или апачам, которые забрели бы в эти леса!

Чем дальше они ехали, тем пустыннее становилась местность. Вдали путникам бросились в глаза две огромных отвесных скалы, нависших по обоим берегам реки друг против друга и высившихся, словно стражи, над шумливым, пенящимся течением.

- Видите тот утес? - спросил Сегэн Галлера, указав на южный скалистый берег, над отвесной стеной которого выдавалась мощная каменная глыба.

Галлер кивнул головой.

- Это тот самый, с которого вам так хотелось прыгнуть. Вон там мы нашли вас висящим, на самом высоком выступе…

- Боже милостивый! - вырвался крик у Галлера при взгляде на эту головокружительную высоту. Все завертелось перед ним при одном представлении об этом ужасе.

- Если бы не ваш дивный Моро, наш доктор остановился бы теперь, вероятно, в раздумье над вашими костями и строил бы вволю догадки. Правда, доктор?

Доктор не ответил ни слова, измеряя в немом ужасе глазами высоту утеса и глубину пропасти.

….

XI. Лагерь охотников за скальпами

Подъехав около полудня к тенистой группе хлопчатников, путники сделали часовой привал, отдохнули и позавтракали и снова отправились в путь, чтобы скорее добраться до лагеря охотников за скальпами.

Появление Сегэна и его спутников приветствовалось всеми группами, мимо которых они проезжали, громким «ура!», но больше на них не обращали внимания. Никто не поднялся с места, не прервал своего занятия; прибывшим спокойно предоставили самим расседлывать коней и позаботиться о себе. Галлера, отвыкшего от седла, сильно утомила езда; он бросил на землю свое одеяло, опустился на него, прислонившись к пню, и с большим любопытством принялся рассматривать окружающее.

Лагерь был разбит в извилине Рио-дель-Нортэ, обсаженной высоким хлопчатником. Он состоял из нескольких разорванных палаток и нескольких шалашей, обтянутых шкурами по индейскому образцу. Большинство же охотников устроило себе убежище из четырех воткнутых в землю кольев, обтянутых сверху бизоньей шкурой, и, казалось, вполне довольствовалось таким приютом.

Сквозь редкие деревья виднелся неподалеку сочный зеленый луг, где паслись на длинных арканах мулы и мустанги. В лагере всюду были развешаны на пнях и ветвях деревьев седла, поводья и тюки; к деревьям прислонены ружья; всюду на земле валялась посуда - чашки, котелки. Перед кострами сидели группы охотников; некоторые курили, другие жарили оленину. Три такие группы обратили на себя особое внимание Галлера.

Сидевшая ближе других к Галлеру группа говорила по-испански. Это были мексиканцы, одетые совершенно так, как был одет Сегэн, только ткани были грубее и у многих рваные. Лица у этих были черные и одичалые, волосы длинные, жесткие и черные, беспорядочные и запущенные бороды; из-под широких полей шляп остро сверкали глаза. Большинство было невысокого роста, но гибкость тела свидетельствовала об огромной выносливости. Все они были с мексиканской границы и часто мерились силами с врагами-индейцами в смертельных битвах.

Неподалеку от этой группы сидела другая, состоявшая из звероловов, степных охотников, горцев. Эти - высокого роста и необычайно крепкого телосложения. Руки похожи на молодые дубки, кисти рук - на медвежьи лапы. Лица, обрамленные белокурыми волосами, довольно симпатичны, светло-серые глаза выражали добродушие. Вся наружность свидетельствует об англосаксонском происхождении.

Свои костюмы они делают собственными руками: охотничья куртка и панталоны из дубленой мягкой оленьей кожи, сапоги - мокасины с подошвами из буйволовой кожи; на голове енотовая шапка с мордой зверька впереди, с хвостом его, свисающим, как перо, на плечо. Оружие состоит из длинного американского ножа, из тяжелого пистолета на поясе и совершенно прямого, длиною почти в пять футов, ружья.

Третья заинтересовавшая Галлера группа расположилась подальше от того места, где он сидел. Это были индейцы.

«Как попали они сюда? - думал Галлер. - Вероятно, это пленники. Но могут ли они принадлежать к этому отряду и выступать против своих краснокожих братьев?»

Не находя ответа на свое недоумение, Галлер обратился с вопросом к проходившему мимо охотнику:

- Что это за индейцы?

- Частью делавары, частью шауни.

- В качестве кого же они здесь? Пленники?

- Нет, они наши союзники, - с некоторым недоумением ответил охотник.

- Что? Они дерутся с собственными единоплеменниками?

- Что вы! Они душат друг друга, как тигры. Между делаварами и шауни, с одной стороны, апачами и навахо, с другой, царит с незапамятных времен смертельная вражда.

И, не дожидаясь новых вопросов, охотник равнодушно прошел своей дорогой.

Так это знаменитые делавары, о которых столько слышал Галлер… Вымирающее племя. С еще большим вниманием и участием оглянулся на них Галлер и подошел к ним поближе.

Кучка индейцев сидела вокруг огня и курила из оригинальной формы красно-глиняных трубок. Другие прогуливались той величавой походкой, которой так славятся лесные индейцы. В этой группе царило молчание, поражавшее странным контрастом с шумом и трескотней их мексиканских союзников. Время от времени раздавался чей-нибудь вопрос глубоким и звучным голосом, за ним следовал короткий, но выразительный ответ, полный достоинства кивок головы, движение руки… Так шла между ними беседа, и дымящиеся трубки передавались из рук в руки.

Одеты они были почти так же, как вторая группа, только куртки были украшены красивой вышивкой да края панталон были отделаны ужасной бахромой из человеческих волос.

Кроме описанных трех групп, там и сям мелькали представители различных племен и народов: французы, канадцы, выброшенные на берег во время кораблекрушений моряки, мулаты, даже чернокожие, негры с луизианских плантаций, променявшие кнут смотрителя на эту вольную, бродячую жизнь… Лагерь охотников за скальпами представлял самую пеструю смесь представителей всех цветов кожи, всех климатов, всех языков и наречий, кого только свели случай и жажда приключений.

XII. Меткий выстрел

Галлер вернулся на свое место и уже хотел растянуться на одеяле, как вдруг внимание его привлек крик журавля. Подняв голову, он увидел пролетавшую сквозь листву серебристую птицу, взмахивающую крыльями так медленно и плавно, как будто сама напрашивалась на выстрел.

Откуда-то и прозвучал выстрел, но такой неудачный, что птица только усилила взмахи крыльев и унеслась.

В группе звероловов раздался смех, и чей-то голос сказал:

- Этакий дурак! Вообразил, что попадет в птицу из своего толстенного ружьища!

Галлер обернулся, желая узнать, кто это сказал, и увидел двух мужчин, взбросивших на руке ружья и прицелившихся в птицу. Один из них был молодой человек, обративший на себя особое внимание Галлера во второй группе - красивый белокурый силач, другой - индеец, которого раньше Галлер не заметил.

Выстрелы раздались одновременно. Через секунду отлетевшая уже довольно далеко птица поникла головой и, затрепыхавшись, упала, повиснув на ветке, о которую зацепилась, падая.

С того места, на котором стояли стрелки, им не могло быть видно друг друга: их разделяла палатка, а звуки выстрелов слились в один.

- Ловко, Билл Гарей! - воскликнул кто-то. - Храни Бог всякое живое создание от твоего прицела!

Индеец, шагавший вокруг палатки, услышал это восклицание и, заметив еще дымившееся в руках Гарея ружье, подошел к нему.

- Вы стреляли, сударь?

Слова эти были произнесены на таком безукоризненном английском языке, что одним этим он обратил бы на себя внимание Галлера, если бы даже наружность его и не была так представительна.

- Кто это? - спросил Галлер своего соседа.

- Не знаю, сам его в первый раз вижу.

- Вы хотите сказать, что он новичок?

- Да, он только что прибыл, едва ли его кто-нибудь знает, кроме начальника - Сегэна; я видел, как они пожимали друг другу руки.

С возрастающим любопытством вглядывался Галлер в индейца. Это был человек лет тридцати с небольшим и почти полных шести футов ростом. Умное и благородное выражение его лица резко отличало его от находившихся здесь его соплеменников, а одежда отличалась богатством, изяществом материала и отделки. Головной убор с богатым набором из перьев, драгоценные камни, украшавшие его одежду и оружие, и ценная белая бизонья шкура, надетая на плечи, изобличали вождя-военачальника.

Вопрос, с которым он обратился по-английски к зверолову, звучал безукоризненной верностью тона; тем более удивил Галлера угрюмый и резкий тон ответа Гарея:

- Стрелял ли я! Разве вы не слышали выстрела? Не видели, что птица упала? Что за вопрос? Вон, посмотрите! - и он указал на повисшую на ветке птицу.

- Значит, мы одновременно выстрелили, - сказал индеец и хладнокровно указал на свое ружье, также еще дымившееся.

- Что вы там рассказываете! - еще грубее прежнего отозвался Гарей. - Стреляли ли вы одновременно или нет - это мне безразлично. Я знаю, что я стрелял, и моя пуля попала в цель.

- Я думаю, что и моя попала, - скромно заметил индеец.

- Вот из этой-то игрушки? - насмешливо спросил охотник, презрительно взглянув на его изящное оружие с серебряной насечкой и переведя гордый взгляд на свое темное и массивное ружье.

- Да, из этой игрушки, - ответил индеец, не изменяя своему спокойному достоинству. - Это оружие не уступает в меткости и силе никакому другому из известных мне. Я ручаюсь, что оно прострелило тело журавля.

- Вот что, сударь мой, - сердито проворчал раздраженный противоречием охотник, - нетрудно ведь проверить, кто убил птицу. Пуля вашей штучки должна быть по калибру почти вдвое меньше моей. Вот это мы сейчас и увидим.

И Гарей зашагал к дереву, на котором высоко повисла птица.

- Да как ее достанешь с такой высоты? - воскликнул один из охотников, заинтересованный исходом этого спора.

Но в ответе не было надобности. Все заметили, что Гарей, наскоро зарядив ружье, прицелился; раздался выстрел, расщепивший ветку, и она согнулась под тяжестью птицы. Но на землю птица не свалилась, задев другой вилкообразный сук.

Послышался сдержанный гул одобрения меткому выстрелу, под шум которого индеец также успел зарядить ружье и прицелился.

Словно ножом резанула его пуля по надломленному месту, и ветка с птицей грохнула наземь.

При новом взрыве восторга окружающих птица была поднята и осмотрена: в ней оказались следы двух пуль, из которых каждая могла убить птицу.

По лицу молодого охотника пробежала тень неудовольствия. Его превзошли в присутствии множества горцев в искусстве обращения с его излюбленным оружием - и кто же превзошел? Индеец! И - что всего хуже - каким-то игрушечным инструментом! Звероловы и горцы относятся крайне недоверчиво к нарядному оружию и к оружию малого калибра. Между тем было очевидно, что и ружьецо индейца кой на что годится.

Охотнику понадобилось много самообладания, чтобы не дать заметить, как он был раздосадован, и безмолвно приняться за чистку ружья. Галлер, возбужденно следивший за всей сценой, заметил, что он заряжал ружье тщательнее обыкновенного. Ясно было, что он не желал удовольствоваться сделанным опытом, а решил продолжать состязание.

Зарядив ружье, он обратился ко всем окружающим, - а к этому времени тут собралась большая толпа со всех концов лагеря:

- Срезать ветку пулей - дело нехитрое; это всякий может, у кого глаз верный. Бывает другого рода прицел, потруднее и требующий твердости.

Охотник обернулся к индейцу, который тоже зарядил ружье, и сказал:

- Послушайте-ка, незнакомец! Нет ли у вас здесь поблизости товарища, могущего положиться на меткость вашего выстрела?

- Есть, - после легкого раздумья ответил индеец, - для чего это вам?

- Для чего? А я хочу показать вам особый род выстрела, которым мы иногда забавляемся среди своих. Не Бог весть что, правда, но нервы надо иметь крепкие. Эй, Рубэ! Сюда!

- Здесь! Что тебе надо?

Все обернулись в ту сторону, откуда раздался грубо-ворчливый отклик, но в первую минуту никого не было видно; только вглядываясь между древесных стволов, можно было заметить какой-то закопченный дымом костров серый клубок.

Трудно было поверить, что этот предмет представляет человеческое тело. Но вот он взмахнул руками, и тогда стало видно, что человек сидит спиной к толпе, а голову просунул поверх огня. Наконец он встал на ноги и глазам подошедшего из любопытства поближе Галлера представилось диковинное существо, подобного которому он в жизни не видел.

По лицу ему можно было дать лет шестьдесят; резкие черты лица напоминали что-то орлиное, и на нем сверкали маленькие, темные, быстрые и пронизывающие глазки. Цвета кожи нельзя было различить из-за толстого слоя грязи.

Одежда была так же неряшлива, как и все его тело. Сильно изорванные панталоны и куртка едва ли чистились когда-нибудь: они буквально блестели от грязи и жира. Не считая старых и грубых мокасин, на нем была еще низко надвинутая шапка, сделанная когда-то из шкуры кошки; но от времени шерсть совершенно повылезла, и осталась только засаленная материя, имевшая сверху некоторое подобие кожи. Весь он - телом и платьем - имел такой вид, точно провисел несколько недель в дымовой трубе.

Ко всему этому необычному впечатлению Галлер заметил еще одну ужасную подробность: у этого человека не было ушей! А когда он снял шапку, чтобы сделать из нее щиток от солнца и лучше разглядеть Гарея, Галлер сделал еще более ужасное открытие: у несчастного был только узкий венок седовато-черных волос вокруг головы, середина черепа была совершенно лысая и представляла огромный сплошной шрам… По-видимому, он потерял в каком-то страшном приключении не только свои уши, но и кожу на голове.

Галлер догадался, что это, должно быть, тот самый пленник, который бежал от навахо и принес Сегэну недавно известие о похищенной дочери. Но он не мог знать, что этот невзрачный закоптелый человек без скальпа и ушей был знаменитейшим звероловом, быть может, первым на всем американском материке.

- Поди же сюда, Рубэ, ты мне нужен! - позвал снова Билл Гарей уже в полупросительном тоне.

- Ну, погоди, приду! - крикнул тот и, подойдя к товарищу, спросил: - Чего ты хочешь, Билл?

- Я хотел бы, чтоб ты подержал вот это, - ответил Гарей, протягивая ему круглую белую раковину, величиной приблизительно с карманные часы, одну из многих, валявшихся на земле.

- Это пари, юноша?

- Нет, не пари.

- Что же зря порох тратить?

- Меня тот индеец превзошел в стрельбе, - ответил тихо Гарей.

Старик оглянулся на индейского вождя, стоявшего опершись на ружье, с выражением спокойного достоинства, без тени торжества только что одержанной победы.

По тому, как оглядывал его старый Рубэ, было видно, что он уже встречал его когда-то, если и не в этом лагере. Оглядев его внимательно и долго, он что-то тихо пробормотал, из чего товарищ его расслышал только слово «коко».

- Ты думаешь, он коко? - спросил Гарей также тихо.

- Да ты что, слеп? Не видишь его мокасины?

- Его не было там. Где же он был?

- Когда по воле своего племени и праву рождения он был избран вождем, он счел себя слишком молодым для такого сана и поехал поэтому путешествовать в страну белых; говорили, что он нашел там богатое месторождение золота у Джилы. Берегись, Билл: он должен быть хороший стрелок; по крайней мере, он это однажды уже доказал.

- Но как же он сюда попал?

- Начальники отряда говорили мне, что он хочет отправиться с нами в набег.

- Один? Без своего племени? После всего, что случилось? Это удивительно!

- Интересы его племени теперь сосредоточены на Калифорнийском побережье, он не хочет навязывать им далекое и, быть может, бесплодное предприятие, тем более что явился он сюда из личных соображений. Во-первых, он обязан благодарностью нашему начальнику, который освободил его однажды из рук навахо; во-вторых, он хочет отомстить одному из этих злодеев, - в чем дело, мне Сегэн не рассказал, да я и не любопытствовал.

- Как зовут его?

- Эль Соль, кажется… Довольно шептаться, однако, - перебил сам себя старик. - Что нам за дело до него? Нам интересно только, как он стреляет. Посмотри, ребята уже выражают нетерпение. На какое расстояние мне отойти?

- На шестьдесят шагов.

- Побереги же мои когти - слышишь? Индейцы порастрясли мне их, много мне нельзя пожертвовать.

При этих словах старик помахал правой рукой, и Галлер, следивший за каждым его движением и слышавший почти весь разговор товарищей, заметил, что мизинец у него был отрезан.

- Не бойся! - сказал Гарей, и старик начал удаляться медленным и равномерным шагом, доказывавшим, что он отмеряет расстояние.

Отмерив, он повернулся, выпрямился и протянул правую руку на уровень плеча, держа раковину между пальцами плоской стороной вперед.

- Готово!

Нервы Галлера дрогнули при виде этого приготовления. Многие тоже заволновались. Среди присутствующих охотников нашлись бы, вероятно, некоторые, которые дерзнули бы попытаться произвести подобный выстрел, но очень немногие, конечно, согласились бы держать раковину. Однако вмешаться и помешать опыту никто не решился.

Гарей глубоко перевел дух, стал в позу, поднял ружье и крикнул товарищу:

- Держись, старина!

Все глаза были устремлены на цель, все затаили дыхание; воцарилась мертвая тишина. Раздался выстрел - и раковина отскочила, разбитая вдребезги.

В толпе раздались крики одобрения. Старый Рубэ нагнулся, чтобы поднять один из осколков, и, посмотрев на него, громко воскликнул:

- В самую середину! Клянусь Богом!

Охотник попал действительно в центр, как свидетельствовало пятно от пули.

Тогда вся толпа оглянулась на индейца; во время этой сцены он тихо стоял на прежнем месте и смотрел. Теперь он начал разглядывать землю, как будто что-то отыскивая.

Невдалеке он заметил кактусовую шишку величиною с апельсин; она показалась ему подходящей; он подошел, поднял ее, очистил от игл… Что он хотел сделать? Подбросить ее вверх и выстрелить в нее на лету?

Безмолвно следили за всеми его движениями столпившиеся вокруг охотники, человек шестьдесят или семьдесят. Вдали был виден Сегэн, занятый вместе с доктором и несколькими охотниками сооружением палатки. Гарей стоял рядом с Галлером, довольный своим успехом, но и обеспокоенный предстоящим, быть может, поражением.

Один только старый Рубэ оставался равнодушен и вернулся к своему костру, занявшись жаркой оленины.

Предводитель племени коко (или марикопов) вынул из кармана куртки длинную кость - бедренную кость орла, - продырявленную во многих местах, и поднес ее к губам, закрывая дырочки пальцами. Раздался троекратный странный пронзительный свист. Затем индеец спрятал кость и начал вглядываться в восточном направлении в лес.

Заинтересованные охотники нетерпеливо ожидали разгадки, шепотом делясь друг с другом своим недоумением. Словно эхо, прозвучали в ответ три таких же сигнала. По-видимому, индеец имел товарища, но никто не знал здесь ни его самого, ни его товарища - за исключением, впрочем, одного Рубэ.

- Глядите, ребята, - сказал он стоявшим поближе к нему, - вы сейчас увидите одну из красивейших краснокожих девушек. Он зовет свою сестру Луну.

Раздался шорох, как от раздвигаемых кустов, послышались легкие шаги, треск ломавшихся веток. Что-то светлое мелькнуло в листве, из-за кустов показалась девушка-индианка в своеобразном живописном костюме. Свободной, непринужденной походкой подошла она к толпе, обратив на себя изумленные и восторженные взоры всех.

Одежда ее походила на одежду брата. На ней была яркая туника, украшенная изящным и богатым шитьем и отделанная у нижнего края раковинами, позвякивающими при каждом движении. На ногах у нее были ярко-пурпурные шаровары, а на распущенных черных и длинных волосах сидела изящная корона из перьев. Дикая красота ее лица смягчалась благородным его выражением.

Когда девушка подошла к брату, он протянул ей очищенную им шишку и что-то тихо сказал ей на непонятном языке. Не произнеся ни слова в ответ, она взяла шарик и отошла к тому месту, где стоял прежде Рубэ. Дойдя до дерева, она остановилась и повернулась так же, как сделал это прежде старик.

Тогда присутствующие догадались, что должно произойти, и заговорили между собой.

- Он хочет выбить шишку из рук девушки, - сказал один.

- Теперь в этом не будет ничего особенного, - прибавил другой, выразив этим, по-видимому, мнение большинства.

- Если он и удачно сделает это, тут не будет никакой победы над Гареем, - сказал третий.

Но каково же было изумление всех, когда они увидели, что девушка сняла с головы свою корону из перьев, положила себе на голову шишку и, скрестив руки на груди, остановилась у дерева спокойная и неподвижная, словно изваяние.

В толпе поднялся тревожный ропот. Галлер почувствовал такое волнение, что решил выразить свой протест по поводу отчаянности индейца, но его опередил Билл Гарей.

- Нет, этого не делайте! - воскликнул взволнованный Гарей, ухватившись за уже поднятое индейцем ружье. - По крайней мере, я не могу согласиться пассивно присутствовать при этом.

- Что такое? - прогремел индеец. - Кто осмелится удержать меня?

- Я осмелюсь, - решительно заявил Гарей. - О, прошу вас, не надо! - заговорил он тотчас умоляюще, заметив выражение мрачной решимости в лице противника. - Я слышал от Рубэ, что девушка эта - ваша сестра… Вас никто не может лишить ваших прав, но я прошу вас… не надо! Я признаю, что вы можете победить меня, только не делайте этого, не рискуйте!

- Тут нет никакого риска, вы увидите, - сказал уже спокойнее индеец.

- Эй, Билл, что за шум? - воскликнул, подходя Рубэ. - Посмотрим этот выстрел, черт возьми! Не беспокойся, этот не промахнется, собьет, как ветром!

Отодвинутый на шаг товарищем, Гарей тотчас опять подвинулся, чтобы помешать безумной попытке, но было уже поздно. Индеец прицеливался, и малейшее движение могло быть гибельно.

Воцарилась гробовая тишина. Толпа, как один человек, затаив дыхание, напряженно приковалась глазами к цели, светящейся вдали зеленой точкой плода на голове девушки. Казалось, выстрела придется ждать вечность!

Выстрел раздался. Треск, яркая молния, неистовый крик «ура»! - и вмиг все заторопились к дереву. Простреленный плод отскочил, девушка стояла по-прежнему спокойная, невредимая. Вместе со всеми подбежал и Галлер. На секунду перед ним все заволокло дымом. Он услышал пронзительный свист индейца, посмотрел вперед… Девушка-индианка исчезла.

Когда охотники подбежали к месту, на котором она стояла, то услышали только шорох кустов и быстро удаляющиеся шаги.

Кусочки плода валялись кругом на земле, а сама пуля глубоко засела в дереве.

Все устремились к индейцу, чтобы отдать ему дань восхищения, но и его уже не оказалось на месте. Видно было, как он доверчиво и непринужденно болтал вдали с Сегэном.

XIII. Военный план

Весь еще под впечатлением происшедшего состязания, Галлер вышел на луг, чтобы посмотреть на своего Моро и приласкать Альпа, как вдруг услышал раздавшийся призывный звук рога - сигнал к сбору.

Быстро вернувшись в лагерь, он пробрался к Сегэну, стоявшему с рогом в руках у своей палатки. Вокруг него сгруппировались охотники так, чтобы всем была слышна ожидаемая речь предводителя.

- Товарищи! - начал Сегэн. - Завтра мы выступаем из лагеря в поход на врага. Я созвал вас, чтобы сообщить вам свой план и посоветоваться с вами.

Людям, для которых война - профессия, всегда приятна весть о выступлении. Слова Сегэна были встречены гулом одобрения. Сегэн продолжал:

- На этот раз нам едва ли скоро предстоит бой. Опасность грозит нам во время перехода через пустыню. Ее-то нам и нужно предотвратить как можно обдуманнее.

- Я имею сведения, - продолжал он после паузы, - что враги наши готовятся в настоящее время к набегу на Сонору и Чихуахуа, а если не будут встречены правительственными войсками, то произведут свои опустошения до самого Дуранго. Оба племени - апачи и навахо - заключили для этого союз; таким образом, все воины отправляются на юг, оставляя свою страну беззащитной. Ввиду этого я предлагаю план - проникнуть в их отсутствие в их страну, чтобы затем пробраться к самим навахо.

- Браво! Браво! Превосходно! Ура! - раздались одобрительные восклицания в толпе со всех сторон и на разных языках.

- Добыча, которой вам удастся овладеть, составляет, по нашим законам, вашу собственность; но людей нужно щадить: вспомним, там остались почти одни женщины и дети. Кровь не должна быть проливаема, ее и так много на наших руках. Все ли вы обязуетесь этому повиноваться?

- Да, да, все, все! - раздался снова многочисленный хор.

- Я рад, что вы с этим согласны. Теперь я подробнее изложу вам свои намерения, вам надо знать их теперь же. Мы идем на поиски наших родных и друзей, которых уже несколько лет держат в плену дикие враги. Среди нас здесь немало потерявших своих близких - жен, сестер, дочерей…

Гул одобрения, особенно среди групп охотников, одетых в мексиканские костюмы, подтверждал справедливость этого.

- Я сам принадлежу к числу таких пострадавших, - продолжал дрожащим голосом Сегэн. - Много лет тому назад навахо похитили мое дитя. Недавно я узнал, что дочь моя жива и находится вместе с другими пленными белыми в столице навахо. Мы освободим несчастных и вернем их своей родине и своим родным.

- Браво! Да здравствует капитан! Мы их вернем! Ура! - раздались ответные крики.

- Обсудим же маршрут, - начал снова Сегэн, когда все стихло. - У нас есть три дороги, способные привести нас отсюда во владения индейцев. Первая - на западную часть Пуэрко. Это самая прямая дорога, но в селениях Пуэрко мы не можем остаться незамеченными навахскими шпионами, которых там всегда много. Если же навахо будут оповещены о нашем приближении, даже если воины уже будут в пути на юг, наш поход, вы понимаете, будет бесплоден.

- Верно, верно! Правда! - воскликнула толпа.

- По той же причине было бы неосторожно избрать вторую дорогу, на Польвидеру. Третий же путь, через старые рудники, неудобен тем, что в это время года мы не найдем в горах достаточно зверей в пищу. А что запас нам необходим, раз мы собираемся в пустыню, это вы также хорошо понимаете, как и я.

- Какой же нам дорогой пойти, в таком случае? - спросил один из охотников.

- Есть еще одна дорога, и, по-моему, более других подходящая. Мы отправимся прежде всего на юг и потом перережем в западном направлении льяносы. Оттуда нам будет удобно подняться на север, в сторону апачей. Это будет дальше, но эта дорога представляет другие преимущества. В льяносах мы найдем бизонов, а потом мы можем укрыться в окрестной холмистой местности, откуда нам видно будет, когда пройдут отряды апачей; там мы и останемся, пока не пропустим мимо наших врагов. Тогда мы совершенно безопасно пройдем через Джилу, а добившись счастливо своей цели, вернемся на родину кратчайшим путем.

- Браво, капитан! Верно! Это наилучший план!

- Так в добрый час! Завтра выступаем. Займитесь же приготовлениями и сборами. Будьте готовы к восходу солнца.

Охотники разошлись и тотчас занялись укладкой, осмотром и чисткой оружия и лошадей.

С наступлением ночи охотники прибавили дров в костры, так что они ярко запылали; люди улеглись вокруг них, варили и жарили ужин, ели, курили и болтали, пока то один, то другой, почувствовав усталость, не начали укладываться. Еще не наступила полночь, как весь лагерь покоился глубоким сном, за исключением немногочисленной стражи, которой поручен был надзор за лошадьми.

XIV. Неожиданное осложнение

С рассветом охотники были уже на лошадях; при первом звуке рога лошади побрели по реке и переправились на противоположный берег. Вскоре они выбрались из лесистой низменности на песчаную равнину, тянувшуюся к западу от горного хребта Мисибр, и поехали по южной части ее, покрытой глубоким зыбучим песком, на котором ноги коней оставляли глубокие следы. Это была западная часть «Путины смерти».

Ехали не все в ряд, а друг за другом по одному человеку, принимая таким образом обычный прием индейцев, чтобы спутать следы на случай, если враг захочет их исследовать; вьючные мулы шли позади таким же цугом и под надзором следовавшего за ними арьергарда.

В первый день пути в полдень привал не был сделан, так как ни травы, ни воды нигде по дороге не было, а остановка под палящим солнцем не восстановила бы силы.

Когда стало смеркаться, путники заметили вдали поперечную темную линию; когда они подъехали ближе, перед ними оказалась зеленая стена, в которой вскоре можно было различить хлопчатниковый лес. Им было известно, что это должна быть граница реки Паломы; объятые вскоре тенистой прохладой леса, они действительно выехали на берег прозрачной реки и здесь остановились на ночлег.

Лагерь разбили под открытым небом, без палаток; их даже не захватили с собой, так как в предпринятом походе невозможно было обременять себя подобной кладью; их припрятали в укромном месте в долине Рио-дель-Нортэ. Каждому его одеяло служило домом, постелью и плащом.

Были разведены костры, изжарено мясо, и, едва поужинав, утомленные ездой - как утомляются обыкновенно в первый день похода, - все тотчас завернулись в свои одеяла и крепко уснули.

На следующее утро всех разбудили звуки рога. Наскоро был приготовлен и съеден завтрак, лошади были оседланы, и при звуке нового сигнала все, совершенно готовые, снова тронулись в путь.

Три следующих дня пути прошли почти без всяких изменений, так же, как и первый. Дорога шла все такой же пустынной местностью, и только на четвертый день они подъехали к берегу ручья, известного под названием «Oio di Vaca» - «Коровье око», расположенного на восточной стороне льяносов.

По западной части этой огромной степи должны были пройти апачи во время своего похода к югу Соноры. Вблизи самой дороги тянулся через равнину высокий Пиннонский горный хребет.

Охотники намеревались достигнуть этих гор и укрыться за скалами, неподалеку от ручья, который был там, как им было известно, пока враг не пройдет мимо. Но чтобы добраться до этого убежища, надо было пройти той же дорогой, которой должны будут направиться апачи, - и следы шествия могли их выдать.

Затруднение это являлось непредвиденным; об этом Сегэн не подумал, набрасывая план. Между тем, кроме Пиннона, не было ни одного такого пункта, с которого можно было бы проследить за врагом, не будучи самим замеченными. Горы этой надо было достигнуть во что бы то ни стало, тут и вопроса быть не могло; но как же сделать, чтобы миновать предательскую тропу?

Прибыв к «Коровьему оку», Сегэн созвал для совещания весь отряд.

- Мы можем рассыпаться по прерии на то время, которого потребует эта часть пути, - сказал один из охотников. - На разрозненные шаги апачи не обратят внимания.

- Ошибаешься! - возразил другой. - Заметив след лошадиного копыта, индеец никогда не пройдет мимо, не проследив его до конца. Нет, этот совет не годится.

- Можно ведь обмотать коням копыта, - попробовал отстоять свое мнение первый.

- Да это дела не изменит. Я однажды прибег к такому ухищрению и едва не поплатился своим скальпом. Только разве слепой индеец даст себя провести такой проделкой. Почва мягкая… Нет, это ни к чему не приведет.

- Да с чего им глядеть так внимательно и подозрительно! - отозвался снова первый, по-видимому, обиженный пренебрежением к его мнению. - Я решительно не вижу, чем мы тут рискуем.

Но большинство охотников оказалось на стороне второго. «Столько замаскированных следов не могут остаться незамеченными и должны навести на мысль, что тут что-то кроется», - таково было мнение большинства.

От мысли обмотать копыта пришлось отказаться; но что же можно предпринять?

Старый Рубэ, не произнесший за все время ни слова, вдруг привлек к себе внимание одним загадочным звуком «тк-с!»

- Что ты хочешь сказать, старик? - спросил его один из товарищей.

- Что все вы дураки. Я берусь провести по дороге апачей бесчисленное множество лошадей, не оставив никакого следа, который заметил бы и стал по нему следовать индеец и особенно в момент похода.

- Каким же образом? - спросил Сегэн.

- Я объясню это, капитан; а вот вы мне раньше скажите, зачем вам идти по этой дороге?

- Как зачем? Чтобы укрыться в Пиннонских горах. О чем тут спрашивать?

- А как же вы намереваетесь сидеть в горах без единой капли воды?

- С одной стороны у подошвы горы бьет ключ.

- Это-то правда, я знаю. Но у этого же ключа и индейцы захотят, как и мы, утолить жажду и наполнить свои походные фляги по дороге на юг. Как же это вы там устроитесь со всей кучей лошадей, чтобы не оставить следов? Это мне не совсем ясно.

- Вы правы, Рубэ. Подойти к Пиннонскому ключу, не оставив следов, действительно невозможно, и действительно очень вероятно, что индейцы устроят там привал.

- Оттого-то я не вижу никакой выгоды в том, чтобы переходить всем через прерию. Пока индейцы не пройдут, мы все равно не сможем настрелять бизонов. Потому-то я думаю, что укрыться в горах и выследить отправляющихся на юг краснокожих могла бы какая-нибудь дюжина наших. Дюжины достаточно, и дюжине возможно укрыться, а всему отряду никак невозможно.

- А остальным остаться здесь?

- Зачем здесь! Они могут податься на север, а потом на запад к Мескитским горам. Там в милях двадцати в сторону от дороги протекает ручей и трава есть богатая, вот и выждут там, тоже укрывшись, пока мы за ними пошлем.

- Почему же не остаться здесь, где также вдоволь воды и травы?

- Именно потому, капитан, что кой-кому из индейцев может также прийти в голову мысль сделать здесь привал. По-моему, лучше замести всякий след, прежде чем двинемся отсюда.

Всем была ясна убедительность доводов Рубэ, и Сегэну больше всех. Было решено немедленно последовать его совету. Отделили небольшой отряд, который тотчас же и тронулся в путь вместе с вьючными мулами в северо-западном направлении, затем следы были заметены, совершенно заглажены.

Отряд должен был отправиться к Мескитским горам, находившимся приблизительно в двенадцати милях к северо-западу от источника. Там они должны были укрыться в засаде у известного некоторым из них ручья и ожидать, пока их не позовут обратно.

Отряд, в котором находился и Галлер, двинулся через прерию прямо на запад.

Составился отряд под предводительством самого Сегэна из Галлера, Рубэ, Гарея, Эль Соля и его сестры, бывшего

охотника на диких быков Санчеса, веселого рыжеволосого ирландца Барнея и еще некоторых.

Прежде чем отправиться с «Коровьего ока», они сняли по совету и указанию Рубэ подковы с лошадей и тщательно залепили глиной отверстия, оставшиеся от гвоздей, для того чтобы следы от коней походили на следы диких мустангов.

Приблизившись к тропинке, прорезавшей прерию, по которой должны будут проходить индейцы, они разъехались так, что между каждой парой всадников оставалось промежуточное пространство в полмили. Так они ехали до самой Пиннонской дороги и, съехавшись здесь, повернули у подошвы горы на север.

XV. Томительное ожидание

Целый день ехали они по долине и достигли ключа, когда солнце уже зашло. Прохладный ручей был окружен небольшой рощей из верб и хлопчатников и протекал у самой подошвы горы. Из предосторожности они решили, однако, в этот вечер еще не устраиваться здесь; лошадей они отвели в ближайшее горное ущелье и оставили скрытыми в чаще пиний. Там же предпочли переночевать и всадники.

Едва стало рассветать, охотники занялись подробным исследованием места своей засады.

Перед ними был невысокий скалистый, местами негусто покрытый соснами горный хребет, отделявший лощину от долины; с вершины его, под защитой чащи сосен, они свободно могли обозревать и воду, и дорогу в льяносы в северном, южном и восточном направлениях. Место было, безусловно, удачно.

Когда взошло солнце, безотлагательно необходимо было позаботиться о воде для людей и животных, для чего пришлось спуститься с вершины. Несколько человек взяли это на себя; захватили мех, бывший на муле, тыквенные фляги и наполнили все водой из ручья, приняв все меры предосторожности, чтобы на песке не оставалось ни малейших следов ног.

Весь первый день они неукоснительно оставались на страже, но индейцев не было видно.

Подходили к ручью олени и антилопы, подошло также маленькое стадо бизонов, которые, утолив жажду, тотчас убегали прочь через луг. Вид их чрезвычайно соблазнял охотников: расстояние было так заманчиво близко, что пострелять можно было бы несомненно удачно; но охотники никак не могли решиться; это было бы крайне неосторожно, так как собаки индейцев могли почуять кровь.

На другой день они продолжали всматриваться жадными глазами в горизонт. У Сегэна была маленькая карманная подзорная труба, в которую можно было обозреть прерию на несколько миль вокруг. Но врага ниоткуда не было видно.

Третий день прошел также безрезультатно, и охотники уже начинали опасаться, не избрал ли индейский отряд другого пути.

Тревожило их еще одно обстоятельство: почти все запасы провизии были уже уничтожены, люди питались почти одними сырыми кедровыми орехами, так как огня, чтобы изжарить их, не разрешалось разводить. Индейцы обладают очень острым обонянием и чуют запах дыма на весьма большом расстоянии.

Наступил и четвертый день, а на северном горизонте все это время никто не появлялся. Было уже съедено до последнего куска и вяленое мясо, и охотники начинали голодать, так как одни орехи не питали и не насыщали.

Один из охотников предложил подстеречь за вербами антилопу или оленя - по утрам и по вечерам они сбегались сюда целыми стадами - и застрелить, но предводитель отказывал в своем согласии.

- Мы не можем решиться на это, - говорил он. - Собаки индейцев могут учуять кровь, и мы себя этим выдадим, если еще раньше нас не выдаст самый звук выстрела: ведь дикари могут быть и невдалеке отсюда.

- Я могу убить зверя, не пролив ни одной капли крови, - заметил один охотник-мексиканец, указав на аркан.

- А следы ваших ног? При ловле арканом вы оставите глубокие следы на месте.

- Мы можем их затоптать, капитан, - ответил охотник.

- Ну, попробуйте! - сдался Сегэн.

Мексиканец снял аркан и в сопровождении товарища отправился к ручью. Там они юркнули под вербы и улеглись ничком. Оставшиеся наблюдали за ними с горы. Не прошло и четверти часа, как с долины примчалось стадо антилоп. Эти животные бегают с быстротой ветра - и через несколько минут после того, как их заметили, они уже очутились у самых верб, где притаились охотники.

Но, подойдя вплотную, они остановились, подняли вверх головы и стали обнюхивать воздух. Очевидно, они почуяли опасность, но было уже поздно.

- Вон взлетел аркан! - воскликнул один из наблюдавших.

Им было видно, как взвился на воздух ремень и охватил петлей тело передового зверя; он хотел ускользнуть, рванулся раз, другой, насколько это допускала длина аркана, но ремень с силой дернулся, и животное свалилось недвижимо.

Охотник вышел из-за вербы, поднял полузадохшееся животное и понес его на спине ко входу в ущелье. Спутник последовал за ним, тщательно затаптывая и заделывая следы.

Через несколько минут они вернулись к своим товарищам. С антилопы была содрана шкура, и, так как разложить костер все же было нельзя, добыча была съедена в сыром виде.

Ночь с четвертого на пятый день была лунная и очень свежая, а так как индейцы обыкновенно выходят лунными ночами, то осторожность требовала не снимать сторожевых постов и на ночь.

Ожидания их не обманули.

Около полуночи дежурившие разбудили товарищей. Вмиг все были на ногах и увидели толпу темных фигур, вырисовывавшихся на севере на фоне неба.

Напряженно разглядывали все неясные очертания… Быть может, это стадо бизонов? Но нет, вот блеснули лунные лучи на оружии, а там уже явственно различались и лошади, всадники… Сомнения нет, это индейцы!

- Товарищи! - закричал вдруг в ужасе Сегэн. - Мы с ума сошли! Ведь лошади… наши лошади могут заржать - и это выдаст нас!

В то же мгновение он бросился вниз с холма, за ним спрыгнули все остальные и побежали в чащу, где были привязаны лошади.

Вбежав в лощину, каждый выхватил из-под седла свое одеяло, не проронив ни слова, - все без слов сами сообразили, что им надо было делать, - и они быстро закутали головы лошадей.

XVI. В западне

Почувствовав себя в сравнительной безопасности, охотники успокоились и вернулись на свой наблюдательный пункт как раз в ту минуту, когда уже довольно явственно послышался клич индейцев и топот копыт. Через некоторое время они приблизились к ручью, остановились и начали поить лошадей. После этого один за другим, выскочив из воды, все проехали небольшое пространство по долине, соскочили с лошадей и начали расседлывать их.

Было очевидно, что индейцы намереваются отдохнуть здесь до утра. Они разместились, разбившись на два отдельных отряда. При бледном свете луны Рубэ удалось разглядеть по украшениям на копьях, что индейцы разделились поплеменно: апачи отдельно от навахо. Навахо были в заметном меньшинстве, и место их отдыха было дальше от засады белых, чем место апачей.

Охотникам со своего места было слышно, как индейцы рубили своими томагавками деревья в чаще у подошвы горы, и было видно, как они стаскивали дрова к своему лагерю, сгребали их в кучу и затем зажгли костер.

Вскоре в нескольких местах запылали огни, и при свете их отчетливо можно было видеть татуировку на лицах и обнаженной груди индейцев. Узоры и краски были очень разнообразны: то красные рисунки, как бы нарисованные кровью, то глубоко-черные. У некоторых дикарей одна часть лица была черная, другая разрисована красным или белым. Другие были раскрашены пятнами, как легавые собаки, у третьих были наведены правильные цветные полосы то вдоль, то поперек тела или лица. У многих щеки и грудь были татуированы изображениями разных животных - волков, пантер, медведей, бизонов - и другими подобными фигурами. Некоторые носили на груди изображение красной руки или черепа с накрест сложенными костями под ним.

Эти уродливые и ужасные украшения не возбудили любопытства наблюдавших охотников, для большинства которых это зрелище и не представляло новизны. Но тем большее изумление вызвала с их стороны другая подробность: у большинства индейцев были блестящие, обитые медью, седла и военные каски со страусовыми перьями. Откуда они могли их добыть?

Один Сегэн знал это: они отобрали их у убитых ими кирасиров в Чихуахуа. За несколько лет до того те потерпели тяжкое поражение от индейцев.

Целых два часа наблюдали охотники каждое движение индейцев, пока совершенно не умолкли какие бы то ни было звуки в их лагере. Потухли огни, но при свете луны можно было различить распростертые тела дикарей. Между ними двигались белые фигуры. Это были их собаки, отыскивавшие всюду остатки пищи и начинавшие ворчать и оскаливать друг на друга зубы, когда одна хотела вырвать у другой лакомый кусок.

Но не одни собаки составляли стражу спящего лагеря: вдали в степи виднелись темные фигуры людей, расставленных на правильных промежутках друг от друга; это были сторожевые посты, надзиравшие за лошадьми.

Очень долго еще лежали охотники, не смыкая глаз, обдумывая на все лады свое собственное положение, начинавшее мало-помалу проясняться в голове каждого со всеми осложнениями, трудностями и опасностями, какими оно могло грозить.

Ведь вполне возможно, что индейцы вздумают остаться здесь, чтобы поохотиться; как быть тогда?… Эта мысль как будто в одну минуту пришла всем в голову, и они озабоченно и тревожно переглянулись между собой.

- В этом нет ничего невероятного, - тихо и раздумчиво проговорил Сегэн. - По-видимому, у них нет запасов мяса при себе, - и не могут же они отправиться на юг без запасов. Тут ли или в каком-либо ином месте, но поохотиться и сделать запас им необходимо; отчего же и не здесь?

- Ну, тогда мы очутимся в славной западне, - проговорил один из охотников, обведя рукой вокруг и указав сначала на лощину, а потом на гору. - Как мы тогда выберемся, вот что я хотел бы знать!

Все невольно проследили за рукой говорившего, также мысленно охватывая свое положение.

Перед ущельем, в котором они находились, тянулась линия индейского лагеря на расстоянии не более ста шагов от скалы, высившейся вокруг входа в их засаду.

Стража индейцев расположилась еще ближе, но если бы даже она уснула, выбраться мимо нее было бы все равно невозможно без того, чтобы не встретить собак, бродивших во множестве вокруг лагеря.

Позади их отвесной громадой высилась гора - пытаться переходить через нее было явно и несомненно немыслимо. Да, они очутились в западне.

- Проклятие! - воскликнул один из охотников. - Мы погибнем от голода и жажды, если эта медно-красная шайка решит остановиться здесь для охоты.

- Мы можем погибнуть еще раньше, - заметил другой. - Достаточно, чтобы им пришло в голову взобраться сюда.

В этом не было ничего невозможного, хотя не было и большой вероятности. Ущелье представляло род глухого переулка, тупика, косо изгибавшегося в направлении горы и кончавшегося у подошвы утеса. Ничего в нем не было такого, что могло бы привлечь индейцев.

Да, но собаки! Возможность этой опасности была очевидна, но не было никакого способа предотвратить ее. Достаточно простой случайности, которая привела бы в ущелье одну или несколько собак, - например, в поисках пищи, - и охотники почти несомненно погибли.

- Если только они нас не откроют, - сказал, приободрясь, Сегэн, стараясь своим настроением повлиять на людей, - то два-три дня мы все же как-нибудь можем прожить орехами. Когда они выйдут, придется заколоть одну из наших лошадей. Много ли у нас воды?

- К счастью, вся посуда почти полна, - сказал ловец антилопы.

- Но наши бедные животные как исстрадаются! - заметил озабоченный судьбой своего Моро Галлер.

- Жажда не угрожает ни нам, ни животным, - ответил ему успокоительно Эль Соль, взглянув на землю, - до тех пор, пока у нас есть вот это.

И он ткнул ногой в проросшую в скале круглую массу; это была съедобная разновидность кактуса.

- А их тут сотни, смотрите!

Все они знали, как этот плод спасает жизнь в затруднительных случаях, но раньше их не заметили; теперь же смотрели на них с чувством успокоения и удовлетворения.

- Товарищи, - сказал Сегэн, - нам неблагоразумно утомлять себя. Кто может уснуть, пусть спит; достаточно бодрствовать двоим - один останется у входа в ущелье, а другой здесь наверху. Подите вы вниз, Санчес.

Бывший охотник на диких быков молча ушел и расположился на указанном посту. Спустились вниз и другие, но только затем, чтобы посмотреть, хорошо ли запутаны лошади; потом они вернулись на гору, завернулись в одеяла и проспали весь остаток ночи.

Когда чуть забрезжил рассвет и над прерией на востоке обозначились первые светлые полосы, все три лагеря проснулись и зашевелились. Но голоса дикарей раздавались громко и свободно, и высокие, рослые фигуры сынов пустыни бодро и непринужденно двигались по равнине, - тогда как в лагере белых все шепотом коротко поздоровались между собой и поспешили, с мучительной тревогой в душе, занять снова свои наблюдательные посты.

Уже через несколько минут у них не оставалось сомнений насчет ожидавшей их участи. Индейцы снова тащили нарубленные дрова и разводили костры… Было ясно, что они намереваются остаться на своем месте.

- Да, мы очутились в западне, это несомненно. Интересно было бы только знать, надолго ли мы тут застрянем?

- По крайней мере, на три дня, а может быть, и на четыре, и на пять.

- Почему вы думаете, что так долго? Весь запас мяса, какой им нужен, они отлично могут сделать и в один день. Бизонов там много, вот посмотрите, - продолжал оптимистически настроенный охотник, указывая на темную массу, очертания которой прояснялись на светлеющем небе. - Это стадо бизонов.

- Это-то верно, настрелять они могут, конечно, успеть и в день, сколько нужно. Но как же они могут успеть провялить или высушить мясо скорее, чем в три дня, вот что вы мне скажите?

- Это правда, - отозвался один мексиканец, - по крайней мере, три дня нужно для этого, и то, если солнце будет сиять непрерывно; а иначе это может отнять и четыре, и пять дней.

Разговор этот шел между тремя охотниками шепотом, но довольно явственно, так что его могли слышать все.

Об этом еще до сих пор никто не подумал. А между тем, если индейцы действительно останутся на столько времени, чтобы успеть провялить мясо, то охотникам угрожает величайшая опасность - изнемочь от жажды и быть замеченными в своей засаде.

Перспектива ужасная. Надо было быть готовым и к смерти, и к страшным мучениям жажды.

Голода можно было и не бояться, так как лошадей у них было много и ножей за поясами довольно. В крайнем случае конина могла бы их прокормить даже в течение нескольких недель. Но хватит ли плодов кактуса для утоления жажды людей и животных в течение трех, четырех дней?

Тем временем совсем рассвело; индейцы вскочили, и большая часть их тотчас выдернула колья, к которым были привязаны лошади, чтобы повести их на водопой. Затем они принялись седлать лошадей, вскочили в седла, схватили оружие и приготовились умчаться на бодрых конях.

Раздалась команда предводителя, и дикари бросились галопом, описывая круг в восточном и западном направлениях. По истечении приблизительно двух часов они загнали буйволов и, действуя только луком и копьями среди метавшегося в испуге стада, овладели достаточной добычей.

Тогда они медленным шагом вернулись в лагерь небольшими разрозненными отрядами, причем нагрузили каждый свою лошадь добытым мясом; приехав, они сбросили наземь свою кладь и предоставили дальнейшую работу оставшимся и отдохнувшим товарищам, сами же занялись жаркой для себя больших кусков великолепного мяса.

В лагере поднялись веселая суета, оживленный шум и говор.

Довольно многочисленная часть индейского отряда, не участвовавшая в охоте, также не оставалась тем временем праздной. К ужасу охотников, следивших за всеми приготовлениями, насчет их намерений не оставалось никаких сомнений: индейцы рубили молодые деревья, обтесывали их и врывали в землю, протягивая между кольями веревки для развешивания мяса. Ко времени возвращения товарищей у них уже все было готово.

Когда была принесена добыча, они тотчас же живо принялись за дело, разрезали мясо на длинные, узкие полосы и развесили их по протянутым веревкам, где они должны были сушиться на солнце.

Можно представить себе чувство, с которым смотрели на это белые охотники. Враг пользовался обильной, даже роскошной пищей, тогда как у них и видов не было на достаточную пищу, разве только если пожертвовать своими верховыми лошадьми, совершенно необходимыми в пустыне. Положение было нестерпимое. Но такие люди, как те, что составляли отряд Сегэна, отчаянию не предаются, пока еще существует хоть тень надежды.

- Пойдем, друзья, - сказал оживленным тоном Гарей, - отыщем себе орешков и успокоим наши желудки.

Большинство последовало за ним и отправилось разыскивать орехи; но, к ужасу своему, им пришлось убедиться, что драгоценных плодов было очень немного; и на земле, и на деревьях их невозможно было собрать столько, чтобы их хватило на двухдневное пропитание.

- Ничего не поделаешь, - воскликнул один, - нам придется приняться за своих коней!

- Может быть, и придется, - хмуро ответил ему другой, - но для этого еще время впереди. Пока-то еще каждый из нас может затянуть потуже свой пояс.

Воду поделили, налив каждому по маленькому кубку. В посуде еще оставалось немного воды, но бедные лошади томились жаждой.

- Позаботимся о лошадях, - сказал Сегэн, вытащив свой нож и начав срезать один из плодов кактуса. Все остальные тотчас последовали его примеру.

Когда плоды были очищены от кожуры и колючек и взрезаны, из них потекла прохладная клейкая жидкость, и истомленные животные стали жадно перемалывать зубами протянутый им сочный корм. Он был для них одновременно и пищей, и питьем.

В таких занятиях и заботах прошел первый, за ним второй и третий день. К вечеру второго дня мясо, заготовлявшееся индейцами, уже сильно потемнело и покоробилось, а теперь, после полудня третьего дня, оно уже было почти черно и, следовательно, благодаря палящему солнцу, было совсем готово для укладки.

Отправятся ли наконец индейцы?

Затуманенными глазами наблюдали изголодавшиеся охотники - они все еще не могли решиться заколоть какую-нибудь лошадь - за каждым движением своего врага. Если индейцы останутся в лагере еще и на эту ночь, судьба одной из лошадей должна будет решиться: голод слишком ужасно терзал внутренности, и дальше не было сил терпеть…

Но нет! Спустя немного времени они увидели отрадный признак. Индейцы уселись вокруг костров и занялись возобновлением рисунков на теле и лице. Охотники знали, что это значит. Прошел еще час, в лагере началось необычайное движение; было ясно, что последовал приказ собираться в путь.

- Чудо, чудо! Смотрите, смотрите! - взволнованно и радостно зашептали охотники друг другу, едва заметили сборы. - Снимаются! Слава Богу! Уходят!

Они не ошиблись. Им было видно, как индейцы снимали с веревок мясо и увязывали его. Затем каждый побежал к своей лошади, выдернул кол, привел коня, потом набрал воды, оседлал и повесил над седлом тюк с мясом. Потом собрали оружие и вскочили в седла.

Еще минута - все стали в известном порядке и потянулись длинным рядом на юг.

Прежде тронулся большой отряд, потом, тем же путем, за ним последовал меньший… Но нет! Что это? Он сворачивает?… Навахо вдруг подались влево и направились на восток, через прерию - прямо на «Коровье око».

XVII. Дакома, вождь навахо

Первым побуждением охотников, почувствовавших себя наконец свободными, было побежать вниз к ручью и утолить жажду, а затем и голод. Они собирались наброситься на полуобглоданные кости буйволового мяса, валявшиеся во множестве по степи. Но более опытные из них удержали остальных от такой неосторожности.

- Подождите, пока они совсем уйдут, - сказал старый Рубэ, - через несколько минут они скроются из наших глаз.

Как ни велико было всеобщее нетерпение, охотники последовали этому совету. Чтобы время прошло незаметно, они спустились в чащу и там занялись приготовлениями к отъезду: сняли с лошадей одеяла, в которых они чуть не ослепли и не задохнулись, и оседлали их.

Бедные животные как будто понимали, что их освобождение близко. Пока некоторые были заняты лошадьми, стража оставалась на вершине холма для наблюдения за обоими отрядами и для оповещения своих товарищей, когда головы индейцев скроются за горизонтом степи.

- Хотелось бы мне знать, зачем навахо отправились по пути на «Коровье око»? - заметил несколько озабоченно Сегэн. - Хорошо, что наши товарищи не остались там.

- Да, они могут благодарить Пресвятую Деву еще и за то, что не были с нами, - отозвался Санчес. - Посмотрите, до чего я исхудал, черт возьми! Совсем скелетом стал!

В эту минуту стража подала сверху условный сигнал, и в одно мгновение все опрометью бросились к ручью, с такой стремительностью, которая лучше всего свидетельствовала о том, какие ужасные, мучительные лишения испытали бедняги. Но, утолив вдоволь жажду, они еще сильнее почувствовали острый голод и почти все бросились к месту покинутого лагеря, чтобы найти что-нибудь для еды.

Их уже опередили, как оказалось, другие претенденты на эти остатки богатого пиршества: по степи бродили, подбирая кости, голодные степные волки. Но голод охотников был слишком чувствителен, чтобы это их остановило; криками они разогнали волков, а когда один огромный хищник не пожелал отдать добровольно большой кусок, который заметил еще издали своим острым взглядом Эль Соль и предназначал его для себя и для своей сестры, а воспротивился, рыча и скаля зубы, то Эль Соль пустил в него стрелу, так что животное тотчас грохнулось оземь и светлая шкура его окрасилась красной кровью. Остальных непрошеных гостей разогнали градом камней и очистили место для себя.

Едва охотники успели утолить первый голод необыкновенно аппетитными, хотя и вывалявшимися в пыли остатками мяса, как чье-то возбужденное восклицание заставило всех обернуться на голос товарища.

- Проклятие! Посмотрите-ка, товарищи! Посмотрите на этот лук!

Мексиканец, выкрикнувший эти слова, указывал ногой на лежавший на земле предмет. Все поспешили подойти к нему взглянуть, что встревожило товарища.

- Вот неприятная находка! - заговорил он, когда все подошли, - видите, белый лук!

- Белый, правда, клянусь Богом! - воскликнул Гарей.

- Белый! Белый! - воскликнули и другие, изумленно и озабоченно рассматривая лежавший предмет.

- Несомненно, он принадлежал какому-нибудь видному члену неприятельского отряда, - сказал Гарей.

- Не только это несомненно, - прибавил старый Рубэ, - но также и то, что он вернется, чтобы отыскать его, едва…

- Стой! Посмотрите туда - едет!

Все повернулись по указанному направлению. Вдоль степи на восток на горизонте блеснул, словно метеор или замерцавшая звезда, какой-то предмет.

Звездой это быть не могло, так как солнце еще высоко стояло на небе; да раздумывать никто и не собирался - все уже по первому взгляду поняли, что это была каска, блестевшая под солнечными лучами, когда всадник то подымался, то опускался, подвигаясь мерным галопом.

- Поближе к вербам, товарищи, к вербам! - закричал Сегэн. - Бросьте лук! Оставьте его там, где он лежал! Уведите коней! Живо оттуда прочь! Нагнитесь, нагнитесь!

Все охотники кинулись к лошадям, схватили их под уздцы и повели, вернее, потащили их в чащу верб. Затем они быстро вскочили на седла, чтобы быть наготове на всякий случай, и начали всматриваться сквозь скрывавшую их листву.

- Должны ли мы стрелять, капитан, когда он подъедет? - спросил Санчес.

- Мы можем ловко поддеть его, когда он нагнется, чтобы поднять лук, - прибавил один из мексиканцев.

- Не делайте этого, если вам жизнь дорога! - предостерег их Сегэн. - Пусть он подымет лук и поедет своей дорогой.

- Почему так, капитан?

- Как вы не понимаете, глупцы, что тогда все племя бросится по нашим следам сегодня же, еще до наступления полуночи? Отпустите его беспрепятственно, говорю я вам; быть может, он не заметит наших следов, так как лошади наши не подкованы.

- А как быть, капитан, если он посмотрит вон на то? Старый Рубэ указал при этих словах на одно место на равнине; он один заметил случайно, в какую цель попала некоторое время назад стрела Эль Соля.

Эль Соль выступил вперед и рассказал о своем поступке в виде извинения и в то же время тоном сожаления,

Труп зверя лежал неподалеку от того места, где остался забытый лук, и при этом белое, окровавленное тело его так резко выделялось на фоне окружающей зелени, что не заметить его не мог ничей глаз, тем более глаз индейца.

- Он, несомненно, заметит его, капитан, - прибавил старый охотник.

- Это меняет дело, - сказал Сегэн, снова вполне овладев собой, и поспешил пожать руку Эль Солю, как бы без слов подтверждая, что последствий его поступка тогда, конечно, предвидеть было нельзя.

- В таком случае нам, разумеется, не остается ничего другого, как встретить забывчивого воина копьем, арканом или взять его живым. Стрелять безусловно нельзя: его товарищи могут расслышать выстрел и очутиться у нас в тылу еще раньше, чем мы успеем добраться до горы. Нет, оружие закиньте за спину: только те, у кого есть копья или арканы, пусть держат их наготове.

- Когда же нам напасть на него, капитан?

- Предоставьте это мне. Возможно, что он слезет с лошади, чтобы поискать на земле; а если нет, то, быть может, проедет к ручью, чтобы напоить лошадь; тут нам можно будет окружить его. Если он тотчас заметит волка, то, быть может, подойдет близко к нему, чтобы внимательно осмотреть его. В таком случае нам нетрудно будет овладеть им. Будьте терпеливы, когда нужно будет, я подам вам сигнал.

Тем временем навахо подъезжал все ближе тем же ровным и мерным галопом. Вскоре он оказался уже шагах в пятистах от ручья и все же продолжал подвигаться вперед, не умеряя аллюра коня. В совершенном безмолвии, затаив дыхание, охотники приковали взгляды к нему и к его лошади.

Зрелище было необычайно красиво. Конь был крупный мустанг с пламенными глазами и красными, широко раздувающимися ноздрями. У рта его была пена, и белыми же пятнами ее были покрыты шея, грудь и плечи. У всадника была обнажена вся верхняя половина тела от пояса и до развевающихся перьев на каске, и только на шее и на предплечье блестело несколько украшений. Бедра его покрывала яркая цветная вышитая ткань, на ногах - мягкая оленья кожа и изящные мокасины.

Видно было, что он не принадлежал к апачам, так как на теле его не было никаких рисунков, а красновато-коричневое лицо сверкало здоровым естественным цветом. Благородные черты его лица имели воинственный характер, глаза смотрели смело и проницательно, по плечам развевались длинные черные волосы. Под ним было испанское седло. В правой руке его было продетое в стремя копье, через левую шел ремень белого щита, а через плечо висел колчан со стрелами; виден был и другой, меньший, чем забытый им в долине, лук.

Великолепную картину представлял собой этот всадник со своей лошадью, несшейся по степи, словно они были одно существо. Всадник походил скорее на героя древности, чем на дикаря Далекого Запада.

- Вот так мчится, черт возьми! - тихо воскликнул один охотник. - Каска сверкает, как молния!

- Да, - пробормотал Рубэ, - этой каске мы многим обязаны! Мы очутились бы в таком же скверном положении, как он теперь, если бы не заметили своевременно эту блестящую штучку… - Рубэ вдруг смолк, тщательно всматриваясь в индейца. - Эге, - воскликнул он с сильным возбуждением, - да ведь это Дакома! Клянусь, это Дакома, второй предводитель навахо!

Галлер оглянулся на Сегэна, чтобы посмотреть, какое впечатление произведут на него эти слова. В эту минуту Эль Соль нагнулся к Сегэну и шепнул ему несколько слов на непонятном Галлеру языке, сопровождая их энергичными движениями. Галлер разобрал одно только слово «Дакома», при котором на лице предводителя марикопов появилось выражение бешеной ненависти, - и с тем же выражением он указал Сегэну на приближающегося всадника.

- Ну, - ответил ему Сегэн, как бы желая выразить согласие на слова Эль Соля, - он от нас не ускользнет, безразлично, откроет ли он нас или нет. Только стрелять не надо: его спутники еще не отъехали и десяти миль. Нам нетрудно будет его окружить и изловить. Но если бы это не удалось, я смогу догнать его на своей лошади, а вот и другая, еще быстрее моей.

При этих словах Сегэн указал рукой на Моро. И тотчас же, понизив голос, прибавил:

- Тише! Ни звука!

Наступила гробовая тишина. Каждый плотнее сжал коленями лошадь, чтобы удержать ее неподвижно.

Индеец подъехал в эту минуту к началу прежнего лагеря и, склонившись слегка набок в седле, начал обводить глазами землю вокруг. Когда он уже был почти совсем напротив места засады охотников, он заметил предмет своих поисков, выскользнул из стремени и повел свою лошадь так, что она подошла вплотную к лежавшему на земле луку. Затем нагнулся, ни на волос не замедляя бег коня, так низко, что перья его каски касались земли, поднял лук и снова очутился в седле.

- Великолепно! - вырвалось восторженным шепотом у Санчеса.

- Право, было бы жалко убивать его, - пробормотал кто-то из охотников, и со всех сторон раздался тихий гул восторга.

Индеец хотел было тотчас же повернуть тем же галопом назад, как вдруг ему бросилось в глаза окровавленное тело белого волка. Он сильно рванул за поводья, так что лошадь почти осела, и с выражением недоумения и озабоченности начал рассматривать труп.

- Великолепно, - воскликнул снова Санчес. - Бесподобный наездник!

На несколько секунд лошадь и всадник замерли в этой позе; потом выражение лица всадника быстро изменилось, испытующим и слегка испуганным взглядом он оглянулся кругом и дольше остановил свой взгляд на мутной еще, загрязнившейся от копыт охотничьих лошадей воде.

Этого взгляда ему было довольно. Сильно натянув снова поводья, он быстро бросился назад в степь. В это мгновение Сегэн подал сигнал к нападению. Охотники дали шпоры коням и бросились плотной массой вперед из-за чащи верб.

Надо было перескочить через ручей. Сегэн был несколько впереди. Вдруг его лошадь неожиданно споткнулась, поскользнулась с берега и упала вместе с всадником в воду. Остальные промчались мимо него. Не остановился и Галлер и даже не обернулся: он знал, что поимка индейца была вопросом жизни и смерти для всех. Вонзив глубоко шпоры в бока коня и возбудив его этим до крайности, он помчался стрелой.

Некоторое время охотники неслись плотной кучей. Когда они выехали в долину, они видели, что индеец находится от них на расстоянии футов восьмидесяти; но, подвигаясь все больше вперед, они с ужасом замечали, что расстояние это все не уменьшается или даже еще увеличивается.

Они совершенно забыли, в каком состоянии должны были быть их лошади: обессиленные от голода, застоявшиеся от долгой неподвижности в ущелье, они вдобавок только что напились не в меру жадно.

Но Галлер, несмотря на это, убедился вскоре, что он опережает своих спутников; сказывалась исключительная быстрота бега Моро.

Несколько дальше его ускакал вперед один только Эль Соль. Галлер видел, как он взял в руки аркан, забросил его, но вдруг приостановился. Петля скользнула по задним ногам летящего мустанга. Эль Соль промахнулся.

Когда Галлер промчался мимо него, он заметил, что Эль Соль снова вяжет петлю с выражением досады и разочарования на лице.

Арабская кровь Моро вскипела - он далеко оставил остальных за собой. Галлер чувствовал, что скоро догонит индейца; меньше чем в четверть часа расстояние между ними оказалось шагов в двадцать. Удача близка, но как ему повести себя, Галлер не знал хорошенько.

К ружью он не решался прибегнуть, он помнил предостережение Сегэна и понимал, что ему необходимо повиноваться. Оставался, следовательно, только нож или еще ружейный приклад. То и другое было очень несовершенным оружием перед таким врагом.

Но прежде чем Галлер успел решить, какому из них все же отдать предпочтение, предводитель навахо, бросив беглый взгляд через плечо и увидев, что преследовавший его был один, стремительно обернулся, ударил Галлера копьем и снова ускакал. Лошадью своей он управлял, казалось, даже без помощи поводьев; она привыкла повиноваться только голосу и прикосновению хозяина.

Неожиданность была так велика, что Галлер едва успел поднять ружье и отразить удар, направленный ему прямо в грудь; но все же совсем отклонить его не удалось: конец копья задел и ранил его в руку. Вдобавок толчком ружье было выбито у него из рук.

Рана, потрясение и сознание потери ружья несколько лишили Галлера самообладания и помешали ему направлять как следует коня; вследствие этого прошло время, прежде чем он снова вполне овладел поводьями и мог повернуть лошадь.

Противник же действовал быстрее, и Галлер вскоре почувствовал, что сквозь его волосы, над правым ухом, просвистела стрела. Когда ему снова удалось поскакать навстречу индейцу, тот выпустил еще одну стрелу, и через мгновение она вонзилась в руку Галлера.

В страстном возбуждении, разгоряченный до последнего предела, Галлер забыл обо всех дурных последствиях, обо всем на свете и сознавал только одно, что единственную возможность спасти жизнь ему мог дать только меткий выстрел. Он выхватил пистолет, поднял его и помчался стрелою вперед.

В то же самое мгновение индеец уронил свою стрелу, направил копье и, дав шпоры коню, поскакал навстречу врагу.

Бешеным галопом неслись оба друг на друга… Вот Галлер прицелился, спустил курок, выстрела не было - осечка!

Перед глазами Галлера блеснуло острие копья… вот-вот оно коснется груди! В ту же секунду что-то метнулось у самого лица Галлера, просвистело у его уха… Это была петля аркана.

Он видел, что петля опустилась через голову индейца, охватив плечи до самых локтей, видел, как она затянулась на нем… Раздался дикий, пронзительный крик, индеец покачнулся всем телом, копье выпало у него из рук, и через секунду предводитель навахо, выбитый из седла, беспомощно распростерся на земле.

Рассвирепевший мустанг бросился на Моро так, что сшиб его с ног и повалился сам, - и всадники, и лошади барахтались на земле.

Когда Галлер опомнился от всего разыгравшегося с такой быстротой, он увидел Эль Соля, стоявшего с занесенным ножом над безоружным связанным индейцем; лицо его выражало смешанное чувство ненависти и торжества.

В эту минуту примчалась сестра Эль Соля, спрыгнула с лошади и быстро подбежала к группе.

- Смотри, - сказал ей брат, указывая на лежавшего навахо, - вот он, убийца нашей матери!

С коротким и резким криком девушка выхватила нож и бросилась на пленника.

- Нет, Луна! - воскликнул Эль Соль, отстранив ее, - нет! Мы не разбойники! Что бы это была за месть? Нет, пусть он еще поживет. Мы его живым покажем нашим соплеменникам. Пусть наши жены попляшут над великим предводителем и воином, схваченным без единой раны!

Эль Соль произнес эти слова презрительным тоном, глядя в упор на поверженного врага. Индеец весь задрожал.

- Собака! - закричал он, делая отчаянные попытки освободиться, с горящими яростью и злобой глазами. - Марикопская собака, связавшаяся с бледнолицыми разбойниками! Будь проклят!

- А! - прошипел Эль Соль. - Ты, значит, узнал меня, Дакома? Очень рад!

В это время к месту битвы подоспело еще несколько охотников, поспешно кинувшихся, чтобы покрепче связать врага и совсем обезвредить его.

Подъехал и Сегэн и, мельком взглянув на пленника, бросился прежде всего к Галлеру.

- Боже мой, вы ранены! - воскликнул он озабоченно и тревожно. - Дайте-ка мне осмотреть вашу рану. Пробита только мякоть? О, тогда вы очень счастливо отделались, мистер Галлер! Если только… если только стрела… не отравлена! Я боюсь… Эль Соль, подите скорее сюда, мой друг! Посмотрите, не было ли отравлено острие?

- Прежде всего надо скорее вытащить ее, - сказал, быстро приблизившись, Эль Соль, - с этим медлить нельзя.

Стрела глубоко вонзилась в мышцы руки, пробив ее насквозь. Искусной и опытной рукой Эль Соль очистил от перьев противоположный конец ее и осторожно вытащил ее из раны.

- Не останавливайте кровь, пока я не исследую стрелу. Она не похожа на боевую стрелу, скорее на охотничью; но надо поближе исследовать; навахо употребляют очень хитрые яды. К счастью, я располагаю средствами обнаружить всякий яд, а также и противоядиями.

Говоря это, Эль Соль вынул из своей сумки комочек грубой ваты, вытер ею кровь с острия, затем вынул флакончик с какой-то жидкостью и налил из нее несколько капель на острие.

Во все это время Сегэн сильно волновался, тревожно и нетерпеливо ожидая результата.

- Ну, сударь, - сказал наконец Эль Соль, - вы отделались на этот раз очень счастливо! Наверное, у врага были и боевые стрелы в колчане, а те отнюдь не так безвредны. Но, к вашему счастью, он второпях выхватил охотничью стрелу.

Вздохнувший с облегчением Галлер безмолвно указал на другую стрелу, которая прежде пролетела сквозь его волосы над ухом и теперь валялась невдалеке на земле. Эль Соль подошел и поднял ее.

- Посмотрим, - сказал он, приступая к такому же исследованию. - Вот видите, я был прав! - воскликнул он через несколько секунд. - Посмотрите, как позеленело острие. Возблагодарите ваших святых за то, что не эта попала вам в руку, иначе понадобились бы соединенные усилия доктора и мои, все наши познания и наше искусство, чтобы спасти вас.

Искусные руки доктора быстро справились с перевязкой легкой раны Галлера; так же быстро уложен был на мула и привязан знатный пленник, и все направились обратно к ручью для серьезного совещания, необходимость которого была вызвана последними событиями.

Как только они прибыли на место своей прежней засады, одного из охотников отрядили на вершину скалы: он должен был поднять тревогу в случае, если бы разглядел приближающихся индейцев. Остальные сошли с лошадей и расположились вокруг своего предводителя.

XVIII. Хитрость безухого

Сегэн заговорил не сразу. Молча и сосредоточенно обдумывал он план дальнейшего поведения, и никто из охотников не решался прервать его размышления.

- Товарищи! - начал он наконец. - То, что мы сделали, может иметь для нас роковые последствия. Но что делать? Избегнуть этого было нельзя. Теперь нам остается изменить наши планы. Индейцы этого так не оставят; они, несомненно, вернутся на поиски нашего пленника и не бросят поисков, хотя бы им из-за этого пришлось пройти обратно весь путь, до самой своей родины. Что же тогда с нами будет? Наши сидят теперь, укрывшись в Мескитских горах; они не могут ни сюда прийти, к Пиннонским горам, ни уйти какой-либо военной тропой, так как следы их были бы непременно обнаружены.

- Почему же нам не отправиться туда к ним и затем не пойти через старые рудники? Таким образом мы не попадем на военную тропу, - предложил канадец Годэ.

- Нет, это не годится, - возразил один мексиканец. - Дорога через старые рудники так далеко отсюда, что мы непременно наткнемся на навахо, которые к тому времени придут в свой город. Ну, а что из этого может выйти, это всем нам ясно: немногие из нас уцелеют.

- Почему же мы непременно на них наткнемся? - угрюмо возразил Годэ. - Когда они убедятся, что их предводитель не возвращался в город, они ведь там не останутся, а мы можем снова переждать их отъезд.

- Конечно, они там не останутся, - сказал Сегэн. - Но они вернутся несомненно по военной дороге. Я хорошо знаю местность вокруг рудников; там совсем нет дичи, у нас не будет провизии, так что эта дорога для нас невозможна.

После непродолжительной паузы он произнес раздумчиво и мрачно:

- Итак, у нас нет другого исхода, как отправиться все же военной тропой до Приэто. Будь что будет! Или же мы должны совсем отказаться от своего предприятия.

Сегэн снова умолк и обвел вопросительным взглядом всех товарищей, как бы желая спросить без слов, не предложит ли кто-нибудь иной план. При этом взгляд его упал на старого Рубэ, сидевшего на траве и проводившего для развлечения своим огромным ножом крестообразные борозды по земле. Тут только вспомнил Сегэн, что старый зверолов еще ни словом не вмешался в общее совещание, и с возгоревшейся надеждой на необыкновенный опыт старика обратился к нему:

- Нуте-ка, Рубэ, не предложите ли вы нам какой-нибудь возможный выход? Я сознаюсь, что ничего придумать не могу.

При словах Сегэна глаза всех обратились на старика. Не без некоторого тщеславного удовольствия - вполне, впрочем, законного - старик тотчас заговорил, как будто только и ждал этого обращения к нему.

- Что ж, капитан, я выскажу свою мысль. Хороша ли они, нет ли, но если вы ее примете, - в течение следующей недели нас не выследит ни одна собака, ни из апачей, ни из навахо. Отрежьте мне уши, если я ошибаюсь!

Эта шутка была одной из излюбленных острот старика, и все засмеялись. Сам Сегэн не мог удержаться от улыбки, предлагая Рубэ продолжать.

- Во-первых, - заговорил Рубэ, - они отправятся на поиски нашего пленника не ранее как через два дня, потому что он у них только второй предводитель, и они без труда могут справиться и без него. Но они не придут еще и через два дня - вот почему. Индеец забыл свой белый лук. Мы все тут знаем, что в глазах дикарей это - большой позор. Ввиду этого я твердо уверен, что он запретил своим следовать за собой из боязни, чтобы кто-нибудь из них не узнал, куда и зачем он отправился. Если бы ему было все равно, узнают ли они это или нет, ему незачем было бы утруждаться самому, он послал бы кого-нибудь другого. Так представляется мне дело, капитан.

- И возможно, что вы правы, - ответил Сегэн. - Продолжайте, Рубэ.

- Но я отнюдь не думаю, что они могут так-таки совсем оставить мысль о своем предводителе. Напротив, я совершенно уверен, что, по крайней мере, половина его племени отправится разыскивать его. Но пока они придут для водопоя вот сюда, к Пиннонскому ключу, пройдет, наверное, полных три дня, а может быть, и все четыре.

- Но уже на следующий день они нападут на наши следы?

- Не нападут, - уверенно сказал Рубэ.

- Как же мы можем помешать этому? - спросил изумленный Сегэн.

- Да так, что наведем их на другой след. Видите вы там колчан за спиною навахо?

- Да, да! - раздалось несколько голосов.

- И он, надо полагать, наполнен стрелами?

- Конечно, конечно, дальше!

- Ну вот, кто-нибудь из нас сядет на мустанга индейца и поедет на военную дорогу, по которой отправились апачи. Там он воткнет стрелы в землю остриями на юг, и если навахо, послушные этому указанию, не отправятся по этой дороге, пока не догонят апачей, и тогда только узнают свою ошибку, то назовите старого Рубэ дураком!

- Да, да, это верно! - воскликнул Сегэн. - Это направит их по ложному следу!

- Браво! Он прав! Он прав! Ура, старый Рубэ! - хором загудела толпа.

- Они не станут раздумывать над тем, зачем он вздумал следовать по пути апачей, им будет довольно того, что они узнают его стрелы.

- А затем еще вот что, - сказал он после небольшого раздумья. - Нашим товарищам из оставшегося отряда вовсе нет надобности приходить сюда, к Пиннонскому ключу. Они могут пройти стороной от военных дорог по пути на Джилу и присоединиться к нам по ту сторону горы, местами, изобилующими бизонами. Нам туда необходимо отправиться во всяком случае потому, что по эту сторону горы у нас нет никакой надежды натолкнуться на бизонов с тех пор, как их спугнули индейцы.

- Я совершенно согласен с вами во всем, - сказал Сегэн. - Возьмитесь сейчас же за дело, не теряя времени. До захода солнца у нас остается еще два часа. За что бы вы хотели взяться прежде всего, Рубэ? Вы предложили весь план, и я охотно готов положиться на вас в деле его осуществления.

- По моему мнению, капитан, надо прежде всего послать человека - такого, который мог бы хорошенько скакать, - к оставшимся нашим товарищам, чтобы рассказать им все и вывести их на дорогу.

- Какой же дорогой направить их?

- Милях в двадцати отсюда к северу есть сухой и каменистый горный хребет; если они пройдут по хребту, то не оставят за собой заметных следов.

- Сейчас пошлю. Санчес, поезжайте вы: у вас хорошая лошадь, и вы хорошо знаете дорогу. До того места, где укрылись наши товарищи, не более двадцати миль. Переправьте их по горному хребту и будьте осторожны во всем. Если вы будете ехать всю ночь, то к утру можете успеть вернуться. Нас вы найдете по ту сторону северной вершины горы. Ну, с Богом!

Не произнеся ни слова, Санчес разыскал свою лошадь в степи, вскочил в седло и полным галопом помчался на северо-запад.

- Ну, Рубэ, теперь за стрелы. Как это устроить? - обратился Сегэн к старому зверолову.

- Если вы согласитесь предоставить это дело мне и Гарею, - ответил Рубэ, - то я смею думать, что мы так воткнем их, что введем в заблуждение всех индейцев в мире. Нам придется удалиться на расстояние приблизительно в четыре мили отсюда; но мы успеем вернуться к тому времени, когда вы наберете воды и притащите вот того волка. Его ведь надо убрать, а за неимением лучшего и он пригодится нам на ужин.

- Отлично. Все будет сделано. Возьмите стрелы.

- Четырех нам довольно, - сказал Рубэ, вынув из колчана четыре стрелы. - Билл! - крикнул он потом Гарею. - Захвати-ка свое, мое и еще одно одеяло, они нам понадобятся… Так. Теперь перекидывай ногу через спину навахского мустанга и поезжай по дороге апачей. Проедешь триста шагов - остановись. А мне дайте одно черное перо.

С этими словами Рубэ выдернул одно из страусовых перьев из каски индейца, вынул в то же время стрелу, укрепил перо на острие и воткнул его в один из прямых шестов, оставшихся среди покинутого индейцами лагеря. Стрела торчала так, что указывала на юг, на дорогу апачей, а перо так бросалось в глаза, что всякий приближающийся из степи должен был заметить этот сигнальный знак.

Когда все было сделано, Рубэ последовал за своим ускакавшим на мустанге товарищем пешком, причем старался держаться в стороне от военной дороги и ступал как можно легче и незаметнее. Точно отсчитав триста шагов, догнав Гарея, он воткнул вторую стрелу, также обращенную острием на юг, так, чтобы она могла быть видна с того места, где была воткнута первая.

Гарей поехал тем же порядком дальше по военной дороге, а Рубэ опять зашагал стороной от дороги по прерии параллельно товарищу. Проехав немного вперед, Гарей замедлил бег мустанга и потом совсем остановился.

Когда Рубэ подошел, он разостлал по земле все три одеяла в длину, в западном направлении. Гарей сошел с мустанга и повел его тихонько по одеялам. Так как ноги его помещались одновременно на двух одеялах, то каждый раз, когда он переходил с первого на второе, первое, заднее, поднималось и расстилалось впереди третьего, переднего, - и это повторялось до тех пор, пока они не вывели таким образом мустанга на полтораста шагов в глубь прерии.

Тогда Гарей поднял одеяла и медленно поехал назад, а Рубэ вернулся опять по следам и воткнул третью стрелу в том месте, откуда мустанг отклонился от дороги апачей.

Затем Рубэ прошел еще немного, держась все так же на юг; нужна была еще одна предосторожность для большей уверенности.

Пройдя около мили, он нагнулся, воткнул четвертую, последнюю, стрелу, потом перешел на тропинку, по которой шел его спутник, и последовал за ним. Дело было сделано, - хитрость была доведена до конца.

Сегэн решил оставить у ручья двух охотников. Лошади их должны были оставаться на скале, а воду они собирались черпать ведром, чтобы в ручье не оставалось свежих следов. Один из них должен был безотлучно находиться на вершине и наблюдать степь в зрительную трубу. Таким образом, если бы навахо вернулись, они могли заметить их своевременно и ускользнуть.

Потом оба должны были остановиться на условленном месте, в десяти милях от Пиннона на север, откуда они могли продолжать наблюдать происходящее в долине, и там оставаться, пока не убедятся, в каком именно направлении удалились индейцы, покинув Пиннонский ручей, - и тогда уже поспешить со своими вестями вперед, к товарищам.

Все эти распоряжения были отданы еще до возвращения Гарея и за ним Рубэ. Когда оба вернулись, охотники сели на коней, мула с привязанным к нему индейцем поместили в середину и поехали обходом к подошве Пиннонской горы. При приближении к горе они отыскали намеченную дорогу, скалистую и усеянную камнями, на которой копыта коней не оставляли никаких следов. Маленький отряд поехал на север по прямой линии, почти параллельно военной дороге.

XIX. Мираж пустыни

Переход в двадцать миль привел небольшой отряд к тому месту, где он должен был дождаться, пока к нему присоединится большой отряд, укрывавшийся в Мескитских горах. Они расположились здесь лагерем, развели костер, изжарили жесткое и невкусное, но сдобренное голодом волчье мясо, - на всем пути, как и предсказывал Рубэ, им не встретилось никакой дичи, - поели его и улеглись спать.

Рано утром их разбудил приезд остального отряда охотников, скакавших всю ночь. Так как и у них провизии совсем не осталось, то предоставить утомленным лошадям длительный отдых нечего было и думать; через несколько часов оба соединившихся теперь отряда отправились через Сиеррский лес в надежде найти по другую его сторону дичь.

Эта надежда, по воле благосклонной судьбы, не обманула их. В тот же день им удалось найти путь по свежим следам бизонов, и они поохотились так же удачно, как недавно индейцы, - на зависть голодным охотникам, сидевшим в западне, - добыли много сочного бизоньего мяса. Нагрузив свою богатую добычу, они снова отправились в путь, к развалинам старой миссии, находившейся приблизительно в десяти милях от места охоты.

Развалин они достигли к вечеру, когда только что закатилось солнце, спугнули своим появлением сов и волков и решили расположиться лагерем среди обрушившихся стен бывшего местопребывания миссионеров.

Все чувствовали слабость и истощение от дней голодовки, и потому, едва поужинав и позаботившись о лошадях, они растянулись, положив в изголовье свои седла, и очень скоро уснули.

Так как ночь прошла спокойно, то утром можно было заняться нетрудной работой вяленья, или высушивания, мяса, которая потребовала трех дней.

Утром четвертого дня приехали двое охотников, остававшихся на Пинноне для наблюдения, и сообщили, что задуманная хитрость вполне удалась. На другой день, после того как отряд ушел и они остались вдвоем, навахо вернулись к ручью и, увидев сигналы с помощью стрел, действительно отправились по дороге на юг, вслед за ранее ушедшими апачами. Это было, по их наблюдениям, все племя Дакомы, в общем около трехсот человек.

Охотникам теперь ничего больше не оставалось, как собраться возможно быстрее и продолжать свой путь на север. Через час они были уже на конях и поехали к скалистому берегу Сан-Педро.

После целого дня пути они прибыли в пустынную долину Джилы и, переночевав здесь, пришли к вечеру следующего дня к устью реки Сан-Карло, где и нашли новый ночлег.

Сегэн решил проехать вверх по течению Сан-Карло миль на сто и потом повернуть на восток, в страну навахо.

Прошло еще несколько дней пути на север по стране, привлекавшей внимание путников странными, необычайными очертаниями гор, вершины которых высились то в форме круглых куполов, то в форме зубчатых венцов, иногда даже в форме остроконечных, как шпицы, башен. Местами попадались горы, похожие на колоссальные столы: колоннообразные скалистые глыбы, совсем прямые, поддерживали лежащие на них каменные плиты.

В этих причудливых горных очертаниях путникам чудилось что-то живое до такой степени, что они почти не чувствовали унылой пустыни, окружавшей их; а между тем они ехали теперь по пустыннейшей во всем мире стране, на которую никогда еще не ступала нога человека, обутая не в мокасины; это была страна племени иампариков, жалкой вырождающейся краснокожей народности, к которой остальные племена относились с величайшим презрением.

На четвертый день, покинув течение Джилы, охотники достигли одного места, в котором Сан-Карло прорыл себе ущелье сквозь высокую горную цепь. Здесь они переночевали.

Исследовав тщательно место утром следующего дня, они должны были убедиться, что продолжать путь по течению реки они могут не иначе, как перебравшись через огромную гору, - и Сегэн сообщил товарищам свое намерение: прервать путь по течению реки и направиться на восток.

Все выразили полное согласие; было решено только переждать полуденный зной у Сан-Карло и еще раз освежить лошадей в реке. После полудня оседлали коней и выступили в поход по долине.

На ночлег было решено не останавливаться, а ехать безостановочно вперед всю ночь и, если придется, следующий день - словом, до тех пор, пока они не достигнут воды, потому что без воды бесполезна и остановка: отдыха она не дала бы и сил не восстановила бы.

Не успели они немного проехать, как заметили, что перед ними расстилается страшная пустыня - огромное пространство, совершенно лишенное какой бы то ни было растительности - ни травки, ни деревца, ни воды. Далеко-далеко можно было разглядеть невысокую горную цепь, тянувшуюся с севера на юг, а за нею высилась громада другой цепи гор, величавые вершины которых были покрыты вечным снегом.

Не могло быть ни малейшего сомнения в том, что у подошвы этой снеговой горной цепи должна быть вода, возможно даже, что там-то и текла пресловутая золотоносная река Приэто, которую искали охотники. Действительно, только «искали», потому что вся эта местность была совершенно не знакома никому из них; даже Рубэ не попадал сюда ни разу, ни в то время, когда его везли в плен, ни во время бегства от навахо.

Такие ожидания или хотя бы даже только надежды очень ободряли путников, но расстояние до тех гор было чудовищно огромно, и если им не посчастливится найти воду у ближайшей горной цепи, то их может ожидать печальная участь… Гибель от жажды угрожает им.

С крайним напряжением сил людей и лошадей ехали они безостановочно всю ночь и вскоре после восхода солнца достигли подошвы ближайшей, невысокой горной цепи. К крайнему своему смущению и огорчению, воды они не нашли. Горы представляли ряд голых, совершенно бесплодных скал, в недрах которых не таилось ни одной струи!

В одном месте горы оказался какой-то проход. После долгих и бесплодных поисков воды охотники решили отправиться через этот проход и в мрачном молчании ехали долго, утомленные, изнемогающие от жажды, удрученные. Но вот пройден проход. У выхода глазам путников представилось такое необычайное зрелище, что весь отряд внезапно и круто остановился, как будто по приказу.

Перед ними тянулась совершенно пустынная, тускло серевшая долина, заключенная, как в рамку, упомянутой снеговой цепью. На южной стороне этой горной цепи возвышались окопы и башни какого-то города, - и насколько можно было судить по его протяжению - большого, огромного города.

Залюбовавшиеся зрители явственно различали колонны храмов, ворота и заборы домов. Над крышами высилось множество башен, а над ними огромной высоты купола.

Охотники, совершенно не ожидавшие, не считавшие даже возможным встретить подобное явление в этой дикой пустыне, долго сидели недвижно на конях, охваченные странными чувствами.

Следует ли им ехать вперед? Не был ли этот колоссальный город тем самым навахским городом, к которому они стремились?

Рубэ решительно отрицал это… Но все равно! Что бы это ни было - небо или ад! воду им надо было добыть - они погибали от жажды!

И они помчались вперед.

Но едва отъехали на несколько шагов, как из всех грудей разом вырвался крик: глазам их представилась новая картина, картина, наполнившая их ужасом… Перед обращенными к ним воротами города появился целый отряд темных фигур… Какие-то всадники!

Охотники рванули поводья так, что лошади почти осели на задние ноги. Все линия вмиг остановилась, как один человек.

- Индейцы! - воскликнули многие.

- Да, это должны быть индейцы… - пробормотал Сегэн. - Кто же больше? Здесь ведь и нет больше никого…

- Но нет! - воскликнул он вдруг после минутной паузы. - Разве бывают такие индейцы! Посмотрите на их огромных коней… на колоссальные ружья… Да это великаны! Гиганты! О, да это… привидения!

Охотники, столпившиеся позади Сегэна и Галлера, ехавших во главе отряда, издавали восклицания ужаса.

Кто же это могли быть? Жители этого города? Но как поразительно громадны были и лошади, и всадники!…

Довольно долго лицо Галлера выражало такую же испуганную растерянность, как лица остальных; но вдруг его осенила какая-то мысль, от которой лицо его сразу посветлело. Он вспомнил о воздушных явлениях в великой африканской пустыне Сахаре, о которой много читал, - и тотчас же сообразил, что и это явление должно быть не что иное, как мираж - фата-моргана пустыни.

Чтобы довершить картину иллюзии, он поднял руку над своей головой - и стоявший впереди гигант тотчас точно повторил это движение. Он дал шпоры коню и поскакал галопом вперед - призрачный всадник сделал то же самое, как бы устремившись навстречу ему.

Охотники последовали за ним, еще не отдав себе отчета о смысле виденного.

Через несколько секунд они миновали угол преломления света - и из глаз исчезли с быстротою мысли и исполинские тени людей, и огромный город. Остались только очертания множества скалистых гор причудливых форм, пересекавших край долины.

Только к вечеру достигли они берега Приэто. Наконец, наконец! Люди и животные были полумертвы от жажды, истощившей их силы до самого последнего предела. И, как ни дорого было время, люди и животные нуждались в двухдневном отдыхе, чтобы хоть сколько-нибудь собраться с силами.

XX. Столица навахо

Задолго до рассвета третьего дня после приезда их к реке охотники снова уже сели на коней, перешли вплавь через глубокую, но не очень широкую реку и, достигнув берега, поехали на юго-запад. Понадобилось, однако, еще целых два дня пути в том же направлении, пока Рубэ заметил вдали горы, замыкавшие, по его мнению, столицу навахо, - и только к вечеру наступившего затем третьего дня очутились они у большого оврага, бывшего, по-видимому, руслом какого-нибудь притока Приэто, у самой подошвы горы.

Старый зверолов, принявший во время этого пути роль проводника и потому ехавший впереди, указал рукой на этот овраг.

- Что это, Рубэ? - спросил Сегэн.

- Видите этот овраг впереди?

- Вижу; что же это за овраг?

- За ним сейчас и город.

Необходимо было перебраться через горный хребет, ограничивавший овраг с юга, потому что у речного русла не видно было никакой тропинки, а под крохотными соснами явственно вилась дорога. Вслед за своим проводником отряд начал карабкаться на гору.

Карабкаясь целый час по головокружительной тропинке, шедшей по самому краю пропасти, они достигли наконец вершины горы и оглянулись на восток.

Перед ними лежала столица навахо… Достигнута наконец цель утомительного, трудного и опасного пути!

- Вот он, вот! Благодарение пресвятой деве! Вон там город… Ура! - радостно восклицали все наперебой.

- Боже мой, достигнуто наконец!… - пробормотал Сегэн в глубоком волнении. - Слава Богу! Стой, товарищи, стой!

Охотники осадили лошадей, и все загляделись на развертывавшуюся перед ними великолепную панораму.

Они находились на западном краю долины, которая с возвышения была им видна во всю длину, и равнялась эта долина по протяжению, по-видимому, милям двадцати, ширина же составляла миль десять самое большее.

Ни один холм, ни один бугорок не нарушал ровной и гладкой площади, покрытой изумрудно-яркой зеленью; светлая линия перерезала ее на две неравные части - это были излучины прозрачной, как хрусталь, реки. На севере и на юге по восточной стороне долины тянулись, как будто прямо глядя друг на друга, две горных гряды, а в одном пункте можно было различить сосновый лес, откуда начиналась река.

Неподалеку от этого леса смутно виднелись по обоим берегам реки ряды странных зданий, то круглой, то остроконечной формы. Это были жилые дома; это была столица навахо, Навахойа.

С жадным любопытством устремились глаза охотников на эти дома; напрягая зрение, они различали очертания домов, хотя те и стояли на очень далеком расстоянии. Особенно бросилось им в глаза одно из зданий - оно было больше других и по виду похоже на храм.

На оградах и террасах этого здания Сегэну удалось разглядеть с помощью сильной зрительной трубы множество человеческих фигур и такую же большую толпу, движущуюся внизу по равнине. Некоторые погоняли стада животных - мулов и мустангов, по-видимому, с пастбищ домой; другие, вероятно, городская молодежь, забавлялись всевозможными играми в степи под открытым небом; некоторые плескались в реке.

Словом, картина развертывалась яркая, полная жизни, красоту и разнообразие которой еще увеличивали стаи диких гусей, лебедей и журавлей, носившиеся над берегом реки.

«Долго ли продлится мирный покой этого города? - подумал Галлер, больше других залюбовавшийся этой картиной жизни и труда. - Много ли дней пройдет, прежде чем покой и тишина будут нарушены грохотом разрушения и опустошения?…»

Сердца предводителя и многих охотников волновали при виде этой долины совсем другие чувства. Один думал о своей жене, другой о сестре, третьи жили, как Сегэн, надеждой найти за стенами тех строений давно потерянное любимое дитя…

По приказу Сегэна охотники отступили под деревья, и Сегэн открыл новое совещание. Вопрос предстоял огромной важности: каким образом лучше взять город?

Днем нельзя было приступить к атаке: жители заметили бы их раньше, чем они успели бы напасть, и так как мужчин в городе осталось слишком мало для защиты, как и предвидели, то жители бросились бы бежать в ближний лес. Тогда охотники упустили бы, конечно, главную цель предприятия.

Следовательно, атака должна была быть произведена ночью, - по крайней мере, другого выхода никто не видел; а между тем это представляло, конечно, очень существенные и серьезные неудобства, ввиду полного незнания города всеми нападающими.

Но изобретательный ум старого безухого зверолова нашел другой исход, и, ввиду его практичности, он был тотчас единодушно принят. План Рубэ состоял в том, чтобы успеть под покровом ночи окружить город, к самому же нападению приступить не ранее утра.

Таким образом, возможность бегства у жителей будет отнята, а охотники будут разыскивать своих близких между навахскими пленниками, не рискуя ошибиться, при свете дня, а не впотьмах, когда ошибки были бы так возможны. Ведь многие из несчастных томились в плену уже целые годы; родные не видели их столько лет, что могли не сразу узнать, так они изменились.

Порешив на этом, охотники разместились на земле, чтобы не быть замеченными случайно и сколько-нибудь отдохнуть, и, не выпуская поводьев из рук, ожидали, пока солнце зайдет.

Приблизительно через час яркое дневное светило скрылось за горизонтом, мрачные контуры деревьев на противоположной стороне приняли еще более мрачную окраску, и мало-помалу сумерки заволокли серыми тенями всю долину.

С последним исчезнувшим солнечным лучом охотники потянулись длинным рядом вниз по холму и, спустившись в долину, тихо и осторожно поехали по ней, только изредка осмеливаясь обмениваться вполголоса между собой двумя-тремя словами.

Приблизившись к городу на расстояние одной мили, охотники могли явственно различить огни, горящие на террасах домов, а порой даже отчетливо слышали громкие восклицания движущихся вокруг них людей.

На этом месте была сделана остановка, весь отряд был разделен на две части. Одна из них, меньшая, спряталась в засаде в прорытом у края речного берега глубоком овраге; эта часть состояла из нескольких человек, оставленных для надзора за взятым в плен предводителем Дакомой и за мулами.

Большой отряд с Рубэ во главе, который должен был указывать дорогу, направился по опушке леса, подвигаясь полукругом вперед и оставляя по пути то там, то сям по несколько человек, образуя таким образом засаду, пока не разместились все до последнего человека. Был отдан приказ всем размещенным частям оставаться безмолвно и, лежа на своих постах, ждать сигнала к нападению, который по условию рог должен протрубить при наступлении дня.

Медленно поползло время, час за часом. Городские огни мало-помалу потухали, и наконец всю долину покрыла своей тишиной темная безлунная ночь.

Через некоторое время все небо заволокли тяжелые темные тучи, предвещавшие грозу. В этих местах грозы - явление очень редкое, но зато когда они разражаются, то с необычайною, страшною силой. В безмолвной тишине притихшей и как бы насторожившейся природы раздался пронзительный крик лебедя; журавль с шумом пронесся над рекой - таковы были единственные звуки, нарушавшие время от времени глубокий полуночный покой.

Так прошла ночь. В долине забрезжил слабый сероватый свет, принесший с собой холодные струи сырого воздуха и этим разбудивший дремавших охотников.

Вздрагивая и поеживаясь от холода, охотники сбросили с себя одеяла, в которые были укутаны на ночь, и осмотрели оружие. Затем каждый вынул из своей походной сумки по куску вяленого мяса и быстро проглотил его.

Совершенно готовые, чтобы вскочить в седла, все стояли возле своих лошадей; но время еще не пришло.

В долине становилось все светлее; сизый туман, повисший за ночь на скалах и расползавшийся по долине, начал рассеиваться, испаряясь в воздухе.

Когда туман совсем рассеялся, охотники могли разглядеть хорошенько город, проследить глазами за очертаниями домов - и какие же странные здания оказались в нем!

Некоторые из них, самые большие, были построены в форме усеченной пирамиды и состояли из двух, иногда и из трех этажей. Каждый последующий этаж был меньше предыдущего, расположенного под ним, - таким образом, крыши нижних этажей служили верхним террасами, на которые всходили по приставным лестницам.

Окон нигде не было, но зато в глиняной стене каждого этажа видно было по дверному отверстию, пропускавшему внутрь вполне достаточно света. На крышах некоторых зданий, так же как и на верхушке храма, были приделаны стержни с прицепленными на них флагами; по объяснению Рубэ, этим отмечались жилища знатнейших военачальников и великих, прославленных военных героев племени, а на храме флаг служил для украшения священного места.

Светало все больше и больше. На крышах показались фигуры людей в длинных полосатых одеяниях, ходивших взад и вперед по террасам. В большинстве были женские фигуры - девушки и замужние женщины - и много детей при них. Воинов не было видно.

Вот на крышу храма взобрались старики, за ними последовали женщины, девочки и мальчики; все это - дети военачальников.

Больше ста человек показалось наверху, сгруппировавшись вокруг алтаря, на котором был зажжен огонь. Вскоре послышалось пение, и в аккомпанемент ему раздался бой индейского барабана.

Через некоторое время звуки утихли. Все остановились неподвижно, обращенные лицом на восток, и, насколько можно было понять по выражению лиц, стояли молча.

Что это могло значить?

Рубэ шепотом объяснил своим ближайшим соседям, что они ждут восхода солнца и собрались сюда для молитвы, так как навахо поклоняются солнцу.

Вот зарделась самая высокая вершина горы - это показался первый солнечный луч. Мало-помалу гора окрашивается все ниже и ниже в желтый, оранжевый и пурпурный цвета. Вот уже осветились и верхушки домов… вот солнечные лучи скользнули и по лицам молящихся… Между ними есть и белокожие лица - и как их много! Есть женщины и девочки.

- О, Господи, помоги мне найти ее между ними! - прошептал Сегэн и, быстро сложив подзорную трубу, поднес к губам сигнальный рог.

Долина огласилась пронзительными звуками, слышными далеко вокруг. Охотники, услышав призыв, прискакали из лесу и из горных ущелий и ринулись галопом на неприятельский город.

Звуки рога тотчас обратили на себя внимание населения. Некоторым из жителей уже раньше случалось слышать такие звуки, и они знали, что это - боевой клич бледнолицых; другие же слышали их в первый раз, но все пришли в страшное смятение, как свидетельствовали их беспокойные движения. Вдруг они увидели всадников… странное, чуждое, незнакомое вооружение… непривычно взнузданные лошади…

И вот раздался единодушный крик:

- Да это враг! Это бледнолицые!

Вся толпа заволновалась, заметалась с места на место, бросилась из одной улицы в другую… Быстро стали карабкаться индейцы на крыши и убирать за собой приставные лестницы.

Смертельный страх обнаруживало каждое движение, ужас был написан на всех лицах.

Линия атакующих все приближалась и приближалась. Вот они уже в двухстах шагах от городских стен. Здесь они на минуту остановились; снова протрубил сигнальный рог, и с громкими криками «ура!» ринулись охотники со всех сторон в город и собрались, как было условлено, перед храмом.

XXI. Адель

В самом непродолжительном времени охотники оцепили кругом все большое здание, обратив таким образом в пленников оставшихся на крыше людей, дрожавших и испуганно прижавшихся к перилам.

- Не бойтесь, мы - друзья! - крикнул им Сегэн на их родном языке, делая успокоительные знаки рукой, но из-за продолжавшегося шума и криков, заглушавших его голос, до седоволосых старцев его слова, по-видимому, не донеслись.

- Мы - друзья! - закричал он еще раз, и на этот раз слова его произвели впечатление; один из стариков подошел к самому краю крыши. Белоснежные волосы его были ниже пояса, блестящие украшения висели в ушах и вдоль груди, а тело было облачено в белые одеяния. Было очевидно, что он считается знатнейшим в своем племени, так как остальные держались в почтительном отдалении.

- Amigos, amigos (друзья)! - крикнул он сверху по-испански.

- Да, да, друзья! - ответил на том же языке Сегэн. - Не бойтесь нас, мы никому не сделаем зла.

- За что нам делать зло! Мы находимся в мире с белыми народами на востоке. Мы - сыны Монтесумы, мы - навахо. Что вам от нас нужно?

- Мы пришли отобрать у вас ваших белых пленниц; это - наши жены и дочери!

- Белых пленниц? Вы ошибаетесь, у нас пленниц нет. Те, которых вы ищете, находятся в плену у апачей, на далеком юге.

- Нет, они у вас! - возразил Сегэн. - Я имею самые точные сведения, что они у вас. Не задерживайте же нас. Мы совершили далекий путь, чтоб отобрать их, и без них мы отсюда не уйдем.

Старец обратился к своим соплеменникам и, после недолгого совещания с ними шепотом, снова выступил к самым перилам.

- Поверьте мне, господин предводитель, - сказал он твердо тоном, не допускающим возражений, - вас ввели в заблуждение. У нас нет белых пленниц.

- Ты лжешь, презренный старик! - вмешался вдруг Рубэ, протискавшись сквозь толпу и снимая с головы свою шапку из кошачьей шкурки. - Погляди-ка сюда, узнаешь меня?

Индейцам был хорошо виден сверху его лишенный волос череп, и вид его, несомненно, обеспокоил их, как можно было заключить по поднявшемуся среди них тревожному ропоту. Но больше всех заволновался, по-видимому, беловолосый предводитель. Он-то лучше всех знал историю этого голого черепа, так как собственными руками снял с несчастного скальп.

Пронесся ропот и по рядам охотников. Подъезжая, они отчетливо видели в толпе индейцев белые лица, теперь их здесь уже не оказалось. Этот обман и эта ложь раздражали их, и со всех сторон послышалось зловещее бряцание ружей.

- Ты солгал, старик! - воскликнул Сегэн, также утративший спокойное самообладание. - Нам достоверно известно, что у вас есть белые пленницы. Выдайте их нам, если жизнь дорога!

- И, советую тебе, живей! - закричал Гарей, угрожающе подняв ружье. - Сию же минуту, или я окрашу твоею кровью твои белые лохмотья.

- Терпение, друг! Мы вам покажем наших белых, но вы увидите, что это не пленники. Они нашего же племени, такие же дети Монтесумы.

Индеец спустился в третий этаж храма, вошел там в одну из дверей и вскоре вернулся с пятью женщинами, одетыми в костюмы навахо; но по лицам охотники тотчас убедились, что они принадлежат к испано-мексиканской расе.

Но через несколько минут, когда охотники пригляделись поближе, среди них оказалось трое убедившихся еще в большем. Эти трое узнали троих девушек, и те, в свою очередь, узнали их. Девушки подскочили к самым перилам, простирая руки и издавая радостные восклицания.

- Пепа!… Рафаэла!… Хесусита!… - послышались голоса трех охотников, называвших своих близких по именам. - Бегите к нам, дорогие! Спускайтесь скорей, скорей!

На верхних террасах стояли переносные лестницы, но как ни напрягали силы девушки, они не могли их тронуть с места. А их бывшие хозяева молча стояли тут же, мрачно нахмурив брови, в сознании бессилия помешать их освобождению, но не желая и пальцем шевельнуть, чтобы помочь им в этом.

- Эй, вы там, поганый сброд! - крикнул Гарей, снова погрозив им ружьем. - Пошевеливайтесь-ка, помогите девушкам сойти - или я из вас дух выпущу!

- Пошевеливайтесь, спустите лестницы! - закричало одновременно еще несколько голосов.

Индейцы покорно спустили лестницы, девушки сбежали вниз и через мгновение очутились в объятиях родственников.

Но две еще оставались наверху неузнанными.

Дрожа от волнения, стоял Сегэн еще несколько минут внизу, со страхом и надеждой вглядываясь в оставшихся. Узнает ли он свою Адель?… Столько лет!… Но нет! Если он и не узнает ее по лицу, он узнает по родинке на левой руке.

С быстротою молнии соскочил Сегэн с лошади и, задыхаясь от волнения, побежал вверх по лестнице, за ним последовали еще несколько охотников; скача, не помня себя, с террасы на террасу, он бросился к тому месту, где все еще стояли оставшиеся девушки.

Одного взгляда было довольно, чтобы разрушить его надежду; возраст обеих девушек исключал всякую возможность того, чтобы какая-нибудь из них могла быть его дочерью.

Охваченный глубоким отчаянием, бросился он, как безумный, на старого индейца; тот вздрогнул и отшатнулся, увидев горящие пламенем глаза Сегэна.

- Здесь не все! - крикнул Сегэн громовым голосом. - Приведи сию минуту остальных, или я сброшу тебя отсюда наземь!

- Больше нет у нас здесь белых женщин, - угрюмо и непоколебимо ответил индеец.

- Ты лжешь, собака! Ты лжешь! Вся твоя презренная жизнь в том порукой! Сюда, Рубэ! Поговори-ка с ним!

- Гляди сюда, старый плут! - закричал Рубэ. - Я сниму с тебя скальп в возмездие за мой, если ты нам ее добровольно не выдашь! Где она, молодая «королева Тайна»?

- Королева Тайна? - повторил испуганно индеец, но тотчас же снова овладел собой и насмешливо улыбнулся:

- Ах, вам королева Тайна нужна? Ну, ее теперь здесь нет. Молодая королева Тайна гостит у наших братьев, у апачей, - и он невозмутимо указал рукой на юг.

- Все погибло! - вырвалось со стоном восклицание Сегэна, и он в изнеможении закрыл лицо руками.

- Капитан, не верьте ему! - воскликнул Рубэ. - Много я видел индейцев на своем веку, но такой лживой собаки, как этот старый плут, я больше никогда не встречал. Как можно ему верить?! Вы ведь слышали, что он прежде солгал и об этих девушках.

- Ах, это правда… тогда он солгал… Но ведь так правдоподобно, что она могла уехать!…

- Да нет же! Ложь - его профессия. Вы не знаете всего: он слывет среди навахо великим врачевателем и водит за нос своих собственных соплеменников. У девушки много познаний, и она ему во всем помогает, даже при жертвоприношениях. Эта краснокожая бестия ею дорожит и не хочет лишиться ее. Клянусь чем угодно, что она здесь где-нибудь близко, но он спрятал ее, конечно.

- Товарищи! - крикнул Сегэн, бросившись после слов Рубэ к перилам. - Тащите лестницы, обыщите все дома! Выводите всех из домов, всех, кого найдете, - туда, на равнину. Обыщите все углы… Найдите мне дитя мое!

Охотники бросились к лестницам, обежали все дома и вывели перепуганных жителей, повиновавшихся в большинстве случаев беспрекословно; только в двух-трех местах дело дошло до кровавой расправы, когда охотники встретили сопротивление, - и непокорные поплатились скальпами.

Всех выводимых из домов приводили к храму, каждую женщину внимательно рассматривал Сегэн, подымая покрывала и тщательно изучая лица. Нет, ее не было! Ничего не дала и эта последняя попытка. Погибла последняя надежда.

В течение всего этого времени Галлер не покидал Сегэна, и в ту минуту, когда на лице несчастного отца выразилась крайняя степень отчаяния, он с глубоким состраданием сознавал, что бессилен помочь ему, как ни близко принимал к сердцу его горе. Растерянно переводя глаза с Сегэна на толпу, он на минуту скользнул рассеянным взглядом по лицам только что освобожденных девушек и уже снова хотел перевести взгляд на Сегэна, как вдруг его осенила новая мысль: ведь эти девушки-пленницы должны были знать, где можно найти королеву!

- Спросите этих трех девушек, капитан, - тихо шепнул он Сегэну.

- Ах, да, да, вы правы! Как я не подумал об этом? Пойдем вместе, Галлер, пойдем скорей!

Спустившись вместе по лестнице, они подошли к девушкам. Сегэн начал торопливо и взволнованно описывать наружность той, которую искал.

- Это, вероятно, королева Тайна, - сказала одна.

- Да, да, - бормотал он, дрожа от тревоги. - Королева Тайна! Это она! Королева Тайна!

- Так она здесь, - сказала другая.

- Где? Где? - спрашивал, задыхаясь, отец.

- Я ее видела сегодня утром, совсем недавно, ну, перед самым вашим приходом, - сказала опять первая.

- А я видела, он куда-то уводил ее, - вмешалась в разговор третья, указывая на старого индейца. - Он, наверное, спрятал ее, скорее всего, в Estufa, я думаю.

- Где же это? Что такое Estufa?

- Это то место, где горит священный огонь. Там старик готовит свои лекарства.

- Да где же это? Проводите меня туда!

- Дороги мы не знаем. О, это ужасное место… Там и людей сжигают… Только старый жрец это знает, кроме него туда никого не впускают. Как мы можем знать, где оно? Но, наверное, где-нибудь здесь же, в доме, где-нибудь в подземелье.

Вдруг Сегэна поразила новая мысль, от которой он на минуту оцепенел: что, если дочь его в опасности? Что, если она уже умерла или ее ждет страшная опасность, смерть?

С лица старого предводителя, жреца и врачевателя не сходило выражение угрюмой злобы и упорной решимости - скорее умереть, чем выдать девушку, - и в невыразимой тревоге за свое дитя Сегэн бросился вторично вверх по лестнице.

За ним снова последовало несколько охотников; едва очутившись наверху, он подбежал к старику и, не помня себя, вцепился в его длинные волосы.

- Веди меня к ней! - крикнул он громовым голосом. - Веди меня к королеве, слышишь?! Она - моя дочь!

- Королева… ваша дочь? - пробормотал испуганно старик. Он понял теперь, что без жестокой борьбы этот человек не откажется от своих поисков и, трепеща за свою жизнь, прибегнул к своему испытанному средству: искусной лжи. И, овладев собою, он заговорил деланно спокойным и уверенным тоном: - Нет, белый господин, вы ошибаетесь: это не ваша дочь. Королева - из нашего племени, она дочь солнца; ее отцом был один из навахских предводителей.

- Не искушай меня дольше, презренный! - яростно крикнул Сегэн. - И знай, злодей, что если моей дочери будет причинено малейшее зло, - всех вас ждет неслыханная, страшная месть! Во всем городе твоем я не оставлю в живых ни одной души, и сам ты погибнешь позорной смертью! Ступай вперед, веди меня в подземелье!

- В подземелье! В подземелье! - раздался грозный гул нескольких голосов. Сильные руки схватили индейца за одежду, за длинные вьющиеся волосы.

Старик перестал сопротивляться; мрачные лица доведенных до крайности врагов яснее слов говорили о том, что дальнейшее колебание неминуемо стоило бы ему жизни. И он покорно пошел, ведя за собой охотников, все еще не выпускавших из предосторожности его одежду и волосы из рук, и спустился в подвальный этаж здания храма.

Спустившись с лестницы и приподняв тяжелую завесу над дверью из бизоньих шкур, они пошли длинным коридором, шедшим покато все глубже, пока не вошли наконец в большое, тускло освещенное помещение. Все стены были увешаны шкурами диких зверей и их безобразными чучелами.

То там, то сям скалили зубы головы бурого медведя, белого бизона, пантеры, алчного волка. Между развешанными рогами дикого барана и бизона стояли группы уродливых изображений богов, грубо вырезанные неумелой рукою жреца из дерева или вылепленные из красной глины.

В середине помещения горело на каменном жертвеннике небольшое синее пламя. Это был тот священный огонь, который был впервые зажжен в честь верховного божества, быть может, целые столетия тому назад, и с тех пор должен поддерживаться вечно, пока не вымрет (как предсказывают некоторые) все племя навахо.

Не останавливаясь перед всем этим и даже не заметив, что Сегэн отсюда вышел куда-то, охотники тщательно осматривали и обыскивали все углы.

- Где же Сегэн? Куда он девался? - послышалось вдруг чье-то восклицание.

В тот же миг до охотников донесся какой-то крик. Это женский крик! И чьи-то мужские голоса…

Охотники бросились туда, откуда слышались голоса, сбрасывая на бегу заграждавшие им дорогу висевшие всюду шкуры, - и наконец увидели Сегэна. Он держал в объятиях красивую девушку в пестром, украшенном золотыми безделушками и перьями наряде.

Она кричала и билась в его руках, отталкивая его и стараясь вырваться, но Сегэн удерживал ее, плотно обняв и стараясь отвернуть с ее левой руки рукав оленьей кожи.

- Это она, она! - закричал он наконец дрожащим голосом, увидев на ее обнажившейся руке родинку повыше локтя. - Благодарю тебя, Боже, это она! Адель, моя Адель, узнаешь ли ты меня? Я - отец твой!

Но девушка не переставала кричать. Рванувшись изо всех сил, она оттолкнула Сегэна, простерла руки к старому индейцу и умоляла защитить ее.

Не обращая внимания на все мольбы Сегэна и его ласковые слова, она бросилась на колени перед стариком, обнимая его колени и прижимаясь к ним.

- О Боже, она не узнает меня! Дитя мое! Оставив испанский язык, он заговорил по-индейски, убеждая и умоляя ее:

- Адель, дорогая, дитя мое, я твой отец!

- Ты? Ты - мой отец?! Все белые - враги наши! Прочь, прочь от меня! Не прикасайся ко мне! Мой отец был великий военачальник, он умер. Солнце теперь мой отец, я - дочь Монтесумы. Я - королева навахо!

При этих словах в душе ее как будто произошла какая-то перемена. Она поднялась с пола, на котором стояла на коленях, пугливо пряча лицо, сразу перестала кричать и, гордо выпрямившись, решительно подняла на незнакомца свое прекрасное лицо.

- О моя Адель! - снова выговорил еще Сегэн. - Взгляни же на меня, неужели ты совсем, совсем не помнишь меня? Посмотри, вот твоя мать, дитя мое, взгляни на портрет своей мамы. Неужели и маму не узнаешь, не помнишь?

Он вынул маленький поясной портрет, писанный пастелью, и держал его перед глазами девушки. Она с большим вниманием вглядывалась в него, но заинтересовалась им только как диковинной вещью - глаза ее не выражали ничего, кроме любопытства.

Она совершенно забыла все, и отца, и мать; из памяти ее изгладилось всякое воспоминание о своем детстве, даже родной язык она забыла.

Галлер не в силах был удержаться от слез, когда посмотрел на лицо своего друга. Сегэн стоял среди окружавших его охотников, как человек, только что получивший смертельную рану, - онемелый, с истерзанной душой, с побелевшими, как полотно, щеками, с головой, бессильно поникшей на грудь… Галлер представлял себе безграничное страдание, нечеловеческую муку, которую должно было испытывать наболевшее сердце отца.

Долго простоял он так, не пошевельнув ни одним мускулом, весь во власти безысходного отчаяния, и не пытаясь больше подойти к своей дочери. Потом, со страшным усилием овладев собою, он глухо проговорил:

- Уведите ее отсюда. Выведите ее на площадь перед храмом. Нам здесь больше нечего делать.

Когда охотники удалились, уводя с собою дочь своего предводителя, Сегэн не сразу последовал за ними. Со страдальческим выражением лица Сегэн снова и снова обводил глазами место, в котором прожило долгие годы его бедное, дорогое дитя.

- Господи! - простонал он, заламывая руки и со страстной мольбой подымая глаза к небу. - Сжалься над нами, Боже милосердный, верни ей память!

И разбитый, измученный поплелся к выходу из проклятой пещеры.

XXII. Месть Рубэ

Бушующая непогода ожидала вернувшихся из «Эстуфа» охотников, вслед за которыми вскоре появился на площади и Сегэн. Он и раньше решил поспешить с отъездом, а изменившаяся погода заставляла торопиться и выбраться из города возможно скорее.

Черные грозовые тучи, нависшие над горами еще ночью, когда охотники располагались вокруг города, мчались теперь с бешеной быстротой над всей долиной, закрыв своей темной громадой даже самые низкие горы. Между вершинами то и дело сверкали молнии, и через короткие промежутки времени слышались оглушительные раскаты грома.

- Приведите мулов! - крикнул торопливо Сегэн и, схватив свой широкий плащ, накинул его на плечи дочери, тщательно закутывая ее, чтоб защитить от грозившего разразиться каждую минуту ливня.

Был дан сигнал, и вскоре мулы были проведены рядами через равнину под присмотром погонщиков.

- Разыщите и отберите все сушеное мясо, какое найдете в городе, и нагрузите его как можно живей!

Перед большей частью домов и по стенам их были развешаны запасы мяса, а также сушеных плодов, овощей и кожаных мешков, наполненных орехами пиний. Мясо вскоре поснимали, и кое-кто из охотников помогал погонщикам поскорее нагрузить его на мулов.

- Теперь, Рубэ, - обратился к старику Сегэн, - отберите по вашему усмотрению пленных, которых мы увезем с собой; только не больше двадцати человек, иначе у нас не хватит запасов для их прокормления. Выбирайте таких, которые представляют наибольшую ценность с точки зрения скорого и выгодного обмена.

Вслед за тем Сегэн отправился к обозу, ведя за руку свою дочь, чтобы усадить ее на одного из мулов. Рубэ же тотчас удалился для исполнения данного ему поручения и вскоре вернулся, выбрав из толпы и беспрепятственно уведя за собой кучку пленных. Она состояла большей частью из девочек и мальчиков, по лицам и одежде которых можно было заключить, что они принадлежат к высшей знати, как дети предводителей и знаменитых воинов.

Пленные были быстро размещены на мулах и увязаны, и все уже было готово к отъезду, как вдруг острый и опытный глаз Эль Соля заметил что-то вдали на горизонте; с громким криком подняв в этом направлении ружье, Эль Соль в тот же миг привлек к подозрительной точке внимание остальных.

Это был неприятель! Это были их преследователи!

Вдали, на западном крае горизонта, охотники могли различить сотни приближающихся по равнине темных фигур. Они были еще на огромном расстоянии, но опытный глаз горцев мог различить их с первого взгляда. То были всадники… То были индейцы… навахо! Они скакали полным галопом и, рассыпавшись по зеленой равнине, словно свора охотничьих собак, должны были в самом непродолжительном времени кинуться на охотников.

- На коней! - крикнул неустрашимый Сегэн. - Погонщики, вперед! Смелей, ребята, смелей!

Вмиг очутились охотники в седлах, обоз с пленными и запасом провизии погнали по направлению к лесу. Они намерены были отправиться через восточное ущелье, потому что возвращение по тому же пути, которым они прибыли, было отрезано. Рубэ была знакома эта новая дорога.

Так как копья дикарей представляли серьезную опасность только среди открытой равнины, то охотники могли бы успешно отразить их нападение и укрываясь за строениями города; но эта защита могла бы продлиться только до возвращения главного отряда. Когда все племя будет в сборе, всем до одного неминуемо придется погибнуть. Они это отлично знали, и, следовательно, о том, чтоб оставаться здесь, нельзя было и думать.

Сегэн стал во главе отряда, ведя рядом с собой мула, на котором была устроена его дочь. Все охотники и обоз следовали за ним по прерии без сохранения какого-либо определенного порядка.

Галлер был одним из последних, покинувших город; отъехав каких-нибудь сто шагов от городских стен, он вдруг услышал за собой страшный, пронзительный крик. Остановив тотчас лошадь, он обернулся в седле и озабоченно начал прислушиваться.

Неистовый крик повторился - и Галлер мог отдать себе отчет, откуда неслись крики.

На самой верхней крыше храма виднелись две борющиеся фигуры. Галлер узнал их с первого взгляда и сразу понял, что борьба там идет не на жизнь, а на смерть. По развевающейся белой одежде он узнал в одной из фигур старого шарлатана-жреца, а по грязно-серым лохмотьям одежды, по голым лодыжкам и плотно надвинутой на голову шапке можно было сразу узнать другого: это был Рубэ, безухий зверолов.

Борьба длилась недолго. Начала ее Галлер не видел, но сделался зато вскоре свидетелем ее конца. Едва он успел уяснить себе, кто были борющиеся, как увидел, что Рубэ подтащил своего противника к самым перилам, перегнул его своими длинными мускулистыми руками через край и взмахнул длинным ножом. Перед глазами Галлера блеснуло на миг лезвие, красный кровавый поток заструился по белой одежде индейца, руки его опустились, тело повисло, склонившись через перила, на мгновение метнулось в воздухе и с глухим стуком свалилось на нижнюю террасу.

Еще раз в ушах Галлера прозвучал тот же дикий, исступленный крик, и Рубэ исчез с крыши.

Содрогнувшись, потянул Галлер поводья и поехал дальше. Он знал от Сегэна, что эта кровавая расправа была уплатой по старому счету, осуществлением страшной клятвы, мщением - жестоким, но понятным.

XXIII. В лощине

Охотники въехали вскоре в сосновый лес и направились по индейскому пути вниз по течению реки. Ехали они с такой быстротой, какую только допускал шедший впереди обоз, и, проехав расстояние миль в пять, они очутились на восточном краю долины. В этом месте горы тянулись ближе к реке и образовали, как и на западном крае, долины, темную лощину, одну из тех, какие в Америке называются каньонами. Отличалось это место от западного тем, что здесь пролегала тропа не по обе стороны горы, а по самой лощине, вблизи речного русла.

Рубэ, хорошо знавший местность, рассказывал, что во время сильных ливней эта мелководная, речка превращалась в бушующий поток, заливающий всю лощину, и тогда вся долина становилась с востока совершенно недоступной в течение всего времени, пока не опадала вода.

Охотники вступили в ложбину, не останавливаясь, и помчались вперед по камням с такой быстротой, какую позволяло беспорядочное строение почвы. Высоко над ними вздымались крутые отвесные скалы тысячефутовой высоты; гигантские утесы нависли над водой, могучие сосны, росшие из каменистых расселин, простирали над ней свои огромные ветви, усиливая дикий характер мрачной окружающей природы.

В узком горном проходе должен был царить сумрак от тени нависших громад даже в яркие солнечные дни; теперь же там было еще темнее обыкновенного, так как утесы и скалы над головами всадников совсем заволокло черными грозовыми тучами. Сквозь них ежеминутно сверкали молнии, отражавшиеся в воде под ногами быстро скачущих всадников, и короткими резкими раскатами гремел над ущельем гром. Но дождя все еще не было.

Руководимые Рубэ охотники торопливо шлепали по мелководной, но быстрой реке. В ней было и несколько опасных мест, на которых вода ударялась о выступы скал с такой силой, что чуть не опрокидывала лошадей; но беглецам некогда было отыскивать более удобный путь, и они продолжали карабкаться, подбодряя лошадей и словами, и шпорами.

Проехав таким образом несколько сот шагов, они оказались у каньона и выбрались на берег.

- Ну, капитан, - воскликнул Рубэ, остановившись и указывая на входное отверстие, - здесь нам будет удобнее защищаться, потому что тут мы можем истомить их, не подпуская к себе очень долго.

- А вы наверное знаете, Рубэ, что другого прохода, кроме этого, здесь нет?

- Ни одной щелочки, в которую кошка могла бы проскользнуть. Но, конечно, в том случае, если они не вернутся обратно к западному проходу, по которому мы вчера въехали в долину. Путь же этот должен составить, по моему расчету, крюк миль в тридцать пять или сорок; такое расстояние они могут одолеть на своих истомленных лошадях не ранее завтрашнего дня.

- В таком случае останемся, будем защищать это место изо всех сил. Сходите с коней, товарищи, и укройтесь за скалами!

- Если б вы захотели принять мой совет, капитан, я предложил бы послать вперед мулов и женщин, под надзором и защитой нескольких человек - и именно тех, у кого самые плохие лошади. Таким образом, тогда, когда мы бросим это, предназначенное для защиты место, нам возможно будет дать шпоры коням, помчаться во всю прыть, так как женщины и мулы нас задерживать не будут, подвинувшись уже вперед; а на другой стороне прерий мы можем догнать их и соединиться.

- Вы правы, Рубэ, очень долго нам здесь невозможно будет оставаться, иначе у нас выйдут запасы. Пусть же обоз с мулами отправится вперед. На очень ли большом расстоянии находится та гора от линии нашего пути?

Сегэн указал на покрытую снегом гигантскую скалу, нависшую над равниной с северо-западной стороны.

- Дорога, по которой нам придется ехать, раз мы выберем путь на старые рудники, - если после всего, что здесь произойдет, у нас не останется другого выхода, несмотря на то, что дичи мы там не встретим, - дорога эта проходит у самой подошвы горы. На юг от той снеговой вершины тянется горный проход - это и есть та самая дорога, по которой мне тогда удалось бежать.

- Ну хорошо. Пусть в таком случае те, которые отправятся вперед, держатся этого направления, снеговой вершины. Я сейчас отправлю их.

Было выбрано около двадцати человек, у которых были самые плохие лошади; вместе с пленными и мулами отправились они немедленно по дороге к снеговой горе. К этому же отряду присоединился вместе со своей сестрой и Эль Соль, которому был поручен специальный надзор за Дакомой и дочерью Сегэна, а все остальные приготовились к защите ущелья.

Лошади были отведены под специальный навес, а охотники разместились в таких пунктах, из которых им удобно было бы обстреливать из ружья вход. Так приготовились они ожидать врага, который уже должен был быть недалеко, и начали напряженно вглядываться в темное ущелье.

Для уяснения себе всего разыгравшегося на этом месте необходимо несколько подробнее ознакомиться с его расположением.

Река, берущая начало в отдаленнейшем конце местности и протекающая по широкому каменистому руслу, низвергается здесь через огромную, похожую на дверь расщелину между гигантскими порталами в каньон. Один из этих скалистых порталов составляла отвесная гряда восточной части гор, другой - нависшая громада скалистых уступов.

За этими воротами река становилась шире на протяжении приблизительно двухсот шагов; она была стиснута только с одной стороны скалами, другой же берег был умеренной высоты, и только шагов через сто, поближе к равнине, течение задерживалось скалистой стеной, через которую, однако, нетрудно было перебраться даже на лошади и достигнуть таким образом сбоку или с фланга каньона. Почва этой полукруглой местности была покрыта голыми камнями и нанесенными течением поленьями и бревнами, оставшимися после разлива, производимого ливнями, и быстро схлынувшей затем воды.

В конце косы береговые утесы расположены так близко друг к другу, что больше четырех всадников за раз проехать здесь не могут, а на другой стороне этого места, тоже по течению, ущелье снова расширяется и таким уже остается до самого конца.

Самая узкая часть была уже пройдена охотниками; защищаться же было решено не в воротах каньона, а на покрытом наносными бревнами, невысоком отлогом берегу; туда же, в углубление низкой скалы, привели и лошадей. Этим ликвидировалась опасность подвергнуться нападению врага с фланга, как было упомянуто выше, и достигалась возможность во всяком случае продержаться до тех пор, пока отправленный вперед обоз успеет пройти довольно далеко.

План был, следовательно, таков: когда пройдет немного времени и запасы начнут истощаться, так что дольше держаться будет невозможно, - тогда положиться на быстроту своих отдохнувших лошадей и постараться ночью догнать обоз.

XXIV. Битва в ущелье

Охотники расположились по приказу своего предводителя между и за голыми скалистыми выступами. Раскаты грома, раздаваясь над самыми их головами, гулким эхом отдавались в мрачном ущелье, и редкие крупные капли еще не вполне разразившегося ливня время от времени падали с шумом на камни.

В этой местности грозовой дождь с громом и молниями - явление вообще очень редкое; зато если уж гроза разражается, то она бушует с такой яростью, стихийной силой, которая свойственна только тропическим странам; кажется, что нет и не будет конца дикой, безудержной, разрушительной стихии - пока все не превратится в великий, первобытный хаос.

Охотникам видно было, что вдали на востоке буря уже разразилась во всем своем грозном величии и силе. Горы на востоке, из которых брала свое начало та река, на берегу которой они находились, совсем скрылись за нависшими над ними тяжелыми грозовыми тучами - и страшный шум прорвавшегося сквозь их толщу ливня доносился даже сюда. Не могло быть сомнения, что проливной дождь скоро дойдет полосой до ущелья.

- Хотелось бы мне знать, что задерживает этих гадов? - сказал, как бы вслух подумав, один из охотников.

Про себя это думали все: времени, действительно, прошло достаточно, преследователи уже могли прийти; промедление было неожиданно и непонятно.

- Бог знает, что за причина, - отозвался другой. - Может быть, они хотят прежде заново выкрасить город.

- Да, я думаю, этим ливнем живо смоет новую окраску, - продолжал шутку третий.

Шутки были не особенно остроумны, но беспечность их свидетельствовала о бодром настроении, которое умудрялись охотники сохранить под двойной угрозой со стороны бушующей стихии и неминуемого нападения дикого врага.

- Мой вам совет, ребята, - вмешался Гарей, - поглядывайте-ка хорошенько за своим порохом.

- Клянусь Богом, его у нас снесет ливнем!

- Вот это было бы славно! Ура, приятель! - закричал старый Рубэ, нисколько не заботясь о том, что его может услышать неприятель.

- Поплескаться и понырять хочется, старый морж?

- Вот именно!

- Ну, мне этого не особенно хочется. Почему вам так хочется измокнуть, хотелось бы мне знать? Лихорадку схватить пришла охота?

- Часика два шел бы ливень, - продолжал Рубэ, не обратив никакого внимания на последний вопрос, - нам и совсем незачем было бы здесь оставаться!… Вот в чем дело!

- Почему так, Рубэ? - спросил насторожившийся Сегэн.

- Почему, капитан? - отозвался Рубэ. - Да я видел, как и от небольшого ливня эта речонка так вздувалась, что у вас не явилось бы охоты поплыть по ней… Ура! Ливень будет! Скоро, скоро будет!

У Рубэ вырвалось последнее восклицание при виде подвинувшейся с востока огромной черной тучи, насквозь заряженной электричеством; время от времени грохотал могучими раскатами гром, поблескивали сернисто-желтые огоньки молний.

Из этой тучи дождь полил уже не каплями, а, как и предсказывал Рубэ, бурным потоком. Охотники закрыли торопливо дула ружей подолами куртки и молча свернулись ничком под ударами ливня.

Вдруг, сквозь шум дождя, внимание охотников было привлечено другим звуком. Это был топот копыт по каменистому руслу ущелья - то были лошади надвигающихся навахо.

Через несколько минут на одной далекой скалистой глыбе сверкнул при свете молнии какой-то красный предмет; ни у кого из охотников не оставалось сомнения, что это был раскрашенный лоб индейца. Но расстояние, отделявшее их от разведчика, было слишком велико, чтобы ружейный выстрел мог попасть в него, и они продолжали молча, не шевелясь, наблюдать за ним.

Вскоре показался другой, за ним третий, и наконец целая толпа темных фигур показалась, перескакивая со скалы на скалу.

Преследователи сошли с коней, по крайней мере передовой отряд их, и приближались пешком. Но, несмотря на остроту своего зрения, они не могли выследить хорошо укрытых охотников, и было заметно даже, что у них шевельнулось сомнение, не ушли ли они дальше.

Через несколько минут бывшие в первых рядах достигли самой узкой части ущелья. Там лежала круглая, гладко отшлифованная водой каменная глыба, способная служить достаточным прикрытием для разведчика; один из навахо и намеревался воспользоваться им для этой цели: он поместился за ним и потом медленно поднял голову.

Но едва только показался его лоб, грянуло полдесятка выстрелов, и голова исчезла; в следующее мгновение можно было заметить, так тяжело шлепнулось коричневое тело в плеснувшую воду; очевидно, свинцовые посланцы хорошо сделали свое дело.

Теперь индейцы узнали, хотя и ценой потери одного из своих воинов, о присутствии и о позиции бледнолицых. Казалось, они намерены пока удовольствоваться этим, потому что вслед за тем передовой отряд безмолвно вернулся к своему главному отряду.

За несколько минут перед тем дождь немного ослабел; только благодаря этому охотники и получили возможность выстрелить в навахо, и стрелявшие поспешили воспользоваться промежутком, чтобы вновь зарядить свои ружья. Но вслед за тем дождь снова пошел такой частой пеленой, что стоявшим на коленях в ожидании близкого неприятеля охотникам ничего не видно было до самого конца ущелья.

Прошло много времени, прежде чем индейцы снова дали знать о себе; но охотники знали, что неприятель занят обсуждением плана дальнейшего наступления. Очевидно было, однако, что нападение должно было решиться только по такому плану: индейцы воспользуются дождем, доставляющим им наилучшее прикрытие, чтобы проникнуть в ущелье и там ринуться на врага, вступив с ним врукопашную.

Ясно было, что при таком способе атаки охотники, если только им удастся выждать момент, должны были устроить, с помощью общего залпа, настоящую кровавую бойню в рядах индейцев при такой близости расстояния; по-видимому, это-то и пугало и останавливало их.

Почти целый час ежились охотники под потоками дождя, заботясь только о том, чтобы не промокло оружие.

Вода начала струиться нитевидными полосками и просачиваться в щели скал, на что старый Рубэ смотрел с удовлетворением, как на добрый признак; товарищи же посылали проклятия индейцам, которых они так нетерпеливо ждали и которые все еще не показывались.

- Не вздумали ли они обойти стороной? - высказал свое предположение один из них.

- Глупая голова! - возразил другой. - За кого ты их принимаешь, чтобы они могли подумать, что мы застрянем в этой дыре на целых два дня специально для того, чтоб им было удобней истребить нас с двух сторон!

- Нет, они просто хотят дождаться ночи, - высказался третий, - и тогда только нападут.

- Ну, пусть-ка дожидаются! - проворчал Рубэ. - Получаса вполне достаточно, если будет продолжаться такой ливень. Вот вы увидите, что будет… Уж положитесь на меня - или старый моряк совсем разучился гадать по погоде!

- Тише, тише! - зашептало разом несколько голосов. - Идут… идут!

Глаза всех были прикованы к входу. Множество темных фигур показалось в нем и быстро заполнило речное русло. Это были индейцы, но не пешком, а верхами. Охотники догадались, что они решились на атаку. Движения индейцев подтвердили это, потому что они выехали на косу, на противоположной стороне которой белые оберегали дорогу на сушу, - и выстроились в ряды для атаки.

- Смотрите в оба, ребята! - воскликнул Рубэ. - Теперь они приступают к делу серьезно. Угостите-ка их на славу свинцом, слышите?

- Не раньше, чем я прикажу! - с жаром воскликнул Сегэн. - Подождите, пока они подойдут на пятьдесят шагов, тогда мы можем положиться на свой выстрел, несмотря на дождь.

Только успел Сегэн произнести последние слова, как грянул одновременный, оглушительный, страшный крик сотни голосов, какой-то дикий рев, от которого Галлер, до сих пор еще не слышавший его, задрожал с головы до ног.

Это был военный клич навахо.

Когда эти угрожающие звуки пронеслись по ущелью, в ответ им раздался громкий крик «ура!» со стороны охотников и дикий громкий возглас их союзников делаваров и шауни. Затем началась атака в галоп, несмотря на неровную, каменистую почву.

Индейцы приближаются… вот они уже на расстоянии ста шагов… вот остается восемьдесят… шестьдесят…

- Пли! - раздается энергичное слово команды.

Страшный треск прорезал воздух и громом прокатился по ущелью. И когда рассеялся дым, на косе можно было различить кучу мечущихся в предсмертных судорогах тел людей и лошадей, а последние фигуры бежавших индейцев исчезли за входом в ущелье.

Град стрел, выпущенных индейцами, убил только одного охотника и еще двух тяжело ранил.

Некогда было оказывать помощь раненым, так как самый опасный момент наступал только теперь. Заряды были выпущены, а вновь зарядить ружья было немыслимо при этом чудовищном ливне, если бы даже индейцы дали им время для этого.

Сэген предвидел это и потому, не теряя ни мгновения, выхватил из-за пояса свои пистолеты и ринулся вперед, скомандовав и другим, у кого они были, последовать его примеру. Половина отряда последовала за своим предводителем, и все направились вброд к самому краю входа, остановившись здесь в ожидании новой атаки.

Она, наверное, не заставит себя ждать, потому что раздраженные неудачей до последней крайности индейцы готовы будут истребить бледнолицых, чего бы это им ни стоило, хотя бы самой дорогой ценой.

Снова охотники услышали дикий боевой клич, и, когда он смолк, дикари поскакали галопом, по четыре человека в ряд, ко входу.

- Пора! - крикнул Сегэн. - Дружно! Ура!

Почти в один и тот же миг раздался треск пятидесяти пистолетных выстрелов. Первые четыре лошади и еще несколько во втором и третьем ряду поднялись на дыбы и, забившись и закружившись, упали навзничь. Куча барахтавшихся тел образовала плотную массу, закупорившую вход для задних рядов.

Некоторые подъезжали, правда, до самой кучи упавших тел, но лошади вздымались и спотыкались, опрокидывались навзничь, так что только увеличивали собой и своими злополучными всадниками беспорядочную и непроходимую кучу. Те же, которым удавалось перескочить через нее, подвигались волей-неволей все больше вперед, потому что назад двигаться было некуда, и с отвагой отчаяния бросились на охотников. При этом индейцы действовали преимущественно своими ужасными копьями, а охотники могли отвечать только ударами прикладов, ножей и томагавков.

Река вздулась и пенилась у скал: нагроможденные в самом узком месте тела образовали своего рода плотину, через которую, бушуя, рвалась вода. Сами бойцы стояли почти по колено в воде, а вода все прибывала. Вдобавок гром грохотал над самыми их головами, и молнии сверкали в их лица, как будто стихии также стремились погубить их.

Наконец вода хлынула с такой страшной силой, что смыла всю плотину из человеческих и лошадиных тел и, как пучок соломы, понесла ее из теснины, в которой она застряла.

О, Боже, задние ряды теснятся, врываясь в освободившийся вход, а оружие ни у кого не заряжено!

В это мгновение в ушах охотников раздался новый звук. Это не был ни крик людей, ни треск оружия, ни грохот грома - это был глухой шум воды.

Охотники расслышали за собой чей-то предостерегающий крик, чей-то голос хрипло вопил:

- Ради всего святого, на берег! Скорей на берег!

Галлер обернулся и увидел, что спутники его с испуганными и предостерегающими возгласами устремились вброд на косу, а оставшийся там отряд с двумя ранеными перебрался уже на более возвышенное место. В то же мгновение ему бросился в глаза какой-то всплывший на поверхность предмет.

Менее чем в двухстах шагах от того места, где он стоял, показалась какая-то бурая плавучая масса, против самого входа в каньон. Это были потоки воды, несущие на своем пенящемся хребте стволы деревьев и кустарников. Картина эта напоминала бушующий вольный поток, вдруг сорвавший шлюзы огромной плотины.

Галлер все еще смотрел, не трогаясь с места, как вдруг что-то с громовым грохотом ударилось о портал каньона, затем отхлынуло и, вздувшись до высоты футов в двадцать, кипя и бурля, хлынуло в отверстие.

Галлер слышал страшный крик индейцев, видел, как лошади повернулись и бежали, и тогда только бросился к своим, на берег, бывший, к счастью, недалеко. Но перед ним кружились вздувшиеся ручьи, как бы передовой отряд бушующего потока; брести было так трудно, а вода достигала ему уже до пояса… Но прилив отчаянной энергии помог ему добраться до безопасного места.

На берегу ждал его верный Альп, издали следивший за усилиями своего господина и уже собиравшийся кинуться в воду на помощь. С радостным лаем бросился он к Галлеру, приветствуя его спасение.

Почувствовав себя в безопасности, Галлер остановился и загляделся на яростный разгул мчащейся громады воды. С места, на котором он стоял, он мог видеть ущелье на большом пространстве по течению. Индейцы скакали полным галопом вдоль тропы, пролегавшей рядом с руслом реки, он видел, как скрывались за скалами хвосты задних лошадей; тела же убитых и раненых все еще лежали в воде по ту и по другую сторону теснины.

Там были и охотники, и индейцы. Раненые, уцепившиеся то там, то сям за скалистые глыбы, испускали крики ужаса, глядя на несшиеся мимо потоки, и с мольбой призывали на помощь. Но не было никакой возможности спасти их.

- С полдюжины наших погибло там… - грустно проговорил один из горцев.

- Выудят их там, собаки, и скальпируют… - со злобой заметил один мексиканец.

- Ну, я думаю, им придется выуживать достаточное количество и своих, - сказал с гневной усмешкой Гарей, - пожалуй, что и не до скальпов им будет!

- А я думаю, - сухо процедил сквозь зубы старый Р-бэ, - что краснокожим впору о своей собственной шкуре думать. Состязание-то будет жестокое. Я слышал, лошадь раз пробовала состязаться с грозовой тучей. А этим разрисованным обезьянам придется-таки постараться хорошенько, чтобы не замочить хвосты коней, прежде чем перебраться на другой конец ущелья.

Пока Рубэ говорил, тела раненых товарищей вместе с телами индейцев выбросило в одну из извилин каньона, и они скрылись с глаз наблюдавших. Русло было все еще полно пенящимся потоком, с грохотом ударявшим о теснившие его скалы. Все ущелье стало непроходимым, и пока всякая опасность миновала.

Охотники начали спешно собираться в путь, чтобы успеть воспользоваться хоть светом сумерек при переходе через невысокую скалистую стену. В течение часа им это беспрепятственно удалось, и, объехав скалистые уступы, окружавшие с одной стороны вход в каньон, они расположились лагерем под защитою их.

Ловкими и опытными руками было скоро наловлено множество плававших на поверхности воды веток и бревен; запылали костры, и было зажарено к ужину захваченное с собой сушеное мясо. После ужина все придвинулись поближе к огню, чтобы обсушиться, - насквозь промокшее платье дымилось паром, высыхая, - и занялись, как умели, перевязкой ран пострадавших товарищей, так как доктора не было, потому что он находился впереди при обозе.

Здесь решено было отдохнуть несколько часов, чтобы люди и животные могли сколько-нибудь восстановить силы.

Положение позволяло это, так как непосредственной опасности пока не было: если даже преследователи и вернутся снова, то все же добраться до ненавистных бледнолицых они могли не иначе, как совершив обход вокруг гор или же переждав, пока совсем опадет вода.

Обход требовал, как мы знаем, пути в сорок миль, и истомленные лошади индейцев не могли совершить его, не отдохнув предварительно хоть одни сутки; а что вода не обещает опасть скоро, - за это ручалась буря, все еще неистовствующая в горах.

Только около полуночи было решено отправиться в дальнейший путь. Ливнем смыло, разумеется, все следы, образовавшиеся после прохода Эль Соля с обозом, но охотники были люди, не особенно избалованные привычкой к укатанной дороге. Старый Рубэ, взявший на себя роль проводника, не нуждался даже в блеске молний, озарявших время от времени белую горную вершину вдали; наилучшей путеводной звездой для него было собственное изощренное чутье и зоркие глаза.

Охотники ехали всю ночь напролет и настигли обоз через час после восхода солнца у подошвы снеговой горы. Тут они остановились на полчаса в одном горном проходе, позавтракали и, отдохнув, продолжали свой путь через Сиерру. Дорога вела через ущелье на голую равнину, тянувшуюся на восток и на юг на такое пространство, какое только мог охватить человеческий взгляд. Это была пустыня.

XXV. Встреча у Барранки

Излишне было бы описывать все лишения и страдания, которые пришлось претерпеть охотникам на обратном пути через ту же ужасную «Путину смерти», на которой они столько натерпелись и в первый раз, когда ехали еще с более свежими силами. Люди и животные изнемогали от жажды, так как на пространстве шестидесяти миль пути нигде нельзя было найти воды.

Путники двигались по голой, выжженной солнцем равнине, лишенной всякой растительности, за исключением изредка попадавшихся тощих кустарников, где ни одно живое существо не нарушало впечатления безнадежного, ужасающего, мертвого однообразия пустыни. Питались крайне скудно, стараясь потреблять экономно и без того небогатые запасы пищи; но наконец и они пришли к концу, и один вьючный мул за другим гибли под ножами полумертвых от голода людей.

Из стеблей полыни кое-как еще можно было разводить огонь, но по ночам охотники не решались на это, так как преследователи, хотя их еще нигде не было видно, все же могли уже быть в пути по их следам.

Целых три дня держались они юго-восточного направления и к вечеру третьего дня заметили, что на восточном краю пустыни возвышаются Мимбрские горы, среди которых находились старые заброшенные рудники, некогда созданные Сегэном и достигшие процветания, пока не были разорены и разгромлены индейцами. Начиная с этого пункта, Сегэну была отлично знакома каждая подробность местности, и Сиерру они решились пройти по дороге, ведшей к рудникам.

К закату солнца они подошли к Барранка-дель-Оро; это была огромнейшая рытвина среди равнины, ведшая к бывшим шахтам. Рытвина эта, оказавшаяся скалистым обрывом, произведенным землетрясением, тянулась на расстояние больше двадцати миль, и по обе стороны ее пролегала дорога, так как направо и налево от нее равнина шла до самого конца обрыва.

Приблизительно на полдороге к рудникам должен был быть ручей, как помнили Сегэн и Рубэ; к нему-то они теперь и держали путь, чтобы расположиться лагерем у воды. Но пока утомленным путникам удалось добраться до этого долгожданного места, почти уже наступила полночь.

Лошадей расседлали и у самых верб, которыми обрамлен был ручей, зажгли два костра, а в пищу изголодавшимся охотникам пришлось принести в жертву еще одного мула. После ужина все бросились в совершенном изнеможении на землю, собираясь спать. Только при лошадях на лугу осталась без сна, опершись на свои ружья, безмолвная стража.

Галлер склонил голову на углубление своего седла и вытянул ноги к огню, неподалеку от того места, где помещались Сегэн и его дочь.

Расположились на земле группами и освобожденные от индейского плена мексиканки и взятые у навахо заложники, закутанные в свои полосатые плащи, и все тотчас заснули или, по крайней мере, задремали.

Галлеру было видно лицо Адели, обращенное к небу и освещенное последними отблесками костра. В нем было некоторое сходство с лицом Зои, веселый характер которой и лукавый смех так часто прогоняли со лба нетерпеливого гостя морщины досады и озабоченности, так что он вскоре совсем перестал тяготиться своим пребыванием в гостеприимном доме.

Да, они очень похожи… тот же высокий благородный лоб, та же прекрасная линия профиля… только не тот белоснежный и розовый цвет кожи. Южное солнце придало ничем не защищенному лицу бывшей королевы навахо бронзовый оттенок, и черный, как воронье крыло, цвет волос резко отличался от светло-золотистых волос сестры.

Молодая девушка спала чутким и тревожным сном. Несколько раз она просыпалась, растерянно вглядывалась, вскочив, в окружающую ее обстановку, что-то невнятно бормотала по-индейски; но утомленное до изнеможения тело тотчас снова вступало в свои права, и, по-прежнему склонившись на ложе, она снова засыпала.

Все время пути Сегэн окружал ее самым внимательным попечением и самой нежной заботливостью; но она принимала с полным равнодушием и только изредка с холодной благодарностью всю его предупредительность. Почти ни на минуту не выходила она из молчаливого и мрачного состояния.

Отец пытался несколько раз всевозможными мерами воскресить в ее душе воспоминания детства, но все было безуспешно, ничто не давало надежды его сокрушенному сердцу.

Галлер думал все время, что Сегэн спит, но теперь, вспомнив о нем и его безнадежных попытках, Галлер внимательнее заглянул ему в лицо и тогда убедился, что Сегэн не сводит глаз с дочери и с глубоким вниманием прислушивается к срывающимся с ее губ отрывистым словам.

Вдруг Сегэн явственно вздрогнул: девушка произнесла, как послышалось и Галлеру, имя Дакомы. В ту же минуту он заметил, что и Галлер не спит, и обратился тихонько к нему:

- Бедное дитя! Ее волнует тревожный сон… Я был бы даже готов разбудить ее.

- Ей необходим покой, - заметил Галлер.

- Но такой сон - плохой покой. Слышите, она еще раз назвала Дакому.

- Так зовут нашего пленника?

- Да; по индейским законам она должна была сделаться его женой.

- Откуда вы это узнали?

- От Рубэ; он слышал это в то время, когда был в плену у навахо.

- И вы думаете, она была к нему привязана?

- Нет, по-видимому. Старый врачеватель принял ее в качестве дочери, а Дакома пожелал взять ее в жены; и вот на известных условиях она должна была быть отдана ему. Но сама она не только не обнаруживала благосклонности к нему, а даже боялась его; это подтверждает и то, что она теперь говорит со сна. Бедное дитя! Какую тяжелую участь сулила ей судьба!

- Через два-три дня будут окончены все ее страдания, когда она снова будет на родине и в объятиях матери.

- Слава Богу за это. Но если она такой и останется, это разобьет сердце моей многострадальной жены…

- Не надо об этом думать, друг мой. Время вернет ей память, и дома, при виде множества предметов, виденных ею в детстве, мысли ее прояснятся, воспоминания оживут. Не падайте духом, Сегэн!

- Будем надеяться, будем надеяться!…

Галлер так уверенно говорил только из желания утешить своего друга, но сердце его также удручала печаль, и какая-то смутная тревога, словно предчувствие предстоящего несчастья, охватила его без малейшего внешнего повода. Под впечатлением этого тягостного чувства он спросил:

- Через какое время мы доберемся, по вашему расчету, до Рио-дель-Нортэ, до вашего дома?

- Послезавтра вечером, я думаю, - нетвердым и унылым голосом ответил Сегэн. - Дай Бог, чтоб мы там все застали благополучно…

Что это?… И его волнует та же смутная тревога? Галлер безотчетно испугался.

- У вас какие-то опасения? - нервно спросил он.

- Да…

- Чего же вы опасаетесь? Кого?

- Навахо.

- Навахо?

- Да. Я неспокоен все время, с тех пор как увидел, что они от Пиннонского ключа отправились на восток. Согласитесь, зачем бы им было выбирать путь на восток, если бы они не собирались произвести нападение на лежащие на востоке селения? Я боюсь, что они совершили набег на долину Эль-Пасо, быть может, даже на сам город. Помешать им в последнем предприятии могло бы только одно: быть может, уход отряда Дакомы слишком чувствительно расстроил их силы.

Он умолк в том же грустном раздумье, потом снова заговорил:

- Возможно, что население Эль-Пасо защищалось; оно и в то время защищалось отважнее всех, только этому и можно приписать, что они надолго избавились от разгромов. Отчасти причина еще и в том, что наш отряд находился долго по соседству от них, это было хорошо известно дикарям. Поэтому можно надеяться, что отправиться в «Путину смерти», на север от Эль-Пасо, им помешало опасение встретиться с нами. Если это так, то наши уцелели и невредимы.

- Дай Бог, чтоб это было так! - серьезно проговорил Галлер.

- Будем спать, - сказал Сегэн. - Быть может, совсем неосновательны все наши опасения, и, во всяком случае, предаваться им бесполезно. Завтра мы двинемся дальше; я прежде хотел было остаться здесь подольше, но теперь я раздумал; поедем, как только лошади будут в силах тронуться. Спите спокойно, друг мой; теперь нам немного времени осталось для сна.

И, опустив голову на седло, он вскоре погрузился в глубокий сон.

Впечатлительный Галлер никак не мог успокоиться настолько, чтоб уснуть. Ни на минуту не смыкая глаз, с сильно бьющимся сердцем, рисуя себе величайшие ужасы, он беспрестанно ворочался на своем жестком ложе. Он представлял себе, как уводят в плен его милую, нежную Зою, чтобы сделать ее невольницей, рабой грубого дикаря… Мысль эта была так мучительна, что он не в силах был даже лежать дольше, быстро вскочил и вышел побродить по прерии.

Долго ли бродил он, пока не дошел наконец до конца рытвины (барранки), - он сам не знал, так как, погруженный в тяжелые думы, не замечал времени; по-видимому, оставалось уже немного до рассвета. Оглянувшись, он увидел при ярком свете луны и лагерь, и лошадей, но расстояние его отделяло такое, что он не мог попытаться вернуться туда; силы его совсем иссякли.

Поддавшись вдруг охватившему его непобедимому утомлению, он опустился на землю тут же, у края обрыва, зиявшего безмолвной и мрачной глубиной, и через несколько минут уснул.

Через час или немного больше его разбудила холодная утренняя сырость, пронизавшая все его тело ознобом. Луна уже зашла, но было не совсем темно, так что он мог видеть большое пространство сквозь ночной туман.

«Быть может, уже близок рассвет», - подумал он, обернувшись лицом к востоку. Он не ошибся: там тянулись по небу красные полосы. Скоро день. Вспомнив, что Сегэн намеревался рано отправиться в путь, он хотел встать и пойти к лагерю, как вдруг до слуха его донеслись голоса и топот копыт по дерну прерии.

«Значит, наши уже проснулись и собираются в дальнейший путь», - подумал он, вскочил и поспешил вперед, но не успел еще сделать и десяти шагов, как услышал отчетливо, что голоса эти раздавались не впереди, а позади него.

- Что бы это значило? - Он остановился и прислушался.

Положительно, он не ошибался, он, несомненно, удаляется от голосов.

- Я сбился с дороги, не туда пошел! - пробормотал он и снова вернулся к краю барранки, чтоб убедиться в этом. Но, к своему крайнему изумлению, он убедился в том, что пошел в нужном направлении, а между тем голоса доносились с противоположного!

Что же это может значить? Неужели лагерь снялся, пока он спал, и прошел своей дорогой, не заметив ни его, ни его отсутствия? Нет, нет, невозможно! Сегэн не ушел бы без него! Он, наверное, послал несколько человек разыскивать меня! Конечно, конечно, это они и есть!

- Хэлло! - крикнул Галлер, чтобы дать им знать, где он находится; но ответа не было. Он крикнул еще и еще раз, с каждым разом все громче и громче… Вдруг прежние голоса притихли - значит, всадники прислушиваются; он крикнул еще раз изо всей силы легких. Тогда послышался какой-то неясный гул, потом топот копыт лошадей, галопом скакавших к нему.

Галлер вздохнул с облегчением, но через секунду ему показалось странным, почему же никто из них не ответил на его сигнал. Еще через секунду, однако, удивление его перешло в озадаченность, когда он уяснил себе, что скачущие находятся на противоположной стороне рытвины.

Расстояние между обоими берегами было не больше трехсот шагов, так что сквозь редкий туман Галлер мог хорошо рассмотреть другой берег; с первого же взгляда Галлер разглядел около ста всадников; длинные пики, развевающиеся волосы и полуголые тела не оставляли никакого сомнения в том, что это были индейцы.

Разумеется, Галлер не стал больше терять времени на оклики и вопросы, а помчался изо всех сил к лагерю; всадники на противоположном берегу замедлили ход коней, двигаясь в ногу с ним. Добежав до ручья, он увидел, что взбудораженные охотники торопливо вскакивают на коней. Как оказалось, стража при лошадях известила их сигналом о близости врага. Сегэн с несколькими охотниками стоял на крайнем выступе обрыва, откуда рассматривал индейцев.

Особенно торопиться с отъездом не было надобности, хоть бы неприятельский отряд и оказался гораздо многочисленнее, потому что, хотя охотников отделяла от врагов только рытвина в триста шагов ширины, все же придется проехать еще двадцать миль, пока им можно будет открыть сражение. Ввиду этого и Сегэн, и охотники не тревожились, и было решено остаться на месте, пока не выяснится, каков противник.

Враги остановились, осадив лошадей, но не сходя с них, и начали всматриваться в противоположный берег обрыва. Присутствие вооруженных людей и привело их, по-видимому, в смятение, так как не прояснившаяся еще тьма не позволила им рассмотреть хорошенько лица. Но вот посветлело, они узнали своеобразную одежду и вооружение ненавистных бледнолицых, и дикий, пронзительный крик, боевой клич навахо, пронесся над пропастью, гулко огласив равнину.

- Это отряд Дакомы! - раздался чей-то голос. - Это они нас преследуют и только по ошибке попали на противоположный берег обрыва.

- Невозможно! - возразил другой. - У них там не больше ста голов, а отряд Дакомы был втрое многочисленней.

- Быть может, остальные погибли от наводнения, - предположил первый.

- Вздор! Можно ли допустить, что они потеряли наш след, когда он еще не успел изгладиться! Да и как решились бы они рискнуть последней сотней людей, потеряв вдвое больше соплеменников от наводнения, для сомнительной из-за наших ружей битвы? Нет, это ни в каком случае не могут быть прежние преследователи!

- Кто же другой? Это, несомненно, навахо. Их воинственный рев я мог бы узнать спросонок.

- Вон там их предводители, - сказал подъехавший в эту минуту Рубэ. - А вот и их главнокомандующий, верховный вождь… Узнаю его, проклятого зверя!

- Вы думаете, это действительно навахо, Рубэ? - спросил Сегэн.

- Так же безошибочно, капитан, как выстрел Билла Гарея.

- Но ведь тут не весь отряд. Где же остальные?

- Быть может, где-нибудь неподалеку Тише!… Они подъезжают, я слышу. Вон, вон, смотрите туда!

Сквозь медленно развевающийся туман показалось множество темных силуэтов всадников, гнавших впереди себя стадо скота, оглашавшего окрестности своим ржанием, мычанием, блеянием. Белые вслушивались с некоторой завистью в пронзительный хор, оглашавший всю равнину.

- Да, они поживились кой-чем в походе, - уже с явной досадой воскликнул один из них, - а вот мы так возвращаемся почти с такими же пустыми руками, как отправились… Черт возьми!

Галлер возился до сих пор с лошадью и теперь, оседлав ее, подъехал к остальным.

Ему хотелось просверлить своим взглядом туман, получить какое-нибудь подтверждение или успокоение своим злым предчувствиям… И он добился этого… Но от того, что он увидел, у него застыла кровь в жилах.

Совсем вдали, позади всего приближающегося отряда со стадами, темнел другой, маленький отряд, следовавший отдельно от первого. По светлым, развевающимся от ветра платьям нельзя было не заметить, что это не индейцы. Это были женщины! Это были пленницы!

Они приближались, и Галлер рассмотрел, что они сидели на лошадях, и около каждой из них - было их всего около двадцати - ехал верхом индеец для охраны. Со страшно бьющимся сердцем перебегал Галлер глазами с одного лица на другое, но расстояние было слишком велико, и ничего невозможно было заключить наверное.

Отрывистый, заглушенный крик, похожий на стон, заставил его обернуться на Сегэна, стоявшего тут же с подзорной трубой в руках. Он словно замер в одной позе с побелевшим, как снег, лицом, с судорожно трясущимися губами; труба выпала у него из рук.

Потом, едва держась на ногах, шатаясь, заламывая руки, он простонал громко:

- Боже, Боже! Слишком тяжкий удар!

Чьи-то дружеские руки поддержали его.

С быстротою молнии соскочил Галлер с лошади, поднял уроненную Сегэном трубу и поднес ее к глазам. Одного взгляда на группу пленных было довольно, чтобы убедиться в ужасной правде… Тоска и мука были написаны на лицах жены Сегэна и его дочери Зои, ехавших в первом ряду.

Отчетливо видны были Галлеру прекрасные черты бледного лица молодой девушки, ее распухшие от слез глаза, пышная масса распущенных золотистых волос, рассыпавшихся по ее плечам и по крупу лошади… Рядом ехал приставленный к ней для охраны молодой индеец в мундире мексиканского гусара.

По-видимому, в эту минуту и отряд заметил охотников. Галлер видел, что они остановились и стража оставила пленных среди прерии под надзором нескольких человек, а сама помчалась галопом к отряду, находившемуся на краю оврага.

Тем временем рассвело. Туман рассеялся, и обе враждующие стороны оглядывали друг друга через пропасть.

XXVI. Что делать?

Встреча была во всяком случае необычайно странная. Лицом к лицу сошлись две группы чуждых, враждебных, ненавистных друг другу людей; каждая смотрела на другую, как на смертельного врага, каждая возвращалась из страны противника, нагруженная добычей и со свитой пленных, ни одна не ожидала и не желала в эту минуту встречи с другой.

И вот они встречаются на полдороге обратно на родину; встретившись, оглядывают друг друга со злейшей, непримиримейшей враждой - и все же, несмотря на незначительность разделяющего их расстояния, сражение так же невозможно, как если бы их разделяло двадцать миль!

На одной стороне стоят в растерянности навахо, так как воины узнали в неприятельском стане своих детей; на другой - мрачные охотники за скальпами, из которых многие узнали среди навахских пленных своих жен, дочерей или сестер.

Глаза врагов скрещивались через пропасть с такой яростью, с такой страстной жаждой мести, что не могло быть сомнения, едва ли хоть один остался бы в живых с той и другой стороны, если бы встреча произошла среди открытой степи. Казалось, само провидение хотело помешать страшному кровопролитию, столкнув их лицом к лицу над пропастью, перед которой было бессильно оружие обеих сторон.

Большинству охотников была известна грустная биография их предводителя. Они слышали о ряде постигших его несчастий, о его разорении на рудниках, о потере состояния, о том, что его дочь была много лет тому назад захвачена в плен и он все годы напрасно искал ее; и когда теперь узнали из нескольких слов Галлера, что в числе пленных навахо ведут жену и дочь Сегэна, то даже самые черствые сердца закаленных горцев исполнились живейшего сострадания к такой ужасной мере горя. То и дело раздавались сочувственные возгласы, а многие давали самим себе и друг другу слово во что бы то ни стало освободить пленниц, хотя бы это им стоило жизни.

Сегэна глубоко тронула и ободрила такая преданность товарищей. Это сознание помогло ему справиться с обрушившимся на него новым страшным ударом и вернуло ему обычную неустанную энергию. Надежда вдохнула в него новые силы. Товарищи дружной гурьбой окружили его, утешая, предлагая советы, готовые повиноваться его решениям и приказаниям.

- Мы можем победить их без особых потерь, - сказал Гарей, - их не более двухсот.

- Не считая женщин, ровно сто восемьдесят шесть, - вмешался один из охотников, - я сосчитал точно.

- Ну, - продолжал Гарей, - я рассчитываю на разницу в храбрости; а недостаток численности мы можем восполнить превосходством оружия: ведь у нас ружья. Я не побоюсь выйти один на двух индейцев, могу еще даже третьего прихватить.

- Что вы толкуете, Билл! Взгляните-ка на местность: голая, плоская! Куда мы скроемся после залпа? Их копья представят здесь большее преимущество - они переколют нас, как баранов.

- Я вовсе не сказал, что мы вступим с ними в бой среди прерии! Мы ведь могли бы следовать за ними, пока они не очутятся в горах, и принять битву среди скал. Именно таков мой совет.

- Конечно, а обремененные своими стадами, они уже от нас не ускользнут.

- Да они вовсе не намереваются бежать; наоборот, очень вероятно, что они первые на нас нападут.

- Это-то нам и нужно! - сказал Гарей. - Пусть только они вступят с нами в бой в горах, - он указал рукой на находившийся милях в десяти Мимбрский хребет. - Они свое скоро получат от нас, будьте уверены!

- Я в этом не сомневаюсь, - возразил снова другой, - но до этого-то дело вовсе и не дойдет, потому что они подождут свой остальной отряд. Главнокомандующие ведут обыкновенно гораздо большие отряды; да их и было около пятисот, когда они проходили через Пиннон.

- Где могут быть остальные, как вы думаете, Рубэ? - спросил Сегэн, обращавшийся обыкновенно во всех затруднительных случаях за советом к старому, опытному охотнику. - Мне видно все пространство до самых рудников, а их нигде нет.

- Их и не будет, капитан, и в этом-то наше счастье. Старый дурак, наверное, отослал часть отряда по другой дороге.

- Почему вы так думаете?

- Э, капитан, да это же ясно. Если бы они ехали там где-нибудь следом, некоторые из краснокожих гадин уже давно вернулись бы за ними, разве это не ясно? А сколько я видел, ни одна собака назад не трогалась.

- Вы правы, Рубэ, - сказал Сегэн, ободренный этим правдоподобным соображением. - Однако что же вы нам советуете?

- Да при теперешнем положении дел шутка выходит такая сложная, что я и сам хорошенько не разберусь и не соображу. Дайте подумать минутку-другую, тогда отвечу по крайнему своему разумению.

- Подумайте, мы подождем, что вы придумаете. Осмотрите пока оружие, товарищи, и позаботьтесь, чтоб все было готово.

Пока охотники совещались, на другом берегу индейцы также собрались вокруг своего предводителя, и по движениям их видно было, что и они держат совет о том, как повести себя в этом необычайном положении.

Увидев детей знатнейших родов своего племени в качестве пленных, они пришли в большое смятение, так как это доказывало, что бледнолицые совершили нападение на их город и, наверное, уже разгромили их дома, пожалуй, даже перерезали беззащитных женщин и детей.

Возвращаясь домой после удачного похода, нагруженные награбленной добычей, они были полны ожидания торжеств и празднеств на родине. И вдруг узнать, что их перехитрили, обошли…

Вдобавок они видели, что отряд белых изрядный и по числу, а их ружей и выстрелов без промаху они достаточно сильно боялись, чтобы пожелать как-нибудь избегнуть столкновения в ближайшее время и при существующих условиях - и тем вернее достигнуть своей цели позже, когда это им будет удобнее.

Было о чем подумать и индейцам.

Старый Рубэ, стоявший все время в сторонке, опершись о ружье, вероятно, успел кое-что придумать, потому что вскинул ружье на плечо и подошел к Сегэну.

- Билл Гарей прав, - сказал он. - Если сражаться с индейцами, то лучше всего сойтись с ними там, где есть скалы и деревья. Среди степи они нас разобьют, об этом и спору быть не может. В таком случае положение может быть двоякое: либо они пойдут за нами, и тогда наше поле сражения будет там, - он указал на выступ Мимбрского хребта, - либо мы последуем за ними до какого-нибудь подходящего поля битвы; а это мы довольно легко можем сделать, так как им стада помешают двигаться быстро. Но…

- Вы чего-то опасаетесь при этом?

- Я боюсь, что на обратном пути мы можем столкнуться с отрядом Дакомы. Невозможно допустить, что они все утонули: они слишком хорошо знают ущелье и характер течения. Вот это-то и заставляет меня призадуматься.

Возможность того, что отряд Дакомы может скоро присоединиться к отряду главнокомандующего, была признана всеми вполне вероятной, и лица омрачились.

- Таковы мои соображения, капитан, на тот случай, если мы будем принуждены сражаться, - продолжал Рубэ. - Но у меня есть надежда, что нам удастся, быть может, вернуть наших женщин, не истратив и щепотки пороха.

- Каким образом? Каким образом? - живо воскликнули и Сегэн, и другие.

- Видите ли, сердце-то вон у тех, хоть кожа у них и медно-красная, тоже есть небось, и дети свои им так же дороги, как и нашему брату белому, христианину. Наткните-ка белую тряпку на палку и предложите им обмен пленными. Они пойдут на переговоры, за это я ручаюсь. Вот эта хорошенькая девочка с длинными волосами - дочь самого их главнокомандующего; и все остальные - дети знатнейших воинов; оттого я их и выбрал. А у нас еще, сверх того, и Дакома, и молодая королева - эти им прежде всего в глаза бросятся. Вы можете вернуть им Дакому и выторговать королеву.

- Я последую вашему совету! - воскликнул Сегэн с загоревшимися надеждой глазами.

- Тогда нельзя терять времени, капитан. Если покажется отряд Дакомы, тогда все мои соображения выеденного яйца не будут стоить. Эти краснокожие гадины могут догадаться уже по тому, что Дакома нами взят в плен, что высланный за ним отряд мчится теперь где-нибудь по нашим следам; меня даже беспокоит, что это может затруднить переговоры. Во всяком случае хитрые собаки будут всячески стараться оттягивать время. Имейте это в виду!

- Мы не промедлим ни одного мгновения, - сказал Сегэн и отдал тотчас приказ вывесить белый флаг. Когда его соорудили, он сам вышел с ним вперед и поднял его вверх.

Все примолкли в напряженном ожидании ответа. Между столпившимися индейцами произошло движение. Слышно было, что они горячо заговорили; было видно, что что-то между ними произошло.

XXVII. Переговоры

Через некоторое время от толпы индейцев отделился один высокий воин и вышел вперед. В левой руке у него оказался какой-то белый предмет - это была выдубленная добела оленья кожа; в правой он нес копье и, выйдя вперед, наткнул на него кожу и протянул ее вверх. Это был ответный мирный сигнал.

Сегэн приказал охотникам молчать и громко заговорил по-индейски:

- Навахо! Вам известно, кто мы. Мы прошли всю вашу страну и посетили вашу столицу. Цель нашего похода была отнять у вас наших дорогих родственников, которых вы держали, как нам было известно, в плену. Некоторых мы и отобрали, но многих еще нам не удалось найти. Для того чтобы добиться со временем их возвращения, мы взяли, как видите, заложников. Мы могли бы захватить гораздо больше, но мы ограничились немногими. Города вашего мы не жгли и не громили и ни женам вашим, ни детям никакого зла не сделали. За исключением вот этих, взятых нами в плен, вы найдете все и всех таким же, каким оставили.

Ропот успокоения и удовольствия пробежал по рядам индейцев. Впечатление от слов Сегэна было тем более радостное, что за время совещания они успели убедить себя и друг друга, что дома их ждет полный разгром.

Сегэн продолжал:

- Мы видим, что и вы побывали в нашей стране и взяли пленных. У вас кожа другого цвета, чем у нас, но чувства к родным и у краснокожих такие же, как у нас, белых. Мы уверены в этом, и потому-то я и поднял знамя мира. Согласимся обменяться пленными; пусть каждый из нас отдаст другому его собственность. Это будет поступок, угодный Великому Духу, а вам и нам это принесет радость, потому что те, кем вы теперь владеете, представляют величайшую ценность для нас, а те, кем мы владеем, дороги вам одним. Навахо! Я сказал. Жду вашего ответа.

Когда Сегэн кончил, воины окружили своего предводителя и некоторое время горячо обсуждали его слова. Затем прежний парламентер снова вышел с флагом из оленьей кожи и тоже громко ответил:

- Предводитель белых! Ты хорошо говорил, и наши воины хорошо взвесили твои слова. Ты требуешь немногого и только справедливо. Это правда, что Великому Духу будет угодно и нам радостно, если мы сможем обменяться нашими пленными. Но как же мы можем узнать, верны ли твои слова? Ты говоришь, что вы наш город не жгли и нашим женам и детям зла не причинили; но как же мы можем узнать, правда ли это? Одного твоего слова нам недостаточно.

Сегэн предвидел это возражение и тотчас приказал привести одного из пленных, мальчика.

Мальчика поставили рядом с Сегэном.

- Спросите этого мальчика! - крикнул он на тот берег, указывая на юного пленника.

Навахо согласились, и на оба вопроса - о том, сожжен ли город, и о том, убиты ли женщины, - мальчик ответил отрицательно.

- Ну, брат, - спросил тогда Сегэн, - удовлетворился ли ты этим?

Долго не было ответа. Воины снова собрались на совещание, и по возбужденному их виду и движениям можно было заключить, что среди них была партия, высказывавшаяся против мирного исхода и, по-видимому, советовавшая попытать счастье в битве. Это были самые молодые из воинов, и во главе их стоял, по-видимому, тот, на котором был гусарский мундир и который был, по словам Рубэ, сыном главнокомандующего.

Но сам верховный вождь и другие, пожилые воины были крепко заинтересованы в скором и мирном результате переговоров, благодаря которому они могли получить обратно своих детей невредимыми, - и потому в конце концов одержала верх старшая партия.

Парламентер снова выступил с ответом:

- Навахо обсудили то, что им было предложено, и выражают свое согласие на обмен пленных. Но чтобы обмен этот был произведен как следует, они предлагают следующее: с обеих сторон должно быть выбрано по двадцать воинов; эти воины должны на глазах у всех сложить свое оружие в степи; затем они должны отвести своих пленных на самый конец оврага, что у рудников, и там столковаться между собой об условиях обмена; все остальные с той или другой стороны должны оставаться на своих местах, пока не возвратятся невооруженные воины с обмененными пленными; затем белые флаги должны быть спущены, и обе стороны должны быть признаны свободными от договора. Таковы речи навахо.

В общем, условия были довольно приемлемы; только заключительные слова свидетельствовали о намерениях индейцев попытаться потом снова овладеть возвращенными пленными. Но это мало заботило охотников, - только бы им заполучить своих на этот берег обрыва, - отстоять их потом они сумеют.

К тому же требование, чтобы пленных отвели на место обмена безоружные воины, представлялось вполне справедливым - и двадцать было подходящим числом. Но Сегэн очень хорошо знал, как истолковывают для себя навахо слово «безоружный», и потому он шепотом распорядился, чтобы охотники, укрывшись за кустами, спрятали ножи и пистолеты под одеждой. Сколько можно было заметить, навахо то же проделали со своими ножами и томагавками.

Возразить против предложенных условий можно было немного, а Сегэн не забывал, как дорого время, и потому он принял их немедленно.

Едва навахо получили согласие, тотчас выступили двадцать человек, без сомнения, лучших воинов во всем племени, - и направились на ближайшую поляну. Они воткнули в землю свои копья и прислонили к ним колчаны со стрелами и луки. На другой стороне охотники также на виду у врага сложили свои ружья.

Высланный охотниками отряд состоял из Эль Соля, Гарея, Рубэ и Санчеса, самого Сегэна и Галлера и четырнадцати человек горцев и делаваров.

Белые посадили своих пленных на коней и мулов и снарядили их в путь; в числе их были и королева, и девушки-мексиканки.

Это был дипломатический прием со стороны Сегэна. Он сознавал - так же, как и другие, - что если они с самого же начала удержат королеву, то переговоры, всего вероятнее, ни к чему не приведут; и потому он решил взять ее с собой, а там уже на месте отстоять ее. Если бы это не удалось, оставалось обратиться к оружию, а к этому охотники были готовы.

Наконец обе партии были совсем готовы и по данному сигналу двинулись двумя линиями вдоль оврага к рудникам. Все остальные в обоих отрядах остались на местах, обмениваясь время от времени подозрительными и враждебными взглядами. Флаги в знак примирения продолжали развеваться, оружие лежало нетронутым в отдалении; но обе стороны держали лошадей оседланными и взнузданными и себя самих - наготове, чтобы вскочить в седло при первом движении противника.

Рудник, принадлежавший когда-то Сегэну, находился в самой середине оврага и даже получил от него свое имя (Барранка-дель-Оро - Золотая яма). Грубо прорытые шахты уходили в виде пещер в скалистые отколы оврага. По каменистому грунту их протекал ручей, журча между скал. На берегах этого ручья стояли старые плавильни и развалившиеся домики рабочих, и на большинстве их не уцелело даже крыши; вокруг пышно разросся чертополох и колючие кактусы. Если подойти к этому разрушенному, одичалому месту, бросается в глаза, что дорога по обе стороны оврага круто сворачивает справа и слева к развалинам и позади них сходится под острым углом.

Как только обе партии подъехали к этому пункту, откуда виден был расположенный внизу рудник, они остановились и подали друг другу сигнал через овраг. По предложению навахо было решено оставить пленных и лошадей на возвышении под присмотром двух человек в каждом отряде.

Остальные восемнадцать человек с каждой стороны должны были, по условию, спуститься вниз на дно оврага, сойтись за развалинами построек и, выкурив положенную трубку мира, установить условия обмена.

Крайне неохотно согласились на это предложение Сегэн и Галлер. Оба предвидели уже почти наверное, что переговоры мирного исхода иметь не будут, и надеялись и рассчитывали только на победу своих в неизбежном сражении.

Но и в самом счастливом случае, прежде чем они успеют пробраться по крутому откосу к пленным навахо, надсмотрщики их успеют утащить, а быть может, и убить тут же на месте… От одной этой мысли кровь цепенела. А индейцы упорно настаивали на своем требовании - и время было дорого; каждую минуту мог подоспеть отряд Дакомы - волей-неволей Сегэну пришлось согласиться, иначе он только выдал бы себя.

XXVIII. Обмен пленных

И вот охотники оставили своих лошадей под присмотром наверху, а сами спустились в овраг и через несколько минут стояли лицом к лицу с индейцами.

Те оказались, все восемнадцать, как на подбор: рослые, широкоплечие, мускулистые. Выражение лиц у всех неукротимое, хитрое и мрачное; за ним чувствуется сердце, полное ненависти, и на губах сдерживаемая ненависть вместо улыбки привета.

На минуту обе партии остановились, измеряя друг друга глазами и мысленно меряясь силами.

Несмотря на уговор, согласно которому все должны были быть безоружны, оба противника были достаточно вооружены и оба это знали. Ручки томагавков, рукоятки ножей, блестящие стволы пистолетов невозмутимо торчали из-под платья тех и других - ни те ни другие и не заботились спрятать незаметнее опасные игрушки.

Сегэн указал на одну из построек, служившую прежде плавильней, предлагая, таким образом, избрать ее местом совещания. В чуть держащемся глиняном домике была всего одна комната, посредине которой стояла плавильная печь с сохранившейся в ней в течение многих лет золой и шлаком.

На полу валялись разные обломки, на которых и разместились вошедшие, а двое индейцев ухитрились развести огонь в печи. Чтобы развалившаяся печь не так сильно дымила в комнате, тяжелую дверь оставили открытой; она открывалась внутрь.

Галлер очистил место для себя и только собрался сесть, как вдруг что-то прыгнуло на него с лаем и визгом. Оказалось, что Альп, которого Галлер не хотел брать с собой из страха, чтобы злые индейцы не сделали с ним чего-нибудь, вырвался от охотников и пробежал весь путь по следам хозяина. Делать было нечего, Галлер велел ему лечь у своих ног, и собака тотчас послушалась.

Огонь в печи разгорелся, трубку набили и, закурив, пустили ее по рукам, - каждый затягивался и молча передавал ее соседу. Эта церемония отнимала много времени, да хитрые индейцы старались протянуть ее подольше, затягиваясь медленно и по нескольку раз: они не имели причин спешить. Но все же формальность была наконец исполнена, и можно было приступить к обсуждению.

Первый же поднятый вопрос обнаружил предстоящие трудности полюбовного соглашения - он коснулся выяснения числа пленных. У индейцев их оказалось девятнадцать, у белых же, не считая королевы и отнятых девушек-мексиканок, двадцать один.

Это было благоприятно для белых, но, к их изумлению, индейцы указали на то, что их пленные состоят из взрослых женщин, тогда как большинство пленных противника были дети - и потому они настаивали, что обмен должен быть произведен по расчету двух детей за одного взрослого.

В этом бессмысленном требовании Сегэн сразу и наотрез отказал; при этом выразил готовность обменять своего 21 пленного на их 19.

- Почему двадцать один? - воскликнул один из индейцев. - У вас их двадцать семь, мы сосчитали их там наверху.

- Вы присчитали к ним, значит, по ошибке шесть наших - они белые и мексиканки, - объяснил Сегэн. (Кроме трех девушек, узнанных на террасе храма, охотникам удалось найти еще двух своих близких в городе во время поисков королевы.)

- Шесть белых? - переспросил индеец. - Во всяком случае, их пять! Где же шестая? Или вы имеете в виду королеву Тайну, нашу королеву? - спросил он снова, не дожидаясь ответа на прежний вопрос. - У нее светлая кожа. Бледнолицый вождь принял ее, вероятно, поэтому за белую. Ха-ха-ха!

- Ваша королева? - воскликнул запальчиво Сегэн. - Ваша королева, как вы ее называете, моя дочь!

- Ха-ха-ха! - разразились насмешливым хором дикари. - Королева Тайна - белая! Его дочь! Ха-ха-ха!

Стены дрожали от их дьявольского хохота.

- Да, она моя дочь! - повторил дрогнувшим голосом Сегэн, уже не сомневавшийся ни минуты в том, какой оборот примет дело.

- А я говорю - нет! - надменно крикнул тот же индеец. - Королева - не дочь твоя, она нашего племени! Она - дочь Монтесумы, королева навахо!

- Королева нам должна быть возвращена! - воскликнули некоторые. - Она наша, мы требуем вернуть нам ее!

Сегэн, скрепя сердце, пытался дружелюбно и терпеливо рассказать и объяснить все, напоминая, когда и при каких обстоятельствах она ими же была взята в плен. Но все было напрасно! Навахо упорно стояли на своем и решительно заявили, что, если королева им не будет возвращена, они ни под каким видом на обмен не согласятся.

Требование было высказано в таком вызывающем, оскорбительном тоне, что охотникам становилось ясно - они добиваются схватки. Так оно в действительности и было. Теперь, когда у белых не было ружей, которых они так боялись, они рассчитывали одержать победу над ними.

Но и охотники были готовы к бою, если на то пойдет, и в победе они также были уверены. Они ждали только сигнала своего предводителя, чтобы ринуться на врага; но Сегэн вполголоса попросил их не терять терпения и обратился еще раз к индейцам.

- Братья! - начал он сдержанно. - Вы отрицаете, что я - отец этой девушки. Две из ваших пленниц, которых вы знаете, моя жена и моя дочь, мать и сестра ее. Вы отрицаете и это. Если вы искренни в своем недоверии к моим словам, то вы должны согласиться на предложение, которое я хочу вам сделать: велите привести к нам тех, и я велю привести ту, которую вы называете вашей королевой. Если девушка не узнает свою мать и сестру, то я откажусь от своих притязаний и предоставлю ей вернуться, если она пожелает, вернуться к вам.

Охотники были озадачены таким предложением своего предводителя. Они ведь знали, что все попытки Сегэна воскресить воспоминания в уме девушки были безуспешны. Как же он мог допустить, что она тотчас припомнит и узнает мать?

Но и сам Сегэн на это почти не надеялся и не рассчитывал; он прибегнул к этому предложению, как к последней отчаянной попытке. Он думал, что когда его жена и дочь очутятся здесь, вблизи построек, то, в случае схватки, быть может, возможно будет увести их и таким же образом отбить и другую дочь, Адель. Нервным шепотом поделился он этой мыслью с ближайшими товарищами, чтобы гарантировать себе, таким образом, их сдержанность и осторожность.

Навахо отнеслись сначала с крайним изумлением к этому требованию; они встали со своих мест и столпились в дальнем углу для совещания, но вскоре по выражению их лиц можно было понять, что они готовы согласиться.

Они знали, что девушка не признала в бледнолицем предводителе своего отца; они внимательно наблюдали за ней, когда она подъезжала по противоположному берегу оврага, и даже успели столковаться с нею знаками, прежде чем охотники это заметили; таким образом, они не боялись того, что она узнает свою мать. Она была так мала, когда попала в плен, времени прошло так много, обращались с нею в ее новой жизни так хорошо, что воспоминания детства, наверное, изгладились в ее душе без следа.

Хитрые дикари все это отлично рассчитали, решили принять предложение и, вернувшись на прежние места, объявили о своем согласии.

Тотчас было отряжено два человека - по одному от каждой стороны, - чтобы привести трех пленниц, и все остались на местах в ожидании их прибытия.

Немного спустя их ввели.

Разыгравшаяся затем сцена была полна глубокого трагизма. Встреча Сегэна с женой и дочерью и Генри Галлера с Зоей… Момент, когда мать увидела и узнала свое давно погибшее для нее дитя, свою Адель, и ее страдание и ужас при виде равнодушия и безучастия, с которыми та встречала поцелуи и объятия и слезы матери… Взволнованные, полные сочувствия и сострадания лица охотников и злобные торжествующие взгляды и жесты индейцев… Вся эта картина не могла не довести до крайности скопившиеся еще ранее ожесточение и злобу в душе охотников до безмерной, безграничной ярости к этим диким извергам.

Менее чем через четверть часа пленные женщины были уведены теми же людьми, которые привели их; остальные остались на местах для окончания переговоров.

Индейцы тотчас вернулись к своим прежним условиям: взрослых пленных они согласны обменивать одного за одного; за своего предводителя Дакому они согласны выдать двух; но настаивают на получении двоих детей за каждую взрослую женщину.

Хотя на таких условиях белые могли получить всего двенадцать своих, Сегэн все же вынужден был дать согласие, но под одним непременным условием, что белым будет предоставлено право выбрать самим среди пленных тех, кого они пожелают, в обмен на пленных, возвращаемых навахо.

К невыразимому негодованию всех охотников дикари отказали и в этом. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнения, чем окончится это совещание. Ненависть загоралась от ненависти, и во всех глазах пылала месть.

Индейцы злобно смотрели на белых своими раскосыми глазами. Дьявольское торжество сквозило в их взглядах - было очевидно, что они считали себя сильнее противника; между тем противники едва сдерживали себя, стараясь не ослушаться приказа Сегэна, и сидели, подавшись вперед, готовые ринуться в атаку всякий миг.

На той и другой стороне царило долгое, жуткое молчание - зловещий предвестник бури. Вдруг тишину прервал раздавшийся снаружи крик; это был клекот орла.

В Мимбрских горах орлы встречаются довольно часто, какой-нибудь мог пролететь над оврагом. Белые вначале не обратили внимания на этот звук, но им вдруг показалось, что вслед за этим глаза навахо засверкали еще большей угрозой и торжеством. Что же это могло значить? Не было ли это сигналом индейских разведчиков, разглядевших идущий отряд Дакомы?

Охотники прислушались - крик повторился… Это уже серьезно обеспокоило их. Молодой вождь в гусарском мундире встал с места. Он был самым несговорчивым противником во время переговоров. Со слов Рубэ охотники знали о нем как о человеке низком и жестоком, но пользовавшемся при этом огромным влиянием среди воинов.

Он отверг запальчиво и последнее предложение Сегэна и теперь встал, чтобы объяснить свой отказ.

- Почему же это белому вождю так сильно хочется самому выбрать наших пленных? - спросил он, глядя в упор на Сегэна. - Быть может, ему хотелось бы получить обратно златокудрую девушку?

Он умолк, как бы ожидая возражения. Но Сегэн не отозвался. Через секунду продолжал:

- Если белый вождь полагает, что королева - его дочь, то не должен ли он был бы даже желать, чтобы ее сестра сопутствовала ей и отправилась бы также с ней в нашу страну?

Он снова сделал паузу, но Сегэн молчал по-прежнему, - только жилы вздулись у него на шее.

Оратор продолжал:

- Почему белый вождь не хочет отпустить с нами златокудрую девушку? Я сделаю ее своей женой. Известно ли белому вождю, кто я? Я вождь навахо, потомок великого императора Монтесумы, сын короля.

Снова послышался орлиный клекот.

- А она кто? - еще более вызывающе продолжал дикарь, словно сигнал придал ему новый запас смелости. - Кто она, что я должен был бы вымаливать себе ее а жены? Дочь человека, не пользующегося почетом даже среди своего собственного народа… Дочь какого-то охотника за скаль…

Он не успел окончить фразу, и она навеки осталась неоконченной. Пуля Сегэна попала ему в лоб и мгновенно свалила его с ног. Только красная, круглая дырочка, окруженная легкой синевой от пороха, блеснула на лбу падающего вниз лицом трупа.

XXIX. Схватка в плавильне

Вмиг и охотники, и индейцы вскочили, как один человек. Двойной клич к нападению прозвучал, словно вырвался из одной груди. С быстротою молнии выхвачены были из-за курток и поясов под плащами ножи, пистолеты и томагавки, - в одно мгновение вспыхнула общая свалка.

Затрещали выстрелы, засвистели в воздухе томагавки, засверкали остро отточенные лезвия ножей - ужасающая, адская картина!…

Пространство было так тесно, так неудержима была ярость противников, что надо было думать, что в первой же стычке обе стороны уничтожат друг друга. На деле же было не то. В первые моменты боя нападение бывает обыкновенно нерешительно, защита энергичнее.

К тому же бой шел почти впотьмах, так как в первые же мгновения двое вцепившихся друг в друга противников повалились на пол, захлопнув при падении дверь и продолжая кататься по полу в борьбе. Время от времени слышен был удар, глухой стук падающего тела. Комната наполнилась дымом, пылью, серными парами, так что дерущиеся, полузадохшиеся, наносили удары, почти не видя и не сознавая, кому и куда.

Галлер почувствовал, что ему делается дурно. В первый миг, тотчас вслед за выстрелом Сегэна, он выхватил свой револьвер и выстрелил в лицо вскочившего с места врага; затем, почти не останавливаясь, выпустил один за другим все шесть зарядов и, борясь усилиями воли с подступавшим чувством удушья, метался по комнате, стараясь найти дверь.

Едва держась на ногах и ощупывая вершок за вершком тонкую глиняную стену, пробираясь к двери, он вдруг услышал где-то близко около себя исступленный голос Билла Гарея. Великан держал в своем могучем кулаке зажатой шею индейца и, за недостатком ножа, потряс его несколько раз, все не выпуская шею, и тотчас же швырнул, не сомневаясь в его смерти, изо всей силы на пол с возгласом: «Вот тебе на дорогу!»

Этот возглас еле слышал явственно Галлер, но что было потом, он сознавал смутно, как сквозь сон. Он чувствовал, как об него стукнулось чье-то тело, чувствовал, что стена, о которую он опирался, начала подаваться… Каким-то образом голова его очутилась среди ослепительного света… Он смутно услышал какой-то треск, точно от рухнувшего потолка, а потом все завертелось и минут на десять все вокруг пропало, исчезло, он ничего не сознавал, ничего не мог припомнить. Он потерял сознание.

Десять минут! Какой короткий промежуток времени, но какой богатый тяжкими событиями и последствиями! Этих десяти минут оказалось достаточно, чтобы пламя объяло домик плавильни и выгнало бойцов из пылающих развалин.

Из навахо не уцелел ни один, но и среди охотников немногие вышли не ранеными: уцелевшие, среди которых оказались Сегэн, Рубэ, Гарей и Эль Соль, едва выползли из-под горящих обломков домика и поспешно бросились, чтоб спрятаться в укромном месте, известном лишь Сегэну, в одной из заброшенных шахт.

Начинавший понемногу приходить в себя Галлер как раз успел заметить своих четырех спутников, когда они украдкой спустились в углубление шахты. Еще не будучи в силах подняться и предпринять что-нибудь, он обводил глазами все вокруг себя - и вот, почти в одну и ту же минуту, увидел три картины, одна другой печальнее и тревожнее.

Три женщины карабкались по крутой тропинке, пролегавшей по левой отвесной стене оврага, за ними шли, подталкивая их, три индейца. Нельзя было не узнать их - это была жена и обе дочери Сегэна. Толпа индейских всадников, человек в пятьдесят, оставив далеко за собой маленькую группу, спускалась вниз по оврагу и, наверное, через несколько минут должна была достигнуть рудника.

Сцена на правой стороне обрыва была еще ужасней. Там неслись галопом охотники на своих лошадях, и за ними гналась огромная толпа диких всадников - без всякого сомнения, подоспевший отряд Дакомы. Охотники не остановились и не уменьшили бег и тогда, когда достигли построек, а мчались через все еще пылавшее пламя пожара вперед, в долину.

Отряд индейцев продолжал преследовать их, а подскакавший всего через две-три минуты отряд из пятидесяти всадников остановился перед пылающей грудой развалин, и все начали шарить между стен.

XXX. Галлер в плену

Галлер все еще лежал среди кактусов в том месте, где очутился при падении; но он понимал, что его не добровольно выбранное убежище ненадолго ускользнет от пронырливых глаз дикарей, - и потому он предпочел сам выйти и показаться.

Действительно, в ту же минуту, как он приподнялся и поднял руки над головой в знак того, что сдается, индейцы тоже увидели его; раздался торжествующий возглас врагов - и в ту же минуту его повалили на землю и связали по рукам и ногам.

Ободренные первой находкой, индейцы еще усерднее продолжали свои поиски и, по-видимому, не без успеха, как можно было судить по послышавшимся еще несколько раз злорадным крикам торжества.

Одного за другим притащили навахо сначала Санчеса, потом рыжеволосого ирландца Бернея и еще трех охотников-мексиканцев, которые были ранены более или менее тяжело и потому не могли своевременно укрыться в убежище шахты; все были крепко связаны ремнями из оленьей кожи.

Связанные пленные были оставлены пока на открытом месте перед рухнувшим домиком плавильни и могли видеть все, что происходило вокруг.

Индейцы рылись в пожарище, расчищая его от обуглившихся и нагроможденных в кучу бревен, чтобы разыскать тела своих воинов, - и не было предела их ярости, когда они убедились по обуглившимся трупам, как мало белых пало в схватке, тогда как с их стороны семнадцать лучших воинов обрели смерть.

Рассвирепев до последней степени, они набросились было на пленных охотников, решив тут же упиться зверской расправой над ними, чтоб сколько-нибудь утолить жажду мести. Но в ту же минуту к месту, где лежали пленные, подъехал вернувшийся с преследования Дакома и удержал их, выразив желание, чтобы белые были принесены на родине в жертву богу Солнца.

Как узнал впоследствии Галлер, прежний вождь навахо был убит пулей охотников, и роль эта перешла к Дакоме, которого вырвали у охотников в первые же моменты преследования.

Присмирев после распоряжения Дакомы, они собрали валявшиеся в пепле ножи, пистолеты, томагавки, затем отнесли останки своих погибших соплеменников в сторону и, уложив их там на земле, громким голосом запели гимн мести.

По окончании этой церемонии и последовавшего за ней торжественного обряда погребения воинов были приведены шесть мулов, и каждого пленного усадили на мула верхом так, что они были обращены лицом к хвосту животного, затем ноги каждого привязали к шее раздраженно мотавшего головой мула, а ступни связали одну с другой; потом туловище пригнули так, что пленный оказывался лежащим спиной на спине мула, и наконец опустили вниз руки, связав и их под брюхом животного.

Прицепив их таким образом, поводья тотчас же опустили, и раздраженные неудобной ношей мулы начали подниматься на дыбы, бить задом, что причиняло мучительную боль несчастным пленным и оттого безмерно потешало и восхищало диких мучителей.

Удовольствие, испытываемое ими при этой зверской забаве, было так велико, что, когда мулам надоело брыкаться, они искусственно продолжали пытку, то нанося животным уколы своими стрелами, то закладывая им под хвосты колючие ветки кактуса. Забава кончилась обмороком пленных.

Устроив таким образом своих пленных, индейцы разделились на два отряда и поехали вверх по обеим сторонам оврага. Первый, меньший отряд поспешил вперед кратчайшей дорогой, имея при себе мексиканских пленных, девушек и детей навахо, чтобы успеть дома все приготовить для торжественной встречи и празднеств в честь победителей; а больший отряд, под предводительством Дакомы, с пленными охотниками и отнятыми при набеге стадами, направился к ручью, еще недавно служившему лагерем злополучных охотников.

Здесь отряд остановился на ночь и на весь следующий день, так как в отдыхе нуждались и изможденные лошади Дакомы, успевшие нагнать охотников, несмотря на огромный крюк, и изранивший копыта скот. Потом пленных снова укрепили на спинах мулов, и победоносный отряд двинулся через прерию на родину.

XXXI. Ловкий наездник

Целых семь дней длился путь, - транспорт скота не позволял двигаться вперед быстро, - прежде чем Галлер и захваченные одновременно с ним товарищи очутились в столице навахо.

Когда индейское войско подходило к городу, навстречу ему высыпала огромная толпа женщин и детей, - гораздо более многочисленная, чем виденная Галлером при первом посещении города.

Оказалось, что тут были и гости, жители более отдаленных северных селений, прибывшие, чтобы присутствовать при триумфальном въезде и приеме победителей и принять участие в грандиозном пиршестве, которым всегда празднуют навахо счастливый исход набега.

Пленных возили по улицам западной части города, и их сопровождала толпа возгласами злобы и любопытства. Отъехав шагов на сто от жилых домов, конвой остановился на самом берегу реки. Здесь живую добычу отвязали и ссадили всех на землю.

На мгновение несчастные охотники порадовались чувству физической свободы от уз, но скоро им пришлось убедиться, что их ожидало худшее. Начались мучения и издевательства над ними.

Их швырнули, как бревна, на землю, растянули спиной на дерне и затем вбили вокруг каждого по четыре кола. Затем вокруг обеих рук и обеих ног каждого обвязали по кожаному ремню и, обмотав свободные концы вокруг кольев, притянули их так крепко, что суставы и кости заныли.

Так должны они были лежать, лицом к небу, подобно кожам, растянутым для просушки, не имея возможности шевельнуться, кроме поворота головы вправо и влево.

Когда конвой удалился, место его заняли любопытствующие женщины и девушки. Галлер заметил, что они особенно толпились вокруг ирландца Бернея, прыгая вокруг него с комическими гримасами, громко хохоча, тыча в него пальцами и указывая на что-то друг другу. Галлер долго не мог понять, что такое необыкновенное открыли они в нем, но скоро загадка объяснилась.

Кому-то из конвойных понравилась, по-видимому, меховая шапка Бернея, и он взял ее себе, - так что ирландец лежал с обнаженной копной своих огненно-рыжих волос; они-то и потешали дикарок, никогда не видевших цвета лисицы.

Одна из них, более смелая или более любопытная, подошла поближе, нагнулась и дотронулась было рукой до волос, но тотчас отскочила, как будто обожгла о них пальцы.

Это вызвало новый взрыв смеха, и со всех сторон к Бернею стали подбегать и сначала только трогать рукой короткую жесткую щетину на его голове, а потом расходились до того, что стали дергать и даже выдергивать волосы. Ирландец долго молча терпел боль, но потом это ему надоело, и он заговорил, но тоном самой добродушной просьбы:

- Эй, вы там, девушки! Оставьте-ка меня в покое! Никогда рыжих волос не видали, что ли?

Женщины, конечно, ни слова не поняли и только еще веселее обнажали зубы, не только не прекратив свои пытки, но еще больше осмелев.

- Да перестаньте же наконец! - крикнул он уже резче, мотая головой от боли. - Перестаньте дергать, вы из меня жилы выматываете! Ой… ох… Матерь святая, оставите ли вы меня в покое, собачья свора!

Тон его голоса свидетельствовал о жестокой боли и нестерпимом раздражении, но это, по-видимому, только пришпоривало бессмысленную веселость дикарок. Казалось, пытке конца не будет, - ирландец уже не говорил, а шипел сквозь стоны слова проклятий. Вдруг они перестали дергать, о чем-то посовещались между собой, и несколько женщин убежали; по-видимому, у них созрел какой-то новый план. Действительно, через некоторое время они вернулись, таща в руках большой горшок с водой и другой сосуд с жидким мылом. Было ясно, что они надумали смыть красную краску с волос.

Две-три мускулистых женщины ослабили ремни на руках Бернея, так, чтобы его можно было посадить, и, захватив его голову, обильно намылив и облив водой, принялись тереть изо всех сил мочалкой из говяжьих сухожилий. Терли, скребли, царапали, снова мылили, обливали водой…

Напрасно несчастный метался, извивался, убедительно доказывая им на своем языке, что у него волосы не крашены, а природная краска не смывается, - женщины старательно довели свое дело до конца и, когда решили, что натерли достаточно, вылили всю оставшуюся воду на его голову и плечи, чтобы сполоснуть мыло.

Изумлению дикарок не было конца, когда им пришлось убедиться, что волосы все так же ярко пылали огнем. Притащили еще воды, и тупая бессмысленная пытка повторилась с начала до конца…

С наступлением сумерек явилась новая смена стражи, просидевшая, не сомкнув глаз и не пошевельнувшись, всю ночь. Но разговаривать пленным не запрещали, и они толковали о том, что именно ожидает их утром. Никто из них ничего не знал наверняка, но Санчес, немного понимавший наречие навахо, кое-что узнал из разговора женщин между собой.

- Завтра, - рассказывал он то, что успел узнать, товарищам, - состоится великий танец Монтесумы; это праздник преимущественно для женщин и девушек. Послезавтра же состоится большой турнир, на котором воины покажут свое искусство в стрельбе из лука и будут состязаться в борьбе и верховой езде. Пусть бы они меня допустили к участию в последнем, я показал бы им такую штуку, какой еще не видали эти ловкие наездники.

Санчес был не только знатоком боя быков, но и необыкновенным наездником, так как в ранней юности долго специально учился этому искусству.

- На третий день нас погонят сквозь строй… А на четвертый…

- Что же на четвертый?

- На четвертый нас сожгут во славу их бога Солнца.

Пленные все были люди отважные, не раз глядевшие в глаза смерти, и потому думали о смерти без страха. Угнетало их только унизительное сознание такой смерти, какая им предстояла, не в открытом бою, а от руки диких мучителей; кроме того, мучила мысль о проигранном деле. Горька была также неизвестность, тревога о судьбе остальных товарищей, а для Галлера еще тяжела была и мысль о судьбе дорогой ему девушки. Но привычка владеть собой и закаленная воля помогли им заставить себя проспать несколько часов.

Наутро во всем городе начались чистка, уборка и приготовления к торжеству танца Монтесумы. Церемония эта должна была совершиться среди лужайки против храма, и перед самым началом пленников отвязали и потащили туда, чтоб заставить их полюбоваться и подивиться великолепию национального праздника.

Сам по себе танец был довольно несложен. На высоких подмостках восседали, изображая императора Монтесуму и его супругу, воин и молодая девушка. На этот раз эти роли исполняли на троне Дакома и Адель, а мимо них проходили процессии пестро разряженных женщин, потом девушек с венками и гирляндами цветов в разнообразных позах и комбинациях.

Несколько часов длилось однообразное и скучное представление; остальную часть дня дикари пировали. Пленным отпустили самую скудную пищу, достаточную только для поддержания жизни. Ночь они снова провели, как и накануне.

На следующий день с раннего утра воины начали наряжаться, готовясь к турниру, на который снова были приведены в качестве зрителей пленные. На этот раз Галлер заметил на террасе храма несколько пленных женщин, явившихся добровольно или приведенных насильно, чтоб полюбоваться зрелищем. Он стоял так близко, что мог хорошо рассмотреть молодую королеву. В своих великолепных, богатых одеждах она отнюдь не имела огорченного вида, - и Галлер с грустью убедился в этом, думая о своем несчастном друге Сегэне.

Обводя глазами террасу, Галлер вздрогнул и почувствовал, что сердце его замерло: на правой стороне ее, тщательно отделенные толпой от королевы, стояли ее бедные мать и сестра, с бледными, изможденными лицами, с выражением глубокой скорби и беспредельной тоски в глазах.

Лукавые индейцы, очевидно, опасались сближения между этими женщинами, до тех пор, по крайней мере, пока не будет бесповоротно решена участь новых пленниц.

Галлер с усилием отвернулся от них, чтоб не пробуждать ничьих подозрений на случай, если за ним наблюдали, и начал безучастно смотреть на происходившие в степи состязания. Турнир уже начался, и воины щеголяли друг перед другом искусной ездой и фокусами с оружием.

Некоторые ехали галопом, прижавшись к боку лошади одной ногой и протянув свободно другую, пуская в этом неудобном положении без промаха стрелы в цель.

Другие скакали в карьер по равнине, перескакивая при этом с одной лошади на другую. Третьи вскакивали в седло на полном ходу лошади и оказывались в совершенно правильном и прочном положении в седле. Потом показывались чудеса ловкости с арканом. Было еще одно красивое упражнение, при котором воины сбрасывали друг друга с коней, в подражание выбиванию из седла, практиковавшемуся средневековыми рыцарями.

Зрелище было в самом деле необычайно красивое, - огромный, великолепный цирк в пустыне. А для Санчеса цирк всегда имел особую притягательную силу. Галлер видел, с каким вниманием и увлечением следил он за каждой подробностью виртуозных упражнений, и вдруг заметил какое-то непонятное беспокойство в лице и во всей фигуре Санчеса. Казалось, бывшим наездником овладела какая-то мысль, какая-то решимость…

- Скажи своим братьям, - вдруг обратился он к одному из конвойных, - что я могу превзойти лучшего из ваших наездников.

Изумленный таким хвастовством индеец решил передать своим эту похвальбу, хотя бы ради курьеза, - и через несколько минут к Санчесу подъехала кучка любопытных воинов.

- Ты, жалкий белый раб? Ты хочешь состязаться в верховой езде с воинами навахо?! Ха-ха-ха!

- А вы умеете скакать, стоя на голове? - спокойно ответил вопросом Санчес.

- Как это, стоя на голове?

- Да так, на своей голове, в то время как лошадь скачет галопом?

- Да кто же это умеет? Как это возможно?

- Возможно, и я умею, - так же спокойно заявил Санчес.

- Стоит его слушать! Хвастает, дурак! - закричали некоторые.

- Пусть покажет! - воскликнул один. - Дайте ему лошадь, ей ничего не сделается.

- Дайте мне мою собственную лошадь, я покажу вам этот фокус.

- Какая твоя лошадь? Где она?

- Вон, на лугу, мустанг в яблоках.

Когда Галлер оглянулся вместе со всей толпой на луг, он увидел недалеко и своего любимого Моро; невдалеке от него лежал и верный Альп; он много раз пытался пробраться к Галлеру, но конвойные его прогоняли, и он наконец присоединился к Моро.

После короткого совещания индейцы согласились исполнить желание Санчеса. Мустанга поймали арканом, и Санчеса развязали. Индейцы не боялись, что он может ускользнуть: они были уверены, что такую лошаденку, как этот мустанг, они на своих лошадях во всякое время догонят; к тому же у обоих входов в долину была поставлена удвоенная стража.

Санчес быстро сделал нужные приготовления. Он крепко привязал к спине лошади бизонью кожу, потом медленно провел лошадь три-четыре раза по кругу, чтобы дать ей возможность ознакомиться с местом, потом быстро выпустил повод и как-то особенно крикнул, после чего мустанг пошел ровным неспешным галопом по кругу. Убедившись, что лошадь обежала круг несколько раз за одинаковый промежуток времени, Санчес быстро прыгнул ей на спину и проделал известный фокус езды вниз головой, который дикие сыны пустыни видели, однако, впервые.

Не было конца изумлению и бурным восторгам индейцев; Санчеса заставляли повторять свой фокус бесчисленное множество раз. Но Санчес этим не только не тяготился, а напротив, не мог успокоиться сам, пока не показал своим зрителям всех искусных штук и проделок, какие только знал, повергая их каждый раз все в новое и новое изумление.

Когда окончился турнир и пленников снова увели к реке, искусного наездника между ними не было. Счастливцу спас жизнь его талант. Отныне он стал учителем верховой езды у навахо.

XXXII. Смелый побег

Настал и следующий день, тот день, в который пленники должны были подвергнуться прогону сквозь строй. Несчастных привели спозаранку на то же место, и приготовления к этой жестокой забаве-казни производились на их глазах.

Воинов выстроили в два ряда на несколько сот шагов в длину по равнине, с промежутком в три-четыре шага между одним и другим рядом. У каждого в руке было по короткой деревянной палке. В промежутке между этими обоими рядами должны были пробегать пленные и на бегу получать удары от каждого, кто успеет.

Тому из пленных, кто умудрится пройти сквозь весь строй и добежать до подошвы горы, не будучи повален с ног дубинами, обещали сохранить жизнь.

- Правда ли это, Санчес? - спросил Галлер шепотом товарища, который, в качестве уже свободного человека, очутился случайно (а быть может, и не случайно) около Галлера.

- Нет, - ответил так же тихо Санчес, - это только хитрость, чтобы побудить вас бежать быстрее и доставить себе большую потеху. Убьют вас все равно… я слышал разговоры.

Милость была бы, во всяком случае, сомнительная, если бы пленных оставили в живых при таких условиях, потому что пройти сквозь этот ужасный строй было бы невозможно для самого здорового и крепкого человека.

- Санчес! - снова позвал его шепотом Галлер, которому вторично пришла в голову одна отчаянная мысль, прежде отброшенная. - Не могли бы вы уронить… нож… какое-нибудь оружие… что-нибудь в этом роде в ту минуту, когда меня развяжут?

- Это вам не ничем не поможет, Галлер… Бежать вам не удастся, если бы у вас было даже пятьдесят ножей.

- Маловероятно, конечно, я сам понимаю. Но попытаться все же хотелось бы. Ведь в худшем случае я рискую только жизнью, а умереть с оружием в руке все же достойнее мужчины.

- Вы правы, - пробормотал взволнованно Санчес. - Я попробую помочь вам добыть оружие. Но моя собственная жизнь…

Он внезапно умолк и через секунду продолжал, многозначительно подчеркивая тоном свои слова, делая вид при этом, что внимательно вглядывается в вершину синеющей вдали горы:

- Если вы оглянетесь назад через плечо, то увидите, быть может, томагавк… мне кажется, он слабо держится… кажется, его можно сорвать…

Галлер понял, что имел в виду Санчес, и оглянулся украдкой назад.

Всего в нескольких шагах от него стоял верховный вождь Дакома, весь поглощенный распоряжениями по поводу предстоящей церемонии. Галлер увидел томагавк за поясом индейца: действительно, он был засунут некрепко, и, быть может, рванув сильно и ловко, его можно было бы вырвать…

Галлер отличался не только смелостью характера и большой ловкостью, но и находчивостью и самообладанием в минуты опасности. В искусстве же бега и прыжков он почти не имел соперников. Итак, надежда была, а потерять он мог так мало. Было бы безумием не попытаться.

Первым должен был бежать Берней, - его уже развязали. Бедный рыжий ирландец бегал очень плохо, что-то будет с ним? Было видно, как страшно напрягался бедняга, но, пробежав всего шагов тридцать, он упал среди этой аллеи из живых людей, обливаясь кровью и потеряв сознание, - и его унесли среди криков ликующей толпы.

За Бернеем развязали и погнали одного из мексиканских охотников, которого Галлер не знал по имени, потом еще одного. Обоих несчастных постигла та же участь, что и Бернея. Наконец принялись развязывать Галлера.

Он встал, выпрямился, потянулся, чтобы размять затекшие члены, и призвал на помощь всю энергию души и тела, какую только могла пробудить безнадежность его положения.

Искоса оглянувшись еще раз, Галлер точнее определил про себя место, где стоял Дакома, потом отступил назад на несколько шагов, как бы для разбега, быстро, как молния, обернулся, ухватился рукой за топор, ловким и быстрым кошачьим прыжком вытащил его из-за пояса вождя и взмахнул им, чтобы попасть в Дакому, но второпях промахнулся. Занести его еще раз над головой Дакомы было некогда. Галлер повернулся и побежал.

Дакома был так поражен и неожиданностью, и изумлением при виде того, какое расстояние между собою и им успел вмиг сделать беглец, что не сразу бросился в погоню.

Галлер побежал не к открытому входу, а по направлению к толпе зрителей, состоявшей из стариков и детей.

Размахивая томагавком, он бросился на толпу, чтобы пробить себе дорогу в ее массе; но в этом и надобности не было, так как перепуганная и опешившая толпа сама отступала вправо и влево, очищая таким образом проход, по которому он и побежал.

Два-три человека попытались было схватить и остановить его, когда он пробегал, но без успеха - и в несколько секунд Галлер очутился среди гладкой равнины, а вся толпа с криком понеслась за ним. Он бежал к цели, давно намеченной заранее, - иначе у него не было бы надежды ускользнуть от погони, - к тому месту, где паслись кони.

Жизнь стояла на карте, и потому беглец не нуждался и в том внешнем поощрении, какое создавала погоня: все силы и энергия и без того были неослабно напряжены до последней степени. Около мили успел он уже пробежать без остановки и оглядки и был уже на таком расстоянии, что лошадь, быть может, могла бы уже услышать его зов. Тогда он решился быстро оглянуться - и с ужасом увидел, что хотя пешая толпа сильно отстала, но в погоню устремилось уже несколько человек на лошадях.

- Моро!… Моро!… - в отчаянии крикнул он, продолжая бежать.

Лошади как будто зашевелились, подняли головы, от них отделилась одна… Это он, его Моро! Это его широкая коричневая грудь, его красные нервные ноздри. Среди тысячи он узнает его с первого взгляда!… Он мчится галопом по направлению к Галлеру, но за ним бросился весь встревоженный табун…

Успеет ли он вскочить на Моро или его растопчут раньше копыта скачущих на него в переполохе коней?

Но Моро подбежал первым, - задыхающийся Галлер вскочил ему на спину и понесся без узды, без седла, направляя своего любимца и спасителя только голосом, только движением рук и колен, мимо всего табуна, к западному краю долины.

Он услышал за собой крики двадцати или более догонявших его индейцев на конях, но это его больше не тревожило, с тех пор как он снова вверил свою жизнь Моро. Когда после напряженной езды он проехал наконец долину и вскарабкался по крутому отвесу Сиерры, он увидел, быстро оглянувшись, что преследователи отстали на несколько миль среди равнины.

Одно только живое существо следовало, не отставая, по пятам беглеца - это был верный друг Альп, с неимоверным напряжением бежавший в ногу с арабским скакуном и находивший в себе силы откликнуться радостным лаем каждый раз, когда на него оглядывался Галлер.

Гордым, упругим галопом нес совершенно отдохнувший за несколько дней Моро своего хозяина по скалистой тропинке. Зато сам хозяин, пролежавший связанным три мучительных дня, плохо питавшийся и разрываемый душевным волнением, чувствовал себя совсем обессиленным этой бешеной скачкой и должен был напрячь всю силу воли, чтобы овладеть своими нервами ввиду предстоящего. Ведь впереди еще была стража!

Санчес слышал от индейцев и говорил Галлеру, что стража состоит всего из двух человек; но ведь они, наверное, наилучшим образом вооружены луками, кольями, томагавками и ножами. Этого было, во всяком случае, более чем достаточно для Галлера, у которого не было ничего, кроме похищенного томагавка, и которым он, вдобавок, не особенно хорошо владел.

Галлер помнил по своей первой поездке по этим местам, что узкая тропинка, извивающаяся над зияющей пропастью, переходит дальше в широкую, ровную поляну и потом снова суживается книзу, если переехать на другую сторону Сиерры. Эта поляна была почти единственным местом, на котором возможно было повернуть лошадь; над ней высилась самая высокая вершина Сиерры - утес футов в двести высоты.

Стража должна была помещаться именно здесь, думал уверенно Галлер, так как с этого пункта видна была вся местность, окружающая долину, на юг и на запад.

Дорога шла зигзагами по извилинам каньона, и когда Галлер взобрался почти на самый верх и обогнул выступ скалы, скрывшей от него утес, он убедился, что не ошибся: стража была действительно на утесе, в неполных трехстах шагах от него, и состояла, к удивлению и радости Галлера, всего из одного часового.

Он сидел на верхней скале, спиной к Галлеру, и внимательно смотрел на запад. Рядом лежали прислоненные к скале его копье, щит, лук и колчан со стрелами, а за поясом поблескивал томагавк.

Для долгого размышления над тем, как надо поступить, времени не оставалось: преследователи гнались по пятам. Он решился на смелую попытку объехать по краю утеса - быть может, часовой его не заметит. Подвигаться приходилось, конечно, крайне медленно по головокружительной узкой тропинке, словно в воздухе висевшей над пропастью. К счастью, шумевший под ним поток заглушал топот копыт.

В такой надежде двигался Галлер, крадучись вперед, перебегая глазами с индейца на край утеса, по которому ступал, весь дрожа от страха, Моро. Альпа не видно было нигде; вероятно, он отстал, не угнавшись за Моро или же напав где-нибудь на след дичи.

XXXIII. Над пропастью

Отъехав шагов двадцать по скалистому обрыву, он увидел внизу поляну и на ней чьи-то силуэты… Быстро подавшись вперед, он дернул Моро за челку - за отсутствием узды он таким способом останавливал лошадь; Моро вмиг остановился, и Галлер с отчаянием вгляделся в грозную группу.

Там было две лошади - мустанги - и при них индейцы. Оседланные лошади стояли спокойно на поляне; продетый сквозь кольцо одной из них аркан был обмотан вокруг кисти индейца свободным концом. Индеец - очевидно, второй часовой - сидел на земле, прислонившись спиной к утесу, и по позе его было видно, что он спит. Оружие лежало около него, тоже прислоненное к утесу.

Что делать? Убить спящего?… Моро не допустил этого. Обеспокоенный нерешительной остановкою всадника на таком опасном месте, он фыркнул и ударил копытом о скалу. Этого звука было довольно для тонкого слуха индейских лошадей: они тотчас заржали, индеец проснулся - и крик его, а затем и крик его товарища на верхней площадке утеса доказали Галлеру, что оба одновременно заметили его.

Галлер увидел, что верхний часовой схватил свою пику и начал быстро спускаться, но внимание его больше привлек другой часовой, схвативший лук и вскочивший с быстротою молнии на спину мустанга, помчавшись с диким криком по поляне вверх, по узкой тропинке навстречу бледнолицему врагу. На бегу он выпустил стрелу, но второпях плохо прицелился, и она просвистела мимо головы Галлера.

Через секунду лошади наскочили друг на друга и остановились головой к голове, обе с налитыми кровью глазами; у обеих валил пар из раздувавшихся ноздрей; обе бешено фыркали, как будто сознавая, что и им, как и их всадникам, предстояла борьба не на жизнь, а на смерть - и что одной из двух придется полететь вниз головой с тысячефутовой высоты на каменистое дно ручья, потому что ни разъехаться, ни повернуть назад было некуда.

Момент был трагический. В этом положении Галлер не мог воспользоваться своим томагавком, между тем индеец мог пускать в него стрелу за стрелой. Но Галлер не растерялся, а, наоборот, обострившейся при крайней опасности мыслью тотчас решил, как надо действовать, и принялся за осуществление плана.

Быстро соскользнув со спины Моро и избегнув этим внезапным движением второй стрелы индейца, Галлер прошел по узкому, как нитка, краю обрыва, тесно прижимаясь к боку коня, и перескочил на выступ скалы, где сидел на мустанге индеец. Мустанг, как будто почувствовав злой умысел, фыркнул в ужасе и хотел подняться на дыбы, но лезвие топора Галлера уже вонзилось в его череп, и через секунду конь полетел в пропасть, увлекая за собой отчаянно пытавшегося отмотать аркан и соскочить индейца.

Настала жуткая, зловещая тишина.

Галлер мысленно следил за падением, с содроганием рисуя себе каждый фут воздушного пути человека и животного… Вот донесся громкий всплеск… шум падения двух тел в воду…

Но предаваться чувствам содрогания или сожаления было некогда: другой часовой вскочил на площадку и, не останавливаясь ни на секунду, побежал на Галлера с протянутой пикой.

Уклониться от удара пики здесь не было надежды; оставалось попытаться отпарировать ее или быть пронзенным ею. Галлер начал отбивать ее взмахами томагавка и ему удалось не только отпарировать удар, но и выбить копье из рук индейца. Тогда и индеец выхватил свой томагавк, и в течение нескольких минут оба сражались ими, то промахиваясь, то нанося друг другу легкие раны, причем Галлер старался все больше и больше отодвигаться от края утеса, оттесняя и противника, пока оба не очутились на площадке.

Здесь было больше простора для битвы томагавками, и оба противника, словно спеша воспользоваться удобными условиями боя, одновременно взмахнули топорами и с такой силой, что они, звякнув друг о друга, вылетели у обоих из рук. Тогда противники схватились и через несколько минут повалили друг друга на землю.

Галлер не мог отдать себе отчета, сколько времени длилась эта борьба с почти равным для обоих противников успехом или неуспехом, но вдруг почувствовал превосходство мускульной силы индейца; совершенно обессилевший, он лежал на спине, не в силах не только возобновить нападение, но даже защищаться; тяжелое колено индейца давило ему на грудь, и сильная, железная рука сжимала ему горло так, что Галлер начинал терять сознание.

Но Галлеру суждено было находить спасение в своих четвероногих друзьях. В самую критическую минуту, серьезно грозившую стать для него роковой, откуда-то выскочил Альп, одним бешеным прыжком бросился на индейца - и через мгновение Галлер почувствовал себя свободным: зубы Альпа обезвредили его противника, метавшегося по земле, изловчившегося на миг стать на ноги, но тотчас снова свалившегося от яростного нападения сенбернара.

Вид искусанного, окровавленного и изнемогавшего противника был так ужасен, что Галлер, собравшись с силами, готов был сам спасать его от ярости обезумевшего Альпа; но в ту же минуту послышались подозрительные звуки, заставившие его снова сосредоточиться на своем положении. Прислушавшись, Галлер понял, что его преследователи достигли каньона и гонят лошадей к скалистому выступу.

Подбежав к лошади и усевшись на нее, Галлер все же отозвал Альпа, но тот, по-видимому, уже не помнил себя от ярости, не слушал или не слушался голоса хозяина, и Галлеру ничего иного не оставалось, как предоставить и несчастного индейца, и самого Альпа своей судьбе до того момента, когда подъедут индейцы.

Миновав утес и, следовательно, самую опасную часть пути, Галлер мчался с горы с чувством избавления от опасности.

Когда он выехал на равнину, то оглянулся и увидел, что его преследователи спускаются по хребту Сиерры; но Галлер был все же впереди на целую милю и бодро продолжал скакать полным галопом по прерии, направляясь к снеговой горе.

Через некоторое время Галлер с изумлением увидел бегущего рядом с Моро, тяжело дышащего от утомления и перепачканного в крови Альпа. Вид его возбуждал в измученной душе Галлера смешанное чувство радости о том, что он вернулся невредимым, благодарности за свое спасение и неприязни за слишком жестоко истерзанного врага.

XXXIV. Нежданная встреча

Когда Галлер отъехал от подошвы Сиерры, была еще предполуденная пора. Удастся ли ему добраться засветло до снеговой горы, путь к которой был гораздо длиннее по западному краю долины, чем по восточному? Если бы это удалось, то он мог надеяться добраться прежним путем до рудников, а оттуда добрался бы и до Рио-дель-Нортэ по какому-нибудь притоку.

Он ожидал, что преследователи будут гнаться за ним до самых ворот Эль-Пасо; но он успел настолько опередить их, что мог теперь позволить себе щадить, по возможности, силы лошади. При настоящем положении он больше нуждался в том, чтобы сил коня хватило до конца, чем в том, чтоб он сейчас бежал с наибольшей быстротой. И он решил, ради сбережения сил Моро, не увеличивать, а только сохранять известное расстояние между собой и своими преследователями.

Имея в виду эту главную цель, он даже соскакивал время от времени с коня, чтобы облегчить его, и бежал некоторое время рядом с ним. Альп спешил за ним, не отставая и часто взглядывая в лицо Галлера с таким выражением умных глаз, которое как будто говорило о его понимании причины такой неустанной скачки.

Но вот уже совсем близко сверкает снеговая вершина горы. Галлер вдруг вспомнил, что здесь близко должна быть вода - в том месте, куда отправился вперед Эль Соль с обозом и пленными навахо и где поджидал уцелевших в битве и при наводнении товарищей. Решив освежиться сам и напоить животных, он погнал лошадь скорее, чтоб выиграть для этого время.

Когда Галлер подъехал к ущелью, солнце уже близилось к закату. Прежде чем въехать в него, Галлер оглянулся на погоню и убедился, как сильно он опередил ее за последний час, хотя и скакал умереннее: преследователи были, по крайней мере, в трех милях от него - и было видно, что они плетутся устало, понуро, из последних сил. Было ясно, что непосредственной опасности нет.

Скользнув между скал в глубь ущелья, он вдруг почувствовал, что Моро вздрогнул и метнулся в сторону, и тотчас же услышал яростный лай Альпа.

- Черт возьми! - услышал он чей-то голос. - Кто это к нам жалует верхом без седла и без узды?

Из-за скал выскочили пять или шесть человек, вооруженных ружьями, и окружили Галлера.

- Пусть меня изжарят индейцы, если это не тот самый юноша, о котором скорбел наш капитан! Взгляни-ка, Билл!

- Рубэ!… Гарей!…

- Кто? Святители! Да ведь это… ведь это вы, Галлер, друг мой! Ура, товарищи! Неужели не узнали меня?!

- Сен-Врэн?! Вы? Господи!

- Я, я сам! Сен-Врэн, собственной персоной! Ну, вашу персону из-под всей этой коры грязи и крови, пожалуй, потруднее узнать! Да слезайте же с лошади! Как это вы ускользнули из рук проклятых краснокожих?

- Прежде вы мне расскажите, почему вы тут в сборе и что вы здесь делаете?

- О, мы здесь в качестве передового отряда, а армия наша за нами, внизу, у выхода из ущелья.

- Армия? Какая? Ничего не понимаю!

- Да мы так называем наших. Нас теперь около шестисот человек, а по здешним местам это добрая армия.

- Да кто же… из кого же она состоит?

Прислушавшись, Галлер понял, что его преследователи достигли каньона и гонят лошадей к скалистому выступу.

Подбежав к лошади и усевшись на нее, Галлер все же отозвал Альпа, но тот, по-видимому, уже не помнил себя от ярости, не слушал или не слушался голоса хозяина, и Галлеру ничего иного не оставалось, как предоставить и несчастного индейца, и самого Альпа своей судьбе до того момента, когда подъедут индейцы.

Миновав утес и, следовательно, самую опасную часть пути, Галлер мчался с горы с чувством избавления от опасности.

Когда он выехал на равнину, то оглянулся и увидел, что его преследователи спускаются по хребту Сиерры; но Галлер был все же впереди на целую милю и бодро продолжал скакать полным галопом по прерии, направляясь к снеговой горе.

Через некоторое время Галлер с изумлением увидел бегущего рядом с Моро, тяжело дышащего от утомления и перепачканного в крови Альпа. Вид его возбуждал в измученной душе Галлера смешанное чувство радости о том, что он вернулся невредимым, благодарности за свое спасение и неприязни за слишком жестоко истерзанного врага.

XXXIV. Нежданная встреча

Когда Галлер отъехал от подошвы Сиерры, была еще предполуденная пора. Удастся ли ему добраться засветло до снеговой горы, путь к которой был гораздо длиннее по западному краю долины, чем по восточному? Если бы это удалось, то он мог надеяться добраться прежним путем до рудников, а оттуда добрался бы и до Рио-дель-Нортэ по какому-нибудь притоку.

Он ожидал, что преследователи будут гнаться за ним до самых ворот Эль-Пасо; но он успел настолько опередить их, что мог теперь позволить себе щадить, по возможности, силы лошади. При настоящем положении он больше нуждался в том, чтобы сил коня хватило до конца, чем в том, чтоб он сейчас бежал с наибольшей быстротой. И он решил, ради сбережения сил Моро, не увеличивать, а только сохранять известное расстояние между собой и своими преследователями.

Имея в виду эту главную цель, он даже соскакивал время от времени с коня, чтобы облегчить его, и бежал некото

рое время рядом с ним. Альп спешил за ним, не отставая и часто взглядывая в лицо Галлера с таким выражением умных глаз, которое как будто говорило о его понимании причины такой неустанной скачки.

Но вот уже совсем близко сверкает снеговая вершина горы. Галлер вдруг вспомнил, что здесь близко должна быть вода - в том месте, куда отправился вперед Эль Соль с обозом и пленными навахо и где поджидал уцелевших в битве и при наводнении товарищей. Решив освежиться сам и напоить животных, он погнал лошадь скорее, чтоб выиграть для этого время.

Когда Галлер подъехал к ущелью, солнце уже близилось к закату. Прежде чем въехать в него, Галлер оглянулся на погоню и убедился, как сильно он опередил ее за последний час, хотя и скакал умереннее: преследователи были, по крайней мере, в трех милях от него - и было видно, что они плетутся устало, понуро, из последних сил. Было ясно, что непосредственной опасности нет.

Скользнув между скал в глубь ущелья, он вдруг почувствовал, что Моро вздрогнул и метнулся в сторону, и тотчас же услышал яростный лай Альпа.

- Черт возьми! - услышал он чей-то голос. - Кто это к нам жалует верхом без седла и без узды?

Из-за скал выскочили пять или шесть человек, вооруженных ружьями, и окружили Галлера.

- Пусть меня изжарят индейцы, если это не тот самый юноша, о котором скорбел наш капитан! Взгляни-ка, Билл!

- Рубэ!… Гарей!…

- Кто? Святители! Да ведь это… ведь это вы, Галлер, друг мой! Ура, товарищи! Неужели не узнали меня?!

- Сен-Врэн?! Вы? Господи!

- Я, я сам! Сен-Врэн, собственной персоной! Ну, вашу персону из-под всей этой коры грязи и крови, пожалуй, потруднее узнать! Да слезайте же с лошади! Как это вы ускользнули из рук проклятых краснокожих?

- Прежде вы мне расскажите, почему вы тут в сборе и что вы здесь делаете?

- О, мы здесь в качестве передового отряда, а армия наша за нами, внизу, у выхода из ущелья.

- Армия? Какая? Ничего не понимаю!

- Да мы так называем наших. Нас теперь около шестисот человек, а по здешним местам это добрая армия.

- Да кто же… из кого же она состоит?

- Состава она самого пестрого, разноцветная, как радуга. Есть у нас люди и из Чихуахуа, и из Эль-Пасо, и с ними изрядное число охотников, звероловов, погонщиков - образцовый комплект. Одним отрядом, который я сформировал, командую я, а другой идет под командой Сегэна.

- Сегэна? Значит, он…

- Вот вопрос! Да он же во главе всего дела!… Жив, конечно! Однако, подите-ка сюда, прежде всего подкрепитесь глотком старого эль-пасского вина.

- Погодите минутку. Я забыл сказать вам: за мной погоня, индейцы.

- Близко?

- Нет, отстали мили на три, и лошади у них совсем изморенные.

- Ну, так мы еще успеем оказать им прием. Пойдемте с нами, Галлер!

И маленький отряд вместе с неожиданным вестником и принесенной им важной вестью направился к ручью, где находилась вся армия в сборе.

XXXV. Военный совет и «армия»

Лагерь оказался огромный и действительно походил на армию, так как человек триста были даже одеты в одинаковую форму.

Последние хищнические набеги ожесточили население до последней степени и послужили поводом к сформированию этого огромного отряда, решившего однажды и навсегда проучить краснокожих разбойников.

Сегэн с остатками своего отряда присоединился к этим добровольцам в Эль-Пасо и тотчас же отправился с ними в страну навахо. Находившийся в это время в Эль-Пасо Сен-Врэн узнал от него, что Галлер взят в плен, и в надежде посодействовать его освобождению также примкнул к отряду вместе с 40-50 служителями, сопровождавшими его прежний караван.

Большая часть отряда Сегэна уцелела после битвы в барранке, и в числе спасшихся были также Эль Соль и его сестра Луна. Теперь они тоже отправлялись с отрядом и в эту минуту были в палатке Сегэна, где с ними и свиделся Галлер.

Сегэн вдвойне обрадовался Галлеру, от которого мог узнать что-нибудь о своих, и, как ни мало мог о них рассказать Галлер, Сегэн был все же счастлив, узнав хоть, что жена и дочери его живы и здоровы.

Время было дорого, и на праздные разговоры его нельзя было терять. Отряд в сто человек тотчас же отделился и поехал внутрь ущелья. На середине ущелья они увели лошадей под надежное прикрытие в скалах и устроили засаду. Приказ был забрать всех индейцев в плен или застрелить их, но живым не выпустить ни одного, чтобы он не мог бежать на родину с вестями.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут после того, как была устроена засада, индейцы один за другим проехали по ущелью мимо укрывавшихся белых к выходу.

Поняв, что они попали в западню и видя огромное превосходство сил с той и другой стороны ущелья, индейцы и не пытались защищаться, а побросали копья и запросили пощады. В несколько минут охотники перевязали всех и вернулись с ними к Сегэну, который тотчас созвал для совещания всех начальников отдельных частей войска.

В нападении на навахо в их городе представлялось немало затруднений разного рода; главное же и самое важное в данную минуту было в том, как обеспечить, чтобы навахо не могли быть предупреждены своевременно о нападении, потому что в противном случае они могли скрыть всех белых пленных, спрятав их в огромном лесу, расположенном невдалеке от города и тянущемся на много миль. Тогда все поиски и все преследования были бы тщетны.

Как ни труден был вопрос, но в числе совещавшихся нашелся человек, голова которого преодолела и это затруднение, как преодолевала уже множество прежних. Это была голова безухого зверолова Рубэ. И вот все собрание единодушно остановилось, по его совету, на следующем плане.

Выступление совершится в ту же ночь, чтобы до каньона, точнее, до восточного входа в него можно было успеть добраться еще до рассвета. Нападение на город должно быть произведено как можно раньше.

Чтобы обезопасить себя со стороны часовых у входа в долину, было придумано следующее: отряд из двадцати человек переоденется в платья только что взятых в плен индейцев - в этот отряд войдут Эль Соль и союзники-делавары, затем Рубэ, Гарей и Сегэн - и, выйдя часом раньше всей армии, снимет стражу и дождется товарищей.

Но переодетый отряд преследует еще одну цель - главную: незадолго до самого нападения он должен будет сыграть роль тех двадцати навахо, которые были отправлены в погоню за Галлером. Они войдут первыми в город, ведя впереди привязанного к лошади Галлера, воспользовавшись моментом, окружат храм и с помощью хитрости овладеют белыми пленными и королевой.

После этого будет дан сигнал трубы, по которому или же при первых выстрелах в город галопом ворвется все войско.

XXXVI. Победа

Еще до наступления вечера вышел передовой отряд, переодетый в платье навахо и раскрашенный достаточно искусно, чтобы провести врага ненадолго и при неярком свете, и за два часа до рассвета достиг восточного каньона, где еще сохранились следы разрушений от недавнего наводнения.

У выхода из ущелья оказалась стража из пяти индейцев, но, обманутая маскарадом, она подпустила к себе отряд так близко, что была взята в плен без единого выстрела.

После них главный отряд прошел совсем беспрепятственно и, прибыв к ближайшему перед городом лесу, остановился и спрятался в чаще.

В долине царила глубокая тишина, и город покоился сном в этом лунном сиянии. В такой ранний час в городе никто еще не просыпался; между тем внизу над рекой темнели какие-то две-три фигуры. Галлер понял, что это были конвойные при пленных, захваченных вместе с ним. Значит, бедняги еще живы и, конечно, не подозревают, как близок час освобождения.

Томительно тянулось время до рассвета. Наконец забрезжило утро; при бледном сумеречном свете его передовой отряд сел на коней и, выйдя из укрытия, направился через равнину, поместив в середине привязанного для виду к спине Моро Галлера.

Когда переодетые всадники подъехали к городу, они заметили на крышах много людей и были, по-видимому, замечены в свою очередь. Там забегали, засуетились; первые вызвали из домов других, и мало-помалу большие группы показались и на террасах. Когда они подъехали ближе, навстречу им понесся гул ликующих криков.

Очутившись у подножия храма, отряд вдруг круто остановился, все соскочили с коней и полезли вверх по лестницам. У перил террас было много женщин, Сегэн тотчас разглядел среди них королеву, свое бедное дитя - из предосторожности он приказал увести ее тотчас внутрь храма, а через минуту в объятиях его плакали от радости жена и младшая дочь.

Вдруг дикий, безумный крик пронизал воздух… Очевидно, индейцы поняли, что их обошли хитростью. В тот же миг воины выскочили из своих домов и бросились толпами к храму. Засвистели стрелы… Но громче всех звуков и криков прозвучал сигнальный звук рога, сзывавший товарищей для атаки.

Армия была наготове и помчалась галопом к городу. Шагов за двести от жилых домов она разбилась на два отряда, чтобы окружить город и повести атаку с обеих сторон.

У стен крайних домов белые были встречены рукопашным боем. Вызывающие крики, частые выстрелы ружей и карабинов свидетельствовали о том, что битва началась.

Вскоре сражение разгорелось во всех концах. В воздухе стоял стон от диких криков и выстрелов.

На высоких крышах шел отчаянный, смертный бой. Женщины метались с криками ужаса по террасам, бросались бежать в лес. Перепуганные лошади бежали по свободным улицам с бешеным фырканьем и ржанием, а не имевшие свободного прохода били копытами о землю, кусались, скакали через стены. Картина была безумная, чудовищная.

Галлеру пришлось быть все время пассивным зрителем сражения, так как он охранял с пистолетом в руках ту дверь храма, за которой находились женщины. Место, охрану которого он взял на себя - отчасти из потребности собственного сердца, отчасти по просьбе Сегэна, - было расположено так высоко, что он мог следить за развитием битвы во всем городе, от дома к дому.

Когда он обводил глазами через перила картины битвы, внимание его приковала к себе одна сцена так, что он на время забыл обо всем остальном. На одной высокой террасе бились смертным боем два человека; пристальнее всматриваясь, Галлер узнал их: это были Дакома и Эль Соль. У навахо была пика, а у марикопа - ружье, из которого уже были выпущены, по-видимому, пули, так как он замахнулся над головой врага прикладом.

В тот момент, когда Галлер впервые заметил их, Эль Соль, отбив удар копья, направил удар прикладом на Дакому, но тот быстро отшатнулся и снова направил пику. Эль Соль не успел отразить сильный удар, пика вонзилась и прошла, по-видимому, через все его тело, как можно было судить по подавшемуся вперед корпусу навахо.

Галлер невольно вскрикнул, ожидая, что Эль Соль тотчас свалится мертвым, - и вдруг с изумлением увидел, что он замахнулся прикладом и… через несколько секунд Дакома упал к его ногам с раздробленным черепом.

Только тогда силы оставили его, и он сам упал на труп, но тотчас же собрался с силами, вытащил длинное копье из своего тела, шатаясь, подошел к перилам и крикнул:

- Сюда, Луна! Я отомстил за нашу мать!

Галлер видел, как молодая девушка вскарабкалась на крышу, а через секунду раненый упал без чувств на руки сестры.

Эта сцена была, по-видимому, замечена и другими, потому что Галлер видел, как бросились на крышу доктор, Сен-Врэн и еще некоторые. Исследование раны показало, что она, к счастью, не смертельна.

….

Становилось несомненным и для индейцев, что результатом боя будет победа белых. Оставшиеся в живых отказались от сопротивления и бежали в лес.

Сражение кончилось.

Охотники остались близ города на весь день, чтоб дать отдохнуть животным и приготовиться к обратному пути на родину через пустыню.

С восходом солнца все войско, захватив с собою скот и освобожденных пленных, тронулось на следующий же день через восточный каньон, направляясь к снеговой горе.

Начались снова все муки и лишения трудного перехода через пустыни, только воспринимались они на этот раз не так, как раньше, хотя и утомленными физически, но счастливыми путниками.

Весь отряд возвращался с гордым и радостным чувством победы, достигнутой цели, свободы от давней постоянной угрозы набегов дикарей. А для многих к этой радости и гордости присоединялось еще освобождение от горя, торжество счастья: ведь многие везли теперь с собой давно оплаканных близких и дорогих людей, без которых жизнь была мрачна и пуста, о которых думали всегда с тоской и ужасом, представляя себе их участь в руках жестоких дикарей.

Впервые за много лет отдыхало теперь исстрадавшееся сердце охотника за скальпами Сегэна. Счастье его было так велико, что его теперь не омрачала даже мысль о том, что бедное дитя его одичало и отвыкло от родителей. Он говорил себе, что совместная жизнь с матерью и сестрой, безграничная любовь и заботы, которыми ее окружат дома, должны будут благотворно повлиять на душу девушки и, быть может, воскресят ее память.

….

XXXVII. Дома

Прошла неделя со времени возвращения Сегэна домой.

Был дивный теплый вечер. Семья Сегэна и гостившие у них Галлер и Сен-Врэн сидели на плоской крыше дома, обсаженной растениями и цветами.

По настоянию матери, которую Адель все еще не узнавала, но к которой начала относиться дружелюбно, Адель сбросила свой индейский костюм и была одета так же, как сестра, но чувствовала себя по-прежнему как среди чужих.

В этот вечер, когда вся семья собралась на балконе-крыше тесным кружком, Адель одна стояла в стороне, опершись на перила и безучастно смотрела в пространство. О чем думала бедная девушка? - с тоской спрашивали друг у друга глазами опечаленные отчуждением дочери родители. Быть может, ее томит скука? Ведь она не может следить за общим разговором, забыв и родной язык…

Жена Сегэна вздумала поиграть на мандолине, быть может, музыка развлечет Адель. Зоя принесла из дома инструмент, и госпожа Сегэн начала тихо и задумчиво перебирать струны… Она так давно не играла! Столько было пережито с тех пор, как она в последний раз держала мандолину в руках!…

Под наплывом дум и воспоминаний она продолжала рассеянно перебирать струны, думая, какую выбрать пьесу, чтоб развлечь Адель.

Первые же ноты как будто пробудили Адель ото сна. Она обернулась лицом к своим и переводила широко раскрытые глаза с матери на инструмент и снова на мать - удивленно и вопросительно.

Сегэн тотчас заметил новое выражение в лице дочери. Сердце его дрогнуло радостным предчувствием, и в страстном возбуждении он воскликнул:

- Адель, о моя Адель!…

Затем, обернувшись к жене, нервно проговорил:

- Спой, Адель, ту песенку… ту, знаешь, которой ты убаюкивала ее… О, посмотри на нее! Пой же, пой скорее! Быть может, Господь сжалится…

Преодолевая страшное волнение, оглянувшись полными слез глазами на свое дитя, мать тихо и нежно запела:

Спи, моя крошка,

Спокойно усни!

Пусть ангелы в небе

Хранят твой покой!

Дитя дорогое…

Пение было прервано странным резким криком девушки. При первых же словах песни она вздрогнула всем телом и начала прислушиваться внимательно, напряженно… Потом с криком подбежала и также напряженно начала вглядываться в лицо госпожи Сегэн, а через минуту бросилась к ней на шею с громким, страстным криком:

- Мама! Мама!

….

Да, Господь сжалился и вернул ей память. Любимая мелодия детства задела в душе струну воспоминаний, и душа дрогнула, проснулась. Мало-помалу она вспомнила и отца, и сестру, многие картины детства: понемногу припомнила и родной язык.

За много-много лет впервые радость и счастье осенили дом Сегэна и его семью, к которой они могли причислить отныне и двух зятей - Галлера и Сен-Врэна.

ТРОПА ВОЙНЫ

I. Пограничное мексиканское село. Пикет

На берегу реки Браво-дель-Нортэ расположено небольшое мексиканское селение с тремя каменными зданиями: оригинальной старинной церковью в мавро-итальянском стиле, домами священника и судьи. Эти постройки окаймляют с трех сторон большую четырехугольную площадь, четвертая сторона которой занята лавками и жилищами простолюдинов. Жилища эти построены из крупных необожженных кирпичей, некоторые из них выбелены, но в основном они имеют грязно-коричневый мрачный цвет. Двери в домах тяжелые, вроде тюремных, а окна, не имеющие ни рам, ни стекол, снабжены железными прутьями для защиты от воров.

От площади идут узкие, пыльные, немощеные переулки. Даже на окраине села разбросаны более живописные постройки из древовидной юкки, ветви которой служат балками, а листья - крышей жилища. В этих долинах живут бедные поденщики, потомки побежденного племени. Все постройки села имеют окаймленные перилами плоские крыши, на которых любители цветов устраивают настоящие воздушные сады. Приятно отдыхать здесь прохладным вечером, наблюдая за тем, что происходит на улице…

Стоя на крыше дома судьи, самой высокой во всем селе, я любовался раскинувшейся перед моим взором картиной богатой тропической растительности. Тут были кактусы, юкки, агавы. Село окружали поля кукурузы, за которыми виднелись рощи акаций, мимоз и других деревьев. Близкое соседство вышеописанного села объясняется тем, что жители его занимаются не земледелием, а скотоводством. Они пасут на лесных прогалинах андалузских лошадей и испанский скот. Берега реки Браво-дель-Нортэ были свидетелями частых столкновений между туземцами американской пустыни и бледнолицыми потомками испанцев. Столкновения эти случаются и в настоящее время, из-за чего местные жители селятся в городах или деревнях, а одиноко стоящих домов совершенно не видно. Все они разрушены. Правда, встречаются «гасиенды» (то есть помещичьи усадьбы), но они окружены высокими стенами и скорее похожи на крепость.

Однако возвратимся к моим наблюдениям. К западу от села виднеется извилина реки, огибающей холм, увенчанный белыми стенами гасиенды. Архитектура дома носит отпечаток изящества и благородства. Из-за стены выглядывает красивая зелень тропических растений. Очарованный прелестной картиной, я горел желанием проникнуть туда, за эту стену…

Внезапно раздавшийся звук рожка прервал мои мечты, и я обращаю свой взор на площадь, где происходит что-то необыкновенное.

Посреди площади вокруг колодца двигаются люди. Около стен пробирается какой-то человек, бросая свирепые, и в то же время испуганные взгляды. Подойдя к одной из хижин, он быстро и как бы с радостью скрывается за дверью.

В нескольких местах я замечаю небольшие группы людей, одетых так же, как и скрывшийся человек, - в полосатых покрывалах и лакированных шляпах. В их взглядах видно такое же беспокойство. Говорят они шепотом и, против обыкновения, почти не жестикулируя.

Большинство женщин находится в домах, и только бедные индианки сидят на площади. Это торговки. Товары их разложены перед ними на циновках из тонкого пальмового листа, в то время как другой пальмовый лист, в виде зонтика, защищает продавщицу и товары от жаркого солнца.

Эти женщины, одеждой и внешностью напоминающие цыганок, беззаботно смеются и болтают, предлагая покупателям фрукты и овощи.

Иногда по площади проходят молодые красивые девушки в ярких коротких юбках, вышитых рубашках без рукавов и маленьких атласных туфлях. У них не такой смущенный вид, как у мужчин, они даже иногда улыбаются и отвечают на грубые шутки, отпускаемые на незнакомом языке людьми, стоящими у колодца. Мексиканские девушки так же храбры, как любезны и красивы.

Но кто же эти странные незнакомцы у колодца?

По виду они совершенно не походят один на другого. Одинаково у них лишь оружие: нож, пистолет и ружье. Одежда отличается крайним разнообразием. По всему видно, что эти люди - их восемьдесят человек - принадлежат к различным расам. Многие из них родом из Кентукки, Теннесси, Огайо, Индианы и Иллинойса. Это охотники-фермеры с западных склонов Аллеганских гор, лодочники с Миссисипи и исследователи Арканзаса и Миссури, путешественники, плантаторы, французские креолы из Луизианы и т. д. Есть между ними и пришельцы из городов «Великого Запада» - шотландцы, англичане, французы, швейцарцы, поляки. Все они составляют один из отрядов американской армии, называющихся «Рейнджерс». Я их командир. Не могу не сказать, что моя команда, несмотря на свой пестрый вид, перещеголяет многие другие своей отвагою, силою и военными способностями. Большинство этих людей с длинными бородами и волосами, запыленными лицами, и с виду они похожи на разбойников. Но в груди их бьется благородное сердце, полное патриотизма. Главною целью некоторых из них является борьба за освобождение как можно большего количества племен, но есть и такие, которые жаждут только мести. К последним принадлежат, главным образом, техасцы, не забывающие предательского убийства Голиада и резни племени Аламо. Только у меня одного не было определенной цели при поступлении в отряд. Я сделал это из любви к приключениям, а отчасти, может быть, к власти и славе. У меня нет ни друзей, ни семьи, ни родины (так как мой народ более не представляет нации), и я не чувствую в себе никакого патриотизма.

Мои люди поставили своих лошадей за церковную ограду, привязав одних к деревьям, других - к железным перекладинам окон, а мой вороной красавец конь остался стоять около колодца, посреди площади.

Мы прибыли в это село менее часа тому назад и никого тут не знаем. Это первый американский отряд, появившийся здесь, несмотря на то что война на берегах реки длится уже несколько месяцев. Мы были присланы сюда не столько для действий против мексиканцев, сколько для того, чтобы защитить их от нашего общего врага, команчей, которые выступили в поход с большой армией. Говорят, что они опустошают селения вверх по реке, убивают мужчин, увозят женщин, детей и имущество. Правда, мы прибыли сюда с целью победить мексиканцев, но, побеждая, должны охранять их.

II. Погоня за всадником. Пленница

В то время как я размышлял обо всем этом, раздался конский топот. Нагнувшись через перила, я увидел юного всадника удивительной красоты. Он был очень смугл, без бороды и усов. С его плеч на круп лошади спускался красивый плащ, а на голове была легкая шляпа с большими полями, украшенная золотом. Лошадь под ним настоящей андалузской породы.

Всадник мчался быстро, но, увидя меня на крыше, невольно сдержал свою лошадь.

В эту минуту часовой, выскочив из засады, потребовал, чтобы юноша остановился. Но тот не обратил на это требование никакого внимания, пришпорил лошадь, продолжая свой путь по другой дороге. Я вовремя остановил часового, иначе он уложил бы на месте и всадника, и лошадь.

Жаль убивать такого красавца - лучше взять его в плен живым. Я мгновенно соскочил с крыши, схватил поводья и поскакал на своем быстром коне. Моя лошадь бегала значительно быстрее других, и я знал, что смогу догнать всадника.

Соскочить с крыши и сесть на коня было делом двух минут, а еще через две минуты я был уже в поле, преследуя всадника, который, очевидно, намеревался лесом обогнуть село.

Сперва я думал, что мне не догнать юношу, но тут я заметил ряд агав, росших поперек дороги. Ветви этих растений так переплелись между собой, что, казалось, проехать не было никакой возможности. В этот момент юноша увидел, что я его догоняю, пришпорил коня и въехал в самую середину чащи. Слышно было, как под копытами лошади захрустели крепкие листья агавы. Медлить было нельзя, и я нырнул в заросли.

Когда я, весь исцарапанный, выбрался оттуда, то увидел, что расстояние между мной и юным всадником уменьшилось. Дальше пришлось ехать полем, и юноша вновь намного опередил меня. Но вот на его пути явилось новое препятствие в виде широкой канавы. «Тут ему придется повернуть вправо или влево, и он будет в моих руках», - подумал я. Но юноша легко перескочил через воду, а я, конечно, последовал его примеру. За канавой тянулись саванны, на которых паслись быки и буйволы, сильно задержавшие бег моей лошади. Между тем конь красивого всадника, привыкший к такому постоянному лавированию, несся все дальше и дальше. За саваннами виднелся лес, и я боялся, что в чаще потеряю юношу из вида. Но вернуться в село без пленника я не имел права, так как не дал часовому выстрелить, а тот мог оказаться шпионом.

Воодушевленный этой мыслью, я пришпорил коня и, нагнав всадника, выхватил пистолет.

- Стой! - закричал я. - Или я выстрелю!

Ответа не было.

- Стой! - снова крикнул я. - Или я убью тебя!

Опять полное молчание.

Находясь как раз позади преследуемого мною всадника, я легко мог выстрелить в него, но смутное подозрение удержало мою руку.

Тогда я решил прицелиться в лошадь и, воспользовавшись удобной минутой, выстрелил в животное. Конь упал вместе с седоком, но юноша мгновенно вскочил на ноги. Когда я подъехал к нему с пистолетом в руке, он стоял, сложив на груди руки, и, глядя мне прямо в глаза, спокойно произнес по-испански:

- Друг, не убивай меня, я - женщина.

Это заявление не особенно поразило меня, так как я был отчасти подготовлен к нему. Во время нашей дикой скачки я стал подозревать, что преследуемый мною шпион - женщина. Из-под развевающейся мантии как-то мелькнул бархатный лиф и крошечный красный сапог с золотой шпорой. Волосы были мягкие, шелковистые, но не черные, как у индейцев, а темно-коричневые. Черты лица этого «юноши» на близком расстоянии поражали тонкостью, не встречающейся даже у самых красивых мужчин.

Повторю: слова красавицы не удивили меня, но я был поражен ее спокойным тоном. С грустью опустилась она на колени и, целуя свою лошадь, проговорила: «Бедный мой конь!»

- Вы женщина? - спросил я, притворяясь удивленным.

Но она даже не взглянула на меня, продолжая причитать над убитой лошадью.

- Вы женщина? - снова повторил я, в своем смущении не зная, что сказать.

- Да, сеньор, я - женщина. Что вам угодно от меня?

С этими словами она встала, не обнаруживая ни малейшего страха. Ответ ее был так неожидан, что я разразился смехом.

- Вам весело, сеньор, но вы огорчили меня, убив моего любимца.

Я не скоро забуду взгляд, брошенный ею на меня в эту минуту. В нем было все: горе, гнев, презрение, вызов…

- Сеньорита, - отвечал я, - я глубоко сожалею, что обстоятельства принудили меня так поступить. Могло быть еще хуже.

- Что могло быть хуже этого? - спросила она, перебивая меня.

- Я мог выстрелить в вас.

- Это не было бы хуже! - воскликнула она. - Я любила эту лошадь не меньше жизни, не меньше, чем люблю родного отца!

Она снова обняла коня, поцеловала его, закрыла ему веки и гордо встала передо мной.

Я не знал, что делать. Предложить деньги было бы неделикатно, и я решил предложить одну из наших крупных американских лошадей, за которых богатые мексиканцы часто платят баснословные деньги.

- Как, - гордо воскликнула она, - вы предлагаете мне другую лошадь! Взгляните сюда, - она указала на равнину, - тут тысяча лошадей, и все они мои! Разве мне нужна лошадь?

- Да, но это местные лошади, а я предлагаю…

- Я не отдала бы своего любимца за всех ваших лошадей. Ни одна из них не может сравниться с ним.

- Ни одна, сеньорита? - многозначительно произнес я, глядя на своего коня.

Она тоже окинула его долгим взглядом и, хотя не произнесла ни слова, по-видимому, оценила моего Моро.

- Да, вы правы, - наконец сказала она, - лошадь у вас действительно хороша.

У меня мелькнула мысль: «Неужели ей захочется заиметь мою лошадь?» Я чувствовал, что не в силах буду ни в чем отказать этой гордой красавице.

В это время, к счастью, подъехали мои солдаты и, таким образом, прервали наш разговор. Их появление, видимо, обеспокоило девушку, но я приказал своим людям вернуться обратно и снова остался вдвоем со своей пленницей.

Как только солдаты удалились, красавица спросила меня:

- Это техасцы?

- Не все, - ответил я.

- Вы их предводитель?

- Да.

- Капитан?

- Капитан.

- Господин капитан, я ваша пленница?

Вопрос застал меня врасплох, и я не знал, что ответить.

Если она шпион, то, отпустив ее, я могу навлечь на себя большие неприятности.

С другой стороны, объявив ее своей пленницей, я боялся вызвать ее гнев, тогда как мне, напротив, хотелось быть с нею в дружбе.

Видя мое колебание, она снова спросила меня:

- Я ваша пленница?

- Сеньорита, мне кажется, я сам пленен вами…

Она внимательно взглянула на меня своими большими лучистыми глазами и, казалось, была довольна моим ответом.

- Это пустая любезность. Свободна я или нет? - спросила она решительно.

- Сеньорита, - сказал я, приблизившись к ней и серьезно глядя в ее красивые глаза. - Дайте мне слово, что вы не шпион, и вы будете свободны. Мне нужно лишь ваше честное слово.

Она разразилась смехом.

- Я - шпион? Да вы шутите, капитан?

- Надеюсь, сеньорита, что вы не шутите? Итак, вы, значит, не шпион?

- Ничего подобного! - воскликнула девушка, продолжая смеяться.

- Так почему же вы спасались бегством от нас?

- Да разве вы не техасцы? Не обижайтесь, но у мексиканцев они не пользуются хорошей репутацией!

- Но ведь вы рисковали своей жизнью!

- Да, теперь вижу, что рисковала, но тогда не сознавала этого. Я не предполагала, что в вашем отряде найдется ездок, способный догнать меня! Вы один могли это сделать!

Мы смущенно взглянули друг на друга, и мне показалось, что в ее взгляде вместо прежнего гнева мелькнула искорка нежности.

Несколько минут мы оба молчали.

- Сеньорита, - произнес я наконец. - Шпион вы или нет, я вас не задерживаю. Вы свободны, Я беру ответственность на себя.

- Благодарю вас, сеньор! В награду за великодушие я сейчас успокою вас. Читайте.

И она передала мне сложенную бумагу. Это был пропуск, выданный главнокомандующим на имя доньи Изолины де Варгас.

- Как видите, капитан, - заметила она смеясь, - в конце концов, я вовсе не была вашей пленницей.

- Зачем же поступать так неосторожно? Своим бегством вы возбудили общее подозрение и вызвали преследование. С пропуском вам нечего было бояться.

- Из осторожности я боялась показывать пропуск. Я не была уверена, что вы американцы, я боялась, как бы мои бумаги не попали в руки наших друзей, которых мы боимся больше, чем врагов. Вы слишком хорошо говорите по-испански. Если бы вы закричали «стой» на своем родном языке, я бы сейчас же остановилась и тем самым спасла бы, может быть, своего бедного любимца…

Она снова встала на колени и, обняв лошадь, заплакала.

- Бедный мой товарищ! Сколько раз спасал ты меня от опасности! А теперь я должна сидеть дома. Без тебя я не рискну носиться по прерии. Тот, кто убил тебя, лишил меня крыльев!

- Сеньорита, - снова сказал я. - У нас в отряде есть прекрасные лошади…

- Для меня ни одна из них не имеет цены.

- Вы не всех видели.

- Всех до единой. Впрочем… одна мне нравится. Вот она! Красавица.

Я вздрогнул. Она, заметив мое смущение, молча ждала ответа,

- Сеньорита, - с трудом проговорил я, - этот конь - мой любимый, испытанный друг. Если вы желаете иметь его… он ваш.

- Спасибо, - спокойно ответила она. - Посмотрим, каков он. Дайте мне лассо с моего седла.

От волнения я не мог говорить и начинал уже ненавидеть красавицу.

Она между тем, вскочив на лошадь, помчалась к отделившемуся от стада буйволу, ловко накинула на него лассо и повалила животное на землю,

- Чудный конь! - воскликнула Изолина, возвратившись ко мне. - С ним я, пожалуй, скоро позабуду своего прежнего товарища! Ведь эта лошадь моя?

- Да, если вы этого желаете, - ответил я с такой грустью, как будто у меня отняли моего лучшего друга.

- Но я этого не желаю, - решительно ответила она и засмеялась. - Я знаю ваши мысли и вполне способна оценить ваше самопожертвование. Оставьте себе вашего коня. Прощайте.

- Разве вы не позволите мне проводить вас домой?

- Нет, благодарю вас. Я уже дома. Вот мой дом… Вернее, моего отца, - и она указала на интересовавшую меня гасиенду.

- Помните, капитан, что вы мой враг, и я не имею права ни принять вашей любезности, ни оказать вам гостеприимство. За нами могут следить. Боже мой, вот идет Иджурра, мой двоюродный брат! Уходите скорее! Прощайте!

Мне пришлось проститься и уехать. Приблизившись к лесу, я из любопытства оглянулся. Иджурра что-то сердито говорил Изолине, указывая на какую-то бумагу. Увидя это, я хотел вернуться к ним и узнать, в чем дело, но Изолина вдруг быстро пошла по направлению к своему жилищу, и мне ничего не оставалось, как вернуться в село.

III. Приказ добыть фураж. Дон Рамон

Это происшествие произвело на меня такое впечатление, что я всю ночь видел во сне то погоню за Изолиной, то мрачное лицо Иджурры.

Разбуженный утренним рожком, я вначале не мог понять, было ли это приключение сном или действительностью. Я старался спокойно все обдумать и серьезно приняться за дела, но образ Изолины все время стоял передо мной. Она не была моей первой любовью, так как мне было уже около тридцати лет, но я вполне сознавал, что страстно влюблен. Я вспомнил, как мы быстро расстались, и думал о том, что никакой надежды на новое свидание нет. Надо было придумать какой-нибудь план для возобновления знакомства с Изолиной. Мое положение как командира неприятельского отряда представляло в данном случае большие затруднения. Отвергнув массу промелькнувших в моей голове планов, я вспомнил, что ее лассо, привязанное к моему седлу, осталось у меня, и решил лично доставить его Изолине.

В это время на площади показался конный драгун, спрашивающий меня. Когда ему указали, где я, он объявил, что прислан от командующего с бумагой. Взяв бумагу, я прочел следующее:

«Главная квартира оккупационной армии. Июль 1846 г.

Капитан, возьмите достаточное количество солдат и направьтесь к жилищу дона Рамона де Варгаса. Там вы найдете 5000 быков, которых доставите в американскую армию и передадите главнокомандующему. Прилагаемая записка объяснит вам, как вы должны действовать.

Старший адъютант».

Прочтя это, я уже не думал о лассо, но представлял себе, как смело я въеду в ворота гасиенды со спокойным видом желанного гостя. Я уже видел себя сидящим с доном Рамоном де Варгасом за рюмкою хереса. Старик представит меня дочери, сам пойдет смотреть за выдачей фуража, а мы останемся вдвоем с Изолиной… А Иджурра тоже будет там? Я и забыл про него! Мысль о нем несколько омрачила мое настроение.

Не теряя времени, я приказал пятидесяти солдатам быть наготове.

Прежде чем самому собраться, я решил прочесть записку, присланную вместе с бумагой. К моему удивлению, она была написана по-испански и заключала в себе следующее:

«5000 быков готовы для вас, согласно уговору, но я не могу выдать их добровольно. Они должны быть отняты у меня как бы силой, и даже известная доля грубости со стороны ваших солдат будет не лишней. Мои пастухи к вашим услугам, но я не могу сам приказать им. Вы должны принудить их выдать быков.

Рамон де Варгас».

Эта записка была адресована на имя главного комиссара американской армии. Ее смысл, вполне ясный для меня, разбивал в прах все мои прекрасные мечты. Какая уж тут дружеская беседа с доном Рамоном и его прекрасной дочерью, когда я должен был силой ворваться в их жилище, наброситься на слуг и требовать от хозяина дома 5000 быков! Хорошее мнение составит обо мне Изолина!

Но, обдумав все, я сообразил, что она, вероятно, посвящена в тайну этого дела, и мне вряд ли удастся увидеть ее.

Раздался сигнал, и я с пятьюдесятью солдатами и двумя лейтенантами выехал из села.

Через двадцать минут мы приблизились к воротам дома дона Рамона. Они были наглухо заперты, так же были закрыты ставни на окнах. Нигде не видно было ни души.

Один из лейтенантов подошел к воротам и начал стучать в них рукоятью пистолета.

- Откройте! - крикнул он.

Ответа не было.

Пришлось еще трижды стучать в ворота, пока наконец из двора не раздался слабый голос:

- Кто здесь?

- Отоприте!

- Хорошо.

- Скорей, мы честные люди.

Ворота отворились, и лейтенант бросился на дрожащего привратника, схватил его за куртку и, надрав ему уши, велел позвать хозяина.

- Сеньор, - проговорил привратник, - дон сказал, что не хочет никого принимать.

- Не хочет? Пойди и скажи ему, что он должен принять.

- Да, дружище, - сказал я спокойно, боясь, что привратник из страха не передаст поручение, - скажи своему хозяину, что американский офицер пришел по делу и должен видеть его сейчас же.

Привратник ушел, а мы, не дожидаясь его возвращения, въехали во двор.

Фасад дома со стороны двора, вымощенного кирпичом, был украшен фресками, верандами и стеклянными оконными рамами до самой земли. Посреди двора красовался фонтан, а над его бассейном склонились апельсиновые деревья. С трех сторон двора дом окружала веранда, снабженная занавесками, за которыми скрывались от любопытного глаза и сама веранда, и окна дома, выходившие на веранду. Только в одном месте, у входа, были раздвинуты драпировки. Около дома не было ни души, и только на скотном дворе виднелись рабочие, погонщики быков и женщины, занятые своим делом.

Я внимательно рассматривал веранду и крышу дома, отыскивая глазами предмет моей мечты. Дом был одноэтажный, так что с седла я мог видеть крышу, украшенную редкими по красоте цветами.

Лейтенант Уитли и я молча сидели на лошадях, ожидая возвращения привратника.

В это время рабочие и погонщики вышли из ворот и с удивлением начали рассматривать неожиданных гостей.

Вскоре вернулся привратник и сказал, что дон Рамон сейчас выйдет к нам.

Действительно, минуту спустя одна из занавесок веранды раздвинулась, и из-за нее показался высокий старик, поразивший нас своим решительным, энергичным видом. Над его большими блестящими глазами темнели густые черные брови, а волосы на голове были белыми как снег. Одет он был просто: в панковой куртке и широких шароварах той же материи с темно-синим кушаком. На голове его красовалась дорогая шляпа из травы гваякопа, а в руке была еле дымившаяся сигара.

В общем, несмотря на умышленно суровое выражение, лицо дона Рамона было умное и симпатичное.

- Вы дон Рамон де Варгас? - спросил я, подъехав ближе к старику.

- Да, - ответил он недовольным тоном.

- Я офицер американской армии. - Я говорил громко и, разумеется, по-испански, чтобы рабочие могли понять мои слова. - Меня прислали сюда, чтобы заключить с вами контракт на снабжение армии мясом. У меня с собой приказ главнокомандующего.

- У меня нет быков для продажи! - прервал меня дон Рамон громким гневным голосом. - И я не хочу никакого дела иметь с американской армией.

- В таком случае, - возразил я, - мне придется взять фураж без вашего согласия. Вам заплатят за это, а я обязан выполнить данное мне приказание. Кроме того, ваши погонщики должны сопровождать нас и пригнать скот в лагерь американской армии.

Я подал знак солдатам, и они стали сгонять испуганных погонщиков для исполнения приказа.

- Я протестую против подобного грабежа! - закричал дон Рамон. - Это противозаконно. Я потребую удовлетворения от вашего правительства.

- Вам заплатят, дон Рамон, - промолвил я, делая вид, что стараюсь его успокоить.

- Как мне принять плату от разбойников, от…

- Успокойтесь, - воскликнул Уитли, - придержите язык, а то лишитесь чего-нибудь более дорогого, чем ваши быки. Не забывайте, с кем вы разговариваете!

- Техасцы! Разбойники! Негодяи! - прошипел старик так серьезно, что Уитли, наверное, выхватил бы револьвер, если бы я не шепнул ему несколько слов.

- Чтоб ему пусто было, - проворчал Уитли про себя. - Я думал, что он всерьез.

Затем, обращаясь к испанцу, сказал:

- Не кипятитесь. Вы получите свои доллары. Но советую вам быть осторожнее в выражениях…

Дон Рамон, не дослушав его, сердито задернул занавеску и так, что я один только мог его слышать, прошептал:

- Прощайте, капитан.

IV. Записочка

Лейтенант Уитли и солдаты отправились вслед за остальной командой на скотный двор, а я остался около веранды в обществе шести метисок, рассматривавших меня с любопытством и страхом. Я думал, что дон Рамон снова выйдет ко мне и пригласит войти в дом, но нет, это невозможно: женщины могли выдать нас. Сообразив это, я повернул коня и выехал со двора, чтобы присоединиться к остальным товарищам. В поле перед моим взором предстала оживленная картина ловли быков на лассо, но меня она не интересовала, так как мысли мои были заняты Изолиной. Я все надеялся, что она откуда-нибудь наблюдает за нами.

Когда мы подъезжали, ставни были закрыты. Но так как они открывались вовнутрь, то за это время можно было и приоткрыть какую-нибудь из них. Будучи знаком с расположением комнат в мексиканских домах, я знал, что в сторону фасада выходят залы и гостиные, то есть те комнаты, где в настоящее время может находиться семья. Сообразив это, я снова решил вернуться во двор, чтобы произвести более тщательную разведку. В этот момент я услышал серебристый мелодичный голос, произнесший только одно слово: «Капитан».

Я оглянулся на окна: никого!

Возглас повторился. Мне показалось, что голос теперь раздался с крыши. Я посмотрел вверх. Сквозь перила просунулась дивной красоты рука и бросила что-то белое, упавшее на траву прямо передо мною. «Записочка», - услышал я.

В одно мгновение я соскочил с лошади, поднял записку и, отъехав от стены, увидел на крыше Изолину. Я хотел заговорить с нею, но, вероятно, кто-нибудь в это время подошел к ней, так как лицо ее сразу изменилось, и она тревожно поднесла палец к губам в знак молчания.

Я не знал, что мне делать: уезжать или подождать еще. Изолина отошла от перил, и до меня донесся разговор ее с каким-то мужчиной. Может быть, это был ее отец, а может быть, - что гораздо хуже - тот родственник?…

Я собрался выехать со двора, но решил прежде все-таки прочесть записку.

Она была следующего содержания:

«Капитан! Я знаю, что вы простите нам наше непостоянство. Вспомните, что я вам вчера сказала: мы боимся наших друзей больше, чем врагов! Теперь у нас в доме гость, которого мой отец боится больше, чем вас со всеми вашими разбойниками. Я не сержусь на вас за смерть моего любимца, но вы увезли мое лассо! Капитан, неужели вы хотите отнять у меня все? Прощайте.

Изолина».

Часть записки мне была понятна, а остальное темно и загадочно. Вполне ясной была фраза «мы боимся наших друзей больше, чем врагов». Это означало, что дон Рамон де Варгас был сторонником американцев, желая им успехов в военных действиях. Многие мексиканцы назвали бы его за это изменником и, разумеется, были бы совершенно неправы. Он был патриотом в широком смысле этого слова, предпочитавшим видеть свою страну счастливой под чужеземным владычеством, чем терзаемой анархией в железных тисках туземных деспотов.

Другую фразу записки «гость, которого боится отец», - и совершенно не понимал. Кто мог быть этот гость? Иджурра? Но ведь Иджурра был двоюродным братом Изолины? Что же бояться его? Может быть, разговор идет о ком-нибудь другом? Однако сколько я ни думал, никак не мог отделаться от мысли, что этот страшный гость был именно Иджурра! Я видел с первой встречи, что Изолина боится его, и пришел к убеждению, что это-то и есть враг дона Рамона, о котором говорится в письме. Только бы она его не любила!

V. Старая вражда. Рафаэль Иджурра

Я выехал из гасиенды не торопясь. Хотя и знал я, что мне не удастся увидеться с Изолиной, но мне очень хотелось подольше находиться вблизи ее. Может быть, она выйдет на крышу и махнет мне рукой…

Отъехав немного, я оглянулся, надеясь увидеть на крыше красавицу Изолину, но вместо нее я увидел красивое и в то же время отталкивающее лицо Иджурры. Наши взоры встретились, и у каждого можно было прочесть во взгляде: я твой враг. Мы оба почувствовали, что мы соперники, и возненавидели друг друга с первой минуты.

По лицу Иджурры было видно, что это грубый и злой человек. В его больших красивых глазах было что-то животное, а красоту его можно было сравнить с красотой ягуара.

Я понял, что Иджурра знает мою тайну, и при виде его насмешливого взгляда у меня готовы были сорваться с уст оскорбительные слова, но в это время ко мне подъехал одни из моих лейтенантов с извещением, что быки собраны.

Взглянув случайно на крышу, лейтенант вдруг прервал свою речь и изменился в лице.

- Да ведь это Рафаэль Иджурра! - воскликнул он со злобным недобрым смехом.

Иджурра, по-видимому, узнавший лейтенанта Холингурса, вдруг побледнел и от удивления и страха не мог произнести ни слова.

- Изменник, негодяй, убийца! - кричал Холингурс. - Наконец-то мы встретились!

С этим словами лейтенант направил дуло своего ружья на Иджурру.

- Стойте! - закричал я и быстро схватил лейтенанта за руку. Предотвратить выстрел мне не удалось, но, благодаря моему движению, пуля вместо головы Иджурры попала в каменную часть перил. Когда дым рассеялся, Иджурры на крыше уже не было.

- Лейтенант Холингурс, я вам приказываю… - начал было я.

- Капитан Уорфилд, - решительно перебил меня лейтенант, - на службе вы можете мне приказывать, и я обязан повиноваться вам, но теперь это мое частное дело… Но, однако, я теряю время, негодяй может убежать.

Не успел я схватить его коня за уздечку, как Холингурс ускакал по направлению к дому.

Я последовал за ним, но опоздал: он бросился по лестнице с пистолетом в руках. Я услышал громкий разговор, проклятия, шум падающих вещей и, наконец, два выстрела. Вслед за этим раздались женский крик и стон, предсмертный стон мужчины. «Кто-нибудь из двух врагов умирает», - подумал я. Забравшись на крышу, я не застал там ни Холингурса, ни Иджурры. Снова послышался выстрел, и я, взглянув вниз, увидел двух бегущих людей. Это были Иджурра и гнавшийся за ним Холингурс.

Условия благоприятствовали Иджурре, так как лейтенанту, обремененному амуницией, бежать было трудно.

Мексиканец, очевидно, направился к лесу и, действительно, скоро исчез за деревьями, за ним последовал и лейтенант.

Я поскакал туда же в надежде, что, может быть, успею предотвратить кровопролитие, но вскоре потерял из виду обоих. Несколько минут я прислушивался, ожидая услышать в лесу крики или выстрелы, но ничего не было слышно, кроме голосов погонщиков. Это напомнило мне о моих обязанностях, и я поехал обратно к дому.

В доме было тихо. Все попрятались от страха. Я не знал, что делать. Мне бы следовало объяснить все дону Рамону, но что я мог сказать ему, когда сам ничего не понимал и, может быть, больше его нуждался в объяснениях! Мне оставалось только покинуть гасиенду, что я и сделал.

Шесть солдат были оставлены мною ожидать возвращения лейтенанта, а я и все остальные направились обратно в лагерь.

В мрачном расположении духа продолжал я свой путь по пыльной дороге под жгучими лучами солнца. Я был недоволен старшим лейтенантом, поведение которого продолжало оставаться для меня загадкой. Лейтенант Уитли не мог объяснить мне, в чем дело.

Холингурс был странный человек - полная противоположность Уитли, этого смелого весельчака и храброго воина, настоящего техасца.

Холингурс был родом из Теннесси. Он принимал участие в неудачной Мирской экспедиции, после которой его отправили в Мексику и там заставили работать по плечи в грязи в больших канавах, пересекающих улицы. Этим обстоятельством можно было объяснить его мрачный характер и суровое выражение лица, на котором я никогда не видел улыбки. Говорил он мало и почти исключительно о служебных делах. Но как только оставался один, он всегда посылал проклятия какому-нибудь смертельному врагу. Холингурс был человеком, расспрашивать которого никто не решался, а его храбрость и воинственность были всем хорошо известны.

Дорогой мы с Уитли говорили о Холингурсе, стараясь объяснить себе его странное поведение. В нашем разговоре я случайно упомянул имя Рафаэля Иджурры.

Уитли, внезапно остановив меня, воскликнул:

- Иджурра? Да это страшный негодяй! Холингурс имеет все основания ненавидеть его!

На мою просьбу объяснить, в чем дело, Уитли рассказал следующее.

Рафаэль Иджурра, уроженец Техаса, сперва был богат, но затем проиграл все свое состояние. До Мирской экспедиции он как техасский гражданин присягнул новому правительству, выдавая себя за приверженца молодой республики. Когда организовалась Мирская экспедиция, Иджурра добился чести быть избранным в офицеры отряда. Он сумел внушить к себе полное доверие. Однако впоследствии оказалось, что Иджурра был в тайных отношениях с неприятелем, которому и предал всех своих товарищей.

Накануне битвы при Мире Иджурра куда-то исчез, а остатки Техасской армии были взяты в плен и отправлены в столицу Мексики. Каково же было удивление и негодование пленников, когда они увидели Иджурру, конвоировавшего их в форме мексиканского офицера! Не будь их руки в кандалах, они растерзали бы его на куски.

В это время Уитли был болен, благодаря чему избежал участи своих товарищей. Они должны были тянуть жребий, по которому каждый десятый из них был расстрелян самым варварским способом.

Среди пленных техасцев находился и брат Холингурса, слабый юноша, с трудом переносивший жестокое обращение победителей и тяжесть изнурительного перехода. У него заболели ноги, и он попросил Иджурру позволить ему ехать на муле. Однако Иджурра отказал ему в этом, приказав продолжать путь пешком. Юноша попробовал было подняться, но снова упал.

- Я не могу идти, дайте мне умереть здесь, - молил он.

- Вперед! - закричал Иджурра, - а то я буду стрелять!

- Стреляйте! - ответил пленный, распахивая полы своей куртки.

Иджурра прицелился ему в грудь и выстрелил. Когда дым рассеялся, юноша лежал на земле мертвым.

Ужас охватил пленников. Крепко связанный Холингурс, стоявший в нескольких шагах от брата, не мог спасти его. Неудивительно, что после этого он воспользовался первым представившимся случаем, чтобы отомстить за смерть юноши.

- Иджурра, кажется, приходится племянником дону Рамону? - спросил я.

- Да, разумеется, - ответил Уитли. - Удивляюсь, как я раньше не вспомнил об этом! Я когда-то встречал дона Рамона в Сан-Антонио, куда он приезжал со своей дочерью-красавицей, которая свела с ума всю местную молодежь и была причиной множества дуэлей.

Я жаждал узнать от Уитли, не отвечала ли Изолина взаимностью кому-нибудь из этих молодых людей, но страх получить утвердительный ответ сковал мои уста.

Вскоре раздался лошадиный топот, и наш разговор был прерван появлением Холингурса с солдатами, оставшимися у гасиенды.

- Капитан Уорфилд, - сказал Холингурс, - мое поведение вас, наверное, удивило. Разрешите мне все объяснить вам, когда будет время. Рассказ мой очень длинен и тяжел для меня. Теперь же скажу только, что Рафаэль Иджурра - мой смертельный враг. Я пришел в Мексику, чтобы убить этого человека. И если мне это не удастся…

- Так вы, значит, его не…

- Нет, не убил, - прервал меня Холингурс, - негодяй убежал!

С этим словами лейтенант присоединился к отряду и молча поехал домой.

VI. Желтое домино. Голубое домино

Следующие два дня я провел в тревоге. Последнюю фразу письма Изолины я понял как приглашение. Но можно ли было мне показаться там после всего, что произошло?

Я придумывал различные предлоги, чтобы явиться к дону Рамону, но все они никуда не годились. И я два дня не имел никакого представления, что делается на гасиенде. Вдруг разнесся слух, что в городе будет бал. Танцы меня не соблазняли, и потому к этому известию я отнесся совершенно равнодушно, однако, узнав, что бал будет иметь политический характер, что его устраивают для сближения побежденных с победителями и что все будет сделано для привлечения местного общества, я встрепенулся: у меня появилась надежда увидеть на этом балу Изолину. Желающие могли явиться на бал в костюмах и масках. У меня с собой был штатский костюм, в который я и решил облечься. Прибыл я в собрание довольно поздно, в самый разгар танцев. В толпе пестрели всевозможные костюмы, а дамы почти все были в масках. Среди многочисленных масок трудно было отыскать Изолину. Однако я утешал себя мыслью, что она-то меня узнает, так как я был без маски. Время шло, но Изолины я не видел. Наконец в зале показалась женская фигура, стройность и красоту которой не могли скрыть даже крупные складки ярко-желтого домино, ее карнавального костюма.

- Это Изолина! - подумал я. - Это она!

Желтое домино вальсировало с молодым изящным офицером и кокетливо склоняло голову к его плечу. Я все время следил за этой парой. Окончив танцевать, они уселись беседовать в уютный укромный уголок. Не в силах сдерживать себя, я приблизился к ним, чтобы слышать разговор. Офицер умолял свою даму снять маску. Она долго не соглашалась, но наконец исполнила его просьбу. Бог мой, что я увидел! Негритянка с толстыми губами и выдающимися скулами. Офицер, пораженный такой неожиданностью, пробормотал какое-то извинение и скрылся в толпе.

Негритянка между тем снова надела маску и удалилась, вероятно, совсем покинув бал, так как желтого домино я уже больше нигде не видел.

Я окончательно потерял надежду увидеть Изолину. Или она совсем не приехала, или не хотела быть узнанной кем бы то ни было, даже мною.

Последнее предположение было для меня особенно мучительным. С горя я отправился в буфет, где выпил вина, которое меня несколько развеселило. У меня появилось желание потанцевать, и с этой целью я вернулся в зал. Наверху мне попалось голубое домино, и я пригласил его. Домино согласилось. Дама моя говорила по-французски.

В городе живет много французов: ювелиры, дантисты, портные, модистки. Я решил, что мое голубое домино, вероятно, модистка.

Она была так стройна, грациозна и так хорошо танцевала, что мы обращали на себя всеобщее внимание.

Когда мы кончили вальсировать, я попросил позволения побыть с нею до следующего танца, чтобы потом снова пригласить ее.

Она согласилась, но спросила: неужели здесь нет другой дамы, с которой я предпочел бы танцевать?

- Нет, - ответил я, - только с вами!

- Это мне очень лестно, - заметила моя дама, - и было бы еще более лестно, если бы вы знали, кто я.

- Я очень сожалею, - продолжал я, - что не знаю вас и, может быть, никогда не узнаю, если вы не согласитесь снять маску.

- Это невозможно, потому что, увидев мое лицо, вы не захотите больше со мною танцевать. А вы так хорошо вальсируете!

- Сомневаюсь, чтобы ваше лицо могло произвести подобное впечатление на кого бы то ни было! Умоляю вас, снимите маску! Я ведь не в маске.

- Вам нет причины скрывать свое лицо.

«Портниха не глупа», - подумал я, продолжая разговор.

- Вы слишком любезны, вы льстите мне!

- Не без цели: вы краснеете, и это вам идет. Кто вы? Мексиканец? Военный? Штатский? По-моему, вы скорее всего поэт? У вас бледное лицо, рассеянный вид… Вы вздыхаете…

- Кажется, я еще ни разу не вздохнул во время нашего разговора?…

- Да, но до нашего разговора?… Вы были как будто заинтересованы желтым домино…

- Желтым домино? - спросил я.

- Да, которое танцевало с красивым молодым офицером. Я думала, что вы сочинили стихи в честь этой дамы и, не видя ее лица, воспели ее ноги, - сказало голубое домино смеясь. - Но в конце концов увидели ее лицо. И как вы были разочарованы!

- Не то что разочарован… а мне было очень ее жаль. Бедняжка, вероятно, сейчас же уехала домой, но как хорошо она танцевала! Как танцевала!

- Я все еще жду ответа на свой вопрос - вы поэт?

- Поэтом я не могу себя назвать, но не отрицаю, что мне случалось писать стихи.

- Я так и думала. Ах! Если бы я могла вдохновить вас написать мне стихи!

- Как, не зная вашего имени? Не увидев вашего лица?

- Стоит мне снять маску, и ваше поэтическое настроение исчезнет, как дым.

«Нет, это не модистка, - решил я. - Это дама из высшего общества. Да и умна! И, разумеется, она красива. Некрасивая женщина не может так говорить».

- Умоляю вас, снимите маску! Если бы мы не были на балу, я на коленях молил бы вас об этом!

- Смотрите, как бы вам не пришлось раскаиваться, если я исполню вашу просьбу. Вспомните желтое домино.

- Как вам нравится мучить меня. Если даже предположить, что ваше лицо так же черно, как лицо желтого домино, я уверен, что не замечу его черноты!

- Подумайте хорошенько о том, что вы сказали.

- Я говорю вполне обдуманно.

- Ну, в таком случае… снимайте!

Дрожащими пальцами я развязал тесемочки, придерживающие маску, и, пораженный, выронил ее из рук. Передо мною было лицо желтого домино с теми же толстыми губами и выдающимися скулами. Я не знал, что сказать, и машинально опустился на стул, не в силах что-либо произнести.

Моя собеседница разразилась громким хохотом.

- Ну-с, господин поэт, что же вы? Вдохновляет теперь вас мое лицо? Когда прикажете мне ожидать стихи? Сегодня? Или, быть может, никогда? Однако вы, как я вижу, ничуть не любезнее вашего соотечественника, лейтенанта.

Я был слишком оскорблен ее замечанием, чтобы возразить, и молча удалился.

Подойдя к двери, я решился еще раз взглянуть на странную негритянку.

Голубое домино продолжало стоять на прежнем месте, но теперь у него было лицо… Изолины!

Я окаменел от удивления. Никогда мне не забыть выражения ее лица в эту минуту, ее презрительно-насмешливой улыбки! Я колебался, не зная, вернуться ли мне просить прощения. Я готов был броситься к ее ногам. Но нет - это было бы слишком смешно,

Изолина заметила мое смущение, ее взгляд сделался ласковее, он как будто звал меня!

В эту минуту к ней подошел мужчина и бесцеремонно уселся рядом с ней.

Это был Иджурра.

Поговорив немного, они оба встали и пошли танцевать, при этом Изолина снова надела маску.

Я быстро вышел из зала и отправился домой, где застал своих товарищей за ужином. Их дружеская беседа на время отвлекла меня от неприятных мыслей.

VII. Странная записка. Табун диких лошадей

На следующее утро я, будучи в нервном состоянии, едва дотронулся до раннего завтрака.

Почти полдня я провел на крыше, совершенно не замечая, что происходит вокруг, так как все мое внимание было сосредоточено на жилище Изолины. Я внимательно смотрел, нет ли кого-нибудь на крыше их дома. Но там никто не показывался.

Около полудня сержант доложил мне, что какой-то мексиканец желает со мною говорить. Я велел его принять, и, когда человек подошел ко мне, я узнал в нем одного из погонщиков дона Рамона де Варгаса. Он передал мне записку.

От волнения у меня дрожали пальцы, и при виде знакомого почерка сердце забилось так сильно, что я с целью скрыть свое волнение приказал мексиканцу подождать ответа внизу.

В письме стояло следующее:

«Любезный капитан! Позвольте пожелать вам «доброго утра». Полагаю, что после усталости прошлой ночи для вас и теперь еще утро? Снится ли вам очаровательная негритянка?»

Меня раздражало это обращение: «любезный капитан», да еще подчеркнутое, и я уже хотел со злостью бросить письмо, но меня остановили следующие несколько предложений.

«Любезный капитан, - значилось далее. - В злополучный час вы, убив своей меткой пулей мою любимую лошадь, предложили мне в вознаграждение своего коня. Я отказалась от подобной жертвы, но вы, я думаю, не захотите оставаться передо мною в долгу. Вот что вы должны для этого сделать. Существует дивное животное, известное в нашей местности под названием «белого коня степей»: это дикий конь, красивый и быстрый. Вы, наверное, про него слышали. Мною давно овладело безумное желание иметь этого коня. Я предлагала награду и охотникам, и нашим погонщикам, но все было напрасно: никто из них не мог поймать его. Одни говорят, что он слишком быстро бегает, другие - что это призрак, третьи - что это дьявол. Но разве дьявол может быть так красив? Кроме того, вчера я слышала, что дьявол черен, как вчерашняя негритянка. Недоверчивые люди считают «белого коня степей» за миф, но я достоверно знаю, что он существует и два часа тому назад был в десяти милях от нашего дома.

Итак, любезный капитан, никто, кроме вас с вашим Моро, не может поймать белого коня!

Доставьте мне его, и я тогда перестану горевать о моем бедном любимце. Я вам все прощу, даже вашу грубость по отношению к бедной негритянке, только приведите мне белого коня.

Податель этого письма видел его и может служить проводником.

Изолина».

Прочитав это письмо, я был вне себя от радости.

В степях водится много чудно красивых белых коней, но тот конь, о котором писала Изолина и о котором я слышал столько фантастических рассказов, отличался от других тем, что у него были черные уши, тогда как все туловище, грива и хвост сверкали снежной белизной. Его-то и должен был я поймать.

Разумеется, я недолго размышлял над этой странной просьбой, сразу решив во что бы то ни стало исполнить каприз очаровательной Изолины.

Через полчаса я выехал в сопровождении погонщика и двенадцати солдат. Это были старые, опытные охотники, которые могли быть очень полезны в задуманном деле. Я надеялся на скорость своей лошади и на свое умение пользоваться лассо.

Узнав о цели нашего похода, мои спутники пришли в восторг.

Нам пришлось ехать по местности, покрытой колючими кустарниками, алоэ и юкками. Встречались здесь также кактусы и мыльное растение (особый вид юкки), из корней которого добывается мыльное вещество.

- Какая прелесть! - восклицали мы невольно, любуясь красотой тропической растительности.

По мере нашего продвижения вперед местность постепенно становилась более открытой.

Мы проехали около десяти миль, когда наш проводник напал на след диких лошадей. Через некоторое время мы увидели целый табун.

Трудно описать чувство восторга и радостной надежды, охвативших меня при этом зрелище.

Луг, где паслись лошади, был более мили шириною и почти со всех сторон окружен лесом. Этот луг соединялся ложбинами с другими такими же лугами. Перед нами были лошади всевозможных мастей. Тут были и гнедые, и вороные, и белые. Последних было больше всего. Одни спокойно щипали траву, другие прыгали и резвились. Но где же белый конь степей? Мы внимательно рассматривали табун, но его нигде не было видно. Уж не убежал ли он в даль безграничной прерии, покинув своих товарищей? Но проводник утверждал, что конь должен быть где-нибудь поблизости. На слова опытного человека можно было вполне положиться.

- Если он поблизости, - говорил проводник, - его можно приманить, спугнув лошадей. Он, наверное, прибежит на их ржанье. Однако для этого необходимо окружить табун, чтобы лошади не разбежались.

Оцепив табун кольцом охотников, я отъехал немного в сторону леса, взяв с собой рог, которым собирался спугнуть лошадей.

Вдруг позади меня раздалось пронзительное ржание степного коня, и не успел я еще сообразить, в чем дело, как увидел его несущимся к остальным лошадям с быстротою стрелы. Я ясно видел его черные уши и белоснежное туловище.

Лошади ответили ему ржанием и, выстроившись в прямую линию, помчались за ним вперед.

Теперь было не до хитростей. Нужно было догнать табун и пустить в дело лассо.

Я пришпорил своего Моро и выскочил на открытую равнину, не видя никого и ничего, кроме белого коня, к которому мчался.

Вскоре лошади оказались далеко впереди. Мой Моро доказал свое превосходство, обогнав всех охотников, и примчал меня к задним рядам диких лошадей. Многие из них были очень красивы, и мне так легко было заарканить какую-нибудь из них, так хотелось завладеть одной из них! Но теперь я старался отстранить их, потому что они только мешали мне скакать к моей единственной цели.

Лошади, заметив, что я их обгоняю, разбежались в разные стороны. Все они теперь отстали от меня, кроме белого коня, который мчался далеко впереди.

Моро не нужно было подгонять: он прекрасно понимал, что должен догнать белого коня, и скакал так быстро, как только мог.

На втором лугу мы порядочно приблизились к белому коню, как вдруг он, на мое несчастье, бросился в заросли.

Я бешено мчался за ним сквозь чащу, ломая ветви, цепляясь за колючие кустарники, лишь стараясь не упустить из виду мелькавшего среди зелени белоснежного коня.

Благодаря этой чаще мой мучитель намного опередил меня. Но вот, слава Богу, перед нами прерия, в которой конь никуда не может спрятаться. Здесь я надеялся на своего Моро, который летел за ним, как ветер, и, казалось, вот-вот его нагонит. Между нами было уже не более двухсот ярдов, и я уже торжествовал победу. Сняв с седла лассо, я приготовился набросить его на свою жертву, но, когда поднял голову, - коня как не бывало!

Кругом расстилалась прерия, не было видно ей ни конца ни края, а на ней ни скалы, ни дерева, ни куста, ни даже высокой травы… Куда же он мог деться?

Необъяснимое чувство ужаса вдруг охватило меня, так странно и страшно было это таинственное исчезновение.

VIII. Лошадь-привидение. В прерии

В моей жизни, богатой приключениями, мне нередко приходилось подвергаться всевозможным опасностям, которые я встречал более или менее мужественно. Однако такого чувства страха, как в данную минуту, мне еще испытывать не случалось.

Я, который никогда не был суеверен, при этом необъяснимом исчезновении коня вспомнил все связанные с ним фантастические рассказы и пришел к убеждению, что видел призрак.

Однако этому образу мыслей скоро был положен конец. Мало-помалу я пришел в себя и, рассмотрев перед собой свежие следы белого коня степей (они резко отличались от следов других лошадей), понял, что это было не привидение.

Сделав это открытие, я решил ехать по следу до тех пор, пока он не исчезнет.

Линия следов шла все прямо, и я проехал двести ярдов, как вдруг моя лошадь резко остановилась.

Шагах в тридцати от нас прерию пересекала черная полоса. Это была довольно широкая трещина, как будто образовавшаяся во время землетрясения.

Эта пропасть с вертикальными стенами вправо от меня была не особенно глубока, но влево становилась все шире и глубже. Дно ее покрывали обломки скал.

Теперь исчезновение белого коня не являлось загадкой. Он, сделав громадный прыжок на дно пропасти, направился влево. На том месте, откуда он прыгал, видны были свежие следы его копыт. Ясно было, что он исчез, и дальше преследовать его не имело смысла. Мое положение было довольно неприятное. Я отъехал, по крайней мере, на тридцать миль от села и теперь не знал, в каком направлении оно находится.

Мне оставалось одно: возвращаться по своим следам, что было довольно трудно сделать, так как погоня шла зигзагами и часто через лес и кустарники.

Наступил вечер. Пришлось заночевать в степи, так как возвращаться в темноте было невозможно.

Я был голоден, а главное - задыхался от жажды так же, как и Моро. Сознание, что кругом нет воды, еще больше усиливало жажду.

Мне пришло в голову, что если ехать вниз вдоль края трещины, то, пожалуй, можно набрести на воду. Я так и сделал. Трещина становилась все глубже и наконец достигла футов пятидесяти глубины, разветвляясь на несколько других, более мелких.

Наступила ночь. Продолжать в темноте путь между этими обрывами становилось опасно. Однако я все-таки медленно подвигался вперед. Вдруг невдалеке блеснула полоса воды.

Я радостно направился к ней, но внезапно моя лошадь попятилась и остановилась невдалеке от озера. Передо мной снова была пропасть, а желанная вода находилась по ту ее сторону.

В темноте нечего было и думать перебраться через обрыв. Приходилось ночевать здесь, отложив это дело до утра.

Когда совсем стемнело, я отвел коня пастись подальше от пропасти, а сам завернулся в свое мексиканское одеяло и положил голову на седло. Но жажда долго не давала мне спать, а луна, освещая озеро, заставляла меня испытывать муки Тантала. Наконец я заснул тяжелым сном, преследуемый страшными беспокойными сновидениями. Мне снились индейцы, нападающие на дом дона Рамона; их вождь, похищающий Изолину на белом коне, который потом превращался в дьявола. Я бешено мчусь за ними, но не могу догнать. Я теряю силы и, измученный голодом и жаждой, падаю на землю. Около меня шумит поток, но я не могу двинуться, чтобы добраться до него. Когда я проснулся, шел сильный дождь и гремел гром. Набрав воды в свое непромокаемое одеяло, я утолил жажду, напоил коня, лег, накрывшись тем же одеялом, нижняя сторона которого была суха, и крепко уснул.

Проснулся я поздно. Яркое солнце уже стояло высоко в небе. Я был очень голоден, так как накануне рано утром съел только печенье и выпил чашку шоколада. Муки голода все увеличивались, и я, взяв ружье, отправился на поиски добычи, но, не встретив ни птицы, ни зверя, вновь вернулся к месту, где провел ночь.

Оседлав лошадь, я думал направиться домой. Но как найти дорогу, если дождь совершенно смыл следы?

«Я пропал! - подумал я. - Я заблудился!»

Ужас охватил меня при этой мысли: нет ничего страшнее, чем заблудиться в прерии! Человек теряет энергию, становится нерешительным, сомневается в каждом сделанном шаге и часто, мучимый голодом и жаждой, умирает. Опять мною стало овладевать сомнение в реальности происходящего, а отсюда и суеверие. В мозгу возникали страшные сверхъестественные картины. Однако вскоре мне удалось побороть это ужасное состояние, и я принялся решать вопрос, в каком направлении мне ехать.

Обозревая местность в поисках живности, я увидел вдали каких-то животных. Их было несколько, и находились они недалеко от озера, то есть по ту сторону пропасти.

Что-то на несколько минут отвлекло мое внимание, и когда я снова взглянул в том же направлении, животных уже там не было: они стояли на краю озера, менее чем в пятистах ярдах от меня. Это были антилопы.

Моим первым желанием было поскорее добраться до них, так как из-за своей боязливости сами антилопы ни за что не приблизятся ко мне. Нас разделяла пропасть, но я вскоре сообразил, что если их заманить на край, то они окажутся на достаточно близком расстоянии для выстрела. Надо было спугнуть животных. Я взял одеяло, привязал один его конец к шомполу, предварительно пропустив последний сквозь верхний фальконет, встал на колени под одеялом и подполз таким образом к краю пропасти.

Антилопы очень любопытны, и пестрое одеяло вскоре привлекло к себе целую партию грациозных животных.

Они приблизились, взглянули на мое сооружение и убежали, чтобы несколько минут спустя вновь вернуться. К счастью, ветер дул в мою сторону, так что животные не могли учуять меня.

Когда они приблизились на расстояние ста ярдов, я выстрелил. Дым рассеялся, и я увидел одну из антилоп, лежавшую неподвижно на земле, между тем как остальные смотрели на нее с удивлением.

Я хотел снова зарядить ружье, но, встав нечаянно на ноги, так перепугал животных, что они тут же разбежались.

Убитая антилопа лежала по ту сторону пропасти, и я, подыскав удобный переход, вскоре перебрался туда же. Оставив ружье, я захватил с собой лишь нож, чтобы разделать животное, несколько кусков которого я тут же съел сырыми.

Утолив голод, я вздумал изжарить немного мяса. Для этого необходимо было набрать сухих веток. С этой целью я вновь направился к обрыву. И тут увидел нечто, заставившее меня содрогнуться от ужаса.

Передо мной стоял громадный американский медведь, самый свирепый из всех имеющихся здесь медведей. У него была длинная густая шерсть, прямой лоб, широкая морда, желтоватые глаза, большие зубы и длинные крючковатые когти - отличительные признаки этой породы.

Медведь вылез из оврага как раз в том месте, откуда взбирался и я. Очевидно, я вскарабкался по его следам.

Будь я верхом, эта неожиданная встреча, разумеется, не сильно испугала бы меня, потому что американский медведь никогда не догонит лошадь. Но я был пешим и знал, что убежать от него было невозможно. Охота на этих медведей настолько опасна, что у индейцев считается большой честью носить ожерелье из когтей медведя, так как на это имеет право только тот, кто сам убил его. Американский медведь нападает на самых крупных животных, одним ударом лапы рассекает их, как топором.

Он обладает такой силой, что может далеко протащить тушу большого буйвола.

Этот медведь первым нападает на охотников, и многим из них приходится отступать перед его яростным нападением.

Он очень живуч, и убить его можно, только когда пуля попадет в мозг или в сердце. Благодаря всему вышесказанному американский медведь по праву считается чрезвычайно опасным животным, при нападении которого лучше всего взобраться на дерево, так как эти медведи по деревьям лазить не могут.

Вокруг меня, как нарочно, не было ни дерева, ни куста. Я не мог ни бежать, ни защищаться: со мной был только нож, так как ружье я оставил на той стороне пропасти. Если бы я пошел за ружьем, то попал бы прямо в лапы медведю.

Таким образом, мое положение было совершенно безнадежно. Отчаяние вернуло мне исчезнувшую было энергию, и я, схватив нож, приготовился встретить врага.

Медведь с громким ревом бросился в мою сторону.

Сначала я хотел ждать его нападения, стоя на месте, но по мере приближения страшного зверя я изменил свое намерение и… бросился бежать.

Решился я на это, вспомнив об убитой антилопе. «Может быть, она соблазнит медведя, он примется за нее, а я буду иметь возможность уйти», - подумал я.

Однако медведь даже не остановился возле убитого животного, а быстро направился за мной.

Бегаю я очень быстро, но с медведем состязаться мне все-таки не под силу. Я уже начинал задыхаться. Вдруг передо мной возникло озеро. Я решил броситься в воду и там бороться с медведем. Авось тогда борьба будет более равной, а может быть, мне даже удастся спастись ныряя.

Недолго думая, я прыгнул в озеро. Вода была по колени, и я направился к середине, где она доходила до пояса. Медведь остановился на берегу, не решаясь следовать за мной.

Я следил за каждым его движением. Простояв несколько минут на одном месте, он стал бегать по берегу, чтобы спуститься в воду, затем снова направился к прерии, не переставая все время наблюдать за мной. Такое поведение меня очень удивило, так как эти медведи совсем не боятся воды. Однако животное почему-то не хотело входить в воду, а только бегало по берегу. Осада продолжалась, вероятно, не менее часа. Я совершенно окоченел, потому что вода была очень холодной. Тем не менее я стоял неподвижно, боясь малейшим движением раздразнить медведя и заставить его прыгнуть в воду.

Наконец терпение мое было вознаграждено. Медведь, подойдя к антилопе, потащил ее к пропасти и скоро исчез за скалой вместе со своей добычей.

Проплыв немного, я добрался до берега и вылез из воды, дрожа от холода. Нарочно я вылез не с той стороны озера, на которой находился медведь, а с противоположной. Мне пришло в голову, что зверь, спрятав добычу в своем логовище, может снова вернуться за мной. Они часто поступают так, когда не особенно голодны.

Я не знал, что мне делать: бежать ли от медведя через прерию? Но тогда мне надо будет вернуться за ружьем и лошадью.

Не могу же я оставить Моро на съедение этому страшилищу!

Вернуться к нему? Но как? Для этого мне пришлось бы идти как раз мимо медведя, что, разумеется, угрожало верной смертью. Тогда у меня созрел новый план: дойдя до оврага, перебраться на другую сторону. Я уже собрался привести это намерение в исполнение, как вдруг увидел медведя на той стороне пропасти, где был привязан Моро. Медведь вылезал из оврага, и, к своему ужасу, я ясно видел, что он собирается напасть на моего коня.

Моро, привязанный к лассо на 40 ярдов длины, почуяв опасность, отбежал на всю длину веревки, пытаясь оборвать ее. Но канат был новый, и все старания бедного животного оказались тщетными.

Медведь приближался. Моро продолжал кружиться на значительном расстоянии от врага. Раза два, задевая лапами за веревку, тот падал на спину. Это усилило ярость зверя, и он с еще большим ожесточением бросился за лошадью.

Наконец медведю удалось захватить лассо зубами. Я надеялся, что он перегрызет его, но вместо этого хитрый зверь стал, держась за канат, постепенно приближаться к лошади. Моро задрожал от ужаса.

Не в состоянии больше выносить этого зрелища, я быстро спустился в пропасть, выбрался на другую сторону и, схватив ружье, кинулся на помощь к Моро.

К счастью, я подоспел вовремя: медведь находился в шести футах от лошади. Приблизившись шагов на десять, я выстрелил. В то же время канат, точно перерезанный моим выстрелом, лопнул, и Моро бешено умчался в прерию.

Медведь, оставшийся невредимым, с ревом бросился на меня.

Не имея времени зарядить ружье, я вынужден был бороться с медведем врукопашную.

Ударив медведя прикладом, я отбросил ружье и всадил в своего врага мой острый нож. В ту же минуту я почувствовал, как лапы зверя обхватили меня, а когти разрывают плечо. Я старался вонзить нож в сердце страшного врага, но это было нелегко. Оба мы катались по земле, обливаясь кровью. Я чувствовал, что теряю сознание.

IX. Старые товарищи. Клятва мести

Придя в себя, я увидел стоявших около меня людей. Кто-то перевязывал мне раны. Я сообразил, что все еще нахожусь в прерии, но не мог понять, что за люди меня окружают. В их лицах мне смутно чудилось что-то знакомое. Я старался припомнить и, очнувшись от второго обморока, почувствовал себя бодрее и мог лучше разглядеть окружающее. Недалеко от меня был разведен костер, около которого находились двое людей. Один из них, молодой, стоял, облокотившись на ружье. Его можно было принять за охотника. Это был здоровый, сильный юноша со смелым, добродушным выражением лица.

На нем был обычный охотничий костюм: рубашка из оленьей шкуры, мокасины и короткий плащ, покрывавший плечи. На голове была шапка из целого енота, морда которого красовалась с передней стороны, а хвост, как перо, спускался сбоку на левое плечо.

Под правой рукой юноши висела охотничья сумка, а вооружение его состояло из ножа и пистолета, заткнутых за пояс. По тому, как все ловко и грациозно сидело на нем, видно было, что юноша заботился о своей внешности.

Товарищ его представлял полную противоположность и поражал своим совершенно необычайным видом.

Он сидел по другую сторону костра лицом ко мне. Одежда его напоминала одежду дикаря. На нем была лишенная всяких украшений засаленная и заплатанная охотничья рубашка, похожая скорее на кожаный мешок с отверстием для рук и головы. Потрепанные мокасины и весь остальной костюм вполне соответствовали рубашке. Казалось, он лет двадцать не снимал всего этого.

На вид этому человеку можно было дать лет шестьдесят. Черты лица его были резкие, глаза черные и проницательные.

В наружности его было что-то особенное, чего-то недоставало. И когда я внимательно пригляделся к нему, то заметил, что у него не было ушей.

Я узнал его. За несколько лет до этого мне пришлось встретиться с ним почти при таких же обстоятельствах. Это был Рейбен Роллингз, или Старый Рюб, как его звали, - один из знаменитых местных охотников.

А в юноше я узнал Билла Гарея, тоже известного охотника и постоянного спутника Рюба.

Обрадовавшись старым друзьям, я уже хотел окликнуть их, но в это время взгляд мой случайно упал на группу лошадей, между которыми - о радость! - находился и мой любимец Моро!

Но каково было мое изумление, когда я увидел здесь и другого красавца - белого коня степей!

От неожиданности и усилия, сделанного мною, чтобы подняться, я снова впал в беспамятство, но очень скоро пришел в себя.

Оба охотника подошли ко мне и, приложив к моим вискам что-то холодное, начали разговаривать между собой.

Я разобрал каждое их слово.

- Черт бы побрал этих женщин, - ворчал Рюб, - всякая беда от них!

- Что же, - отвечал Гарей, - может быть, он любит ее. Она, говорят, очень красива. А любовь ведь - большая сила.

- Ну, я вижу, и ты не умнее его! - засмеялся Рюб.

- Ты, верно, никогда не знал, что такое любовь, - заметил Гарей.

- Нет, я тоже когда-то был влюблен.

- Кто же она была, белая или индианка?

- Белая. Таких чудных глаз, как у нее, я больше ни у кого не видел.

- Как ее звали?

- Чарити Холмс. Это было тридцать лет назад. Она вышла замуж за торговца из Коннектикута, и с тех пор я ее больше не встречал. Я слышал, что у нее много детей и все похожи на нее. Выйти замуж за странствующего торговца! Верно говорю тебе: никогда нельзя полагаться на женщин. Посмотри, во что обошлось этому молодому человеку желание услужить женщине!

Я ничего не понимал. Каким образом очутился здесь белый конь? Откуда взялись Рюб и Билл? Почему им все известно?

Движимый любопытством, я решил обо всем расспросить их.

- Рюб, Гарей, - позвал я их.

- А! Вы пришли в себя! Прекрасно! Теперь вам надо лежать тихо, и тогда вы скоро поправитесь.

- Выпейте, - сказал Рюб, поднося к моим губам подкрепляющий напиток.

- Вы узнали нас, - радостно заметил Гарей. - Мы также вас не забыли!

- И никогда не забудем, - перебил его Рюб. - Как вы приняли старого Рюба за медведя!

- Это вы спасли меня от медведя? - спросил я.

- От одного - да, а от другого вы сами спаслись.

- Да разве их было два?

- Сначала вы боролись с одним и убили его. Когда мы подошли к вам, медведь был мертв. Вас мы тоже сначала приняли за покойника. Вы оба лежали на земле, крепко обхватив друг друга. Тут подошла медведица, вероятно, отыскивая своего «Мишеньку», и я убил ее. Однако вот что я вам скажу: раненому человеку нужен покой, и вы не должны больше разговаривать. Раны ваши не смертельны, но очень серьезны. Вам нужно спокойно лежать, чтобы поскорее поправиться.

Мне очень хотелось расспросить Рюба о многом, но, зная, что после его слов продолжать разговор бесполезно, я должен был поневоле подчиниться ему.

Я крепко заснул и проснулся около полуночи. Было прохладно, но друзья мои позаботились обо мне, плотно укрыв меня одеялом и буйволовой шкурой.

Проснувшись, я почувствовал себя гораздо бодрее. Костер погас. Вероятно, его потушили, чтобы не привлекать на огонь каких-нибудь бродячих индейцев. Ночь была светлая, хотя не лунная. Гарей спал, а Рюб сторожил нас, посасывая трубку.

Подозвав Рюба, я спросил его, как они меня нашли.

- По вашим следам, - ответил он. - Мы видели, как вы поскакали за белым конем, и я вас сейчас же узнал. Кроме того, нам встретился ваш проводник-мексиканец, который рассказал нам, что какая-то девушка послала вас поймать белого коня. «Ну, раз уж тут замешана женщина, - сказал я Биллу, - он способен гоняться за этим конем до скончания века!» А так как вы могли заблудиться, то мы решили следовать за вами. В прериях, потеряв вас из виду, мы поехали по вашему следу. Наступила ночь, и нам пришлось остановиться. Утром из-за дождя нам было трудно отыскать ваши следы; и прошло довольно много времени, прежде чем мы добрались до пропасти. Увидев вашу лошадь, носившуюся по прерии без уздечки, мы направились к ней и, подъехав ближе, увидели вас в объятиях медведя.

- Но каким же образом очутился у вас белый конь? - полюбопытствовал я.

- Билл поймал его в пропасти, откуда он не мог выбраться из-за больших скал. Мы хорошо знаем эту местность и нарочно загнали его туда.

- Конь этот принадлежит вам, - добавил полусонный Гарей. - Если б вы не заморили его, я не мог бы так легко его поймать.

- Благодарю вас не только за чудный подарок, но и за мое спасение. Если бы не вы, меня уже не было б в живых.

Продолжая расспрашивать, я узнал, что охотники собирались принять участие в походе. Варварское обращение с ними мексиканских солдат пробудило в них враждебное чувство к Мексике. И Рюб объявил, что он не успокоится, пока не отомстит своим смертельным врагам.

- Не хотите ли вы присоединиться к какому-нибудь отряду? - спросил я.

- Мне бы очень хотелось, - отвечал Гарей, - но Рюб не соглашается.

- Ни за что! Я всегда был свободным человеком и предпочитаю сражаться по-своему. Мы вдвоем можем постоять за себя. Не правда ли, Билл?

- Думаю, что так, - кротко ответил Гарей, - но все-таки, мне кажется, лучше бы вести дело правильнее, да и капитан, вероятно, не относился бы к нам чересчур строго.

- Дисциплина в моем отряде не очень строгая, - заметил я, - не такая, как в регулярных войсках.

- Все равно, - прервал Рюб, - я привык быть свободным, сражаться, когда хочу и где хочу.

- Да, но, вступив в какой-нибудь отряд, вы будете получать деньги…

- Мне этого не нужно, - воскликнул охотник, - я сражаюсь ради мести.

Разговор наш кончился тем, что друзья попросили меня о разрешении состоять при моем отряде, чтобы в случае надобности всегда быть под рукой.

Разумеется, я дал согласие с радостью.

X. Пожар в прерии

Я быстро поправлялся. Мои раны, хотя и довольно глубокие, не были опасны, а опытные в подобных случаях охотники лечили не хуже столичных знаменитостей. Особенно Рюб умел хорошо готовить лекарство из местных трав. Теперь он воспользовался растением пита (вид агавы), растущем не только в бесплодной степи, но даже на голых скалах. Из листьев этого растения изготовляют нитки, веревки и ткани, ствол употребляют в пищу, а сок - для прижигания. Мои друзья хорошо все это знали и скоро залечили мои раны, прикладывая к ним вареный сок питы.

Через три дня я уже мог сесть на лошадь, и мы все отправились в путь, захватив с собой нашего красавца-пленника. Он все еще был диким, и мы приняли меры, чтоб он не убежал от нас.

Охотники ехали по обе стороны белого коня, привязав его к своим седлам при помощи лассо.

Обратно мы ехали по кратчайшей дороге. Небо было серое, и солнце совсем скрылось, так что легко было сбиться с пути, но при нас был самодельный компас моих друзей.

Покидая нашу стоянку, они воткнули в землю деревцо, к верхушке которого прикрепили кусок медвежьей шкуры. Затем, выбрав направление, в нескольких стах ярдов от него они поставили такое же деревцо со шкурой. Оглядываясь на эти два столба, нам не трудно было придерживаться прямой линии. Для этого надо было ехать так, чтобы оба деревца сливались в одно.

Когда вехи исчезли из виду, мы поставили новые (материал был взят с собой), и таким образом мы обеспечили себе прямой путь еще на милю.

В полдень мы были в лесу, где мне очень хотелось отдохнуть. Однако привал пришлось отменить из-за отсутствия воды.

Проехав около мили, мы снова очутились в прерии, но она уже имела другой характер. Это была так называемая цветочная прерия, густо покрытая вместо дерна различными цветущими растениями. Цветы в это время уже облетели, и под ногами лошадей трещали одни сухие потемневшие стебли. Проезжая по краю прерии, мы набрели на небольшую речку, на берегу которой и решили переночевать. Выбрав удобное место для ночлега, мы развели костер. После ужина мы с Гареем смастерили себе удочки и отправились ловить рыбу. Рюб же, не любивший ни рыбной ловли, ни рыбы, отправился охотиться на оленей.

Вскоре раздался выстрел. Побежав по направлению, в котором он послышался, мы издали увидели, что Рюб убил в прерии какого-то зверя и сдирает с него шкуру. Второго выстрела не последовало, - значит, старый охотник не нуждался в нашей помощи, и мы снова принялись удить рыбу, тем более что заметили в реке много серебрянки, которой нам захотелось наловить к обеду.

Но вот послышался странный треск, наши лошади испуганно заржали, и мы в ужасе увидели, что прерия горит! Должно быть, искры от выстрела упали на сухие стебли и зажгли их.

Лично нам нечего было бояться: там, где мы стояли, не было сухих веток. Зато трава росла настолько короткая, что если б она даже и загорелась, мы легко могли бы укрыться в воде или ускакать. Но нас очень тревожил Рюб, положение которого было действительно опасно. В особенности, если он был там, где мы его только что видели, да еще пешим.

Мы взбежали на небольшую горку, чтобы лучше видеть. Огонь со свистом и треском быстро распространялся по прерии. Наш друг продолжал находиться на прежнем месте. Мысль, что он может сгореть, приводила нас в ужас.

Мы понимали, что на его спасение нет никакой надежды: старый охотник должен погибнуть…

Стена пламени с необыкновенной быстротой приближалась к Рюбу. «Сейчас наступит конец…» - с ужасом думали мы, напряженно следя за движением огромной стены огня. Мы оцепенели и онемели от ужаса.

Выражение лица Гарея было прямо страшно. На его глазах показались слезы, он прерывисто дышал, ожидая каждую минуту услышать предсмертный крик своего друга.

Однако крика мы не услышали. Вероятно, он был заглушен треском и свистом пламени. Но тем не менее сознавали, что все кончено: Рюб сгорел заживо! Огненные языки пронеслись над тем местом, где свежевал тушу буйвола Рюб, и мы из-за дыма ничего не могли разглядеть.

Гарей, убедившись, что его друг погиб, горько зарыдал. Мое горе было, разумеется, не так глубоко, но и мне тоже было очень жаль беднягу.

Через некоторое время Гарей, подавляя рыдания, обратился ко мне со словами:

- Что же плакать! Лучше пойдем и похороним его кости!

Вскочив на коней, мы поехали по выжженной прерии. Дым ел нам глаза, и мы с трудом пробирались вперед.

Приблизившись к тому месту, где погиб Рюб, мы увидели лежавшую на земле темную массу, но она была гораздо больше тела человека. Это оказался буйвол, вероятно, убитый Рюбом.

Шкура на спине была распорота и висела по обе стороны мясом вверх, закрывая нижнюю часть туловища. Верхняя же часть его совершенно обгорела.

Но где же сам Рюб? Предположить, что он ускакал вперед или что его кости превратились в пепел, было невозможно.

Дым рассеялся. Вся прерия открылась перед нами, но ни Рюба, ни его костей нигде не было видно.

В недоумении мы стояли возле туши буйвола.

Вдруг будто из-под земли раздался голос старика-охотника:

- Да помогите же мне выйти! Мне надоело в животе буйвола сидеть!

При этих словах шкура приподнялась, и из-под нее показалось лицо Рюба. У него был такой забавный вид, что мы оба не могли удержаться от смеха.

Соскочив с коней, мы вытащили Рюба за руки из его оригинального убежища, продолжая хохотать.

Старик вначале прикинулся обиженным, но потом добродушно заметил, что человеку, около сорока лет охотящемуся в прериях, глупо погибнуть от какой-то искры.

С этим словами Рюб совершенно спокойно принялся разделывать буйвола. Мы с Гареем помогли ему и вскоре перевезли всю нашу ценную добычу на свою стоянку.

XI. Герильясы

После хорошего завтрака мы снова двинулись в путь по направлению едва видневшейся невысокой горы, за которой находилось наше село. Меня давно интересовала эта оригинальная возвышенность, и я несколько раз собирался ее исследовать, но все как-то не удавалось.

Такие одинокие возвышенности имеют обыкновенно вид купола, конуса или представляют ряд уступов; но гора, которая была перед нами, напоминала огромный плоский ящик.

Когда мы приблизились к горе, я увидел, что верхушка ее покрыта деревьями, а склоны - мелом и белым кварцем.

Подобные горы часто встречаются на американских плоскогорьях, где они известны под названием «мезы».

Когда мы были приблизительно на расстоянии одной мили от подошвы горы, я стал рассматривать ее растительность. Здесь росли во всей красе и красный кедр, и юкки, и алоэ, и кактусы.

Мои охотники, очевидно, мало интересовались тропической растительностью. Они все время переговаривались между собой.

Вдруг будто из-под земли раздался голос старика-охотника:

- Индейцы!

- Индейцы? Где?

Я посмотрел в ту сторону, куда был обращен взгляд Гарея, и, действительно, увидел всадников, выезжавших из-за мезы и направляющихся в долину.

Мы остановились. Двенадцать всадников отделились от общей группы и поскакали в нашу сторону.

На таком далеком расстоянии трудно было разглядеть, кто это был: белые или индейцы.

- Если это команчи, - заметил Рюб, - то нам придется вступить с ними в бой.

Воинственное племя команчей занимает западную часть Техаса от Рио-Гранде до Арканзаса. Оно с давних пор враждует с техасскими поселенцами, нападает на них, грабит и увозит женщин. Наконец взаимная враждебность дошла до того, что при встрече двух людей в прерии цвет кожи решал, враги они между собой или нет.

Вражда еще больше обострилась, когда отряд команчей предложил командующему американской армией свои услуги, сказав:

- Позвольте нам сражаться вместе с вами. Мы ничего не имеем против вас и воюем только против мексиканцев, отнявших нашу родину.

Это предложение было отвергнуто, из-за чего потом возникла трехсторонняя война, о которой у нас идет речь.

Итак, если перед нами команчи, нам предстоит неизбежный бой.

Поспешно соскочив на землю, мы, укрывшись за лошадей, приготовились к встрече с противником.

Всадники приближались к нам по два в ряд. Следовательно, это были не индейцы: они никогда не выстраиваются в два ряда.

Через минуту у меня мелькнула мысль, что это мои солдаты, так как мы обыкновенно строимся по двое. Но у этих всадников были копья, которых у нас нет.

Все трое пришли к убеждению, что перед нами или враждебные нам мексиканцы, или шайка разбойников, что почти одно и то же.

Всадники, все время ехавшие нам навстречу, вдруг повернули к западу, как будто намереваясь обойти нас с тыла.

По мере приближения этого загадочного отряда нам стало ясно, что это не регулярное войско, а герильясы или сальтеадоры.

Описав вокруг нас полукруг, отряд вдруг остановился, повернувшись к нам лицом. Это была очень хитрая уловка. Солнце, находившееся теперь позади них, не могло мешать им, тогда как нам оно светило прямо в глаза, что сильно затрудняет прицел.

Неприятель стал заряжать ружья, готовясь к нападению.

Нам оставалось только биться насмерть или сдаваться. На последнее никто из нас не был согласен. Мы никогда бы не решились на это. Лучше пусть они убьют нас в бою, чем расстреляют или повесят потом, как собак.

Правда, враг превосходил нас количеством, но зато мы были прекрасно вооружены и стреляли без промаха.

Это соображение и спокойствие моих друзей сильно подбодрило меня.

Перед линией наших врагов гарцевал какой-то человек, громко говоря и оживленно жестикулируя. Ему отвечали криками «вива», но отряд их по-прежнему стоял неподвижно.

Мы же тем временем связали наших лошадей (Гарей успел уже объездить белого коня) в виде четырехугольника, в котором и поместились, как за баррикадой. Из-за лошадей виднелись только наши ноги и головы. Таким образом ожидали мы нападения врага.

Вот вновь раздались крики «вива», и неприятель двинулся вперед. Мы были готовы встретить врага, но они, приблизившись на триста ярдов, остановились.

- Трусы! - закричал Рюб. - Что вам нужно? Что вы остановились?

- Мы - друзья, - последовал ответ.

- Друзья! - воскликнул охотник. - Хороши друзья, нечего сказать!

- Да, друзья, - повторил начальник отряда. - Мы не сделаем вам вреда. В доказательство я велю моим солдатам вернуться в прерию, а мой лейтенант без оружия выйдет к одному из вас для переговоров.

- Какие тут могут быть переговоры! - ответил Гарей. - Вы нам не нужны, а вам что нужно от нас?

- У меня к вам есть дело, - промолвил мексиканец, - именно к вам. Мне надо переговорить с вами наедине.

Это заявление нас крайне удивило. Что могло быть общего у Гарея с этим мексиканцем? Гарей утверждал, что никогда в жизни не видел его, хотя мог и ошибиться.

Лицо незнакомца было настолько закрыто большой шляпой, что разглядеть его было невозможно.

Посоветовавшись между собой, мы решили принять предложение неприятеля.

Переговоры состоялись при следующих условиях: всадники, кроме предводителя и его лейтенанта, отъехали на полмили назад. Предводитель остался на своем месте, а на полпути, между ним и нами произошла встреча Гарея с лейтенантом.

Последний предварительно сошел с лошади, положил свое ружье на землю и направился к назначенному месту.

То же самое сделал и Гарей, после чего начались переговоры.

Они длились недолго.

Мексиканец часто указывал на нас, как будто речь шла о Рюбе или обо мне. Вдруг Гарей быстро обернулся в нашу сторону и закричал по-английски:

- Знаете ли, что ему нужно? Он хочет, чтобы мы выдали капитана, а за это обещает нам свободу!

- Что же ты ему ответил? - осведомился Рюб.

- Вот мой ответ! - воскликнул Гарей, подняв кулак и ударив по лицу мексиканца с такой силой, что тот повалился на землю.

XII. Смертельный выстрел. Конь Рюба

Неожиданное окончание переговоров взбесило герильясов. Они, не ожидая приказания, с криком бросились к своему начальнику, выстроились в ряд и выстрелили, но пули не долетели до нас.

Лейтенант вскоре оправился после удара, вскочил на ноги и начал осыпать нас проклятиями. Тогда Рюб выстрелил, и мексиканец упал навзничь. Он был мертв. А в это время Гарей быстро присоединился к нам.

К нашему удивлению, ответного выстрела не последовало. Вместо того чтобы смело выступить против нас, мексиканцы только кричали и волновались.

Некоторые, окружив своего начальника, казалось, настаивали на том, чтобы тот вел их вперед, другие, подъезжая ближе, стреляли в нас. Но все без исключения, напуганные, видимо, участью товарища, старались держаться вне досягаемости наших выстрелов.

Не теряя присутствия духа, мы все время зорко наблюдали за каждым их движением.

Я не имел такого самообладания, как Рюб и Гарей, но, ободренный их примером, решил бороться вместе с ними до последней минуты. Если они оба будут убиты, то я смогу на своем быстром коне ускакать от врагов.

Но почему мексиканцы требовали только моей выдачи? Мы все трое были их врагами, но они пришли требовать только меня!

Почему же им нужен был только я? Не замешана ли тут личная вражда? У меня мелькнуло подозрение, которое вскоре подтвердилось: несмотря на ослепляющие меня лучи солнца и низко надвинутую на лицо шляпу предводителя герильясов, я разглядел в нем Рафаэля Иджурру. Теперь мне все стало ясно.

Мексиканцы, по-видимому, отказались от прямой атаки и обдумывали какой-то новый план нападения.

Они разбились на группы, после чего группа из пяти всадников отделилась от остальных и стала кружить вокруг нас. Это была одна из старых индейских уловок, к которой дикари прибегают в прериях. Отделившиеся пять человек должны были описывать вокруг нас все меньшие и меньшие круги, постараться убить наших лошадей и заставить нас израсходовать все заряды. Когда все это будет сделано и у них самих тоже не останется зарядов, к ним присоединятся остальные товарищи и воспользуются лассо. Последнего я и мои друзья боялись больше, чем пуль.

Вполне сознавая, что хитрость врага увеличивала опасность нашего положения, мы все-таки не приходили в отчаяние. Теперь мы изменили позицию, став спиною друг к другу так, чтобы наши ружья были обращены в три стороны.

Вскоре раздались выстрелы. Вражеские пули без всякого вреда пролетали над нашими головами, но одна из них все-таки попала в ногу лошади Рюба, слегка поцарапав ее.

Никто из нас не отвечал на выстрелы противника, потому что мексиканцы были такими искусными наездниками, что попасть в них было гораздо труднее, чем в птицу во время ее полета. Мы могли, конечно, убивать их лошадей, но на это не стоило тратить зарядов. Мы хорошо знали, чего добивались наши враги: оставить нас без зарядов. Это была их главная цель.

Мексиканцы возобновили стрельбу. На этот раз выстрелы были более удачными: одна пуля задела плечо Гарея, а другая просвистела у самой щеки Рюба.

Дальше здесь оставаться было нельзя. И я предложил, быстро вскочив на коней, мчаться к скале. Там мы будем сзади защищены мезой, а спереди - лошадьми, и, таким образом, нам будет легче выдержать нападение.

Рюб мой план одобрил.

Не теряя ни минуты, мы отвязали лошадей, сохраняя полное спокойствие, и, прежде чем враги успели что-либо сообразить, поскакали к скале.

Такой внезапный поворот дела произвел среди герильясов замешательство. Это помогло нам быстро добраться до цели, хотя нас и задерживала раненая лошадь Рюба.

Сперва мексиканцы испугались, вообразив, что мы решили ускакать, но, разобравшись, в чем дело, разразились радостным хохотом: «Как хорошо, они сами лезут в ловушку!»

Подъехав почти вплотную к скале, мы быстро соскочили с коней, повернулись спинами к мезе, поставили перед собой лошадей и, держа уздечки в зубах, направили ружья на врага, мчавшегося за нами.

Наш энергичный отпор произвел на преследователей определенное впечатление, и некоторые из них отступили. Мы сразу оценили всю выгоду нашего положения: неприятель уже не мог окружить нас, так как сзади была неприступная скала. Вообще, трудно было выбрать для защиты более удобное место. Это обстоятельство не ускользнуло и от наших врагов, и их радость сменилась озабоченностью. Вдруг снова раздались ликующие голоса, и мы увидели еще пятерых всадников, ехавших на помощь своим товарищам. До сих пор они, вероятно, находились за скалой и поэтому не были замечены нами.

Как только вновь прибывшие присоединились к своим товарищам, двенадцать человек выстроились перед нами на равном расстоянии друг от друга. Иджурра с тремя мексиканцами остановился прямо против нас. В одном из новоприбывших я узнал разбойника Эль Зорро (по-испански - лисица), часто посещавшего наше село и бывшего теперь правой рукой Иджурры.

План герильясов был ясен: они хотели, не нападая, продержать нас до тех пор, пока голод и жажда не заставят нас сдаться.

Заметив, что неприятель расположился прочно, Рюб стал жалеть, что мы выбрали для защиты это место.

В это время наше внимание отвлекла старая лошадь Рюба, рассмешившая нас, несмотря на наше трудное положение.

Оставив ее в прерии, мы, то есть Гарей и я, совершенно забыли о ней. Ну, а Рюб жалел своего друга и надеялся, что с ним ничего плохого не случится.

Лошадь, не желая расставаться со своим хозяином, поскакала за нами, но отстала. Мексиканцы, разумеется, заметили ее, но не захватили только потому, что она уже никуда не годилась. Лошадь попала в тыл неприятельского отряда и, услышав голос Рюба, бросилась к нашей засаде.

Один из мексиканцев бросился за ней, надеясь схватить ее за уздечку, но… это было не так легко сделать: лошадь так ударила его задними ногами, что он упал на землю. Это вызвало громкий смех Рюба, который с восторгом встретил свою любимицу и поставил ее перед собой в виде добавочной баррикады.

Наш смех был прерван неожиданным открытием, усилившим наше беспокойство.

Эль Зорро привез с собой огромное ружье, стрелявшее вдвое дальше наших и так метко, что к заходу солнца мы могли лишиться не только своих лошадей, ни и сами погибнуть.

Первая пуля этого чудища, пролетев над моей головой, попала в скалу, осколки которой посыпались к моим ногам.

Зарядив ружье во второй раз, Эль Зорро снова прицелился. Я видел, что он метил в меня или в мою лошадь. Руководил им, конечно, Иджурра.

За себя я не очень беспокоился - я был достаточно защищен, - но мне очень было жаль прикрывавшей меня лошади.

Вторая пуля прошла сквозь седло, к счастью, не задев коня.

Вдруг Рюб побежал вместе с двумя лошадьми вдоль скалы, приглашая туда же Гарея и меня. Беспрекословно повинуясь, мы последовали за ним и вдруг увидели перед собой на равнине огромный обломок скалы, за которым легко могли спрятаться и мы, и наши лошади.

Неудивительно, что мы сразу не заметили этот спасительный обломок: он был такого же цвета, как и вся скала, и на расстоянии двадцати ярдов различить его было трудно. Пришпорив коней, мы быстро скрылись за этой природной баррикадой.

Поняв, что теперь их дальнобойное ружье уже не достигает цели, наши враги пришли в ярость, а Иджурра и Эль Зорро от досады впали в полное исступление.

XIII. План бегства

Очутившись за скалой, мы в ожидании атаки расположились так, что из-за прикрытия видны были только наши головы и дула наших ружей.

Вскоре, однако, стало очевидно, что нападения ожидать нечего. Эль Зорро сделал еще несколько выстрелов, но, убедившись в их бесполезности, прекратил стрельбу и вместе с другим герильясом поскакал по направлению к нашему селу. Очевидно, получил какое-то задание Иджурры.

Видя, что атаки не будет, мы с Рюбом перестали следить за неприятелем и занялись составлением плана бегства. Нам оставалось два пути: или держаться до тех пор, пока жажда не заставит нас сдаться неприятелю, или попытаться пробиться сквозь его линию.

Более всего страшила жажда. Она и теперь уже давала себя знать, а воды у нас не было ни капли! Пробиться сквозь неприятельский отряд было чрезвычайно трудно: нам пришлось бы действовать врукопашную против в несколько раз превышающего по численности врага.

Конечно, ночью это было менее рискованно. Если нам удастся смелым броском прорвать их цепь, то в темноте не так уж трудно будет скрыться. Только под покровом ночи и можно было надеяться, что хоть кто-нибудь из нас спасется. Если же мы сдадимся, то все погибнем ужасной смертью.

Обсудив с Рюбом план нападения, я погрузился в собственные размышления. Однако тяжкое подозрение не давало мне покоя: знает ли Изолина о нападении на меня? Не была ли хитростью с ее стороны просьба достать белого коня, чтобы оставить мой отряд без командира и тем облегчить неприятелю возможность захватить его? Может быть, все мои люди уже в плену и лишены не только жизни, но и чести? Боже мой, неужели я попал в сети ловкой обманщицы? Неужели Изолина могла так поступить?

Предположить, что она могла меня лично ненавидеть, было трудно. За что? Ведь я так любил ее! Но, может быть, она любит Иджурру, и он благодаря этому может заставить ее делать все, чего захочет. Что касается самого Иджурры, то он имел полное основание меня ненавидеть, отлично зная о моей любви к Изолине.

Однако мне не хотелось верить всем этим ужасным предположениям. Может быть, Изолина ничего не говорила Иджурре, который мог узнать обо мне от вернувшихся погонщиков. Нет! Нет! Не могла Изолина предать меня! И, стараясь оправдать ее, я стал перечитывать ее письмо, не заключавшее в себе и тени предательства!

Занятый своими мыслями, я бессознательно разглядывал скалу и неожиданно заметил в одном месте впадину, протянувшуюся сверху донизу. Эта впадина, вероятно, образовалась от дождевых потоков. Мне пришло в голову, что по ней можно взобраться на вершину горы, упираясь ногами о выступы скалы и придерживаясь за попадавшиеся здесь небольшие кусты стелющегося кедра.

Вглядевшись внимательнее, я различил след человеческих ног! Значит, тут кто-то проходил, следовательно, можно было добраться до вершины. Но какой смельчак мог решиться на это? Да кто же, как не Куакенбосс! Он сам рассказывал мне, что взбирался на вершину горы за каким-то редким растением. Куакенбосс был полуамериканцем, полунемцем, а по призванию - ботаником. Он был высокого роста, сутуловатый, тощий и неуклюжий человек с косыми глазами. Товарищи считали его добрым малым, но чудаком, а его занятия ботаникой - бесполезным вздором. Куакенбосс все свое свободное время посвящал поискам редких растений, порой подвергаясь большим опасностям.

«Если неуклюжий Куакенбосс мог сюда взобраться, то мы тем более взберемся», - подумал я.

Я сообщил друзьям о своем открытии, и они, обсудив мой план, решили, что подняться на гору действительно возможно.

Мы только боялись, что не сможем спуститься с другой стороны. Иджурра с товарищем тоже подъезжал туда, надеясь, видно, взобраться на скалу и напасть на нас сзади. Но по их жестам было видно, что вернулись они недовольными.

Однако если нельзя спуститься с другой стороны, то к чему нам подниматься на вершину?

Разумеется, наверху мы были бы в большей безопасности, но тогда нам пришлось бы внизу оставить лошадей, и вряд ли на горе была вода.

Обдумав и обсудив все это, мы с Гареем пришли к выводу, что наверх карабкаться бесполезно. Рюб молчал, но по выражению его лица, было видно, что у него созревал какой-то план.

Несколько минут прошло в молчании, которое Рюб прервал вопросом:

- Какой длины у нас канаты от лассо?

- Около двадцати ярдов каждый, - ответили мы.

- Сорок ярдов да моих шестнадцать! Прекрасно! - промолвил Рюб.

В свой план он все еще нас не посвящал. Мы отчасти догадывались, в чем дело, но, боясь обидеть старого друга, молчали, предоставляя ему самому высказаться.

- Слушайте, - наконец заговорил он. - Как только стемнеет, мы влезем на гору, захватив с собой канаты, свяжем их вместе, а если они все-таки окажутся короткими, то прибавим к ним еще уздечки. Конец каната мы прикрепим к дереву, спустимся по нему по ту сторону скалы и быстро направимся в село. Там мы соберем отряд, вернемся обратно и покажем нашим врагам, где раки зимуют.

Вполне одобрив план, вселивший в нас новую энергию, мы с Гареем принялись помогать старому Рюбу в приготовлениях к бегству.

Пока один стоял настороже, другие работали.

Крепко привязав друг к другу лошадей, мы поставили их в укромное местечко за глыбой скалы, а сами скрепили вместе наши лассо и стали ждать ночи.

Согласно предположению Рюба, ночь наступила действительно темная: небо покрылось свинцовыми тучами, начал накрапывать дождь.

Все это благоприятствовало нам, как вдруг блеснула молния, ярко озарившая всю прерию.

Мы пришли в отчаяние.

- Это хуже луны! - воскликнул Рюб.

К счастью, молнии сверкали не часто, и можно было взбираться на гору, пользуясь промежутками темноты.

Снова сверкнула молния, и мы ясно увидели герильясов, стоящих около своих лошадей.

- Нам надо воспользоваться промежутками между двумя молниями, а пока необходимо показать неприятелю, что мы здесь, - заметил Рюб.

Высунув лица и ружья из-за скалы, мы дождались молнии, при свете которой мексиканцы не могли не заметить нас.

Гарей должен был подняться первым. Дождавшись темноты, он закрутил конец каната вокруг пояса и стал карабкаться на скалу.

Пока Рюб наблюдал за неприятелем, я не спускал глаз с горы. Однако темнота мешала мне видеть Гарея, и я только слышал легкий треск, раздававшийся все выше и выше.

Когда снова сверкнула молния, Гарею до вершины было далеко.

Он стоял на выступе, словно распятый, прижавшись к скале и вытянув в обе стороны руки. Я оглянулся в сторону неприятеля. Там все было тихо: значит, его не заметили. Снова молния… На склоне горы не видно ничего, кроме темной ленты каната. Стало быть, Гарей уже наверху!

Теперь очередь за мной. Я стал подниматься с уверенностью, придерживаясь за канат, зная, что Гарей надежно прикрепил его к чему-нибудь наверху. Благодаря лассо подъем не представлял большой трудности, и я скоро очутился на вершине.

Расположившись между кустами у самого обрыва скалы, мы ожидали Рюба, вскоре присоединившегося к нам.

Пробравшись на противоположную сторону, мы сразу нашли место, где можно было спуститься.

Прежде всего мы покрепче прикрепили канат к стволу дерева, росшего на самом краю пропасти. Затем, настрогав деревянных палочек, навязали их в виде перекладин во всю длину лассо. Таким образом, у нас получилась самодельная лестница, значительно облегчавшая спуск.

Чтобы проверить длину каната, мы привязали к его концу камень, опустили его вниз и прислушались.

Раздался глухой удар о землю. Значит, канат достаточно длинен.

Убедившись в этом, мы снова подняли канат, отвязали камень и, сделав петлю, надели ее на Рюба, который должен был спуститься первым как самый легкий.

Сначала все шло хорошо, но вдруг веревка оборвалась, и снизу донесся пронзительный крик. Вскочив на ноги, мы стали тянуть канат вверх. Он шел совершенно свободно, так как груза на нем уже не было.

Рюб погиб! Мы в тревоге нагнулись над пропастью, но темнота не давала нам что-нибудь увидеть.

Тишина полная… Ни крика, ни стона! Он мертв… Но вот равнина под нами озарилась молнией, и мы увидели внизу у самой скалы двух всадников. Один из них был Иджурра. Они ехали шагом, спокойно разговаривая.

До нас долетели слова:

- Ты, наверное, ошибся и принял крик какого-нибудь зверя за крик человека.

- Нет, я уверен, что слышал человеческий голос.

- Но здесь никого не видно. Вернемся с другой стороны мезы.

По стуку копыт было ясно, что всадники проехали дальше.

Но что же стало с Рюбом?

Его нигде не было видно! Если наши враги не нашли его, значит, он не расшибся и успел куда-нибудь скрыться. Однако сделать это было очень трудно. Благодаря открытой местности, враги еще могли заметить его, и мы решили внимательно следить за ними.

Нагнувшись над пропастью, мы вдруг увидели Рюба, распростертого на земле. Он лежал совершенно неподвижно. Однако по его положению было видно, что он жив.

К счастью, Иджурра вернулся к своим товарищам, не заметив Рюба.

Когда же снова сверкнула молния, распростертая фигура виднелась уже гораздо дальше.

Слава Богу! Рюбу удалось ускользнуть.

XIV. Подкрепление. Шпион. Обратный путь

Со времени встречи с герильясами мы с Гареем в первый раз вздохнули свободно. Теперь мы не сомневались в своем спасении.

Разумеется, нечего было и думать спускаться вниз по оборванному канату. И нам оставалось только следить за врагами, чтобы при возможности помешать им приблизиться к нашим лошадям.

Теперь нас, главным образом, беспокоила судьба этих животных, так как за себя мы были совершенно спокойны. Рюбу, без сомнения, удастся дойти до села и привести к нам на помощь солдат. Если даже он вернется не так скоро, то и это не беда. Мы имели возможность утолять жажду соком росших здесь кактусов, а голод - питательными семенами шишек сосны…

Молния осветила неприятеля, продолжавшего в том же положении сторожить нас.

Вдруг раздался приближавшийся топот многих лошадей. При свете молнии мы разглядели Эль Зорро и его товарища, возвращавшихся в сопровождении еще тридцати всадников.

Мы ужаснулись при мысли, что теперь мексиканцы свободно могут напасть на нашу крепость и увести лошадей.

А кроме того, подкрепление Рюба могло оказаться недостаточным против отряда почти в пятьдесят человек.

Однако приготовлений к приступу не замечалось. Очевидно, они решили продолжать осаду и голодом заставить нас сдаться.

К полуночи молнии перестали сверкать, небо немного прояснилось и взошла луна, по временам прятавшаяся за облаками. Мы все время стояли на коленях за кустами и наблюдали, как наши враги беспечно болтали, пели и курили.

Через некоторое время Гарей отправился к противоположной стороне вершины взглянуть, не едет ли к нам Рюб с моими солдатами. Если отряд не ушел из села, Холингурс не замедлит оказать помощь своему капитану. Едва Гарей отошел от меня, как я заметил темную фигуру: это был человек.

Пользуясь каждой светлой минутой, чтобы следить за ним, я теперь увидел, как он, приблизившись к нашим врагам, снова лег плашмя на землю. Трава скрывала его от неприятеля.

Я же, находясь на вершине, хорошо мог разглядеть фигуру голого человека, быстро удаляющуюся в степь.

Вглядываясь в ту сторону, куда скрылась фигура, я увидел несколько всадников, в которых узнал индейских воинов, шедших в поход. Теперь мне все стало ясно: это был шпион.

Индейцы, вероятно, направлялись к горе, собираясь расположиться там, и послали на разведку этого человека. Вскоре надвинувшаяся туча скрыла их от меня.

Четверть часа спустя я заметил десяток лошадей, мчавшихся без всадников. По-видимому, это были дикие лошади, которые тотчас же исчезли из виду.

Вскоре после безуспешного обхода вернулся Гарей.

А в это время в мексиканском лагере раздались дикие крики и поднялся переполох.

Сперва мы предположили, что их всполошило появление диких лошадей, но оказалось, что причиной суматохи были мы.

Герильясы увидели нас и, примчавшись к подножию скалы, стали в нас стрелять.

Мы схватились за оружие, но в темноте нам трудно было разглядеть нападавших, среди которых ясно выделялся лишь всадник, сидевший на белом коне.

Гарей выстрелил в него, и тот упал с лошади.

В эту же минуту раздался воинственный крик индейцев, неожиданно напавших на мексиканцев. Последние поспешно вскочили на коней и выстроились. Борьба продолжалась недолго. Мексиканцы бежали, преследуемые неприятелем, к подошве горы.

Проследив за направлением погони, мы бросились в противоположную сторону, откуда лучше могли видеть всю картину.

Вдруг мексиканцы остановились. Навстречу им скакал отряд всадников, в которых мы с радостью узнали наших товарищей. Мексиканцы, круто повернув, умчались в прерию, оставив американцев лицом к лицу с дикарями.

Завязался ожесточенный бой, к которому мы прислушивались, сильно волнуясь за своих. Он продолжался недолго и закончился полной победой американского отряда.

Наш отряд состоял из пятидесяти человек, командовал им Холингурс. Привел их сюда Рюб, которому удалось благополучно добраться до села.

Счастливые и довольные своим освобождением, мы радостно отправились к своему лагерю.

Уитли ехал рядом со мной. Холингурс отстал от нас, рассматривая тела убитых мексиканцев, в тщетной надежде найти среди них Иджурру.

Я стал расспрашивать Уитли, нет ли каких-нибудь новостей. Он сообщил мне, что нас, кажется, хотят перевести в Вера-Круз. Это нам обоим было неприятно, так как Уитли тоже был увлечен одной девушкой, дочерью судьи нашего села.

Мне интересно было знать, как отнеслось начальство к моему исчезновению, но оказалось, что мои лейтенанты никому не сообщали о нем.

Мне несколько раз хотелось обратиться к Уитли с одним вопросом, но я никак не решался этого сделать.

Наконец я не выдержал и спросил с деланно-равнодушным видом:

- Обо мне никто не спрашивал в лагере?

- Нет, - отвечал Уитли, но потом, спохватившись, прибавил: - Ах да, разумеется, спрашивали. Несколько раз приходил к нам какой-то мексиканский мальчик узнать, вернулись ли вы. Он не хотел сказать, кто его посылает, но я заметил, что он всегда приходил по дороге, ведущей к дому дона Рамона.

Радостно взволнованный этим известием, я весело продолжал свой путь.

XV. По следам красавицы

Когда я, возвратившись домой, хорошенько отдохнул после пережитых треволнений, первой моей мыслью было лично отвести белого коня Изолине. Но, боясь, как бы этот визит из-за наших якобы враждебных отношений не поставил в неловкое положение обитателей гасиенды, я передумал и решил отослать коня с моим слугой негром. Отправив его с этим драгоценным подарком, я поднялся на крышу. Оттуда мне видно было, как негр ввел коня в ворота и очень скоро вышел обратно без него. Следовательно, подарок был принят.

Я с нетерпением ждал возвращения своего посыльного, который, к великому моему огорчению, принес мне лишь словесную благодарность красавицы сеньориты.

Откровенно говоря, это обстоятельство сильно огорчило меня. Погруженный в мрачные мысли, я грустно расхаживал по крыше. В этот день в селе был праздник, и площадь кишела народом.

Поселяне нарядились в свои лучшие костюмы, составляли процессии, приготовляли фейерверки.

Весь этот шум и пестрота раздражали меня. Мне захотелось уехать от них подальше, и я велел оседлать моего коня. Взглянув еще раз на дом дона Рамона, я увидел Изолину, выехавшую из ворот на белом коне, и, разумеется, решил догнать ее.

Сказано - сделано. Я быстро достиг подошвы возвышенности, на которой стояла гасиенда дона Рамона, и свернув с большой дороги, направился по тропинке, окаймляющей холм.

Следуя за белым конем, я вскоре очутился в лесу. Чем дальше я продвигался, тем лес становился гуще, а путь - труднее.

Зачем понадобилось Изолине выбрать именно эту, почти непроходимую дорогу?

Наконец чаща начала редеть, и тропинка вилась вверх по холму уже среди волшебного сада всевозможных тропических цветов и растений.

Выехав на вершину холма, на открытой полянке я увидел Изолину.

Легкая, стройная, сидела она на своем белом коне, любуясь природой, наслаждаясь пением птиц и ароматом дивных цветов.

Я остановился в нерешительности: ехать ли мне дальше или вернуться назад. Собираясь уже повернуть обратно, я увидел, что Изолина посмотрела сначала на часы, а потом на равнину.

Острая боль пронзила мое сердце. Наверное, она ждала кого-то и прислушивалась к шагам любимого человека…

Поводья выпали у меня из рук при мысли, что этим человеком является Иджурра!

Я решил дождаться его, чтобы тут же отомстить. Со мной была только легкая шпага, но овладевшие мною ревность, ненависть и жажда мести были сильнее всякого оружия.

Внезапно заржавший Моро вдруг прервал мои кровожадные размышления.

- Кто здесь? - спросила Изолина.

Скрываться больше было невозможно, и я, пришпорив лошадь, подъехал к красавице.

Лицо Изолины выразило удивление.

- Где ваш проводник и как вы пробрались сюда? - осведомилась она.

- Очень просто. По вашим следам, сеньорита.

- Но я не ждала вас так скоро…

- Я знаю, вы ждали другого.

- Да. Я думала, что Сиприо придет раньше вас.

- Кто этот Сиприо? Если это другое прозвище вашего родственника, то лучше бы ему сюда и не являться!

- Мой родственник? В чем дело? Я вас не понимаю.

- В таком случае позвольте мне объяснить точнее. Если Иджурра будет здесь, то кто-нибудь из нас - или я, или он - не выйдет отсюда живым. Он покушался на мою жизнь, и я поклялся убить его, где бы ни встретил.

- Помоги вам небо сдержать эту клятву! Иджурра - мой злейший враг! Враг всего нашего дома.

- Но… тем не менее вы его ждете?

- Боже сохрани! Я не трусиха, но не желала бы остаться с ним здесь наедине! Я ждала вас, чтобы лично поблагодарить за ваш дивный подарок. Не смея пригласить вас к себе в дом, я выбрала эту хорошенькую полянку своей гостиной. Нравится ли вам здесь?

- Где вы - там всегда рай!…

- Опять заговорили языком поэта! Мы не на маскараде. Бросим всякие комплименты и будем откровенны.

- С удовольствием, и позвольте мне прежде всего спросить: кто этот Сиприо, которого вы ждали?

- Мой слуга, - ответила, смеясь, Изолина. - Тот самый, который передал вам мое поручение. Я не думала, что вы так скоро приедете, но очень рада этому, так как мне многое нужно сказать вам.

Эти слова ободрили и обрадовали меня так, что я, приблизившись к Изолине и пристально вглядываясь в ее чудные глаза, решился шепнуть ей:

- Я вас люблю!

Улыбка исчезла с ее лица, девушка сильно покраснела, а лицо ее как-то сразу преобразилось, сделалось серьезным.

Изолина не отвечала. Молчание казалось мне бесконечным.

Наконец она произнесла дрожащим голосом:

- Скажите, капитан, пожалуйста, что я должна, по-вашему, сделать? Объясниться вам в любви?

- Нет… ведь это невозможно… вы не можете…

- Но ведь вы меня не спрашивали! Почему?

- Я боялся отрицательного ответа.

- Какой вы трус! - засмеялась она.

С этими словами Изолина, пришпорив коня, выехала на более возвышенное место и подозвала меня к себе.

- Капитан, - сказала она. - Вы искренно говорите, что любите меня?

- Да, я люблю вас всей душой!

- Благодарю вас.

- И только, Изолина?

- Я могла бы дать вам кое-что, но оно принадлежит вам.

- Что же это?

- Мое сердце.

При этих словах я обнял Изолину, и мы закончили наше объяснение горячим поцелуем.

Мы расстались, так как ехать вместе было бы неблагоразумно. Прощаясь, мы дали друг другу слово каждый день видеться на этом месте.

- До завтра, - сказала мне Изолина, уезжая.

Я остался один со своим блаженством. Все мне казалось в розовом цвете, и я готов был пробыть здесь до следующего дня, если бы обязанности службы не призывали меня.

В своем упоении я не обращал внимания, куда ехал, и через некоторое время очутился в лесу, где не видно было ни одной тропинки. Я потерял ориентиры и не знал, верно ли еду.

Не зная, что делать, я повернул назад и вскоре понял, что заблудился.

К несчастью, уже становилось темно, и мне грозила ночевка в лесу. Это мне не особенно улыбалось, так как ко всему я был сильно голоден. Вдобавок начинал накрапывать дождь, а я был очень легко одет.

Я стал прислушиваться. Выстрел - и вслед за ним что-то тяжелое упало на землю. Я, как охотник, хорошо знал, что это свалилась убитая птица или зверь. Быстро повернув лошадь, я поскакал к месту, откуда послышался шум, но там никого не нашел. Вдруг позади меня раздался голос:

- Да ведь это наш капитан!

Повернув голову, я увидел в кустах моих друзей Рюба и Гарея. Они, услышав топот лошади, спрятались в кустах и дали мне проехать мимо.

Все вместе мы благополучно добрались до дома.

XVI. Прощание. Неприятное положение

Я пережил две недели безоблачного счастья. Мы встречались с Изолиной каждый день, иногда даже по нескольку раз, и единственным пятнышком на светлом фоне нашего блаженства было ежедневное расставание. Однако нас утешало сознание, что на следующий день мы снова увидимся.

Но вот настало время, когда нам пришлось расставаться не на один день, а на целые недели, месяцы, а может быть, и годы. Разгоревшаяся война призывала меня в ряды сражающихся.

Будучи лишь добровольцем и искателем приключений, я имел полное право не идти воевать. Отечества у меня не было, сражался я не за свою страну, и поэтому чувство патриотизма не могло меня удерживать. Мною руководило совершенно другое чувство - гордость. Я жаждал славы, чтобы принести ее в дар Изолине… Расставание наше было невыносимо тяжелым. Мы никак не могли оторваться друг от друга. А между тем мне надо было как можно скорее вернуться в лагерь, чтобы рано утром выступить со своим отрядом в поход.

Мы с Изолиной и приезжали на место свиданий и уезжали оттуда всегда порознь, по разным дорогам. Делали мы это из предосторожности, хотя здесь мы никогда никого не встречали, да и поблизости не было никаких жилищ. Будучи в полной уверенности, что наши встречи никому не известны, мы в последнее время стали менее осмотрительны.

Утром перед моим последним свиданием с Изолиной Уитли намекнул мне, что в деревне кое-что пронюхали и мне следует быть осторожнее.

Погруженный в мрачные мысли о предстоящей разлуке, я не придал особого значения словам лейтенанта и пропустил мимо ушей его совет взять с собой провожатого. Я не хотел, чтобы кто-то был свидетелем нашего прощания.

Когда мы расстались, сказав друг другу последнее «прости», мне страстно захотелось еще раз взглянуть на Изолину, и я отправился по ее следам.

Не успел я проехать и пятисот ярдов, как до меня донесся громкий разговор. В одном из разговаривающих я узнал голос Изолины, в другом… Ее собеседником был Иджурра, который по «достоверным данным» находился со своим отрядом за десятки миль от нашего села.

Трудно описать, что я испытывал в эту минуту… К стыду своему, чувство, охватившее меня, больше всего было похоже на ревность. Несмотря на Изолинины слезы, клятвы, поцелуи, я снова ревновал ее к Иджурре.

Тихо соскользнув с седла, я подкрался поближе к разговаривающим.

Изолина сидела на лошади, а Иджурра стоял около нее, ухватившись за поводья. По выражению его лица я понял, что встреча эта - по крайней мере, со стороны Изолины - была случайной.

Лица Изолины я не видел, но голос был гневным.

Находясь всего лишь в нескольких шагах от них, я отчетливо мог слышать каждое слово.

- Итак, вы отказываетесь? - спросил Иджурра.

- Я и прежде отказывала. Вы ничего не сделали, чтобы я могла изменить свое решение.

- Ну, у вас есть и другие причины. Я не так глуп. Мне отлично известна ваша тайна. Вы любите этого американского офицерика.

- А если бы и так? Больше скажу: я и не хочу скрывать этого. Я действительно люблю его.

- И вышли бы за него замуж?

- И выйду за него замуж.

- Этого никогда не будет!

- Но кто же может помешать мне?

- Я!

- Вы бредите, Рафаэль!

- Вы можете любить его, сколько вам будет угодно, но женою его - клянусь - не будете. Слушайте, Изолина де Варгас, у меня есть важные документы, касающиеся вас и вашего отца. - При этом Иджурра вынул из кармана какие-то сложенные бумаги.

- Вот это, - продолжал он, - пропуск, выданный Изолине де Варгас американским главнокомандующим. А это письмо вашего отца к главному комиссару американской армии и письмо последнего к вашему возлюбленному. Хорошенький образчик измены! Теперь во главе республики стоит генерал Санта-Анна. Если я ему представлю эти документы, он прикажет тотчас арестовать вас и вашего отца. Ваша земля и имущество будут у вас отняты и перейдут ко мне. Советую вам взвесить все это, и, если вы согласитесь стать моей женой, я сейчас же уничтожу эти документы.

- Этого никогда не будет!

- Никогда? Ну, так вы еще раскаетесь в этом! Как только выгонят отсюда эту орду американских бездельников, ваши земли будут моими.

- Вы забываете, что владения моего отца лежат по техасской стороне Рио-Гранде, и прежде чем американские бездельники, как вы выражаетесь, будут изгнаны отсюда, река эта станет границей их владений. Кто же тогда будет иметь право конфисковать наши земли? Вы или ваш трусливый начальник?

Этот ответ окончательно взбесил Иджурру.

- Да, но и в этом случае владения вашего отца никогда не достанутся вам, так как вы не родная дочь дона Рамона. Я могу подтвердить свои слова доказательствами. И неужели вы думаете, что я люблю вас? Если я когда-нибудь говорил вам это, я лгал! Любить дочь бедного индейца! Ха-ха-ха…

- Негодяй, - воскликнула Изолина, - ступайте прочь!

- Погодите, - ответил Иджурра, еще крепче сжимая уздечку. - Я должен еще кое-что сообщить вам.

- Бросьте уздечку!

- Прежде обещайте мне…

- Пустите меня или я убью вас!

Я бросился к ней на помощь. В это время Изолина выхватила пистолет и направила его на Иджурру. Решительность ее произвела впечатление: трус отпустил поводья и отошел в сторону. Лошадь, почувствовав свободу, бросилась вперед, и в одну минуту Изолина исчезла из виду. Я опоздал к ней на помощь, и она даже не знала, что я был свидетелем их разговора.

Иджурра продолжал стоять, посылая вслед Изолине проклятия и угрозы. Его голос заглушал мои шаги, и он, стоя ко мне спиной, не слышал, как я подошел к нему.

Он находился полностью в моей власти. Я легко мог всадить ему в спину свою саблю, но чувство чести удержало меня.

Дотронувшись до его плеча, я назвал его по имени. Побледнев, он в страхе повернулся ко мне.

- Вы Рафаэль Иджурра? - повторил я свой вопрос.

- Да, - ответил он нерешительно. - Что вам угодно?

- У вас есть документы, часть которых принадлежит семье дона Рамона. Будьте добры мне их вернуть.

- Вы капитан Уорфилд? - спросил Иджурра после некоторого молчания, делая вид, что рассматривает письмо комиссара. Я видел, как у него дрожали руки.

- Да, я капитан Уорфилд. Вам пора бы это знать!

- Действительно, здесь есть письмо на ваше имя. Я нашел его на дороге. Пожалуйста, возьмите, - сказал он, передавая приказ комиссара, но удерживая другие бумаги.

- В письмо была вложена записка. Она у вас в руке. Надеюсь, вы мне отдадите и ее, а также документы американского главнокомандующего, выданные одной даме. Я возвращу их по принадлежности.

Иджурра начал озираться кругом, намереваясь убежать.

- Да, у меня есть пропуск. Можете получить и его, тем более что для меня он не имеет никакой цены, - сказал Иджурра, дерзко смеясь и спрятав драгоценные бумаги в карман.

Я встал в боевую позу, предлагая моему противнику также обнажить саблю и защищаться.

Иджурра как будто колебался.

- Но вы должны драться! - воскликнул я. - Трус! Или вы хотите быть убитым, не вынув сабли из ножен?

Никогда не видел я такого труса. Его губы дрожали, глаза бегали по сторонам. Я уверен, что при малейшей возможности он готов был улизнуть.

Но вдруг Иджурра преобразился. Глаза его сверкнули злобой, он выдернул саблю, и поединок начался.

К счастью, я, защищаясь, повернул голову в сторону и увидел двух герильясов, бежавших к нам с саблями в руках. Вот и разгадка неожиданной храбрости Иджурры! Он выждал момент, когда они смогут напасть на меня сзади.

Только теперь я действительно почувствовал себя в опасности.

Одному осилить троих было совершенно невозможно. У меня мелькнула мысль о бегстве, но это было немыслимо. Конь мой стоял далеко, и меня, наверное, убили бы раньше, чем я мог бы добраться до него. Однако раздумывать было некогда.

Я едва успел отскочить шага на два назад, как очутился лицом к лицу с тремя противниками.

Между нами завязалась неравная борьба. Получив несколько ран, я начал истекать кровью, постепенно теряя силы. Наконец я почувствовал, что не в состоянии буду отразить ни одного удара, и в отчаянии вскрикнул.

В ту же минуту откуда-то раздался выстрел. Пуля пронзила поднятую надо мной руку, заставив противника выронить саблю. В одно мгновение все трое бросились бежать и скрылись в чаще.

Взглянув в противоположную сторону, я увидел человека с ружьем, направлявшегося ко мне. Судя по одежде, я принял его за мексиканца и приготовился к защите.

Но каково же было мое удивление, когда я увидел, что обязан своим спасением Куакенбоссу!

- Спасибо, храбрый друг, - сказал я ему, - вы спасли меня от верной гибели!

- Вы ранены, капитан? - спросил Куакенбосс.

- Да. Но думаю, что не смертельно, я чувствую слабость от потери крови. Пожалуйста, приведите мою лошадь, она там. - С этими словами я потерял сознание, а придя в себя, увидел своего коня и Куакенбосса, перевязывавшего мне раны. Он был в одном сапоге, а другой стоял рядом, наполненный водой, которой он поил коня и смачивал мне виски.

Я вскоре почувствовал, что могу сесть на коня, и мы отправились в село, причем Куакенбосс вел мою лошадь.

Приходилось ехать мимо гасиенды, но, к счастью, наступила тьма и никто не видел меня. Говорю «к счастью», так как я был весь в крови и мой вид мог пробудить излишнее беспокойство.

XVII. Поход. Жестокий приговор

Рано утром раздался сигнал тревоги. В последний раз взобрался я на крышу, окинул взором окружающее. Весь отряд уже собрался на площади, готовый к выступлению. Все жители были на ногах. В укромных уголках, в окнах и даже на площади начались трогательные прощания. Красивые поселянки со слезами на глазах расставались с нашими воинами.

Однако среди населения встречались и враждебные нам, злобные лица. Меня волновали какие-то мрачные предчувствия, беспокоили тревожные мысли об Изолине. Что станется с ней, когда мы уйдем? Не угрожает ли ей какая-нибудь ужасная опасность? Ведь от такого негодяя, как Иджурра, всего можно ожидать.

Я решил еще раз повидаться с Изолиной и ее отцом, чтобы уговорить их уехать отсюда на время войны.

Однако я боялся, что дон Рамон не согласится на это, да и Изолина сама слишком горда, чтобы покинуть дом из-за такого труса, как Иджурра.

Кроме того, посещение мною дона Рамона около пяти часов утра могло стать известным и навлечь на него ту самую опасность, от которой я хотел оградить его и его дочь. Я был в нерешительности: что предпринять? Холингурс вывел меня из затруднения, посоветовав мне написать дону Рамону письмо.

Послушавшись лейтенанта, я быстро написал письмо, с более легким сердцем отправил его, а сам дал отряду сигнал к выступлению.

Через некоторое время после нашего выхода из села нас откуда-то обстреляли. Посланные в разные стороны разведчики никого не нашли, хотя издали мы видели группу всадников, мчавшихся от нас во всю прыть.

Это был, по всей вероятности, отряд Иджурры, но мы его не преследовали, боясь столкнуться с сильным и хорошо организованным отрядом мексиканцев под начальством самого Каналеса.

Во время пути мне не давали покоя мрачные предчувствия относительно Изолины. Добравшись благополучно до города, мы, к своему удивлению, узнали, что дивизия еще не покинула его. Она должна была выступить утром, но получила приказ пробыть здесь еще неделю.

Я надеялся, что нас снова отправят в село, но нам было приказано остаться при дивизии.

Мой отряд расположился на берегу красивого ручья в полумиле от города. Я недолго оставался в лагере и вскоре отправился в город узнать о дальнейших действиях армии и повидаться с товарищами. Это несколько рассеяло мои грустные мысли.

Когда я возвратился в лагерь, меня снова одолели тяжелые думы. Лежа в своей палатке, я предавался таким мрачным размышлениям, что, в конце концов, не мог больше оставаться в неизвестности относительно Изолины и придумал, взяв несколько солдат, отправиться с ними ночью к дому дона Рамона. По прибытии туда я предполагал оставить солдат у ворот, а самому войти в дом и, если обитатели еще не выехали оттуда, постараться убедить их сделать это.

Решено было выехать, когда стемнеет: во-первых, мне не хотелось, чтобы в лагере узнали о моей экспедиции, во-вторых, для большей безопасности.

С наступлением темноты мы отправились в путь.

Рюб и Гарей шли впереди в качестве разведчиков, которым мы, разумеется, вполне доверяли.

Пробирались мы по совершенно пустой местности. Только на полпути попалась нам какая-то разоренная хижина. Не доезжая до нее около полумили, мы услышали голоса, плач и стоны женщин. Пришпорив своих коней, мы быстро поехали вперед. К нам навстречу спешил Гарей, по лицу которого было видно, что случилось нечто ужасное.

- Капитан, плохие вести!… Эти негодяи в нашем селе хуже индейцев поступили! Женщины убежали сюда, в эту хижину. Пойдите, взгляните на них!

Услышав это, я быстро поскакал к развалине.

В хижине находились несколько молодых женщин и трое мужчин. Они окружили Рюба, который старался успокоить их на своем ломаном испанском языке. Все женщины были полунагие, с распущенными волосами. По их лицу и шее струилась кровь, а на лбу горела красная полоса.

Подъехав ближе, я увидел, что это ожог от раскаленного железа. Кроме этого, у всех несчастных были отрезаны уши, а у мужчин вдобавок - кисть правой руки!

Кровь стыла в жилах при виде этого ужасного зрелища!

Оказывается, вскоре после нашего ухода из села туда ворвались мексиканцы с криками «Да здравствует Мексика!» и «Смерть янки!»

Сперва они бросились на винные лавки, затем, еще более озверев от выпитого вина, стали разорять дома, вытаскивать на площадь женщин, глумясь над ними и требуя, чтобы на них поставили клеймо.

- Режьте им уши! - кричали в толпе мексиканцев. И пока полупьяный кузнец работал раскаленным железом, мясник ножом отрезал уши. Хотя все эти негодяи были в масках, не могло быть никакого сомнения, что это была шайка Иджурры.

Говорили, что, вероятно, есть еще и другие жертвы. Те, которых мы встретили, пробирались в американский лагерь, и Рюб задержал их в хижине до нашего прихода.

Что следовало нам предпринять? Послать ли еще за солдатами и дождаться их или сразу отправиться в село? Предпочли второе. Людей у нас было достаточно, и все горели жаждой мести. Направив бедных страдальцев в лагерь, мы уже собрались отъезжать, когда вдали показалась фигура, которая, увидя нас, спряталась в кусты.

Рюб и Гарей быстро побежали вперед и через несколько минут вернулись с мексиканским юношей, также пострадавшим от разбойников. Он сообщил нам, что злодеи направились вдоль по реке к дому де Варгаса с криками «Смерть изменникам!» и «Смерть Изолине!»

Услышав эти слова, я пришпорил своего коня и полным галопом бросился вперед, а за мной остальные мои воины. Нам нужно было как можно скорее достигнуть жилища Изолины.

Не доезжая нескольких миль до нашей цели, мы вдруг увидели впереди яркий свет, словно от пожара.

- Что это такое? Боже мой, уж не горит ли гасиенда? - испуганно шептали мы друг другу. Наши опасения, к счастью, не оправдались. Свет происходил не от пожара, а от огромного костра, горевшего перед воротами дома.

Вокруг костра двигались мужчины, женщины, собаки, лошади… Это оказался бивуак мексиканцев. Вместо того чтобы постепенно окружить их, мы не выдержали: бросились вперед и этим самым испортили все дело. Мексиканцы, услышав наш крик, обратились в бегство. Шестеро из них были убиты, почти столько же взяты в плен. Преследовать их было бесполезно, так как скрылись они в лесу. Я въехал во двор, где все оказалось разрушенным. Богатая обстановка, дорогие вещи и украшения - все было разбросано и испорчено. Я стал звать Изолину, дона Рамона, но никто не отвечал. Тогда я кинулся в комнаты искать их, но обошел весь дом, так никого и не найдя.

У меня появилась надежда, что дон Рамон с дочерью, послушавшись моего совета, покинули дом до нападения.

Я бросился к пленным расспросить их обо всем, но было поздно: их уже повесили. В живых оставались только женщины, которые на все мои вопросы молча качали головами. Я был в полном отчаянии, как вдруг увидел мальчика Сиприо, рассказавшего мне следующее:

- Эти злые люди увезли мою госпожу. Они приехали в черных масках, ворвались в дом, схватили дона Рамона, а донну Изолину вытащили во двор. Она была не одета, по шее и груди струилась кровь. Разбойники вывели из конюшни белого коня, крепко привязали вдоль его спины донну Изолину, потом к ногам животного прицепили ракеты, подожгли их и пустили коня в прерию вместе с Изолиной.

Потрясенный этим страшным известием, я упал без чувств на землю…

XVIII. По следам. При свете факелов

Я пришел в себя только тогда, когда меня обрызгали холодной водой. Около меня стояли Рюб, Гарей и некоторые другие, приехавшие из лагеря товарищи, среди которых был и Уитли.

Узнав о случившемся от пришедших в лагерь женщин, они вне себя от гнева моментально помчались сюда.

Не успел я опомниться от обморока, как до меня донеслись какие-то дикие визги и крики. Это наши возмущенные солдаты ремнями и веревками наказывали пленных женщин. С большим трудом удалось мне остановить эту расправу, после чего женщины, отпущенные на свободу, быстро скрылись.

- В село! В село! - раздались крики наших воинов. И часть отряда с Уитли и Холингурсом во главе направились к селу. Я не остался ждать их возвращения, решив во что бы то ни стало разыскать Изолину.

Посадив Сиприо на коня и выбрав себе шесть лучших следопытов, я выехал с ними в прерию.

Благодаря яркому свету луны и смышлености Сиприо, мы скоро достигли места, на котором мальчик последний раз видел Изолину.

Отсюда, отослав Сиприо домой, мы продолжали двигаться очень быстро. Благодаря недавним дождям, следы были так ясны, что можно было видеть их, не сходя с лошади. Только изредка Рюбу и Гарею приходилось спешиваться, чтобы отыскивать их, но при этом охотники шли так быстро, что наши лошади почти все время бежали. Мы ехали молча. Мне было не до разговоров: я был слишком подавлен теми подробностями, которые сообщил мне Сиприо. Он видел кровь на ее шее и груди… Боже мой! Ей, значит, отрезали уши! Затем ее положили на спину коня, обвили руки вокруг его шеи и крепко связали. Ноги ее были тоже связаны, так что бедняжка, конечно, никак не сможет освободиться!

Все эти мысли окончательно сводили меня с ума!

Ко мне приблизился Гарей.

- Не тревожьтесь, капитан, - успокаивал он меня. - Я не думаю, чтобы белый конь ускакал слишком далеко с грузом на спине. Его спугнули ракеты. Как только палки сгорят, он остановится, и мы его поймаем. Только бы луна не спряталась.

Как назло, безоблачное небо понемногу заволоклось темными тучами, скрывшими от нас луну, и мрак окутал все окружающее. Отыскивать след в темноте было немыслимо, и нам пришлось остановиться, чтобы обсудить дальнейший план действий. После короткого совещания решили, не откладывая до следующего дня, продолжать преследовать при свете факелов. Но где их достать? Вот вопрос! Мы находились среди голой, бесплодной прерии, кругом не росло ни одного деревца! С собой у нас тоже не было материала. Как же смастерить факел?

И тут один француз из нашего отряда помог нам выйти из затруднения. Он предложил съездить обратно в село и привезти хранившиеся в церкви большие восковые свечи.

Предложение было принято, и француз с Куакенбоссом поскакали в село.

Оставшиеся расположились на траве в ожидании товарищей.

Нашим гонцам было дано два часа времени, но вернулись они значительно раньше, снабженные тремя толстыми церковными свечами. Мы узнали следующие новости: в селе найдены были еще жертвы, и много мексиканцев было повешено нашими возмущенными солдатами.

Дон Рамон, как предполагали, еще жив, но захвачен в плен герильясами. Не теряя времени, мы, вооружившись длинными зажженными свечами, снова двинулись в путь.

К счастью, веял лишь легкий ветерок, не задувавший пламени. Несмотря на темноту, мы разглядели, что приближаемся к памятной для нас горе, белые скалы которой вскоре показались впереди. Питая слабую надежду, что гора задержала дальнейший бег белого коня, мы несколько раз объехали вокруг нее.

Ни коня, ни следов его нигде не было видно. Между тем, на наше несчастье, начал накрапывать дождик, вскоре перешедший в ливень.

Свечи моментально погасли, и нам пришлось прекратить бесполезные поиски.

В мрачном молчании, найдя приют под навесом скалы, стояли мы, ожидая окончания ливня.

XIX. Найденный след. Через поток

Утомленные бесплодными поисками, люди почти все быстро уснули. Только я не мог ни спать, ни отдыхать.

Погруженный в свои мрачные думы, я совершенно забыл об окружающем, как вдруг размышления мои были прерваны донесшимся до меня разговором Рюба и Гарея.

Они, по-видимому, не теряли надежды найти след белого коня.

Взяв свечи, захватив сомбреро с головы спавшего Куакенбосса, двое друзей отправились в путь. Свечей они не зажигали и поэтому быстро скрылись в темноте.

Все еще шел сильный дождь, но на востоке тучи стали рассеиваться, а небо мало-помалу прояснилось.

Вдруг вдали сверкнули два огонька. Сперва они двигались то вперед, то назад, потом остановились. К этому времени многие из моих спутников проснулись и стали с интересом следить за огоньками, один из которых снова задвигался, уходя все дальше и дальше.

Вскоре вернулся Гарей и сообщил, что Рюб снова напал на след и советует нам немедленно трогаться в путь. Разумеется, мы не заставили себя ждать, тут же погнали лошадей в указанном направлении.

Старый охотник, несмотря на проливной дождь, быстро продвигался вперед, защищая пламя свечи широким сомбреро.

Недалеко отсюда протекал ручей. Опытный Рюб знал об этом и решил, не без основания, что конь, вероятно, подходил к нему напиться. Рюб оказался прав. Следы привели нас к тому месту ручья, где конь пил. Далее Рюб определил, что он снова помчался. Но по какой причине? Что могло испугать его? Гарей объяснил нам это так: за ним гнались волки.

Да, за ним гнались волки! В этом не может быть сомнений, так как многочисленные следы волков местами полностью закрывали следы коня. Я с ужасом представлял себе, как хищники бросаются на лошадь, рвут ее и терзают несчастную, беспомощную Изолину…

В это время, словно желая утешить меня, судьба снова нам улыбнулась. Гроза прошла, и из-за облаков вышла полная луна, ярко осветив всю прерию.

Мы потушили свечи.

Вдали послышался шум воды. Двигаясь по следу, мы приблизились к реке и водопаду, который, хлопоча и пенясь, низвергался со скалы. След обрывался у самого водопада; значит, лошадь, не видя другого спасения от волков, бросилась в поток!

Все, кроме Рюба, были убеждены, что и конь, и всадница погибли в пучине. Рюб же утверждал, что конь перешел реку еще до дождя, а волки, как видно по следам, остались на этом берегу.

Слова старого охотника несколько успокоили меня. Мы снова вскочили в седла и поехали вдоль берега отыскивать брод. Поиски наши оказались безуспешными, и я, выбрав удобное место, переплыл реку на коне. Остальные последовали моему примеру. Причем Рюб, разумеется, употребил совершенно необыкновенный прием: чтобы облегчить лошадь, он переправился через реку не верхом, а плыл сзади, уцепившись зубами за ее хвост.

На другом берегу мы вновь отыскали следы коня.

XX. Карликовый лес. Исчезновение белого коня

Отъехав несколько шагов от реки, мы наткнулись на препятствие, едва не положившее конец нашему преследованию. Перед нами очутился карликовый дубовый лес, деревья которого были не более тридцати дюймов высоты, хотя полностью развитые.

Нам пришлось сойти с лошадей и ползти на четвереньках. Таким образом двигались мы очень долго: дубы росли так густо, что своей листвой сильно затемняли лунный свет, и нам трудно было не упустить из виду след белого коня.

Прошло несколько томительных часов, прежде чем мы выбрались из этого крошечного леса в прерию, освещенную первыми лучами утренней зари.

Следы говорили, что здесь конь шел вначале шагом, но потом вдруг галопом поскакал вперед.

Что же испугало его? Никакие звери, по-видимому, не гнались за ним, так как следов не было видно. Мы были в недоумении, которое вскоре разъяснилось.

Охотники, ехавшие впереди, увидели многочисленные следы лошадиных ног.

- Здесь были дикие лошади! - воскликнул Рюб. - Я вижу, в чем дело! Испугавшись странного вида белого коня, они бросились прочь от него. Конь поскакал за ними. Тогда мустанги разбежались в разные стороны, но он все-таки догнал их!

Опытный охотник, низко нагнувшись над землей, читал по ней, как по книге. Я сознавал, что Рюб прав. Конь с Изолиной попал в табун диких лошадей!

Боже мой! Она погибнет среди этих бешеных животных!…

Мое воображение снова стало рисовать мне самые ужасные картины. Я помчался в прерию - и что же? Вдали среди мустангов был и белый конь. Он поднялся на дыбы, и на спине его…

- О Боже, спаси, спаси ее! - воскликнул я в отчаянии. Все мои спутники с громким криком поскакали за мной. Мы думали таким образом отпугнуть мустангов, но наши голоса, очевидно, не доносились до них. Тогда я несколько раз выстрелил из пистолета.

Услышав выстрелы, испуганные лошади быстро отскочили от белого коня и с ржанием разбежались в разные стороны. Один белый конь продолжал стоять на прежнем месте, но это продолжалось недолго. Он пронзительно заржал и бросился вперед.

Сознавая, что необходимо во что бы то ни стало его догнать, я пришпорил Моро и бросился за ним в погоню. Мой конь, измотанный непрерывной скачкой, шел с трудом, тем более что путь наш лежал через холмистую местность. Я понимал, что моя лошадь может поплатиться жизнью, но готов был пожертвовать ею для спасения Изолины.

Наконец мы выехали на ровную поверхность, где бедный Моро мог скакать быстрее. Расстояние между мной и белым конем заметно уменьшалось. Я уже мог различить бледное лицо и развевавшиеся волосы Изолины.

Я несколько раз громко кричал, звал ее по имени, и наконец - о радость! - она приподняла голову, и я услышал ее слабый крик. Она жива! С удвоенной энергией пришпорил я своего коня, но вдруг Моро споткнулся, упал, и я очутился на земле.

Когда я встал и снова вскочил на лошадь, белого коня уже нигде не было видно.

Это исчезновение коня было понятно: он скрылся в густой чаще, расстилавшейся впереди.

Я больше не видел его, но ясно слышал топот копыт и треск веток.

Пришпорив Моро, я необдуманно поскакал прямо в глубь чащи и сразу же об этом пожалел, почувствовав, что допустил ошибку. Мне, конечно, надо было ехать по следам коня, но получилось так, что вскоре я совершенно перестал его слышать.

Проехав еще немного вперед, я остановился, прислушиваясь. Но вокруг была мертвая тишина - даже птицы приумолкли. В надежде отыскать след белого коня я ездил в разных направлениях, но безуспешно.

Тогда мне пришло в голову вернуться в прерию и оттуда ехать уже по следам. Я повернул лошадь и поехал, как мне казалось, к прерии, но прошло полчаса, а прерии все не было видно. Я сворачивал в стороны, меняя несколько раз направление, но так и не смог выехать из чащи и понял, что заблудился.

XXI. Мексиканские свиньи. Пожар

Поняв, что я совершенно не в состоянии определить, в какую сторону мне ехать, я опустил поводья, положившись на инстинкт Моро. Я надеялся, что мой конь или вывезет меня из чащи, или привезет к воде, которая нам обоим сейчас была так необходима.

Жалея Моро, я шел пешком, изредка крича и стреляя из пистолета. Однако в ответ я не слышал ни одного выстрела. Вероятно, товарищи мои были слишком далеко, чтобы слышать меня.

Вдруг недалеко от меня птицы подняли крик и заметались, словно чуя присутствие врага.

Поехав на шум, я вскоре очутился на небольшой поляне, где шел настоящий бой между пантерой и мексиканскими свиньями. Пантера была окружена этими маленькими животными. Вокруг лежали мертвые свиньи, но еще много было здесь и живых. Они продолжали нападать на врага, пронзая его своими острыми клыками. Выхватив ружье, я убил пантеру на месте, но тут же поплатился за свой необдуманный поступок: неблагодарные свиньи теперь набросились на меня и мою лошадь.

Я не успел зарядить ни ружье, ни пистолет. Бедный Моро делал отчаянные прыжки. Хорошо, что я крепко держался в седле, иначе я был бы растерзан этими животными. Видя свое единственное спасение в бегстве, я пришпорил Моро. Но, к сожалению, заросли сильно мешали ему двигаться, а наш многочисленный неприятель не отставал от нас. Положение становилось критическим. На мое счастье, в этот момент показались товарищи, которые, соскочив с лошадей, револьверными выстрелами разогнали свиней.

Среди моих спасителей не было Рюба и Гарея, отправившихся по следам белого коня. Теперь они, должно быть, далеко, так как расстались с остальными более часа тому назад.

Мы решили вернуться в прерию, чтобы оттуда снова въехать в чащу по следам Рюба и Гарея. Догадливые охотники облегчили нам эту задачу, обламывая на своем пути ветки деревьев, служившие нам знаками.

Проехав около пяти миль, я и мои товарищи ощутили странную боль в глазах, а еще через некоторое время в воздухе запахло дымом. Чем дальше мы ехали, тем дым становился гуще и боль в глазах сильнее и острее. Все кругом потемнело, и мы едва могли разглядеть следы. Воздух сделался таким сухим и горячим, что уже трудно было дышать. Мои товарищи уже готовы были остановиться, но я уговорил их идти вперед, предполагая, что теперь Рюб и Гарей уже недалеко от нас. Действительно, они вскоре откликнулись на мой зов.

Мы поспешили на их голоса и вышли по прогалину, на которой сквозь дым могли различить обоих охотников и их лошадей. Наше предположение о лесном пожаре не оправдалось: горела прерия.

Прогалина, на которой мы находились, была хорошо защищена от огня, и нас беспокоил только дым.

Гарей рассказал мне следующее. Выйдя из чащи, они направились по лугу и прошли довольно далеко, когда перед ними появились бушующие волны пламени. Это пылала прерия. Наши друзья вынуждены были быстро вернуться в чащу.

Нам пришлось на время прервать движение вперед. Дым сильно мешал двигаться, и неподалеку раздавался треск горевшей сухой травы. Мимо нас пробегали испуганные антилопы, олени, волки и другие звери. Птицы метались в ветвях, а орел кружил в высоте, испуская пронзительные крики.

Убив близко подошедших к нам медведей и антилопу, мы развели огонь и приготовили себе ужин.

Теперь перед нами встал более серьезный вопрос: как утолить мучившую нас жажду, усиливавшуюся благодаря сухому горячему воздуху. Мы сосали чугунные пули, пили кровь убитых животных, высасывали сок кактуса и агавы, но все это давало лишь временное облегчение, после которого жажда становилась еще мучительнее. Наконец, к нашему счастью, дым стал понемногу рассеиваться, очищая воздух. Огонь, подойдя к самому краю зарослей, стал гаснуть, остановленный деревьями.

Воспользовавшись этим, мы вскочили на лошадей и поехали по направлению к прерии. Наши следопыты ехали впереди, по-прежнему занятые своим делом. Эти «люди гор», как они себя называли, во время работы были крайне молчаливыми. Они не высказывали своих мнений и не делились планами ни передо мной, ни тем более перед моими подчиненными, которых считали молокососами, мало знакомыми с прериями.

Зная эту черту их характера, я понимал, что расспрашивать их было бесполезно, и решил, подъехав к ним поближе, подслушать разговор.

- Знаешь что, Билл, - говорил Рюб, обращаясь к своему товарищу, - ведь прерия не могла сама загореться.

- Ты прав, - отвечал ему Гарей.

- Помнишь в Бепт-Форте того странного человека, который собирал травы и говорил, что прерия может запылать сама собой без всякой причины?

- Помню. Но я этому не верю, - усомнился Билл.

- И я тоже, - подтвердил Рюб. - Конечно, молния может зажечь прерию, но ведь сегодня молнии не было. Значит, пожар устроили люди… Вероятно, индейцы близко, и мы должны держать ухо востро.

- Так ты думаешь, Рюб, что это сделали индейцы?

- Да, я почти уверен в этом. Белых в этих краях нет. Мексиканцам заходить сюда незачем, слишком далеко. Стало быть, тут хозяйничали индейцы.

- Но зачем же им было поджигать прерию? - спросил Гарей.

- Вспомни рассказ француза и Куакенбосса - тогда поймешь, - наставительно промолвил Рюб.

Рассказ этот был мне известен. Когда Леблан с Куакенбоссом ездили за свечами, они узнали, что индейцы разорили мексиканский город. Это случилось недалеко от нашего села в день нашего выступления в поход. Затем часть их отряда вышла к гасиенде де Варгаса и там завершила грабеж, начатый герильясами.

- Ведь очень может быть, - продолжал Рюб, - что это те самые индейцы, которых мы так славно огрели около горы! Они могли думать, что мы еще стоим в селе, и подожгли степь, чтобы помешать нам их преследовать.

- Да, да, Рюб, ты совершенно прав. Но, как ты думаешь, спаслась ли от пожара молодая девушка?

Я жадно прислушался к ответу старика.

- По-моему, спаслась, - отвечал Рюб. - Если бы пожар застал ее в степи, конь бросился бы назад. Однако по следам этого не видно. Они идут по прямой линии. Значит, конь успел проскочить до пожара.

При этом ответе у меня точно камень свалился с груди, и я поехал вперед с вновь появившейся надеждой.

XXII. Индейцы. Пойманный конь

Проехав еще какое-то расстояние, мы увидели множество конских следов. Рюб соскочил с лошади, встал на колени и сдул пепел со следов. Это были следы лошадей, подкованных толстой буйволовой кожей, а так подковывают только индейцы.

Присутствие поблизости таких опасных врагов было делом нешуточным. Приходилось серьезно задуматься, как действовать дальше. И мы стали обсуждать этот вопрос, полагаясь, главным образом, на советы старого охотника. Прежде всего необходимо было произвести более точную разведку, которая была, конечно, поручена Рюбу и Гарею.

Результаты разведки превзошли всякие ожидания. Наши следопыты вернулись через несколько минут, узнав по следам не только время прохождения здесь коня, но и то, что индейцы проскакали здесь уже после него. Возможно, гнались за ним.

О преследовании белого коня теперь нечего было и думать. Нам следовало быть крайне осторожными и приготовиться к возможной встрече с неприятелем.

Решено было продолжать движение вперед. Перед отрядом, как всегда, шли Рюб и Гарей. Через некоторое время мы снова увидели на земле множество лошадиных следов, шедших уже в разных направлениях. Охотники внимательно разглядывали их, сдувая наполнявший их пепел.

- Ну да, так и есть! - воскликнул Рюб. - Они поймали белого коня!

Я выслушал это заявление с полным доверием, тем более что сам мог проверить его справедливость, так как тоже умел немного «читать» по следам. В этом месте следы белого коня сбивались. Его, очевидно, окружали другие лошади, которые вначале мчались во всю прыть, а потом пошли шагом.

Да, не могло быть никаких сомнений, что конь и Изолина в руках индейцев. При этой мысли меня вначале охватило чувство радости. «Все-таки она среди людей», - подумал я. Может быть, они пожалеют беспомощную женщину, поймут, что она жертва жестокой мести их же врагов, освободят ее и облегчат ее страдания!

Однако этот порыв радости продолжался недолго, мною вновь овладел страх за Изолину. Все зависело от того, какому племени она попала в руки, северному или южному. Некоторые северные племена, часто общающиеся с белыми, постепенно начали терять свои жестокие наклонности, тогда как южные продолжают оставаться такими же кровожадными дикарями.

Кто знает? Ведь Изолина могла попасть именно к такому племени!

Удрученный этими мыслями, я невольно пришпоривал Моро, подвигаясь все быстрее и быстрее. Мои товарищи от меня не отставали. Нас по-прежнему мучила жажда, и мы торопились быстрее добраться до воды.

Слава Богу! Наконец перед нами лесок и давно желанный ручей! Мы все, быстро соскочив с коней, радостно бросились к воде. Только Рюб и Гарей, прежде чем напиться, окинули зорким взглядом лесок и берега ручья. Близ того места, где мы остановились, я заметил брод, около которого было много следов животных. Рюб, взглянув на них, с большим волнением воскликнул:

- Я так и знал! Это тропа войны индейцев!

«Тропой войны» в этих местах называются дороги, протоптанные индейскими племенами во время набегов на Мексику. Набеги эти практиковались и в давние времена, но с ослаблением испанской власти заметно участились. Теперь они даже приняли регулярный характер и совершаются раз в год в одно и то же время, то есть когда буйволы переходят к северу. Во время этих набегов на города и села краснокожие грабят имущество жителей, уводят в плен женщин и детей.

Однако ошибочно было бы думать, что они обрушиваются лишь на бедных и беззащитных обывателей - богатые тоже нередко страдают от них. Так, например, во время подобного нападения у одного богатого губернатора был похищен сын, который был возвращен отцу только много лет спустя за большую сумму денег.

Известно, что в настоящее время в руках северомексиканских индейцев находится около трехсот белых, большая часть которых женщины. Как ни странно, многие из таких пленниц, несмотря на предложенные выкупы, не желают вернуться домой. Несколько лет, иногда даже месяцев, проведенных между индейцами, оказываются достаточными, чтобы заставить пленников забыть прежние условия жизни и обратиться в настоящих дикарей.

Однако пора вернуться к нашему рассказу, от темы которого мы сильно уклонились в сторону.

Утолив наскоро жажду и переправившись через ручей, я принялся изучать следы, увиденные мною на другом берегу. Мои верные охотники не покидали меня: они искренне привязались ко мне, готовые, в случае надобности, пожертвовать ради меня жизнью.

Но, кроме привязанности ко мне, их сильно привлекал сам процесс выслеживания, в котором они были такими виртуозами.

Перейдя за мной на противоположный берег, оба друга вновь склонились низко над землей. Предположение Рюба было верным: мы действительно находились на тропе войны. Если бы здесь проходили мирные индейцы, перед нами непременно были бы и многочисленные следы индианок, которых их властелины обычно заставляют идти пешком в качестве вьючных животных. Следы женских ног мы видели, но они, вероятно, принадлежали не индианкам, а мексиканкам, обладающим самыми крошечными и самыми красивыми ножками в мире.

- Бедняжки! - воскликнул Рюб. - Подумайте, их гонят пешком, когда так много свободных лошадей! Тяжелая ожидает их доля!

Старик говорил все это, не подозревая, что слова его разрывают мне сердце.

После дальнейших исследований охотники пришли к заключению, что индейцы проходили здесь уже на обратном пути, нагруженные добычей, и проходили всего несколько часов назад. Желая узнать, соединилась ли эта многочисленная группа с той, которая гналась за белым конем, мы снова принялись внимательно изучать следы.

Вдруг раздались удивленные восклицания волонтера Станфильда, нашедшего след своей пропавшей лошади.

- Ты уверен, что это твоя лошадь? - осведомился Рюб.

- Еще бы! Ее след я узнаю из тысячи! - уверенно произнес Станфильд.

Теперь многое нам стало ясно. Во время битвы с индейцами около подножия горы нами был ранен один белый, сражавшийся в рядах дикарей. Рюб, знавший кое-что об этом «белым индейце», советовал казнить его, но мы пожалели его и отпустили на свободу, наивно надеясь, что он из благодарности за это не станет вредить нам. А он украл лошадь Станфильда и исчез вместе в нею! Как я жалел, что мы не послушались совета Рюба! В эту минуту у меня мелькнуло еще одно воспоминание. Однажды, когда я ехал вместе с Изолиной, этот «белый индеец» нам повстречался. С какой ненавистью он взглянул на меня! Теперь мне все стало понятно!

XXIII. Письмо на листе агавы. Подземный огонь

Ехать дальше по тропе войны было настолько легко, что мы здесь не нуждались в искусстве наших следопытов. Скорость движения теперь зависела исключительно от наших лошадей. Однако бедные животные были так утомлены, что насилу плелись.

Мой Моро, разумеется, был еще бодр, но отправиться вперед одному было бы полным безумием.

Наступил вечер. Небо заволокло тучами. Конечно, мы могли бы продолжить путь с факелами, но это представлялось нам не совсем безопасным. Лично я готов был рисковать своей жизнью, но не считал себя вправе подвергать опасности своих товарищей.

Спешившись, мы расположились на траве, предоставив нашим лошадям пастись. Вскоре все мои утомленные спутники крепко спали. Один я не мог спать. Тревожные мысли не давали мне покоя. Охваченный страхом за Изолину, я какое-то время ходил возле ручья, затем освежил голову под прохладной струёй и, немного успокоившись, присел около воды.

В ручье плескались серебристые рыбки. Наблюдая за ними и немного завидуя их беззаботной доле, я начал дремать. Неожиданно одно странное обстоятельство заставило меня встрепенуться.

Около меня росла большая агава с широкими мясистыми листьями. Один из ее стеблей был надломлен, а игла, которой заканчивался лист, оторвана.

В этом, конечно, не было ничего удивительного, так как индейцы обыкновенно оставляют подобные отметки в тех местах, по которым проходят. Но меня поразило нечто другое: на листе было что-то написано!

Приблизившись к дереву, я прочел на листе следующее:

«Я в плену у команчей. Это военный отряд. У него много пленных женщин и детей. Мы идем к северо-западу. Я спаслась от смерти, но боюсь…»

На этих словах письмо обрывалось. Подписи не было, но она и не нужна была!

Как это ни трудно было, я узнал почерк Изолины. Она, очевидно, отломила иглу листа, чтобы ею написать свое письмо. Слава Богу, она спасена! Но чего она боится? Ужасной судьбы, о которой даже и подумать страшно… Почему письмо так внезапно оборвалось?

Я несколько раз перечитал записку и пересмотрел все остальные листья агавы, надеясь найти еще что-нибудь от любимой, но мои поиски были безуспешными.

Товарищи мои продолжали спать, а я, встревоженный письмом Изолины, не мог даже и думать о сне.

Недалеко от меня похрустывала трава. Это наши лошади лакомились роскошным кормом, набираясь сил для предстоящей работы…

Внезапно меня охватило неприятное ощущение холода. Поднялся резкий, все усиливающийся северный ветер, и в течение получаса температура упала, по крайней мере, до пятнадцати градусов по Фаренгейту.

Я был знаком с суровой зимой в Канаде, переезжал замерзшие озера… Но подобного холода мне не приходилось еще испытывать. А предшествовавшая жара делала стужу еще более ощутимой. Мне казалось, что у меня кровь стынет в жилах.

Я закутался в буйволовую шкуру, оброненную каким-то дикарем. Не рассчитывая ночевать под открытым небом, почти никто из нас не взял с собой ничего теплого. Лишь некоторые счастливцы имели возможность закутаться в одеяла, между тем как другие старались укрыться от ветра в кустах. Кто-то посоветовал развести костер, но более благоразумные отвергли это предложение, особенно Рюб и Гарей: огонь мог выдать нас индейцам и привести к верной гибели.

Но хитрый Рюб вовсе не намеревался мерзнуть. Он умел развести такой костерок, который не разглядел бы самый зоркий индеец. Набрав сухих листьев, травы и коротких сучьев, старик вырыл ножом круглую яму глубиной около фута и почти столько же шириной. В яму он положил вначале травы и листьев, которые зажег кремнем и трутом, потом сухих сучьев и плотно прикрыл все это вырытой землей.

Устроив все это, Рюб сел на корточки над костром и плотно закутался в свою старую попону. Он больше не мерз. Из отверстий ветхого покрывала слабо струился дым, но огня не было видно.

Пример старого охотника вскоре нашел подражателей в лице всех моих спутников, а добродушный Гарей устроил и мне такую же печку, которой я с благодарностью воспользовался. Должно быть, мы представляли пресмешное зрелище, сидя таким образом на корточках. Товарищей моих это очень забавляло, но мне было не до смеха.

В полночь мы добавили топлива в свои подземные костры и просидели так до зари.

Всю ночь не прекращались дождь, град, ветер и слякоть, но к утру снова стало ясно.

Позавтракав убитой накануне индюшкой, мы двинулись в путь.

XXIV. Кровавые письма. Индеец

Согласно сообщению Изолины, индейцы направились к северо-западу. Вероятно, она слышала, как ее похитители обсуждали свой план действий.

Изолина немного понимала язык команчей, так как он был родным языком ее матери.

Двигаться вперед нам приходилось с большой предосторожностью: если бы хоть один индеец увидел нас, то мы бы погибли. Если не мы, так наше дело.

Проехав еще около двух часов в северо-западном направлении, мы очутились на ночной стоянке индейцев.

Еще раньше по разным признакам наши следопыты убедились в том, что эти индейцы принадлежат к племени команчей. Теперь же это убеждение еще более окрепло.

Перед нами стояли столбы от палатки, расположенные в виде конуса. Такие палатки ставят только команчи.

По соображениям Рюба, дикари покинули лагерь рано утром и теперь находились в двухчасовом переходе от нас.

По всей вероятности, они так торопились, чтобы вовремя застать стада буйволов, переходящих в период северных ветров в более высокую местность. В то время, когда я с грустью бродил по лагерю, отыскивая среди разбросанных предметов какое-нибудь вещественное напоминание о моей дорогой невесте, Рюб подал мне записку. Она была засунута в отверстие расщепленного колышка, воткнутого в землю у самой палатки.

Записка, написанная кровью, была адресована мне. Развернув ее дрожащими руками, я прочел следующее:

«Генрих, я еще жива, но меня может постигнуть ужасная судьба. Двое предъявляют права на меня: сын вождя и тот негодяй, которому вы даровали жизнь и свободу. Оба принимали участие в поимке белого коня, и поэтому каждый считает меня своей собственностью. Совет решит, кому из этих двух чудовищ я буду отдана. Отдадут ли меня одному или обоим - одинаково ужасно. Если же меня не присудят никому из них, то судьба моя будет еще ужаснее. В таком случае я, согласно их обычаю, становлюсь всеобщей собственностью, буду принадлежать всем.

Не бойся, Генрих, я сумею умереть, не запятнав твоей любви ко мне. Чувствую, что час мой близок. Прощай!»

Я спрятал эту записку и, не сказав ни слова товарищам, заторопил их в дальнейший путь.

Мы ехали медленно.

Мои план освобождения Изолины можно было выполнить только ночью. Команчи двигались быстрее нас: они теперь были в своих владениях и не боялись врага. Мы же должны были ехать очень осторожно, внимательно осматривая каждую возвышенность, что отнимало много времени.

После полудня мы достигли дневной стоянки дикарей, которую они, по-видимому, только недавно покинули. Видно было, что они разводили костры и жарили мясо.

Я снова искал какой-нибудь весточки от Изолины, но глаза старого Рюба опять оказались зорче моих.

- Вот вам еще письмецо, - сказал он, подавая записку.

Я жадно схватил ее.

«Еще раз вскрываю вены, чтобы написать вам. Совет собирается сегодня вечером. Через несколько часов решится вопрос, кому я буду принадлежать, чьей буду рабыней! Я постараюсь убежать. Руки у меня свободны, но ноги крепко связаны. Я пыталась развязать веревки, но не могу. Если бы мне только добыть нож! Я знаю, где его взять, и могу попробовать захватить, но это надо сделать лишь в последнюю минуту: неудача слишком рискованна. Генрих, я тверда и решительна. Я не предаюсь отчаянию. Так или иначе, но я освобожусь от… Они идут… Он следит за мной… Я должна…»

Тут письмо обрывалось. Оно, вероятно, было быстро смято и брошено в траву, где и нашел его Рюб.

Отдохнув немного и напоив лошадей, мы начали свой последний переход по тропе войны. Не успели мы проехать и одной мили, как вдруг наши разведчики спрятались в кустах, очевидно, заметив впереди что-то подозрительное.

Мы остановились, ожидая, что будет дальше. Через несколько секунд Рюб и Гарей стремглав уже бежали к нам, вниз по холму, делая нам знаки спрятаться в кусты.

- Индеец! - сообщили запыхавшиеся охотники, присоединяясь к нам.

- Билл, бери скорее лассо! А вы не смейте стрелять! - командовал Рюб. - Он прямо норовит в ловушку!

В ту же минуту четко стала видна фигура молодого индейца, галопом приближавшегося к нам. Зачем он возвращается? На разведчика он не походил. Гонец? Но позади нас ведь не было индейцев!

Леблан несколько рассеял наше недоумение. Он сообщил нам, что видел в траве щит, отделанный мексиканскими черепами. Очень возможно, что индеец забыл свой трофей и теперь возвращается за ним.

Краснокожий между тем приближался.

Гарей и я расположились по обеим сторонам тропинки, держа лассо наготове. Рюб поместился за Гареем с ружьем в руке, а остальные также были настороже на случай промаха одного из нас.

Дать команчу проехать беспрепятственно невозможно. Он мог заметить наши следы, вернуться другой дорогой и сообщить своим соплеменникам о нашем присутствии. Надо было или убить его, или взять в плен. Лично я вовсе не желал лишать жизни этого дикаря, но большинство из моих товарищей были другого мнения. Убийство краснокожего считалось не большим преступлением, чем убийство волка, пантеры или медведя. И если Рюб удерживал нас от стрельбы, то только из предосторожности, чтобы индейцы не услышали наших выстрелов.

Когда краснокожий поравнялся с нами, мы выскочили из-за деревьев и так удачно бросили лассо, что лошадь и всадник оказались пойманными.

XXV. Мои план

Индеец не хотел сдаваться. Соскочив с коня, он выхватил нож, перерезал лассо и, наверное, убежал бы, если б его не схватили несколько пар рук.

Мои товарищи готовы были тут же покончить с ним, если б я не вступился за беднягу. Чтобы лишить его возможности вредить нам, мы крепко привязали его в дереву.

Все это мы устроили вдали от того места, где был пойман индеец. Иначе другие команчи могли, наткнувшись на него, найти нас и расстроить все наши планы. Мы предполагали оставить индейца привязанным к дереву и на обратном пути, если будем возвращаться этой же дорогой, освободить его. Конечно, это было жестоко, но в то время я думал только о спасении Изолины. В качестве товарища мы оставляли пленнику лошадь Станфильда, который взамен взял себе индейского мустанга.

Еще накануне начал я составлять план освобождения моей возлюбленной. План этот состоял из следующего: пробраться темной ночью в лагерь индейцев, найти пленницу, освободить ее и попробовать бежать. При большой ловкости это можно было выполнить. В данных условиях только и можно было действовать хитростью, тогда как открытое нападение на лагерь все мы считали неблагоразумным и бесцельным. Мы не только были бы побеждены, но и окончательно потеряли бы возможность освободить пленницу.

Итак, мой план был одобрен. Несколько человек вызвались сопровождать меня в лагерь, но я предпочел идти один, так как одному всегда легче пробраться незамеченным; в данном случае требовалась не сила, а хитрость и скорость. Конечно, я знал, что за нами будет погоня - для многих эта пленница была слишком дорога, - но я надеялся, что нам удастся ускользнуть. Я предполагал взять с собой нож и револьвер, чтобы задержать преследователей, пока Изолина будет убегать.

Также были предусмотрены и другие необходимые детали. Лошади должны были ждать нас возможно ближе к лагерю, а товарищи мои быть готовыми на все по первому зову.

Чем дольше я обдумывал свой план, тем возможнее представлялось мне его выполнение.

Самое трудное в этом плане было проникнуть в лагерь. Трудность эта мне была хорошо известна, так как я уже не раз бывал в индейских лагерях.

Прежде всего мне придется пройти мимо передовых пикетов, затем мимо конной стражи и, наконец, мимо лошадей. Причем последняя преграда была не менее опасна, чем две первых. Индейский конь - прекрасный сторож: он не менее своего хозяина ненавидит белого и ни за что не подпустит его к себе. Часовой может задремать на посту, отнестись небрежно к своим обязанностям, но конь, почуяв белого, может своим ржанием поднять на ноги весь лагерь. Случалось, что очень хорошо продуманные нападения не удавались именно благодаря мустангам.

Если мне удастся благополучно миновать три перечисленных препятствия, то в самом лагере, смешавшись с толпой индейцев, я буду в сравнительной безопасности. Я забыл сказать, что собирался явиться к команчам в костюме дикаря, так как мой мундир выдал бы меня и в темную ночь.

Но где достать костюм? Вот вопрос! Еще накануне я долго ломал себе голову над этим, но совершенно бесполезно: ничего не мог придумать. Теперь, когда мы собирались покинуть привязанного к дереву индейца, у меня появилась блестящая мысль.

Снова вернувшись к пленнику, я оглядел его с головы до ног. Одежда воина заключала в себе все, что было мне нужно. Я быстро переоделся, но тут появилось новое затруднение.

Команчи во время похода обыкновенно обнажают грудь до пояса. Следовательно, мне надо было подделать цвет кожи и татуировку. Но как это сделать, не имея необходимых материалов?

К счастью, Рюб нашел в вышитом мешке индейца все нужные нам краски и маленькое зеркало.

Пусть читатель не удивляется: индеец редко расстается с этими нужными ему принадлежностями, особенно в военное время. Рюб сам взялся разрисовывать меня точь-в-точь по образцу нашего пленника, и через двадцать минут я стал совершенно неузнаваем.

Теперь мне недоставало только длинных черных кос, развевавшихся на спине команча. Гарей, не долго думая, отрезал их и привязал к моим темным кудрям.

В завершение мне надели на голову пернатую шапку, и я преобразился в настоящего индейца.

Мы продолжали свой путь с большей осторожностью, чем когда-либо. Торопиться было нечего. Судя по свежим следам, индейцы были недалеко от нас, и мы могли увидеть их с минуты на минуту. Но в наши планы не входило встретиться с ними так рано. Моей целью было дать им время раскинуть свой лагерь, а самому явиться туда в сумерках, чтобы ознакомиться с местностью и попасть на совет.

Впереди, как всегда, шли наши разведчики, зорко разглядывая следы на земле, тогда как я с тревогой смотрел на небо. Оно было безоблачно и, совершенно некстати, предвещало яркую лунную ночь. Какое счастье, что у меня был такой удачный костюм: при лунном свете он являлся моим единственным спасением! Но меня волновал еще один вопрос: на языке команчей я знал всего несколько слов. Что я буду делать, если со мной заговорят?

Эти мысли роились в моей голове все то время, пока мы медленно продвигались вперед.

Солнце садилось. Для меня наступало тревожное время. Мы остановились, ожидая возвращения разведчиков, ушедших вперед. Перед нами возвышался холм с небольшим лесочком на вершине. Разведчики вошли в лес. Через несколько минут на опушке показался Гарей, подававший нам знаки двигаться к нему.

Поднявшись к лесу, мы спешились, привязали лошадей к деревьям, а сами тихо поползли к краю леса, откуда была видна вся долина и расположенный в ней лагерь команчей.

XXVI. Лагерь команчей. Совет старого охотника

Добравшись до места, как я и хотел, в сумерки, мы расположились на очень удобном пункте, откуда отлично могли видеть весь лагерь.

Место для стоянки команчи выбрали удачно. Вокруг лагеря расстилалось открытое пространство, так что подойти незамеченным было совершенно невозможно. Сама стоянка тоже была окружена преградами: спереди протекала река, а по бокам и сзади, захватив и небольшую рощицу, пасся большой табун лошадей, привязанных к деревьям длинными лассо.

Удобство этого места было еще и в том, что под рукой здесь находилось все необходимое: дрова, вода и корм для коней.

Нам было видно, как одни краснокожие ходили по лагерю, другие отдыхали, третьи готовили себе пищу. Были тут и пленные женщины, на которых нельзя было смотреть без жалости. Как я ни напрягал зрение, чтобы найти между ними Изолину, все мои старания оказывались тщетными: мы были слишком далеко.

Оценив с первого взгляда всю неприступность неприятельского стана, да еще в такую светлую ночь, мы совершенно пали духом.

Однако надо было что-то предпринимать. Я составлял план за планом, но все они оказывались невыполнимыми.

У меня мелькнула мысль подвести Моро как можно ближе к лагерю, чтобы я мог с Изолиной добежать до лошади и ускакать на ней к своим товарищам. Но от этого проекта пришлось отказаться сразу из-за полного отсутствия поблизости кустов или деревьев, за которыми можно было бы спрятать Моро.

Можно было въехать в индейский лагерь на мустанге, взятом у плененного нами индейца.

Всю дорогу эта лошадь старалась сбросить Станфильда. Если она в лагере начнет проделывать то же самое и со мной, то, наверное, возбудит подозрение у команчей. Кроме того, я не был уверен, настолько ли быстро бегает этот мустанг и в состоянии ли он ускакать от погони.

Я рассказал о своем плане товарищам, прося у них совета. Все считали это дело безнадежным и поэтому были против него.

Один только Рюб хранил молчание, а между тем его совет был для меня всего дороже.

Рюб долго стоял молча, очевидно, решая какой-то серьезный вопрос и не спуская своих зорких глаз с неприятельского лагеря. Мы все с нетерпением ожидали, что он скажет. Наконец старый охотник заговорил. Подозвав меня и Гарея к окраине леса, он обратился к нам с вопросом:

- Так вы думаете, что к индейцам нельзя никак подобраться? Неужели вы не видите дорогу, по которой можно пройти незамеченным в самую середину лагеря?

- Какую дорогу? - изумленно спросили мы.

- Да вот она, перед вами! Видите этот ручей?

- Конечно, видим. Но ведь он слишком глубок! По нему нельзя ни пройти, ни проехать, а если плыть, то сейчас же увидят. Вода слишком высока!

- Теперь высока. Но она скоро спадет, и через час по ручью можно будет не только пройти, но и верхом проехать! - с торжеством объявил нам Рюб.

Составляя свои многочисленные планы, я тоже думал об этом ручье, который бежал мимо лагеря, затем сворачивал в нашу сторону и огибал подножие холма. Однако все мои размышления сводились к тому, что ручьем воспользоваться нельзя из-за высокой воды, а возможность ее спада мне не приходила в голову.

- Знаете что, капитан, - обратился ко мне Рюб. - Послушайтесь старика. Когда спадет вода, спуститесь в ручей вместе с вашим Моро и идите к лагерю. Высокие берега закроют вас, и я ручаюсь, что вы пройдете незамеченным. Оставьте коня в воде, а сами отправляйтесь за вашей красавицей. Потом бегите к Моро, вскочите на него и мчитесь во всю прыть к нам. Мы будем в засаде с ружьями наготове и так угостим индейцев, что им не поздоровится!

Разумеется, лучше этого плана ничего нельзя было придумать, и я, не теряя времени, приготовился к отъезду. Сборы мои были недолгими, и, подождав, чтобы немного спала вода, я отправился в путь.

Товарищи сердечно простились со мной, пообещав жестоко отомстить индейцам, если я погибну.

Рюб и Гарей проводили меня под прикрытием густого кустарника вниз к ручью. На прощание Гарей сказал мне:

- Не бойтесь, капитан: Рюб и я будем поблизости, и, как только услышим ваши выстрелы, мы сейчас же поспешим вам навстречу. Если же с вами случится что-нибудь худое, мы клянемся отомстить этим негодяям!

Простившись с друзьями, я направил Моро в ручей, и мы оба погрузились в воду. Хотя берег и был достаточно высок, чтобы скрыть нас от индейцев, я все-таки из предосторожности снял шапку с перьями и держал ее в руке. Таким же образом нес я и пистолеты, чтобы они не намокли.

Глубина ручья благоприятствовала мне: при более низком его уровне было бы больше шума и плеска, а теперь Моро по грудь в воде двигался почти бесшумно.

Я пробирался вперед чрезвычайно медленно. Мне приходилось идти против течения и вдобавок все время думать о том, чтобы держать свою голову и голову Моро ниже уровня берега. Для этого я должен был местами ехать, сильно наклонившись и пригнув морду лошади к самой воде.

Такой способ передвижения крайне утомителен, и я часто останавливался, чтобы отдохнуть.

Мне очень хотелось взглянуть, насколько я приблизился к лагерю, но я боялся высунуть голову даже на минуту: в такую светлую ночь меня легко могли увидеть.

Я остановился, прислушиваясь. До меня донеслись из лагеря звуки голосов, значит, моя цель близка и нужно только выбрать удобное место для выхода из ручья.

Судьба благоприятствовала мне. Проехав еще немного вверх по течению, я увидел переход, проложенный буйволами и дикими лошадьми.

Около этого перехода берег был так высок, что я мог безбоязненно оставить свою лошадь. Воткнув в дно ручья взятый с собой колышек, я привязал к нему Моро, а сам начал подниматься. Взобравшись наверх, я надел свой пестрый головной убор, пробрался благополучно между мустангами и оглянулся. Около меня никого не было. Подальше пылали костры, вокруг которых беспечно болтали и смеялись индейцы.

Я был в лагере команчей.

XXVII. Дружеская встреча. Совет

Посреди лагеря возвышался единственный шатер, вероятно жилище предводителя. Перед ним горел громадный костер, около которого сидели группами пленные женщины и сновали краснокожие. Многие из последних были в мексиканских костюмах, похищенных ими во время набега.

- Значит, она в палатке, - подумал я и торопливо отправился к шатру, разыскивая свою невесту.

В эту минуту раздался голос глашатая, вызвавший всеобщее движение. Слов я, конечно, не понял, но в них, по-видимому, заключался призыв к чему-то торжественному и важному. В то время как дикари со всех концов лагеря потянулись к большому костру, я направился к рощице, находившейся позади шатра. Я шел медленно, подражая походке команчей.

Вероятно, это подражание было настолько удачным, что один встречный индеец окликнул меня: «Уаконо!»

- Ну, в чем дело? - спросил я по-испански, что несколько удивило индейца. Однако он понял меня и сказал:

- Ты слышишь призыв, Уаконо? Что же ты не идешь на совет? Хиссо-ройо уже там.

Я понял эту фразу благодаря жестикуляции индейца и потому, что случайно мне были известны слова «призыв» и «совет». Однако вторично ответить по-испански я не решился и был в растерянности, как мне избавиться от этого непрошеного собеседника. Мне пришла в голову блестящая мысль: приняв величественный вид, я сделал ему прощальный знак рукой, как будто мне неприятно было, что нарушили мои размышления.

Индеец нерешительно отошел, изумленный поведением своего приятеля, а я вскоре смешался с толпой, окружавшей большой костер.

Встреча с индейцами убедила меня, что совет еще не состоялся, и, стало быть, я вовремя явился в лагерь. Но где же Изолина?

Может быть, ее держат отдельно от других пленниц и она вовсе не в палатке, а спрятана где-нибудь в роще до окончания совета.

Последнее значительно облегчило бы выполнение моего плана. Все мужчины, вероятно, ушли на совет, и, возможно, я застану Изолину одну. Но если даже при ней окажутся пять-шесть стражей, я легко с ними справлюсь при помощи моих двух револьверов. Приободренный такими мыслями, я проскользнул в рощу и принялся за поиски.

К счастью, деревья росли довольно редко, и я мог двигаться без всякого шума. Предположение мое оказалось неверным: не все мужчины пошли на совет. Многие из них сидели у костров вместе с пленницами.

Вся моя кровь закипела, когда я увидел, как эти негодяи обращаются с несчастными рыдавшими женщинами. Мне страстно захотелось броситься к этим беспомощным жертвам, но меня удержала мысль, что это помешает мне спасти Изолину.

Индейцы не обращали на меня никакого внимания. Обойдя всю рощу, я нигде не нашел своей невесты. «Вероятно, она в палатке», - окончательно решил я и быстро направился туда.

Подкравшись к задней стороне палатки, я осторожно раздвинул ветки деревьев и заглянул внутрь.

Передо мной была Изолина, но от волнения я не сразу увидел ее.

Костер уже не пылал. Он горел ровным светом, бросая на весь лагерь фантастический красноватый отблеск. Вокруг костра сидели около двадцати дикарей, татуированных и облаченных в национальные костюмы. Очевидно, это были члены совета.

Остальные индейцы толпились несколько поодаль от них. Против входа в палатку на возвышенном месте сидела Изолина со связанными ногами. Руки у нее были свободны. Лицо было обращено к судьям, так что я его не мог видеть.

За костром напротив Изолины стоял белый конь степей.

Отдельно от всех стоял Хиссо-ройо. Этот белый имел, безусловно, более кровожадный и дикий вид, чем сами команчи. Он тоже был татуирован. На лбу его красовалось изображение мертвой головы и костей, придававшее ему еще более свирепое выражение.

Но где соперник Хиссо-ройо? По-видимому, он еще не явился, а может быть, как сын предводителя, ожидал начала заседания в палатке.

Принесли длинную трубку, которую каждый из членов совета, затянувшись, передавал своему соседу, пока трубка не обойдет весь круг.

Я знал, что это означало открытие заседания.

Место, где я стоял, оказалось очень удобным для наблюдения. Я мог видеть все, оставаясь совершенно незамеченным.

В эти минуты мои мысли работали с необыкновенной силой. Я сразу схватывал всякую подробность, имевшую отношение к выполнению моего плана.

В первую же минуту мне стало ясно, что выкрасть пленницу на глазах всей этой толпы невозможно. А взять ее надо только открыто при помощи какой-нибудь смелой выдумки. Броситься теперь же к ней, освободить ее и бежать вместе? Но нет, этого делать нельзя. Она была слишком близко от Хиссо-ройо, который мог одним ударом ножа убить меня не месте.

Я тут же отказался от этой мысли, вспомнив к тому же совет Рюба: ничего не делать поспешно.

Я зорко следил за всеми, временами бросая взгляды на Изолину.

Робко оглядываясь по сторонам, она наконец повернулась и ко мне. О, радость, лицо ее не было обезображенным! Воцарившееся на время молчание было прервано голосом глашатая, объявившим об открытии заседания. Все происходило так торжественно и в таком порядке, что, если б не варварские лица и дикие костюмы, можно было вообразить себя на заседании суда в каком-нибудь европейском городе. Глашатай трижды громко произнес имя Хиссо-ройо. «Белый индеец» выступил вперед, выпрямился и, сложив на груди руки, остановился в ожидании.

После непродолжительного молчания один из членов совета, очевидно распорядитель, встал и знаком пригласил Хиссо-ройо говорить.

- Братья! - начал Хиссо-ройо. - Речь моя будет короткой. Я предъявляю свои права на эту девушку и белого коня. Девушка - моя пленница и, следовательно, должна принадлежать мне. А конь - моя законная добыча. Кто может оспаривать мое право?

Хиссо-ройо умолк, выжидая.

Распорядитель снова поднялся и сказал:

- Хиссо-ройо предъявил свое право на мексиканскую девушку и белого коня. Пусть он скажет теперь, чем обосновывает это право.

- Братья и судьи, - опять заговорил Хиссо-ройо, - вы сами знаете, что требование мое справедливо. «Пленник принадлежит тому, кто захватил его», - так гласит наш закон. Он также и мой, потому что ваше племя - мое племя. Вы сами видели, как я первый поймал коня на лассо. Следовательно, и конь, и всадница принадлежат мне. Вы меня приняли в свою среду, сделали воином, потом военачальником. Скажите, обманул ли я когда-нибудь ваше доверие?

В ответ послышалось единодушное отрицание.

- Я верю в вашу справедливость, - продолжал Хиссо-ройо, - верю, что вы признаете законность моих требований. Теперь пусть встанет тот, кто оспаривает мое право, - высокомерно заключил Хиссо-ройо и замолчал.

Распорядитель заседания подал знак, вслед за которым раздался пронзительный крик глашатая:

- Уаконо! Уаконо! Уаконо!

Это имя поразило меня, как молнией. Ведь Уаконо был я!

Так, значит, Уаконо - соперник Хиссо-ройо! Тот самый индеец, которого мы привязали к дереву и одежда которого была теперь на мне!

Глашатай повторил свой призыв.

Ответом ему была мертвая тишина.

Среди индейцев было заметно недоумение и разочарование. Я один знал причину отсутствия Уаконо.

Неожиданный оборот дела еще усилил опасность моего и без того нелегкого положения. Я весь дрожал от волнения и, отпустив раздвинутые ветки, закрыл лицо. Так я боялся быть замеченным! Однако я скоро опомнился и снова решился выглянуть. В толпе заметно было движение, слышался шум и говор. В эту минуту из палатки вышел почтенный старик с совершенно белыми волосами (явление, редко встречающееся среди индейцев). Он сделал знак рукой, и все замолчали в ожидании.

- Братья! - начал старик. - Я, ваш предводитель и отец Уаконо, обращаюсь к вам за праведным судом! Не милости пришел я просить для своего сына, а только справедливости. Всем вам известно, что Уаконо - храбрый воин. Его щит украшен многими трофеями, отнятыми у ненавистных белых. Кто из вас станет отрицать его мужество?

В толпе раздался утвердительный гул.

- Хиссо-ройо - тоже храбрый воин, и я так же, как и вы, уважаю его заслуги.

Толпа громко и одобрительно зашумела. Видно было, что ее любимцем был не Уаконо, а Хиссо-ройо.

Отец Уаконо, очевидно, задетый за живое, после минутного молчания закончил свою речь несколько враждебным тоном:

- Повторяю вам, я уважаю Хиссо-ройо за его храбрость, но… прошу вас, братья, выслушайте меня. Природа двойственна. В ней есть день и ночь, зима и лето, зеленые равнины и мертвые пустыни. Так же двойствен и язык Хиссо-ройо. Его речь двоится, как язык гремучей змеи, и верить ей… нельзя!

Хнссо-ройо даже и не подумал защищаться против этого, вероятно, вполне справедливого обвинения. Он только ответил:

- Если Хиссо-ройо лжет, пусть совет не верит ему, а выслушает лишь его свидетелей. Они докажут, что Хиссо-ройо прав!

- Пусть сначала говорит Уаконо! Где Уаконо? - кричали члены совета.

Еще раз послышался зов глашатая, но, разумеется, вновь безуспешно.

- Братья! - снова молвил предводитель. - Моего сына нет в лагере, он поехал зачем-то обратно по нашей тропе и, наверное, скоро вернется. Ввиду этого я прошу вас на время отложить суд.

Среди присутствующих пронесся неодобрительный шепот. Хиссо-ройо снова обратился к совету:

- Я прошу только справедливости. По нашим законам суд не может откладываться. Пленники должны кому-нибудь принадлежать, и я предъявляю на них права. У меня есть доказательства. У Уаконо их нет, вот почему он и отсутствует.

- Уаконо не отсутствует! Он в лагере! - раздался чей-то голос. Неожиданное известие поразило всех.

- Кто говорит, что Уаконо в лагере? - спросил предводитель.

Из толпы вышел индеец, принявший меня за Уаконо.

- Уаконо в лагере, - повторил он. - Я разговаривал с ним.

- Когда?

- Недавно!

- Где?

Индеец указал на место нашей встречи.

- Он шел вон туда и скрылся между деревьями. Потом я его больше не видел.

Это сообщение еще более удивило всех. Никто не понимал, почему Уаконо, находясь в лагере, не выступил в защину своих прав. Или он совершенно отказался от пленницы и белого коня?

Отец Уаконо стоял молча, видимо, сильно смущенный. Несколько человек предложили обыскать рощу. Я замер от страха. Ведь если они это сделают, то непременно найдут меня, переодетого в костюм Уаконо, и убьют на месте или, скорее всего, замучают!

- Зачем нам искать Уаконо? - воскликнул Хиссо-ройо. - Он знает свое имя, и у него есть уши. Если хотите, позовите его еще раз.

Снова глашатай прокричал имя Уаконо, но ответа, естественно, не было.

Наступило долгое молчание. Наконец старший член совета встал, зажег трубку и передал ее своему левому соседу, этот следующему и так далее, пока трубка опять не обошла весь круг. Последний из куривших положил трубку в сторону и шепотом предложил вопрос своему соседу. Сосед отве чал ему так же шепотом, потом спрашивал следующего и так далее, пока не были опрошены все.

После этого было громко произнесено решение суда. Лошадь присудили Уаконо, а девушку - Хиссо-ройо.

Объявив приговор, совет сейчас же разошелся. Остальные тоже разбрелись восвояси и вскоре забыли о процессе.

XXVIII. Торжество победителя

Казалось, все были довольны решением совета, не исключая даже старого предводителя.

На лице Хиссо-ройо появилась самодовольная улыбка, и он с торжествующим видом подошел к пленнице и заговорил с ней по-испански, не желая, чтобы другие поняли его слова.

- Итак, донна Изолина де Варгас, - начал он, ухмыляясь, - вы слышали приговор суда?

- Слышала, - покорно ответила Изолина.

- Теперь вы принадлежите мне! Надеюсь, вы довольны? Ведь я такой же белый, как и вы!

- Я довольна, - произнесла девушка тем же спокойным тоном.

Этот ответ очень удивил меня.

- Это ложь! - заметил Хиссо-ройо. - Вы лукавите предо мной, сеньорита! Еще вчера вы презирали меня. Почему же теперь?…

- Я ваша пленница и не имею права презирать вас.

- Вы правы. Вы не можете ни презирать меня, ни отказать мне. Любите вы меня или нет - вы моя!

Я хотел броситься на негодяя, заколоть его и освободить пленницу, но около костра были еще индейцы, которые могли мне помешать.

Однако мучения мои становились невыносимыми, и я готов был уже ринуться вперед, но меня удержали слова Хиссо-ройо.

- Уйдем отсюда, - насмешливо обратился он к своей жертве. - Здесь слишком много народа. Я знаю в роще уютные уголки, покрытые мягкой муравой… Пойдем туда, моя красавица!

Как ни отвратительно мне было слышать это предложение, оно обрадовало меня, и я решил пока не трогаться с места.

- Но как же я могу идти за вами? - спросила спокойным голосом Изолина, указывая на свои связанные ноги.

- Правда, я об этом не подумал, но мы сейчас поправим дело… Нет, я не верю вам! - вдруг воскликнул Хиссо-ройо. - Вы можете убежать от меня. Я придумал лучший способ. Приподнимитесь немножко. Вот так…

Дикарь обнял ее за талию и понес, приговаривая:

- Теперь скорее в рощу, моя красавица!

Удивляюсь, как я, видя все это, не бросился с ножом на этого негодяя! Меня удержала мысль, что дальше может представиться более удобный случай.

Не выходя из-за деревьев, я быстро направился к тому месту, куда, по-видимому, шел Хиссо-ройо. Придя туда первым, я спрятался за дерево, держа в руке нож.

На полдороге Хиссо-ройо остановился, чтобы отдохнуть, но через короткое время уже вновь продолжал путь как раз к тому месту, где стоял я. Вдруг он споткнулся и с криком упал на землю.

Между похитителем и жертвой произошла короткая борьба, после которой Изолина вскочила на ноги с окровавленным ножом в руках. Разрезав связывавшие ее путы, она бросилась бежать, а я за ней.

Хиссо-ройо между тем громко кричал, призывая на помощь. В лагере началась суматоха, и около пятидесяти дикарей бросились в погоню за нами.

На нашем пути оказался белый конь степей, которого погонщик вел за лассо к мустангам.

Поравнявшись с конем, Изолина схватилась за лассо. Индеец старался выдернуть веревку из ее рук, но перед его глазами блеснул окровавленный нож, и он отступил. Изолина в один миг перерезала лассо, вскочила на коня и помчалась во весь дух.

Индеец послал ей вдогонку стрелу, но, по-видимому, промахнулся, так как конь продолжал скакать, не снижая скорости. Пробегая по лагерю, я поднял лежавшее на земле длинное копье и вонзил его в спину погонщика прежде, чем тот успел вынуть вторую стрелу. Вынув копье, я продолжал бежать, стараясь не потерять из виду белого коня.

- Уаконо! Уаконо! Уаконо! - кричали индейцы.

Я бросился к ручью, чтобы отыскать своего коня, но, к моему удивлению, Моро там не было, а на его месте стоял мустанг индейца. Кто подменил лошадь? Кто увел Моро? Вероятно, это сделал Рюб. Но зачем? Однако раздумывать было некогда. Я вскочил на мустанга и, выехав на равнину, увидел толпу мчавшихся за мной дикарей. Через несколько минут передо мной был Хиссо-ройо, намного опередивший остальных преследователей.

- Негодяй, это ты специально все подстроил! - закричал он по-индейски. - Уаконо! Трус! Ты поплатишься жизнью за это!… Пленница…

Я не дал ему договорить. Пронзенный моим копьем, Хиссо-ройо свалился на землю.

Между тем толпа индейцев была уже близко.

Повернув лошадь им навстречу, я остановился, поднял руку и громким голосом закричал на их родном языке:

- Я - Уаконо! Смерть тому, кто приблизится ко мне!

Не знаю, насколько правильно были произнесены эти слова, но они, во всяком случае, достигли цели. Мои преследователи остановились, а я погнал своего мустанга во всю прыть.

XXIX. Последняя погоня

С радостью видел я, что белый конь мчится по направлению к холму, на вершине которого сидели в засаде мои товарищи. «Они увидят его, перехватят», - подумал я. Однако расстояние между мной и Изолиной все увеличивалось. Я уже понял, что на мустанге мне ее не догнать. То ли дело, если б это был Моро!

Едва успел я это подумать, как увидел Рюба, несшегося ко мне на моей лошади.

- Садитесь скорее на своего коня и догоняйте ее! - кричал старый охотник. - Мы тоже скоро нагоним вас!

Я только теперь понял хитроумный поступок Рюба. Если б я выехал из лагеря на своем коне, это возбудило бы подозрение индейцев и они продолжали бы гнаться за мной.

Изолина и я неслись по открытой, освещенной луной равнине. Расстояние между нами мало-помалу уменьшалось. Белый конь двигался все медленнее и наконец, к моему удивлению, упал на землю вместе со своей всадницей.

Через несколько минут я был около своей любимой, соскочил с коня и приблизился к ней.

Изолина уже вскочила на ноги.

- Дикарь, не подходи! - кричала она, сжимая в руке нож.

- Изолина!

- Генрих!

Не в силах произнести ни слова, мы упали друг другу в объятия. Кругом была тишина. Слышно было лишь трепетное биение наших сердец.

К нам подъехали мои спутники, и мы снова поспешили в путь, боясь новой погони.

Отъезжая, мы бросили прощальный взгляд на бездыханный труп белого коня степей, в боку которого торчала смертоносная стрела индейца.

К ночи мы нашли приют в небольшой роще акаций. Мои усталые спутники скоро заснули. Я же опять не мог спать, любуясь спящей Изолиной. Ее головка покоилась на моих коленях, густые косы свесились в сторону, открывая прелестные маленькие ушки.

Итак, палач пощадил их! Какое счастье!

Моим глазам представилась лишь крошечная царапина в тех местах, где разбойниками были сорваны золотые серьги. Вот почему текла кровь, которую видел Сиприо.

Я чувствовал себя слишком счастливым, чтобы спать.

Это была наша последняя ночь в прериях.

На следующий день, еще до заката солнца, мы были в американском лагере.

Эпилог

О команчах мы больше ничего не слышали. Рассказывали только о странной смерти индейского воина Уаконо, труп которого был найден обхватывающим ствол дерева…

Что касается Иджурры, то он пал от руки Холингурса, а Эль Зорро был убит Уитли. Оба мои лейтенанта, собрав отряд, отправились против герильясов, победили их и освободили пленных, между которыми находился и дон Рамон де Варгас. Он тотчас же отправился в американский лагерь, куда и прибыл как раз вовремя, чтобы приветствовать свою дочь и будущего зятя при их возвращении из «предсвадебного путешествия по прериям».

ДОЧЬ ЧЕРНОГО ДОКТОРА

Молодой студент Джиованни Сильберини приехал из своего родного города Торенто в Падую, где должен был изучать медицину в университете этого города. В карманах студента было всего несколько дукатов - небольшой капитал. Молодому человеку пришлось поселиться в высокой темной и мрачной комнате старого палаццо, принадлежавшего когда-то знатному, но давно угасшему роду.

Гербы, красовавшиеся на портале высокого фронтона, напоминали о былом величии и могуществе. Мщение гения обессмертило бывших владельцев этого палаццо: имя Винченти упоминается в поэме Данте «Ад», среди лиц, осужденных на вечные мучения. Так мстил великий поэт своим врагам.

Эти жуткие воспоминания и мрачная обстановка нагоняли тоску на молодого человека, впервые покинувшего семью. С печалью оглядывал он свою неуютную, высокую, холодную комнату.

- Ну, на что это похоже! В ваши ли годы грустить да вздыхать? - говорила донна Изабелла, старая хозяйка Джиованни, наводя порядок в его комнате. Правду сказать, для нее это не составляло большого труда, так как вся обстановка состояла только из трех стульев и стола. - Чем плоха эта комната? Я вам сейчас все устрою, и здесь будет прекрасно!

Донна Изабелла старалась утешить молодого человека, как могла.

- Вы не в тюрьме, синьор, - участливо говорила она, - и не лишены свободы. Если вы хотите воздуха, солнца, цветов - откройте ваше окно, отсюда видны и небо и сад.

Машинально Джиованни последовал совету хозяйки и открыл окно. Воздух был напоен ароматами цветов, солнце светило ярко. Но все же это не был воздух и солнце его родного Торенто. Однако, несмотря на свое мрачное настроение, Джиованни не мог не заинтересоваться огромным садом, видневшимся из окна, - его разнообразными редкостными цветами и растениями, которые могли быть созданы только необыкновенными заботами и… необычайным искусством.

- Сад принадлежит этому дому? - спросил он донну Изабеллу.

- Сохрани Бог! - с ужасом ответила старушка. - От этих овощей и фруктов не поздоровится, если их положить в печной горшок. Все растения сада очень ядовиты, поверьте мне. Они выращены руками синьора Паоло Теребрицци, знаменитого доктора. У нас ходят слухи, что из этих растений и ярких цветов доктор добывает сок для своих лечебных снадобий, а снадобья, говорят, имеют страшную силу. Вы из окна, вероятно, увидите доктора. Он ходит или один, ухаживая за своими растениями, или со своей дочерью.

* * *

Без денег, без друзей, Джиованни ничего не оставалось делать, как заниматься, сидеть у окна да скользить рассеянным взглядом по саду доктора Теребрицци. Этот огромный сад еще сохранял, как воспоминание о прошлом, остатки прежнего величия. Среди своих аллей он видел когда-то роскошно одетых женщин и блестящих мужчин фамилии Винченти. Искалеченные статуи стояли кое-где на полуразрушенных пьедесталах. Обширный бассейн фонтана был украшен великолепной скульптурой.

Особенно заинтересовала Джиованни огромная мраморная ваза, стоявшая посредине бассейна, сплошь покрытая маленькими, ярко-красного цвета бутонами «кораллового дерева». Окраска была так ярка, что все окружающие предметы розовели, словно в лучах заходящего солнца. Глаза не могли долго смотреть на это горящее, как пламя, дерево. Кругом были разбросаны цветы яркой и темной окраски, самых необычайных форм.

Все эти фантастические растения были созданием или совершенно иного климата, или искусства человека.

Вдруг ветки кустов зашевелились, послышались чьи-то шаги, и на дорожке сада вырисовалась фигура человека. Высокий, худощавый, с несколько угловатыми движениями, желтоватым цветом лица и в черной одежде, - он напоминал средневекового алхимика. Его волосы были с сильной проседью. Лицо, казалось, дышало страстной жаждой знания и тем холодным умом, который убил в нем чувства. Он внимательно осматривал каждый цветок, каждый куст, каждое растение. Но во всех его движениях была осторожность. Он ходил среди этих растений, как зоолог среди змей и диких зверей.

Если этот мрачный садовник хотел оторвать сухой лист или обрезать ветку, он делал это не иначе как надев на руки толстые перчатки. А подойдя к огненно-красному дереву, он закрыл особой полумаской нос и рот, как будто растение не оставляло безнаказанным того, кто вблизи хотел полюбоваться его красотой. Приняв эти меры предосторожности, человек в полумаске осторожно коснулся деревца несколько раз рукою и ласковым голосом окликнул:

- Беатриса!

- Я здесь, отец, - послышался чистый девичий голос.

- Иди сюда на минутку, мне нужна твоя помощь! - произнес доктор Теребрицци.

Из портика, украшенного скульптурными изображениями, вышла девушка. Лицо ее было поразительной красоты. Жизнь била в ней ключом, - в ярком блеске глаз, румянце щек, в легких движениях, плавной походке. Джиованни был поражен, ошеломлен, очарован ее красотой. Девушка казалась ему цветком, - самым прекрасным в этом фантастическом саду.

Легкой походкой прошла она по песчаной дорожке, вдыхая аромат цветов.

- Смотри, Беатриса! Смотри, дочь моя! Твои заботы увенчались успехом, мы вырастили настоящее сокровище! - и доктор указал на огненно-красное дерево. - Без тебя я ничего не смог бы сделать. Я не могу сам ухаживать за этим растением, поливать его, потому что, ты знаешь, я рисковал бы жизнью.

- Для меня заботы о нем были наслаждением, - ответила молодая девушка и раскрыла объятия, как бы желая прижать необычайное растение к своему сердцу.

Эта сцена неожиданно оборвалась. Доктор увидел в окне дома молодого студента, молчаливо наблюдавшего за ним, взял за руку дочь и быстро скрылся среди зелени.

Приближалась ночь. Из сада от цветов и растений поднимался аромат, - пряный, сладкий, волнующий. Вечерний ветерок заносил этот аромат в комнату Джиованни. Среди окружающего молчания, обострявшего чувство одиночества, Джиованни казалось, что он видит миражи, как путник в пустыне. Наконец, истомленный, он бросился на кровать. Лучи солнца разогнали страхи и грезы сновидений Джиованни. Теперь он мог более спокойно разобраться во впечатлениях вчерашнего дня.

В конце концов, в этих неизвестных ему растениях нет ничего необычного. Они могли вырасти где-нибудь в Индии или Африке. В благодатном климате Италии, благодаря заботам, они могли хорошо акклиматизироваться. Но странные разговоры этих людей? Доктор - известный ученый, - очевидно, старый чудак, а его красавица дочь просто потворствует из любви его причудам и фантазиям. Что же во всем этом страшного для Джиованни? Нет, все-таки хорошо, что судьба привела его сюда, в этот дом, где он может любоваться необычайным садом, который, казалось, перенесен сюда из Полинезии.

* * *

Разбирая в этот день свои чемоданы, Джиованни нашел рекомендательное письмо отца к профессору падуанского университета Сильвано Баццони. И молодой студент решил познакомиться с ним.

Доктор Баццони оказался очень симпатичным, добродушным и отзывчивым человеком. Несмотря на свои годы, он был большой весельчак. Оставил Джиованни обедать, интересовался его юношескими романами и давал мудрые наставления о том, что молодой студент не должен гнушаться бутылки доброго тосканского вина.

Джиованни, полагая, что два ученых медика, живущих в одном городе, должны быть друзьями или, по крайней мере, хорошими знакомыми, - как бы вскользь упомянул имя доктора Теребрицци.

К удивлению молодого студента, профессор Баццони вдруг сразу нахмурился, услышав это имя.

- Вы знаете этого человека? - спросил он гостя.

- Очень мало, но хотел бы познакомиться ближе, - ответил Джиованни.

- Да, Теребрицци - большой ученый, надо отдать ему должное. Но я потерял бы доверие и дружбу вашего отца, если бы не посоветовал вам остерегаться этого знаменитого ученого. Тем или иным способом он может прибрать вашу жизнь к своим рукам. Я не спорю, что Теребрицци, за исключением одного-двух человек, быть может, самый выдающийся ученый во всей Италии. Но его врачебная практика вызывает серьезные упреки…

- В чем же упрекают его?

- Дело в том, что наука его интересует больше, чем люди. Для него всякий больной - только объект для научных опытов, и опытов, в большинстве случаев, опасных. Он принес в жертву науке пятьдесят человеческих жизней. Если в его старой голове засела какая-нибудь научная идея, он не пожалеет человеческой жизни, чтобы только разрешить задачу.

«Действительно, в этом человеке есть что-то страшное», - подумал Джиованни, вспоминая мефистофельский вид старого доктора среди его фантастического сада.

- Но, уважаемый доктор, нет ли в этом исключительной любви к науке?

- Нет, мой друг, - ответил Баццони. - Для Теребрицци все медицинские знания сводятся к тому, чтобы извлекать из растений яд. Культивируя ядовитые растения, он добывает из них яд, и садит новые. Время от времени он, действительно, совершает прямо-таки чудесные исцеления, как бы желая показать свои незаурядные способности. Но за каждый такой случай исцеления несколько больных расплачиваются жизнью.

«А не говорит ли в нем зависть?» - снова подумал Джиованни, слушая доктора Баццони. И, вспомнив вдруг сцену в саду, Джиованни сказал:

- Но безумная любовь доктора Теребрицци к науке, очевидно, должна уступить место еще более сильной любви?

- Какой?

- Любви к своей дочери.

- Так вот оно что! - засмеялся доктор. - Удивительно, как молодые люди не умеют хранить своих секретов. Вы уже знаете девушку, от которой без ума вся падуанская молодежь? Да, она обворожительна, но тем опаснее, мой друг. На этот капкан доктора Теребрицци попалось уже немало молодых людей. Я мог бы рассказать вам много историй про эту девушку, да не стоит терять времени понапрасну. Выпьем лучше доброго вина за успех ваших университетских занятий, мой друг.

* * *

У Джиованни сильно шумело в голове, когда он возвращался к себе домой. Образ Беатрисы неотступно преследовал его. Проходя мимо цветочного магазина, он вдруг решил купить букет. Он зашел в магазин и купил самый лучший, который только нашел.

Войдя в свою комнату, он уселся у окна и начал смотреть в сад.

Скоро послышался легкий шорох, и в сад вошла Беатриса. Постояв немного у арки, украшенной античной скульптурой, она пошла по дорожке сада, наклоняясь над клумбами и вдыхая аромат цветов.

Беатриса подошла к «коралловому дереву» и стала нежно перебирать его ветки, пряча свежее личико среди цветов, напоминавших рубины на фоне ее черных волос.

Наконец она сорвала цветок и начала прикалывать его к груди. В это время по дорожке сада у ее ног пробежала желто-зеленая ящерица. Капля сока от сорванного цветка упала ей на голову. Ящерица завертелась, судорожно замахала хвостом и вдруг растянулась на песке. Она была мертва!

- Бедняжка! - тихо воскликнула Беатриса и печально, но без удивления посмотрела на мертвую ящерицу. Потом она спокойно приколола цветок, который на ее груди, казалось, загорелся еще ярче, и пошла дальше.

Джиованни был поражен.

Какие тайны хранит этот сад? Что должен содержать сок его растений? Или ему все это только грезится? Быть может, это лишь страшный кошмар? Не может же быть чудес в век Жоффруа Сен-Илера, Берцеллиуса и Фарадея.

Беатриса продолжала свою прогулку. Красивая бабочка порхала около нее и вдруг, приблизившись к ее щеке, упала замертво на землю… Беатриса снова бросила на мертвую бабочку опечаленный взгляд и прошла мимо.

В этот момент к ногам Беатрисы упал букет. Она оглянулась и увидела в окне дома юношу с густыми черными волосами.

Беатриса, несколько испуганная этой неожиданностью, поспешила скрыться за кустарник.

- Синьора, - сказал юноша, - я прошу вас принять эти цветы, как знак искреннего уважения, от Джиованни Сильберини.

- Я принимаю ваш подарок, - ответила Беатриса. - Взамен букета я дала бы вам вот этот цветок, но я не доброшу его до вашего окна. - И, подобрав букет, Беатриса быстро ушла.

Джиованни был очарован. Целыми днями просиживал он у окна, желая еще раз, хотя бы мельком, взглянуть на Беатрису.

Однажды, в одну из редких прогулок Джиованни по городу, его окликнул веселый голос.

- А, синьор Джиованни, давненько мы с вами не виделись! - воскликнул доктор Баццони, здороваясь. - Сама судьба свела нас. Здравствуйте! - И, посмотрев в лицо Джиованни, доктор покачал головой. - Вы плохо выглядите.

В это время, пересекая улицу, прошел человек, одетый в черный костюм. Он был сед, со сгорбленной спиной и стариковской походкой. Сухо поздоровавшись с доктором Баццони, человек в черном остановил на мгновение пытливый взгляд на юноше.

- Это - Теребрицци, - сказал доктор Баццони, когда старик удалился на несколько шагов. - Вы уже знаете его?

- Я видел его несколько раз в саду вместе с его дочерью.

- Берегитесь, мой друг! Я уверен, что Теребрицци избрал вас своей жертвой. Он так пытливо посмотрел на вас. Это неспроста.

- Я не так легковерен, как вы думаете, - сухо ответил Джиованни.

- Поймите же, я говорю совершенно серьезно. Вы недооцениваете угрожающей вам опасности. Вы, должно быть, уже попались в сети доктора Теребрицци при помощи его дочери… Вы говорили уже с ней?

Пораженный и смущенный этим неожиданным вопросом, Джиованни вдруг повернулся и, не простившись с доктором Баццони, быстро удалился.

Доктор задумчиво посмотрел ему вслед, покачал головой и подумал:

«Ну, нет. Этого не будет. Он - сын моего друга, и я не допущу, чтобы Теребрицци погубил и этого юношу. Теребрицци пустил в ход чары своей дочери, но он не принял в расчет своего собрата по ремеслу, меня - Сильвано Баццони. Посмотрим, что будет дальше…»

У дома Джиованни встретила донна Изабелла и, улыбаясь, спросила: хорошо ли синьор прогулялся, как себя чувствует сегодня, не нужно ли ему чего? Но Джиованни посмотрел на нее непонимающими, лихорадочно горящими глазами и, ничего не ответив, стал подниматься по лестнице.

- Если синьору не нравятся прогулки по городу, он может пройти в сад доктора Теребрицци. Из этого дома есть ход! - крикнула Изабелла ему вслед.

- Что?! Ход из дома в сад? - воскликнул обрадованный Джиованни и спустился с лестницы. - Покажите, где этот ход!

- Уж очень вы скорый, - ответила старушка. - Падуанские молодые люди платили мне по двадцать золотых дукатов, чтобы только полюбоваться на этот волшебный сад.

Джиованни бросился к хозяйке и крепко сжал ее руку.

- Хорошо… Я заплачу… Я… - мгновенное подозрение мелькнуло в его сознании. «Не прав ли Баццони? Не подкуплена ли Изабелла доктором Теребрицци? Не ловушка ли это?»

И тотчас перед Джиованни пронесся образ обворожительной Беатрисы.

«Ах, не все ли равно, что ожидает меня! - прошептал он. - Пусть даже смерть! Я хочу, я должен ее видеть!»

- Ведите! - крикнул он Изабелле и углубился с нею в мрачный, темный коридор.

Вскоре они подошли к низкой двери. Когда Изабелла открыла ее, юноша услышал легкий шум ветвей. Войдя в сад, он раздвинул ветки кустов, скрывавших вход, и, подняв глаза вверх, увидал окно своей комнаты.

Желание Джиованни осуществилось. Он находился в чудесном саду, ходил по дорожкам и любовался странными растениями. Вдруг он увидел сквозь зелень Беатрису. Джиованни смутился и не знал, о чем говорить. Но она сама пришла ему на помощь. Ее лицо выразило только легкое удивление.

- Вы очень любите цветы? - спросила она его любезно. - Ведь это вы бросили мне несколько дней тому назад букет? Ваше желание полюбоваться на наш сад вполне понятно. Все, что вы видите здесь, создано искусством и заботами моего отца.

- Да, мне уже приходилось много слышать о вашем саде, о том глубоком знании, которым создано такое богатство цветов… и о вас. И я был бы вам очень признателен, если бы вы объяснили мне, как можно было создать эти симметричные формы, эти опьяняющие ароматы, ослепительные колеры.

- О нашем саде и обо мне ходит множество всяких глупых россказней, - сказала Беатриса с улыбкой. - Я знаю об этом. Но вы не верьте им. Подобные слухи распускают люди, которые не видели меня и никогда не были в нашем саду. Я знаю формы этих растений, краски и запахи их цветов лишь потому, что я родилась и выросла среди них. Не верьте же слухам!

Не верить слухам? Но разве то, что видел Джиованни собственными глазами, не было странно и непонятно? Он вспомнил случаи с ящерицей, бабочкой, - их необъяснимую смерть. В этот самый момент он сильно ощутил опьяняющий, возбуждающий запах. Откуда исходит он? Ему казалось, что аромат долетает до него вместе со словами девушки, с ее дыханием. Он старался разрешить эту загадку, не переставая жадно смотреть на Беатрису. Она была по-детски проста, непринужденно весела.

Продолжая бродить по саду, молодые люди подошли к разрушенному фонтану, где росло огненно-красное «коралловое дерево». Джиованни почувствовал, что знакомый аромат усилился.

- Помните, синьора, вы обещали мне подарить цветок этого дерева? - сказал он Беатрисе, желая испытать ее.

Девушка смутилась.

- Это была шутка, или вы ошиблись, ослышались, может быть, - ответила она, - по крайней мере, я не помню.

- Этот цветок драгоценнее всех цветов сада?

- Да, для нас, - ответила девушка.

- Ну, что же, тем лучше. Я буду хранить его, как память. - И Джиованни приблизился к дереву, делая вид, что желает сорвать цветок. Беатриса вдруг закричала, - дрожа от ужаса, бросилась к студенту, схватила его за руку и насильно оттащила от растения. Крик и страх Беатрисы поразили Джиованни. Но еще более он был поражен тем чувством, которое он испытал от прикосновения к его руке маленькой белой ручки девушки. Казалось, прикосновение этой руки влило горячую струю в его кровь и наполнило жаром все тело.

- Не прикасайтесь к дереву! - кричала Беатриса с искаженным от ужаса лицом. - Если вы прикоснетесь к нему, вы умрете!

И, сказав эти страшные слова, она убежала.

Джиованни хотел следовать за ней, но не мог двинуться с места. Он испытывал странную слабость во всем теле и болезненное оцепенение.

Глазами он искал по саду скрывшуюся Беатрису и вдруг увидал за зеленью кустов доктора Теребрицци. Полуприкрытый ветвями, он с жадным любопытством смотрел на Джиованни.

* * *

В эту ночь Джиованни не ложился спать, ходил по своей комнате и думал, думал без конца о Беатрисе, о докторе, о саде, о своей любви и об опасности, которая, быть может, подстерегала его.

Разум вел отчаянную борьбу с чувством. Но чувство победило. К тому же он убедил себя, что девушка ни в чем не повинна и добра, что странное впечатление от ее прикосновения - только лихорадка, не более.

Когда после бессонной ночи настало утро, Джиованни осмотрел свою руку, к которой накануне прикоснулась рука Беатрисы. Рука болела. Но его удивила не столько сама боль, как то, что на коже руки остались совершенно ясные красные отпечатки пальцев и оттиски ногтей. Подумав немного, Джиованни нашел и этому простое объяснение: разве не известны случаи, когда самые слабые люди под влиянием сильного душевного волнения проявляют огромную физическую силу?

Тем не менее вслед за первым свиданием молодых людей последовало второе, третье, четвертое. Любовь Джиованни к Беатрисе возрастала, и он проводил в саду ежедневно по два-три часа.

Джиованни и Беатриса коротали время, дружески беседуя друг с другом. Беатриса была счастлива, но несколько грустна и держалась как-то настороже. Когда Джиованни говорил девушке слова любви, она отворачивала голову и испуганно удалялась; если Джиованни брал за руку, она пугливо отстраняла руку и на лице ее опять появлялась смутная тревога. Все это невольно убеждало Джиованни в том, что у девушки есть какая-то тайна, которую она скрывает от него…

* * *

Прошло несколько месяцев с тех пор, как доктор Баццони встретился с Джиованни на улице Падуи. Однако Баццони не забывал о сыне своего друга и однажды неожиданно появился в его комнате. Этот визит был неприятен Джиованни. Он предпочитал оставаться один со своими мыслями. Поэтому Джиованни холодно принял доктора и отвечал односложно на его вопросы. Но Баццони решил не обращать внимания на холодный прием.

Поговорив об университете, где Джиованни бывал теперь очень редко, и о городских новостях, Баццони сказал:

- Недавно у одного старого, классического писателя я прочел интересную историю, касающуюся Александра Македонского. Этому завоевателю какой-то индийский князь подарил рабыню необычайной красоты. Помимо красоты, эта женщина обладала удивительным свойством: от ее тела исходил такой аромат, как будто легкий ветер приносил запахи со всех розовых полей Персии. Один старый мудрец открыл Александру тайну этой женщины.

- Тайну этой женщины? - живо спросил Джиованни, глядя на старого доктора лихорадочно блестевшими глазами.

- Да. Тайна заключалась в том, что рабыню с самого дня рождения вскармливали ядами - небольшими, но увеличивавшимися дозами. Постепенно организм привык к этим ядам, и наконец для рабыни они стали совершенно безвредны, - организм весь пропитался ядами. Однако для других женщина была опасна, как ядовитая змея. Один поцелуй в ее уста причинял немедленную смерть… Не правда ли, занятная история?

- Сказки! - небрежно ответил Джиованни, но сам он слегка дрожал. - Удивляюсь, что ученый человек, вроде вас, находит время интересоваться такими пустяками.

- Кстати о запахах, - продолжал Баццони, не обращая внимания на слова Джиованни. - Ваша комната наполнена тяжелым ароматом. - И старый доктор, поднявшись, прошелся по комнате. - Этот запах исходит от ваших волос, одежды, мебели. Он очень тонкий, нежный, но действует отрицательно на голову и сердце.

- Я не замечаю здесь никакого запаха, - пожал плечами Джиованни. - Вы находитесь под впечатлением прочитанной истории. При некоторой живости воображения…

- Совсем нет. Мое воображение не столь живо, чтобы я грезил запахами наяву. Мой почтенный коллега, доктор Теребрицци, придает своим лекарствам вот такой же приятный запах. Но да сохранит меня Небо от удовольствия дышать подобным ароматом! Кстати, Беатриса, как и ее отец, знает секреты изготовления ядовитых ароматов и прекрасно умеет изготовлять их. Дыхание девушки также насыщено этими ароматами. Но не поздоровится тому, кто вдыхает их на близком расстоянии!…

Джиованни переживал внутреннюю борьбу. Но и на этот раз чувство заглушило голос рассудка.

- Уважаемый доктор, - сухо сказал Джиованни, - я знаю, что вы с самыми лучшими намерениями завели этот странный разговор. Но при всем уважении к вам я прошу прекратить его и не говорить больше ничего ни о докторе Теребрицци, ни о его дочери. - И уже с горячностью закончил: - Вы не знаете этой девушки!

- Бедный юноша, - сказал доктор, покачав головой. - Я не предполагал, что вы такой упрямый. Поверьте мне, что я знаю Беатрису в тысячу раз лучше, чем вы. Это - настоящий яд, таящийся под фатальной красотой. Это - роза с отравленным ароматом, несущим смерть. Поверьте моим сединам: прекрасная девушка - чудовище, единственное в своем роде. История об индийской рабыне, подаренной Александру Македонскому его врагом, повторяется вновь в девятнадцатом веке, - воссоздается итальянским ученым с ужасающей реальностью.

Джиованни с возрастающим волнением следил за словами доктора.

- Теребрицци не жесток по натуре, - продолжал тот, - но он любит науку больше всего на свете, больше собственной жизни. И, чтобы открыть одну из тайн природы, он готов принести в жертву любую человеческую жизнь. Беатрису он сделал также жертвой своих опытов. Но она не испытывает от этого страданий. Ее организм приучен к ядам, - они сделались составной частью ее существа. Беатриса молода, жизнерадостна, блещет красотой и здоровьем. Но одна капля ее отравленной крови, одна слеза, упавшая из этих прекрасных глаз, прожжет, как кислота, живую ткань другого человека, принесет неминуемую смерть всякому живому существу. Теребрицци, несомненно, избрал вас объектом своих жестоких опытов. Какая судьба ожидает вас? В лучшем случае, вы, как и Беатриса, будете отрезаны от человеческого общества, вы будете жить в замкнутом мире этого злого гения.

- Замолчите! - воскликнул Джиованни возбужденно. - Вы говорите невероятные вещи!

Баццони положил руку на плечо юноши.

- Успокойся, сын моего друга! Ничего еще не потеряно. - И он вынул небольшой серебряный флакон художественной чеканки. - Смотри, это достойный подарок, который привел бы в восторг лучших красавиц Италии! Но то, что содержит флакон, может быть предметом зависти для самых могущественных людей. Флакон содержит такое сильное противоядие, что оно способно превратить все страшные яды Борджиа в чистую безвредную воду. Перед таким противоядием не устоят и яды доктора Теребрицци. Подари этот флакон Беатрисе, заставь ее выпить жидкость, и ты увидишь, что все будет хорошо.

Доктор Баццони поставил флакон на стол и вышел.

- Ах, - простонал Джиованни, - неужели действительно я попал в этот ад? - и он схватился за голову. Потом он быстро поднялся, выбежал на улицу и купил в цветочном магазине букет цветов. На свежих цветах, с еще не распустившимися бутонами, сверкали капли росы.

Настал час свидания с Беатрисой.

«Посмотрим, - сказал себе юноша, - испытаем те яды, которые таит в себе девушка».

Не успел он окончить свои думы, как случилось нечто, заставившее его похолодеть от ужаса. Свежий букет, который он держал в своих руках, вдруг стал быстро вянуть, через несколько мгновений лепестки и листья поблекли… сморщились и опали…

Молодой человек стоял ошеломленный. Ноги его дрожали.

«Баццони не обманул меня, - подумал он. - Смертоносный воздух комнаты и мое дыхание отравили цветы. Я дышал на букет - и он увял…»

Юноша окинул взором комнату и увидел в углу паука. Чтобы еще раз проверить ужасную действительность, Джиованни подошел к пауку и стал дышать на него. Насекомое начало судорожно ползти вверх по паутине, но тотчас упало на пол. Паук был мертв.

- Проклятие! - закричал Джиованни отчаянно. - Я сею вокруг себя смерть! Я сделался смертоносным чудовищем для всех живых существ! Отец, мать… Я никогда не вернусь к вам больше, не поцелую ваши седые волосы!

В это время он услышал за окном тревожный голос Беатрисы:

- Джиованни, почему вы не идете? Я давно ожидаю вас.

- Сейчас иду! - ответил несчастный юноша. «Да, - проговорил он уже про себя, - в последний раз я хочу быть возле тебя, Беатриса. Ты - одна, к кому я могу приблизиться без страха сделаться убийцей».

И он сбежал по лестнице, как безумный, и выбежал в сад.

* * *

Ласковый взгляд девушки, ее оживленная улыбка сразу успокоили Джиованни. Он остановился около нее, молчаливый и неподвижный. И когда она сказала:

- Ну, что же, идем! - он последовал за ней, как послушный ребенок.

Когда они подошли к огненно-красному «коралловому дереву», Джиованни начал жадно вдыхать его аромат, как истомленный путник припадает иссохшими губами к холодному источнику.

Новое, сильное, неведомое ощущение удивило и испугало его.

- Откуда это дерево?

- Оно - создание моего отца, - просто ответила Беатриса.

- Вы обманываете меня. Скажите мне, откуда появилось это дерево и как оно называется. Я хочу знать!

- Мой отец обладает глубокими знаниями тайн природы. «Коралловое дерево» появилось из земли в тот момент, когда я родилась. Мы с ним как сестры, а Теребрицци - наш отец. Одна - дочь его любви, другая - его знаний. И я затрудняюсь сказать, кого из нас он любит больше. Но не приближайтесь к дереву. Я уже предупреждала вас, что оно опасно для всех, кроме меня.

- Нет, я должен, я хочу приблизиться к нему, коснуться его, - оно привлекает, очаровывает меня, как вы сами привлекли и очаровали меня в этом страшном саду! - крикнул негодующий юноша.

Испуганная Беатриса быстро отошла от деревца. Джиованни последовал за ней.

Когда они отошли шагов двадцать, Беатриса обернулась и, указывая на дерево, сказала:

- Рожденное со мной, вместе со мной выросшее, оно было моим единственным другом до того момента, пока вы, Джиованни, не появились здесь…

- Я ненавижу вашего отца! Это он завлек меня! - воскликнул гневно юноша. - Здесь какая-то ужасная западня, созданная, чтобы погубить меня!

- Вас завлекал мой отец?! - с краской негодования спросила Беатриса. - Но в чем, собственно, вы обвиняете моего отца? Зачем вы ему нужны?

- Я нужен ему для его новых опытов. А что касается его дочери, - то она…

- Дочь была счастлива в своем одиночестве до тех пор, пока не увидела вас. И теперь она не найдет уже больше своего счастья…

Джиованни взглянул на Беатрису любящими глазами.

- Правда ли это?

- Да, это правда, Джиованни! Ты принес сюда более сильный яд, чем все яды моего отца. Его яды причиняют страдания телу, а твои - причиняют душевные муки. Ты знаешь нашу тайну. Беги. Оставь меня одну в этом отверженном месте. Прежде, чем ты явился, это был мой мир, - мир, где я была счастлива. Но теперь… Беги же, беги, зачем же ты медлишь? Что удерживает тебя здесь?

- Ты, Беатриса, - произнес Джиованни и протянул к ней руку. Беатриса боязливо отшатнулась. - Не бойся, ты не причинишь мне вреда. Моя кровь отравлена так же, как и твоя, и так же, как ты, я сею вокруг себя смерть.

Беатриса вскрикнула от ужаса.

- Ты также осужден вместе со мною, Джиованни, я не перенесу этого! Я бы убила себя, если бы знала, что виновна в этом. Но поверь, я не виновна.

- Я верю тебе, Беатриса, - сказал юноша и обнял девушку. - Не отчаивайся. Ты будешь спасена. Смотри на этот флакон. Он содержит сильнейшее противоядие, которое очистит твою кровь и сделает тебя такой, как и все.

Беатриса жадно схватила флакон, поднесла к губам, но тотчас отвела руку.

- Нет, Джиованни! Если я выпью, то буду спасена, а ты… Пей лучше ты…

- Ты хочешь пожертвовать своей жизнью ради меня? Я теперь вижу, как ты любишь меня, но умоляю тебя, пей! Пей смело. Тебе прислал этот флакон друг, который желает нам добра.

Беатриса выпила. Как только она сделала последний глоток, из кустов появился Черный Доктор Теребрицци. Он с торжеством смотрел на молодых людей, как смотрит скульптор на завершенное изваяние. От удовольствия его желтое, как у мумии, лицо покрылось морщинками.

- Будьте счастливы, дети мои, - сказал он. И, обращаясь к Беатрисе, продолжил: - Я достиг всего, чего хотел. Я дал тебе необычайное могущество. Тебе оставалось только испытать счастье женщины. Но никто из людей не мог приблизиться к тебе, не рискуя умереть. Мое искусство победило и это препятствие. В продолжение нескольких месяцев я сумел создать для тебя мужа. Вдыхая каждый день запах этого сада и аромат, исходящий от твоего тела, организм Джиованни постепенно привык к ядам. Они теперь безвредны для него. Возьми этот красный цветок и подари ему в знак своей любви. Не бойся, цветок не причинит ему никакого вреда.

Дрожа от гнева, выслушал Джиованни эту речь и вдруг исступленно начал кричать:

- Проклятый старик! Ты не пожалел человеческой жизни, не пожалел дочери ради своих опытов! Ты сделал нас чудовищами, отрезанными от мира! Ты хотел создать новую породу людей, но знай, что это не удастся тебе. Беатриса выпила противоядие от твоих ядов, она станет такою же, как все!…

- Успокойся, Джиованни, - сказала Беатриса, бледнея, и, обращаясь к отцу, спросила его с глубокой тоской:

- Отец, зачем ты сделал меня такой несчастной? - И, вдруг схватившись за грудь, прошептала: - Мне дурно…

Джиованни и Теребрицци подумали, что сильное волнение повлияло на Беатрису.

- Ты несчастна? - с удивлением спросил отец.

- Да. Я хотела быть любимой, как все, а ты сделал из меня чудовище. - И, бледнея все более, Беатриса пошатнулась и упала на руки Джиованни. - Я умираю. Прощай, Джиованни! Твое средство могло помочь другим, но оно оказалось смертельным для меня. Но лучше я, чем ты…

Девушка была мертва.

Организм ее не мог существовать без ядов, привитых ее отцом - Черным Доктором Теребрицци: они сделались составной частью ее существа. А противоядие, наоборот, оказалось для Беатрисы смертельным ядом…

Content

Томас Майн Рид
Вольные стрелки

ВОЛЬНЫЕ СТРЕЛКИ

Глава I. ЗЕМЛЯ АНАГУАКА

Глава II. ПРИКЛЮЧЕНИЕ С НЬЮ-ОРЛЕАНСКИМИ КРЕОЛАМИ

Глава III. СБОРНЫЙ ПУНКТ ДОБРОВОЛЬЦЕВ

Глава IV. НА ОСТРОВЕ ЛОБОС

Глава V. ВСТРЕЧА СО СКЕЛЕТОМ

Глава VI. ДЕСАНТ

Глава VII. ВЕРА-КРУЦ

Глава VIII. МАЙОР БЛОССОМ

Глава IX. РАЗВЕДКА В ЧАПАРРАЛЕ

Глава Х. ПРИКЛЮЧЕНИЕ С КАЙМАНОМ

Глава XI. ДОН КОСМЕ РОЗАЛЕС

Глава XII. МЕКСИКАНСКИЙ ОБЕД

Глава XIII. ПОДЗЕМНЫЙ САЛОН

Глава XIV. СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

Глава XV. ОПЯТЬ ХОРОШАЯ ПОГОДА

Глава XVI. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ И РАЗНООБРАЗНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Глава XVII. КАК ЛОВЯТ БЫКОВ

Глава XVIII. СТЫЧКА С ГВЕРИЛЬЯСАМИ

Глава XIX. В КОРАЛЕ

Глава XX. ЗА ПОМОЩЬЮ

Глава XXI. ДАЛЬНОБОЙНОЕ РУЖЬЕ

Глава XXII. ВЫРУЧКА

Глава XXIII. КОКУЙО

Глава XXIV. ЛЮПЕ И ЛЮС

Глава XXV. ДУШНАЯ НОЧЬ

Глава XXVI. СВЕТ ВО МРАКЕ

Глава XXVII. РАЗОЧАРОВАНИЕ И НОВЫЙ ПЛАН

Глава XXVIII. РИСКОВАННОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

Глава XXIX. ЧУДЕСНАЯ ПОМОЩЬ

Глава XXX. ВЫСТРЕЛ ВО ТЬМЕ

Глава XXXI. В ПЛЕНУ У ГВЕРИЛЬЯСОВ

Глава XXXII. СКАЧКА ВО МРАКЕ

Глава XXXIII. ВЫПИВКА A LA CHEVAL

Глава XXXIV. КАК ПРОЧЕСТЬ ПИСЬМО?

Глава XXXV. КОБРА ДИ-КАПЕЛЛО

Глава XXXVI. ШТАБ ГВЕРИЛЬЯСОВ

Глава XXXVII. ЧЭЙН УХАЖИВАЕТ

Глава XXXVIII. ТАНЕЦ ТАГАРОТА

Глава XXXIX. ПОЦЕЛУЙ ВО МРАКЕ

Глава XL. МАРИЯ ДЕ МЕРСЕД

Глава XLI. ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава XLII. НОВАЯ ОПАСНОСТЬ

Глава XLIII. БИТВА С ИЩЕЙКАМИ

Глава XLIV. ИНДЕЙСКАЯ ХИТРОСТЬ

Глава XLV. УДАР МОЛНИИ

Глава XLVI. ОБЕЗЬЯНИЙ МОСТ

Глава XLVII. СНОВА В ПЛЕНУ

Глава XLVIII. ПАДРЕ ХАРАУТА

Глава XLIX. КРИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Глава L. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Глава LI. ВЗГЛЯД НА БИТВУ С ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА

Глава LII. СВОЕОБРАЗНОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Глава LIII. ПЛЕННЫЕ ОПТОМ

Глава LIV. НЕУДАВШАЯСЯ ДУЭЛЬ

Глава LV. СВИДАНИЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ВОЖДЬ ГВЕРИЛЬЯСОВ

Глава I. СЬЕРРО-ГОРДО

Глава II. БЕГСТВО САНТА-АННЫ

Глава III. СТРАШНАЯ УГРОЗА

Глава IV. ДИВНЫЙ ГОЛОС

Глава V. ТЯГОСТНОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Глава VI. ЛЮБЯЩАЯ ДЕВУШКА

Глава VII. ОГРАБЛЕНИЕ МЕРТВЕЦА

Глава VIII. ПРИЯТНОЕ ОТКРЫТИЕ

Глава IX. ДУРНЫЕ НАМЕРЕНИЯ

Глава Х. БЕСПОЩАДНОЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

Глава XI. МЕКСИКАНСКИЙ ВРАЧ

Глава XII. ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

Глава XIII. РАЗЛУКА

Глава XIV. ВОЗМУТИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО

Глава XV. ДВА НЕГОДЯЯ

Глава XVI. ЛОШАДЬ БЕЗ СЕДОКА

Глава XVII. ОХОТА НА МУСТАНГА

Глава XVIII. РОКОВОЕ ЛАССО

Глава XIX. САЛЬТЕАДОРЫ

Глава XX. СПУТНИК РАМОНА РАЙАСА

Глава XXI. МРАЧНОЕ ПОДОЗРЕНИЕ

Глава XXII. АДСКИЙ ЗАМЫСЕЛ

Глава XXIII. БЕГСТВО САЛЬТЕАДОРОВ

ОХОТНИКИ ЗА СКАЛЬПАМИ

I. Дикий Запад

II. Степные купцы

III. «Степная горячка»

IV. Верхом на бизоне

V. Злополучная охота на антилоп

VI. Одиночество

VII. «Путина смерти»

VIII. Спасение

IX. Автобиография Сегэна

X. Следы набегов

XI. Лагерь охотников за скальпами

XII. Меткий выстрел

XIII. Военный план

XIV. Неожиданное осложнение

XV. Томительное ожидание

XVI. В западне

XVII. Дакома, вождь навахо

XVIII. Хитрость безухого

XIX. Мираж пустыни

XX. Столица навахо

XXI. Адель

XXII. Месть Рубэ

XXIII. В лощине

XXIV. Битва в ущелье

XXV. Встреча у Барранки

XXVI. Что делать?

XXVII. Переговоры

XXVIII. Обмен пленных

XXIX. Схватка в плавильне

XXX. Галлер в плену

XXXI. Ловкий наездник

XXXII. Смелый побег

XXXIII. Над пропастью

XXXIV. Нежданная встреча

XXXV. Военный совет и «армия»

XXXVI. Победа

XXXVII. Дома

ТРОПА ВОЙНЫ

I. Пограничное мексиканское село. Пикет

II. Погоня за всадником. Пленница

III. Приказ добыть фураж. Дон Рамон

IV. Записочка

V. Старая вражда. Рафаэль Иджурра

VI. Желтое домино. Голубое домино

VII. Странная записка. Табун диких лошадей

VIII. Лошадь-привидение. В прерии

IX. Старые товарищи. Клятва мести

X. Пожар в прерии

XI. Герильясы

XII. Смертельный выстрел. Конь Рюба

XIII. План бегства

XIV. Подкрепление. Шпион. Обратный путь

XV. По следам красавицы

XVI. Прощание. Неприятное положение

XVII. Поход. Жестокий приговор

XVIII. По следам. При свете факелов

XIX. Найденный след. Через поток

XX. Карликовый лес. Исчезновение белого коня

XXI. Мексиканские свиньи. Пожар

XXII. Индейцы. Пойманный конь

XXIII. Письмо на листе агавы. Подземный огонь

XXIV. Кровавые письма. Индеец

XXV. Мои план

XXVI. Лагерь команчей. Совет старого охотника

XXVII. Дружеская встреча. Совет

XXVIII. Торжество победителя

XXIX. Последняя погоня

Эпилог

ДОЧЬ ЧЕРНОГО ДОКТОРА