Уильям Глэдстоун

ДВЕНАДЦАТЬ

Эта книга посвящается тем Двенадцати, что вызвали к жизни энергию древних пророчеств — ради блага всего человечества

От автора

Дорогой читатель!

Из древних скрижалей индейцев майя и по сведениям ученых, изучающих их священный календарь, явствует, что двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года наступит конец летоисчисления и начнется новая эра. От нынешней ее отличит совсем иная вибрация. Жадность и материализм отойдут на второй план. Главенствовать будет гармония всего сущего. Отдельно взятый человек в этот день — двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года — не обязательно заметит радикальную перемену в своей жизни. Но масштабы общих изменений будут колоссальными и со временем лишь возрастут.

Некоторые ученые полагают, что произойдут определенные изменения в галактике, которые скажутся даже на магнитном поле Земли и ее электронных полюсах. Специалисты, углубленно изучающие цивилизацию майя, в большинстве своем склонны считать, что грядущие перемены вовсе не будут сопряжены со стихийными бедствиями, несущими невзгоды нашей планете и ее обитателям, в том числе людям.

Древние создатели индейских скрижалей верили в торжество созидательных сил, которое увенчается судьбоносным шагом в новую эру. Человечество сделает его двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года, как это и описано в моем романе «Двенадцать». Решения и поступки, которые вы совершите в этот день, способны повлиять на неуловимое колебание чаши весов в сторону планетарной гармонии.

Выбор за вами.

В радости —

Уильям Глэдстоун

Предисловие

Заповедано, что две тысячи двенадцатый год знаменует собой конец календаря индейцев майя. Есть древние легенды и у шаманов хопи, свидетельствующие о том, что вся мудрость древних миров, в том числе мифы Лемурии и Атлантиды, указывает на две тысячи двенадцатый год как на начало или конец жизни человечества в том его виде, в каком оно существовало на протяжении тысячелетий.

Долгие века Второе пришествие и конец света в пламени Армагеддона предрекает христианство, обещая праведным рай на земле. Прихода Мессии ждут иудеи. О волшебном преображении мира гласят и многие духовные культуры коренных народов обеих Америк.

И везде так или иначе указывается священное число: две тысячи двенадцать.

Если вам на глаза попалась эта книга и вы думаете вникнуть в ее суть, то вы, без сомнения, из числа тех избранных, что способны повлиять на судьбоносный выбор: суждено ли нашей планете сгинуть в пламени апокалипсиса или же человечество ждет спасительное преображение.

Глава 1

Большой взрыв

12 марта 1949 года

Большой взрыв, имевший место двенадцатого марта тысяча девятьсот сорок девятого года, не был тем событием, которое привело к возникновению жизни во Вселенной. Оно подробно описано Стивеном Хокингом и многими другими учеными. Тем не менее это был тот самый взрыв, что увенчался зарождением Макса Доффа.

В тот на редкость благодатный, усеянный звездами студеный вечер, ровно за сорок восемь минут пятнадцать секунд до полуночи, в пригороде нью-йоркского Тэрритауна, в спальне своего дома, стилизованного под ранчо, Герберт и Джейн Дофф испытали взаимный оргазм, ярчайший в их сорокапятилетней супружеской жизни.

У Герберта несравненное ощущение продлилось четырнадцать секунд.

У Джейн оно оказалось гораздо более значительным. В то время как ее физическое тело содрогалось волнами чувственного удовольствия, пульсирование которых проникало в самую душу, она одновременно пережила ощущение выхода из своей телесной сущности, оказавшись в окружении величавых переливов живого пурпура и синевы. Время застыло, и женщина блаженно с ним слилась, положившись на его волю. Подобное она испытывала впервые. В этот момент Джейн четко уяснила, что они с мужем наконец зачали желанного ребенка.

Ребенок у Герберта с Джейн, собственно, уже был: полуторагодовалый сын Луис. Его появление на свет омрачила пуповина, опутавшая шею. Если бы не самоотверженные усилия работников роддома, то еще вопрос, пережил бы мальчик родовую травму или нет.

Уже с первых дней жизни Луис был капризным, раздражительным, неуемным сумасбродом, которому никто и ничто не указ. К счастью для Джейн, Герберт владел успешным книжным издательством, а потому мог позволить нанять в дом на полный день няню, которая помогала присматривать за малышом, но и при этом за сорванцом нужен был, как говорится, глаз да глаз. А между тем супругам, откровенно говоря, так хотелось завести «нормального» ребенка.

И вот без девяти минут полночь двенадцатого марта сорок девятого года Герберт, чувствующий в себе полную удовлетворенность, вместо того чтобы расслабиться, с некоторой оторопью наблюдал за тем, как в его объятиях сладкими судорогами исходила жена. Прошло три полновесных минуты, прежде чем оргазм женщины, не идущий по глубине и протяженности ни в какое сравнение с его собственным, наконец утих.

Аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес писал, что когда одна отдельно взятая пара занимается совершенной любовью, то вся Вселенная преображается, а данная пара становится всеми парами. Ему косвенно вторил и далай-лама из Тибета, называя тантрический путь познания тропой смеха и соприкосновения. Его постулаты также гласили, что двое людей, любящих друг друга в совершенстве, спасут человечество и приведут все живое в нирвану. С той лишь оговоркой, что, насколько ему известно, на свете нет и никогда не было ни такой пары, ни подобного совокупления.

Двенадцатого декабря того же года в пять минут пятого пополудни на свет родился Макс Дофф — с открытыми глазами и улыбкой на лице.

Памятуя о бурных неприятностях, сопровождавших рождение Луиса, знающие люди посоветовали Джейн согласиться на кесарево сечение. Подобная жертва со стороны матери давала, во всяком случае, некоторый шанс на благополучное появление на свет ребенка, а там, глядишь, и жизнь его пойдет более-менее складно.

Вместе с тем над сравнительно благополучным рождением Макса нависала темная тень. Она воплощалась в образе его старшего брата Луиса, которому шел уже третий год, а силы и проворства в нем было предостаточно для того, чтобы составлять для новорожденного нешуточную угрозу.

На третий день жизни Макса родители привезли его домой, расположились на своей большой кровати в супружеской спальне и представили новорожденного братика Луису.

Не прошло и минуты, как Луис на глазах у оторопевших родителей вцепился Максу в горло. Выйдя из короткого ступора, Джейн не без труда оторвала судорожно впившиеся пальцы старшенького от шеи младенца, а Герберт встрял между ними всем телом. Взятый в клещи Луис, заполошно визжа, принялся колотить мать, а затем и отца. Из спальни его пришлось выволакивать вдвоем.

Столь бурное знакомство со своим старшим братом Макс перенес стоически, хотя оно было лишь началом в череде бесчисленных и не менее взрывных подобных эпизодов. Удивление у крохи изначально вызывало то, почему эти выходки так часты и неизменно направлены против него.

Впрочем, в остальном жизнь Макса протекала относительно гладко, и ребенком он рос вполне мирным.

Он и внешне был просто загляденье: ярко-каштановые волосики, длинные черные ресницы, глубина смышленых карих глаз и на редкость совершенные черты лица, особенно когда он улыбался, а улыбкой мальчишка цвел, можно сказать, неизменно.

Не был Макс ни толст, ни худ, а сложен пропорционально — и мускулатура на месте, и нет тяжеловесной мосластости.

Перед незнакомыми людьми он не тушевался и общался без всякой замкнутости, лучась добродушием и явно полагаясь в них на все хорошее. Если бы еще не Луис, то детство у Макса было бы поистине безоблачное.

По какой-то непонятной причине — то ли из-за травмирующих нападок братца, то ли из-за некой генетической предрасположенности — у Макса никак не развивались навыки речи. Лопотал он не хуже других малолеток, но почему-то никак не мог складывать слова.

Он вполне понимал чужую речь, чуть ли не на телепатическом уровне общался с матерью и даже со своим мучителем Луисом, но на этом его коммуникативные навыки исчерпывались, что, разумеется, служило благодатной почвой для нескончаемых издевок старшего брата.

«Эй, дебил! — то и дело властно звенело в доме. — Ну-ка печенюшку притащил мне с кухни!»

Или: «Але, узик! А ну сюда, а то фофан влеплю!»

Этим «узиком», представлявшим собой сокращение от «умственно заторможенный», Луис несказанно гордился. Он сделал это словечко кличкой младшего братца. Джейн с Гербертом пресекали «дебила», по крайней мере в своем присутствии, но с «узиком» все же мирились в тщетной надежде на то, что когда-нибудь эта глупость старшему приестся. Мирился с ограничениями и Луис, но, убедившись, что родители не слышат, он тут же переходил на свое: «Ур-род, не дашь мне сейчас же грузовичок — всю жопу распинаю!» или «Пшел вон, дебил!»

Из неумения Макса формировать слова Джейн с Гербертом сделали вывод, что сын у них действительно отстает в умственном развитии. В четыре года они решили нанять для мальчика логопеда. Женщина-врач быстро уяснила, что имеет дело с редкостно сообразительным ребенком, который схватывает все буквально на лету. Тем не менее складывать предложения Макс научился лишь к шести годам, но уж тогда свои упущения в области языка он наверстал с лихвой. И однажды утром, словно по мановению волшебной палочки, Макс попросту заговорил.

«Думаю, когда мы нынче летом поедем на виноградники Марты, надо будет снять тот желтый домик с отдельным прудиком и лодкой, — изложил он. — Мне там так понравилось прошлым летом! Хоть каждый день на озеро ходи».

Придя в себя, Джейн с Гербертом бурно возрадовались.

Примерно тогда же Макс собрал все высшие баллы при поступлении в школу, тем самым окончательно развеяв опасения родителей.

В то время как для отца с матерью прорезавшиеся вдруг дарования сына стали приятным сюрпризом, для Луиса они лишь послужили дополнительным раздражителем, и уж он постарался, чтобы братцу детство медом не казалось.

С самого начала Максом исподволь владела догадка о том, что жизнь его предназначена для достижения какой-то важной судьбоносной цели. Поэтому он и явился в этот мир. Ощущение это было не сказать чтобы явным, тем не менее в мозгу у него словно жил некий голос, озвучивавший, для чего он был рожден, но не словами, а некими красками и мощными вибрациями. Внутренний мир Макса, эта его укромная игровая площадка, был исполнен красоты и изящества, доставлявших ему как хозяину несказанное удовольствие.

Ему, казалось, было по силам постичь суть любого предмета, но особенно Макса влекли к себе премудрости математики, в частности прихотливая игра чисел, постоянно крутящихся в его голове, подобно цветастому вихрю. Еще не научившись говорить, он уже мог перемножать в уме трехзначные цифры.

Постепенно этот его талант обрел некую объемность. Мальчик представлял себе множество трехмерных ящичков, расходящихся без конца и без края по горизонтали, по вертикали, по наклонным. При этом каждый из них был сам по себе отдельным универсумом со своей определенной формой и направлением, которые сообщались с другими.

Подобные экзерсисы были для него сплошным блаженством, как, собственно, и большинство вещей в этой жизни. Хотя присутствовало в ней и одно неусыпное напоминание, что не все в жизни гладко.

Луис!

Невзирая на злодейские, садистские выходки со стороны старшего брата, Макс считал Луиса своим лучшим другом. Словно какая-то неброская, полная сопереживания связь заставляла мальчика с трогательной привязанностью относиться к своему мучителю. Обоих словно скрепляла меж собой память о благостном, раю подобном вместилище, которым была для них в свое время утроба матери.

С самого рождения Макс понимал: где бы он ни был, это место на данный момент и уготовано ему жизнью, а потому относиться к нему надо с умиротворением.

Луиса, напротив, злило, что из безмятежной укромности он вылетел в мир, встретивший его на входе удушающей хваткой. А потому и влезать сюда ему пришлось, брыкаясь и вопя — словом, всему наперекор.

То, что брат воспринимал мир иначе, бесило Луиса еще больше, и он с твердолобым упрямством пытался силой и страхом изводить младшего так, чтобы у того от беспросветности темнело в глазах. Буквально с пеленок он при всяком удобном случае налетал на Макса, валил его на пол, душил и отступал лишь тогда, когда брат заходился плачем. Если на шум прибегали взрослые, то Луис ретировался на безопасное расстояние, и никто не догадывался о той степени насилия и ненависти, которую он вкладывал в свою методу. А так как Макс к тому же не умел говорить, Луису все сходило с рук. В конце концов Макс научился притворяться мертвым. Все прочее было бесполезно. Луис в припадках ярости исполнялся такой нечеловеческой силы, что с ним и взрослому-то сразу не сладить. Несмотря на весь свой внутренний оптимизм, Макс начал мало-помалу никнуть под неотступным гнетом насилия. Он не чувствовал себя в безопасности даже в родных стенах, к тому же знал, что ему придется поплатиться за все успехи в школе, да и вообще по жизни.

И по мере того как нападки брата все нарастали, мальчик стал всерьез помышлять о самоубийстве, чтобы избавиться от своего истязателя.

В возрасте семи лет он решил покончить с собой ударом кухонного ножа в живот. Тот укромный внутренний мир по-прежнему жил в нем, все такой же гармоничный и исполненный радужных перспектив, но снаружи на него тяжелой каменной плитой давил мир внешний, от которого никуда не уйти и не деться.

Что ж, от слов к делу. Макс взялся за нож.

И вот, уже уперев тупое лезвие в живот, он вдруг вспомнил тот тихий внутренний голос из раннего детства и отложил орудие убийства. Да, он внезапно вспомнил, что у него впереди есть цель — непреложная и истинная, — для достижения которой ему потребуется упорно идти своим путем, не покоряясь никаким встречным препятствиям.

Так он постиг и то, как не поддаваться удушающим броскам брата.

Еще совсем ребенком, не умея даже внятно говорить, Макс каким-то образом проявлял свои лидерские качества, становясь во главе группы своих сверстников.

Из класса в класс он успевал на «отлично» по всем школьным предметам, да и вообще получал неподдельное удовольствие от учебы. Успехи были и в спорте. В двенадцать лет Макс выиграл окружное первенство Вестчестера по бегу на среднюю дистанцию. Как он потом отшучивался, это все заслуга Луиса. Как раз от него он и хотел удрать на спринтерской скорости.

В экзаменационный год именно ему доверили выступить с речью на вручении дипломов. Макс был и председателем ученического совета, и капитаном команд по бейсболу, футболу и борьбе. Он непостижимым образом угадывал, куда полетит мяч или направится соперник, а потому фактически всегда оказывался в нужное время в нужном месте, так что мысли о возможной ошибке никогда и не возникало.

Макс всегда считал себя обязанным преуспеть на избранном поприще. Так в итоге и оказывалось, но при этом у него не терялось радостное волнение, присущее большинству детей.

Нет смысла говорить, что родители души в нем не чаяли, а благодаря успешному бизнесу отца он мог ни в чем себе не отказывать. Так что, несмотря на происки брата, подростковый возраст Макс пережил благополучно.

И вот в возрасте пятнадцати лет — а точнее, в четверг, девятнадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, в три пятнадцать пополудни, в кабинете доктора Говарда Грэя — Макс Дофф умер.

Глава 2

Смерть Макса Доффа

1965 год

В тот роковой февральский день, ровно в два сорок четыре пополудни, Джейн со своим сыном Максом прибыли в здание городской больницы. Стоял холод, землю застилал снег, не девственно-чистое покрывало, а серая слякоть неприглядного вида, которая то тает, то снова замерзает.

Дороги были преимущественно чистые, хотя от соли, просыпанной накануне, на них образовалась хрусткая грязевая корка. В общем, никакого удовольствия ни зрению, ни слуху.

В целом хорошо, что трасса оказалась более-менее в норме. Водителем Джейн Дофф была никудышным. За рулем она не испытывала никакой уверенности в себе, к тому же пару лет назад угодила в жуткую аварию. Это событие навсегда изменило ее жизнь.

_____

Джейн Лефковиц была красивой — рослая кудрявая брюнетка с безупречной кожей и точеной фигурой, редкостно мягкими темными глазами и обворожительной улыбкой, устоять перед которыми решительно невозможно. Знакомые сравнивали ее с Мэри Пикфорд, Нормой Ширер и другими кинозвездами двадцатых — тридцатых годов.

Еще в возрасте шестнадцати лет она вместе со своей двадцатичетырехлетней сестрой Моной отправилась в круиз на Кубу. Мона, дочь эмигрантов из России, уже слыла старой девой, которой перспектива замужества особо не светит. Старшая в троице сестер, она не обладала даром привлекать воздыхателей, как красавица Джейн. Однако на дворе стоял тридцать девятый год, и родители со своим старосветским укладом должны были сначала пристроить замуж старшую и лишь затем остальных. Такова уж традиция в русских семействах, по крайней мере в семье Лефковиц.

Отец Джейн, Арнольд Лефковиц, был скромным торговцем яйцами в Ньюарке — занятие, на которое его супруга Глэдис поглядывала свысока. Пусть он был мудр и толковал Тору так, что снискал уважение раввинов со всего света. По ее мнению, этого все равно было недостаточно для возмещения того, что она, Глэдис, до него снизошла.

В Старом Свете ее семья владела собственным магазином, а отец был квалифицированным врачом, что весьма престижно. Поэтому Глэдис считала себя дамой светской и утонченной, уж во всяком случае не чета мелковатому супругу.

Работы Глэдис не знала отродясь, однако прекрасно управлялась по дому и контролировала все финансы, так или иначе текущие в семейный бюджет через мужа. Так что, несмотря на стоимость вояжа, она хозяйски запустила руку в черную кассу, хранившуюся в третьем ящичке над кухонным ледником, вынула нужную сумму, опустошив семейный бюджет, можно сказать, дочиста, и отправила в десятидневный круиз из Нью-Йорка в Гавану не только Мону, но и Джейн.

Меж собой девушки ладили не особо, но Джейн предстояло стать при старшей сестре сопровождающей, против чего она особо не возражала. Какое-никакое, а разнообразие в жизни и возможность посмотреть мир. Сама она грезила о путешествиях и втайне мечтала стать писательницей, поселившись со временем в английском Девоне, в каком-нибудь коттедже с соломенной кровлей.

Путешествовать в одиночку Моне было не с руки. Еще чего! Пойдут пересуды насчет ее поведения и морального облика. Дело-то серьезное.

Вообще-то перед ней ставилось негласное задание обзавестись женихом на этом «пароходе холостяков». Лимит времени истекал, а потому будущее Моны, равно как и ее сестер Джейн и Мириам, оказалось, можно сказать, в подвешенном состоянии. Круиз был обставлен так, что между незамужними женщинами и неженатыми мужчинами на пароходе предусматривалось широкое общение. На первом круизном ужине Джейн с Моной оказались прописаны за столиком капитана.

За тем же столиком волею судеб оказался Герберт Дофф, щеголеватый молодой человек, одногодок Моны. Роста и внешности он был весьма подходящих — кудрявый брюнет под метр восемьдесят с искристыми карими глазами, непринужденного нрава, чуть полноватый от обилия пищи и вина, но складный и в прекрасной физической форме.

Герберт, как выяснилось за разговором, подавал большие надежды как ученый в области химии. На корабль же его занесло взрывом, грянувшим в лаборатории «Юнион карбид», от которого он стал туг на одно ухо и получил шестимесячный оплачиваемый отпуск. Это время будущий специалист использовал с толком, не вылезая с балов и банкетов, флиртуя с пышногрудыми красавицами и вообще обустраивая свою жизнь. К примеру, на сегодня он был занят переоформлением своих водительских прав.

Как раз это обстоятельство решительным образом и повлияло на его дальнейшую карьеру. Герберт обратил внимание, что брошюр с экзаменационными билетами на всех не хватает, а потому, располагая временем, он занялся их распечаткой и распространением среди желающих сдать на права.

Поскольку число людей, заваливших экзамен и думающих сдать его повторно, неуклонно росло, он нанял машинистку и размножил на ротаторе сотню экземпляров брошюры с ответами на билеты по правилам дорожного движения.

Затем он встал с этими книжечками у входа в манхэттенский пункт регистрации автолюбителей и быстро распродал все без остатка, по доллару за штуку. Увеличив разом тираж до нескольких тысяч, он привлек к распространению брошюр знакомых студентов, по четвертаку за каждый проданный экземпляр. Так брошюры наводнили весь Нью-Йорк. На протяжении ряда месяцев чистая прибыль у Герберта составляла по нескольку тысяч долларов в неделю. В середине тридцатых годов — очень приличные деньги. Химику такая зарплата и не снилась.

В ту пору страна все еще выходила из Великой депрессии. Всеобщей воинской повинности тогда еще не было, а военная служба считалась делом престижным и предлагала альтернативу безработице. Уровень оплаты и возможность продолжать образование у парней, поступающих на военную службу, напрямую зависели от того, как они сдадут вступительные экзамены Министерства обороны. А так как снабжение билетами, как и сдача на права, было делом государственным, то есть оплачиваемым налогоплательщиками, Герберт и здесь подзаработал, сделав доброе дело.

Он составил нехитрый сборник с задачами и упражнениями по английскому, выложив в нем также содержание билетов. Так появилось «Экзаменационное пособие для вступающих в ряды Вооруженных сил». В воздухе ощутимо повеяло первым миллионом долларов.

В тридцать восьмом году такая сумма была, можно сказать, целым состоянием и уж во всяком случае превышала расходы одинокого холостяка, если, разумеется, не транжирить деньги безоглядно, в чем Герберт однозначно преуспел. Он жил на широкую ногу — банкеты, хорошие вина, общество прелестных женщин. Собственно, они-то и привлекли его в круиз.

До этого Герберт с полгода встречался с Лизой, чувственной синеглазой блондинкой, которая ждала, что он со дня на день водрузит ей на палец обручальное кольцо, тем самым навсегда гарантировав своей избраннице безбедную, полную приятностей жизнь. Однако Герберт вовсе не собирался жениться на Лизе, хотя и относился к ней вполне сносно. Начать с того, что к браку он не был готов. К тому же Лиза, служившая ему украшением на вечеринках, все же не была той женщиной, с которой ему хотелось бы остепениться и завести детей.

Тем не менее высказать ей все это в глаза Герберт не решался, а потому предпочел попросту исчезнуть. Да, метод не самый честный, но, по крайней мере, его отсутствие могло как-то настроить Лизу на иной лад, дать ей понять, что составить семейное счастье с ним или хотя бы с таким, как он, у нее не получится. Он же тем временем мог по-прежнему вовсю радоваться жизни.

Герберт сказал Лизе, что вынужден отбыть по делам на Кубу, и даже заранее заготовил пачку открыток, которые собирался отсылать ей с полгода якобы из Гаваны. В них он по возрастающей расписывал, что бизнес идет непросто. Куба, мол, удерживает его как щупальцами, не давая вернуться. На самом же деле Герберт хотел как ни в чем не бывало возвратиться в Нью-Йорк и надеялся, что за полгода страсть к нему у Лизы как-нибудь поутихнет и она найдет себе другого.

Так он невольно очутился за капитанским столиком, не успел еще толком опуститься на место, пустующее возле Моны, и почувствовал, что безумно, безнадежно, безоглядно — а главное, навеки — влюблен… в Джейн.

Красота этой девушки ошеломляла Герберта. Джейн сознавала, что недурна собой, но в ней не было никакой рисовки. Она держалась так уверенно и непринужденно, что это лишь придавало ей дополнительной притягательности. За ужином Герберт вызнал ее возраст, понял, что на данном этапе она для его ухаживаний чересчур молода, а потому сделал вид, что увлекся Моной, подходившей ему по возрасту и полностью очарованной его обаянием.

Когда пароход прибыл в Гавану, пары, составившиеся в пути, веселым гуртом выкатились на улицы и рассыпались по пляжам и игорным домам знойной кубинской столицы. Герберт устроил так, чтобы сестры вместе с ним колесили по городу на специально нанятой пролетке. Были и совместные походы в варьете, и рестораны, и цветы с подарками. Разумеется, все за счет Герберта. Всю поездку эта троица фактически не разлучалась. Само собой, на обратном пути они так же неразлучно сидели за капитанским столиком. Герберт неизменно устраивался посередине и уделял неотступное внимание Моне. По возвращении в семье Лефковиц только и разговоров было, что о перспективном женихе Моны. Так что когда Герберт официально представился и стал испрашивать родительского благословения на предмет отношений с Джейн, все были просто сражены.

Ни Глэдис, ни Мона так и не простили Герберту этой измены. Даже спустя годы, при замужестве и трех детях, Мона по-прежнему отзывалась о Герберте не иначе как об «этом хлыще, использовавшем ее для того, чтобы подольститься к младшей кокетке сестре».

С годами красота Джейн лишь расцветала. В пятьдесят третьем году, уже будучи матерью двоих детей, она вместе с Гербертом как-то обедала в отеле «Ла Мамуния», в марокканском Маракеше. Случилось так, что за соседним столиком сидел не кто иной, как сэр Уинстон Черчилль, который был просто не в силах отвести от нее глаза. Наконец экс-премьер не выдержал и широким жестом пригласил эту супружескую пару к себе за столик. Джейн, ничуть не стушевавшись, приняла приглашение. Несмотря на сравнительно простое происхождение, она на редкость естественно смотрелась в любой компании.

Тонкие манеры и неизъяснимое умение буквально телепатически входить в душевный резонанс располагали к ней людей любого статуса. Даже такая фигура, как Черчилль, не оказалась исключением. Они общались так непринужденно, будто знали друг друга много лет. Герберту оставалось лишь молча сидеть рядом и тихо лучиться от гордости.

Все это закончилось для Джейн шестнадцатого июня шестьдесят третьего года, в пятнадцать тридцать, на шоссе нью-йоркского пригорода, в двадцати милях к северу от центра.

Они с Луисом ехали закупить угощение для завтрашнего мероприятия. Макс закончил восьмой класс, и в школе предстоял праздничный обед, где он должен был от имени учащихся произнести речь перед учителями и родителями. Старшие и средние классы частной школы Хекли сливались для этого воедино, так что ожидалось несколько сот человек. Разумеется, надо было как-то отметить и небывалые успехи сына в учебе. Сам Макс остался дома готовить речь.

Джейн остановила свой белый фургончик на перекрестке трех дорог. Туда же приблизился и коричневый «шевроле» некой миссис Элисон Бродстрит. Джейн ехала по главной дороге, но все же притормозила. Миссис же Бродстрит хотела было пропустить машину, идущую по главной магистрали, но вместо тормоза неосмотрительно нажала на газ, таким образом влетев в чужое транспортное средство на скорости пятьдесят километров в час. К счастью, для летального исхода этого оказалось недостаточным. А вот для того, чтобы Луис вылетел из машины, а лицо и голову Джейн исполосовали множественные шрамы, такого удара вполне хватило.

«Скорая» сработала оперативно. В больнице Джейн наложили сорок три шва на одну лишь лобно-височную долю. В остальном, по словам врачей, она отделалась лишь сотрясением.

Назавтра Макс, как и положено, выступил на выпускном вечере в школе Хекли. Из остальных членов семьи там присутствовал лишь брат Луис, не пострадавший в аварии. Он тоже учился в этой школе и должен был появиться на мероприятии.

Герберт предпочел все это время находиться рядом с женой. Ее вскоре выписали, и домой она приехала, по словам мужа, такой же красивой, как и всегда. То же самое твердили и все остальные. Только сама она, к сожалению, больше так не считала.

Внешне у Джейн проявлялся лишь один небольшой дефект. Иногда в левой части лица появлялся нервный тик. Обворожительная улыбка по-прежнему была при ней, но сама она изменилась и никак не могла отделаться от мысли об аномальности своих черт. Собственную красоту она всегда воспринимала как должное, не поддаваясь тщеславию. Да и жизнь, собственно говоря, складывалась вполне удачно. Любящий муж, дети, уютный дом, друзья, достаток.

Получалось, что по жизни ее всегда пестовали и судьба к ней неизменно благоволила. И вот все в одночасье переменилось. Джейн стала поддаваться унынию и утратила вкус к жизни.

Несчастный случай, произошедший с Джейн в возрасте сорока одного года, посеял в ней сомнение в себе самой. Мечты об Англии так и не осуществились. Ее накрепко, словно путами, привязал своей любовью муж, человек по-своему властный и успешный. Теперь она жила словно в тягостной тени, утратила веру в себя.

Джейн никогда не была набожной, а эта беда и вовсе подточила в ней шаткую веру. Борясь с волнами болезненной разочарованности, накатывающими то и дело, она не на шутку пристрастилась к курению, не чуралась иной раз и приложиться к рюмке, чтобы приглушить немую боль.

Семейным врачом у Доффов был Говард Грэй. Их дети ходили в одну школу, и Говард со своей женой Зельдой нередко встречались с Доффами на людях. Неудивительно, что Герберт обратился за советом и помощью именно к старому хорошему знакомому, когда забрал из больницы жену с диагнозом «клиническая депрессия».

Джейн смолоду каждое лето проводила пару недель на взморье. Тамошняя атмосфера ее буквально притягивала. Став молодой матерью, она вместе с Гербертом и детьми неизменно выезжала на Кейп-Код, Лонг-Айленд, а то и поближе, на виноградники Марты, словом, туда, где можно часами смотреть на мерный бег волн. И днем и ночью гипнотический транс моря, его глухой шум, беспрестанное движение набегающих и отступающих волн неизменно поглощали Джейн, ввергали ее в состояние блаженной безмятежности.

А потому, заслышав насчет депрессии, Говард Грэй мудро порекомендовал снять там для Джейн на месяц домик. Пусть поправляется наедине со своим возлюбленным океаном.

Согласилась на это и Джейн, при условии, чтобы в таком «дефективном» состоянии, с нервным тиком, бередящим левую щеку, ее не видел никто. Ни муж с детьми, ни даже уборщица! Жить там она должна одна, без всякого стороннего догляда.

Однако доктор Грэй временами к ней все же наведывался. Море и отдых — это само собой, но полная изоляция все-таки тоже вредна. А так как больная регулярно нуждалась в болеутоляющем и снотворном, он стал приезжать к ней каждые выходные. Поначалу Говард останавливался в пляжном мотеле, но как-то незаметно для себя постепенно перебрался под уютную крышу ее бунгало. Надо же кому-то иной раз побаловать больную вкусненьким, а то и элементарно прогуляться с ней по пляжу. Так Грэй шаг за шагом вновь ввел Джейн в контакт с людьми, внушил ей, что красота никуда от нее не делась. Она по-прежнему достойна всей той же любви, которую получает от жизни.

Так произошло неизбежное. Говард Грэй полюбил Джейн. Этот внезапный взлет чувств наполнил их обоих подъемом, противиться которому ни он, ни она не имели ни возможности, ни, честно сказать, желания. Брак у Говарда выдался не особо счастливым, но вместе с тем семейная ответственность и наличие двоих детей мешали ему с головой уйти в любовь или же на корню нарушить святость отношений доктора и пациента.

Перед собой он оправдывался тем, что акты их любви способствуют исцелению и самым интимным образом доказывают Джейн, что красота в ней не пошла на убыль. Ведь она и в самом деле была полна живейшей, трепетной сексуальности, любовное признание которой требовалось в эту пору как раз не от мужа, а от иного мужчины. Здесь надо сказать, что до этого лета Герберт был единственным, с кем Джейн занималась любовью. Если бы она того пожелала, то Говард, пожалуй, решился бы на уход от жены и детей. Но она этого не пожелала. Любовь к Герберту, равно как и к детям, не пошла в ней на убыль. В Джейн уменьшилась лишь любовь к себе.

Их роман длился до конца сухого, необычно жаркого бабьего лета, а в сентябре-октябре он иссяк. Кое в чем Джейн и вправду исцелилась, а потому в целом вернулась к нормальной жизни, хотя уже не такой, как прежде. Семье она принадлежала, можно сказать, лишь условно. Особенно почему-то испортились и никогда уже не восстановились на прежнем уровне ее отношения с Максом.

Пристрастие Джейн к никотину и спиртному, потеря восхищенной радости жизни — все это не укрылось от окружающих, в особенности от Макса. Связь с матерью, некогда прочная, утратилась, сменившись пустотой одиночества.

_____

С возвращением оба ее сына, хотя и каждый по-своему, уловили, как в матери что-то безвозвратно изменилось.

Джейн между тем освоила вязание и выдавала на-гора продукцию всевозможных фасонов и форм. Тут тебе и шапки, и носки с варежками, и даже свитера, все малость неказистые, но по-домашнему теплые, связанные с любовным усердием.

В дом Доффов продолжал захаживать и доктор Грэй, неизменно вызывающий у мальчиков симпатию своим остроумием и дельными советами. Это был поистине семейный врач, назубок знающий медицинскую историю каждого члена семьи. Теперь таких и не встретишь. Где нынче видано, чтобы доктор сам то и дело звонил и интересовался здоровьем своих подопечных.

Между тем к девятнадцатому февраля шестьдесят пятого года Макс слег, окончательно скошенный гриппом. Бронхи терзали такие боли, что даже дышать было трудно. Он уже три дня не ходил в школу, но лучше так и не становилось. Не помогали ни отвары, ни бульоны, ни таблетки.

«Привезите-ка его, пожалуй, ко мне», — посоветовал Грэй, когда в тот роковой день ему позвонила Джейн.

Ровно без шестнадцати три они с матерью вошли к нему в смотровой кабинет.

При всем своем недомогании Макс ощущал подобие некой эйфории. Парень с необычайной четкостью вбирал в себя все детали смотровой: репродукцию на стене, где Джордж Вашингтон со своими солдатами переправлялся через реку Потомак; желтую стопку «Нэшнл джиогрэфик» на коричневой полировке стола; зеленые кресла, на которых они с матерью сидели уже, казалось, битый час, а на самом деле — считаные минуты; снежно-белый халат улыбчивой медсестры Этель, проведшей их в смотровую.

Осмотр оказался недолгим. Доктор Грэй приставил стетоскоп к груди Макса и велел дышать. Тот как мог засипел и тут же зашелся кашлем.

Медсестра Этель измерила температуру и успокоила. Дескать, жара особо нет.

Доктор Грэй решил сделать укол пенициллина, какой обычно предписывается в подобных случаях. Он сказал, что через пару дней после этого грипп как рукой снимет, и попросил Макса закатать рукав рубашки. Уколы парень ужас как не любил, но уж лучше это, чем боль и першение в горле.

Руку кольнуло, и, собственно, на этом все неприятности кончились.

— Ты пока посиди, — сказал доктор Грэй, промокнув руку прохладной ваткой, — а я сейчас, буквально через минутку.

Макс понятия не имел, сколько продлится эта самая минутка. Его почему-то охватило безотчетное блаженство.

Он ощущал, что полностью состоит из света и при этом степенно плывет рядом с другими такими же созданиями средь ярчайшего океана. Тело пульсировало от ощущений любви, и от каждого биения сияние вокруг разгоралось лишь ярче, и снаружи и внутри.

Эйфория сделалась поистине безграничной.

Внезапно сквозь зарево света проплавилась палитра изысканных цветов, вибрирующих и перемежающихся вокруг, каждый на свой лад. С усилением этих цветовых вибраций Макс разглядел, что в каждом из силуэтов, окружающих его, значится некое имя. Цветов он насчитал двенадцать, столько же и имен, ни одного из которых парень прежде не слышал.

Затем имена и цвета с прежней быстротой истаяли в белом сиянии, разгоревшемся с новой силой. Вместе с ощущением некой перемены Макс уяснил, что его с любовью и радушием встречают какие-то давно знакомые создания. Он словно был их дорогим другом или сородичем, возвратившимся наконец домой.

Ощущение было исполнено такой непередаваемой безмятежности, что юношу обуяла какая-то влекущая, тоскующая радость. Он безо всяких усилий, совершенно свободно парил сам по себе, уже без гнетущего физического тела.

Так Макс умер.

Глава 3

Жизнь продолжается

1965 год

Макс Дофф с увлечением приближался к какому-то светозарному туннелю.

Но тут его колышущееся сознание привлекли непонятные резкие шумы, и внимание остановилось на каком-то человеке, обуреваемом эмоциями и страхом. Тот что-то громко говорил, стоял на коленях, а руками сжимал чье-то тело, недвижно лежащее на полу небольшой комнаты. Вначале Макс не понял, что вызывает у этого человека такое беспокойство. Наконец до него дошло. Это доктор. А тревожится он потому, что бесчувственное тело не отзывается ни на слова, ни на попытки его как-то оживить.

Парню стало понятно и то, что вон там, на полу, лежит он сам. Макса обеспокоило судорожное волнение доктора, и он сделал сознательную попытку возвратиться. Самоотверженным усилием ему удалось уже на входе отвернуть от светозарного туннеля, уводящего, похоже, в непередаваемо уютный и вместе с тем знакомый мир, и возвратиться в бренное тело, распластанное на полу.

Он вошел в свою телесную оболочку, открыл глаза и увидел над собой страдальческое, искаженное тревогой лицо доктора Грэя.

— Уфф, — выдохнул тот с неимоверным облегчением. — Я уж думал, мы тебя потеряли.

Судя по всему, ему было невдомек, чем сейчас пожертвовал Макс из сострадания к бедному доктору. Впрочем, Максом двигало не только и не столько это. Более всего его влекло обратно некое чувство: что-то не сделано, не довершено… что-то несравненно важное и большое, то, для чего, собственно, ему и суждено жить.

Ощущение возврата из запредельной дали довлело, вызывало тошноту и головокружение. Макс пробыл под наблюдением в клинике еще как минимум пару часов. Рядом все это время безотлучно сидела мать.

— Мама, — слабым голосом говорил он. — Ты не представляешь, как прекрасно, когда выходишь из тела. Там всякие создания из света. Они полны любви…

— Да, могу лишь представить, — в тон говорила Джейн, прижимая сына к себе. — Я, видимо, примерно то же чувствую, когда смотрю на океан и представляю, что каждая волна несет в себе силу любви и жизни. Расскажи-ка мне лучше о тех двенадцати именах, что ты видел, — попросила она.

— Ну, это незнакомые такие имена. Я никогда их не слышал, они как будто иностранные. Помню только последнее, тоже необычное: Бегущий Медведь. У каждого имени есть свой особый цвет и вибрация. Когда они меж собой сочетаются, образуется целая радуга цветов и созвучие вибраций. Все такое… волшебное, чудесное.

Тут Макс неожиданно встрепенулся, словно осознав некую упущенную возможность, причем наиважнейшую.

— Ой, мама! А ведь я, наверное, должен был их запомнить? Как ты думаешь?

— Ничего, — успокоила мать. — Особой важности в этом, возможно, и нет. А если и есть, то не стоит понапрасну изводить себя. Пусть жизнь идет своим чередом. Там посмотрим, как все обернется. — Джейн внимательно вгляделась сыну в глаза. — Мир огромен и непостижим. Нам никогда не понять того, что в нем происходит.

С этими словами она поцеловала Макса в лоб и прижала к себе. Наконец они дождались, когда доктор Грэй убедился в том, что повторная кончина пациенту не грозит, и отпустил их из клиники домой.

Вняв материнскому совету, Макс стал жить-поживать, добиваясь все больших успехов и в учебе, и в спорте. Школьные предметы и лидерство в классе давались ему словно сами собой. Особо хорошо у Макса складывалось с математикой.

Добиваясь результатов, казалось, без всяких усилий, он наконец решил испробовать себя на более серьезном уровне, поэтому подал заявление на годичное обучение за границей, а именно в Испании. Может, так на него подействовало влияние преподавателя испанского языка Фернандо Иглесиаса.

Представить сеньора Иглесиаса, который просил, чтобы ученики называли его именно так, в роли учителя было ох как непросто, особенно учитывая его педагогические приемы. Вообще-то он был младшим сыном в одном из пяти самых могущественных семейств Кубы. Наряду с прочими четырьмя кланами Иглесиасы заправляли в стране политикой, владели сахарными заводами, железными дорогами, игорными заведениями и вообще всем, чем можно было владеть. Рой слуг, окружающих Фернандо, был готов исполнить любую его прихоть. Пиры, которые он закатывал, мог по достоинству оценить лишь истинный кубинец. Бразильские карнавалы, античные оргии и поистине сибаритская утонченность смешивались в этом прекрасном и высоком искусстве.

Не имея никакой на то нужды, Фернандо тем не менее изучал юриспруденцию, что, в принципе, подразумевало вполне достойную карьеру в ожидании богатого наследства. Однако он был идеалистом и жаждал перемен, в особенности свержения диктаторского режима Фульхенсио Батисты. Студентом он обеспечивал солидную финансовую поддержку еще одному молодому идеалисту по имени Фидель Кастро. Лишь с приходом Кастро к власти Фернандо понял, что ставил, по сути, на такого же деспота, что и бывший кубинский правитель. Прежде чем выслать Фернандо с острова Свободы, новая власть разрешила ему взять с собой в дорогу пять долларов и поношенный пиджак.

Прибыв в Майами, он какое-то время разливал газировку в ресторане Говарда Джонсона. Затем хорошее знание английского и соответствующий культурный багаж позволили ему устроиться учителем испанского языка, и какое-то время сеньор Иглесиас работал в школах на востоке США. Наконец, сыграло роль и социальное происхождение. Фернандо смог занять вакансию в частной школе Хекли, что в нью-йоркском пригороде Территаун. Так что в шестьдесят четвертом году он уже преподавал старшеклассникам испанский язык в этом вполне респектабельном учебном заведении для мальчиков.

_____

Педагогического образования как такового у сеньора Иглесиаса не было, но этот недочет он с лихвой компенсировал глубинным знанием латиноамериканской культуры. Так что и подходы к преподаванию у него были нестандартными. Лично Макс считал их чем-то сродни магии, такими же драматичными и захватывающими. Философия его строилась на том, что недостижимых вещей нет. Скажем, учеников он запросто брал с собой в центр города на вечеринки своих беглых соотечественников, где подростки, млеющие от собственной раскованности, могли напрямую приобщаться к живой культуре кубинского этноса, вкушая экзотичные блюда и танцуя под зажигательную музыку с не менее огненными и экзотичными мулатками.

Когда в том же шестьдесят четвертом в нью-йоркском Куинсе на Всемирной ярмарке открылся испанский павильон, сеньор Иглесиас устроил туда поездку для всего класса — да не просто так, а еще и с проходом в кулуары и знакомством с цыганскими исполнителями фламенко. Уму непостижимо, как простой безденежный учитель мог искать и находить такую радость в будничной повседневной жизни.

Любовь Фернандо к своей исконной культуре оказалась настолько заразительной, что Макс вскоре загорелся доподлинной страстью ко всему испанскому, в том числе к истории древних цивилизаций инков и майя, с которыми, несмотря на всю их продвинутость, до странности быстро и легко, как-то даже без усилий, совладали испанские конкистадоры. И вот девятого сентября шестьдесят шестого года, в возрасте шестнадцати лет, полный энтузиазма Макс в составе ученической группы отбыл на трансатлантическом лайнере «Аурелия» в английский Саутгемптон, чтобы оттуда отправиться в Барселону, где он рассчитывал как можно больше узнать о культуре, породившей Кортеса и Писарро.

Там его определили в семью Сеговия, где всем заправляла вдовая мать. Помимо нее там было трое детей и бессменная кухарка Хульета, проживающая в семье с рождения их старшего сына Алехандро.

Этот необычайно красивый двадцативосьмилетний повеса водил дружбу с моделями, артистами и художниками, включая самого Сальвадора Дали. По профессии он был архитектор, но особого успеха на своем поприще не достиг и постоянно воевал с матерью из-за денег, всякий раз оправдываясь, почему у него не складывается карьера.

Архитектором готовился стать и второй сын, двадцатичетырехлетний Роберто. Не обладая броской внешностью старшего брата, он брал свое приятным голосом. Впрочем, на лицо меньшой тоже был недурен, хотя и малость щекаст. Как раз когда у них поселился Макс, Роберто отпраздновал помолвку со своей школьной зазнобой Кристиной, худышкой на полголовы выше жениха. Пара была, что и говорить, забавная, но оба милые, смышленые и добрые.

Макс по большей части общался с Роберто — то за картами, то в разговорах о музыке, архитектуре или еде. Будучи гурманом, Роберто познакомил своего иностранного приятеля с безмерным ассортиментом блюд испанской, каталонской и баскской кухни.

Самым же задушевным было общение с Эмилией, младшей в семье. Ей было двадцать, так что в возрасте у них получался более-менее паритет. Она изучала литературу в Барселонском университете, и они часами беседовали о классиках, писателях и поэтах, глубоко погружаясь в философские аспекты. С Максом они были как брат с сестрой. Ни о каком флирте и речи идти не могло. К тому же у Эмилии был состоятельный поклонник из Мадрида, Китано, исправно наезжавший по выходным. Он, не скупясь, водил ее и Макса то в театр, то на балет. Захаживали они и в рестораны с варьете.

При этом самым колоритным персонажем в семье была, пожалуй, la señora — вдова Сеговии. Ее муж в свое время создал вполне успешную контору по медицинскому страхованию, но, увы, безвременно ушел из жизни, оставив жену с тремя малолетками на руках. В Испании образца пятьдесят шестого года мужчин и женщин еще не уравняли в правах, а уж в бизнесе женщины и вовсе были нонсенсом. Поскольку тогдашние испанские законы запрещали незамужним женщинам владеть делом, la señora оставила себе фамилию мужа — Сеговия.

Предпринимателем она была, как говорится, от бога и постепенно, вдобавок к страховой конторе, обзавелась химчисткой, несколькими бакалейными лавками и пляжным кемпингом на побережье Коста-Брава, к северу от Барселоны. Ее постулатом было «Трудись не покладая рук». Свою рабочую этику она привила Роберто и Эмили, но только не Алехандро, которого неудержимо влек мир богемы и гламура.

Во всем том, в чем мать Макса, Джейн, была безнадежно слаба, сеньора Сеговия, наоборот, блистала. Она не отличалась красотой, но деловой хватки и эстетизма — да-да! — в ней было хоть отбавляй.

Бессменная кухарка и служанка Хульета стала детям, можно сказать, второй матерью. Родом из бедняцкой деревушки где-то в Арагоне, в услужение семейству она поступила еще шестнадцатилетней девчонкой, а на момент приезда Макса ей было уже под пятьдесят. Она частенько брала гостя с собой на рынок, где научала его, как надо выбирать овощи посвежее и какие живые куры к столу сгодятся лучше.

«Este chico es mas listo que el Diablo!» — говаривала она своим случайным собеседникам. «Паренек этот, что при нашей сеньоре, сметливей черта!»

При этом в голосе Хульеты слышалась такая гордость за вверенного ей заокеанского юнца, что Макс невольно улыбался.

За девять месяцев житья в Барселоне он поднаторел в языке настолько, что разговаривал не хуже какого-нибудь кастильца. Да и сердцем к Испании парень прикипел так крепко, что родной английский язык ему казался теперь порождением скорее логики и умственной гимнастики, чем выражением мыслей, идущих из глубины души.

Макс побывал во всех крупных городах. Его коньком стал барселонский архитектор Антонио Гауди. Он посетил родные места Эль Греко; в Гранаде впечатлился величавой Альгамброй; в Галисии угощался морскими уточками; прогуливался старинными улицами Саламанки, воспетыми Унамуно. При этом он еще сильнее проникся духом испанской культуры, ее любовью к жизни и неистовой страстью. Все здесь казалось ему знакомым. В этой стране Макс почувствовал себя как дома.

Возможно, именно в Испании ему и место? Здесь Макс разучился бояться. По городским улицам можно было разгуливать совершенно спокойно хоть днем, хоть ночью. Франко правил железной рукой, а потому даже в кварталах красных фонарей единственным преступлением была разве что нелегальная проституция. Путаны здесь проходили регистрацию, а на каждом углу продавались презервативы, причем все это при наличии дешевых номеров над питейными заведениями.

Максу зимой исполнилось семнадцать, но на вид ему было не больше лет пятнадцати, а потому и жрицы любви не рисковали к нему приставать. Как-то вечером они с тройкой приятелей решили, а не пора ли им испробовать это. У друзей все получилось. При этом презервативы, как ни странно, не уберегли их от элементарного триппера. Максу же проститутки по его малолетству отказали, что, собственно, обернулось для него благом.

Исправно ночуя в доме радушной вдовы, на сон парень никогда не жаловался. Исключение составила, пожалуй, одна ночь, когда он после бейсбольного матча наглотался коньяка. Местная команда, которой до этого упорно не везло, с приходом Макса вдруг одержала победу в матче со своими давними соперниками. И вот каждый из десяти игроков на радостях решил проставиться своим боевым соратникам. Получилось десять на десять стопок, поглощенных в течение каких-то двух часов.

В ту ночь Максу приснилось, что он бьется с нескончаемой чередой зеленых огнедышащих драконов. У него был меч, которым он по мере приближения исправно сражал их, но они все лезли и лезли.

Число поверженных драконов исчислялось уже сотнями, если не тысячами, когда Макс случайно глянул вверх и вдруг увидел в небе некое божество грозного вида, которое прогремело по-испански:

«Хочешь перестать биться с драконами?»

«Хочу, — обрадовался Макс. — Нелегкое это дело, да я уже и притомился».

«Что ж. Можешь это прекратить, как только захочешь».

«Но как? Едва я остановлюсь, они тут же прибудут числом и погубят весь свет».

«Верно мыслишь, — согласилось божество. — Только всех их тебе все равно не уничтожить. Им несть числа. — Божество помолчало. — Так ты по-прежнему хочешь продолжать борьбу?»

Макс в ответ лишь пожал плечами и вновь принялся орудовать мечом.

Тут он проснулся.

Кто-то говорил, что языком по-настоящему овладеваешь тогда, когда начинаешь изъясняться на нем и во сне. Своих снов Макс обычно не запоминал, так что ощущение было тем более необычным и приятным. Значит, основная цель на данном этапе достигнута. Испанский язык освоен. Теперь, какие бы там драконы впереди ни ждали, можно смело заканчивать школу и готовиться к колледжу, а там и к взрослой жизни.

Глава 4

Понимание понимания

1968 год

В выпускном году Макс поступил на университетские подготовительные курсы в Андовере, на которых вполне успевал, но не слишком-то выделялся, особенно по факультативным дисциплинам. В итоге он сосредоточился, занимался серьезно, подал заявления в несколько учебных заведений, не забывая и о плотских утехах.

Поступить в колледж по своему выбору для него не составило труда. Макс получил несколько писем о зачислении и решил попробовать тот, что при Йельском университете. Тем временем у него сложились немногословные, но на редкость симпатичные отношения с пятнадцатилетней Лиззи. С ней он познакомился на танцах в эксклюзивном кантри-клубе. В тот вечер Макс уже успел станцевать с несколькими разодетыми, разбитными старлетками. Лиззи не походила ни на одну из них. На вопрос, какая у нее любимая книга, она ответила: «Кэнди» — на редкость смелый, без малого порнографический роман, ходивший в то время в бестселлерах.

Макс оказался заинтригован. Ишь ты, такая молоденькая, а уже смелая! И глаза вон какие загадочные, и фигурка очень даже ничего. А улыбка! В общем, в тот же вечер он решил за ней приударить.

От ее дома до жилища Макса было рукой подать. Он в основном пропадал в Андовере, поэтому встречи у них приходились по большей части на каникулы. Тем не менее роман процветал.

Они подолгу гуляли или же пробирались в спальню Макса, расположенную над гаражом, куда как нельзя кстати вел отдельный вход, и там могли как следует уединиться.

Их отношения можно было назвать бессловесными. Наедине они были немногословны. Поцелуи, петтинг, вглядывание друг другу в глаза — этим они могли заниматься часами. Но при этом оба были девственниками и не спешили чересчур быстро перейти на углубленный уровень интимности.

Это полузаочное ухаживание длилось у Макса столько же, сколько и занятия на подготовительных курсах. Летом перед его отъездом в университет они как-то провели выходные в Нью-Йорке, остановившись в пустующей квартире отца на пересечении Восемнадцатой улицы и Ирвинг-плейс, что через дорогу от «Таверны Пита». Тогда они с Лиззи и решили довести свое знакомство до истинно глубокой физической близости, со всеми подобающими ощущениями и эмоциями.

Занявшись единожды любовью, они уже не останавливались. Хитом сезона тогда как раз была песня «Почему бы не заняться по дорожке?» с битловского «Белого альбома», и Лиззи с Максом этому девизу безусловно следовали во всех подходящих местах.

В сентябре парень приступил к учебе, видеться с Лиззи получалось уже реже, но он ей регулярно писал. С ответами она была не особо пунктуальна, так что Макс какое-то время пребывал в блаженном неведении, прежде чем ему стало понятно, что он ей больше не нужен. В конце концов, ей было всего шестнадцать, а зачем, скажите, старшекласснице ухажер-студент, с которым они тем более видятся через пень-колоду? В общем, Лиззи отослала Максу прощальное письмо, которое он получил как раз на свое девятнадцатилетие, двенадцатого декабря шестьдесят восьмого года и, разумеется, расстроился дальше некуда, можно сказать, впал в депрессию.

Уныние усугублялось еще и тем, что университет ему особо не приглянулся. Парню не нравилось ни общежитие с окнами на дорогу, по которой, не давая ни заснуть, ни выспаться, ночь напролет жужжали грузовики; ни то, что с подругой теперь ни увидеться, ни тем более обняться; ни то, что в аудитории набивается по полтыщи студентов, которых профессура даже не знает по именам.

Математика была у Макса профилирующей дисциплиной, но ему не особо хотелось посещать занятия, где доцент-австралиец использовал иную систему символов, чем та, к которой он привык в школе. Накладывала свой безумный отпечаток и война во Вьетнаме, и легкие наркотики, которыми напропалую баловались и сокурсники, и даже преподаватели. В общем, до профилирующей ли тут дисциплины, до математики ли?

Не особо утешали его и другие предметы. Скажем, на занятиях по психологии выяснялось, что, согласно стадиям развития личности, детский ум неспособен выявлять и изучать абстрактные понятия. Вот так да! Куда же в таком случае девать реальность ощущений и впечатлений собственного детства?

А тут еще политическая нестабильность: убийство президента Кеннеди, «Черные пантеры», Эбби Хоффман и, наконец, убийство Мартина Лютера Кинга. Тут, ясное дело, и лошадь рассудком тронется, что уж говорить об эмоционально нестабильном первокурснике?

Той осенью Герберт с Джейн переехали из нью-йоркского пригорода в Гринвич, штат Коннектикут. Так что к Максу они теперь были ближе, всего в сорока пяти минутах езды.

В ту пору в ходу было понятие «консолидация», а потому Герберта навязчиво обихаживала «Литтон индастриз» — одна из серьезных компаний, решивших интегрировать издательский бизнес в более крупный холдинг СМИ. Проще говоря, началась скупка издательств поменьше, и Герберт получал одно предложение за другим. Параллельно поступали предложения от конкурентов. Цены были высокими. Наконец одному из покупателей удалось-таки сломить сопротивление строптивца. «Перфект филм» — фирма по моментальным фотоснимкам — предложила Герберту стать главой издательского отдела. Он же, в свою очередь, мог использовать деньги «Перфект филм» для покупки других издательских фирм.

Продавать свое собственное издательство Герберту не хотелось, но уж очень велик оказался соблазн возглавить солидную организацию, и он не устоял. Для начала надо было переехать из штата Нью-Йорк в Коннектикут, где в шестьдесят восьмом был гораздо более низкий налог на прирост капитала, а подоходный налог штата отсутствовал вовсе.

Так Макс в одночасье лишился и своей комнаты над гаражом, и вообще какой-либо базы, в том числе эмоциональной, когда на Рождество приехал навестить родителей, так сказать, домой. Мать то спала, то была нетрезвой. Отец, в свою очередь, так плотно занимался переоформлением своей компании, что его толком и дома нельзя было застать.

Макс оказался полностью заброшенным.

Время стояло неспокойное. Многие его сверстники боялись загреметь в армию и угодить во Вьетнам, где становилось все горячее. Максу призывная повестка пока не светила, но и в колледже оставаться его тоже не тянуло.

— Мама! — сетовал он в разговорах с Джейн. — Ну зачем он мне сдался, в самом деле? Преподаватели там хуже тех, что были на подготовительных курсах, и в Испании, и даже в Хекли. Пара-тройка факультативов, а в остальном занятия — тоска смертная.

— А ты не сдавайся. Наладь как-то контакт с сокурсниками и преподавателями, и все у тебя переменится, вот увидишь, — увещевала мать в минуты просветления. — Главное, не опускать руки. Нет ничего важнее образования.

— Ладно, останусь, раз уж тебе так хочется, — шел Макс на попятную. — Только кажется мне, все это напрасная трата и времени, и денег.

— Ты поверь мне в главном, — убеждала мать. — Во взрослой жизни ты очень укрепишься, пройдя все это и дойдя до диплома. И вот увидишь, эта сила тебе по жизни ох как пригодится. А потому, сыночек, обещай мне, что обязательно останешься и дойдешь до диплома. Прошу тебя! Ну?

Не желая разочаровывать мать, он обещал.

Несмотря на некоторую отстраненность Макса, друзья в колледже у него все же были: Арчибальд Бенсон, знакомый еще по вояжу в Барселону, и Крис Гарви с Карлом Бекером. В начале десятидневных весенних каникул Крис с Карлом для прикола предложили Максу хапнуть колес. А и вправду, убудет с него, что ли?

В шестьдесят восьмом году множество студентов экспериментировали с наркотиками. В колледжах это была своеобразная часть культуры, наряду с прог-музыкой и авангардной модой.

К восторгу приятелей, Макс заглотил колеса, что говорится, со свистом. Как ни странно, при этом он впал не в эйфорию, а в глубокий сон, продлившийся двое суток кряду.

Парень проснулся полным сил и взбодренным новыми идеями. За тот десяток каникулярных дней он жадно проглотил пособия за все пять учебных курсов. При этом ему совершенно не требовалось сна — ну разве что откинуться на полчасика, не больше.

Возвратившись в кампус, он за ночь перед экзаменом по философии написал проект курсовой, предписанной профессором Робертом Фоксом, с которым, кстати, у них было внешнее сходство. Задание профессора гласило: «Написать критику на йельскую систему образования, руководствуясь “Моделями мысли” Уайтхеда». Альфред Норт Уайтхед считался лидером в области мирового системного мышления. Он обоснованно утверждал, что все знание сосредоточено в пределах и возможностях систем, в которых взаимодействуют меж собою люди. Макса в минуту озарения осенило, что главное ограничение здесь — рамки человеческой сущности.

До него дошло и то, что человек достигнет полного понимания сути, лишь полностью став человеком и допустив живые эмоции и чувства в аналитическую среду научных изысканий.

«Йельский же университет, само собой, с этой задачей не справляется, — делал вывод Макс. — Каждую дисциплину он членит на обособленные предметы и аспекты, разделяет на специальности, которые преподаватели и лекторы мусолят лишь меж собой, но никак не со всеми теми, кто находится вне этой замкнутой системы».

Парень писал, что студенты чем дальше, тем больше изучают лишь мелочи. Они отдаляются от цели Уайтхеда, суть которой заключена в понимании понимания. Готовясь к написанию курсовой, Макс параллельно закончил читать «Душу на льду» Элдриджа Кливера — историю движения «Черных пантер» и ярости ее темнокожих активистов, притесняемых ограничениями и несправедливостью законодательной системы США первой половины двадцатого века. Местами язык у Кливера был особо едкий, если не сказать буйный. Разумеется, Макс не преминул использовать в своем двадцатистраничном философском опусе и едкие софизмы, и вкрапления описаний собственного состояния, приступов бессонницы, постепенного упадка духа и того, как эти факторы помогли ему осуществить прорыв в понимание понимания.

В общем, вышло мастерски. Макс прошелся по целям и практическим установкам Йельского университета. Девиз заведения «Lux et Veritas», то есть «Свет и правда», был, по его мнению, выбран удачно и вполне соответствовал критичному подходу Уайтхеда к образованию. Человек, способный понять понимание, по убеждению великого философа, мог понять все.

Как математик, Макс считал, что этого можно достичь, единственно выйдя за пределы человеческой системы, и развил этот тезис в своей работе.

Кульминацию он завершил формулировкой, что «“А” является, но не равняется “А”» — краеугольное уравнение в объяснении, как проникнуть в непроницаемую интеллектуальную сферу понимания понимания, эквивалент алхимического философского камня, обращающего свинец в золото, а невежество в знание.

Уайтхед считал, что в любой из моментов познания обучаемые и обучающие должны предельно сосредотачиваться на максимально достижимом опыте обучения. Так что лично для Макса и его сокурсников максимально достижимым опытом обучения было бы зачитать эту прорывную по сути курсовую перед аудиторией, с дальнейшим обсуждением.

Впрочем, вначале не мешало бы обсудить это с профессором Фоксом, возглавляющим в колледже кафедру философии. А вдруг он попросту от всего отмахнется и перенесет экзамен?

С этой мыслью Макс рано поутру зашел в экзаменаторскую, ступил на деревянное возвышение, остановился у кафедры и оглядел просторную аудиторию. Из-за внешнего сходства с куратором — каштановые вихры, очки, небрежного вида стильный пиджак и штаны, рубашка без галстука — кое-кто из студентов путал Макса с профессором Фоксом. Двое-трое подошли и стали его расспрашивать насчет экзамена. Макс как ни в чем не бывало попросил их занять места и не суетиться.

— Экзамена как такового может и не состояться, — таинственно изрек он.

В результате к тому моменту, как в аудиторию за пару минут до экзамена вошел профессор Фокс, по рядам побежал немолчный гул. На глазах у озадаченных студентов Макс с победным видом вручил куратору свое эссе «“А” является, но не равняется “А”».

— Вот, всю ночь писал, — непринужденно пояснил парень. — И мне кажется, достиг-таки главной цели Уайтхеда, понимания понимания. По-моему, для всех собравшихся больше будет толку прочесть это эссе, чем сдавать экзамен, — продолжал он, давая профессору возможность пролистать курсовую.

— Хм, — сказал, помолчав, куратор. — Возможно, мысли ваши и революционны. Но ознакомиться с вашей работой у меня пока не было возможности. Если вы следуете постулату Уайтхеда насчет максимального стремления индивида к наивысшему моменту познания, то позвольте и мне устремиться к проведению экзамена.

Честно говоря, Макс на такой ответ не рассчитывал, но воспринял его с должным хладнокровием и сказал:

— Я понимаю. Возможно, как-нибудь в другой раз. Я просто хотел предложить вам возможность.

— Что ж, давайте и впрямь перенесем ваш экзамен на другой срок, коль вы того желаете. Ваше эссе по объему намного превышает необходимые требования. Учитывая, что вы, по вашим же словам, из-за этого всю ночь не спали, то вам не мешало бы восстановиться.

— Да я, собственно, в порядке, — заметил Макс. — Могу сдавать и сейчас. Я же с ног не валюсь.

Тем не менее, отходя от кафедры к своему месту, он вдруг подумал, что для соответствия уайтхедовским мыслительным моделям ему и впрямь не мешало бы повторно поразмыслить над концепцией понимания понимания, а не тратить время попусту, талдыча зазубренные ответы насчет Спинозы и Канта ради того лишь, чтобы хорошей оценкой выпендриться перед остальными.

Макс повернулся к профессору и сказал:

— А знаете, вы, пожалуй, правы. Может, мне действительно лучше повременить со сдачей. Благодарю вас.

И вышел из аудитории.

_____

На выходе из здания Макс все еще размышлял о деталях своей курсовой, и энтузиазм все более окрылял его.

Случайно столкнувшись в дверях с преподавателем социологии Эугенио Родригесом, он принялся с жаром и не совсем связно выкладывать ему свои откровения.

— Я тут только что просчитал мыслительные модели Уайтхеда и раскрыл наконец секрет понимания понимания! — увлеченно излагал студент.

Интригующий энтузиазм молодого человека передался и Родригесу, который взял на себя роль адвоката дьявола.

— А понимание это сможет доставить нас на Луну или позволит решить текущие социальные проблемы? — полушутя полюбопытствовал он.

Макс чуточку помедлил, опустился на землю с запредельного уровня абстракций, внушающих, что людям, не желающим вписываться в рамки человеческой системы, посильно все, и с оптимизмом отрапортовал:

— Над этим не мешало бы поразмыслить, но думаю, мое открытие напрямую соотносится с этими вопросами, и не только с ними!

— Что ж, поразмыслите, — не стал возражать профессор. — И поставьте меня в известность, чего вы там надумаете.

С этими словами он двинулся в глубь вестибюля.

Впечатленный предложением преподавателя, Макс решил прогуляться на свежем январском воздухе и как-то разобраться с обилием мыслей, бередящих ум. Так, под хруст снежка под ногами, он принялся варьировать всевозможные вариации насчет «“А” является, но не равняется “А”» и что в итоге понимание понимания сулит всем живущим на планете.

«А что, практическое применение и вправду возможно. Закон непроницаемости, гласящий, что два предмета никак не могут существовать одновременно в одном месте, можно фактически оспорить. Это изменило бы природу физики, дало бы толчок развитию новых технологий, преодолевающих ограничения скорости света, что увенчалось бы небывалым прогрессом космических путешествий и освоения иных миров. Мой постулат в корне меняет параметры логики и вообще всяких умозаключений, которые дает логика как теория. Это уяснение меняет аксиомы, на которых зиждется вся общая математика, рубит гордиев узел всех запутанных научных изысканий.

От таких мыслей голова парня шла кругом.

«Что, если это и есть ответ самому нашему существованию, нашим жизненным целям, — вдохновенно размышлял Макс. — Мы все взаимосвязаны, причем отнюдь не поверхностным образом».

За этими глобальными рассуждениями его и настиг профессор Фокс. Оказывается, он уже какое-то время разыскивал Макса.

— Молодой человек, ваша работа великолепна, — сказал профессор с уважением и вместе с тем с некоторой тревогой. — Только я не уверен, что досконально ее понимаю. Признаться, я попросил Гордона Хауэлла, заведующего вашей секцией философии, ознакомиться с ней. Он еще студент, но как-никак без пяти минут выпускник. Как раз сейчас Гордон сидит в деканате и хочет незамедлительно с вами встретиться.

— Сумбур какой-то, — с ходу в штыки начал Хауэлл. — Никак не могу взять вашу работу в толк. Вы почему-то упорно твердите, что чувства — это продукт аналитики левого полушария мозга. Это нелогично, да и непрактично. — Он сердито сверкнул глазами. — А еще в вас непомерно много негативизма. Вы с неприязнью относитесь не только к нашему университету, вашим наставникам и сокурсникам, но и к человечеству в целом.

— Вы не улавливаете сути, — запальчиво возразил Макс. — Я недоволен лицемерием университетского уклада, а не самим университетом. В нашем вузе полно и хорошего, но я рассуждаю лишь о высших уровнях истины. Вам бы перечитать мою работу, и в соответствии с Уайтхедом вы увидите, что я лишь руководствуюсь истиной: «“А” является, но не равняется “А”».

В эту минуту в кабинет вошел его непосредственный хозяин, декан Бриджес, и с порога протянул Максу какой-то бланк.

— Мистер Дофф, — нейтральным тоном сказал он. — Я имел разговор с профессором Фоксом и вашим коллегой мистером Хауэллом. Они высказали мнение, что вам не мешало бы отдохнуть и от текущей сессии, да и вообще от занятий. — Он со значением кивнул на бланк, который растерянно держал Макс. — Проще всего вам было бы подписать вот это заявление на академический отпуск. После отдыха вы сможете восстановиться на курсе в любое время.

Макс нерешительно помолчал, но вскоре понял, что познание софизма «“А” является, но не равняется “А”» можно, собственно, продолжить и самостоятельно, да еще в практическом применении к людям, и с вновь обретенной уверенностью взглянул на декана.

— Где я должен поставить подпись?

Секунду спустя он был официально отчислен из Йельского университета.

Вскоре в деканате появился крупный курчавый брюнет, представившийся как доктор Вайнстайн из университетской неврологической службы. Максу он сказал, что для него уже все готово в уютном университетском стационаре-изоляторе — и койко-место, и седативные препараты. Медик втолковал ничего не понимавшему парню, что через его руки прошло вот уж сколько балующихся наркотиками студентов с неадекватным поведением и вынужденной бессонницей из-за передозировки психотропных веществ. Мол, все это издержки подготовки к экзаменам. Не вы первый, не вы последний, а в стационаре можно будет хорошенько отоспаться. В общем, это для него — случай классический.

Так что Макс без излишней суеты и проволочек сел к Вайнстайну в машину и проехал в изолятор, где ему дали снотворное. Через полчаса он позвал медсестру и спросил, нельзя ли ему заказать книги из библиотеки. В ответ прозвучало, что такая возможность исключена, надо спать, и все тут!

— Тогда хоть ручку с бумагой дайте, — попросил Макс. — Мне край как надо записать кое-какие мысли. Я через это лишь крепче засну.

Медсестра отреагировала без особого энтузиазма, но просьбу все-таки выполнила.

Так что следующие четыре часа он кропотливо записывал и анализировал, как и через что понимание понимания способно изменить в совокупности людские поступки и мысли. Свои идеи он экстраполировал на природу человеческих взаимоотношений. Если «“А” является, но не равняется “А”», то и все взаимоотношения в совокупности являют собой не совсем то, что являют. Скажем, сын для родителей может и не быть сыном. Жена не обязательно должна быть женой. А студент может являться и одновременно не являться студентом.

Такие утверждения, поначалу казавшиеся самоочевидными, постепенно раскрывали свой истинный смысл, который, пожалуй, никто, кроме самого Макса, до сих пор не постиг. Для него же это значило, что вся человеческая программа, как видно, основывалась на ложных предпосылках и аксиомах, что нередко приводило к подлогу понятий и упущенным возможностям для самого что ни на есть высшего и наилучшего взаимодействия между людьми.

Он теперь видел, как понимание понимания могло бы помочь в улаживании политических и экономических противоречий и конфликтов. Стоило изобличить и развеять ложные предпосылки, как выстраивались совершенно иные, новые структуры, не нуждающиеся в иерархических определениях.

Он продолжал фокусироваться на посылах для математики и философии. Постулат «“А” является, но не равняется “А”» распутывал фундаментальные философские узлы, устранял парадоксы и открывал путь к более высоким уровням абстрагирования для все более сложных математических систем.

Макс пребывал в своем, созданном лишь им мире, восхищенный своими математическими формулировками и пленительностью идей. Все это не давало ему заснуть, несмотря на уже принятое сильнодействующее снотворное.

Доктор Вайнстайн заглянул проведать подопечного и выписал усиленную дозу. В конечном итоге она сработала, и через двадцать минут после его визита Макс уже находился в бесчувствии.

Наутро он проснулся и уже одевался, собираясь покинуть изолятор, когда его остановила медсестра.

— Мне надо вначале позвонить доктору Вайнстайну, — сказала она испуганной скороговоркой. — Нельзя без его одобрения вот так взять и уйти.

— Как! — вскинулся Макс. — Но ведь я чувствую себя в полном порядке. Отдохнул, и теперь мне надо в библиотеку. Как говорится, проверять теорию на практике.

Медсестра сказала, что знать ничего не знает, и горе-пациенту, чтобы ее не расстраивать, пришлось, так или иначе, возвращаться в кровать. В самом деле, не надо усугублять и без того нелегкое положение.

Доктор Вайнстайн по прибытии сообщил, что в изоляторе Максу придется задержаться до тех пор, пока его родители, которые сейчас в Европе и через пару дней вернутся, не заберут его отсюда самолично. В противном случае у него есть указание тех же родителей удерживать его в изоляторе всеми способами, вплоть до помещения в психиатричку, для его же блага и безопасности.

— Именно так и произойдет, если вы попытаетесь отсюда вырваться, — тоном, не терпящим пререканий, удостоверил доктор Вайнстайн.

Макс был, попросту говоря, ошарашен.

— Мои родители? Да они никогда себе такого не позволят! — только и нашелся он.

— Почему же? — невозмутимо откликнулся доктор. — Так что не ставьте меня перед невозможностью иного выбора. — И добавил уже более мягким тоном: — Ничего, парень. Надеюсь, до психушки дело не дойдет. У тебя просто обычный нервный срыв. Как ни странно, по печальной иронии он нередко бывает как раз у лучших наших студентов. Дисциплина в университете, сам знаешь, жесткая, так что пусть тебя это не огорчает, но ты сам должен идти нам навстречу и не мешать себя лечить. Тебе дают торазин и кое-какие другие антистрессовые препараты, — продолжал он. — Они нормализуют сон и помогают перебороть психотическое состояние. Ты должен идти нам навстречу, — еще раз подчеркнул он. — К следующей осени придешь в норму и сможешь восстановиться как ни в чем не бывало и продолжить обучение. Никто ничего и не заметит.

Тем не менее Макс никак не мог смириться со своим заточением.

— Но как же так? Если бы я бредил, а то… Я же просто достиг понимания понимания, и такая несправедливость!.. — все не унимался он.

Тем не менее ему было понятно, что разговор окончен. Прежде чем уйти, доктор посмотрел на него как-то искоса, и до Макса дошло, что его и в самом деле считают психически не вполне вменяемым.

Макс кое-как принял свое положение и начал размышлять о проблемах психического свойства, связанных с родней. Помнится, младшая сестра матери, Мириам, по молодости как-то попадала в психиатрическую лечебницу. Как иной раз подстраивает судьба, именно в ней она повстречала своего будущего мужа Майкла, тоже обретавшегося там в качестве пациента. Того признали психически нестабильным, что, впрочем, не помешало ему впоследствии купить в Нью-Джерси, под самым Нью-Йорком, огромное болото, на котором он нажил миллионы, перепродав его компании, построившей там впоследствии стадион.

Прабабушка Макса по отцовской линии покончила с собой, выбросившись из окна своей бруклинской квартиры, когда обнаружила, что ее зять, дедушка Макса, кушает трефное и по субботам тайком проносит на ее кухню ветчину.

Неуравновешенными считались и какие-то дальние родственники, хотя, кроме тети, в психушку из них никто вроде не попадал.

В свете своих размышлений Макс взвесил ситуацию и задумался. А может, он и впрямь умственно неуравновешенный? Так вроде и не скажешь. Но если вдуматься, то в теореме «“А” является, но не равняется “А”» действительно есть что-то шизоидное, напоминающее контролируемое безумие. А безумие — оно безумие и есть, хоть контролируемое, хоть какое.

За три дня своего пребывания в изоляторе Макс ощутил в себе вялость и прочие побочные эффекты медикаментозного воздействия. Он все дольше спал, хотя энтузиазм по отношению к потенциалу этого уравнения окончательно в нем не иссяк.

Наконец за ним прибыл отец. Едва он зашел в палату, как Макс поделился с ним своим революционным открытием, но у того оно, судя по всему, не вызвало интереса.

— Иди за мной в машину, — тусклым голосом сказал он, кивком указав на манатки сына. — И давай поскорей отсюда.

Дома Макса с теплом и любовью встретила мать, сказав потом, что с доктором Вайнстайном обговорено, чтобы они сводили сына на прием к местному психотерапевту. Был дан инструктаж и насчет того, чтобы ни Джейн, ни Герберт не заводили с Максом разговор насчет понимания понимания или других каких-либо философских головоломок. Это только расшатывает психику. Обсуждать его революционный прорыв было доверено только психиатру, доктору Остину.

От всех этих условностей Макс приуныл, но из нежелания расстраивать родителей на все согласился, после чего поднялся к себе обживать комнату.

Назавтра Джейн отвезла Макса на встречу с доктором Остином, плотным коренастым мужчиной с седой шевелюрой и в очках. Его сын, как выяснилось, был профессиональным музыкантом, игравшим с Джерри Уокером на том самом альбоме, где помещалась одна из любимых композиций Макса, «Мистер Боханглес». Один лишь этот факт установил между доктором и пациентом контакт, которого ничто другое обеспечить бы не смогло.

Доктор Остин был автором книги, положительно оцененной критикой, о психологических силах, сотворивших Адольфа Гитлера, что тоже впечатляло Макса. Еще доктор гордился тем, что его дом в Территауне когда-то принадлежал Марку Твену, который, получается, часть своих шедевров создал, конечно же, в теперешнем кабинете медика.

Он поведал, что и прежде уже имел дело с грандиозными мыслителями. По его мнению, Макс страдал так называемым синдромом грандиозности.

Первые пять сеансов великий философ пытался объяснить доктору тонкости уравнения «“А” является, но не равняется “А”», растолковать, в чем состоит его революционность, однако тот на поводу не шел.

Он все увеличивал дозировку торазина, пока ум Макса в итоге не начинал плыть. А посещать доктора парень должен был пять раз в неделю, до последующего назначения.

Лишь в конце мая доктор Остин отметил у пациента существенное улучшение и сократил количество сеансов до трех в неделю. Прогресс чувствовал и Макс. Он приноровился отвечать на вопросы таким образом, что доктор Остин больше не улавливал каких-либо отклонений или того, что пациент страдает синдромом грандиозности. О своем предсмертном состоянии, как и о тех двенадцати цветах и именах, Макс ни разу не заговаривал, просто не видя в этом необходимости. Макс знал, что доктор находится на одной с ним мыслительной волне, и это было для него абсолютно приемлемо. Ведь далеко не все знакомые парня могли на нее настроиться.

Во всяком случае, так он ощущал.

Несмотря на явное улучшение и адаптивность, философ втайне по-прежнему считал, что «“А” является, но не равняется “А”» — несравненное в своей гениальности уравнение, а его внутренние озарения революционны, способны изменить судьбы мира. Макс в самом деле полагал, что делиться этими идеями ему надо более осмотрительно. Вместе с тем это не уменьшало значения самих открытий.

К сентябрю студент был восстановлен в Йельском университете с одним лишь ограничением. Он не мог посещать курсы философии.

Глава 5

Изгнание из Боливии

1970 год

Восстановившись на факультете, Макс теперь из осторожности держался, как говорится, посередке: если спорт, то не соревновательный; если поведение, то неброское, чтобы и родители с профессорами были довольны, и вообще никто не опасался за его умственную стабильность.

Разумеется, от своего понимания понимания и всего, что оно влечет, Макс не отрешился, хотя курсов философии, как ему и было указано, не посещал. Зато он украдкой проник на курсы культурной антропологии и структурализма, что давало ему возможность обозревать сбивчивый, блуждающий путь неуклонного развития человеческого мозга и сознания — из культуры в культуру, из века в век.

_____

Весной семидесятого он познакомился с Полом Хэйзлтоном, будущим политологом, особо интересующимся Латинской Америкой. Пол участвовал в программе по Перу, именуемой «Projecto Amistad» — проект «Дружба» — и состоящей из американских студентов, решивших, что им по зубам даже более прямая программа, чем «Корпус мира», в налаживании близких контактов между американскими студентами и народами Латинской Америки.

Идея состояла в том, что сорок студентов посылаются в перуанскую Арекипу помогать строить школы, участвовать в социально-полезных программах и вообще творить добро всякими способами, рекомендованными руководством из Американско-Перуанского культурного центра Арекипы. Добровольцы при этом размещаются в семьях горожан, что тоже является частью культурного обмена.

Поскольку Макс уже свободно владел испанским, проект «Дружба» на лето подходил для него, можно сказать, идеально. Тут тебе и новые приключения, и возможность освежить знание языка.

Все складывалось как нельзя кстати. Семья в Арекипе, где Максу предстояло жить, как две капли воды напоминала ту, что оставалась в Барселоне: вдовствующая сеньора Родригес с двумя сыновьями, пятнадцатилетним Альберто и семнадцатилетним Хавьером. С ними также проживала сестра сеньоры Родригес. Им всем хотелось научиться английскому языку и достичь экономической свободы, какой, в принципе, способствовала их принадлежность к среднему классу. На этот почтенный уровень семью вывел сеньор Родригес, покуда был жив. Как и во всех местных семьях, за исключением разве что беднейших, при них состояло несколько слуг: два садовника, кухарка и пара горничных, несмотря на то что дом был не такой уж большой.

Из комнаты Макса открывался вид на безупречно белый центр Арекипы. По закону все здания подлежали покраске в белый цвет, и город в лучах солнца сиял искристо-снежной белизной, от которой дух захватывало. Неизгладимое впечатление оставляли и роскошные оранжево-розовые закаты рано гаснущего дня.

Этот город с величавой громадой вулкана Эль-Мисти на фоне неба, горящего сквозной синевой, пленял своей небывалой красотой. Как и тогда в Испании, Макс исподволь чувствовал глубокую связь с этой страной и ее народом, а на душе было непередаваемо уютно.

Тоска от утраты Лиззи в ту пору еще не схлынула окончательно, но была существенно подзабыта, когда Макс повстречал броскую, экзотично красивую Каролину. Девушке было двадцать три года, и жила она буквально в пяти минутах ходьбы от Родригесов. Эта особа приходилась кузиной Хавьеру с Альберто и была единственной дочерью брата сеньоры, который до Каролины успел уже родить двенадцать сыновей.

Несмотря на явно не подростковый возраст, у Каролины никогда еще не было парня. Ее отец преподавал в университете и недавно написал учебник по математике. Макса отцу-профессору представили на вечеринке, которую в честь прибытия гостя закатила сеньора. Узнав, что юноша — квалифицированный математик, он устроил его в одну из местных школ преподавать старшеклассникам алгебру.

С преподаванием гость справлялся очень даже неплохо, и профессору пришла мысль, а почему бы не перевести его учебник на английский язык, тем более что в соседях значится идеальный переводчик.

Так Макс стал вхож в дом Каролины, а в итоге нашел подход и к ней самой. Его интерес к сестре быстро вычислили братья, считающие, что ни к чему хорошему это не приведет, но отец был так увлечен переводческими способностями нового знакомца, что на все тревожные сигналы закрывал глаза. Даже когда дочь как-то предложила поводить гостя по городу, он запросто разрешил, и прогулка состоялась, пусть и с одним из братьев в качестве сопровождающего.

После пары таких походов Каролина спросила Макса, не хочет ли он сводить ее в кино. На экранах тогда шел «Военно-полевой госпиталь» Олтмана. Сложилось так, что ни один из братьев в тот день отправиться с ними не мог, тем не менее отец согласился. Действительно, что в этом такого? Пара молодых людей сходит разок на фильм. По предложению Каролины Макс взял два билета на места, что находятся в butaca.

Он и понятия не имел, что butaca — это приватная комнатка со шторками, скрывающая людей, сидящих там, от остальных зрителей. Экран оттуда тоже видно, а вот тех, кто там находится, — извините.

В общем, ни одной сцены из фильма Макс так и не запомнил.

Все два часа Каролина обследовала каждый сантиметр его тела, осваивая и наверстывая то, от чего ее с бдительной строгостью оберегали все двадцать три года ее жизни.

Макс же, в свою очередь, оказался так очарован жгучестью девушки, что ни рук, ни губ, ни мыслей своих не мог отвести от этой необузданной перуанской прелести, покуда оставался в Арекипе. Сам накал их романа ввергал его в эйфорию, чудесно раскрепощающую уже самим своим безрассудством.

_____

Как раз в эти до озноба жаркие деньки к нему и подошел его товарищ по проекту Рольф Инесс и поинтересовался, не хочет ли Макс отправиться с ним в поистине дикие места, а именно в боливийские джунгли, чтобы, как он выразился, пошарить ягуаров. Рольф был родом из Голландии и к своим двадцати шести годам — в группе он был самый старший — успел отслужить у себя на родине в армии. Несколько угловатый из-за своего почти двухметрового роста, он носил очки, одевался подчеркнуто стильно, а волосы стриг аккуратным ежиком, чем еще сильнее выделялся среди своих однокашников, по большей части патлатых, хиппующих. Обучался он в Теннесси на факультете гражданского строительства, что здесь, в Арекипе, очень пригождалось при проектировании школ и жилых домов, возводимых тем летом.

Север Перу недавно сильно пострадал от землетрясения, и Рольф на две недели отпросился с занятий, чтобы внести посильную лепту в восстановление жилья. Парень он был разбитной, веселый, эдакий сорвиголова. Выполнив, что полагалось по проекту, он после этого рассчитывал махнуть в сельву и поохотиться там на ягуаров. Но нужен был кто-нибудь свой, говорящий по-испански, так как набор здешних фраз у него был раз-два и обчелся. Никакая жизнь в местных семьях ему в этом не помогла.

Макс представлялся Рольфу кандидатурой хоть куда, и он уже наметил пару возможных мест для их охотничьей вылазки. Одно находилось на Амазонке, в перуанском Икитосе, другое — в соседней Боливии, в провинции Юнгас.

— Нет, ты скажи, тебе хоть когда-нибудь в башку приходило охотиться на ягуара в сельве, в каком-нибудь там Перу или в Боливии? — в дурашливом восхищении спрашивал Рольф за стаканчиком кальвадоса, допускавшегося к употреблению в Американско-Перуанском культурном центре Арекипы.

— Что-то не припомню, — улыбался Макс в ответ. — Я и ружья-то толком не держал, о стрельбе и вообще молчу. Но побывать в сельве, настоящей — вот это да! И как ты думаешь все обстряпать?

— Все схвачено, — с жаром объяснял Рольф. — Я уже побывал в боливийском консульстве и выяснил, что есть одно местечко в джунглях, называется Каранави. Там можно нанять проводников и оснаститься для охоты. Все более-менее по карману, так что расходы я беру на себя, лишь бы ты со мной был. А то на испанском я шиш да маленько, а с таким переводчиком, как ты, мы там горы свернем. А уж поприкалываемся — слов нет!

— Ну что, я за, — подпадая под настроение товарища, сказал Макс. — По-моему, классно будет.

Они чокнулись кальвадосом. Дескать, по рукам.

— Только у меня с собой на две недели всего сотня, — прозорливо заметил Макс. — Так что кое в чем придется ужиматься.

— Н-да, — призадумался и Рольф. — У меня, кстати, финансы, не считая заначки на охоту, тоже поют романсы. Ну да ладно, не будем тупиться. Я все просчитал. Мы ведь по пути даже в Куско попадаем, и на Мачу-Пикчу можно будет посмотреть, да и мало ли чего еще!

— Супер! — пришел в восторг Макс. — Мачу-Пикчу, Титикака, Тиуанако — тут от одних названий крыша едет!

— Все включено! — торжественно провозгласил Рольф, выпивая до дна.

Через два дня дуэт путешественников поездом выехал в Нуно. Парни провели там сутки и направились дальше, в Копакабану.

Дешевле всего добираться туда было на collectivo — что-то вроде частных маршруток, куда как сельди в бочку набивались пассажиры числом до дюжины. Когда Рольф с Максом появились на конечной остановке, почти все места в стареньких «фольксвагенах» были уже заняты.

Один из шоферов, ждущий, видимо, окончательной утрамбовки клиентов, схватил новоявленных пассажиров и сказал, что в транспорте у него есть место. Подведя их к маршрутке, он громко о чем-то залопотал на местном наречии с людьми, уже сидящими в салоне. Это неожиданно возымело действие. Двое индейцев освободили места, вылезли из машины и забрались на крышу, скорее всего, из экономии платы за проезд.

Дорога в клубах пыли была немощеной, вся в выбоинах, доподлинное родео для погнавшихся за дешевизной молодцов на крыше, которым сейчас, наверное, было не до шуток. Пассажиры оказались в основном жителями окрестных деревень, расположенных вокруг озера Титикака, — если вдуматься, самых что ни на есть исконных земель коренных народов, в том числе и легендарных инков, долгие века державших под своим владычеством Анды, да и вообще всю Южную Америку.

На испанском они и не говорили, только на местных диалектах аймара и кечуа. Многие сейчас держали путь на двухдневный этнофестиваль, проводившийся в августе. Там они будут играть на тех же инструментах, петь те же протяжные песни, исполнять те же ритуальные танцы, что некогда и их деды-прадеды, а то и более далекие предки из незапамятной древности.

Коренные народы здесь верили в священность жизни как таковой, поклоняясь камням, деревьям и не видя особой разницы между одушевленными и неодушевленными предметами. Для них жизнь наличествует во всем, чего ни коснись, а время, в их понимании, подвластно лишь звукосочетаниям их ритуальной музыки. И вот эти люди ехали в сладком предвкушении безраздельной оргии песен, плясок, кукурузного пива чичи и листьев коки.

Многие уже и в машину сели малость обкуренные или под хмельком. Хорошо, если водитель не из их числа.

На въезде из Перу в Боливию Макс попросил было водителя остановиться, чтобы пограничники поставили им штампы в паспортах. Но тот лишь отмахнулся и сказал, что они этим не занимаются.

— Тут у нас народ толпами в оба конца валит, — пояснил шофер. — Сейчас они едут сюда, а завтра, как напляшутся, хлынут обратно. Тут все друг друга знают как облупленных. И постовые видят, что все хорошо.

Максу с Рольфом это объяснение показалось резонным, и спорить они не стали.

Через пару часов «фольксваген» прибыл в конечный пункт, на берег озера Титикака, что возле Копакабаны. Было уже около полуночи, но толпы народа как ни в чем не бывало разгуливали по пляжам и плазам города, где всех полонили зрелищные действа с музыкой и плясками. Флейты и струнные нагнетали такую радужную атмосферу, что ноги сами просились в пляс, однако не с лихим самозабвением бразильских карнавалов, а с оттенком некой углубленной задумчивости, с мистически легкой грустинкой, передающей саму сущность этого неунывающего и гордого, но все же покоренного народа.

Мужчины и женщины ходили, сидели и лежали, завернувшись в яркие домотканые одеяла и пончо из шерсти ламы или овец, украшенные орнаментом. Женщины все без исключения носили шляпы всевозможных форм и размеров. Каждый городок здесь распознавался по неповторимому фасону шляп. Как раз он обозначал здесь и родовое, и территориальное происхождение, и даже цель приезда.

Влившись в людской водоворот музыки и движения, Макс с Рольфом двигались в этой диковинной, наэлектризованной атмосфере как сомнамбулы. Не присаживаясь, они успели отведать и жареной кукурузы, и мяса морских свинок, и прочих деликатесов, которыми в изобилии торговали уличные продавцы. Сна не было ни в одном глазу.

Все гостиницы были переполнены, так что ночевать приезжим пришлось на фермерском подворье. Хозяин пустил их в хлев с альпака, настелив там соломы и подбросив еще пару цветастых одеял.

Рольф решил, что из них выйдут славнейшие пончо, а так как для преодоления горного перевала, через который только и можно было попасть в джунгли, им все равно требовалась теплая одежда, они назавтра купили эти одеяла у фермера за символическую сумму.

Утром, уже в своих расписных пончо, они снова наведались в центр городка. Вдобавок к этому парни обзавелись еще и мексиканскими сомбреро, так что вид теперь имели довольно аляповатый — типичные гринго, наивно рассчитывающие слиться с местным колоритом.

Слоняясь по пляжу, они случайно набрели на двух хорошеньких хохотушек, по виду старшеклассниц, приехавших, как выяснилось, с родителями и друзьями из Ла-Паса на фестиваль. Сейчас они дожидались, когда за ними приедет школьный автобус и отвезет обратно в столицу.

По ходу разговора завязался легкий флирт. Для девушек эти двое гринго были все равно что инопланетяне. Рольф с Максом, к счастью для себя, оказались приглашены проехаться на автобусе до Ла-Паса. Уговаривать их, разумеется, не пришлось, а уж с такими симпатичными спутницами и подавно.

Переночевав все у того же радушного хозяина в хлеву, наши путешественники с рассветом уже усаживались на школьный автобус. Поездка прошла без приключений, даром что по дороге в город путникам пришлось миновать добрый десяток пропускных пунктов. Постовые там неизменно узнавали и автобус, и водителя, а потому лишь махали на дорожку.

В Ла-Пас гринго приехали под вечер, сердечно распрощались со своими попутчицами и их родителями и решили тормознуть в уличном кафе возле автовокзала. Рольф, как уроженец Голландии, обожал пиво, а боливийский лагер, сваренный по немецкой технологии и чуть ли не выходцами из Третьего рейха, оказался просто великолепным.

Вода из чистейших горных источников Анд плюс ингредиенты и умение пивоваров давали в итоге отменный напиток, разлитый по бутылкам вдвое большего объема, чем его американский собрат.

— O-о, — рычал от удовольствия Рольф. — Давно я такого не пробовал. Пожалуй, получше будет перуанского «Arequipeño».

Они тут же заказали еще по одной.

— Пожалуй, ты прав, — с видом эксперта согласился Макс, сделал большой глоток и тут же чуть не поперхнулся. — Э! — вскрикнул он, вскакивая из-за столика. — Это же Арчи Бенсон! Вон он, гляди! — голосил он и неистово махал руками, чтобы привлечь внимание. — Арчи, Арчи! Давай сюда! Ты откуда тут взялся? — изумленно и радостно приветствовал парень своего давнего приятеля, подошедшего к их столику с девушкой весьма привлекательной наружности.

Когда все меж собой перезнакомились, Арчи стал рассказывать:

— Макс, ты, кажется, еще не знаком с моей женой? С Элизабет мы поженились в июне, как раз после сессии. Ну и вот, приехали в Южную Америку по исследовательской линии ЮНЕСКО. Работы в проекте как раз на весь осенний семестр. А ты-то здесь какими судьбами? — в свою очередь полюбопытствовал он.

— Да так, разъезжаем себе, — с растерянной улыбкой сказал Макс. — Тут вот Рольф думает поохотиться на ягуаров. В Юнгасе.

— В Юнгасе? — удивился Арчи. — Мы сами только что оттуда. Мой вам совет. Чтоб туда попасть, лучше всего влезть на так называемый банановый челнок. Это такой грузовичок, снует туда-сюда по джунглям с бананами, точнее, в одну сторону с грузом, а обратно, назавтра, порожняком. Местные прыгают на него. Так за считаные гроши можно доехать до конца маршрута, в Каранави. Городишко так себе, захолустный. Ну а там, думаю, любому аборигену будет за счастье поводить вас охотничьими тропами.

Напоследок Арчи удивил приятелей тем, что протянул им ключ от гостиничного номера.

— Тут у нас вперед на две ночи проплачено. Живите себе, надо же где-то кости кинуть.

Вот это да! Надо же, опять по цене выгорело. В данном случае так и вовсе бесплатно.

Так как Боливию периодически сотрясали революции, законы здесь четко требовали, чтобы все иностранцы непременно регистрировались. В каждой гостинице необходимо было предъявлять паспорт и делать соответствующую пометку. Потому в свой бесплатный номер Макс с Рольфом пробрались исподтишка и устроились в нем тише воды ниже травы.

Назавтра, как по заказу, вся страна оказалась охвачена забастовкой СМИ. На улицы вышли потоки демонстрантов, были закрыты все газеты, молчал радио- и телеэфир.

Наши охотники, спешащие поскорее пуститься по следу ягуара, добрались до бензоколонки у восточного выезда из Ла-Паса на Юнгас и втиснулись-таки в открытый кузов грузовичка, где сидело уже с полтора десятка коренных индейцев, в том числе и трое матерей с малолетними детьми, от младенцев до четырех-пяти лет. Для контроля над рождаемостью боливийские женщины полагались, видимо, на длительное, чем дольше, тем лучше, вскармливание детей, так что в этих местах не редкостью было видеть и шестилетнего сосуна у материнской груди.

Индейцы везли с собой еду и питье, которыми в дороге братски поделились со своими чудаковатыми попутчиками, не преминув перекинуться меж собой смешливыми фразами на гортанном наречии. Километров через двадцать друг от друга встречались блокпосты, которые банановый челнок проскакивал без остановки. Шофера Хосе здесь знали, так что постовые грузовик не тормозили.

Ралли «Париж — Дакар» в этих местах, пожалуй, смотрелось бы блекло. Благо Хосе знал каждый сантиметр дороги, точнее сказать, направления. Сплошь бугры, выбоины, обрывы, а повороты такие резкие, что человек в здравом уме из опасения за жизнь за руль бы и не сел!

На протяжении шести часов пассажиры один за другим постепенно выпрастывались из кузова и расходились по своим хижинам и деревушкам, упрятанным где-то в горах, до которых от дороги надо было еще дойти.

Хосе пригласил Макса с Рольфом к себе в кабину. Он дружелюбно расспрашивал их об Америке, сам при этом с любовью и знанием рассказывал о своем родном Каранави, соседствующем с джунглями.

На подъезде к городку был еще один — последний — блокпост, где молоденький дежурный углядел в Максе с Рольфом не вполне обычных пассажиров. Подозрительно посмотрев, он потребовал у них удостоверения личности и малость опешил, получив иностранные загранпаспорта. Похоже, прежде на своем отдаленном объекте этот малый не сталкивался ни с паспортами, ни с иностранцами.

— Это международные удостоверения личности, — пояснил Макс. — Такие же, как у вас в Боливии, только лучше.

Дежурный неуверенно посмотрел на Хосе, который с ободряющей улыбкой сказал:

— Нормальные ребята, Хорхе! Всю дорогу со мной проехали. Все будет нормально, не волнуйся! Пропускай смело.

Оказалось, что дежурный женат на одной из кузин Хосе, так что Макс с Рольфом благополучно миновали тридцать девятый, и последний, блокпост на территории страны без всяких задержек и дознаний, обойдя, таким образом, все требования безопасности очередной боливийской хунты. Банановый челнок въехал в Каранави, где Хосе высадил своих пассажиров у ближайшей забегаловки, а сам отправился домой, к жене и детишкам.

Искатели приключений с молодым задором накинулись на еду и пиво, разговорив попутно хозяина заведения, заговорщически пообещавшего обеспечить охотничье снаряжение и лично подобрать им проводника по джунглям.

Управившись и с этим, друзья принялись неспешно анализировать обстановку. Здесь, посреди южноамериканских джунглей, они чувствовали себя эдакими героями вестернов в духе Джона Уэйна. Петляющую пыльную дорогу обступали деревянные лачуги, тротуаром служили шаткие мостки, перекинутые над улицей. Видимо, в сезон дождей дорога превращалась в речку, а потому большинство здешних строений стояло на сваях, чтоб не затопило.

Когда Макс с Рольфом пропускали по третьей кружке, в заведение зашел человек в форме.

Он направился к их столику, козырнул и обратился к парням на испанском:

— Вас требует к себе el dice. Пройдемте?

Макс толком не уяснил, о ком идет речь, и патрульный вынужденно разъяснил, что el dice — это типа комендант, мэр и здешний начальник, вместе взятые. Судя по всему, шутки с el dice были нежелательны, так что друзья допили пиво и вслед за стражем порядка отправились через улицу в небольшой деревянный домик, служивший одновременно местной управой и участком.

El dice оказался дородным крепышом. Прежде всего он попросил предъявить паспорта, которые демонстративно долго и тщательно разглядывал, а затем спокойным, ровным голосом стал выспрашивать Макса насчет цели их пребывания. Узнав про ягуаров, большой босс с улыбкой сказал, что его подчиненный проводит их до гостиницы — в городе она одна, — а паспорта он пока вынужден оставить у себя, так как приезжие находятся под его юрисдикцией.

Рольф, памятуя об их финансовой скудости, спешно посоветовал сказать el dice, что в гостиницу идти они пока не готовы, а хотели бы вначале осмотреть город. На самом-то деле они планировали встать лагерем у реки и таким образом избежать трат на жилье, что им, в общем-то, удалось.

По недогляду горе-путешественники расстелили свои одеяла поверх муравейника, обитатели которого наутро больно им за это отомстили.

С самого рассвета неимоверно пекло. По дороге в знакомую уже забегаловку, где их ждал поздний завтрак и встреча с подобранным проводником, Рольф, избегая глядеть в глаза, признался Максу, что предстоящая охота как-то уже не очень его манит.

— Ну ты сам посуди, — повел он отступление. — Мы уже и так в этих экзотичных джунглях, и здесь столько шикарных редких птиц и животных. У меня лишь эта цель и была. В самом деле, дался нам этот ягуар! Купюр уже и так в обрез. Поехали-ка обратно в Ла-Пас. Лучше подольше побудем в Куско и на Мачу-Пикчу глянем.

— Я только за, — согласился Макс.

В своих дурацки накрененных сомбреро и пончо, ковриками свернутыми под мышкой, они заявились в харчевню, чтобы перекусить под навесом. Парни заказали два platos americanos: тонкие стейки с рисом, жареными бананами и подобием яичницы поверх местных бобов. Все это, разумеется, под пиво, да не одно. Подкрепившись как следует, на десерт они взяли знатного боливийского кофе.

В тот момент, когда гринго допивали по первой чашке, у навеса фасонисто, с лихим шлейфом пыли остановился джип.

К столику подошел все тот же страж порядка.

— У вас кое-какие нелады с документами. Вас ждет к себе лейтенант. Он в казармах.

Макс перевел сказанное Рольфу, который в ответ лишь улыбнулся, подозвал официанта и велел ему принести еще чашку кофе. Макс в растерянности последовал его примеру. А что еще оставалось делать?

— Мы сейчас, — сказал он патрульному. — Закончим обед, и вперед.

Человек в форме молча удалился. Минут через десять Рольф заказал третью чашку. То же самое сделал и Макс.

— Что решать-то будем? — спросил он наконец. — Четвертая уже не полезет, да и ребят в джипе злить неохота.

— Ты не парься, — уверенным голосом ответил Рольф. — Ждать будут столько, сколько понадобится. Я и сам в армии служил, у себя в Голландии. Везде одни и те же заморочки. Там и делов-то!.. Спросят, небось, почему в гостинице не ночевали да какие в целом планы.

Они оплатили счет, неторопливо вышли в зной и прищурились. Патрульные терпеливо дожидались их в своем джипе, уместив в ногах карабины.

Солнце пекло, прямо сказать, немилосердно.

— Макс! — подал голос Рольф, тоскливо озирая ухабистую пыльную дорогу. — Скажи-ка им, что мы налопались и хотим пройтись пешком. Пускай едут потихоньку следом, если хотят. А нам лучше уж эту пару миль пройти, чем трястись в этом их рыдване.

Макс перевел эти слова скучливо ждущему начальнику патруля. Тут стало ясно, что игра подзатянулась. Старший гаркнул приказ, четверо коммандос враз выскочили из джипа и наставили на Рольфа с Максом свои карабины.

— Я сказал: живо в машину! — вполне категоричным тоном велел старший.

Возражать было не только бессмысленно, но и небезопасно. Макс не на шутку струхнул. Рольф же все еще считал происходящее забавой.

— Да расслабься, — ухмыльнулся он. — Ишь как их вымуштровали. Что они, в самом деле стрелять в нас будут?

Он улыбчиво им подмигнул, и они с Максом уселись в машину.

До казарм самого крупного воинского формирования во всем Юнгасе оказалось буквально пять минут езды. Здесь базировались четыре роты, хотя сейчас людей на виду было значительно меньше.

На вопрос «почему» встретивший их молодой лейтенант объяснил, что остальные коммандос сейчас идут по следу оставшихся сподвижников Че Гевары. Въезд в Боливию для иностранцев был закрыт как раз накануне, в тот самый день, когда Макс с Рольфом запрыгнули на свой банановый челнок. Сами они из-за забастовки СМИ ничего об этом не знали и лишь тайком тревожно переглянулись.

Лейтенант оказался приятным в общении молодым человеком, чуть ли не извинившимся за то, что он сейчас находится здесь, в то время как старшие офицеры во главе с полковником гоняют по джунглям этих недобитков. Ну да ладно, зато и все почести за поимку los banditos aquellos достанутся им.

Он также разъяснил, что тюрьмы как таковой у них нет, так что Макс с Рольфом будут находиться под надзором в офицерских казармах, где и заночуют. А нынче вечером им всем вместе предстоит отужинать у жены полковника. Так проще осуществлять догляд.

Учитывая их нелепые сомбреро и расписные одеяла, лично он считал, что они действительно те, за кого себя выдают, — заблудшие туристы, неведомо как и без злого умысла разминувшиеся со всеми тридцатью девятью блокпостами.

Однако на слух, к тому же в отсутствие старших офицеров, все это звучало настолько неправдоподобно, что у него не было иного выбора, кроме как связаться с Пятым отделом, то есть спецслужбой штаба боливийской армии в Ла-Пасе, и ждать оттуда дальнейших указаний.

К ужину, по словам лейтенанта, их участь должна была проясниться.

Рольф на подъезде заприметил вполне достойные, хотя и лишенные травы, теннисные площадки, предназначенные, несомненно, для командного состава. Макс по его указке спросил, можно ли им будет в порядке ожидания поиграть между делом. Причин для возражения лейтенант не нашел, и разрешение было получено.

Так что уже вскоре двое бывших гонителей бегали у них за мячами, как мальчики на побегушках, а остальные двое сидели с карабинами, следя, чтобы нарушители границы часом не сбежали.

Позже вечером, за прекрасным ужином и милой болтовней с полковничихой, лейтенант доложил о текущем положении дел.

— Пятый отдел сомневается в достоверности ваших сведений, — открылся он. — Так что утром они просили отправить вас в Ла-Пас для более подробного дознания. Если ваша информация их убедит, то вам нечего беспокоиться.

— Сами видите, какие из нас шпионы, — заволновался Макс.

— Я вижу, — заверил его лейтенант. — Сопровождающим пошлю Рауля. Проезд на шестичасовом автобусе будет бесплатный, только питанием в дороге вам придется обеспечиваться самим.

С этими словами он встал.

— Ну что. Спасибо всем за ужин и прекрасную компанию. Надеюсь, в Ла-Пасе все сложится благополучно.

Выходя следом, Рольф криво усмехнулся.

— Класс. Получается даже дешевле тех двух баксов, что мы отдали за дорогу сюда. Кто же откажется от халявы!

У Макса было иное мнение насчет истинной бесплатности их положения, но он промолчал и лишь улыбнулся, чтобы подбодрить товарища.

Тем не менее сон к нему не шел.

Разумеется, автобус по комфортности не шел ни в какое сравнение с банановым челноком, а в каком-то городишке они даже и сходили пообедать. Причем в этой харчевне у посетителей была возможность самим выбирать, какую именно молодую форель им зажарить. Рыба плавала в небольших заводях, отгороженных камнями от основного водоема. Вкус — просто объеденье. Радовался и Рауль, сопровождающий парней. На служивого как с небес свалился трехдневный отпуск в Ла-Пас, где его ждала встреча с возлюбленной.

Все шло ничего себе, пока автобус не прибыл в Ла-Пас, где Рауль сдал их на руки Хуану, своему сменщику, которому предстояло доставить их в Пятый отдел. Новый охранник вел себя сдержанно, но чувствовалось, что к сомбреро и цветастым одеялам заблудших гринго он доверием особо не проникся. Макса с Рольфом он отвел в армейский джип с шофером и вооруженным солдатом.

В четыре часа дня наших гринго препроводили в здание Пятого отдела, управление госбезопасности Боливии. Рольф неосмотрительно вынул свою «Минолту» и защелкал объективом. Подоспевший охранник не церемонясь вырвал ее у нарушителя из рук и сердитым жестом велел им пройти в просторную, огороженную решеткой часть приемной. Здесь парням сказали, что комиссар Анахола примет их, как только сможет.

К девяти вечера им уже элементарно хотелось есть. На вопрос, нельзя ли где-нибудь подкрепиться, Хуан на удивление быстро вызвал посыльного и распорядился сводить арестантов в офицерский клуб, где можно было заказать еду, правда за свой счет.

Пройдя по внутреннему дворику, они остановились перед по-военному строгим зданием клуба, интерьер которого смотрелся полным контрастом аскетичному фасаду. Удивительно, но клуб напоминал английский паб с претензией на аристократизм. Темная полированная меблировка, элегантное убранство. Столиков здесь было всего восемь, а официантов четверо, так что к качеству обслуживания претензий не было никаких. За тремя столиками уже сидели люди, хотя в нынешних обстоятельствах завести со здешней публикой беседу горе-нарушители не решились.

Пока они ели, Хуана в приемной сменил некий Мануэль. Рольф к концу ужина приободрился настолько, что решил отпустить очередной прикол из разряда армейских и подговорил Макса сказать, что они гости комиссара Анахолы. Мол, тот велел записать ужин на свой счет. Макс и здесь пошел у товарища на поводу. Официант, улыбчиво кивая, беспрекословно исполнил указание, и друзья после бесплатного ужина проследовали обратно в свою загородку.

Н-да. Уж полночь близится, а комиссара все нет.

Наступила ночь, а вместе с ней усталость. Рольф, обычно беспечный и бодрый, начал выказывать признаки беспокойства. В его речи все ощутимее чувствовался сложноватый для понимания голландский акцент.

— Макс, ты это… спроси Мануэля, можем ли мы связаться с консулатами Нидерландов и США? Вдруг там нам помогут, — произнес он с ощутимым напряжением. — Не в кутузке же нам ночь торчать. Надо искать выход.

— Сеньор, можно сделать один звонок? — спросил Макс у Мануэля, который понуро сидел за столом, видимо тоже устав от ожидания.

Между прочим, там же на самом виду стоял и телефон.

— Не знаю, — ответил тот. — Сейчас спрошу капитана Моралеса.

Разрешение вскоре последовало, и вот Макс уже говорил с сотрудником консульства США.

— Консул вот уже несколько часов как отбыл, — сказал ему тот. — Вашу ситуацию я сразу же доведу до него утром. Пока ничего не могу для вас сделать. Ночь на дворе!

И клерк повесил трубку.

Звонок Рольфа в консульство Нидерландов оказался не в пример удачнее. Его сразу соединили с дипломатом по домашнему телефону. Консул поговорил с дежурным офицером, капитаном Моралесом, и сумел его убедить. Он взял на себя ответственность от имени консульства и дал гарантию, что ни один из задержанных не попытается покинуть территорию Боливии, пока дело не будет досконально рассмотрено.

Минут через сорок, незадолго до полуночи, голландский консул лично прибыл в Пятый отдел, подписал необходимые документы, и Рольфа с Максом перевезли в скромный отель, где у двери снаружи сел вооруженный караульщик на случай побега.

В шесть утра их разбудили и отвезли обратно в Пятый отдел. Всего через скромные полтора часа ожидания Макса вызвал комиссар Анахола.

Парень вошел в небольшую комнатку с единственной лампочкой, свисающей с потолка, — ни дать ни взять как в старых фильмах, которые ему раньше так нравились. Он уже готов был ко всему, даже к пыткам, однако единственным, пожалуй, орудием истязания здесь была старая печатная машинка на столе, немилосердно скрежетавшая при использовании.

Комиссар сел за стол, пустил орудие пытки в действие и принялся скороговоркой задавать вопросы.

— Как давно вы состоите в БФ? — требовательно спросил он.

— БФ — это что? — даже не понял Макс.

— Бандформирования, — нетерпеливо бросил комиссар. — Los banditos aquellos, которые поддерживают Че Гевару и его гнусных негодяев.

— Нет, я с ними никак не связан. Я и название-то такое впервые слышу.

— Так вы, значит, работаете на ЦРУ? — все так же категорично спросил дознаватель.

— Да что вы! — Макс буквально поперхнулся. — Я и по возрасту-то не прохожу. Молодой слишком. Да я бы к ним и так ни за что не пошел.

— В какой партии состоите? — продолжал долбить комиссар.

— Партии? У меня по молодости лет в США еще и права голоса нет. А так, будь я постарше, то, наверное, поддержал бы демократов.

Допрос длился семь часов. В протоколе фигурировал каждый встречный, от первого клерка в боливийском консулате до кабатчика в Каранави. По истечении семи часов комиссар Анахола выложил на стол единый двухстраничный документ с сорока восемью отдельными пунктами. Макс прочел его и подписал с формулировкой, что все вышеизложенное — его правдивое и чистосердечное признание.

Разумеется, было зафиксировано и то, как Макс с Рольфом проникали через расположения блокпостов и как, будучи участниками проекта «Дружба», они выехали на collectivo из Пуно и на улицах Ла-Паса столкнулись с неким Арчибальдом Бенсоном, в общем, все детали их неправдоподобных похождений.

Признаться, Макс и сам, читая все это на бумаге, недоумевал, как оно вообще могло случиться. Тем не менее протокол он подписал, почувствовал себя изможденным и вышел в приемную, где сидел на скамейке Рольф, напоминающий беспризорника и сжимающий в руках мини-камеру. С унылым видом он поведал, что пленку со всеми его бесценными кадрами — джунглями, животными, аборигенами, — оказывается, засветили. Честно сказать, Макс не принял близко к сердцу его беду после семи часов допроса.

Настала очередь Рольфа. К изумлению приятеля, он со злорадной ухмылкой вышел из допросной, не пробыв там и пяти минут.

— Что случилось? — вскинулся Макс, не веря глазам.

— Да ничего. С испанским у меня, сам знаешь, не очень, поэтому он лишь спросил, подтверждаю ли я твои показания. А я ему: «Макс никогда не врет», да и подписался под твоим протоколом.

Несмотря на подписанное признание, Макса с Рольфом продержали под надзором неделю. Ночевать им позволялось в отеле, но ровно в шесть их исправно будил человек в форме и доставлял обратно в Пятый отдел на последующий допрос.

Вообще-то допрашивали в основном Макса, но Рольфа теперь тоже заводили в допросную, где он безотлучно сидел.

Каждая деталь их показаний проверялась и перепроверялась. Был сделан звонок в гостиницу Ла-Паса, где выяснилось, что такие постояльцы там не значились. Ради проверки каждой детали, каждого имени и совпадения в Арекипу, Копакабану и Каранави выезжали дознаватели.

Вечера арестанты могли проводить по своему усмотрению, поскольку за обоих выдали ручательство голландское и американское консульства, но только в сопровождении сотрудника органов. Как-то вечером они сходили на футбол, к восторгу своих караульщиков, явившихся надзирать сразу вдевятером, несмотря на вмененную очередность, чтобы их поднадзорные, чего доброго, не сбежали. Матч против соседнего Перу оказался просто редкостным, и все поболели на славу.

В конце недели, так и не найдя в престранных показаниях задержанных ничего криминального, Макса с Рольфом уведомили, что завтра их отпустят, посадят на автобус, идущий до Тиуанако, между прочим, культового места древних инков. Оттуда они теплоходом прибудут в перуанский Пуно, где и получат свои паспорта. Сопровождать их отрядили двух боливийских офицеров.

Такое необременительное задание пришлось охранникам по нраву, и они, прохлаждаясь, беспрепятственно разрешили Максу с Рольфом погулять по древним инкским руинам в Тиуанако. С окончанием всех своих злоключений Макс впал в легкую эйфорию и размышлял о возвышенном, стоя среди этих развалин, овеянных легендами. В свое время он читал о древнем боге солнца Виракоче, который, по поверью, вышел из вод соседнего озера Титикака и создал первую здешнюю цивилизацию.

Руины Тиуанако являли собой памятник этому великому первозданному вождю и учителю, о пришествии и уходе которого гласили мифы. Развалины и впрямь дышали таинственностью. Камни по-прежнему на свой лад возглашали древние заповеди мифического Виракочи.

Даже охранники подтвердили, что тоже верят в местные легенды и сказания, повествующие о том, что озеро Титикака с его омолаживающими водами было когда-то местом зарождения всего человечества. Многие считали, что наступит время и озеро вновь станет средоточием духовных сил всей планеты, возвестив для человечества новую эру.

На пропускном пункте Макса с Рольфом, въезжающих в Перу, встречали двое улыбчивых офицеров иммигрантской службы, держащих наготове их паспорта.

— Мы вас ждали. Добро пожаловать обратно в Перу.

Им вручили паспорта, где на соответствующей странице красовался боливийский штамп «Persona non grata». Под ним стояла расшифровка на испанском: такой-то и такой-то подпадают под подозрение, въезд этим лицам в Боливию строжайше запрещен.

Глава 6

Персона нон грата

Апрель 1973 года

В двадцать два года Макс окончил Йельский университет и стал работать в фирме у отца. Боливийские приключения были теперь не более чем ярким воспоминанием.

Работа позволяла ему содержать себя, а заодно и постигать подводные течения издательского мира. Отец недавно перенес микроинфаркт, так что теперь они с сыном поневоле виделись чаще.

В фирме он проработал уже десять месяцев, когда ему поручили подготовить к изданию дополненное и скорректированное пособие для абитуриентов «Поступление на медфак: получаем высший балл». Что ж, вот тебе и семейная традиция помогать жаждущим отыскивать свое жизненное поприще.

В медицине Макс был не сказать чтобы сведущ. После школы он даже курсов не посещал, но знал толк в исследованиях, а уж на составлении тестов и вовсе собаку съел. Парень жил теперь в Вестпорте, штат Коннектикут, по утрам для рабочего задела заезжал в общественную библиотеку, а к полудню делал перерыв.

Как раз рядом находился клуб от Молодежной христианской организации, где в команду гандболистов требовался игрок. Макс решил попробовать. Там он и познакомился с Джорджем Харди, писателем и кинопродюсером. Даром что старше на два десятка лет, Джордж был в прекрасной физической форме, так что они на равных представали друг перед другом то соперниками, то соратниками в парных встречах и общались друг с другом с неизменным удовольствием.

После игры знакомцы часто засиживались за разговорами, и Макс с пылом рассказывал о Латинской Америке, ее культуре, жителях, языке, вспоминал и о своих похождениях. Джордж всякий раз увлеченно слушал и проникался юношеским задором Макса.

Недавно он взялся продюсировать фильм «В поисках древних тайн» для «Ралф Коэн продакшнс», и ему нужен был кто-нибудь для поиска мест под съемки в Южной Америке. Все чаще на ум ему приходил Макс — молодой, с должным отношением к работе, знающий латиноамериканскую культуру, да еще и с испанским языком.

«Какого черта! — решился он в конце концов. — Тут не надо быть семи пядей во лбу».

Однажды, после особо жаркого матча, прямо в раздевалке Джордж предложил Максу работу.

— Ты слышал что-нибудь об Эрихе фон Деникене, авторе «Воспоминаний о будущем»?

— Нет, — честно признался Макс.

— Да ты что! В общем, он считает, что на Земле тысячи лет назад бывали астронавты с других планет, и приводит в доказательство необъяснимые загадки древних цивилизаций. Род Стерлинг с «Эн-би-си телевижн» сделал на основе его книги специальную телепередачу. Это оказалось просто бомбой, так что сейчас планируется еще и телесериал. Многие из тех мест, что он упоминал, находятся в Южной Америке. И вот я подумал: а чем ты не спец по подбору мест для съемок фильма? — Джордж подождал, пока сказанное отложится у собеседника. — Ну так что, возьмешься?

— Я?! — чуть не подпрыгнул Макс. — Какой разговор! Да не глядя!

Уже назавтра Джордж подал Максу черновой вариант сценария заодно с предварительным перечнем территорий, включающих, наряду с прочим, Тиаунако в Боливии, перуанский Куско и другие экзотические места с флером необъяснимых тайн, указывающих на возможные следы пребывания древних астронавтов.

То, что концепция фильма весьма туманна, Джорджа не заботило.

— Да пусть там хоть вообще дым с зеркалами! — горячился он. — Мы же не обсуждаем, прав фон Деникен или нет, или даже верит ли он сам в свои придумки.

— После твоего рассказа об этой гипотезе я специально взял его книгу в библиотеке, — признался Макс. — Надо сказать, что многое в ней стыкуется с истиной, мягко говоря, с натяжкой. А местами так и вовсе попахивает фальсификацией.

— Да? — Джордж явно приуныл. — Значит, этот проект тебе неинтересен?

— Да ну, ты что! — воскликнул Макс. — Наоборот, проект самый что ни на есть замечательный! Я с удовольствием в нем поучаствую. Меня до жути как забирают все эти мифы, древние цивилизации — просто поле непаханое! Так что работаем и еще раз работаем.

— Супер! — ободрился Джордж. — Итак, кладу тебе ставку сто двадцать долларов в неделю и думаю, что с работой ты справишься от и до. Хочу также, чтобы ты не только прошерстил и пополнил перечень мест, но и подумал, как нам перевозить съемочную группу и оборудование из страны в страну. Как думаешь, совладаешь?

— Еще как! — заверил Макс.

В отцовском издательстве он взял отпуск без содержания и с головой, самозабвенно ушел в новый проект.

Начал парень, так сказать, с общего исследования, проштудировал все выпуски «Нэшнл джиогрэфик», на основе чего составил список районов, носящих печать таинственности и древности, — от Боливии до Англии, а там и Сирии, Израиля, Греции, Индии, Японии…

При следующей встрече Джордж оказался доволен проделанной работой и предложил Максу должность координатора проекта, что означало участие во всех этапах съемок, причем во всех странах. Недельную ставку работодатель повысил до ста пятидесяти долларов.

Тут прошла информация, что график работы по фильму уплотняется, необходимо ускориться и ужаться, подготовить все к прибытию съемочной группы.

— Ты можешь за пару недель решить все по Перу? — поинтересовался Джордж.

Вылететь на место Макс был готов, это не вопрос. Проблема состояла в другом. От американских посольств, расположенных в разных странах, еще не пришли все необходимые разрешения на соответствующие панорамные съемки. Джордж, как ни странно, даже не придал этому особого значения — дескать, на месте утрясется. У Макса такой уверенности не было, но уже через пару дней он вылетел в Лиму, где для него был забронирован номер в «Шератоне», самом высоком и шикарном отеле перуанской столицы.

Оказывается, Джордж всегда путешествовал именно так, со вкусом, — пятизвездочные отели, лучшие рестораны — и не скупился на обеспечение своего персонала. Годы работы в индустрии развлечений, по его словам, наглядно доказали, что фильм будет в выигрыше, если не обделена бригада.

Будучи теперь полноправным членом команды, можно сказать, безотлучно на передовой, Макс мог сполна приобщиться к причитающимся ему роскошествам. Тем не менее труды предстояли титанические. Через пять дней прибывает остальная съемочная группа, и надо, чтобы под нее все было готово. Для начала он наметил поговорить со вторым секретарем перуанского Министерства культуры сеньором Альтамонтаной. Встреча не задалась. Второй секретарь, энергичный коротышка в очках, приветствовал гостя и тут же дал ему понять, что о предполагаемых съемках слышит впервые.

Макс вначале опешил, но быстро опомнился.

— Но как?! — делано удивился он. — Разве вы не получали мое письмо? Я же посылал его две с лишним недели назад!

Секретарь с нажимом ответил, что письма он лично не видел, а если бы и видел, пусть даже вместе с заявкой на растаможку оборудования и съемки на местности, то бумагооборот по таким вопросам составляет как минимум четыре месяца. В ответ на все приставания просителя Альтамонтана бесстрастно разъяснил, что в этом году как раз вышло постановление о защите перуанской киноиндустрии, согласно которому выдавать разрешение раньше этого срока просто не положено.

— И никаких исключений. — Секретарь покачал головой и в знак откровенности прикрыл глаза.

«Вот это да! Что же теперь?» — тоскливо заметалось в уме парня.

В этот момент в кабинет секретаря зашел помощник со стопкой корреспонденции на серебряном подносе: дневная почта.

На верху стопки Макс вдруг разглядел конверт со знакомым логотипом и ярлыком экспресс-доставки.

— Вот оно, как раз мое письмо! — схватился он за соломинку. — Откройте же, я вас очень прошу! Там все необходимое, именно то, что и требуется.

Второй секретарь со скептической улыбкой вскрыл конверт и пробежал глазами письмо, отпечатанное на бланке с флажком «Фьючер филмз».

Да, разумеется, заявление поступило очень оперативно. Проект действительно составляет ценность, и все же в такие короткие сроки оформить разрешение никак не получится. Тут нужен созыв особого комитета по культурным делам. Надо все рассмотреть, согласовать — и сценарий, и прошение о проведении съемок. Просьба будет рассмотрена никак не раньше сентября. А сейчас июнь.

— Но у меня же съемочная группа прибывает через пять дней! — как мог упорствовал Макс.

— Да вы поймите, — стоял на своем и секретарь. — Ни их самих, ни оборудование никто сюда не пустит. Вы бы лучше, пока время есть, сообщили им, что не надо приезжать!

С этой аудиенции Макс вышел выжатый как лимон. Вот тебе и конец звездной карьеры в кинобизнесе. Чирк — и сгорела, даже не начавшись.

Скоро в Лиму должен был прилететь и Джордж, но Макс его прибытия дожидаться не стал. Он сразу набрал номер одного из сопродюсеров, Дона Брэндона, своего коллеги в Лос-Анджелесе.

— У нас проблемы, — сообщил Макс.

— Не переживай, — неожиданно бодро отреагировал на известие Брэндон, может, успевший малость выпить. — Понятно, когда график уплотняется, от местных бонз жди проблем. К счастью, у Ралфа Коэна есть там старый университетский товарищ. Да не кто-нибудь, а сам Джулиан Джаспер.

Уловив непонимание, Брэндон пояснил:

— Он бывший олимпиец, член в команде пловцов. Парень просто супер, к тому же рулит киноиндустрией в Перу. Да и не только ею. Под ним еще и главная автобусная компания в Лиме, и несколько других фирм. Так вот, Джулиан согласился с тобой встретиться. Живет он в Мирафлоресе и ждет тебя на ланч.

Макс повесил трубку. Он особо не разделял оптимизма своего коллеги. Классный парень, мощный кинопродюсер — это все понятно. Только секретарь однозначно сказал: требуются согласования, утверждения, копии сценариев и тэ дэ и тэ пэ — плюс минимум четыре месяца. Тем не менее Мирафлорес — это же местный Голливуд, так можно хотя бы пообедать напоследок в шикарной обстановке.

По прибытии в поместье Джаспера Макса приветливо встретил безупречно одетый дворецкий, который проводил гостя в сад, где Джулиан, его жена и дочь усаживались за изящный столик, украшенный цветами и фарфоровым сервизом. Сад изобиловал фруктовыми деревьями и несчетным количеством клумб экзотического вида.

Джулиан, дюжий, радушный мужчина, поднялся навстречу, обнял гостя, как родного, и представил его семье.

Обед был отменным, а беседа — непринужденной и полной предложений насчет того, какие именно места стоит отснять в Диме. Макс малость расслабился, даром что на душе его камнем висел предстоящий приезд съемочной группы.

После трапезы, прогуливаясь с гостем к смотровой площадке, устроенной в другой части сада, Джулиан наконец повел разговор о предмете встречи.

— Беспокоиться не нужно, — сказал он. — Я все предусмотрел. И по персоналу, и по оборудованию. Никаких проблем с разрешением на съемки не будет.

— Но… как? — спрос ил ошеломленный Макс. — Я буквально пару часов назад был у их секретаря по культуре. Он говорит, у них вступил в силу новый закон, который не допускает никаких исключений.

Джулиан ответил, что все эти законы и постановления по кинопроизводству писал он сам, преимущественно для того, чтобы оградить себя и своих друзей от конкурентов. А поскольку Ралф Коэн — друг, то они меж собой условились, что «В поисках древних тайн» выходит как совместная продукция с «Джаспер продакшнс». Тогда фильм уже считается наполовину перуанским и под новые законы не подпадает. Единственная возможная проблема, хотя и второстепенная, — это таможня, так как по законам страны любое ввозимое оборудование подлежит хотя бы недельному карантину, в качестве меры предосторожности от вездесущих контрабандистов.

Впрочем, недавно Джулиана представили к званию почетного гражданина. Лимы за заслуги в развитии городского автобусного сообщения. Оно дает ему право не подчиняться указам городских чиновников. А так как таможенное начальство — фактически те же городские чиновники, то почетное звание наверняка поможет ввезти оборудование беспрепятственно.

Что и говорить, аргументы железные. День спасен!

Перуанская ситуация, таким образом, оказалась под надежным контролем. А вот как быть со следующим пунктом повестки, с Боливией? Пожалуй, пора было поведать Джорджу о своем статусе нежелательной персоны, лишающем Макса права въезда в тот же Ла-Пас, где должны были состояться съемки Тиуанако и озера Титикака.

Они встретились в холле «Шератона». Вскоре Джордж уже щедро причащался визитной карточкой Перу — пятидесятиградусной «Писко суарс», наливая ее из графина. Так что разговор сложился легче, чем Макс ожидал.

— Вот что я тебе скажу, — рассудил Джордж, прихлебывая из стаканчика. — Организуешь кого-нибудь, кто бы нас там встретил, выстроишь график, а там, даст бог, все сложится. У тебя здесь, в Перу, даже еще пара свободных дней образуется. Можешь слетать в Трухильо, осмотреть тамошние пирамиды. Глядишь, что-то можно будет дополнительно отснять или взять у кого-нибудь интервью.

Глава 7

Любовь — всему начало

Июнь 1973 года

Из аэропорта Трухильо до отеля Макс добрался на такси. Крупнейший город северного Перу все еще не оправился от землетрясения, в нем функционировала лишь одна более-менее приличная гостиница.

За стойкой регистрации Макс не без умысла раскрыл цель своего визита служащему по имени Хозе и поинтересовался, далеко ли отсюда до древней пирамиды и руин. Хозе оказался на редкость услужлив, и уже вскоре Макса ждало такси для поездки к пирамиде Хуака да ла Луна, Храму Луны.

На подходе к этому массивному загадочному сооружению, до которого от города оказалось всего две с небольшим мили, к Максу поочередно и тоже с загадочным видом успели подойти несколько, скажем так, археологов-любителей с предложением купить у них древние реликвии и скульптуры. Сама же пирамида, знаменитая своими прихотливыми фресками, не являла никаких тайн, которые могли бы вписаться в канву фильма в духе фон Деникена.

По возвращении в вестибюле гостиницы его буквально атаковал энергичный темноволосый юноша, назвавшийся корреспондентом местного телевидения. Звали его Эдуардо.

— К нам в Трухильо, вы не поверите, никогда еще не приезжали киношники из Штатов! — с ходу затараторил он. — Ну разве что репортаж снять о землетрясении. Так вот, мы бы очень хотели взять у вас интервью.

Макс откровенно признался: будут ли в Трухильо съемки — это еще большой вопрос. Но юный репортер его слова, можно сказать, проигнорировал и заявил, что сейчас прибудет со своей бригадой.

Так, засветка обеспечена. Что дальше?

Не прошло и пары минут, как Эдуардо снова был тут как тут, на этот раз в сопровождении оператора Рональдо и еще одной девушки, такой красавицы, что у Макса дух занялся.

Звали ее Мария — стройная кареглазая брюнетка лет двадцати с непринужденной, легкой улыбкой и взглядом таким пронзительным, что становилось чуть-чуть не по себе.

Одета она была без претензий, в серебристую блузку и слаксы. В этом репортаже Мария была вроде как ассистенткой. По словам Эдуардо, она делала всего понемногу. Макс улыбнулся девушке, а она ему — и между ними словно мелькнула искра.

Интервью отсняли быстро, бригада дружно собралась и ушла. Однако вскоре Мария вернулась и попросила Макса еще раз — теперь на бумаге — зафиксировать свое имя, название продакшн-компании и кое-какие детали, прозвучавшие в интервью.

Получив нужную информацию, она собралась было уходить, но внезапно обернулась и окинула Макса взглядом.

— Вы здесь… один? — спросила она, и сердце у Макса гулко стукнуло. — Вам нужна компания, чтоб не скучать за ужином? Я знаю, в какие рестораны более-менее стоит сходить.

Макс быстро спохватился и на все вопросы ответил сугубо положительно. Они скоренько поймали такси и поехали в ресторанчик, рекомендованный его спутницей. Здесь им подали antechuchos, то есть шашлычки из телячьего сердца в специях, а затем еще и жареную морскую свинку с экзотическими овощами, неизвестными, но очень приятными на вкус.

За ужином Макс не мог отвести взгляд от глаз Марии — бездонно-темных, влекущих. О чем бы он ни говорил, они то и дело сбивали его с мысли.

Мария, в свою очередь, тоже была заинтригована. Девушка призналась, что он вообще первый встретившийся ей американец.

— Любопытно, а остальные гринго такие же интересные, как ты? — шутила она.

Или так:

— Неужто все они изъясняются на таком чистом кастильском? У меня ощущение, будто я разговариваю с королем Испании. Испанский у тебя настолько богаче моего, что мне даже как-то неловко, — и она смеялась.

Совершенно очарованный Макс, мрачнея от серьезности, растерянно лепетал в ответ:

— Я… мне повезло, знаешь ли, проехаться по Европе, по обеим Америкам, еще смолоду. И ничего во мне такого уж интересного. А вот ваш мир, он так меня завораживает, влечет… Совсем как тебя мой, только еще больше. Как ты красиво говоришь. Не голос, а музыка. Мягкая такая, естественная мелодия. Чистый мед!

Чем дальше Макс слушал девушку, тем больше, похоже, терял контроль над рассудком.

В ресторане они просидели до самого закрытия, то есть чуть ли не до полуночи. Вечер обоим показался досадно коротким, и они велели шоферу остановить такси у сквера возле гостиницы, в которой поселился Макс. Там, взявшись за руки, молодые люди долго гуляли среди деревьев, под куполом звездного неба, исподволь чувствуя меж собой крепнущую связь.

У Макса было ощущение, будто они знают друг друга на протяжении уже многих жизненных сроков. Мария рассказывала ему о своей семье, ведущей родословную от исконных инков, говорила о вере в непостижимую людьми духовную силу, в то, что все — абсолютно все — предметы наделены жизнью.

— И у деревьев, и даже у камней есть сознание, — заявила девушка.

Мария призналась в своей тихой вере в то, что когда-нибудь инкские божества возвратятся. Древний народ вновь будет хозяином на своей родной земле. Католические же обряды и уклад она, мол, безропотно принимает, в том числе и то, что секс допустим только в браке.

Сидя с ней бок о бок на скамейке, Макс неожиданно для самого себя безудержно заговорил:

— Я знаю, звучит это безумно, но я… я просто как сумасшедший, по уши в тебя влюблен. Я желаю тебя так, как не желал никогда и ни одну женщину, но при всем этом люблю тебя святой, чистой любовью, какой у меня прежде никогда не было. Понимаю, звучит бредово…

И тут, неожиданно для обоих, их губы слились в долгом и страстном поцелуе. Они неотрывно глядел и друг другу в глаза, и в эти феерические мгновения Макс словно прожил целую жизнь вместе со своей возлюбленной. Взгляд Марии говорил ему, что она испытала то же самое.

Обоим был слышен крик являющегося на свет ребенка. Оба на глазах друг у друга менялись в возрасте, становясь пожилой четой. Перед обоими негласно, без слов, разворачивалась их общая будущность.

Ощущение было непередаваемо ясным, эмоции оказались неописуемыми по глубине и силе. От них замирало дыхание.

— Я тоже и так же тебя люблю, — подала наконец голос Мария. — Я, как и ты, в безумстве. Эту любовь я не могу выразить словами, но ее запечатлел наш поцелуй. Она не зависит от времени и будет жить в моей памяти вне его.

Макс смолк, потрясенный признанием Марии и собственной растерянностью. Ему открылась жизнь с этой женщиной. Он знал ее, она неотступно его влекла. Вместе с тем влюбленный сознавал, что Мария права. Обстоятельства не позволят им придерживаться того жизненного уклада, который исповедовала девушка.

Через несколько часов он уже должен был звонить в Ла-Пас Джорджу с отчетом о том, что ему удалось найти для съемок в Трухильо. Билеты были взяты. Завтра днем он вылетал в эквадорский Кито, а оттуда в Лондон. Времени едва хватало на душ — и сразу в аэропорт, на рейс Трухильо — Лима.

Вся эта мешанина мыслей и чувств роем кружила в голове Макса. Он со сладко щемящей тоской посмотрел на свою возлюбленную, нежно взял ее руки и притиснул их к своей груди.

— Волшебная была ночь. Мария, я никогда тебя не забуду.

Макс попросил девушку написать полностью имя и адрес, чтобы не терять связь. Ручка и блокнот постоянно были при нем.

Мария выполнила просьбу и протянула написанное для проверки — все ли разборчиво.

На листке значилось:

Мария Магдалена Рамирес

224 Калле де лас Флорес

Трухильо 9490 Перу.

Макса буквально прошибло.

Это было неуловимое имя, державшееся в глубинах памяти, в тени, где-то под поверхностью. И вот оно опять перед ним, словно тайнопись, проступившая вдруг на листке блокнота. Да, это оно. Память не лжет.

Мария — так звучало первое из двенадцати имен, явившихся ему в том предсмертном ощущении.

Ошарашенный Макс обвел глазами серебряную блузку девушки и снова уткнулся в написанное.

Серебро — именно таким был цветовой оттенок, на котором проглянуло имя девушки восемь лет назад, когда Макс недвижно лежал на полу клиники. Это не простое совпадение. Несомненно, здесь должен быть какой-то более глубокий, сокровенный смысл, возможно, связь, которой надлежит изменить их жизнь. Быть может, Мария и есть истинная наперсница его души, оттого ему и было выказано ее имя?

Путаясь от волнения, Макс попытался довести до Марии то, что они, наверное, неспроста связаны между собой.

— А знаешь, может, я оказался в Перу лишь для того, чтобы встретить тебя, — развивал он свое предположение. — Может, мы и в самом деле предназначены друг другу или же нас объединяет какая-то важная участь.

К его облегчению, Мария не сочла такие словеса за бред сумасшедшего. Эти странные ощущения, внезапно охватившие их обоих, она восприняла на редкость адекватно.

— Мир огромен и непостижим. Мы никогда не сможем понять того, что в нем происходит, — в такт ему сказала она. — Если нам суждено быть вместе, то это так или иначе сложится. А вот если ты сейчас не уйдешь, то опоздаешь на самолет, а мои родители точно не дадут мне узнать конец этой истории.

Девушка улыбнулась и вновь перешла на серьезный лад:

— Я люблю тебя, видимо, всегда любила и буду любить. Я чувствую куда более крепкую связь именно с тобой, чем с кем-нибудь из знакомых мне людей — друзей ли, братьев, а то и родителей. Не сомневаюсь, наши жизни пересеклись по какой-то важной причине. Но я не вижу, как мы можем изменить свою судьбу.

Мария поцеловала его напоследок, встала и пошла к выходу из сквера. Макс в одиночестве сидел на скамейке и размышлял, как у нее получилось произнести те самые слова, которые сказала ему мать, когда он возвратился из безжизненности.

Глава 8

Поиск продолжается

Июнь 1973 года

Остров Пасхи.

Стоунхендж.

Гластонбери.

Музей Человека в Лондоне, пещеры Ласко во Франции, Афины, остров Санторин у побережья Греции.

Во всех этих и им подобных местах Макс организовывал встречи с учеными, археологами, эксцентричными пройдохами и откровенными чудаками, которые что-нибудь да вносили в общий замысел, расширяя ареалы и масштаб поиска древних тайн.

За всем этим он пусть урывками, но беспрестанно думал о Марии Магдалене Рамирес, прежде чем снова переключиться на аренду автомобилей и катеров, заказ авиабилетов и всего прочего, что способствовало успешному функционированию бригады киношников.

По ходу работы постепенно установилась накатанная схема. Макс прибывал на место первым и выходил на тамошних представителей власти, директоров музеев и прочих официальных лиц, от которых требовалось разрешение. Далее он лично выезжал или вылетал на объекты предстоящих съемок и лишь по завершении этого встречал в международном аэропорту — ворота любой страны — свою передвижную группу.

Заправилой съемочной бригады был Ури Улик, считавшийся в своем поколении едва ли не лучшим оператором панорамных съемок — так сказать, и в дождь и в зной. Слабостью этого поджарого тридцатилетнего норвежца, находящегося в безупречной физической форме, были сауны и джакузи, наряду с прочими разновидностями расслабляющих нагрузок.

В своем операторском деле он отличался цепкостью и безошибочной уверенностью. Если кадр обещал быть выигрышным, то Ури без страха карабкался куда угодно. Благодаря невероятной ловкости он запросто влезал на стены зданий, свисал с ограждений, но нужного эффекта всегда добивался. На него были возложены все аэросъемки. Нередко он пристегивался на стропах или лямках под брюхом арендованного летательного аппарата и снимал таким образом то долину Наска в перуанской пустыне, то руины в какой-нибудь отдаленной местности. С Ури было неизменно легко. Все относились к нему с уважением, а работа его всегда была в цене. Дома, в Лос-Анджелесе, у него оставались жена и двое малолетних детей. Сам же Улик восемь месяцев в году находился на выезде.

Расс Арнольд, второй оператор, был дюжим, видным молодцем двадцати двух лет. Фильм «В поисках древних тайн» был для него большим прорывом, едва ли не самым важным проектом в его карьере, стартовавшей совсем недавно. Расс любил оторваться по пивку и в целом был менее подвижен, чем Ури, но стал компетентным профессионалом. На первом месте у него всегда значилась работа.

Как главный техник и осветитель команды Расс был незаменим. Это с одной стороны. С другой — ему нравилось поесть-попить и пошутить. В отличие от Ури, он особо не заморачивался поддержанием формы, а по окончании трудовых будней совсем не прочь был гульнуть.

Двадцатидевятилетний Орландо Саммерс отвечал за матчасть и бюджет съемок. Он выдавал всем, в том числе и Максу, суточные, отслеживал вопросы оснащения и расходов в целом. Орландо отчитывался непосредственно Джорджу и пользовался его полным доверием. Думая сам со временем стать продюсером и режиссером, Орландо пока набивал руку. Из всей бригады Макс в основном взаимодействовал именно с ним.

Вместе они обдумывали, как эффективней организовать переезд группы и провоз оборудования, и Орландо неизменно учитывал соображения Макса насчет, скажем, оптимизации расходов или последовательности съемок.

Замыкал коллектив звукотехник и разнорабочий Энди Муниц, угловатый верзила двадцати семи лет. Он подчинялся непосредственно Орландо и Ури, помогал готовить оборудование для съемок, площадку и все, что с этим связано.

Для Макса, никогда не служившего в армии, съемочная группа была эдаким эквивалентом мужского братства. Их сплоченный, компактный коллектив, где каждый мог опереться на друга, работал фактически в режиме нон-стоп.

Ставки для всех были существенные. Успех фильма сулил каждому недурной скачок в карьере. Неоспоримым плюсом смотрелась и кочевая жизнь в незнакомых странах и экзотических, затерянных уголках планеты. Еще бы! Назовите-ка, кто мог бы вот так запросто в поисках загадок древности разгуливать по местам, где не было почти никого из цивилизованных людей, да и вряд ли когда они сюда забредут. Это вам не конторские будни с девяти до шести. Это напряженная, а значит, самая что ни на есть полноценная жизнь!

Оборудование у них тянуло на сотни тысяч долларов, и везде, где бы ни появлялась группа, ее вскоре окружала восторженная, любопытная толпа. Ну, в Индии — там ладно, там никому проходу нет. Но чтобы то же самое в Иерусалиме, Афинах, Лиме, Санторине, Лондоне, Токио, да что там, даже в мелких городках вокруг пещер Ласко, монолитов Стоунхенджа, руин Куско!

Вместе они работали и ели. Если бы не сон, то киношники жили бы, можно сказать, неразлучно. У них выработался и свой жаргон. Скажем, брошенное с вечера «шесть ням-ням!» означало не что иное, как «сбор в шесть утра, уже позавтракав». Или, скажем, «Акрополь — заря на раз» подразумевало: «Акрополь на восходе солнца снимается единственным дублем, который — вынь да положь — должен получиться удачным». Особо эффектные кадры удостаивались скупой мужской похвалы: «В дырочку!»

Приключением был каждый прожитый день. Отдыха как такового не существовало. Всякая свободная минута проходила в посещении незнакомых городов или поиске новых видов для съемок. Простоем можно было назвать разве что выходы в спа-салоны или вылазки за сувенирами для родных и близких. К исходу двенадцати съемочных недель они уже были не просто участниками проекта, а друзьями не разлей вода.

Макс досконально знал, какое именно спиртное и закусь у компании в фаворе. Пусть бюджет, выданный на общие нужды, приходилось ужимать, а дежурный ассортимент дьюти-фри иногда выглядел довольно скудным, но напитками и тем, чем их зажевать, все оставались неизменно довольны.

Еще Макс срывал аплодисменты своим уникальным даром тормозить и сгонять в кучу таксомоторы.

По прибытии в аэропорт подогнать машины к группе, загруженной аппаратурой, особого труда не составляло. А вот обеспечить нужное их число для поездки по городу, тем более для выезда на площадку — тут требовался, можно сказать, талант. Макс со своим непринужденным, но действенным подходом неким волшебным образом всегда умудрялся стянуть нужное количество машин даже в дождь или тогда, когда надо было ехать куда-нибудь к черту на рога, а такси в округе раз-два и обчелся.

Тем не менее на подъезде к Израилю все понимали, что здесь будет по-другому. Исходя из дополнительных требований к безопасности, было решено, что всей логистикой — арендой автомобилей, самолетов и прочими нуждами такого свойства — будет заниматься специально нанятый продакшн-менеджер из местных. Макс был только рад такому снижению нагрузки. В Иерусалиме он думал сосредоточиться на исследованиях и интервью. По сравнению с обычным двадцатичасовым рабочим днем такой расклад казался ему просто отпуском.

Как раз перед отъездом в аэропорт Афин Максу в номер позвонили из нью-йоркского офиса и передали, что по прилете в Израиль его встретит их продакшн-менеджер, Ицык Хасфор. Заслышав такое, Макс побелел. Именно это имя с безжалостной резкостью восстало в памяти. Ицык Хасфор, второй из Двенадцати.

_____

Весь свой трехчасовой перелет Макс мучительно размышлял, что вообще означало это число.

С момента выхода из того загадочного предсмертного состояния минуло восемь лет, на протяжении которых ни о каких «двенадцати» или «пятнадцати» он считай что не вспоминал. И вдруг за какой-то неполный месяц Макс встретил второго из них, понятия не имея о том, что это может предвещать.

Логически напрашивается, что между созданием фильма и теми двенадцатью именами есть какая-то обусловленность. Связано ли это с инопланетянами, следы которых они разыскивают? Может, пришельцы и вправду существуют, и их задача это доказать.

Университетский опыт показывает, что даже самые образованные люди на редкость косны в восприятии, а уж тем более в приятии новых идей. Макс решил при встрече с этим самым Ицыком ни в коем случае не подавать вида, что они между собой как-то, возможно, связаны. Смотреть, наблюдать и самому пытаться установить, есть ли действительно какая-то связь, способная дать намек на объяснение.

Ицык уже в аэропорту показал себя как сама доброта. Не человек — медведь! Невысокий, но мощный лысеющий усач в комбезе, оставшемся, наверное, с войны, и множеством ключей на кольце, притороченном к поясу. Его шею обвивал элегантный белый шарф.

Ицык оказался балагуром. Он то и дело о чем-нибудь рассказывал и заразительно смеялся и своим, и чужим шуткам. В свое время этот человек был майором израильской армии и своим военным прошлым откровенно гордился.

Организатором он был просто редкостным, одним из лучших в стране, как говорили знающие люди, специализировался в основном на художественных фильмах и знал кинобизнес как свои пять пальцев.

Разумеется, транспортная служба у него работала как часы. Машины в нужном количестве подходили когда надо и куда надо, так что не возникло никаких накладок ни с крепостью Моссад, ни с Иерихоном, ни с другими объектами, подчас совсем отдаленными. А уж как следует закусить, выпить и вообще поразвлечься — тут он был на своем месте, что сразу же сблизило его с Рассом и Энди. Ицык ревностно отслеживал, а местами и выбивал, чтобы его ребятам доставалось все только самое лучшее: отели, рестораны, насыщенный досуг.

В Иерусалиме он показал Максу первые, тысячелетние турецкие бани, водил его к Стене Плача, в Купол Скалы, провез по Вифлеему и многим другим святым местам, которых в этой небольшой стране было множество. За пять дней пребывания они спаялись с Ицыком так, как бывает разве что на передовой да на киносъемке.

Уже в самом конце, отвозя Макса в аэропорт на рейс в Дели, Ицык повернулся и спросил, как ему вообще поездка.

— Ну как, юноша? Что бы ты особо отметил из всего увиденного за эти дни?

— Все было чудесно, — подумав, ответил Макс. — Сразу на такой вопрос и не ответишь. Знаешь, больше всего мне, пожалуй, запомнилась какая-то мистическая энергетика здешних мест, самой этой земли, ее народа. Улицы, храмы, ресторанчики, все здесь ею насыщено, пропитано интенсивностью. Я ощущаю ее везде.

— Я так рад, что ты ее прочувствовал, — с улыбкой заметил Ицык. — Да, истинное волшебство Израиля — в его людях. Такие семьи, как моя, живут здесь испокон века. Но есть и многие другие, из Европы, России, даже из твоей Америки, обретшие здесь дом не так давно. Они тоже проникнуты волшебством и предназначением этой священной земли. Я уверен: побывав здесь раз, ты обязательно вернешься и уже сейчас знаешь, кто тебя здесь с радостью встретит.

Все так же широко улыбаясь, Ицык поставил машину на парковке. Прежде чем нырнуть в прихотливые извивы охраняемых зон аэропорта, Макс доверительно взял своего нового друга за плечи.

— Ты был мне здесь, в Израиле, как второй отец, — признался он. — Я даже не знаю, как отблагодарить тебя за такое гостеприимство.

Ицык в ответ лишь улыбнулся.

— И в голову не бери. Мне самому в радость было работать с тобой и твоими ребятами. Ты молод. Когда-нибудь тому, кто сейчас моложе тебя, понадобится и твоя помощь. В эту минуту вспомни меня, и я буду отблагодарен. А теперь поспешай. И пусть фильм у вас получится замечательный. Удачи тебе в пути!

Поднимаясь по трапу, Макс чувствовал, что у него теперь есть друг на всю жизнь. Тем не менее, несмотря на тесную привязанность, он так и не улавливал мистической связи, объяснившей бы наличие Ицыка в перечне Двенадцати. Поэтому о своем секрете при расставании он умолчал. Как-никак Хасфор бывший солдат, и не с ним рассуждать об этих заоблачных материях. Достаточно того, что этот человек теперь у него есть. А он у Ицыка.

Глава 9

Индия

Июль 1973 года

Выйдя из воздушного терминала Дели, Макс мгновенно попал в водоворот носильщиков, нищих, таксистов, как настоящих, так и не очень, карманников и таких же путешественников, как он сам. От разноцветия дхоти и сари пестрело в глазах. Сумку из бурлящей толпы приходилось буквально выдергивать. В конце концов, порядком натерпевшись, Макс все же спроворил себе такси до «Ашока Палас», одного из трех пятизвездочных отелей в Дели.

Выспавшись за ночь, он отправился на встречу с атташе по культуре Раджабом Акбаром, в ведении которого находились все зарубежные киносъемки на территории Индии. На входе в правительственное здание Макс буквально опешил. Перед дверями подобием стражи стояли штук сорок егозливых обезьян, все как одна в красных одежках, ни дать ни взять крылатые стражи Бастинды в «Волшебнике изумрудного города». Только здесь они, вымогая бакшиш в виде съестного и всякой мелочи, теребили в основном туристов.

Пройдя наконец сквозь обезьяний строй, Макс направился в кабинет Раджаба Акбара, грузного человека лет пятидесяти. Тот флегматично выслушал просьбу и объяснил, что разрешение на въезд группы выдать не может, пока на руках у него не будет полного сценария, причем в трех экземплярах! Макс попытался втолковать, что сценария как такового нет, ведь речь идет о документальном фильме.

— Что ж. — Акбар печально усмехнулся. — Тогда и фильма не будет. У меня должно быть по меньшей мере общее описание, список мест и все то, что будет показываться и говориться в каждом фрагменте. Если сегодня к пяти вечера я этого не получу, то никак не смогу заняться вашим срочным, как вы утверждаете, вопросом.

— Благодарю, — сказал на это Макс и встал с непреклонным видом. — Все сделаем. К пяти часам я буду у вас со сценарием.

В отель он возвратился только к полудню. Все места и компоновка съемок были ему в целом известны, так что подобие сценария соорудить было не проблема, но где взять печатную машинку и копир?

Надо пошевеливаться.

Макс объяснил суть загвоздки Шиве, служащему регистратуры, и тот с улыбкой неожиданно заверил, что профессионально владеет машинописью, да и машинки в кулуарах гостиницы тоже есть.

К трем часам сценарий был готов. Появилась возможность перевести дух. Но когда Макс объяснил, что бумаги должны быть в трех экземплярах, Шива раскрыл печальную правду. Копировальных аппаратов нет ни в гостинице, хотя на дворе было начало семидесятых, да и, наверное, вообще во всем Дели. Тем не менее он сказал, что придумал какой-то план.

Их такси ползло в Старый город среди какофонии, исторгаемой бесчисленными велорикшами, мотороллерами, велосипедами, коровами, лошадиными и воловьими упряжками, тракторами, полуторками, современными лимузинами, автобусами, отрыгивающими дизельной вонью, и ордами пешеходов, большинство которых еще и таранили на головах какую-то поклажу.

Внезапно Шива приказал шоферу остановиться у неброского фотомагазинчика. Макс ничего толком не понял, но все же ступил за своим провожатым в приоткрытые двери. Минуту спустя ему объяснили, что в магазине есть пусть старый, но верный фотоаппарат, советский «ФЭД». Им можно снять документ постранично, а затем проявить пленки в темной смежной комнатке и напечатать снимки.

Через сорок минут Макс уже располагал тремя отменными копиями, с которыми хоть сейчас в правительство. Правда, и времени оставалось в обрез.

В кабинет к Акбару Макс зашел ровно в шестнадцать пятьдесят девять. Чиновник был удивлен, вначале вроде приятно, а затем и не очень, когда увидел в руках у вошедшего три экземпляра съемочного сценария.

— Я это все рассмотрю. Через пару дней секретарь сообщит, достаточно ли этого для разрешения вашей группе въехать в Индию вместе с аппаратурой, — медвяным голосом сказал он. — Если все получится, то вам назначат на фильм наблюдателя.

Облегченно вздохнув, Макс заспешил в отель собрать пожитки. Надо было лететь в Пакистан. В Лахоре тоже планировались съемки.

Действовать приходилось в темпе. Ему завтра же предстояло вернуться в Дели, так что на Пакистан вместо двух установочных дней теперь отводился один.

Несмотря на гонку, в полете можно было более-менее отдышаться. Макс уютно устроился в кресле и размышлял о том, как все же прозорливо распорядилась судьба, сведя его с Марией или с тем же Ицыком. Хотя, несмотря на сердечную привязанность, повторная встреча с ними ему вряд ли светит. В самом деле забавно! Работая над фильмом под названием «В поисках древних тайн», в своем невероятном путешествии он словно заново открывал себя самого. Было абсолютно непостижимо, что ждет его за поворотом, но сама мысль об этом разом интриговала и подбадривала. Те возможности, что шаг за шагом приоткрывало будущее, приводили Макса в живой, радостный трепет.

Что-то там впереди?

Глава 10

Хранитель

Июль 1973 года

Быстро сориентировавшись, что именно снимать в Лахоре, остаток дня Макс просто вбирал в себя этот экзотичный город, где осликов и рикш на дорогах было, пожалуй, больше, чем машин с автобусами.

Тем не менее он стремился как можно быстрее вернуться в Дели, отследить, принят ли сценарий и нет ли проблем на въезде для группы и оборудования. Так что в Индию Макс вылетел первым возможным рейсом, расположился у себя в гостинице и стал ждать информацию.

На следующий день он, к несказанной радости, получил от Акбара известие, что комиссия сценарием удовлетворена. На период съемок к группе будет приставлен официальный наблюдатель, чтобы не нарушались местные законы. Также он узнал, что запрещено снимать мосты, вокзалы и нищету. В противном случае весь материал будет конфискован, а съемочная группа — выслана из страны.

Для съемок в одном из предполагаемых мест — Национальном музее Индии в Нью-Дели — требовалось разрешение непосредственно директора этого учреждения. Раджаб Акбар требовал представить эту официальную бумагу завтра же.

— Насколько мне известно, снимать в своем музее он не позволял еще никому, — многозначительно сказал чиновник. — Так что есть у меня сомнения, что вам удастся получить это согласие.

Некая вкрадчивость в его голосе намекала на то, что подход к музейному директору найти все же можно, разумеется, при правильных обстоятельствах.

Уже с первых шагов на киносъемочной стезе Макс уяснил, что деньги воистину способны говорить и открывать двери. Тем не менее он не любил злоупотреблять этим способом и предпочитал добиваться своего без подмазки. До сих пор за счет находчивости и обаяния Максу уже не раз доводилось выигрывать даже в подчас непростых ситуациях.

В общем, была не была.

Собрав волю в кулак, он устремился в музей. Объяснение с охранниками на входе увенчалось тем, что Макса мимо уличных попрошаек и зазывал провели в служебный вход, как и надлежало представителям официальных делегаций.

Огромное пространство музея являло взору двадцать с лишним веков цивилизации великого субконтинента, имя которому Индия. Каждому периоду времени отводилась определенная экспозиционная площадь. Ее смотрителю присваивалось почетное звание хранителя. Забавно! Один-единственный человек надзирал за целым столетием истории и цивилизации. Куда бы ты ни шел, везде тебе сопутствовало неисчислимое наследие веков.

Сев наконец просителем в приемной, Макс не без напряжения прикидывал, как ему построить разговор с директором о разрешении съемок.

— Вас просят, — сказала ему улыбчивая секретарша в сари.

Через минуту он уже сидел перед высоким, внушительного вида мужчиной под шестьдесят, седобородым и в роговых очках. В. С. Найпул был здесь директором уж больше двадцати лет. Из разговора с ним явствовало, что он до сих пор не утратил природного любопытства, благодаря которому получил энциклопедические знания и важный пост. Глаза его источали задумчивую мудрость.

— Наша политика не допускает в музее никаких съемок, — непринужденно сказал он. — Многие экспонаты здесь требуют крайне бережного обращения. Их нельзя без необходимости перемещать. Иначе можно повредить так, что потом не восстановишь. Напротив, древности надо беречь как зеницу ока для науки и народа. Так зачем, спрашивается, их снимать, в том числе и вам?

Макс, тщательно взвешивая слова, заговорил.

— Возможно, вам и не следует позволять нам снимать, — сказал он откровенно. — Пройдясь сегодня перед нашей встречей по залам, я обратил внимание, насколько уникальны, поистине бесценны некоторые экспонаты. В Йельском университете я изучал литературу и антропологию, исследовательской работой занимался в отделе редких книг, в библиотеке кампуса. Там фотосъемка тоже запрещена. Но иногда, в крайне редких случаях, исключения там все же допускаются. Я полагаю, что наш фильм, название которого «В поисках древних тайн», для вашего музея как раз такой случай.

— А почему, собственно? — не уступал В. С. Найпул. — Что в вашем фильме такого особенного?

— Частично то, что его целью, помимо прочего, является показ передовых технологий древних цивилизаций, — без утайки сказал Макс. — Наши исследования показывают, что здесь, у вас в музее, хранятся древние тексты на санскрите, где описывается существование в древней Индии летательных аппаратов. Нам хотелось бы заснять эти тексты и взять интервью у специалистов, которые могли бы подтвердить, что данные аппараты действительно существовали.

Губы Найпула тронула улыбка.

— Я сам специалист по санскриту и читал эти тексты. О летательных аппаратах в Индии знали более тысячи лет назад. Здесь, в музее, самая ранняя ссылка на них обнаружена в тексте пятнадцатого века, но лично мне известно и о других древних рукописях, где во множестве приводятся чертежи и описание рабочих свойств этих машин.

Он рассказал Максу, как в годы учебы в Оксфорде сокурсники нередко над ним подсмеивались за то, что он упорно твердил: летательные аппараты впервые были созданы не в американском Китти Хоук, а в Индии. В тех музейных текстах, по его словам, были и чертежи. Однако на то, чтобы тексты предстали перед посторонними глазами, необходимо вначале получить разрешение от хранителя материалов пятнадцатого века. Если тот не будет против, то директор сделает исключение и разрешит съемки фильма.

Макс разволновался. Цель ощутимо близка! Однако ему приходилось делать поправку на цейтнот. Письмо с разрешением необходимо предоставить завтра и никак не позднее.

Вызванный хранитель был представлен гостю как Б. Н.

Этот до поры поседевший человек лет тридцати говорил очень тихо и обращения был самого тонкого. Он учился в Бостонском университете, особый упор делая на математику и антропологию. Но страсть к археологии в конце концов все же возобладала.

По совпадению, он обучался у профессоров, которые преподавали и в Йельском университете. Получается, с Максом они проходили считай что одну и ту же школу жизни. Это их обоих тут же сблизило.

Для посещения музей был уже закрыт, и Б. Н. мог без спешки, обстоятельно ознакомить гостя с залом, где экспонировались материалы пятнадцатого века. Манускрипт оказался во вполне сносном состоянии, и перед Максом предстали свитки с чертежами древних летательных аппаратов.

Б. Н. заверил Макса, что разрешение на съемки директор даст. Завтра, мол, можно будет его забрать. Затем он пригласил гостя к себе домой на ужин.

— Думаю, моя семья будет рада знакомству с тобой, — тепло сказал он. — Но нам надо поторапливаться на поезд.

Впечатление было такое, будто на вокзал съехался весь город. Сноровисто лавируя в толпе, Б. Н. вышел к нужному поезду и протиснулся в полукупе с восемью забронированными местами. Там уже устроились шестеро браминов, которых Б. Н. поприветствовал как старых знакомых по бессчетному числу совместных поездок.

Менее удачливые пассажиры сидели на полу в проходах. Были и такие, кто разместился на крышах вагонов, цепляясь за все подряд при судорожных толчках и кренах на ходу состава, что происходило часто и регулярно.

Макс и Б. Н. сошли минут через сорок в небольшом городке, улочки которого отродясь не знавали мостовой. Всюду сновала ребятня. Дети катались на великах, играли. Все они дружно озирались на светлокожего незнакомца. Кое-кто даже пытался потереть ему руку. Может, сверху она присыпана чем-то белым, а внизу нормальная, как у всех, смуглая кожа?

Б. Н. то и дело перекидывался с ребятней шутками.

— Мы с тобой отъехали от Нью-Дели всего на двадцать миль, — пояснил он Максу. — Но ты первый белый, которого они видят. Ребята думают, что таким бледным быть просто нельзя. Ты прикидываешься или болен. Школы здесь на примитивном уровне. Кроме нашей семьи и еще кое-кого из брахманов, дети и взрослые живут здесь крайне изолированно, об остальном мире почти ничего не знают. А уж об Америке они и слыхом не слыхивали.

Минут через пятнадцать, пройдя обсаженным пыльной сиренью проулком, они вышли к воротам широко раскинувшегося одноэтажного строения с большой верандой и просторным внутренним двором. Веранда обступала дом с трех сторон. Здесь в беспорядке стояли стулья и столы, висели гамаки. В настоящее время родовое гнездо населяло где-то два десятка человек, не считая примерно такого же количества женщин, которые в данный момент занимались готовкой на кухне или отдыхали в просторных гостиных внутри жилища.

Б. Н. представил своего гостя семье — жене, дочурке, отцу и сонму прочих родственников. Все были одеты примерно одинаково, в традиционно белые индийские наряды, и улыбались с таким же одинаковым умиротворением. На Макса посыпались вопросы на вполне уверенном английском. Несмотря на неброский образ жизни, эти доброжелательные люди были далеко не простаки. Все они владели вполне достойными профессиями, от архитекторов до преподавателей и инженеров с высшим образованием, многие обучались или работали за рубежом.

Конец вечера застал Макса на веранде за чаем, который подавали женщины, и за разговором с дядей Б. Н. Его звали Гупта. Этот сухощавый, подвижный человек лет пятидесяти долгое время жил в Англии и изучал философию в Оксфорде. Истинный интеллектуал, он закончил еще и архитектурное отделение в Кембридже, а также курс экономики в лондонской бизнес-школе.

Сравнительно молодым, в тридцать пять лет, он уже был проректором Делийского университета. Б. Н., как и пятеро его братьев, очень уважал этого человека и неукоснительно прислушивался к советам в вопросах карьеры, политики или финансов. Это был первый за долгое время человек, с которым Макс со вкусом порассуждал о тонкостях Спинозы, своего любимого Уайтхеда и прочих авторитетов, изучать которых ему упорно не давали в университете.

Он рассказал дяде Гупте и об интервью, данном накануне «Индостан таймс», крупнейшей в Индии англоязычной газете.

К разговору он не готовился, однако менеджер отеля прознал о кинопроекте, счел это достойным внимания событием и кликнул репортера. Макс пытался объяснить, что в этом деле он вовсе не главный, но менеджер и слышать не хотел.

— Какой вы, право, непроницательный, — выговаривал он Максу. — По вашей ауре видно, что вы руководите всей этой затеей. Без вас бы этому фильму и не состояться. Нет, вы выслушайте! — несмотря на протесты, упорствовал он. — Мне доводится общаться с самыми влиятельными людьми на свете. Так вот смею вас заверить, что вы — человек поистине особый. Я по вашей ауре могу определить, что вас нисколько не гнетет карма, а в мир вы явились с тем, чтобы во имя всех живущих осуществить некое предназначение.

Гупту рассказ позабавил, местами он даже смеялся, но следующие его слова Макса откровенно огорошили.

— Не знаю, зачем ему понадобилось тебе все это высказывать, — сказал он. — Но, по сути, тот человек прав. Я тоже способен читать твою ауру и могу сказать: у тебя действительно от рождения нет кармы и человек ты судьбоносный. Однако забываться не стоит. Даже будучи свободным от кармы, ты отвечаешь за свои действия, находясь в этом мире, так что какой-то кармический узор ты за свои годы уже соткал. Я не считаю себя специалистом в таких вопросах и толковать их не берусь. Моя жизнь и без того вполне насыщена и увлекательна. Да и тебе не стоит вдаваться во все это философствование. Занимайся своей работой, и жизнь у тебя будет долгой и плодотворной.

Макс от этих слов настолько расположился к Гупте, что поделился с ним тем своим ощущением, которое испытал при встрече с Марией. В продолжение разговора о природе пространства и времени он пробовал соотнести их рассуждения с тем, что тогда пережил.

— Существует ли по-прежнему тот момент, который я испытал? И правда ли, что нам с Марией суждено пройти наш жизненный срок рука об руку? Если на то пошло, разделяем ли мы фактически этот срок сейчас, когда я тут с вами разговариваю?

— Отвечу коротко: да, — произнес Гупта. — Такие моменты и вправду существуют вне времени. Но если ты в данный момент не с ней и обстоятельства не позволяют тебе быть с ней в будущем, то не стоит себя изводить. Возможно, данное ощущение было своего рода déjà vu того, что когда-то уже проступило. Это не указание на твою будущность, и за ним не нужно намеренно гнаться.

Такая практичность в подходе слегка ошеломляла, но мудрость этого человека настолько впечатлила Макса, что он захотел удостовериться в том, как Гупта относится к другим якобы мистическим совпадениям.

А может, рискнуть и выложить на суд мудреца то свое предсмертное ощущение с откровением насчет двенадцати имен? Вместо этого Макс поинтересовался, как его собеседник относится к тому, что в США все большую популярность набирают всякие там йоги, медитации и гуру.

— Истинный йог способен путешествовать где угодно во Вселенной, — сообщил Гупта. — Я сам знаком с такими удивительными людьми. Однако способности свои они не афишируют и не пытаются на этом наживаться как на фокусах.

В устах столь здравомыслящего ученого мужа, скептически воспринимающего все, от чего попахивает шарлатанством, подобное звучало малость диковато.

— Вы имеете в виду, что истинный йог может странствовать в своей внутренней вселенной, у себя в уме? — уточнил он.

— Нет, — поправил его Гупта. — Он способен совершать это в самом что ни на есть физическом смысле.

В эту минуту к ним подошел Б. Н.

— Поезда уже не ходят, — указал он на циферблат часов. — Так что обратно тебе придется ехать на автобусе. На станцию надо выходить сию же минуту, иначе опоздаешь на последний рейс, — предупредил он. — У ворот уже ждет рикша.

Макс засобирался.

— На съемках, надеюсь, свидимся, — протягивая визитку, сказал Б. Н. — Да и вообще предлагаю поддерживать связь.

Вскоре Макс оказался в автобусе, идущем в Старый Дели. Публика здесь была, честно признаться, не столь деликатная, что на поезде, и даже несколько зловещая. А уж на выходе из автобуса и подавно: карманники, обычное ворье, хулиганье, шлюхи, нищие, больные и бездомные — в основном именно такой контингент.

Опустив глаза и стараясь не вдыхать окутавшее автовокзал зловоние и общую атмосферу опасности, Макс поспешил поскорее пробраться к стоянке велорикш.

Добравшись наконец до отеля, он поднялся к себе в номер и на подходе вздрогнул от неожиданности, чуть не наступив на чистильщика обуви, спящего в нише возле двери. Макс знал, что здесь существует традиция, дошедшая еще от англичан колониальных времен. Постояльцы оставляют снаружи у двери свою обувь, чтобы к утру она была надраена. Сам Макс никогда не задумывался, где и каким образом будут чиститься его ботинки.

Он извинился перед чистильщиком за то, что нарушил его сон. Тот в ответ лишь спросил насчет обуви и получил ее. Войдя в номер, Макс отключился, едва коснувшись головой подушки. Тем не менее среди ночи он почему-то проснулся и обнаружил, что его тело свободно плавает над кроватью. Мысль о том, что это сон, не подтвердилась, когда он рукой нащупал под собой матрас.

Он парил в воздухе без всякой опоры, за счет странной левитации.

Тут его кто-то неожиданно взял за руку. В общих чертах это был человек, только более легкий и какой-то текучий. Вскоре проглянули черты лица. Пришелец был вполне различим, но как бы полупрозрачен.

— Не бойся, — послышался его голос. — Я йог. Меня послал Гупта. Ему понравилась ваша нынешняя беседа, и он хочет, чтобы я показал тебе то, о чем он говорил. Если хочешь, мы можем отправиться в любое место во Вселенной. Куда бы ты хотел попасть?

— На Луну, — ничего другого не придумав, брякнул Макс.

В какое-то мгновение, разом лишившись гравитации, его облегченное тело вознеслось на Луну — да-да, тело именно в физическом смысле, только несказанно легкое. Макс сохранял все свои очертания, способность мыслить, говорить и наблюдать, но в измерении, совершенно лишенном веса.

Пыльный и какой-то жидкий простор Луны был серым, безжизненным и почти прозрачным. Ощущение собственной невесомости наталкивало путешественника на мысль, что так недолго и провалиться куда-нибудь в самые недра спутника Земли.

Спустя какое-то время йог снова подал голос:

— Куда еще?

Все еще толком не опомнившись, Макс тем не менее отозвался:

— Давай на планету с кольцами.

В мгновение ока Макс очутился в месте с таким ярким оранжевым колоритом, какого он раньше и представить не мог. На Земле видеть подобное ему не доводилось. Оттенок оказался столь насыщенным, а ощущение — до того реальным, что усомниться в подлинности происходящего было невозможно. Именно явь, а не сон!..

Эту потрясающую оранжевость он созерцал, казалось, несколько часов кряду, когда в голове вновь ожил голос йога:

— Куда еще?

— Ой. На один вечер, пожалуй, предостаточно, — ответил Макс. — Можно обратно. День впереди жесткий.

С такой же молниеносностью, с какой его закинуло на Луну и оранжевую планету, он возвратился в номер ветшающего, некогда фешенебельного «Ашока палас».

Физическое тело Макса по-прежнему плавало в воздухе, в десяти сантиметрах над матрасом, хотя и стало вновь осязаемым, плотным, а йог все так же держал его за руку.

Макс почувствовал, как йог улыбнулся, прежде чем исчезнуть. Тело плавно опустилось на кровать. На часах значилось четыре сорок четыре утра.

Макс для верности себя ущипнул — не сон ли все это? — и постепенно ушел в дремоту.

Вновь проснувшись минут через сорок, он чутко оглядел помещение. Не случилось ли чего? Нет, гостиница никуда не делась. Макс вылез из постели, выглянул из окна на зелень газона, блаженно вдохнул запах утра, посмотрел на цветы и фрукты в вазе и с улыбкой припомнил свое ночное путешествие.

Он взыскательно оглядел себя в зеркало. Тот ли это Макс, что и прежде? На миг ему подумалось, что что-то случилось со зрением. Лишь по тихому сиянию своего же лица он впервые осознал, что различает внутри собственного тела еще и тонкую сущность, нечто такое, чего прежде с ним не бывало.

Тем же днем в Национальном музее Макса не мешкая проводили в приемную директора, где секретарша с улыбкой вручила ему конверт.

— Знаете, — сказала она с плохо скрытым волнением, — секретарем я здесь работаю вот уже пятнадцать лет. Это вообще впервые, чтобы он поручил мне напечатать письмо с разрешением на съемки. Видно, проект у вас действительно важный. Примите мои поздравления.

Письмо Макс не мешкая доставил в офис Раджаба Акбара. Атташе по культуре принял конверт с нескрываемым изумлением.

— Я, признаться, удивлен, — с плохо скрытой ноткой разочарованности произнес он. — Но директор дает вам и вашей группе разрешение на съемки в музее, а значит, быть по сему. Наблюдатель к вам приписан. Он встретится с вами и вашим персоналом в гостинице в понедельник в девять утра.

Макс вышел из офиса, пробился сквозь строй красноштанных приматов и занялся выверкой перечня объектов — от древней обсерватории в Дели до пещер Аджанта близ Бомбея.

Это была лишь малая часть неразгаданных тайн, составляющих сущность Индии.

Завтра в четыре утра Максу предстояла поездка в аэропорт, чтобы заняться растаможкой и доставкой бригады в отель сквозь сумбур уличного движения. Так что надо было пораньше поужинать и на боковую.

Просматривая содержимое карманов, Макс впервые прочел визитку Б. Н.:

Хранитель материалов пятнадцатого века

Национальный музей Дели

Брама Непал Махар.

Ясность откровения в третий раз резанула его пугающей четкостью.

Б. H. — если полностью, то Брама Непал Махар — было третьим из двенадцати имен.

Непостижимым образом хранитель материалов пятнадцатого века был причастен к мистическому замыслу, выходящему далеко за рамки простого разрешения на съемки в Национальном музее.

Глава 11

Дальше, в Японию

Август 1973 года

После незадач в Дели с такой важной мелочью, какой оказалась простая распечатка копий, Макс рассчитывал, что по прибытии в Японию его очаруют поистине чудеса тамошнего технократического рая, отлаженного как часы.

Переводчик уже ждал, арендованные машины выстроились в ряд, ассистенты стояли как на подбор, а связь через океан была беспроблемной. Проблемным, пожалуй, оказалось лишь то, что на дворе стоял август и вся Япония, будто сговорившись, разъехалась по отпускам. Макс планировал отправиться вместе с группой на Хоккайдо, самый северный японский остров, где, как известно, проживала белокожая раса айнов, стоящая совершенно обособленно от генетического пула остальной Японии. Кто они и откуда ведут свою родословную, до сих пор являлось предметом дискуссий. Бытовало и такое мнение, что айны — возможные потомки некой внеземной цивилизации.

Тема эта была, что называется, с душком, и Макс решил в нее не углубляться. К тому же не получилось забронировать для всех билеты на авиарейс, так что съемки на Хоккайдо киношники решили отменить, а вместо этого отснять экспозицию в Национальном музее.

К тому времени он уже окончательно убедился в том, что гипотеза фон Деникена о древних астронавтах не выдерживает никакой критики. По контракту Макс теперь просто изыскивал древние тайны там, куда приводил его поиск. За время скитаний по всему свету он успел ознакомиться с десятком миллионов артефактов, и из них лишь шесть косвенно намекали на возможный визит древних астронавтов или ископаемых космических кораблей.

Собственно, удачей было и то, что из десяти миллионов он выискал хотя бы шесть, пусть даже косвенных. Чем дальше шел поиск, тем горше становилось оттого, что из-за требований сценария он не мог сфокусироваться на тех невероятных тайнах, завесу которых уже приоткрыл.

Ведь есть же загадки Стоунхенджа и операций на человеческом мозге, проводившихся в Перу шесть столетий назад; есть доказательства того, что древние цивилизации владели уникальными технологиями, в силу чего-то утраченными. Люди древности удивляли своей архитектурой, техникой, социальным устройством и искусством. Пределам их достижений, казалось, не было границ, и незачем вплетать сюда для остроты сюжета каких-то там инопланетян.

От его тогдашнего ощущения бестелесности тоже веяло чем-то потусторонним, запредельным. Но, как ни странно, он не считал его внеземным по сути. Если вдуматься, то необычного в нем особо и не было. Во время той странной отлучки Макс чувствовал спокойное умиротворение и не утратил привязанности к своему порту приписки.

Означает ли это, что он сам принадлежит к внеземной цивилизации? А йоги, способные вольно странствовать по космосу, они что, тоже инопланетяне?

Еще чего. Безусловно, в жизни Максу во множестве встречались сумасброды, про которых запросто можно подумать, что они вообще с другой планеты. Взять того же братца Луиса, который мог бы возглавить этот список. Мысль, конечно, забавная, но даже если на Земле и впрямь обитают всевозможные посланцы иных миров, то это еще надо доказать.

Вот такие мысли владели Максом в такси по дороге в музей, где ему предстояло обговорить съемки. Разрешения у него уже были, так что согласование выглядело сущей формальностью. Объекты для посещения он наметил по каталогу.

На входе в здание Макс случайно обронил брошюру и нагнулся поднять ее. В эту секунду что-то сухо треснуло. Опа. Оказывается, сзади лопнули по шву штаны, да еще на самом неудобном месте. Ну и куда теперь с бельем наружу?

Он попытался объяснить вахтеру, стоявшему у дверей, что ему нужна иголка с ниткой. Суть просьбы до японца наконец дошла, но выполнить ее он не мог. Владение швейным ремеслом не входило в его служебные обязанности.

Макс растерялся. Что же делать? Тут к нему подошла молоденькая женщина в ярко-желтом платье, прекрасно гармонирующем с черными волосами и нежной кожей, представившаяся как Йоко. На английском она изъяснялась безупречно.

— Пойдемте со мной, — сказала она. — Попробуем что-нибудь сделать.

Она подвела его к двери в мужской туалет.

— Побудьте пока здесь, а брюки дайте мне, — велела японка.

Ошарашенный Макс машинально подчинился.

Она отсутствовала буквально несколько минут и возвратилась с безупречно заштопанными штанами.

— Ой, спасибо вам огромное! — не зная, что и сказать, растерянно благодарил Макс. — А давайте вместе прогуляемся по залам? Я с американского телевидения, выбираю места для документальных съемок.

— А что, давайте, — нерешительно улыбнулась девушка.

Пару часов они вместе кочевали по музею. Макс помечал у себя в блокноте, какие артефакты должны присутствовать в кадре.

— Какая у вас интересная работа, — деликатно заметила Йоко. — Я и сама столько не знала о загадках наших экспонатов, поэтому получила истинное удовольствие.

— А я — от общения с вами, — улыбнулся в ответ Макс. — Может, составите мне компанию за ужином?

Губы Йоко вновь тронула робкая улыбка.

— Вы шутите?

— Вовсе нет, — ответил Макс. — Я здесь совсем один, к тому же имею все причины отпраздновать окончание своих рабочих будней в этой стране. Вы уж помогите мне с этим справиться.

— Раз такой повод, то деваться некуда, — с милым акцентом сказала она. — Помогать так помогать.

Макс быстро поймал такси, и они поехали в «Империал палас отель», где он остановился. Отель был совмещен с пятизвездочным рестораном, где Макс подвел свою гостью к изысканному шведскому столу.

За ужином Йоко немного раскрепостилась и рассказала о себе. Она работала в туристической фирме и была единственной дочерью в семье рабочего среднего достатка, самой младшей из детей. Помимо нее там насчитывалось еще пятеро братьев и семеро племянников с племянницами. Жила Йоко одна, в крохотной студии в том же доме, что и ее пожилые родители, так что забота о них лежала на ней.

Девушка поведала, что на свет она появилась, можно сказать, невзначай, когда ее матери было уже сорок три. Ей с самого детства неизгладимо въелись в память ужасы войны и последствия атомной бомбардировки.

Вместе с тем ей очень нравилась работа туроператора, а уж тем более роскошества в виде ежегодных двухнедельных путешествий куда-нибудь в Париж, на Гавайи или в другие экзотичные места, которые ей со скидкой предоставляла фирма. Замуж она, по ее словам, не собиралась. Хватит с нее племянников и племяшек, которые ей по жизни вместо детей.

Под окончание ее рассказа Макс заказал шампанское, чтобы отпраздновать три своих месяца безостановочной работы. Йоко засмеялась и подняла бокал. К вину японка оказалась непривычна и в итоге призналась, что домой в таком состоянии одна не доберется. А потому, как бы скандально это ни выглядело, она просит разрешения прилечь у него в номере. Макс безоговорочно согласился.

На кровати они разместились вместе, и через непродолжительное время такая близость в сочетании с выпитым шампанским возымели действие. Макс не был с женщиной с самого начала своих разъездов, да и у Йоко, судя по всему, интимной близости с мужчиной не было вот уж невесть сколько. Нежные, вкрадчивые ласки постепенно переросли в страстные занятия любовью. Гладя нежную, бархатистую кожу этой хрупкой, как фарфоровая статуэтка, молодой женщины, Макс ощущал в себе подлинную сбалансированность тела, ума и духа.

Проснувшись поутру, Йоко он рядом не застал. На прикроватном столике лежала ее визитка, где от руки было приписано:

Мне с тобой было чудесно. Удачного возвращения в Америку. Будешь снова в Японии — пиши.

Хо-хо-хо!

Йоко

На визитке значилось полное имя: Мияко Мицуи.

Очевидно, Йоко — что-то вроде прозвища. С уже знакомой, хотя по-прежнему ошеломляющей ясностью Макс понял, что Мияко Мицуи — это четвертое из тех двенадцати имен.

Что же это за силы с синхронной, неотступной и непостижимой настойчивостью влекут его, направляя в нужное им русло? Что бы они собой ни представляли, но явно набирали обороты.

Впрочем, направление движения так и оставалось непонятным. Двенадцать. Что же это за тайна такая? Не может же это быть просто случайным сочетанием имен. Но как так происходит, что он встречает людей именно с этими именами?

Скажем, в Трухильо Макс оказался лишь потому, что не рискнул возвращаться в Боливию, куда путь ему был заказан. Но именно там он встретился с Марией.

Ицык всплыл, можно сказать, по рабочим обстоятельствам. Знакомство с Б. Н. вышло и вовсе случайным, когда Макс невзначай задел тему, интересную для директора музея, и тот захотел ее обсудить.

Визит в токийский музей и тот сложился оттого, что сорвалась поездка на Хоккайдо к айнам. И кто, пардон, ожидал, что у него ни с того ни с сего лопнут штаны?

Неопровержимо лишь то, что между четырьмя именами не прослеживается ну никакой связи.

Глава 12

Жизнь расправляет крылья

1973–1976 годы

Макс вернулся в США и зажил более-менее обычной жизнью.

Ответственность была его всегдашней сыновней чертой, и основная причина, по которой он работал в семейном издательстве, крылась в желании быть подспорьем отцу после инфаркта. Со временем Герберт более-менее пришел в норму, и Макс решил вновь посвятить себя учебе.

Он возвратился в Массачусетс и с год преподавал там в своем Андоверском колледже испанский, пытаясь пронять учеников энтузиазмом, какой он в свое время перенял от сеньора Иглесиаса. Но работа почасовика была чем-то временным, и в конце года Макс получил грант на изучение культурной антропологии в Гарварде. Проучившись семестр, он понял, что принял ошибочное решение. Антропология, как выяснилось, уже не занималась изучением коренных народностей. Чистых, исконных этнических групп осталось всего ничего, а контакт с современной западной цивилизацией сам по себе обрекал эти немногие оставшиеся народы либо на медленное, либо на быстрое умирание.

Макс пришел к выводу, что на нынешнем этапе развития современный человек стал тем, что он обозначил понятием «негуманоидный индивид». На эту тему он написал эссе, которое, впрочем, не привлекло к себе внимания. В этом сочинении говорилось, что самые характерные признаки, благодаря которым гуманоид стал человеком, на протяжении эволюции мало-помалу стирались.

Профессора из Гарварда, однако, сочли, что он излишне романтизировал ранние цивилизации. Макс же, в свою очередь, упорствовал в убеждении, что в неуклонной погоне за техническим прогрессом, материальными благами и изобилием человек незаметно утратил что-то основополагающее.

Он анализировал ранние этнографические кинофильмы, сопоставлял их с собственными наблюдениями обособленно живущих племен Амазонки, этногрупп Индии, Анд и других отдаленных мест, антропологию которых Макс исследовал во время съемок своего материала. В итоге автор эссе делал вывод, что искусство жить в гармонии с природой человеком утеряно.

Некоторые из этих примитивных народов освоили выращивание садов, служивших не только источником пропитания, но и произведениями искусства. Они создали геометрические орнаменты, менявшие цвет со сменой времен года. Эти орнаментальные линии открывались подчас лишь со склонов гор над полями. Казалось бы, для чего такие несоразмерные усилия — неужто для того, чтобы придать продукции сельхозугодий дополнительную эстетику?

Другие культуры взлелеяли у себя сокровенные ритуалы музыки и танца, направленные, по сути, на исцеление и взращивание человеческих отношений. У некоторых так называемых первобытных племен существовали узоры, исполненные радости и созидательного творчества даже в мелочах. Взять хотя бы то, с какой любовью покрывалась резьбой палка-копалка, с каким тщанием черепок горшка расписывался цветами и узорами в знак благодарности почве, из которой он изготовлен.

Разумеется, Макс не отрицал благ современной цивилизации, равно как и ее отрадного изобилия. Он лишь подчеркивал, что за все это заплачена цена, которая приравнивается к полному отречению от своих изначально человеческих сущностных черт. На протяжении своей эволюции род людской преобразовался в потребителя, истинные, глубоко человеческие нужды которого отошли на второй план. Экономические и технологические императивы современного мира заменили исконные потребности человека. Лишь потребляя, нынешний индивид обретает статус, становится на достойную ступеньку и поддерживает за счет этого свою психологическую целостность.

Она обеспечивается непомерной ценой — эволюцией, на излете которой проступает во многом зомбированный, оторванный от своих корней негуманоидный индивид.

Формулируя свою неприглядную гипотезу, Макс и в самом себе с недовольством ощущал признаки этого индивида вместе с бессилием что-либо предпринять. Его уже не прельщали опутывающие по рукам и ногам императивы, имя которым «иметь» и «делать». Интересно, как сложилась бы его жизнь, останься он тогда в Трухильо с Марией? Он написал ей, как и обещал, и она ответила на письмо. Как Макс и догадывался, она теперь была замужем и уже вынашивала первенца.

Уверенность в том, что они с Марией уже были вместе в другой жизни, упорно жила в нем. Только, как видно, в этой жизни вдвоем им быть не суждено.

Во время учебы в Гарварде Максу продолжали поступать звонки с предложениями провести исследование или подобрать место под съемки того или иного документального фильма, что подразумевало путешествие в разные страны. С радостью используя возможность приобщиться к той или иной культуре, Макс с неизменной охотой брался за такие проекты и в довольно скором времени снискал себе среди голливудских кинопродюсеров славу безотказного поисковика. А таких людей, умеющих находить общий язык с местной бюрократией и решать вопросы логистики, в документальном кинопроизводстве не так много.

И вот, вопреки чаяниям отца, считавшего, что сын наконец одумается, бросит всю эту ерунду и переведется на бизнес-факультет Гарварда, — единственно дельный! — Макс решил окунуться в очередной кинопроект под названием «В поисках исторического Иисуса».

Его радовало то, что в нем, наряду с прочими, задействован и оператор памятных «Поисков древних тайн» Расс Арнольд. В общем, работа предстояла интересная… и тут Макс встретил исполнительного продюсера Аманду Хардинг.

Шефом Аманда Хардинг была невообразимым. Фигуристая, гривастая — в прошлом фотомодель, а затем актриса, — в итоге ни на одном из этих поприщ она не преуспела, но тем не менее сумела каким-то образом подняться до уровня продюсера, то ли за счет неукротимости характера, то ли по какой-то иной причине.

Эта особа была деспотом, истинной самодуркой. Никто ее не уважал, но это не мешало ей начальствовать, по крайней мере номинально.

Вечно всем недовольная, она шумно волновалась насчет всего, в особенности того, как она выглядит, чем ее кормят, хорошо ли постирана ее одежда и все такое прочее, никак не связанное с фильмом, из-за которого два месяца всей группе приходится колесить по пяти континентам и двенадцати странам.

Питалась дама исключительно тунцом в собственном соку, банки с которым ей приходилось периодически досылать в любую точку, невзирая на дороговизну и неудобство. Макс с ума сходил, вынужденно решая эти вопросы, вместо того чтобы заниматься непосредственно проектом.

Сюжет нового фильма вращался вокруг древних ахмадийя и иных религиозных сект, исповедующих, что Христос не умер на кресте, благополучно перенес муки, долгое время жил в Индии и других местах, а потом благополучно умер от старости в окружении любящей семьи и детей.

Ахмадийя считались мусульманской евангелической сектой, главным адептом которой был Мухаммад Зафрулла Хан, в шестидесятые служивший помощником секретаря ООН. Он написал книгу, где утверждал, что его секта располагает доказательствами своей правоты. Суть их зиждилась на буквальном значении слов «испустить дух» — фразы, используемой для описания крестных мук Иисуса.

Мухаммад Зафрулла Хан объяснял, что Христос перестал дышать, но это не означает, что Он фактически умер. Йоги могут задерживать дыхание на несколько дней кряду. Разумеется, таких способностей у Христа было с лихвой.

В книжке фигурировала еще так называемая мазь Иссы, которая, по словам Хана, по-прежнему используется в Индии и Пакистане для лечения ран и порезов. «Мазь Иссы» с хинди переводится как «мазь Иисуса» и названа так потому, что именно этим притиранием в свое время после снятия с креста был возвращен к жизни Христос.

Далее ахмадийя ссылались на гробницу со скульптурной фигурой, у которой на ладонях и ступнях виднеются отверстия именно в тех местах, где когда-то во время распятия они были у Христа. Сектанты считали, что это и есть гробница, где был похоронен Иисус, мирно почивший во сне. Это мнение стало одним из постулатов их веры.

Нынешние ахмадийя считали, что в тысяча восемьсот тридцать пятом году Сын Божий реинкарнировался в отдаленной деревушке Кадиан, близ пенджабского Амритсара в Индии. Амритсар был более известен своим золотым храмом, главным святилищем сикхов, которые в тех местах превосходили численностью индуистов и мусульман.

В обязанности Макса входила подготовка к интервью едва ли не с каждым главным духовным лицом и религиозным деятелем на планете. Их список включал далай-ламу, старших гуру Ришикеша, настоятеля греческого православного монастыря Маар Саба, что на библейской ничейной земле под Иерусалимом, тамошнего верховного раввина, предстоятеля англиканской церкви, нескольких верховных монахов из Японии, мусульманских святых из Дамаска, не считая несметного множества менее именитых, а то и самопровозглашенных духовных деятелей.

Интервью брались и у широко известных людей из разряда экстраординарных, от экстрасенсов до признанных и непризнанных гениев. Откровенно говоря, особого впечатления почти все они не производили. Ощущение было такое, что их больше заботит собственный авторитет, сбережение традиций и власть над своей паствой, нежели передача истинно духовного знания.

Интервью, которое Макса впечатлило, было взято у далай-ламы в его индийском доме, в Дхарамсале. Этот человек обладал подлинной притягательностью и открыто рассуждал и о положении в мире, и о собственных недостатках.

«В бедственном положении моего тибетского народа китайцы не так уж и виноваты, — говорил он. — Тибетское общество было коррумпированным и тираничным. У нас были крепостные, угнетенность и несправедливое общественное устройство. Китайцы все это подчистили, но излишне увлеклись. Они разрушают тибетскую культуру, и нам необходимо с ними сотрудничать, чтобы гарантировать более достойную судьбу моему народу.

Я существую для блага своего народа, — продолжал он. — И лидер я для него не только духовный, но и политический. Возможно, я последний из далай-лам: в будущем нужды в далай-ламах не будет. Если Тибет вольется в китайское общество, сохранив свою автономию, мое предназначение исполнится. Буддизму будет дано процветать.

Суть всех религий одинакова, тибетский ли это буддизм или что-то еще. Заповеди вашего Христа аналогичны учению нашего Будды. Свет есть свет, истина есть истина. Любовь и сострадание — это универсальные законы всех истинных религий. А за этим лишь то, в какие одежды рядиться. По нашей тибетской традиции наисвятейшие монахи носят самые смешные головные уборы. А все для напоминания о том, чтобы они не воспринимали себя чересчур серьезно».

Это интервью было, можно сказать, единственным лучом света. В целом же поездка вызывала скорее разочарование и упадок веры. А тут еще истеричные выходки Аманды и напыщенное властолюбие особ духовного звания, которых ему приходилось интервьюировать.

При этом Макс замечал, что негативная энергия Аманды, каким-то образом резонируя, отзывается взвинченностью у многих других участников проекта. Что это, как не косвенное доказательство той синхронности, с какой положительная или отрицательная энергия коррелирует со своим собственным вибрационным уровнем.

Макс часто размышлял о Двенадцати и о своих собственных духовных изысканиях. Кто так управил, что ему выпало встретиться со всеми этими религиозными и духовными авторитетами? Ни один из них с теми двенадцатью именами совершенно не ассоциировался. Ни с одним — кроме разве что далай-ламы — у него даже не вышло интересной беседы. Вера и упование простых людей и даже целых народов зачастую оказываются в единовластном распоряжении личностей, не руководствующихся ничем, кроме собственного догматизма.

Так зачем же ему вменили с ними встретиться?

Неужто он должен был «преисполниться благодати Божией»?

Сложно поверить. Каждая такая встреча придавала всеобщему религиозному пафосу лишь больший скептицизм. Какое уж тут духовное очищение. Чем больше к Максу относились как к некоему духовному медиуму, тем меньше он почитал тех, с кем встречался.

Апофеозом всему стал индийский Кадиан. Городок этот расцвел посреди пустыни, подтверждая таким образом одно из двенадцати пророчеств вновь воплощенного Христа, который, как утверждалось адептами ахмадийя, и основал их религию.

Макс прилетел в Лахор, где ему предстояло интервьюировать главу этой мощной секты. Ее участники не принадлежали к ортодоксальному исламу, но все равно считались мусульманами. По крайней мере все двадцать миллионов ее последователей изначально были правоверными. Прочие же мусульмане считали их отступниками и не только избегали контактов с еретиками, но безжалостно набрасывались на них везде, где только могли.

Глава ахмадийя и одевался, и держался подобно султану в большом тюрбане. С самого начала было ясно, что фильм он расценивает как возможность лишний раз восславить, а заодно и пропиарить свое учение. Он указал съемочной группе, что неплохо было бы заснять их огромный храм близ Лахора с десятками тысяч молящихся. Макс быстро смекнул, что этот спектакль и в самом деле будет смотреться эффектно. Изначально ему было сказано, что деревушка Кадиан занимает в проекте важное место. Хорошо, если он туда съездит, пообщается со старейшинами, а заодно и посмотрит место зарождения этого культа.

И вот Макс вылетел в Амритсар. Когда самолет приземлился, его попросили подождать, пока с борта не сойдут остальные пассажиры. Собравшись наконец спуститься с трапа, он ошеломленно обнаружил, что тот укрыт красным ковром, устилающим еще и изрядную часть взлетной полосы. По обе стороны красной дорожки стояли смуглолицые люди с гирляндами цветов, похожими на лианы. Стоило Максу ступить на землю, как на него тут же водрузили венки, свисавшие до колен. В конце дорожки стоял стол с чаем и печеньем, которые ему предложили отведать. После того как Макса представили хозяевам, то есть мэру города и старшему духовенству, он, по местной традиции, испил две чашки чая, закусил двумя печеньями и был с почетом препровожден в старинный белый «роллс-ройс», припаркованный неподалеку.

Его попросили сесть на заднее сиденье, а рядом устроились трое принимающих лиц в белых кафтанах, шальварах и приплюснутых папахах-пирожках, типичных для здешних мусульман.

Четверо на одном сиденье — многовато даже для «роллс-ройса», и Макс был вынужден мириться с запахом тел своих хозяев, как видно не злоупотребляющих чересчур частым мытьем в своей жемчужине пустыни.

Когда авто свернуло на грунтовку, дорога стала еще менее приятной. Никакие рессоры не могли совладать с ухабами, на которых лимузин трясло так, что Макса не на шутку укачало. Минут через сорок машина, замедлив ход, поравнялась с дорожным ответвлением, где дежурил какой-то мотоциклист. Судя по тому, что при виде «роллс-ройса» он не мешкая двинулся впереди, это было подобие эскорта. Следом за мотоциклом они вкруговую, мимо местного кладбища, устроенного на отшибе, въехали в городок. До центра «роллс-ройс» добирался нарочито неспешно, минут десять, не меньше, давая возможность местному населению изготовиться к приему высокого гостя.

Вот авто величаво остановилось, оркестр на подмостках грянул марш, и стал виден большой транспарант, на котором аршинными буквами торжественно алело приветствие гостю из Голливуда, написанное с ошибками.

Макс вылез из машины, после чего перед собравшимися с трибуны выступил мэр. В общем, сцена из сатирической комедии, где гротеск путается с бурлеском.

Под немолчный трезвон оркестра Макса повели по главной улице, где по бокам строго по духовному ранжиру стояли все местные жители, ждущие от гостя приветствий и благословения. Каждый норовил к нему прикоснуться и легонько обнять. А народу-то, между прочим, пара тысяч! Что же от костюма останется?

Макс поприветствовал без разбора весь город, а потом был отведен в особый гостевой дом, где его ждал пир, включающий все самые священные и просто вкусные блюда, какие только имелись у ахмадийя. Были здесь и финики, и свежепротертый кокос, и газированные напитки, и особые закуски, за которыми следовал ассортимент основных блюд — и вегетарианская экзотика, и мясные, и рыбные, и дичь. В общем, сплошное изобилие, что-то вроде нескончаемой рождественской трапезы.

Через пару часов, после недолгого и крайне необходимого отдыха, Макс готов был отправиться в ознакомительный поход. Лишь тут открылось, для чего ему был устроен такой поистине королевский прием.

Из двенадцати пророчеств, произнесенных в девятнадцатом веке отцом-основателем города и здешней религии в целом, на сегодня сбылись все.

Первые одиннадцать довольно туманных постулатов гласили примерно следующее.

Пустыне цвесть.

Первым двенадцати семействам прирасти несметным множеством уверовавших.

Быть великому храму на сотню тысяч верующих и более.

Эти и еще восемь величавых предсказаний, можно сказать, оправдались, но лишь с прибытием Макса, представляющего съемочную группу из Голливуда, сбывалось последнее пророчество.

И обрящет нас мир.

Ах вот оно что. Покончив с этой загадкой, Макс отбыл осматривать святые места, предлагаемые для съемок.

Очень скоро он понял, что ничего существенного в плане зрелищности здесь нет, да и воззрения ахмадийя не составляют для фильма ценности. Такова, видно, судьба многих пророчеств. Сбывшись, они греют лишь субъективное восприятие тех, кто в них верит… или старается не верить во что-либо другое.

Глава 13

Луис

1976–1977 годы

Покуда Макс разъезжал по свету, Луис оканчивал школу юристов при университете Дюка, в Северной Каролине. В классе он тянулся кое-как, но не потому, что учеба была ему не по силам, а потому, что учиться попросту не хотел. С какой это стати он должен налегать, если ему и так все отвалит папаша, еще более ненавистный, чем Макс. Луис как-то даже признался братцу, что в юристы подался потому, что это, пожалуй, единственная по долготе и дороговизне программа после школы, которую ему удалось надыбать. А мать все одно заставит отца за нее раскошеливаться, так как для нее образование — это бзик.

Осенью после выпуска Герберт пристроил Луиса на работу в Нью-Йорк, в юридическую контору. Одновременно с этим старшенький начал готовиться к экзамену в адвокатуру, для которого, кстати, отцовское издательство выпустило пособие.

По иронии судьбы первые два раза экзамен он завалил, поступив лишь с третьей попытки. На это ушел год с лишним, а пока братец Макса подвизался нижним чином в престижной фирме Готлиба Харриса.

Готлиб был адвокатом, ведущим дела самых одиозных криминальных авторитетов Нью-Йорка. С Гербертом они познакомились на благотворительном вечере Ассоциации еврейских центров и близко между собой сошлись. Отец неоднократно намекал сыну, что оказывает ему большую помощь, пристраивая в такую солидную адвокатскую контору. Луис же считал, что услугу папаше делает, наоборот, он. Тот легко от него отделывается, плюс экономия денег.

Свою работу у Готлиба Луис презирал, считая этого еврея таким же ловчилой, что и его клиенты. Матери он через губу заявлял, что папашка, должно быть, тоже еще тот тип, раз якшается с такими субчиками, как Готлиб. Вообще за годы в колледже Луис сделался самостийным моралистом, считающим себя вправе судить, что в жизни является этичным, а что нет. Скажем, по его мнению, если деньги даются легко, значит, зарабатывающий их человек честным не может считаться априори.

Когда же Луису как-то было сказано, что он всю свою жизнь тянет из отца и без его денег шагу ступить не может, он запальчиво ответил, что ему, дескать, по жизни и так одни шишки достаются, у него, мол, совсем другие обстоятельства, да и вообще, он старший ребенок в семье, как хочет, так и живет.

И вот однажды, в День благодарения, Луис на семейном ужине оторвался на отце по полной программе. Сказалось все — и глухое отчаяние, и недовольство, и копившаяся ненависть. Макс был в отъезде, поэтому за столом в родительском доме они сидели втроем. Сын подал отцу извещение из налоговой и сказал, что против него, Луиса, могут завести дело из-за неуплаты подоходного налога. Вот еще тоже! Человек, можно сказать, едва концы с концами сводит у этих жирных котяр, хозяев фирмы, а на него еще наезжают!

— А чего это все я да я?! — негодовал Луис. — У тебя денег куры не клюют, вот ты за меня и заплатишь!

— Ну ты даешь, — только и рассмеялся отец, возвращая извещение сыну. — Налоги — штука для всех обязательная. И ты не исключение.

— Ладно. Тогда я вам с матерью начну выставлять счет за свое здесь пребывание. Начнем с пятидесяти баксов в час. Время пошло. Сколько я здесь у вас? Ага, уже больше двадцати четырех часов. Так что вам тысяча с лишним накапала! А?

Отец рассмеялся еще громче, но теперь в смехе чувствовалась резкость. Он встал из-за стола, прошел в зимний сад, сел среди растений в свое любимое кресло и стал просматривать газету.

Недавно Герберт перенес второй инфаркт, и эти эмоциональные схлестывания с сыном были ему явно не на пользу.

Луис, уже не сдерживаясь, прошел следом и продолжил свою шумную тираду насчет того, почему его юридические услуги необходимо оплачивать. Отец ясно дал понять, что по счетам, равно как и по налогам, сына платить не намерен. Он, мол, надеется на то, что сынок сдаст адвокатский экзамен и устроится наконец на нормальную работу. Луис разошелся не на шутку. Пошли-полетели словечки вроде «шулер великовозрастный», «старый, а дурной».

В конце концов не выдержал и Герберт. Он вскочил и замахнулся на Луиса. Последний раз сыну от него доставалось в двенадцатилетнем возрасте.

Похоже, Луис только этого и ждал. Схватив отца за шею, он швырнул его на пол и принялся бить головой о напольное покрытие, вместе с ругательствами изрыгая негодование, скопившееся за всю жизнь.

— Сукин ты пес, да я тебе отродясь не был нужен! Ты всегда меня ненавидел!

На шум прибежала Джейн и пыталась их расцепить, но сил справиться с Луисом ей, конечно же, не хватило.

Поняв, что не совладает, она метнулась к телефону вызвать полицию, которая, надо отдать должное, прибыла в считаные минуты.

Герберта полицейские застали в полубессознательном состоянии на полу. Рядом с ним сидела Джейн, которая с убитым видом обматывала мужу голову перемазанным в крови полотенцем.

Вынув табельное оружие, стражи порядка обошли дом, в итоге зайдя на шум в гараж. Там орудовал молотком Луис, круша отцовский «кадиллак». Буяна кое-как скрутили и в наручниках отвезли в участок. В это время к дому подъехала «скорая» и доставила Герберта в больницу.

Врачи признали у Герберта сотрясение мозга и несколько дней держали его под надзором в палате. По счастью, ничего серьезного они больше не нашли.

Так он впервые напрямую прочувствовал на себе сыновний гнев, который в свое время приходилось сносить Максу. Теперь отец понял, что старший сын не так уж ленив и не скудоумен. Он опасен!

Однако свидетельствовать против родной кровинушки ему было настолько невмоготу, что он в итоге забрал свое заявление, и Луиса вместо тюрьмы отправили на месяц в неврологический диспансер. После этого срока он мог быть отпущен, если врачи сочтут его эмоционально стабильным.

Кроме того, после выхода Луису судебным решением запрещался въезд в Гринвич, штат Коннектикут, где жили Герберт и Джейн. Но так как до этого их сын в насильственных действиях замечен не был, — исключение составлял Макс, но кто это упомнит! — то подозревать Луиса в опасности для окружающих у них не было оснований.

Быть может, в отсутствие контакта с ними он научится как-то сам заботиться о себе, найдет свой путь в жизни.

В невродиспансере Луис вел себя на удивление образцово и по истечении месяца был выпущен.

Джейн не тешила себя иллюзиями насчет того, что он отыщет себе нормальную работу, а уж тем более сделает карьеру адвоката. Причем в этом она винила почему-то себя и, несмотря на неуважение, проявленное Луисом, выбила из Герберта, чтобы тот открыл на имя сына счет, пусть даже скромный, и периодически отправлял на него суммы, чтобы сын мог поддерживать себя. Джейн надеялась таким образом хоть как-то облегчить финансовое положение Луиса. Быть может, он даже сумеет как-то приспособиться в жизни и худо-бедно существовать, пусть даже вне семьи.

Когда Макс вернулся из своих странствий и узнал о происшедшем, он лишь издал вздох облегчения. Наконец-то до матери с отцом дошло, кого они пригрели под сердцем, и они приняли какие-то меры, чтобы защитить — нет, не семью, а хотя бы самих себя. Луиса ему было, разумеется, жаль. Как-никак все годы вместе. Любой человек заслуживает помощи и сострадания. Но поддерживать с ним контакт он тоже не горел желанием.

А если откровенно, то в нем попросту укоренился страх. Не отмочил бы братец еще чего. С ним как на вулкане.

Глава 14

Уныние

1978 год

В Гарвард Макс возвратился с отрадной мыслью, что теперь его знания в антропологии, обретенные за время работы над фильмами, будут если не востребованы, то хотя бы по достоинству оценены профессорами и коллегами.

Как же он, наивный, заблуждался. Эта его сторонняя практика попросту не воспринималась соратниками по цеху. Дескать, какое отношение эти полевые вылазки имеют к серьезной теоретической работе? А уж выпускнику альма-матер такой популизм тем более не к лицу.

Макс разочаровывался в Гарварде, который порицала и профессура: рутина, схоластика и застой.

Выход из тупика вскоре наметился. Позвонил отец и в откровенном разговоре сказал, что хотел бы позвать Макса в свое издательство. До этого Герберт уже успел выйти из сделки с «Перфект филмз», а заодно отмести и все прочие предложения насчет того, чтобы кому-нибудь продаться. Он обещал сыну, что попытается выкупить у своего партнера долю и передать всю фирму Максу, если тот переедет в Нью-Йорк и возглавит в издательстве редакторский отдел. Отец был непреклонен в одном. Прежде чем он пойдет на этот шаг, сын должен поднабраться опыта в нью-йоркском офисе.

Макс принял предложение и перебрался в Нью-Йорк, но вскоре во всем разуверился. Романтическое воссоединение быстро переросло в обузу, к тому же жить в мегаполисе ему не нравилось, а новое поприще казалось каким-то бескрылым.

Не прошло и года пребывания Макса в его новой должности, как последовал звонок с приглашением на съемки очередного кинопроекта с соответствующей кругосветкой на три месяца. Встречные условия он должен был выставить сам. Учитывая длительность отъезда, ему пришлось в экстренном порядке брать отпуск, причем, по его же настоянию, без содержания.

«Ничего, — думал он. — Вернусь и опять засяду в это болото. Куда оно от меня денется!»

Тем временем, как раз в день отлета Макса в Бирму и прочие неизведанные места, у Герберта Доффа случился третий инфаркт, причем куда более серьезный, чем первые два. Не в силах больше справляться с постигшими семью трудностями, он продал свою фирму первому же претенденту, предложившему приличные условия. Макс ничего об этом не знал, а когда вернулся, сделка была уже завершена.

Впервые в жизни перед Максом забрезжила истинная свобода. Он волен был сам определять свою судьбу.

Аннулировав трехлетний контракт с новым хозяином издательства, который оговорил для него отец, Макс переехал в Голливуд и устроился помощником продюсера на ту же документалистику. Через две недели он понял, что допустил очередной просчет. Работа не давала ему ничего, кроме неприязни.

В своем новом качестве он должен был снабжать творческую группу всем, что от него потребуется. Скажут про кокаин — и его обеспечит.

Макс недолго думая уволился и так опять оказался в Нью-Йорке. Только на этот раз вместо свободы на него обрушились безработица и безденежье. Податься было особо некуда.

Пораскинув мозгами, в нынешнем своем положении он решил субботними вечерами попытать счастья за игорным столом в баре дайверов, что в Сохо.

Еще подростком Луис приохотил его к покеру, игре, в которой Макс основательно заматерел, кочуя по свету в составе киносъемочной группы. Причем у него обнаружился, можно сказать, дар угадывать и выуживать нужную ему карту. Да-да, вот так загадываешь: «Сейчас бы мне…» — а она уже, глядишь, и в руках.

Удача это или что-то еще, но Макса всегда тянуло к цифрам. Они жили в нем с детства, когда у него еще даже не прорезалась речь. Числа были его друзьями, товарищами по играм. Так что с покером они были, можно сказать, на короткой ноге.

И вот он под выходные, где-то около полуночи, стал приходить на игру. Ставки делались не ахти какие, но зато в клуб косяками тянулись из пригородов охотники сразиться. Обставить их ничего не стоило. Этих ребят интересовала в основном выпивка, а играли они спустя рукава, приходили просто провести время. Макс же хотел разжиться деньгами.

Игроков в истинном понимании этого слова здесь было не много. Они в основном кучковались меж собой, подбивая подвыпивших олухов сыграть двое на двое, а то и мухлюя, откровенно, но осмотрительно, чтобы не схватили за руку. Макс намеренно сторонился этих завсегдатаев.

В общем, наплыва туристов вполне хватало на то, чтобы Макс исправно уходил из клуба с двумя-тремя сотнями в кармане. Этой суммы хватало на оплату счетов и питание. Но он же, собственно, не для того родился, чтобы век перекидываться в карты. На покере карьеру не сделаешь. А куда деваться?

Макс ощущал себя на перепутье.

С Гарвардом у него не сложилось, не выгорело с отцовским издательством. С Голливудом и с тем не срослось. Да и по романтической части хвастаться было нечем.

Незадолго до того, как отправиться в свой трехмесячный вояж, Макс начал встречаться с Линдой. В Дамаске он даже купил ей редкой красоты обручальное кольцо и отрез по-настоящему экзотичного привозного шелка на подвенечное платье.

Конкретной даты помолвки они меж собой не обговаривали, но решили, что сразу по его возвращении огласят свое намерение родителям.

К полной и печальной неожиданности для Макса, по его возвращении выяснилось, что Линда выходить замуж раздумала напрочь. Более того, она ходила теперь к психологу и консультировалась насчет состояний, вызванных сексуальными домогательствами, перенесенными в детстве. В общем, час от часу не легче.

Во время сеансов доктор порекомендовал Линде воздержаться от секса, пока она досконально не разберется в себе. Эта идея пришлась ей ко двору. Максу же она заявила, что мысль о помолвке, как, собственно, и вообще об их дальнейших отношениях, настраивает ее на пессимистичный лад. Ни больше ни меньше.

Он не мог понять, что с ней произошло. Отношения у них складывались вполне безоблачно, и вдруг ни с того ни с сего избранница отдалилась от Макса настолько, что ее стало просто не узнать.

Из жизни куда-то девалась некая искра, вернуть которую было непросто. Да и как это сделать?

Макс, как в трясину, ушел в депрессию. Перестал есть, бриться, даже принимать душ. Спал целыми днями. В голове — лишь вязкие, дремотные мысли о том, что делать нечего, идти некуда, а впереди ничего не ждет.

Радужные мечты детства, амбициозные устремления юности — где они? Все в прошлом, подернулись тиной. И отца разочаровал, и себя самого.

Вся эта угнетенность увенчалась неожиданным замыслом: написать на эту тему роман, за основу взяв свое состояние, и назвать его «Суицид плюс». Даже первая строка появилась: «Сэр Уинстон пробудился от приглушенного вопля… своего собственного».

Роман передавал бы, как он изо дня в день, страдая, борется, но не может перебороть собственные мысли о самоубийстве. И Макс принялся лихорадочными очередями стрекотать на старой, взятой у отца печатной машинке, делая задумчивые паузы.

«Я достиг черных глубин отчаяния… Я не знаю, кто я, чего я хочу или могу, куда и зачем иду… Я устал, мне тошно от себя… надежды нет… Надо бы разменяться со смертью: я ей себя, она мне — желанное избавление…»

А ведь на самом деле смерть — не такая уж ужасная штука. Она лишь возвращение в безмятежность того белого сияния, что влекло его к себе, когда он тогда, в далеком шестьдесят пятом, лежал на полу у доктора Грэя.

Но не могла же судьба вот так взять его и навсегда, безвозвратно бросить. Не мог же он иссякнуть до конца. Что-то же удерживает его в этой жизни! И Макс, словно призыв к высшим силам, задумчиво вывел на листе писчей бумаги: «Да свершится воля Твоя».

Писать он продолжал, равно как и бороться со своими безысходными мыслями. А в тот день, когда роман был окончен, выбросился из окна на мостовую сосед сверху. Признаться, Макс и сам сколько раз живописал в уме эту сцену, представляя в ней себя. А вот гляди-ка, опередили. Что же это получается? Был ли роман написан о собственной судьбине или о чьей-то другой? Мысль об этом ошеломляла.

А тут в его жизни снова всплыл Луис.

Макс с трудом его узнал, увидев в дверях. Грязный, вонючий, небритый, с пузом. Ходячий гротеск.

Братец начал с порога поносить всех подряд. Дескать, эти юристы-евреисты, а особенно папаша, все как один сплошная сволота, взяточники и коррупционеры.

— Ты не представляешь, какая они мерзота! Да и не только они, а все! Все как один беззаконием кормятся, сплошняком! Закон им по барабану! Надо будет, они и закон притяжения нарушат. Вот тогда точно все и вся в тартарары покатится! — шумно негодовал Луис, ожидая от брата солидарности.

Но Макс лишь улыбался этому странному сочетанию разума и безумия в своем несчастном брате. А сам-то он, собственно, далеко ли от него ушел?

Макс отвел Луиса в ближайшее кафе и от души угостил. Бедняга наверняка ел невесть когда. Заодно он поел и сам, приглядывая за тем, чтобы Луис, не ровен час, не разбушевался и не начал размахивать кулаками. Слава богу, пронесло.

Затем он сердечно обнял брата и посоветовал ему окопаться где-нибудь за городом. Там и народа меньше, и закон притяжения в целом соблюдается, да и безопаснее.

Луис ушел, а Макс призадумался, как жить дальше. Чего от жизни ждать.

Глава 15

Калифорния

1979–1982 годы

Так получилось, что игры в покер закончились у Макса в одночасье. Началось с того, что у него вдруг жутко разболелся зуб, да так, что ни сесть ни встать. В общем, надо было что-то делать. Наведавшись к зубному, он совершенно случайно столкнулся там со своим бывшим однокашником Питером Бором, который как раз выходил из кабинета.

— Макс? Ай да встреча! — сердечно воскликнул тот, потрясая его руку. — Чем промышляешь? Все так же пашешь у своего старика?

— Да так, перебиваюсь помаленьку, — морщась от боли, отвечал Макс. — Папик свою фирму с полгода назад продал, так что приходится крутиться. А школу и тебя я иной раз вспоминаю. Ты мне дай визитку. Может, как-нибудь пересечемся.

Питер окончил школу на год раньше Макса, учился хорошо, был старостой класса, выступал от имени учащихся на выпускном. Кстати, и на школьных соревнованиях от него тоже был толк.

— Ах да, конечно! — спохватился Питер. — Я тут недавно принял под себя бизнес-сектор «СРМ филмз», управление связями с клиентурой. Ты давай звони, как-нибудь пообедаем. В общем, не теряйся, свяжемся!

Недели через две Макс позвонил, и они договорились посидеть в ресторане с претензией на роскошь. Макс рассказал о своем участии в кинопроектах, и к окончанию ужина Питер предложил ему в «СРМ» должность ассистента продюсера в филиале по Западному побережью.

— Отец у меня управляющий директор, — пояснил он. — И мы ищем кого-нибудь с предпринимательской жилкой, кто бы знал толк в документальном кино. Надо же, не успели с тобой по бокалу поднять, а уже, глядишь, нащупали почву для прорыва!

— Что ж, по документальным я спец, — не стал отрицать Макс. — Это как раз мое.

— Принимается! — поднял бокал Питер.

Макс уладил кое-какие мелочи и вскоре уже обосновался в калифорнийском Дель-Map, наслаждаясь поистине безупречной погодой и полной автономией, предоставленной ему в управлении филиалом. Дель-Map, уютный городок к северу от Сан-Диего, был также ипподромной Меккой, имидж которой украшали такие звезды, как Бинг Кросби. Ежегодно в сезон скачек городок за счет приезжих разрастался как минимум вдвое.

Жилье здесь было не из дешевых, но оклад позволял снимать хороший дом. Хотя дело, пожалуй, не в окладе, а в том, что работать в новом статусе было приятно. Макс впервые за долгое время почувствовал, что делает что-то действительно нужное и продуктивное. В офисе помимо него находился еще менеджер по продажам, с которым у них был общий секретарь. Каждое утро по приходе в офис Макса ждало от двадцати до тридцати предварительных версий киносценариев, которые он пробегал буквально за час, отбирая с десяток таких, в которых, по его мнению, было рациональное зерно в плане креативности или коммерции.

С этими вариантами он шел через холл в кабинет менеджера по продажам. Атмосфера в «СРМ» была очень непринужденная. Все совещания проходили спонтанно и начинались примерно одинаково:

— Фрэнк, есть минутка?

Минутка неизменно находилась, и Макс начинал описывать каждый отобранный сценарий и задавать ключевые вопросы.

— Если это лучший из вариантов на заданную тематику, то сколько единиц, по-твоему, можно будет выложить для исходной дистрибуции?

Хотя номинально оба считались креативщиками, но в первую голову рассматривался уровень возможных продаж.

Чаще всего коллеги сходились на том, что «недостаточно», «не особо» или «нисколько», тогда вариант откладывался и больше они к нему не возвращались.

Но иногда, примерно раз или два в неделю, ответ мог быть другой:

— Пожалуй, тысяч десять, а то и побольше, если таланты не подкачают.

Если актерский и съемочный состав проникался задачей, а сценарий был подан как надо или его можно было довести до ума за счет умелой компоновки и монтажа, то в таких случаях Макс приобретал права.

Работа по большей части длилась до середины дня, оставляя массу времени для походов по пляжам, джакузи и прочим прелестям южной Калифорнии, которых Макс отнюдь не чурался. Стоит ли удивляться, что настал тот день, когда он повстречал-таки объект своей страсти. Недели слагались в месяцы, а он с нежным пылом все добивался расположения своей избранницы, пока та наконец не согласилась выйти за него замуж. И жизнь Макса, как он себе и представлял, расцвела пышным цветом.

Он был эффективен и успешен. Ему начала уделять внимание пресса. О Максе появилась статья в «Сан-Диего трибюн», а «Сан-Диего мэгэзин» напечатала его фото на целый разворот.

«Блистательный молодой продюсер покоряет наш город», — возвещал заголовок. Вообще Сан-Диего считался ничем не примечательной фермерской провинцией с военной базой, куда уж там до великого северного соседа в образе Голливуда, а потому город из кожи вон лез, чтобы хоть как-то выделиться. Дескать, знай наших!

Но за свою нежданную славу Максу пришлось заплатить. Прошло немного времени, и внимание, которое ему оказывалось, стало мозолить глаза старшим по званию.

«СРМ» имел несколько филиалов, с главой одного из которых, Биллом Бэтли, у Макса порой пересекались сферы интересов. Как-то раз он неосмотрительно переманил к себе одного из главных его специалистов для создания фильма об ОПЕК и нефтяном кризисе, и Бэтли не на шутку обозлился.

К тому же этот тип еще и метил на место главного управляющего, когда старик Бор, отец Питера, уйдет на пенсию. А тут этот зарвавшийся выскочка Макс, который только и знает, что купается в лучах славы и чуть ли не пьет на брудершафт со стариком председателем, как за глаза звали Бора-старшего.

Однажды в прессе вышла статья, где Максу по ошибке приписывались заслуги по созданию самого «урожайного» фильма «СРМ» — «Свобода выбора», фактическим автором которого был прославленный экономист Милтон Фридмэн. Репортер, очевидно, хотел подольститься к Максу, но не понимал, что фильм появился исключительно благодаря личной дружбе старика Бора с доктором Фридмэном.

Бэтли тут же ухватился за возможность насолить и выслал эту статью председателю наряду еще с четырьмя-пятью заметками про Макса и простой припиской: «Вам будет интересно».

Макса уволили. Уильям Бор заставил своего сына Питера позвонить ему и конфиденциально передать: «Прежде мы упекли бы тебя в тюрягу. Но время сейчас цивилизованное. Можно лишь сорвать с тебя погоны. Зарплату до конца года мы тебе сохраним, но чтоб в офисе к концу дня духу твоего не было».

Макс был в шоке.

Он не сделал ничего дурного, за полтора года работы на фирму из-под него вышло больше тридцати фильмов. Коллеги по цеху советовали за неправомерное увольнение подать на «СРМ» в суд, но Макс был просто не тот человек.

Так уж странно совпало, что ровно за день до увольнения еще и расторгла помолвку невеста, так что Макс оказался поражен на всех фронтах. Он действительно так был этим разбит, особенно уходом невесты, что даже не принял близко к сердцу факт потери работы.

Когда на следующий день Макс все же над этим задумался, то решил, что не желает больше работать ни на кого, даже с таким полюбовным отношением, какое было к нему до поры в «СРМ».

Ему хотелось жить по-своему.

Теперь в некотором смысле он опять был волен устраивать житье на свое усмотрение.

Накоплений у Макса не было, так что начинать приходилось опять с низкого старта.

С местным кабельным каналом «Тренинги Дель-Map» он договорился о съемке на их оборудовании обучающих занятий в духе популярного курса аэробики Джейн Фонды. Так родился «МАКСимум продакшнс». Для этих целей был на паях арендован местный спортзал. Новое название Максу нравилось все больше — броское, в самый раз для рынка Джейн Фонды. Плохо только, что не было у них самой королевы аэробики, как, впрочем, и вообще кого-то из знаменитостей. А потому, когда Макс принес черновую редакцию дистрибьютору, тот сказал, что на раскрутку сможет взять лишь пятьсот кассет, и то смотря как пойдет.

Для выхода хотя бы в ноль Максу необходим был заказ как минимум на пять тысяч штук. При пятистах он на каждой кассете терял два доллара, а компенсировать затраты было нечем. Тогда и «МАКСимум продакшнс» становился пустой затеей.

Пока Макс раздумывал над вариантами, ему позвонил Энди Кей, живший по соседству, с интригующей новой идеей.

— Макс! Я помню, ты как-то на фуршете обмолвился, что занимался пособиями для поступления, когда работал в отцовском издательстве. Так?

Макс еще не понял, к чему он клонит, но заинтересовался.

— Так. А что?

— Я тут у себя один проектик вынашиваю. Хочу разработать машинку. Уже и название есть: «тьютер-компьютер», помогает учащимся совершенствовать лексику. Сам я давний поклонник О’Коннора, автора известного словаря, и считаю, что обогащение словарного запаса для всех есть наиглавнейшая цель образования. Так вот, ты мне с этим делом не поможешь, в качестве наемного консультанта? — В голосе Энди послышались просительные нотки. — Хотя бы по нескольку часов в неделю?

— Охотно, — не стал упрямиться Макс. — Приступим хоть сейчас.

Пресловутая синхронность в который раз сыграла свою шутку и снабдила его идеальной работой именно в тот момент, когда он так в ней нуждался.

Макс был и за директора проекта, и за маркетинг-менеджера, все за процент от будущих продаж. К работе приступили немедленно, и процесс пошел, причем довольно быстро.

Через пару месяцев один из техников Энди разработал так называемый «Кей-про», машину, тут же завоевавшую второе место в мире после «Осборна», а вскоре обошедшую по продажам и ее.

Не тормозилась и работа по «тьютеру-компьютеру», но он уже не был приоритетным. Вовсю пошел «Кей-про», и небольшая фирма Энди вскоре с двух миллионов долларов взмыла до невиданной высоты: двести пятьдесят миллионов в год.

Словно грибы после дождя, в фирме откуда ни возьмись появились дюжины технических писателей и компьютерных консультантов, которые, прознав о связях и навыках Макса, стали наперебой обращаться к нему с просьбами отснять для них инструктаж на видео.

Как по мановению руки, «МАКСимум продакшнс» превратился в преуспевающую компанию по изготовлению видеотренингов и учебных курсов, собрав в себя лучшие компьютерные таланты из разных стран. Поступь технического прогресса и мир хай-тек Макса очаровывали. Сам он с техникой был не сказать чтобы на «ты», но стал быстро ориентироваться в том, какие фильмы имеют шансы на успех. В мире тренингов, не отличающем особо «ДОС» от «Лотус», он стал кем-то вроде технического гуру. Канули в прошлое амбиции снимать настоящие фильмы или заниматься чем-то еще помимо гольфа, встреч с красавицами и наслаждения калифорнийской жизнью в целом.

Жизнь наладилась, и всякие там имена перестали донимать и беспокоить. Мария, Ицык, Б. Н., Йоко… не привиделись ли они во сне?

Если бы еще не Бегущий Медведь — вот имечко-то! — то все можно было бы списать на расплывчатость сознания после того укола, едва не ставшего роковым.

Но порой они все так же, одно за другим, всплывали в памяти, не давая покоя и избавления. И объяснения, кстати, тоже… Кто же этот Бегущий Медведь, а?

Как ни нелепо это звучит, но объяснение надо было найти.

Раз в несколько месяцев, как правило через родителей, он получал известие о том, что Луис в очередной раз куда-нибудь вляпался и угодил на месяц в психдиспансер.

Как оно складывалось, было понятно. Во время отсидки брат принимал медикаменты, а по выходе сразу переставал. Как-то раз после очередного залета, когда состояние Луиса более-менее стабилизировалось, он всплыл в Калифорнии. Такой же потный, грязный, обрюзгший, со всегдашней околесицей, но все же как-никак брат. Макс поселил его в престижном «Мэриотте», чтобы Луис помылся и отоспался в нормальных условиях.

Назавтра, за обедом в ресторане отеля, Макс предложил, чтобы он задержался здесь еще на ночку.

— Да ну, такая обдираловка! — запротестовал Луис. — Духа моего тут не будет. Я вон лучше в машине на стоянке заночую, и деньги целее будут.

— Но это же мои деньги, — удрученно заметил Макс. — Я их охотно за тебя отдаю.

— Да ну тебя! — отмахнулся Луис. — Я же сказал, не надо мне твоих денег. Я и в машине перебьюсь.

На этом они расстались, договорившись назавтра встретиться.

Утром Макс заехал на парковку «Мэриотта», но брата там не оказалось. Не было его и в номере. Впрочем, к обеду он объявился.

На вопрос, где ночевал, Луис ответил:

— Я тут по дороге дешевый мотель заприметил, там припарковался и заночевал. В «Мэриотте» же цены просто заоблачные!

— Но парковка-то здесь все равно бесплатная, — пожал плечами Макс. — Так что какая разница.

— Знаешь что, — с противной язвительностью в голосе сказал Луис. — Если ты в деньгах не смыслишь, то сиди и помалкивай! Я тебе на «Мэриотте» сэкономил? Сэкономил. Так что теперь ешь, не стесняйся. Угощаю на сбереженные.

Макс пропустил колкость мимо ушей, и обед прошел относительно спокойно.

Несмотря на годы мучительства в детстве, брата Макс жалел. За обедом у него, похоже, созрело решение, как помочь Луису. Он предложил, чтобы тот лечился у психиатра. Договорились на том, что Макс станет платить за лечение и ежемесячно начислять определенную сумму, дополнительно к помощи родителей. Но все это по факту еженедельного подтверждения лечащего врача, что Луис принимает нужные лекарства.

Братец согласился и начал курс лечения. Одновременно он стал заядлым игроком на тотализаторе и не вылезал в Дель-Мар с ипподрома. Играл Луис жадно, и при этом ему везло настолько, что доплата Макса была ему, в сущности, и не нужна.

Через пару месяцев он перестал ходить к психиатру и бросил принимать лекарства. Как многие в родне, Луис любил поесть, а лекарства, по его словам, угнетали пищеварение и притупляли вкус пищи. «Хожу как вареный, никакого интереса к жизни», — чем не оправдание.

Макс предупредил, что если брат не возобновит лечение, то денежные поступления прекратятся. Однако при нынешнем доходе со скачек Луиса такой угрозой нельзя было запугать.

Более того, в ответ брат разродился длинным письмом, в котором упрекал Макса в незаконной деятельности и грозил донести на него в налоговую и ФБР.

Вскоре он и вовсе исчез, и след его затерялся. Из каких-то источников Макс потом узнал, что Луис вроде как окончательно перешел на кочевой образ жизни, обитал в машине, лето проводил в Мичигане, зиму — в Теннесси и Флориде. Номер в мотеле он снимал лишь иногда, когда без душа и постели было уже не обойтись, а так жил себе в автомобиле, где в кемпинге, где у мотеля, а где и при ипподроме, на котором можно поиграть.

_____

Вскоре после тех событий Макс получил известие о том, что у матери обнаружен рак. Опухоль мозга находилась слева, как раз в том месте, где Джейн ударилась во время аварии.

Около двух лет длилась радио- и химиотерапия. А потом, когда Джейн была уже не в силах говорить и двигаться, в руки Макса, приехавшего в Гринвич проститься, из ее немых ладоней выскользнула коротенькая записка: «Я готова войти в сияние».

Через два дня ее не стало.

Макс помог отцу организовать похороны и панихиду. Луиса туда и не звали. Герберт признался: мать втайне полагала, что болезнь у нее вызвали именно неотступные переживания о поведении Луиса.

Собственно, ни отец, ни брат позвать его на похороны и не могли, даже если бы и хотели. Кто ж его отыщет.

Глава 16

Грэйс

1979–1984 годы

В то время как кинокарьера Макса неслась по американским горкам, его личная жизнь складывалась тоже весьма неспокойно и малопредсказуемо.

Грэйс Брэдли была первой женщиной, которую он повстречал по переезде в Сан-Диего. Знакомство произошло случайно, у частного бассейна элитного жилья в Дель-Map, где снимал квартиру Макс. Грэйс там плавала, а когда вышла из воды, он тотчас понял, что влюблен. Еще бы, блондинка с такой фигурой, что просто отпад, в общем, абсолютный идеал. Макс следом за ней прошел в джакузи.

Ее глаза смеялись, выдавая легкость и беспечность ко всему на свете, а голос был сладок, как самая нежная и изысканная музыка.

— Из тебя, пожалуй, пловец, как из меня синхрофазотрон, — смешливо сказала она. — Или ты нырнул специально, чтобы врезаться в меня?

— Непростая была задача, — улыбнулся в ответ Макс. — Но я справился, чему несказанно рад. Такой красивой женщины я, можно сказать, еще не встречал.

Польщенная комплиментом, она засмеялась еще громче.

— Чего-то я не вижу у тебя на пальце колечка, — пошел в атаку Макс. — Ты, надеюсь, не замужем?

— Не замужем, но не обольщайся. Я только начала приходить в себя после развода, так что сейчас как минимум на полгода карантин. Никаких встреч! Это я себе обещала.

Глаза ее были синее неба.

— Ладно, встречи встречами, но что нам мешает быть друзьями? Я только вчера здесь поселился и во всем районе не знаю, можно сказать, ни души.

— Что ж, значит, зови на новоселье! — радостно сказала она. — Друзей у меня море разливанное. Но мама меня в Айове растила в добрых скаутских традициях. Хотя у вас тут в Калифорнии народ себе на уме, но лично я за помощь ближнему. Помогу тебе оглядеться, обзнакомиться. Таких, как я, тут много, найдешь на кого глаз положить!

В тридцать три года, да холостому, да в Сан-Диего, где симпатичных женщин для легкого флирта пруд пруди — ну чем не жизнь! Так что Макс в ожидании своей любви мог по-прежнему без труда крутить хвосты всем охочим до секса знакомым красоткам, и знакомым знакомых, и тем, что любят потусоваться на кинофестивалях.

Тем не менее Грэйс оказалась не права. Она и через полгода не была для Макса одной из многих, наоборот, стала его суженой, на которой он всерьез думал жениться.

После девяти месяцев знакомства Макс сделал Грэйс предложение, которое она приняла. Он все так же неослабно мечтал об этой женщине, находясь с ней, лучился счастьем и чуть ли не щипал себя тайком. Дескать, неужели это происходит со мной и скоро мы будет навеки вместе?

Грэйс увлеченно занималась новомодной медитацией, школу которой под названием «Стань реальным» основал в Калифорнии некто Харольд Хендерсон. Примечательным, даже странным, оказалось то, что у Макса это не вызывало никаких задних мыслей. Лишь бы Грэйс была довольна.

Школа, надо сказать, процветала. Как человек этот самый Хендерсон был не особо, но среди своих подопечных он создал подобие некоего культа, олицетворением которого стал сам.

За занятие медитацией платились хорошие деньги, а у Хендерсона появилась возможность спать с угодным ему количеством женщин. Этому гуру было под шестьдесят, но при этом он старательно распускал слух, что ему на самом деле за все сто, а вечную молодость в нем поддерживают приемы медитации. Учитель утверждал, что для обновления своего «ци» ему необходимо спать с молоденькими женщинами. Большинство же юных учениц считали за честь поддержать его молодость.

Грэйс, будучи родом из Айовы, оказалась сравнительно консервативной. Так что, несмотря на практику медитации, с Хендерсоном она не спала и не думала заниматься этим впредь. По ее убеждению, секс должен оставаться исключительно внутри брака. Так эта красавица однажды категорично высказалась. Между тем в саму медитацию она верила, а Хендерсона однозначно боготворила.

Узнав, что Грэйс помолвлена, Хендерсон предложил ей стать наставницей менее продвинутого ученика его школы. Он познакомил ее со Стивеном, занимавшимся на третьем уровне. Грэйс, медитируя уже девять лет, успела подняться до четвертого. Стивена она, по словам гуру, могла научить многому, а вместе с тем и сама повысить свой авторитет. Надо добавить, что помимо своего уровня Стивен обладал также многомиллионным состоянием. У него была фирма по недвижимости. Макс в то время, подвизаясь продюсером, получал сорок тысяч в год. Куда уж тут тягаться.

В итоге Грэйс вернула жениху кольцо, а через три месяца получила еще одно, уже от Стивена. Ничего не попишешь.

В тот день, когда Грэйс расторгла помолвку, Макса вышвырнули из «СРМ».

Свою потерю он долго переживал и, несмотря на то что шансы были, в общем-то, невелики, надеялся, что у них все восстановится.

Потом возник «МАКСимум продакшнс», и времени на переживания больше не оставалось. В самом деле, не чудо ли — как в унисон срабатывают эмоциональная и интеллектуальная синхронности! Впрочем, находясь на тот момент в эпицентре своей драмы, Макс не мог охватить всей общности картины. Целостное представление о ней начало у него формироваться лишь через десяток лет.

Глава 17

Снова вместе

1994 год

Как-то раз Максу неожиданно позвонила Мег Перкинс, одна из близких подруг Грэйс.

Сам он ни со своей бывшей суженой, ни с любвеобильным контингентом ее школы не общался. Но времени с той поры прошло уже достаточно, и Макс согласился встретиться.

Мег была актрисой и подъехала из Лос-Анджелеса, чтобы поговорить насчет одного кинопроекта, рассчитывая привлечь к нему Макса. Он выслушал и вежливо объяснил, что затея неплохая, но только тема, выбранная ею, не совсем то, чем он занимается.

Под занавес Макс неожиданно для себя непринужденно спросил:

— Кстати, а как там Грэйс?

Его сердце не сказать чтобы отболело, но не век же изводиться.

— Я слышал, она переехала. Как у них со Стивеном дела?

— С этим-то? — Мег презрительно хмыкнула. — Они с ним уж три года как разбежались. Грэйс сейчас живет в Портленде, занимается недвижимостью. Кстати, она на той неделе приезжает на бизнес-конференцию. Если у тебя есть время, думаю, она бы с удовольствием с тобой увиделась.

Доверять людям имеет смысл не всегда, но Макс по большей части из любопытства сказал, что не прочь встретиться. Мег взялась все устроить.

Через два дня Макс, задумчиво глядя на океан, сидел за столом в недавно обставленном офисе «МАКСимум продакшнс». Вид из кабинета открывался зрелищный: волны и пляж, серферы, дельфины, а иной раз — вдалеке — и киты.

Из раздумий его вывел кто-то, проворно закрывший ему сзади ладонями глаза.

Грэйс. Он знал это, даже еще не слыша ее голоса, чувствовал ее энергию.

Грэйс со смехом убрала ладони. Макс обернулся, увидел ее и был потрясен. За десяток лет она не постарела, казалось, ни на день.

«Сколько ей сейчас — под сорок? А что, видно, школа и впрямь помогает», — подумал он.

Они поболтали. При этом Макс ощущал себя примерно как в том своем предсмертном состоянии. Он вроде бы и говорил, а сам как будто смотрел на себя со стороны, но все-таки пригласил Грэйс пообедать.

Через три месяца они были снова помолвлены.

Макс созвал больше сотни друзей и сослуживцев на Карибы, в Арубу, устроив на три дня массовый загул с играми в гольф, морскими прогулками и банкетами. Гости в вечерних туалетах плясали под биг-бэнд в местном пятизвездочном отеле, где специально на эти дни был арендован ресторан.

Грэйс как следует подготовилась к мероприятию, и свадьба прошла с элементами карибского стиля. При неограниченном бюджете, который обеспечил Макс, свой эстетизм невеста проявила сполна. В общем, торжество пролетело без сучка без задоринки, если не считать одной ложки дегтя.

Еще до церемонии у Макса было ощущение, что он совершает некую ошибку. До этого он спросил начистоту у нескольких друзей, сходил к экстрасенсам, не обошел стороной и священника, который должен был вести венчание. Все откровенно считали, что, беря в жены Грэйс, он совершает ошибку. Тем не менее Макс позволил сердцу возобладать над разумом.

— Подумаешь, — с наигранной беспечностью сказал тогда он. — Не сложится, так разойдемся!

Сердцем владело романтическое чувство, что вот, красавица женщина, память о которой он берег все десять лет, наконец становится его женой. Грэйс виделась ему глубоко духовным партнером на всю жизнь, с высокими человеческими устремлениями и желанием созидать отношения, где воедино сходятся наставничество духовных учителей и средоточие ума.

Именно такому браку суждено стать целью его жизни.

Глава 18

Чудо с Тибета

1996 год

Шло второе лето супружеской жизни Макса, а брак постепенно уже давал крен.

С самого своего возвращения в Калифорнию Грэйс дала ясно понять, что жить здесь не желает. Для нее идеальным домом было бы поместье в Виргинии, и она постоянно давила на Макса, чтобы тот пошел на этот шаг. Но здесь находился «МАКСимум продакшнс». Безбедную жизнь, к которой Грэйс уже привыкла, обеспечивала именно эта фирма.

Несмотря на наставничество в медитации, в свой мир Грэйс никого особо не пускала. Карьера мужа жену фактически не занимала, а то, чем он интересовался, тоже не вызывало у нее особых эмоций. Попытка рассказать о Двенадцати поначалу вызывала у Грэйс вроде как интерес, но уже вскоре она делала вид, что занята чем-нибудь неотложным, и тут же забывала, о чем он рассказывал.

Однажды она решила отправиться в Вайоминг, где в небольшом городке Джексонхол находился ашрам — обиталище единственной на свете голубоглазой тибетской монахини, которую звали Агата Уинрайт. В девятнадцать лет она отправилась на Тибет и там была рукоположена. Через несколько лет, поняв, что целибат не для нее, эта особа нашла себе подходящего духовного партнера и вышла за него замуж, так что теперь у них было четверо замечательных детей. Все это, заметьте, ни на день не прерывая тибетских буддистских практик.

В конце концов она скопила достаточно денег на покупку четырехсот акров земли на окраине Джексонхола и основала там «Мандалу», приют для людей, изучающих духовную практику. Агата объявила, что в конце августа у них со специальным семинаром ожидается знаменитый тибетский монах. Ростом он почти на голову выше обычного тибетца — метр девяносто! — и, по слухам, обладает магической силой, может даже протягивать руку сквозь камни.

Именно такого духовного учителя мечтала встретить Грэйс, поэтому тут же записалась на семинар. Она хотела завлечь с собой и Макса, но тот заартачился.

Грэйс в конце концов уступила, не стала волочь его туда силком, но подсунула при этом маленькую синюю книжицу «Медитация дзогчен». Макс открыл ее и прочел первое предложение: «Цель медитации — не медитировать».

— Вот это уже кое-что, — съязвил он. — Может, и в самом деле стоит почитать.

— А вот мне кажется, что ты взглянул бы на медитацию совсем другими глазами, если бы поехал со мной в ашрам, — не обращая внимания на колкость, сказала Грэйс.

Ехать его особо не тянуло, но не хотелось расстраивать жену. Надо было ей показать, что к новым познаниям он относится с интересом, хотя и без пиетета.

Так что Макс сделал необходимую предоплату, и вскоре они вдвоем отправились в Джексонхол на эту самую медитацию, которая должна была направить его к тому, чтобы не медитировать. Грэйс всю дорогу пыталась внушить мужу, что цель «не медитации» состоит в том, чтобы медитировать безостановочно, во всякий момент бодрствования и не бодрствования. У буддистов такое именуется сознаванием.

В конце концов это утомило и ее, но лишь в некоторой мере.

— Я так рада, что ты решил поехать! — ворковала она. — Вот увидишь, тебе в ашраме очень понравится!

В Вайоминге они взяли напрокат машину и поехали из аэропорта в этот самый ашрам. Стояла пыльная жара, а дорога последние три мили была еще и грунтовой, вся в колдобинах и ямах. На такой и опытный водитель должен быть начеку.

Насчет проживания Макс не был привередой. За городом, оно и есть за городом. На въезде в ашрам их встречал указатель со стрелкой «Палаточный городок». Теперь понятно, какие тут удобства.

Сам Макс в походы особо не хаживал, а палатку самостоятельно так и вовсе не разбивал. Прибыли они уже на закате, после семи. Единственным источником света у них был фонарик, который прихватила с собой Грэйс. Электричества в лагере, судя по всему, не было вообще.

Грэйс все оказалось нипочем. Она с видом знатока выбрала место, и Макс под ее руководством взялся устанавливать палатку.

_____

Через час, голодные и злые, они присоединились к остальной группе в главном строении, где вот-вот должны были начаться занятия по медитации. Макс с Грэйс получили подушки и предложение вливаться в коллектив.

К счастью, медитационный разогрев оказался недолгим, минут на пятнадцать. Присутствующие здесь занимались медитацией от пяти лет и больше. После сеанса каждого попросили представиться и сказать, для чего он приехал в ашрам.

Большинство медитирующих надеялись вывести свою практику на новый уровень. Были и такие, кто ощущал, что уже близок к нирване или, по крайней мере, к состоянию, в котором нет обременительной привязанности к телу, чувствам или мыслям, связанным с обычной человеческой деятельностью. Они называли это словом «самадхи».

Макс оказался последним.

Когда настал его черед обозначить цели, он сказал вполне откровенно:

— Я просто сопровождаю свою жену Грэйс и в медитации ничего не смыслю. Зато она медитирует уже двадцать лет, и для нее это важно. Вот, собственно, и все.

Судя по всему, новым сокурсникам его слова пришлись не вполне по вкусу. Как он понял, уединение в ашраме предназначалось лишь для продвинутых. Многие заподозрили в Максе эдакого прохиндея, пробравшегося сюда за пазухой у жены, усердно работающей над собой. Здесь вообще считалось редкостью, чтобы кто-нибудь из продвинутых практиков состоял в браке с кем-то, не связанным с медитацией или, по крайней мере, не жаждущим постичь ее глубины.

Такое отношение вызывало у Макса неприятие. Оно читалось на лицах так называемых продвинутых слушателей, сидящих вокруг него. Было в них что-то от тех духовных лидеров, что он встречал в своих странствиях. Те тоже порицали и отказывались принимать людей, мыслящих иначе. Если ты согласен с их догмами, то станешь для них своим человеком. Если же нет, то твоя ценность в их глазах резко падает. От всего этого веяло давно знакомым лицемерием, которое и отвращало Макса от канонов той или иной религии. Он шел своим собственным путем познания и не желал отвлекаться от постижения подлинной цели всей своей жизни.

Следующей должна была выступить сама Агата, организатор и основатель ашрама.

Со спокойным достоинством, выработавшимся за тридцать лет медитирования, она оглядела лица собравшихся и заговорила.

— На прошлой неделе у нас произошла смена наставников, — объявила она. — Я знаю, многие из вас приехали специально ради возможности познакомиться и помедитировать с Тулку Ханкой. К сожалению, китайское правительство отказало ему в выездной визе из КНР, и к нам он не смог попасть.

По помещению прошел легкий ропот.

Подождав, когда он стихнет, Агата продолжила:

— Его место займет Тулку Римпоче Чиба, основатель Бирюзового монастыря в Непале. Он все равно собирался приехать, так как должен провести ритуал освящения новой ступы, которая будет закончена на этой неделе. Тулку Чиба — едва ли не самый видный в мире авторитет по ритуалам ступы.

Бирюзовый монастырь — это еще куда ни шло. Во всех же остальных замысловатых именах и терминах, представляющих немалую важность для собравшихся, Макс явно блуждал. Ну да ладно. Чем меньше путаницы в голове, тем оно лучше.

— Он также выдающийся учитель, — слышался голос Агаты. — Поэтому надеюсь, что нынешний наш сбор оправдает себя не меньше, чем если бы здесь с нами был Тулку Ханка.

О ритуалах ступы Макс слышал, когда работал над фильмом «В поисках исторического Иисуса». Ступа — это такое круглое хранилище священных реликвий, например изображений Будды и культовых предметов, сделанных монахами. Вокруг этой постройки с молитвами делают обход преданные верующие.

Считается, что ступа — это физическое воплощение Будды на земле, которое притягивает к себе его благодатную энергию, передающуюся тем, кто это сооружение финансировал, строил, оберегал, поклонялся ему, усерднее других совершал вокруг него молебны.

Однако сколько организатор ни упирала на то, что без Тулку Ханки все тоже сложится неплохо, ропот неприязни среди паломников все же не стихал. Они заплатили немалые деньги и слетелись со всей страны, можно сказать, специально для того, чтобы лицезреть рослого тибетского чудотворца.

А этот Тулку Чиба — кто он такой?

Не отставала от других и Грэйс.

— Хорошо помедитировали, нечего сказать, — наравне с другими сетовала она. — Я, можно сказать, специально приехала, чтобы взять у него интервью для книги, которую собираюсь писать. Почему нас заранее не оповестили? Нет, мы, конечно, останемся, — сокрушенно подытожила она. — Но это сплошное разочарование, и вообще так не делается.

Ропот солидарности прокатился по толпе. Агата собиралась что-то ответить, но тут в помещение вошел ее муж и привлек к себе общее внимание.

— У кого номер машины 4Г18ВР? — спросил он, перекрывая рокот. — Она стоит прямо в палаточном городке, а все машины должны парковаться только в специально отведенной зоне! Эта земля священная и экологически уязвимая. Мы все должны ее чтить, поэтому прошу хозяев срочно убрать оттуда машину!

Автомобиль как раз принадлежал Максу и Грэйс, и они пристыженно заспешили. У Грэйс появилась-таки возможность открыто излить свое негодование, что она и делала всю дорогу до палаточного лагеря, от лагеря до стоянки и снова до палатки. Время шло уже к полуночи — так что жалобы жалобами, а надо спать.

Наутро в лагерь прибыл учитель, которого здесь, в ашраме, звали Римпоче. Это оказался крепкого сложения, бритый наголо мужчина с рублеными чертами лица. Он изъяснялся исключительно на тибетском, по-английски не знал ни слова и приехал со своим переводчиком.

Занятия начались с опозданием, но Макс к этому уже привык. В целом все напоминало обычные институтские семинары. К удивлению для себя, Макс нашел их необычайно интересными, по крайней мере, нисколько не хуже тех, даже самых удачных, которые он посещал в Гарварде и Йельском университете. Похоже, впервые за то время, которое прошло с момента запрета заниматься философией, ему встретился преподаватель, от всей души побуждающий учеников мыслить. Причем Римпоче был куда лучше вузовских профессоров. Он не просто задавал вопросы типа «какова форма у Вселенной?» или «какого Вселенная цвета?», но еще и располагал ответами. При этом учитель не просто излагал свое мнение, но еще и активно, с интересом прислушивался к своей аудитории.

Большинство слушателей даже не решались добровольно отвечать на вопросы, но Макс, привычный к активному участию в ученых разговорах, свободно выкладывал свою точку зрения — там будет видно, прав он или не прав. По какой-то причине он заявил, что цвет у Вселенной, видимо, синий.

В ответ мыслитель получил замечание, что ошибается, а потому должен выйти из-под тента, погулять в роще, окружающей лагерь, и помедитировать там насчет верного решения. Ему было сказано, что Римпоче по прошествии нужного времени за ним пришлет. В итоге Макс провел в роще больше времени, чем все остальные медитаторы, вместе взятые.

Вселенная представлялась ему в виде двойной спирали. По Римпоче выходило, что он заблуждался.

Опять в лес.

Эти походы чем-то напоминали дурацкий колпак, который ему иной раз напяливала во втором классе учительница, а потом усаживала в углу под всеобщее хихиканье.

Медитаторы, конечно, не хихикали, хотя кое-кто непроизвольно улыбался. Слишком уж часто Макса выставляли из-под тента.

Тем не менее к происходящему слушатели относились вполне серьезно, а неуемность Макса воспринимали, похоже, с одобрением. Грэйс в рощу не посылалась ни разу из-за того, что не вызвалась ответить ни на один из вопросов, поставленных Римпоче. Равно как и большая часть аудитории. Здесь никого не вызывали к доске и не ставили отметок. Единственную оценку на дороге к просвещению мог поставить себе лишь сам ученик.

Макс усвоил для себя многое, в том числе и то, что у их учителя прекрасное чувство юмора.

В возрасте трех лет Римпоче был рукоположен в большом тибетском монастыре. В шесть его признали тулку — верховным жрецом — соседнего монастыря. Вещь крайне необычная. Подобное звание означает, что ты являешься перевоплощением прежнего тулку, примерно как при выборе далай-ламы. В самом деле, быть избранным дважды — большая редкость, ведь это подразумевает воплощение в одном теле сразу двух просвещенных душ, но, как видно, буддийское учение допускало столь исключительные случаи.

По мнению самого Римпоче, особенно странным оказалось то, что обе воплощенные в нем наследственные линии должны были пятьсот лет непрерывно существовать совершенно обособленно и тут вдруг, словно им места было мало, свалились одновременно в единое вместилище в виде его.

Ему было всего пятнадцать, когда маоисты, к той поре уже захватившие Тибет, решили пересажать всех лам и разбросали их по зонам строгого режима, трудовым лагерям в густых лесах. Заключенные от рассвета до заката валили лес, а ночами над ними жестоко измывались. Помимо лам здесь сидели лишь смертники и уголовники, осужденные за тяжкие преступления. Среди ночи заявлялись охранники и уводили ламу или убийцу — чаще всего безвозвратно. Иногда, правда, его чуть живого швыряли назад, но потом забирали опять, якобы на очередной допрос, на этот раз с концами.

— Можно сказать, что я благодарен китайцам за свое заточение, — рассказывал через переводчика Римпоче. — Оно было подобно университету. Маоисты отбирали по всему Тибету самых мудрых лам. Я у них всех учился, был молод и крепок, работал, не щадя сил, поэтому и оказался в самом конце списка тех, кто подлежал истязаниям и убийству. Но разумеется, уверенности не было ни в чем, — продолжал он. — Медитируя, я размышлял о природе непостоянства с той углубленностью, какая вряд ли бы у меня получалась, не сознавай я того, что в любую секунду могу быть выдворен из этой жизни.

После четырнадцати лет лагерей Римпоче неожиданно выпустили, и ему удалось выехать в Непал, где он основал женский монастырь, преимущественно для беженок с Тибета, из которых многие прошли через ад истязаний насильников-маоистов. Там он и познакомился с Агатой, пригласившей его сюда на ритуал освящения ступы.

Сам Римпоче происходил из дзогчен, буддистов, сочетающих в своем учении кое-что от религии бон, а также от Падмасамбхавы, великого мастера тибетского буддизма. Бон, существовавший еще задолго до Будды, обладал, по общему мнению, магическими силами. Что же касается медитации дзогчен, то ее цель состояла в достижении так называемого радужного тела как указания на то, что душа обрела всезнание и способна в любое время принимать какую угодно форму.

Эго во многом схоже с состоянием нирваны, хотя и более колоритно в том смысле, что душа при этом может произвольно перевоплощаться в любое существо или вещество на свой выбор, будь то птица или гора, ручей или камень, животное или человек, а то и в саму радугу.

На пятый день занятий наступило и время освящения ступы. Переводчик попросил учеников собраться в круг и объяснил, что, пока все будут нараспев читать мантры, Римпоче понадобится кто-то для помощи в проведении обряда. Это большая честь.

Макс был единственным, кого особо не занимала завидная участь быть избранным. Неизвестно, ведал о том Римпоче или нет, но дело кончилось тем, что он выбрал именно Макса.

Не чувствуя в монахе чрезмерной просвещенности, Макс между тем проникся к нему искренним уважением. Дисциплинированность и рабочая этика неизменно вменяли Римпоче быть на ногах с четырех утра, давая частные консультации, а затем с восьми до четырех часов дня вести занятия. Вечера он в основном проводил в уединении, совершая обряды и медитации во всех подходящих для этого местах, разбросанных по вместительной территории ашрама — беседках, сараях, бунгало.

Отрадно было и то, что Римпоче оказался приверженцем мясной пищи. Почти каждую трапезу ему подавалась хорошая отбивная, котлета или гуляш с карри, рисом и овощами. Что, господа вегетарианцы, получили по носу? Это было тем более забавно, что Грэйс с большинством своих жующих морковку собратьев автоматически вписывали мясоедов в круги ада.

Два дня кряду Макс состоял, можно сказать, в услужении у колдуна. Он держал блюдо с освященным рисом, подавал Римпоче священные предметы, которые тот разбрасывал по всему сборищу, посвящая их разным богам и богиням с труднопроизносимыми именами.

Когда наступал черед протяжных, нудноватых мантр, именно Макс раскладывал и переворачивал страницы старинных книг. Бывало, что один лишь обряд охватывал двадцать, а то и более страниц, зачитывание которых занимало час с лишним.

Макс с объявлением каждого перерыва думал о том, что наконец сможет отделаться от почетных обязанностей, но Римпоче неизменно выкликал его снова. Постепенно Макс вжился в пышную образность церемоний. Время на протяжении этих ритуалов словно застывало, а в небе сгущались странные облачка.

Собравшиеся в один голос твердили, что облака формой напоминают им Будду, а значит, это именно он осеняет их своим присутствием. У Макса такой уверенности не было, но, помогая Римпоче священнодействовать, он чувствовал, что действительно с ним сблизился, и без всяких слов сознавал, что это связь на всю жизнь. Правда, медитировать Макса хватало от силы минут на двадцать. Потом это занятие начинало его жутко утомлять.

По завершении церемоний всех ждал истинный пир с блюдами на любой вкус — и острыми, и кисло-сладкими, и все это под вина и прочие напитки. Угощение проходило по принципу единовкусия. Мол, все на свете равно меж собой и одной еде перед другой не должно делаться предпочтения.

На тарелку, куда служители то и дело что-нибудь подкладывали, смотреть не полагалось. Не было и столовых приборов, так что надо было просто хватать то, к чему прикоснулась рука. Как результат, в ней наряду с печенюшкой оказывался какой-нибудь гарнир из овощей или вовсе что-нибудь экзотическое, с совершенно непонятным вкусом. В общем, весело и занимательно от начала до конца.

Ближе к окончанию к Максу подошла Агата Уайнрайт и спросила, не запланировал ли он уединенной консультации с Римпоче. Узнав, что нет, она удивилась.

— Как?!

Агата распахнула глаза, улыбнулась и добавила:

— А вам надо бы. Все уже проконсультировались. Помощником вы были великолепным, так не надо упускать такую возможность.

_____

В восемь утра все пришли в приукрашенный зал на заключительное собрание. Перед началом мантр к залу от имени Римпоче обратился переводчик с вопросом, все ли присутствующие успели найти пристанище. Это означало присвоение особого тибетского имени, позволяющего его носителю иметь при медитации доступ к Падмасамбхаве, обрести в дальнейшем просвещение, а то и радужное тело, пускай вероятность этого и ничтожно мала.

Кроме Макса, искомое нашли уже все, так что его вызвали и скоренько, минут за пятнадцать, в ходе обряда выдали пристанище. Римпоче сунул ему бумажку, на которой было начертано его тибетское имя. Макс в тот же день потерял ее, а потому так и не освоил произношения своего имени на тибетском, знал лишь, что оно означает «алмаз» и подразумевает чистого мыслителя блистательной силы.

Однако перед медитацией предстояла еще одна процедура. Римпоче привез с собой с Тибета особую черную траву, которую раздали по залу. Переводчик поведал, что траву эту в стародавние времена высаживали тибетские ламы, а потом ее веками любовно возделывали монахи. Особая энергия, присущая траве благодаря благословениям лам и монахов, придает силы в духовных странствиях всем, кто прибегает к помощи этого растения.

Каждый из присутствующих взял крохотную, не более грамма, щепотку, пожевал ее и проглотил. Исходя из принципа «делай как я», не уклонился от процедуры и Макс. Ничего из ряда вон выходящего он в себе вроде не ощутил, но впервые смог вынести двухчасовую медитацию без скуки и отвлечений на сторонние мысли, в том числе о работе. По завершении медитации, пока все прощались, Макс для своей консультации наведался в отдельную загородку лагеря, где обитал Римпоче. Учитель его уже ждал.

При нем был переводчик, который и открыл аудиенцию.

— Римпоче хочет знать, чего ты ищешь и может ли он тебе помочь, — сказал он.

— Ничего я особо не ищу, — честно признался Макс. — Просто иногда недоумеваю, откуда в мире столько насилия и ненависти и так много людей страдает.

Выслушав перевод, Римпоче помедлил и ответил:

— Ты просто люби всех, как если бы они были твои дети. Так ты придешь к пониманию. То, что видится тебе как насилие и ненависть, на самом деле не более чем дурные детские шалости. Это поведение не навсегда, оно неминуемо пройдет.

Римпоче презентовал Максу свою фотографию и визитку, чтобы он мог ему писать, если в будущем появятся вопросы. Мудрец поблагодарил за помощь и удалился к себе в палатку паковать вещи в дорогу.

Макс направился в лагерь, а по пути вдруг ощутил в себе некое странное, исподволь растущее сознавание. Как будто бы деревья и кусты вокруг обрели ощутимую живость, какой он раньше в них не замечал. Связь ощущалась и с камнями, и с дорожкой, по которой он ступал.

Ощущение было непередаваемо странным, но приятным, как будто бы все границы, отмежевывающие Макса от остального мира, вдруг стали понемногу размываться.

«Что это? Неужто самадхи?» — изумленно подумал он.

Пока он отсутствовал, Грэйс уже свернула палатку.

— Я все упаковала, — доложила она. — Осталось подогнать машину. У нас на все про все сорок минут, если хотим успеть на рейс. Давай-ка шевелись!

Бойкие инструкции вывели Макса из надвинувшегося было фокуса сознавания. Он пошел выполнять распоряжение жены.

Уже сидя на самолете, следующем из Вайоминга в Калифорнию, Макс достал визитку Римпоче.

В окружении изящного орнамента там значилось: «Бирюзовый монастырь Ксан Непал».

А ниже: «Римпоче Гуатма Чиба».

В тот первый вечер в ашраме Макс, собственно, не придал значения объявлению Агаты, что вместо Тулку Ханки с ними будет Тулку Чиба. Теперь же, созерцая это имя, он с отрешенной ясностью понял, что Римпоче — один из тех Двенадцати.

Он откинулся в кресле, какое-то время сидел, закрыв глаза, потом повернулся к жене и буквально выдохнул из себя:

— Боже мой, Грэйс! Римпоче — один из Двенадцати!

— Двена-адцать, трина-адцать, — на манер детской считалки пропела она. — Ты о чем?

— Помнишь двенадцать имен? Ну, те, которые явились мне, когда я ребенком чуть не умер! — пояснил он, раздражаясь от ее непонятливости.

— А, ты опять про то, — скучливо вспомнила Грэйс. — Я думала, ты от этого уже отошел за давностью лет. Первые четверо тебе, помнится, уже встречались, но ведь ты потом поставил на них крест. Ни толку, ни проку, ни связи в этой великолепной четверке. Сам же говорил!..

— Говорил. Но ведь это все меняет! Ты глянь: Рим-по-че. Один из тех Двенадцати, буква в букву! — воскликнул он взволнованно. — Может, я бросил поиск чересчур рано!

Грэйс, раздражая мужа еще сильней, поправила шейный валик, который неизменно брала с собой в полет, и напялила светонепроницаемые очки.

— Умничка, умничка Максик, — проворковала она. — Что-то я за ночь совсем не выспалась. Наверстать, что ли? — Грэйс погладила мужа по колену. — Дома все расскажешь.

Макс лишь сердито на нее зыркнул, после чего попробовал читать газету. Хотя какое тут чтение. Голову бередили мысли о Римпоче и негаданном возвращении Двенадцати в его жизнь. Он попробовал расслабиться, восстановить то состояние, в которое сегодня невзначай вошел.

Через некоторое время окружающее пространство вновь будто расширилось, проглянули нити, связующие меж собой одушевленное и неодушевленное. Впрочем, одушевленным, то есть осмысленным, дышащим жизнью и сознанием, было все, даже типографский шрифт в газете.

Все негативное отсеялось, оставив место лишь любви и состраданию. В разделе криминальной хроники сообщалось об изнасиловании какой-то девочки-подростка. Чувство сострадания распространялось не только на девочку, но даже на ни в чем не повинную краску, оскверненную этим сообщением.

Она словно онемела от тех слов, которые несмываемо были на ней пропечатаны. Единственный для нее выход теперь состоял в ожидании того, пока бумага разлезется. Только так схлынет весь этот ужас.

В этом состоянии Максу и открылась цель его жизни. Ему действительно суждено неустанно разыскивать этих Двенадцать. Как, зачем — неизвестно. Равно как и то, каким образом они между собой взаимосвязаны.

Ясно главное: их надо найти.

Глава 19

Китайский Сан

1996–2001 годы

«МАКСимум продакшнс» продолжал процветать, причем настолько, что у Макса уже не было необходимости контролировать все дела лично. Поэтому он вскоре перебрался в Виргинию, в поместье мечты драгоценной супруги.

Саммит Фармз был построен семейством Дюпонов в девятьсот восьмом году, примерно в то же время, когда они купили и отреставрировали усадьбу Джеймса Мэдисона в Монпелье. Саммит Фармз был, пожалуй, даже крупнее — громадный трехэтажный особняк в традиционно южном стиле, с массивными колоннами вдоль фронтона.

В свое время он считался одним из красивейших домов по всей стране, а уж выстроен, надо сказать, оказался на совесть: стены в метр толщиной, мощный купол по центру. Чего стоила одна библиотека в два этажа, площадью тысяча метров. Макс переделал ее под кабинет. У Грэйс тоже было отдельное крыло, а еще пять гостевых спален и перестроенное помещение для слуг на третьем этаже.

В цокольном этаже располагалась роскошная бильярдная, винный погреб, мойка и огромная кухня, по старинной моде оборудованная специальным лифтом и системой шкивов для подачи еды наверх в столовые, по выбору хозяев.

Была еще необъятная, во все три этажа, бальная зала, где свободно, не толкаясь локтями, могло единовременно вальсировать до двух сотен пар, а над танцевальной площадкой крепились балконы для музыкантов.

Максу дом нравился, Грэйс же в нем души не чаяла. Чтобы ей жилось спокойно, собственность он оформил на нее. Уж тут-то Грэйс развернулась. На аукционах, в том числе «Сотбис» и «Кристи», она скупала настоящие старинные люстры, антиквариат и ковры, мебель и статуи, картины и безделушки, которые, по ее мнению, естественно оттеняли красоту дома.

Друзья Макса будто бы невзначай замечали, что для двоих дом вроде как великоват, но тот давал понять, что ему просто нравится делать приятное, а у жены есть какой-никакой выход эстетическому творчеству. В планы Грэйс входило превратить выгон площадью две сотни акров в виноградник. Думала она преобразовать и бывшую каретную, переделать ее в полноценное офисное здание, укрепить мост через речку, соединив его с загородным шоссе. Пусть лишняя миля, зато оттуда въезд в поместье красиво смотрится. Жена хотела перестроить некоторые амбары и вообще хозяйственные постройки, оборудовать современную площадку для скаковых лошадей, а там, где сейчас перед дальним лесом раскинулось кукурузное поле, сделать искусственное озеро акра на три.

— Неплохой будет фэн-шуй, — сказала она Максу.

Ему оставалось лишь озадаченно хмыкнуть и подписать счета. Дом превращался в настоящий балаган, в нем постоянно толклись какие-то люди.

Макс предпочитал уединяться у себя в библиотеке, сосредотачиваясь на бизнес-проектах. Иногда он вырывался поиграть поблизости в гольф. При тамошнем элитном гольф-клубе была своя мини-гостиница с номерами люкс, а также очень изысканный, едва ли не лучший в округе ресторан для истинных гурманов. Правда, тамошнее обслуживание казалось Максу медлительным, а стиль — вычурным. Он довольствовался клубным баром, где еду подавали, в сущности, ту же, только без помпезности.

Макс выработал в себе склонность разбираться с делами проворнее. Кстати, клуб и для этого годился лучше некуда. Народа здесь было не много. Он приезжал под вечер, после работы, и за пару часов, а то и быстрее успевал сделать игру.

Гольф ему нравился, но отчего-то стал досаждать вещизм жены, обуявший ее вконец. Макса нет-нет да и донимала мысль: может, он и своим членством в элитном гольф-клубе больше тешит ее, чем свое самолюбие? Вообще с недавних пор он с трудом себя узнавал.

В голову вновь проникали мысли о жизненных приоритетах. Каковы они? И для чего существует он сам? Неужто лишь для того, чтобы созидать богатство и обеспечивать роскошный стиль жизни Грэйс?

Он все чаще и дольше задумывался над возможным ответом и при этом неустанно выискивал для себя новые возможности, подчас сопряженные с риском.

_____

Один такой шанс явился в форме перспективного бизнеса, через обращение к Майку Гэллоуэю.

Этот человек был тем новатором, который в девяносто девятом году создал первую электронную книгу — устройство, вмещающее в себя десятки романов, сотни газет и журналов, позволяя читателям в легкой и доступной форме брать с собой нужный объем материалов куда угодно. Вокруг новшества тут же поднялась грандиозная рекламная шумиха. Мол, данное устройство способно в будущем изменить саму природу книгоиздания и обеспечить первым инвесторам миллиардные прибыли.

Как следствие, Макс одним из первых вложил деньги в это дело и постепенно сдружился с Майком, гениальным эксцентриком со множеством увлечений, таких, например, как гонки на болидах. Макс даже начал летать в калифорнийский Пало Альто специально затем, чтобы поболеть за Майка на гонках.

На одном из светских раутов к ним подошел молодой инвестор Сим Пак, китаец из Ванкувера, специально прилетевший для знакомства. Они вместе пошли на трек, где за время заездов гость успел рассказать, что его фирма раскручивает новые издательские и кинопроекты в Китае. Он был не прочь обзавестись правами на производство там электронной книги.

Майк повернулся и поинтересовался мнением Макса.

— А что, Китай — крупный рынок, — откровенно сказал тот. — Может, действительно стоит попробовать.

Макс с Майком недолго думая отправились в Пекин. Фирма Сим Пака «Квинот» устраивала масштабную конференцию о будущем издательской индустрии, и они оба были приглашены там выступить. Майк говорил как технический гений и создатель электронной книги, Макс должен был осветить ее перспективы для бизнеса. В число пайщиков «Квинота» входило государство, а в освещении события были задействованы центральные СМИ Китая.

Майк и Макс наглядно объяснили, как нехитрое электронное устройство сможет вместить в себя все тексты, сберегая таким образом миллионы деревьев и миллиарды долларов, расходуемых на производство, складирование и транспортировку обычных книг. Презентация прошла на ура, а после нее был банкет, на котором основатель «Квинота» во всеуслышание заявил, что оба дорогих гостя приглашаются в этот глобальный электронный проект в качестве советников.

За банкетным столом Макс оказался рядом с главным техническим экспертом, рослым сдержанным мужчиной под сорок, в очках в роговой оправе и с золотой заколкой в галстуке. Максу он был представлен просто как Сан. Этот человек хорошо говорил по-английски, тщательно взвешивая слова. В разговоре за ужином прояснилось, что за плечами у него не вполне обычная жизнь.

Культурная революция застала его еще подростком, причем подающим большие надежды. Он прекрасно играл в хоккей и даже выступал на зимних Олимпийских играх за национальную сборную КНР.

Позднее Сан стал стипендиатом пекинского медфака, специализируясь по неврологии, а когда Китай открылся для рыночной экономики, работал в представительствах нескольких компаний, связанных со здравоохранением. Добившись авторитета, Сан был делегирован в Уортонскую школу бизнеса в США, где стал бакалавром в деловом администрировании. Теперь у него уже были дома в Ванкувере, Чикаго и Пекине. Занимался Сан в основном бизнесом, но находил время и на спорт, и на хобби, к примеру, изучал нумерологию.

«Квинот» со своей спецификой занимал у него не больше двадцати процентов рабочего времени, основная же загрузка приходилась на несколько других крупных китайских фирм. Не отставал от него и венчурный американский капитал, заинтересованный в перспективных вложениях в растущий рынок Китая.

Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что Макс услышал от Сана минуту спустя. Оказалось, что полное имя этого человека — Чо Сан Пак. Едва это заслышав, Макс понял, что рядом с ним сидит один из Двенадцати, если точно, то шестой по счету.

Вот так случайная встреча в калифорнийском Пало Альто послала нашего героя за тысячи километров, в столицу Поднебесной, где его ожидало очередное невероятное знакомство.

Тем не менее внешне Макс ничем не выдал бередящего душу волнения, а лишь осмотрительно спросил:

— Сан, а может, пообедаем завтра вместе? Хотелось бы побольше узнать о «Квиноте». Думается, есть у нас и другие перспективные темы для обсуждения.

На следующий день за прекрасным обедом в одном из любимых ресторанов Сана Макс, тайком наблюдавший за реакцией собеседника, постепенно вывел разговор из делового русла. Удостоверившись в том, что Сан открыт для новых, подчас эзотерических идей, Макс рассказал и о своем предсмертном состоянии, и о постепенно раскрывающейся загадке двенадцати имен. Сан терпеливо слушал. Как человек науки, к подобным вещам он относился с некоторым скепсисом. Вместе с тем рассказ Макса вызывал у него и любопытство, причем изрядное.

— Из того, что вы сейчас рассказали, нельзя с уверенностью заключить, что у вас была клиническая смерть, — сказал он так, будто анализировал бизнес-стратегию. — Возможно, у вас была галлюцинация. Когда кислород отсекается от мозга, случаются непрогнозируемые вещи.

Макс поблагодарил его за прямоту, но от мысли своей не уклонился, кивнул и сказал:

— На тот момент оно, возможно, так и обстояло. В таком случае как могло выйти, что на сегодняшний день я повстречал уже шестерых из тех двенадцати человек? И как вы объясните то, что все они оказались не просто поверхностными знакомыми?

Прежде чем ответить, Сан сосредоточенно помолчал.

— Да, действительно загадка. В физике есть такая гипотеза, из новых. Так вот, согласно ей, все время и пространство сосуществуют в некой нулевой точке, где вся материя, энергия и события сливаются между собой. Кто знает, может, это и небезосновательно? Вдруг вы в момент выхода из тела в самом деле попали в это пространство и там каким-то образом вышли на меня? Или, может, что-нибудь из того происшествия удержалось в вас, заставив со временем подумать, что вам явилось именно мое имя? — Сан покачал головой. — В любом случае нам имеет смысл поддерживать связь, причем не только в интересах бизнеса, но и с целью убедиться в том, а не откроется ли кому-то из нас что-нибудь новое об этих таинственных двенадцати именах.

На этом они и расстались — при вопросах, но, в сущности, без ответов.

За следующие два года они прочно сдружились. В ходе философских бесед Сан еще сильнее проникся загадкой двенадцати имен и попробовал применить к ним нумерологию. Обнаружилось, что по канонам этой хитрой науки Макс и Мария — «девятки», а вот вибрации прочих имен меж собой почему-то не стыковались. Так что этот анализ тоже, получается, зашел в тупик.

Неважнецки повел себя и китайский рынок электронных книг. Вписаться в него, вопреки ожиданию, оказалось совсем не так просто. Все венчурные инвестиции в десятки миллионов долларов оказались пустыми хлопотами. «Квинот» вылетел в трубу и пополнил собой перечень перспективных, но преждевременных проектов.

Лично Макс, несмотря на финансовое разочарование, считал, что само знакомство с Саном — уже весомый плюс, перевешивающий все убытки.

Однако со временем его точка зрения претерпела изменения.

Глава 20

Финансовый крах

2000–2004 годы

В двухтысячном году Макс состоял в руководстве нескольких интернет-компаний так называемой первой волны.

Однако не прошло и года, как он почувствовал, что пузырь или уже лопнул, или сделает это вот-вот.

В две тысячи первом Макс избавился от активов ряда фирм и увидел, как на его глазах тридцать миллионов долларов, вложенных в ценные бумаги, ужались до тридцати тысяч.

Такая сумма не покрывала даже месячных расходов на содержание Саммит Фармз. Новость о том, что не будет ни ресторана, ни виноградника, ни конного выезда, а то и вовсе придется продать усадьбу и переехать обратно в Калифорнию, Грэйс однозначно не обрадовала.

— Этому не бывать. Ни-ког-да, — ледяным тоном заявила она. — Тем более что в Калифорнии, по прогнозам, скоро будет землетрясение, а это небезопасно. В общем, я не переезжаю, а Саммит Фармз не продается. Тем более что собственность оформлена на меня, а лично я продавать ничего не собираюсь, — добавила жена.

Макс пытался ее урезонить.

— Ты же знаешь, мы это сделали единственно с целью защитить тебя, если что-нибудь вдруг случится со мной, — напомнил он, борясь с нарастающей паникой. — А сейчас нам необходимо выставить недвижимость на продажу, причем чем скорее, тем лучше, — сказал муж чуть ли не с мольбой. — Мне очень нужна твоя помощь.

— Исключено, — отрезала Грэйс. — Ой, я опаздываю на верховую езду. В общем, придумай что-нибудь. Не мне же этим заниматься.

С этими словами она вышла из дверей.

Макс проконсультировался у своего юриста. Тот лишь подтвердил, что продать дом он не имеет права, если тот оформлен на жену. Единственное, что можно попробовать сделать, это прекратить выплаты по ипотеке.

— Но ведь при этом можно погубить кредитный рейтинг, да еще и с лишением права выкупа?

— Возможно. Но так Грэйс может все-таки пойти на продажу или хотя бы на какой-то компромисс.

Макс так и поступил, а сам переехал обратно в городской дом, который держал под себя в пригороде Сан-Диего. Прошло несколько месяцев, прежде чем Грэйс поняла, что выплаты по ипотеке прекратились. Реакция была мгновенной и бесповоротной: развод плюс алименты, семьдесят пять тысяч ежемесячно.

Последовал изнурительный бракоразводный процесс, на одних только адвокатов ушли сотни тысяч долларов. Усадьбу Грэйс все же продала, позаботившись, чтобы вся вырученная сумма досталась ей. Макс, можно сказать, оказался обобран до нитки. Он хотел было найти способ извлекать доход через свой «МАКСимум продакшнс», но запоздало выяснилось, что Грэйс подсуетилась и здесь.

Кстати, фирма и без того дышала на ладан. После атак одиннадцатого сентября спрос на обучающие фильмы резко снизился. Финансовый упадок родного детища не давал Максу покоя. От этого у него разболелась спина.

Макс по работе был знаком с Джеффом Карно, основателем «Релаксэйшн компани», небольшого издательства, специализирующегося на экзотической музыке и аудиокнигах. Вместе они бывали на собраниях лос-анджелесской Выставочной ассоциации фильмов и книг. На очередной такой встрече от Джеффа не укрылось, что Макс болезненно морщится и прихрамывает.

— Я тебе, быть может, не говорил, что был хиропрактиком до того, как основать свой «Релаксэйшн». У тебя, похоже, спина не в порядке. Если не возражаешь, я тебе посоветую одного мануальщика. Это мой бывший одноклассник, работает как раз неподалеку от тебя. Подтянет в одночасье. — Джефф подмигнул. — Я скину его координаты по электронной почте.

По приходе в офис Макса и вправду уже ждало письмо с именем и адресом. Он открыл ссылку и с удивлением обнаружил, что товарищ Джеффа работал буквально в паре кварталов от него. Хотя в глаза ему бросилось скорее не это, а имя мануальщика.

Доктор Алан Тейлор.

Голова Макса была так забита разводом и борьбой с жизненными коллизиями, что до всего прочего ему просто не оставалось дела. Зато судьба его не забывала. Алан Тейлор тоже был одним из Двенадцати.

Макс назначил встречу, но не хотел до времени разглашать доктору историю насчет двенадцати имен. Надо было вначале понаблюдать за ним.

Через неделю он зашел в опаловый офис и лично познакомился с двухметровым балагуром с каштановой шевелюрой и непринужденной, сочувственной улыбкой. Возможно, именно в силу своей профессии Тейлор был на редкость невозмутимым человеком, а еще и остроумным скептиком аналитического склада в отношении большинства идей и людей.

Практикуя в Южной Калифорнии, он тем не менее скептически относился к здешней тяге ко всему авангардному.

«Подурачатся и успокоятся», — с восхитительной меткостью говорил доктор о быстро сменяющихся прихотях любителей всевозможных новшеств.

Заполняя формуляры, он немного рассказал пациенту о своей работе. Через несколько минут Макс уже лежал на столе, а Тейлор усердствовал над его конечностями.

— Ничего страшного, — знающе говорил он. — Немного к нам походите, и вправим вам все. Про боль в спине забудете.

Макс даже не предполагал, насколько прав этот доктор, владеющий уникальной техникой. Прошло всего несколько минут, и Максу действительно стало значительно легче.

Через неделю-другую лечения Макс все же решился заговорить с ним о Двенадцати.

— Доктор Тейлор, вы верите в так называемые предсмертные состояния? — спросил он как-то после сеанса.

— Зовите меня просто Аланом, как все, — откликнулся тот. — Если откровенно, то, пожалуй, нет. Мне доводилось слышать о чем-то подобном от пациентов, но я уверен, что всему этому есть логическое объяснение. В конце концов, вы или мертвы, или не мертвы. Нечто среднее вряд ли бывает. А что?

Макс решил идти до конца.

— У меня однажды, еще в пятнадцатилетием возрасте, было как раз такое состояние. В это самое время мне как будто было названо ваше имя, одно из двенадцати.

Алан ответил вполне категорично:

— Мне такое кажется маловероятным. Вместе с тем в вас я вижу вполне практичного и адекватного человека, а потому прошу, продолжайте.

Макс принялся подробно описывать, что именно он видел и ощущал. Так тайна Двенадцати стала непременной темой их разговоров, хотя оба они не могли нащупать какой-либо конкретной привязки или связи с другими именами — ни сейчас, ни в прошлом. Увлеченность Макса поиском Двенадцати незаметно передалась и Алану, причем настолько, что он сам выразил желание посодействовать в розыске остальных пятерых, если только он ведется с серьезными намерениями.

— Вот и спасибо, — сказал на это Макс. — Ловлю на слове. Посмотрим, как все будет складываться.

На том, собственно, разговор о Двенадцати у них исчерпался, сменившись, по крайней мере пока, святыми мужскими темами женщин, серфинга и гольфа. Да еще и спиной пациента, стремительно идущей на поправку.

Физическое недомогание у Макса прошло, но финансовое никак не унималось. Раздел имущества с бывшей супругой начался с позиций тех высоких доходов, что были у него до развода. Теперь одни лишь алименты, уходящие в карман Грэйс, превышали его поступления, а решение суда и вовсе поглотило оставшуюся собственность, да и все сбережения. У бизнесмена оставался лишь офис «МАКСимум продакшнс».

Финансовую брешь в фирме заткнуть в целом удалось, однако прежней беззаботной жизни из-за алиментов пришел конец. Как ни странно, Макса это не особо и огорчало. Он проявил гибкость и уже приспособил свою торговую марку — технические фильмы — под бизнес-тренинги или киноленты об историях делового успеха. Для привлечения к ним внимания Макс провел ряд мотивационных презентаций, намеренно сделав акцент на отличие новой продукции от технических фильмов.

Среди светил в этой области был некто Айвен Варн, с которым у них складывались замечательные, тешащие душу диалоги о философии Уайтхеда. К восторгу для себя, Макс уяснил, что Айвен тоже любитель покопаться в сложной уайтхедовской метафизике. Вскоре они были уже не коллегами, а доподлинно друзьями.

Айвен был старше Макса на добрых два десятка лет, так что отношения у них были в каком-то смысле как у сына с отцом. Герберта Доффа не стало как раз тогда, когда «МАКСимум продакшнс» набирал силу. По-своему хорошо, что отец ушел, когда Макс был на подъеме. Ему ничего не мешало гордиться сыном, а не наблюдать потом его удручающее падение.

Он ужасно скучал по частым телефонным разговорам с отцом, которого приятно удивляли сыновние успехи на поприще учебных кинохитов. Теперь он в основном звонил именно Айвену, когда в его жизни случалось что-нибудь волнующее, необычное. Они разделяли примерно такой же энтузиазм, связанный по большей части не с бизнесом, а с искусством, музыкой и философией.

Айвен Варн был основателем «Клуба чудес» — филантропического мозгового центра, направленного на сплочение человечества в единое, солидарное мировое сообщество. Он же пригласил Макса войти в его опекунский совет, став представителем клуба по США. Тот согласился, стал посещать заседания и встречи, проводимые по всей Европе, знакомиться там с известными учеными и политиками вплоть до премьер-министров и президентов.

На осуществление по-настоящему масштабных планов у клуба хронически не хватало средств, но их фабрика идей оказывала на планету серьезное, пусть и опосредованное, воздействие.

Глава 21

Стамбул, город надежды

2004 год

Пытаясь расширить свою деятельность, «Клуб чудес» вышел на контакт с Эролом Ресу, жителем Стамбула. Это имя тоже было в числе Двенадцати, да и человек этот оказался уникальным. Встретившись с ним, Макс испытал приподнятость и волнение.

Этот коренастый остроглазый брюнет в небесно-синем костюме, то и дело отпускающий едкие шуточки, оказался отъявленным непоседой и прекрасным дельцом. Он был очень успешен, а потому все им восхищались, считали эксцентричным трудоголиком, единственным движением руки извлекающим деньги из всего. Ему доставляло удовольствие ловко жонглировать несколькими крупными сделками сразу, с поражениями же он не мирился. Чем выше планка, тем большее удовольствие ему доставляло ее преодолевать.

Мать Эрола была мусульманка, отец — иудей. Младший из пяти братьев родился в Стамбуле. Отец его торговал на рынке. Мальчик уже с шести лет помогал ему продавать лимоны, причем сразу же проявил себя как изощренный торгаш.

В нем сочетались тонкий ум и пробивной характер. Из пяти братьев лишь он один был отдан в школу, которую закончил с отличием. Потом Эрол поступил на бесплатное отделение университета. Перед ним открывалась карьера в политике.

Получив диплом, он устроился помощником парламентария, который через пару лет был избран премьер-министром. Несмотря на молодой возраст — двадцать три года, — Эрол уже пользовался масштабным влиянием в высоких кругах.

Премьер прочил своему протеже членство в кабинете министров, а то и вовсе собственное место.

Эта подготовка длилась шесть лет, после чего высокий начальник вдруг откровенно сказал Эролу: «Забудь о чине государственника или другого какого бюрократа высокого ранга. Это была бы непозволительная трата того таланта, какой я в тебе усматриваю. Тебе дана живая проницательность бизнесмена, так что у меня для тебя найдется работенка повкуснее. Становись-ка ты у нас главным по нефти и экспорту».

Предложение Эрол принял и быстро оправдал возложенные на него надежды.

Под его чутким руководством деньги хлынули в казну потоком. Однако через три года партия премьер-министра проиграла на выборах. Эрола с должности подвинули, что, в общем-то, лишь сыграло ему на руку. Со своими связями и опытом он тут же обзавелся нужной поддержкой, создал частную импортно-экспортную компанию и за три года стал одним из богатейших людей Турции.

Во все, чем бы ни занимался, Эрол привносил заразительный энтузиазм, делая все с огоньком, щедрым сердцем и искренним желанием помочь другим. Он был первым филантропом, поддержавшим «Тропу Авраама», межкультурную организацию, замыслившую совместный поход иудеев и мусульман по следам Авраама в его странствиях в Иерусалим через пустыню.

В обеих религиях Авраам почитался как отец-основатель. Такой совместный проект предусматривал сплочение Израиля с рядом приграничных арабских государств в надежде, что это побудит извечно разобщенные и враждующие меж собой народы лучше понять друг друга, откроет им путь к взаимодействию.

Во время стамбульской встречи руководство «Клуба чудес» буквально купалось в гостеприимстве этого энергичного жизнелюба. Каждая свободная минута была заполнена поездками по музеям, архитектурным памятникам. У них была морская прогулка по Мраморному морю, Золотому Рогу, Черному морю и проливу Босфор. Все это с дегустацией блюд чудесной турецкой кухни и с вдохновенными, дружески щедрыми возлияниями.

Увидев и по достоинству оценив открытость Эрола ко всему в жизни, Макс решил довериться ему и по окончании второго вечера поделился откровением насчет двенадцати имен. К его радости, тот не только принял информацию к сведению, но и выказал свою всегдашнюю неуемность.

— Я уверен, речь идет о чем-то важном, — сказал он. — Но нутром чую, что мы не сможем раскрыть эту тайну, пока не обнаружатся все двенадцать имен и не соберутся все двенадцать человек!

— Очень может быть, — согласился Макс. — Все равно ничего нельзя предпринять, пока они не проявятся. На данный момент я знаю, что последним в этом перечне должен быть какой-то Бегущий Медведь. Так что ситуация вполне тупиковая.

— Да, шарада что надо, — признал Эрол. — И я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь тебе ее разгадать. Только попроси.

— А почему ты считаешь, что она настолько уж важна? — поинтересовался Макс. — Почему принял мой рассказ на веру, а не отмел как бредни?

Эрол ответил вполне определенно:

— Я с рождения чувствовал, что судьба движет мной в принятии определенных решений. Я никогда не задавался вопросами перед лицом открывавшихся мне возможностей. Не буду и сейчас, но могу заверить: наши с тобой судьбы в разгадке этой тайны каким-то образом сопряжены.

Глава 22

Столкновение

Май 2012 года

Бабах!

Удара металла о металл было не избежать.

Макс говорил по сотовому, заключал сделку по фильму, поэтому не следил за дорогой. Он как раз остановился на светофоре на углу Ла Бри и Цитрус-авеню Лос-Анджелеса и ждал поворота налево, так что технически виновником ДТП не являлся.

Водитель передней машины собрался было сделать поворот, в последнюю секунду понял, что сейчас зажжется красный, дал задний ход, но не сообразил вовремя, что его место на перекрестке уж занято.

Макс закончил разговор о сделке и вылез из своего «БМВ», чтобы оценить размер ущерба. Несколько царапин на бампере, разбитая фара — вот, пожалуй, и все. Могло быть и хуже. Кстати, на тюкнувшей его «мазде» не осталось ни царапины. Из машины вылезла женщина, насупилась, но тут же убедилась в том, что ее машина целехонька.

Макс не стал начинать разборку.

— Ладно, — примирительно махнул он рукой. — Ущерб небольшой, я полиции дожидаться не буду. У вас машина целая, так что предлагаю разойтись как в море корабли.

Незадачливая автолюбительница смекнула, что претензии к ней выдвигаться не будут, недолго думая села в свою «мазду» и укатила. Макс съездил на деловую встречу и только потом, возвратившись к себе, обнаружил на машине спереди солидную вмятину, из-за которой нельзя было даже открыть капот.

Править железо Максу доводилось и раньше. У него уже были на этот счет свои ребята, фирма «Вправим-Выправим», которая при надобности тут же подгоняла оборудованный грузовик и справлялась с ремонтом прямо на месте. Так что Макс туда позвонил и договорился по ремонту на завтра, то есть на субботу.

Наутро, примерно в одиннадцать, прибыл фирменный грузовик. Водитель по имени Хуан оценил ремонт в восемьсот долларов, сказал, что тачка будет выглядеть как новая, получил от Макса добро и взялся за работу. К двум часам пополудни он позвонил в дверь и доложил, что «БМВ» приведен в божеский вид.

Пока Макс принимал работу, они разговорились. Хуан оказался из Мексики, а так как Макс говорил по-испански, у них завязалась непринужденная беседа. Потом Макс спохватился и сказал, что наличных на руках у него нет, а банк закрыт на выходные, так что нельзя ли расплатиться чеком фирмы? Хуан, почесав в затылке, объяснил, что для приема чека ему требуется разрешение начальства, чего опять же придется ждать до понедельника.

— Нет проблем. Я вернусь утром в понедельник, и мы все утрясем, — завершил разговор Хуан и подал визитку, на которой под логотипом «Вправим-Выправим» стояло его полное имя: Хуан Гонсало Акоста.

Глядя на этого стройного брюнета в синей джинсовке, Макс вдруг вспомнил, что именно такой цвет светился вокруг этого имени во время его предсмертного состояния. Восемь лет, подобных вечности, минуло, прежде чем Макс встретил девятого из тех Двенадцати.

Он тут же пригласил Хуана в дом на баночку пива и расспросил, где тот родился, женат ли, как оказался в Штатах и вообще много о чем.

На пиво Хуан согласился с удовольствием, быстро освоился и разговорился. Он никак не мог понять, чем вдруг его персона так заинтересовала Макса. Похоже, именно это обстоятельство и вызывало его любопытство.

Родом Хуан был из небольшого городка Исапа, что на юге Мексики, в какой-то сотне километров от границы с Гватемалой, на побережье Мексиканского залива. Из семерых детей он был младшим. Отец вел хозяйство, а еще служил так называемым хранителем дня, по сути, священным жрецом древней традиции майя. Хуан был женат, имел двоих маленьких детей.

В США он жил всего два года, но уже успел спроворить себе зеленую карту, чем был несказанно горд. Почему бы и нет, в самом деле?! Зарабатывал на ремонтах он достаточно, чтобы снабжать свою растущую семью, да и не только ее, а еще и раз в месяц высылать деньги отцу и братьям. Мать Хуана умерла незадолго до его приезда в Штаты, а отцу с братьями приходилось трудиться в поте лица, чтобы как-то сводить концы с концами.

— Отец у меня не из богатеев, но у себя в Исапе он видный человек, — рассказал Хуан. — Он не только хранитель дня, а еще и смотритель древнего стадиона священных игр. Это, почитай, чуть ли не самый древний стадион во всей Мексике. Сейчас он, можно сказать, в запустении, но все равно на нем сохранилось несколько статуй с письменами, изучать которые приезжают археологи со всего света. Многие полагают, что это то самое место, где впервые был задуман священный календарь майя. Да, тот самый!

Про календарь майя Макс слышал, но не сказать, чтобы в деталях.

— Именно по нему в две тысячи двенадцатом году наступает конец света?

— Это не совсем верное его толкование, — поправил Хуан. — Мы считаем, что мир с концом летоисчисления изменится, но конец света как таковой не наступит. Двадцать первого декабря двенадцатого года наступает конец цикла в двадцать тысяч лет. Древние не предрекают, что это непременно закончится концом света. Наши исконные верования гласят, что все люди обладают свободной волей. Существует возможность перемены в пользу лучшего мира. Я этому всему научился у своего отца.

Макс был заинтригован. Наконец-то один из Двенадцати сказал то, что как-то увязывалось с высокой концепцией, способной привести к объяснению цели его жизни.

Все начинало сходиться. Макс родился двенадцатого декабря, или 12/12, а его отец — одиннадцатого ноября, или 11/11.

Означает ли это, что его жизнь как-то связана с пророчеством? Макс припомнил Чо Сан Пака и попробовал применить нумерологию к дате рождения своего отца, держа в уме сведения, полученные от Хуана. Мексиканец сказал, что слышал что-то насчет некоего гармонического сближения, имевшего место шестнадцатого — семнадцатого августа восемьдесят седьмого года, когда пошел отсчет заключительных двадцати пяти лет календаря майя, и перед Максом впервые приоткрылась общая взаимосвязь.

Рассудив, что эзотерические знания позволят этому человеку принять то, что другим казалось домыслом, Макс описал ему свое предсмертное ощущение и поведал, что он, Хуан, значился среди тех двенадцати имен.

Тот лишь приподнял баночку с пивом, кивнул и сказал:

— Это меня не удивляет. Отец говорил, что нашей семье отведена важная роль в осуществлении древних пророчеств. Он много раз повторял: «Мир огромен, непостижим и полон тайн. Не сомневайтесь в том, что вам, людям очень скромным, отведена важная роль в этой мистерии под названием жизнь».

И вновь в ушах Макса эхом отозвались слова, произнесенные некогда матерью. Эта внезапно проглянувшая связь заворожила его настолько, что он изъявил желание встретиться с отцом Хуана.

— Дай мне знать, когда ты в следующий раз надумаешь навестить своих в Исапе, — от души попросил он. — Я хочу познакомиться с твоим отцом и узнать побольше о том предреченном конце времен.

— Быть по сему, мой друг, — кивнул Хуан. — Рад, что ты как нельзя кстати чуток помял свою машину. Что и говорить, вечер выдался памятный.

Глава 23

На закате

Май 2012 года

Макс стоял на площадке для гольфа в Ла Косте, перед восемнадцатой меткой. Солнце как раз садилось, когда он на редкость крепким ударом послал мяч в левую часть лужайки и лишь тут заметил, что там, на бугре, фактически на расстоянии броска, уже находится игрок.

Обычно мяч у Макса летел не дальше ста восьмидесяти метров, так что угодить в того человека он все равно бы не мог. Но именно этот удар вышел поистине королевским — двести десять метров. Мяч стукнулся о землю, а потом еще шагов двадцать катился, проскочив и мимо того игрока на бугре.

— Опа! — только и сказал Ким, партнер по игре. — Чуть не попал.

— Поеду-ка лучше извинюсь, — озабоченно пробормотал Макс.

Он нацепил участливую мину и поехал в гольфомобиле к высокому афроамериканцу в изумрудно-зеленых штанах.

Вскоре тот с улыбкой повернулся к нему, подмигнул и рассмеялся.

— Хорошо, что мимо! Да ладно, все в порядке. Мой девиз: «Без напряга!» Меня, кстати, звать Чилл Кэмпистер.

— Чилл, спасибо за великодушие, — облегченно сказал Макс. — Может, если ты не очень занят, я тебе после игры поднесу в баре холодненького — остыть?

— Заметано. Добивай свои лунки.

Позднее в клубном баре, когда пили за знакомство, Макс узнал, что Чилл здесь персона довольно приметная. Вместе с женой Рэйчел они сорвали куш в «Безумной гонке», популярном телешоу. Получив миллион призовых, Чилл решил до срока уйти в отставку и заняться тем, о чем мечтал смолоду: окончить режиссерские курсы. Оказывается, когда-то он был актером и снялся в роли молодого Кассиуса Клея в «Величайшем» — документальном фильме про Мохаммеда Али.

Что и говорить, Макс был под впечатлением, хотя не от рассказа своего нового приятеля, а от того, что Чилл Кэмпистер оказался десятым в перечне Двенадцати.

«Что бы это ни было, но дело набирает обороты», — прикидывал он.

Буквально за пару дней он встретил «номер девять» и «номер десять» из этого перечня, в то время как на знакомство с остальными у него ушли годы. Макс даже толком не знал, как на это реагировать. Вокруг было достаточно людно, а излагать при посторонних столь интимную вещь было как-то не с руки.

«Ладно, не будем гнать».

Он узнал, что Чилл написал предварительный вариант сценария мотивационного фильма, в основу которого легли их с женой ощущения на момент выигрыша в телешоу. Когда Макс открыл, что возглавляет кинокомпанию и проект Чилла представляет для него интерес, тот чуть не подпрыгнул от восторга.

Конечно, у Макса был и скрытый мотив. Дорабатывая сценарий, он мог продолжить разговор с Чиллом наедине и как-то приблизиться к раскрытию секрета Двенадцати.

Сценарий Максу приглянулся. От него мог быть толк, учитывая то признание, что пришло к Чиллу с Рэйчел после победы на телешоу. Они были первой афроамериканской парой, выигравшей непростой конкурс, к тому же оказались самыми великовозрастными из всех его участников.

Одной из характерных черт сценария была их стойкая вера в Христа. Даже в живом эфире мистер и миссис Кэмпистер никогда не ссорились так, как это под лихорадочным давлением соревнований делали почти все прочие семьи конкурсантов. В своем фильме они наглядно давали понять, что вера — их тайное оружие.

После победы в телеконкурсе супруги выступили в целом ряде ток-шоу, завоевав зрительскую популярность мотивационными установками на то, что вера и сплоченность помогают людям творить поистине чудеса.

Все, что делали Чилл и Рэйчел, обеспечивало им солидную платформу для фильма, книги и мало ли каких еще материалов, которые они могли со временем разработать. Поэтому Макс у себя в офисе встретился с ними и был впечатлен их позитивным и оптимистичным отношением к жизни. Они буквально источали любовь и доброту. Макс узнал от них и то, что на момент победы в телеконкурсе они находились на грани банкротства. В результате растраты их фирма по программному обеспечению вылетела в трубу, и если бы не тот выигрыш, то они лишились бы дома и буквально пошли по миру.

Более милой супружеской четы Макс, пожалуй, и не встречал. Он пригласил их поужинать. Когда они сидели в ресторане с видом на море в лучах заката, мистер Дофф поведал им о двенадцати именах, а также о том, что Чилл в этом перечне — десятый.

— Я все еще понятия не имею, в чем смысл этих имен, но чувствую: что-то происходит, причем по восходящей, — говорил он. — Для вас все это, должно быть, звучит странно, но поверьте, я не сумасшедший. Всему этому должна быть какая-то причина. Знать бы только ее истинный смысл.

— Пути Господни неисповедимы, — с улыбкой отвечал Чилл. — Как вновь обращенный христианин, я уверен в том, что нас свел Иисус. Я вижу в этом Его промысел. Иначе разве вышел бы у тебя такой суперудар, да еще чуть ли не в меня?

Они дружно рассмеялись.

— А я, кстати, по рождению иудей, — заметил Макс. — Даже не знаю, верю ли я в Христа.

Он рассказал обо всех тех дутых персоналиях, что встречал во время работы над «Поисками исторического Иисуса». Супруги слушали его и попеременно кивали.

— Иисус — спаситель всех людей, — сказала Рэйчел. — Даже необязательно тех, кто в Него верует.

— Именно, — согласился Чилл и вернул разговор в эзотерическое русло: — Но давайте сосредоточимся на том, что ощутил ты. Как эти имена могут быть взаимосвязаны? Промысел ли это Господа или что-то иное? Мне кажется, что совпадений здесь быть не может. Это часть какого-то плана. Хотелось бы знать, каким таким образом мое имя оказалось в этом перечне.

Чилл также рассказал, что вдобавок к тому выигрышу им с Рэйчел был недавно преподнесен еще один подарок. Суд обязал бывшего партнера по софтверу вернуть им растраченные средства.

— Так что теперь у меня есть и время, и возможность помочь тебе в раскрытии этой тайны. Ты лишь дай знать, чем я могу сгодиться.

Макс с облегчением воспринял то обстоятельство, что Чилл не увязывал раскрытие тайны с именем Иисуса. Благодарен он был и за готовность помочь.

— Мне надо будет слетать в Нью-Йорк на ярмарку кинопродукции. А когда вернусь, то предлагаю собраться и вместе подумать, как нам вплотную подобраться к загадке Двенадцати. Может, нам придется вместе с Хуаном съездить в Мексику, в Исапу. Не знаю почему, но сдается мне, что этот городок может стать одним из ключей к разгадке.

Глава 24

Вьетнамская мелодия

Май 2012 года

Макс и не заметил, как прилетел в Нью-Йорк. Все пять часов полета его мысли кружили вокруг одного и того же. Какой уж тут нормальный бизнес!.

На сегодня он встретил десятерых из Двенадцати. Каждое имя представляло определенный географический регион, определенное вероисповедание.

Чилл с Рэйчел указали, что спутников у Христа тоже двенадцать. Быть может, потому Максу и явилось именно столько имен? Возможно, это какие-то двенадцать новых апостолов, ждущих возвращения Иисуса?

Что и говорить, предположение более чем оригинальное, но отметать на данном этапе нельзя уже ничего. Наоборот, надо максимально сфокусироваться.

_____

В Нью-Йорке Макс всегда останавливался при Йельском клубе. Тот удобно располагался неподалеку от Центрального вокзала, откуда в любую точку города добираться куда сподручнее, чем от «Гранд Хайатта» или других отелей в центре.

«МАКСимум продакшнс» отмечал свое тридцатилетие, и под умеренный фуршет с шампанским Макс арендовал Йельскую библиотеку на четвертом этаже. Не многие независимые компании могли похвастаться таким долголетием, поэтому праздновать, откровенно говоря, было что. Менеджер по зарубежным правам постарался зазвать на мероприятие как можно больше иностранцев, игравших далеко не последнюю роль в работе международной сети. В числе приглашенных был и вьетнамский агент, который попросил разрешения привести с собой гостью — возможно, подругу или жену. Что ж, пожалуйста.

Вечер удался, на нем присутствовало две с лишним сотни гостей. Уже под конец к Максу подошел миниатюрный азиат с высокой стройной спутницей, тоже восточной внешности.

— Я До Ван, из Вьетнама, — улыбчиво представился мужчина. — А это моя племянница Мелоди. Она живет здесь, в Нью-Йорке, учится на балерину. Я так благодарен, что вы пригласили нас на ваше великолепное торжество!

Макс же не смог даже толком отреагировать на учтивость гостя. Его заполонило знакомое уже ощущение. Мелоди — вот оно, одиннадцатое имя в списке.

Меньше чем за неделю он встретил носителей трех из четырех оставшихся имен.

Борясь с волнением, Макс с нарочитым спокойствием ответил:

— Что вы! — Он сердечно пожал руку гостя. — Это я благодарен за то, что вы к нам присоединились! Вы проделали для нас во Вьетнаме огромную работу по копирайту. Ну а вам, красавица, спасибо за то, что уважили дядю и почтили нас своим присутствием.

Большего, пожалуй, говорить пока не стоило. Фуршет уже шел по нисходящей, но все еще шумел.

Мелоди с грациозностью профессиональной танцовщицы сделала намек на книксен. Было заметно, что на подобных раутах эта девушка в оранжевом платье чувствует себя как рыба в воде.

«Как особе такого независимого вида выложить историю насчет Двенадцати? А ведь надо, более того — придется».

— Как вы относитесь к тому, чтобы нам завтра поужинать? — непринужденно спросил Макс, обращаясь к обоим.

— Ой, что вы! Это вовсе не обязательно, — замешкался До Ван.

— Уж не лишайте меня удовольствия, — с шутливым укором сказал Макс. — Вы проделали для компании такую работу! Возражений не приемлю.

До Ван вынужденно уступил. Мелоди же пояснила, что у нее завтра встреча с другом, так что прийти не получится.

— Вот как! Прекрасно! Значит, жду вас троих, — нашелся Макс.

Пришлось согласиться и ей. Согласовать время и место встречи проблем не составило.

Весь следующий день Макс не находил себе места, не зная точно, придет Мелоди или нет. Она как-никак женщина, а потому ухо держать приходится востро. А ведь именно сейчас, после долгих лет прорывов и перерывов, сбывшихся грез и несбыточных откровений, дело, похоже, начало набирать решительное ускорение.

Получается, что именно Мелоди должна наконец внести ясность в то, что было сокрыто от Макса с той самой поры, как годы назад перед ним стали впервые проступать имена. Нет, больше он не собирался отвлекаться от цели.

Потому, застав в ресторане всех троих приглашенных, Макс разом и взволновался, и обрадовался. Мелоди пришла с дядей и со своим бойфрендом Мэтью Джорданом, похоже, тем самым призером по серфингу, который в свое время попался на допинге и даже галлюциногенах. История об этом была во всех газетах. До Ван за разговором показал себя интеллигентным, утонченным собеседником. Однако голова Макса была забита другими мыслями, не позволявшими ему углубиться в тему беседы.

Он, разумеется, переключился на Мелоди и попросил ее поведать о себе. Девушка рассказала, что ее бабушка с матерью, которой было тогда всего семнадцать, в семьдесят первом году, незадолго до конца войны, бежали из Вьетнама на катере, были схвачены пиратами и прошли через все: избиения, изнасилование.

Нахлебавшись лиха, они в конце концов оказались в Нью-Йорке, где жизнь у них понемногу наладилась, хотя мать еще долгие годы мучилась от пережитого. Кем она только не работала, пока наконец не нашла свое призвание, освоила ремесло декоратора и стала работать в театрах средней руки.

В одном из них она встретила хореографа Энтони Джонса, с которым они через год поженились. Мелоди в семье была младшей и единственной, связанной по жизни с театральными подмостками.

— Бабушка моя говорит, что в море и от пиратов они спаслись только чудом, а иначе непременно погибли бы. Мол, нашей семье суждено создать рай на земле, потому судьба нас и уберегла.

Девушка, видимо, что-то вспомнила и улыбнулась.

— Когда я веду себя не так, она постоянно делает мне замечания. Дескать, я родилась для осуществления какой-то там участи, а потому должна вести себя как подобает, а то, получается, чудо им было дано понапрасну.

До Ван все это время терпеливо слушал, но думал, видимо, о чем-то другом. Затем он коротко кивнул, извинился, что ему надо сделать звонок, и вышел из-за столика. Макс же, завороженный рассказом Мелоди и ее семейным преданием, решился открыть ей историю Двенадцати.

Он рассказал девушке и о своем предсмертном состоянии, и о перечне из двенадцати имен, и о неведомом покуда Бегущем Медведе. К его вящему облегчению, Мелоди выслушала рассказ с неподдельным интересом, впрочем, как и Мэтью, который сидел рядом и попеременно переводил взгляд то на Макса, то на свою подругу.

— Напишите-ка все двенадцать имен, — неожиданно предложила Мелоди. — А я посмотрю, может, получится найти какую-нибудь связь.

Макса несколько удивила такая просьба, тем не менее он выписал все имена на салфетку, которую Мелоди продолжительное время разглядывала.

— Нет, боюсь, ничего толком сказать не могу, — вздохнула она через несколько минут. — Не вижу никакой связи. Извините.

Тут салфетку подвинул к себе Мэтью.

— А вот этот, последний, — указал он. — Бегущий Медведь? Вы его уже встречали?

— Нет, — ответил Макс. — Это и есть последнее имя в перечне. А что, может, ты о нем слышал?

— Нет, — добил его Мэтью. — Просто мой отец, Тоби, ведет род от индейцев. А имя это явно индейское. Так что уж если кто про этого Медведя и слышал, так это мой отец. Он живет в Сан-Клементе, как раз в ваших краях. Дайте-ка мне на минутку ваш мобильный, я у него проверю.

Тоби взял трубку почти сразу и рассказал, что в аризонской Седоне действительно есть один проводник с таким именем.

Макс не мог поверить своим ушам. Они с Тоби договорились встретиться на следующих выходных в Седоне и попытаться разыскать этого Бегущего Медведя.

Когда Макс убирал мобильник, его руки слегка дрожали. На него, сгущаясь, надвигалась реальность. Через считаные дни он наконец встретит последнего из Двенадцати.

Но что тогда?

Глава 25

Красные камни

Июнь 2012 года

Тоби Джордан был легендой серфинга.

В молодости он выиграл множество чемпионатов, но еще более стал известен как фотограф этого вида спорта. Со снимков он дорос до фильмов, а там постепенно замахнулся и на уникальные в своем роде скульптурные композиции из прихотливо раскрашенных досок для серфинга и иных материалов.

Вдобавок к этому Тоби создал фирму по дизайну досок и продаже аксессуаров для серфинга. Благодаря своему артистическому темпераменту он водил знакомство со многими звездами, которых прямо или косвенно рекламировал.

В призерах ходили и оба его сына, старший из которых, Мэтью, прославился своими акробатическими трюками и иными выходками, которые другим серфингистам и не снились.

По молодости Тоби прошел и через борьбу с пьянством. При этом он обыкновенно клял свое индейское наследие, не наделенное сопротивляемостью к алкоголю, а по достижении умеренно среднего возраста решил вообще завязать с зеленым змием. В сочетании со страстью к серфингу это сделало его активистом здорового образа жизни. К своему репертуару он добавил еще пеший туризм, который, как известно, приобщает к миру фотографии, как ничто другое.

Одним из излюбленных объектов странствий и съемок у него была Седона, небольшой городок в пустынном плоскогорье на северо-западе Аризоны, знаменитый своими несравненными пейзажами из красного камня. По крайней мере раз в год он туда непременно наведывался, так что Максу особо не пришлось его уговаривать на такую поездку.

До места они сумели добраться за один день. По пути Макс изложил Тоби историю о Двенадцати. Тот, в свою очередь, рассказал все, что знал о Бегущем Медведе, по его словам, лучшем проводнике во всей Седоне. Мол, именно ему известны все наперечет тайные пещеры и ритуальные места индейцев.

— Вообще-то звать его Джоэл Шетс, — сообщил Тоби. — Мы с ним познакомились лет двадцать назад, я тогда только открыл для себя здешние красоты. Когда я сказал ему, что предки у меня частично индейцы, он сообщил мне свое индейское имя. Бегущий Медведь — не многие знают его под такой кличкой. Я даже удивился, когда Мэтью позвонил мне с таким вопросом. Не думаю, что у тебя получилось бы отыскать его под этим именем. Тут никакой «Google» не поможет.

— Да уж куда там, — согласился Макс. — В то время и Интернета никакого не было. Просто в голове не укладывается, какой путь мне для этого пришлось пройти. И знаешь, всех, кому принадлежали эти имена, жизнь рано или поздно сводила со мной. Кое-кто из Двенадцати всерьез полагает, что мы все связаны некой общей судьбой, и я невольно с этим согласен. Надеюсь лишь, что Бегущий Медведь подскажет нам что-нибудь поистине действенное. Не может же статься, чтобы это было просто какое-то сплошное совпадение, без всякой цели и смысла.

Тоби кивнул.

— Если у кого-то и есть ответ на твою загадку, то это именно у Бегущего Медведя, — сказал он с уверенностью. — Он ведь не только проводник, а еще и вроде как шаман, знает верования и обычаи древних хопи.

Тоби помолчал и добавил:

— В своих обрядах он использует галлюциногены. Знает толк и в ритуалах парильни.

В Седону они прибыли уже затемно и остановились в местном мотеле. Несмотря на волнение, Макс быстро заснул, а когда проснулся, с удивлением обнаружил, что на дворе уже белый день. Завтракали они в обычной закусочной, куда и подтянулся Бегущий Медведь, крупный мужчина под семьдесят. Длинные с проседью косы и шитый бисером красный жилет с амулетами придавали его облику степенную величавость.

Как оказалось, он был прямым потомком могущественных шаманов хопи и лакота. Во время экскурсий к священным местам вокруг Седоны Джоэл передавал туристам свою искреннюю любовь к родной земле и наследию своих предков.

Макс не колеблясь изложил Бегущему Медведю всю подноготную истории Двенадцати.

Тот слушал его с чуть заметной улыбкой, а потом изрек глубоким низким голосом:

— Мы тебя ждали.

— Ждали?! — изумился Макс. — Но ведь… Прошло сорок семь лет с той поры, как я впервые услышал твое имя. Все это время я ошивался невесть где и невесть чем занимался. Как такое вообще могло быть?

— А дело не в тебе именно, — окончательно сразил его Бегущий Медведь. — Индейцам о двенадцати именах было известно еще столетия назад. Грядет великое преображение. Из поколения в поколение передается сообщение о том, что близится срок, когда истинные люди с настоящим, сплоченным духом вновь появятся на земле. Древние духи-проводники отведут наш народ в мир процветания и гармонии.

Весомость слов не лишала Бегущего Медведя величавого спокойствия.

Макс окончательно растерялся.

— Но я-то какое имею отношение к этой легенде? — сконфуженно переспросил он. — Индейской крови во мне нет. Со стороны отца родословную я веду от венгров, со стороны матери — от русских.

— Конкретно по тебе я сказать не берусь. Быть может, твоя роль уже в том, чтобы воссоединить меж собой те Двенадцать. Каждое имя представляет одно из современных племен с определенным оттенком кожи, и все они — нынешние провозвестники конца Земли в том ее виде, в каком застаем ее мы.

Видя беспокойство Макса, он продолжил:

— Наши пращуры ведали, что к концу времен нужно будет, чтобы мы, исконные жители Земли, воссоздались как люди всех рас. Потому что не может быть мира, где краснокожий человек противостоит белому, черный — желтому. В новые времена может быть лишь один мир, и лишь те, кто обладает нравственностью и живет в ладу с духом истины, будут вызваны к жизни, чтобы залечить раны, нанесенные Земле долгими веками жадности и неуемной жестокости столь многих поколений. Мои братья знали, что наши поражения временны. Вот почему мы создали пляску духа и прочие ритуалы. Мы всегда знали, что истинные люди никогда не умирают и неизбежно вернутся в других телах, представляющих двенадцать цветов и двенадцать племен человечества.

Макс в принципе соглашался с этими словами, но все равно у него было еще столько вопросов.

— Мои собственные чувства свидетельствуют в пользу твоих слов, — сказал он, озирая пейзаж пустынного плоскогорья, открывающийся за окном. — Твое древнее предание кажется мне неоспоримой правдой. — Он опять посмотрел на величественного индейца. — Но что все это означает в целом?!

— Ответ дать может только Великий Дух, — заявил Бегущий Медведь. — Завтра на рассвете мы должны устроить ритуальную парильню.

Он поднялся из-за стола и указал на отдаленные горы, видневшиеся слева.

— Видишь те красные скалы, вдалеке за дорогой?

Макс молча кивнул.

— Там есть тропа, на три мили уходящая в самую глубь расселины в красных камнях. Мало кто о ней знает. Возле той расселины находится древняя пещера. В ней я приготовлю парильню. Тоби бывал со мной в этом священном месте. Утром он тебя проводит, а я все подготовлю. Отправлюсь нынче вечером, сделаю подношение Великому Духу и моим предкам, пока буду разводить огонь и готовить каменья.

_____

Солнце еще не взошло, когда Тоби с Максом добрались до расселины с пещерой. Бегущий Медведь был уже там, на расчищенной площадке. Облаченный в расшитый церемониальный наряд с орлиным оперением, он сидел, покачиваясь, и нараспев произносил древние песнопения хопи. Прибытие гостей не прервало его медитативного состояния. От большого костра в пещере было неимоверно жарко. Пот прошибал уже снаружи. Макс с Тоби устроились на площадке перед пещерой и тихо наблюдали за Бегущим Медведем.

Минут через десять тот прервал песнопение и повернулся к ним.

— Ночь выдалась хорошая. Духи радуются. Они желают быть нам проводниками. Подите сюда, — позвал он. — Сейчас надо будет воскурить этот табак, после чего мы войдем в пещеру и обратимся с прошениями.

Он подал трубку, в которой, скорее всего, с табаком был смешан какой-то галлюциноген. Однако задавать вопросы было неуместно.

Бегущий Медведь вновь запричитал нараспев, на этот раз поочередно на языке хопи и на английском. Он обращался к четырем углам пещеры, испрашивая у каждого из них благоволения. Индеец велел Тоби с Максом повторять его фразы по-английски, что они не преминули сделать.

— Прошу очистить наши помыслы и тела, открыть нам нашу судьбу, — рек он, обращаясь к Великому Духу, а потом попросил об опеке Дух Матери и Дух Отца.

Жара стояла несусветная. Временами Максу казалось, что еще немного — и он свалится в обморок. Пот тек с него в три ручья, но желание прознать судьбу пересиливало все, и он держался, замерев, ловил каждое слово, каждый жест Бегущего Медведя. Наконец песнопение и мольбы стихли и воцарилась тишина. Ничего запредельного, а уж тем более потустороннего не происходило. Макса стало даже пробирать сомнение в том, возымел ли ритуал действие. Лицо шамана сделалось непроницаемым, словно маска. Он оцепенел будто в трансе. Нельзя было заметить даже его дыхание.

Макс боялся шевельнуться. Тоби, уже не единожды наблюдавший обряды Бегущего Медведя, украдкой кивнул. Дескать, все в порядке.

После, казалось, двадцати, а то и больше минут полного безмолвия Бегущий Медведь заговорил тихим, спокойным голосом. Слова звучали на заповедном языке хопи, и Макс не улавливал их смысла. Затем шаман встал и пошел из парильни. Тоби с Максом тронулись следом.

Снаружи уже вовсю светило солнце. Утро было в разгаре, и камни отражали свет подобием ярких, переливчатых гобеленов красного и желтого, оранжевого и зеленого тонов. В укромном месте Бегущий Медведь осмотрительно припас бутылки с водой, к которым они жадно припали. Все пили взахлеб и точно так же вдыхали упоительно прохладный, свежий утренний воздух.

Бегущий Медведь осушил бутылку до дна, подошел вплотную к Максу и глубоко вгляделся ему в глаза.

— Твой поиск начинается сегодня. Великий Дух сказал мне, что тебе надо делать. Теперь я знаю, на что ты вызвался много веков назад, когда тебе было предложено возвратиться сюда, на Землю, в одном из перевоплощений.

Макса охватило непередаваемое волнение. Лишь сейчас он понял, что узнает цель своего предсмертного состояния и уяснит свою связь с Двенадцатью.

— А что это за поиск? — спросил он, тщетно пытаясь сохранить твердость в голосе. — И что я такое согласился сделать?

— Ты тот человек, чей долг — свести Двенадцать вместе, — открыл ему Бегущий Медведь. — Они должны воссоединиться у места, имя которому Исапа. Это в Мексике. Там они должны собраться одиннадцатого августа, на восходе, в год пророчества. Учти: на то, чтобы собрать Двенадцать, тебе дается всего два месяца, — предупредил шаман. — Великий Дух открыл мне, что в тот священный день предназначение Двенадцати будет исполнено, но лишь в том случае, если все они будут присутствовать.

В сердце Макса холодком засквозило сомнение.

— Но я не общался с некоторыми из них вот уж двадцать с лишним лет, — выдавил Макс. — Вдруг все они не смогут собраться?

Бегущий Медведь лишь покачал головой.

— Я знаю только то, что сказал Великий Дух. Мне неведомо, как ты сможешь достичь той цели. Я — один из Двенадцати, поэтому буду на той горе в Исапе и сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе воссоединить нас. Но Великий Дух сказал, что задача эта твоя, и только твоя.

Макс судорожно сглотнул, не в силах перебороть растущее смятение.

«А не профанация ли это?»

Он рассказал Бегущему Медведю о Хуане и его связи с Исапой через отца. Быть может, шаман просто подхватил эту мысль и соткал вымысел из того лишь, что сам Макс хотел его услышать?

В конце концов, не было никаких конкретных деталей, объясняющих, почему именно те двенадцать человек являются избранными, а Исапа — это именно то место, куда им необходимо направиться. Что ни говори, не мешало бы иметь побольше информации.

— А откуда у тебя уверенность, что мы должны собраться в Исапе, именно на рассвете и исключительно в тот день?

— Это открыл мне Великий Дух.

— А чего мы там вообще добьемся? — взялся напирать Макс.

— Больше он мне ничего не сообщил, — сказал Бегущий Медведь.

«Нет, минуточку!»

— Но ведь ты же шаман, поэтому должен иметь какие-то собственные суждения. Почему именно это место и время? — не унимался Макс. — Что там может произойти?

— Могу и иметь, — терпеливо, как ребенку, сказал ему шаман. — Но лишь как простой смертный. Мои суждения не имеют никакого значения. Важно лишь то, что говорит Великий Дух.

На этом Бегущий Медведь повернулся и пошел вниз, к дороге, по тропинке, вьющейся меж красными камнями.

Макс обогнул Тоби, нагнал его и с отчаянием в голосе начал откровенно умолять:

— Но ведь должен же у тебя быть какой-то ключ, а?! Пожалуйста, дай мне какую-нибудь логическую зацепку или хоть что-то, что объясняло бы указание твоего Великого Духа!

Бегущий Медведь, не замедляя шага, заговорил через плечо:

— Одиннадцатое августа — священный день по летоисчислению майя. Это связано с их календарем. Возможно, отец Хуана, как хранитель дня, сможет сообщить тебе какие-нибудь дополнительные подробности. Я же могу лишь сказать, что этой встрече предначертано быть священной. Если же ты не сумеешь собрать к этому дню всех Двенадцать, то быть большим бедам.

Он умолк и пошел быстрым пружинистым шагом, все больше отдаляясь от Макса и Тоби, путающихся сзади и оставшихся наедине с его словами.

Максу оставалось лишь теряться в догадках насчет того, как и зачем он был избран. Не привиделось ли ему это все?

Глава 26

Даже мертвые ждут

Июнь 2012 года

Макс вернулся в Калифорнию и сразу же по скайпу позвонил в Стамбул.

— Эрол, началось, — коротко сказал он, при этом сам едва веря своим словам. — Я разыскал всех из Двенадцати. Бегущий Медведь, чье имя мне было известно все эти годы, — шаман индейцев хопи. Он подтвердил правоту твоих слов, сказал, что моя судьба — объединить Двенадцать и свести вас всех в Исапе, родине древнего календаря майя.

— Изумительно, друг мой, — отозвался Эрол. — Я всегда знал, что наши судьбы неким образом переплетены, и вот оно, доказательство. Когда мы должны выехать в Исапу?

— Всем надо быть там одиннадцатого августа, — сообщил ему Макс. — У тебя получится?

— Меня ничто не остановит, — заверил Эрол. — Кстати, если у кого-то нет средств на путешествие, то расходы я беру на себя. Деньгам не место на пути судьбы. В душе я всегда считал, что в твоей истории есть некий глубинный смысл и цель, — добавил он. — А также знал, что и моя судьба вбирает в себя нечто большее, чем любовь к Стамбулу и моей родной Турции.

Слова Эрола грели душу Макса. Он сообщил, что, вероятно, сам должен будет слетать в целый ряд стран, чтобы организовать предварительную встречу с некоторыми из Двенадцати.

— Не вижу проблем, — воскликнул тот. — Просто дай знать, какая финансовая помощь тебе понадобится.

— Отрадно сознавать, что можно опереться на плечо друга, — искренне ответил Макс.

Следующие три звонка были относительно легкими. Доктор Алан Тэйлор и Чилл Кэмпистер отреагировали на его сообщение с откровенным энтузиазмом, а Хуан и вовсе ухватился за возможность лишний раз навестить отца.

Мелоди Джонс первой намекнула на скудость средств, но, когда финансовый вопрос был закрыт, сказала, что одиннадцатого августа в Исапе обязательно будет.

Йоко, на которую Макс вышел по Интернету, ответила, что присоединится с удовольствием. В августе у нее как раз отпуск, а она еще не решила, куда ей ехать.

Сан Пак планировал командировку, но сказал, что, раз такое дело, придется переиграть.

Оставались Ицык, Мария, Римпоче и Б. Н. Махар.

С Римпоче Макс не общался почти уже десять лет, а с остальными — так и все двадцать. Тем не менее буддистского гуру ему удалось разыскать. Последние восемь лет тот, оказывается, проживал в Торонто и даже более-менее освоил английский. За это время Римпоче женился на дочери одного из своих учеников, и у них было двое детишек. Он выслушал суть дела и заявил, что ради такой важной встречи отложит все и прибудет.

Неожиданно сложным оказалось решиться и позвонить Марии. За все эти годы Макс так и не избавился от послевкусия того сожаления, какое испытал, расставшись с ней в парке. Не забыл он и того нежного влечения, которое они испытывали друг к другу.

Макс буквально заставил себя сделать этот звонок. Как выяснилось, Мария по-прежнему проживала в перуанском Трухильо. Она узнала Макса по голосу и рада была его слышать, поэтому первую часть разговора они просто наверстывали ушедшие годы и события. У Марии было уже четверо взрослых детей и семеро внуков. О своем браке с тем инженером она не жалела, но сказала, что овдовела с год назад.

Со смешанными чувствами Макс поведал ей, что о многом сожалеет. Мария сообщила, что вполне счастлива при своей безмятежной жизни в Трухильо. Против поездки она не возражала. Этот выезд оказывался первым после годичного траура. С деньгами у нее было не так чтобы вольготно, поэтому предложение помочь Мария с благодарностью приняла.

— Планировать начинаю уже сейчас, — сказала женщина напоследок.

Положив трубку, Макс почувствовал неожиданную усталость. Вместе с тем в его душе тихо ожило то, что, как видно, не иссякало в нем за все годы, истекшие после встречи с Марией.

Он решил сделать перерыв между звонками.

Найти Ицыка оказалось не так просто. Из киноиндустрии он ушел, тем не менее Максу все же удалось вычислить этого человека через его армейских друзей. Ицык жил в старой части Иерусалима и служил где-то в непыльном месте.

Когда Макс наконец до него дозвонился, ощущение было такое, что с их встречи не прошло и недели.

— Хо-хо, кого я слышу! — приветственно грянуло в трубке. — Здравствуй, мой славный! Как дела?

— Я так рад, что нашел тебя, — сказал Макс. — Мне нужна помощь.

— Да что угодно, парнище ты мой! — гремело в телефоне.

Видимо, на нынешнем поприще Ицыку было уютно, но скучновато.

— Засиделся я что-то… Ну, излагай, что там у нас? Киносъемка едет, разрешения нужны? Ты ж меня знаешь. Все сделаем! — усердствовал Ицык.

— Да нет, не то и не другое, — сказал Макс. — Надо, чтобы ты, я и еще компания из одиннадцати персон слетали в Мексику. Если точнее, то в Исапу, и конкретно к одиннадцатому августа. Твои расходы берем на себя. Детали расскажу при встрече. Крайне важно, чтобы ты был с нами.

Последовала долгая пауза. Макс вполне мог представить себе лицо человека, которому спустя аж двадцать лет вдруг ни с того ни с сего звонят, да еще с такой чуть ли не шизоидной просьбой.

После продолжительного молчания в трубке послышался протяжный вздох.

— Вот что я тебе скажу, — несколько изменившимся голосом произнес Ицык. — Кто я такой, чтобы… отказываться от халявной поездки в обе Америки, да еще в моем возрасте! Решено! — бодро гаркнул он в трубку. — Заметано! Шлешь мне билеты, все, что положено, и я прибываю!

Максу оставалось связаться лишь с Б. Н. Махаром.

_____

Набрать номер Национального музея в Дели не составило труда.

— Будьте добры, соедините меня с господином Махаром, — попросил Макс дежурную сотрудницу.

— Б. Н. Махар у нас, к сожалению, уже не работает, — ответила та. — Но я могу соединить вас с теперешним хранителем материалов пятнадцатого века. Может быть, он вам чем-нибудь поможет.

Макс слегка напрягся. На пенсию с таких должностей вроде как не уходят.

Через несколько минут в трубке послышался вежливый мужской голос:

— Я очень сожалею, но господин Махар вот уж восемнадцать лет как нас покинул. В смысле, ушел из жизни. Он был мне хорошим другом. Под его началом я проработал почти двадцать лет. Мне его по-прежнему очень не хватает.

Макса будто шарахнуло молнией. Какое-то время он не мог вымолвить ни слова, ему хотелось отдышаться.

«Как такое может быть?! — стучало в его голове. — Ведь собраться должны все Двенадцать! Что теперь?!»

Смотритель помолчал и неожиданно спросил:

— Вы, видимо, его друг из США?

Мало-мальски восстановив дар речи, Макс объяснил, что с Б. Н. они познакомились в семьдесят втором году, когда у них в музее проходили съемки.

— Он нам очень помог тогда в получении разрешения, — откровенничал Макс. — Даже познакомил меня со всей семьей, и мы все вместе провели прекрасный вечер.

«Со всей семьей… Семья!» Макса словно прошило, в душе робко забрезжило что-то похожее на надежду.

— Вы, случайно, не знаете, как бы я мог с ними связаться? — ухватился он. — Мне очень надо переговорить с его братом или хоть с кем-нибудь из родственников!

Смотритель подумал и ответил:

— Я и не знаю, жив ли кто-нибудь из его братьев. Но у него было две дочери и несколько внуков. Они, по-моему, все еще живут в том доме, за городом. Если хотите, могу вам дать номер их телефона.

Макс записал номер и не мешкая набрал его. Имя дочери он вспомнил, как только она взяла трубку.

Это была именно она, Шилпа. Трудно не запомнить этот нежный голос с игривой смешинкой.

— А мы вас по-прежнему иной раз вспоминаем, — приветливо сказала она. — Я тогда еще в школу начала ходить, а вы были первый белый человек, которого я увидела. Отец всегда рассказывал о вас с таким теплом!..

Макс исподволь почувствовал, что она что-то вспомнила.

— Знаете, перед тем как умереть, он кое-что мне передал и сказал, что вам оно, возможно, когда-нибудь пригодится. Вы даже сами об этом попросите.

Несмотря на взъерошенное состояние, Макс удивился.

— Да? И что же это?

— Книга, — ответила Шилпа. — Но он сказал, чтобы вы обязательно приехали забрать ее сами. Отец мне наказывал: «Если этот человек когда-нибудь позвонит, то извинись перед ним за то, что у меня не получилось дождаться его в человеческом облике». Он еще много чего сказал, в том числе и то, что в самой передаче книги есть определенные сложности. А объяснить вам все он просил лишь тогда, когда вы сюда приедете, если только того захотите.

Загадка на загадке. Впрочем, везде, где есть надежда, за нее надо цепляться.

— Я обязательно приеду, — поспешил заверить Макс. — Причем безотлагательно. Будет очень приятно снова увидеться и с тобой, и со всей семьей. Кстати, твой дядя, который преподавал в университете, — он жив?

— Дядя Гупта? — переспросила Шилпа. — Он, как всегда, в добром здравии. Ему уже под девяносто, но ум у него чистый и яркий. Он был со мной у одра отца и, наверное, тоже сможет вам что-нибудь рассказать.

— Я прилечу прямо на этой неделе и сразу к вам, — сказал Макс. — Тогда обстоятельно обо всем и поговорим.

По окончании разговора Макс устало сел и задумался, как же теперь быть. Как собрать воедино Двенадцать? Ведь в наличии только одиннадцать.

Глава 27

Садх Махар

Июнь 2012 года

Уже через четыре дня Макс прилетел в Дели.

За те сорок лет, что его здесь не было, аэропорт успел разрастись вдвое. Дорога по-прежнему изобиловала велосипедами, рикшами, ишаками, коровами и пешеходами с тюками на голове, но основное место на ней все же занимали машины, грузовики и автобусы. Они курсировали из аэропорта в город чуть ли не по модерновой четырехполосной автостраде.

Первую ночь Макс провел в «Тадж-Махале», ничуть не уступающем по уровню любому пятизвездочному отелю, в каком ему доводилось останавливаться. Назавтра он заказал такси, которое должно было отвезти его в пригород, где Макс собирался остановиться в гостях у дочери Б. Н. и всей его родни.

Дорогу в пригород он толком не помнил, так как проезжал по ней только раз, причем в темноте, не говоря уже о том, когда это было. Тем не менее с каждой милей у Макса крепло ощущение, что он движется не иначе как в машине времени. На месте же картина воскресла окончательно: те же улочки, торговцы и лавчонки, где продается все, от воды до фруктов и сладостей, скобяных изделий и электронных игрушек.

Так же, как тогда, кругом играла ребятня и дефилировали с кувшинами на головах девочки-подростки, набравшие воду из неустанно льющейся струи родника. В общем, все без изменений.

Подойдя к знакомому двору, Макс обратил внимание на то, что стены дома недавно выкрашены, а веранда, уставленная стульями и скамьями, выглядит несколько по-иному. Зато внутри дома обстановка осталась без изменений — и кухня, и полки с книгами в комнате, которую Б. Н. считал своим кабинетом.

Макс стоял и разглядывал корешки книг, когда в комнату с приветливой улыбкой вошла Шилпа.

— У нас для вас праздничный обед, — с порога объявила она. — Скоро все будут в сборе. Получается, неспроста вы нагрянули именно сегодня. У нас нынче и праздник, и священный день поминовения. Мой дядя уверен, что это не простое совпадение.

Вскорости собралась родня, и все переместились на веранду.

За обедом Макс обратил внимание на семнадцатилетнего сына Шилпы, которого все звали Садх. У юноши было что-то вроде синдрома Дауна, редкий умственный дефект, из-за которого сознание у него замерло на уровне трехлетнего ребенка и уже не развивалось. Он мог следовать сторонним указаниям и что-то нечленораздельно произносить, но не умел строить внятные предложения и даже фразы.

Звуки парень издавал бойко и зычно, очевидно не контролируя уровня громкости или того эффекта, который они оказывали на окружающих. При этом он был очень крепок, так что работник в поле из него вышел вполне приличный. От постоянных физических нагрузок руки, грудь и плечи Садха смотрелись почти как у взрослого, во всяком случае, куда внушительней, чем у его сверстников.

Его огромные темно-карие глаза искрами вспыхивали в лучах дневного света. С лица юноши не сходила улыбка. Приветствуя Макса, он стиснул его так, что тот поперхнулся. Шилпа аккуратным движением отвела сына в сторону.

— Он у меня очень сильный, но такой нежный! — улыбнулась женщина. — Мухи не обидит. Любит всех, а уж в животных вообще души не чает, любую зверушку готов обласкать. Нам мальчик, понятно, в радость, а не в обузу, хотя, конечно, порой приходится держать ухо востро. Без присмотра его оставлять нельзя.

В глазах женщины, вопреки ожиданию, читалась не печаль, а исключительно любовь.

Максу приглянулся Садх, который точно так же привязался к гостю. Он то и дело подносил ему что-нибудь вкусненькое, при этом подходил почти вплотную и не мигая смотрел ему в глаза. Та неотступность и пристальность, с какой он это делал, несколько смущала Макса, но при этом он чувствовал странную непостижимую внутреннюю связь с сыном Шилпы. Безоговорочная, по-детски серьезная любовь, которой лучились огромные глаза парня, отражалась в душе теплом и доверием. Неожиданно для себя Макс отвечал взглядом на взгляд и замирал как завороженный.

_____

После обеда Шилпа с дядей Гуптой повели Макса в кабинет Б. Н., всегда служивший в семье местом собрания ученых людей. Полки прогибались под тяжестью фолиантов и карт, на столах кипами лежали эскизы, чертежи и рисунки. Были здесь и раритетные манускрипты, некоторые весьма почтенного возраста, по большей части с рисунками. Все это составляло драгоценное достояние Махаров — семейства, славного своей ученостью.

Первым заговорил Гупта, которому до девяноста оставалось менее одного года.

— Мы ждем тебя уже давно, — открыл он. — Скоро восемнадцать лет, как умер от рака мой племянник, мой Б. Н., которому не было еще и пятидесяти. Последние свои месяцы он провел здесь, в этой самой комнате, куда мы ему поставили койку. Насколько тебе известно, он любил книги. Последние годы своей земной жизни Брама изучал древние тексты Упанишад, составляющих основу наших священных индуистских традиций и верований.

Гупта протянул Максу розовую общую тетрадь с красивым эстампом: горы, деревья и ручей.

— Б. Н. до последнего дня вел свои записи. В день смерти он передал их нам с Шилпой и велел беречь, потому что наступит день, когда некто начнет его разыскивать. Тому человеку и надлежит отдать тетрадь. Мне кажется, что это ты и есть. Сам Б. Н. этого не говорил, но за последние семнадцать лет им никто не интересовался. У меня нет причин думать, что на свете есть еще кто-то, чьего появления стоит ждать.

Макс осторожно принял тетрадь, не зная, открывать ее сейчас или нет.

Пока он стоял в нерешительности, заговорила Шилпа:

— Все то время я находилась рядом с отцом, ухаживала за ним, когда он угасал от недуга. Мы еще сильнее сблизились. Ведь с кончиной матери я была ему самой близкой из женщин. Как раз тогда я вынашивала первого ребенка, и это доставляло радость нам обоим. В последний день своей жизни он передал Гупте тетрадь и сказал нам, что тот, кто за ней придет, не должен увозить ее из этого дома без сопровождения моего пока еще не родившегося первенца. Она может кочевать по всему свету, но когда-нибудь должна быть обязательно возвращена в эту комнату и всегда должна храниться поблизости от внука.

Опять заговорил Гупта:

— Не сочти это за странность. Я, должно быть, рассказывал тебе в нашем тогдашнем разговоре, что в роду Махаров полным-полно своеобычного и странного знания.

В эту минуту Максу вдруг вспомнился и тот йог, и космическое путешествие.

Голос Гупты вернул его к реальности:

— Нам в те минуты было не до вопросов. Мы не пытаемся задавать их и сейчас. Ты волен читать эти записи здесь, в нашем доме, или взять их, если понадобится, куда-либо еще. Но в таком случае тебя должен будет сопровождать Садх. Он и был не рожденным на тот момент ребенком.

Макс был разом и растерян, и озадачен. При всей причудливости своего ума Б. Н. никогда не был склонен к фиглярству или пустому фантазерству. К чему все эти странные условности? Что это за подарок такой, в конце концов?

— А что в этой тетради? — поинтересовался Макс.

— Ни Шилпа, ни я, ни кто-либо другой ее не открывали, — признался Гупта. — Б. Н. сказал, что записи предназначены тому, кто придет его разыскивать. Всем остальным они ничего не скажут.

Макс на минуту задумался. Куда ни кинь, сплошные неясности с недомолвками.

— Мы оставим тебя. Прочти эти записи, а затем скажи, готовить ли Садха с тобой в дорогу, — заявил старик. — Если да, то Шилпа, разумеется, отправится вместе с ним. Между прочим, мальчик уже бывал в поездках, у него даже есть паспорт. Мать он слушается беспрекословно, а к тебе успел привязаться. Это видно невооруженным глазом.

На этом Гупта с Шилпой собрались уходить.

Напоследок старик еще раз обернулся.

— О твоем решении мы спросим, когда вернемся.

Когда они ушли, Макс раскрыл тетрадь. В ней были сплошь цифры, сорок страниц убористых вычислений, а в конце — условные обозначения и число 21122012, взятое в жирную рамку.

В тетради оно появлялось в различных местах двенадцать раз — как ответ на такое же число разных калькуляций, основанных на наборах первоначальных аксиом, сформулированных Б. Н.

Текста в тетради было очень мало, большей частью объяснения подсчетов, основанных на различных посылах верований, относящихся к началу тех или иных эпох в индуистском календаре и у прочих древних цивилизаций. Последние месяцы жизни, как выяснилось, вплоть до самой кончины, прошли у Б. Н. в кропотливом анализе и сопоставлении древних календарей различных мировых культур.

На последней странице Б. Н. сделал приписку от себя.

Энергия моей души и сути изложена на этих страницах. Оставляя тело, свою сущность я перемещаю в тело не рожденного ребенка Шилпы. Она прорастет и укрепится в моем внуке. В присутствии этой книги он воплотит древние вибрации и знание, которые востребует мир. Поступив так, я исполнил свое предназначение, достиг цели моей жизни. Теперь задачу планетарной трансформации я передаю тебе, читающему эти строки.

Макс сразу понял, что тетрадь и Садха он берет с собой в Исапу. Б. Н. каким-то непостижимым образом прознал, что его сущность понадобится для некоего будущего события, до которого сам он физически не доживет.

С цифрами и их значением можно разобраться позже. Ясно одно: и книга, и внук Б. Н. должны присутствовать на встрече в числе прочих. Таким образом удастся осуществить объединение Двенадцати, как того требовал Великий Дух.

Постояв в сосредоточенном молчании, Макс вышел на залитую светом веранду, где в кресле дремал Гупта, а Шилпа убирала со стола.

— Предложение принимается, — объявил он. — Вы можете вдвоем вылететь в Мехико девятого или десятого августа? Там вас должным образом встретят и организуют перелет или переезд в Исапу, то самое место, где древние майя создали свой календарь.

Макс подтянул к себе скамью, присел, жестом попросил Шилпу устроиться рядом, после чего продолжил:

— Мне было велено одиннадцатого августа свести меж собой в этом месте двенадцать особых людей, к числу которых принадлежал и Б. Н. Из его записей становится ясно, что одним из них теперь является Садх, поскольку в нем живет энергия деда.

Макс сделал паузу, оценивая, какую реакцию вызовут его слова.

Шилпа лишь улыбнулась.

— Отец никогда не говорил напрямую, что мне предстоит подобное путешествие, но незадолго до ухода намекал, что когда-нибудь я могу быть призвана для помощи в каком-то грандиозном событии и обязана оказать ее. Что ж, буду готовить Садха в дорогу. Причастность к этой вещей встрече станет для меня честью. Я уверена в том, что она обернется великим благом.

Остаток вечера Макс играл с Садхом и его младшей сестренкой в местную разновидность бирюлек. Юноша, отличавшийся необычайно цепкой реакцией, выигрывал почти в каждом кону. Всякий раз, подлавливая Макса на неверном движении, он с заливистым смехом тыкал его пальцем в живот. Дескать, опять продул.

После каждого кона Садх протягивал свой пучок палочек Максу на пересчет. Сам он считать не умел, хотя по толщине пучка уже видел, что одержал верх, и опять смеялся.

Перед тем как пойти спать, он стиснул Макса в объятиях и сердечно его расцеловал. Энергия этой непроизвольной любви вдруг напомнила Максу нечто сходное. Примерно такое же чувство он испытывал в своем предсмертном состоянии тогда, почти полвека назад, в кабинете у доктора Грэя.

В облекающий омут сна Макс погружался с отрадной мыслью: «Ну вот, значит, и жизнь прошла не понапрасну. Именно Садха и не хватало в числе Двенадцати. Я чувствую, что именно у него нам есть чему поучиться».

Глава 28

Исапа

Июль 2012 года

Заповедная Исапа оказалась всего в десятке минут езды от Тапачулы, коммерческого центра на юге Чиапаса, мексиканской провинции, прилегающей к Гватемале с севера.

Отец Хуана Акосты, Мануэль, жил рядом с Тапачулой, откуда рукой подать до заповедных руин Исапы, среди которых особенно выделяется стадион для ритуальных игр в мяч. В этих местах в основном выращивался кофе, однако жители самой Исапы — возможно, из принципиальных соображений — делали акцент на какао. Во всяком случае, на въезде пахло и тем и другим.

На встречу с Мануэлем Макс решил отправиться один, чтобы подготовить почву для приезда Двенадцати. Предварительно он поговорил с Бегущим Медведем и удостоверился в том, что Великому Духу угодно, чтобы встреча произошла одиннадцатого августа на рассвете.

Ему надо было еще найти в Тапачуле гостиницу, где могли бы расположиться все участники вещей встречи. Единственный подходящий по классу отель был построен сравнительно недавно. Макс сразу же забронировал номера, а также договорился с местными водителями насчет двух мини-автобусов.

Назавтра он отправился на встречу с Мануэлем. У этого восьмидесятитрехлетнего человека энергии было ничуть не меньше, чем у молодого. У себя на делянке он по-прежнему взращивал несколько шоколадных деревьев и ежедневно пешком, как в свое время отцы и деды, проделывал путь до Исапы и обратно, где открывал и закрывал ворота на заповедный стадион со священными статуями и прочими артефактами, привлекающими туристов.

От них Мануэль получал на чай кое-какую мелочь, хотя в целом должность смотрителя не оплачивалась, а была лишь данью почитания предков. Там, в Исапе, но нигде больше, он возносил молитвы древним божествам майя. По жизни этот человек считал себя католиком и, по его словам, не усматривал противоречия в служении древним богам и Христу одновременно.

Поскольку английским Мануэль владел сугубо условно, разговаривали они на испанском. Макс поведал о причине своего визита и о намерении к одиннадцатому августа вернуться в составе Двенадцати для особого ритуала.

— Хорошо, — сказал в ответ Мануэль. — Я все сделаю как надо. Это будет очень важная встреча.

Объяснил он и то, что одиннадцатое августа — день в году особенный, священный. Он знаменует начало заключительных ста тридцати дней энергии любви, которые истекут двадцать первого декабря двенадцатого года, одновременно со всем календарем. Это не просто рядовое окончание, а исход всего летоисчисления, охватывающего двадцать шесть тысяч лет.

Общая картина складывалась все яснее.

В ходе экскурсии с Мануэлем по древнему святилищу Макс узнал и о недавнем открытии археологов. Оказывается, несколько тысяч лет назад Исапа была процветающим городом с населением в десяток тысяч человек. Найденные артефакты свидетельствовали, что именно в этом месте был рожден календарь так называемого долгого счета, получивший распространение вначале по близлежащим городам, а в итоге и по всей Центральной, Южной и Северной Америке.

Мануэль объяснил завороженно внемлющему Максу, что ритуальные игры в мяч на этом самом стадионе целиком были связаны с календарем. По верованиям майя, в поворотный день двадцать первого декабря у всего человечества произойдет сдвиг сознания, если, конечно, людям удастся пережить этот конец времен.

Все эти поистине глобальные вещи Мануэль излагал ровно, не повышая голоса, словно каким-нибудь туристам, одному или кучке. Максу вдруг открылась та связь, которой он не смог заметить, находясь недавно в Индии. Его внутреннему взору предстала цепочка чисел, то и дело встречавшаяся в тетради Б. Н. Махара: 21122012. Это, наверное, оттого, что он американец и привык писать даты не совсем так. Везде в мире эти цифры отражают конкретный день. Двадцать первое декабря две тысячи двенадцатого года.

Значит, никакое это не совпадение.

По определенным причинам встреча должна произойти одиннадцатого августа. Тогда и начнется отсчет, который завершится в декабре. При этом должны присутствовать все Двенадцать.

Макс непроизвольно оглядел святилище с фигурами статуй. Уж не это ли и есть место сбора? Прямо тут, на стадионе? Но ведь здесь никак не отгородиться от вездесущих туристов. Да и неизвестно еще, сколько времени продлится сама встреча. Нет никакого сомнения в том, что ее участникам ни в коем случае нельзя лезть на глаза.

Он оглядел панораму гор, где на востоке возвышался вулкан Такана, а рядом — еще более высокий Тахумулько. Сам собой напрашивался вопрос, а нельзя ли местом встречи сделать подножие одной из этих вершин.

— Разумеется, можно, — с улыбкой ответил Мануэль. — Следуй за мной. Тут есть одна пещера, где наши предки вершили священные таинства. Суть ритуала и даже его назначение до наших дней не дошли, но сам стадион расположен так, что с него видно, как в самый пик зимнего солнцестояния солнечный луч озаряет вершину вулкана Тахумулько.

Минут через двадцать езды в джипе и полчаса ходьбы они добрались до ровной площадки на склоне возвышенности. Неподалеку находилась пещера, из которой открывался вид не только на стадион с древними статуями, но и на гладь Тихого океана, на западе уходящую за горизонт.

— Лучшего и представить себе нельзя! — воскликнул Макс, захваченный этим видом, но тут же спохватился: — А не может ли так статься, что кто-нибудь случайно будет проходить и проявит интерес, когда мы здесь соберемся в августе?

— Не тревожься, — знающе успокоил Мануэль. — Я встану внизу у тропы и никого сюда не пропущу. Да там вверху и не живет никто, так что лезть к вам некому.

Макс думал было отблагодарить старика за потраченные силы и время, но тот лишь с улыбкой покачал головой.

— Достаточно с меня и того, что я увижу моего Хуана. Кроме того, я сердцем чувствую, что ваш обряд служит и моему делу. Мы оба в услужении у своей судьбы, а брать деньги за благодарное служение и любовь к Создателю — да где ж такое видано.

Улыбнулся и Макс.

— Нет слов, как я признателен тебе, — сказал он. — В отличие от тебя, я точно не знаю, чем увенчается и как отразится на нас та самая встреча. Во всяком случае, она подведет черту в моих странствиях и, возможно, объяснит все те странные совпадения, что направляли мою жизнь.

Тут они с Мануэлем обнялись.

В ту ночь Макс от волнения так и не заснул.

Он решительно не мог ужиться с мыслью, что двадцать первого декабря миру наступит конец. Вместе с тем сложно было отрицать и то, что этот день вызовет или повлияет на что-то поистине судьбоносное. Столько необъяснимого уже произошло! Судя по всему, дело все еще шло по нарастающей.

«Чем дальше, тем быстрее! — не выходило из его головы, над которой крутился потолок гостиничного номера. — Что-то еще там впереди?»

Стечение на стечении — от волнующей встречи с Марией до тайны вычислений Б. Н. Махара. От случайности к случайности, одна невероятней другой, и все это неумолимо, как волны прибоя. Вчера где-нибудь в Индии, теперь вот в Исапе.

В голове Макса лихорадочно плясали цифры, от начала обратного отсчета до истечения календаря майя. Едва прознав все двенадцать имен, он стал обмениваться электронными письмами с Саном, спецом в нумерологии. Вычисления попросту ошеломляли! Среди Двенадцати не просто оказалась представлена вся первая девятка ключевых чисел. Гармония сохранялась даже при отсутствии Б. Н.

Было лишь три двойных числа. Одно разделяли Чилл Кэмпистер и Б. Н. — оба «четверки». Разумеется, с уходом Б. Н. дубляжа не стало.

Мария и Сан были «девятками», но разными. У Марии в сумме получалось сто восемьдесят девять, а у Сана — священное индуистское число сто восемь. Оставались лишь две «двойки» — доктор Тэйлор и Мелоди. У Мелоди двойка была тройная и представляла «две энергии», что ближе к сочетаемости с групповой энергией, в отличие от Тэйлора, единственного из всех Двенадцати одиночки-атеиста.

Налицо было то, что данное сочетание чисел по всем канонам нумерологии неким образом тщательно, соразмерно выверено, если даже не предопределено изначально.

Макс то и дело мысленно возвращался к дате конца времен и той неизбежной прогрессии от двадцати одного до двадцати, опосредованно связанной с таинственным числом. Двенадцать, календарь майя, вычисления Б. Н. — все это каким-то образом меж собой соотносилось.

Макс так и не смог заснуть. Он чувствовал, что не успокоится, пока не уяснит взаимосвязей — энергетических, нумерационных ли — между людьми, датами и своей миссией, которая обязывала его собрать всех в Исапе.

Глава 29

Тринадцатый Апостол

Август 2012 года

Макс буквально измотался.

Вечером девятого августа он прибыл в Мехико встречать Садха и Шилпу, с которыми вслед за тем вылетел в Тапачулу на крохотном, но на редкость шумном воздушном тихоходе. Самолетик ревел так, что не слышно было не только собеседника, но и самого себя.

Садх всю поездку был вне себя от восторга. Он вскакивал, вскрикивал, тыкал на все подряд пальцем в иллюминатор. Макс, непривычный к такой непоседливости, вскоре утомился. Хорошо все-таки, что с сыном поехала Шилпа.

Когда они появились в отеле, все остальные были уже в сборе. Эрол вообще рассудил, что глупо ехать в такую даль на одни сутки, не посвятив денек-другой осмотру достопримечательностей, будь то священные руины или древние храмы майя. Потому он прибыл седьмого и вполне успел освоиться, даже сдружился с Хуаном и Мануэлем.

Спаялся Ресу и с Сан Паком, с которым даже успел замутить кое-какие дела. А уж с Мелоди, которая была вдвое моложе его по возрасту, Эрол глаз не сводил.

— Нет, ты глянь, — восторженным полушепотом делился он с Максом. — Плывет как лебедь, сияет как алмаз!

Йоко с Марией познакомились, когда летели одним рейсом из Сан-Лоренцо. Хуан и Мануэль сошлись с Бегущим Медведем и Ицыком. Они степенно, с комментариями показывали им семейные фотографии. Мануэль сводил Бегущего Медведя в пещеру, чтобы убедиться, подходит ли.

Набора испанских фраз им хватало для общения, а в поход они в качестве переводчика взяли с собой Хуана. Бегущий Медведь место одобрил, кроме того, закупил несколько ящиков воды и попросил Хуана организовать к утру одиннадцатого числа сэндвичи.

— Встреча у нас на рассвете, но я понятия не имею, как долго она продлится и чего вообще ожидать, — сказал он. — Так что лучше подготовиться как следует.

Чилл Кэмпистер между тем исполнялся все большей уверенности в том, что встреча Двенадцати непременно увенчается Вторым пришествием Христа, и по большей части говорил об этом.

Римпоче подолгу обсуждал с Мануэлем и Бегущим Медведем природу их шаманистских практик и ритуалов. Хуан был у него за переводчика.

Самым отъявленным скептиком из всей группы оказался безбожник Алан Тэйлор, за глаза сомневавшийся в магических способностях Бегущего Медведя. Этот оригинал сознался Максу, что если бы Исапа не годилась для серфинга, — разумеется, он выкроил время и сумел полетать по здешним волнам! — а Эрол не взял на себя все расходы, то он бы, пожалуй, сюда и не приехал.

— Эх, если б не моя симпатия к тебе, Макс, и вообще тяга к приключениям! — смеялся Алан. — Ладно, на худой конец, будет чего вспомнить!

Вечером десятого Макс собрал всех за общим ужином. Он еще раз поведал о своем предсмертном ощущении, а также довел до всех новые детали, которые почерпнул для себя в Индии из записей Б. Н. Махара. Шилпа, сидевшая рядом с сыном, лучилась улыбкой, слушая приятные слова про своего отца.

Как раз за тем ужином Макса вновь удостоила взглядом Мария. Пусть это был всего лишь взгляд, но глубина и необыкновенная, притягательная красота этих глаз вновь пленили его. В ушах Макса снова звучала музыка ее голоса, а спокойная, полная внутреннего достоинства манера держаться будила в душе возвышенные чувства.

Ему нестерпимо хотелось обо всем с ней поговорить, но надо было сосредоточиться на том, ради чего они здесь собрались. Макс стал рассказывать об обстоятельствах, приведших сюда Садха как представителя Б. Н. Махара, поскольку Бегущий Медведь недвусмысленно дал понять, что для благодеяния Великого Духа на церемониале необходимо присутствовать им всем. Макс не принадлежал к числу избранных, но тоже собирался быть с ними как ответственный за книгу Махара.

— Ты прав, — одобрил его Бегущий Медведь. — Хотя бы вначале тебе надо находиться с нами. Б. Н. указывает, что его будет представлять Садх, и это не вызывает вопросов. Но и книга тоже для нас важна, а вне Индии она, судя по всему, принадлежит тебе. Если энергия не будет накапливаться, то уйти ты всегда успеешь, — заключил он.

Никто другой к обряду не допускался, так как, по утверждению шамана, для воплощения предначертания нужна энергия Двенадцати, и только их.

Макс не без тревоги понял, что присматривать во время обряда за Садхом придется ему.

Утром, без пяти минут пять, все они уже были у подножия вулкана Тахумулько. Там их с фонариком встретил Мануэль и уверенно повел вверх по склону к площадке возле пещеры. Потом он молча удалился, чтобы, как и обещал, встать на страже у начала тропы.

Бегущий Медведь был уже здесь. Он успел развести костер.

— Нам всем надо сесть вокруг огня, — сказал он, жестом приглашая усаживаться. — До рассвета осталось полчаса. Я прошу каждого из вас все это время потихоньку молиться, кто как может или обучен. Если у кого в обычаях песнопения, то пойте, только как можно тише. По моей вере, каждый из нас представляет одно из двенадцати племен особого цвета. Мы здесь собрались для того, чтобы получить наставление и напутствие. Я не знаю, в какой форме это произойдет и как долго нам здесь предстоит находиться. Может статься, мы не пробудем тут и часа, а может, задержимся на весь день. Неважно, сколько времени на это понадобится. Мы все прибыли сюда из таких далей, что стыдно и глупо было бы уйти, не услышав ответа на вознесенные мольбы.

Сделав паузу, он вдумчиво, одного за другим оглядел всех сидящих вокруг костра.

— У нас разные обычаи, традиции и вероисповедания. Мы проживаем в разных частях света. Но уже за то короткое время, что я с вами, мне стало ясно, что все вы — души, ниспосланные судьбой. Мы живем во времена великих обещаний и великих сожалений. Я предлагаю вознести молитвы не за себя или свой народ в отдельности, но за всех людей и все живое на свете. Я не думаю, что мы избраны случайно. У всех нас одна, единая цель. Вознесем же молитвы нашему Создателю.

Макс отродясь не молился. Не были молельщиками ни Тэйлор, ни Эрол, потому они просто застыли, глядя перед собой. Садх не мог понять сказанного, но под взглядом Макса притих, подобрал щепку, лежащую на земле, начал что-то молча чертить и стирать, чертить и стирать.

Через некоторое время, показавшееся собравшимся довольно продолжительным, взошло солнце и озарило лица сидящих людей.

Макс огляделся. Ничего экстраординарного не происходило. Негромко читал мантры Римпоче. Чуть покачивался, клекоча на свой лад, Бегущий Медведь. У Сан Пака было откровенно скучающее выражение, в то время как Мария с Йоко углубленно медитировали. С завидным умиротворением на лицах недвижно сидели Хуан, Мелоди, Ицык и Чилл.

Прошло никак не меньше часа, прежде чем Бегущий Медведь поднялся и спросил, желает ли кто-нибудь поесть или выпить воды. Позавтракать никто не успел, так что предложение подкрепиться все приняли с удовольствием. Из рюкзака Бегущего Медведя были извлечены сэндвичи и местные кукурузные лепешки. Участники собрания ели, не расходясь из круга.

Прошел еще час — никаких изменений. Судя по взгляду Тэйлора, созерцающего гладь океана, атеист сейчас вожделенно мечтал о серфинге.

Через какое-то время он не выдержал, обернулся и осторожно спросил:

— А нам еще, извините, долго? Что-то я не вижу в этом сидении особого прока.

Шаман чуть помедлил, потом перевел на него бесстрастные глаза.

— Я не знаю, сколько точно, но еще какое-то время мы здесь побудем. Изменение едва ли ощутимо, но, уверяю вас, энергии этого места приходят в движение. Надо просто сидеть, чтобы наши собственные возможности достигли равновесия. Мы все происходим из одного источника, объединились для встречного нагнетания тех сил, что создали нас. Терпение и еще раз терпение. Мы здесь всего лишь два часа. На то, чтобы открылась способность видеть, иногда уходит весь день.

Заметив, что на некоторых лицах обозначилось беспокойство, он добавил:

— Всего дня, быть может, и не понадобится. Но еще несколько часов наверняка.

Сказав это, шаман опять закаменел в медитации.

Садх долго вел себя на редкость спокойно, но это сидение ему потихоньку наскучило. Теперь он пытался то исподтишка щекотнуть Макса, то затеять какую-нибудь игру. В общем, глаз да глаз. Хотя у Макса это вызывало не раздражение, а скорее облегчение. Какой-никакой, а повод ослабить концентрацию, не сидеть как статуя.

Спустя какое-то время Эрол, а за ним Сан Пак и Тэйлор встали размять ноги и слегка пройтись, разумеется, недалеко и ненадолго. Все это время из Двенадцати в кругу находились как минимум девять. Максу хотелось надеяться, что этого достаточно.

_____

Незадолго до полудня поднялся странный ветер.

Сперва, будто невзначай, расшумелась листва. Над седеющими угольями, вспыхнувшими новым жаром, султаном взвился сноп золы, напоминающий вихрь. Секунда-другая, и угли вновь погасли.

Изваянием застыл Бегущий Медведь.

Лишь после долгой паузы он перевел взгляд на Римпоче, затем на Хуана, Эрола, Сан Пака, Марию, Йоко, Мелоди, Ицыка, Чилла, Тэйлора и Садха. Присутствующие сидели тихо и недвижимо, как вкопанные.

Все — в том числе и Садх — завороженно вперились взглядами в то место, где только что трепетно ожил и угас огонь.

Ветер, словно оттеняя безмолвие, так же внезапно стих. Макс оторопело сморгнул, но молчал. Его переполняли не радость и не волнение от произошедшей кульминации, но глубинный, безмятежный покой, наполняющий душу несравненным ощущением свершившегося чуда.

Словно очнувшись, он оглядел лица Двенадцати. По щекам у них струились слезы. Тишину нарушил тихий, ничем не сдерживаемый плач.

Плакали все. Это были слезы радости.

Казалось, минула целая вечность, потом площадку заполонило ощущение присутствия.

«Неужели это оно, то самое, чего мы все так ждали? Наконец-то?»

— Да, это я, — облек площадку глубокий и спокойный голос, исходящий неведомо откуда. — Легенды ссылаются на меня как на Тринадцатого Апостола, хотя вам я известен скорее как божественный посланник: Иисус, Магомет или Кришна, Падмасамбхава или Будда. Я проявляюсь в чистой энергии, многим кажусь даже представителем внеземных цивилизаций. Каждому из вас я предстаю осуществлением его заветной судьбы, спасителем или мессией, и в самом деле воплощаю все эти чаяния. Вы, Двенадцать, своим присутствием создали энергетический вихрь, позволяющий мне войти в ваш мир. Я пришел сказать вам, что вы должны сделать, чтобы его спасти. Вы — часть давнего соглашения, заключенного многие тысячи лет назад. Уговор этот в том, как уберечь эту планету и людей, живущих на ней. Каждый из вас войдет в пещеру, находящуюся возле этой площадки, и уяснит, что ему надо сделать для осуществления древних пророчеств и недопущения того, чтобы мир ваш не ушел в небытие вместе с истечением времен.

Щитом нависла тишина.

Первым в пещеру вошел Эрол. Через несколько минут он показался оттуда с преображенным, хотя и несколько угрюмым от решимости лицом.

Следом туда зашел Ицык, после него в ней побывал Сан Пак. Далее туда поочередно зашли доктор Тэйлор, Чилл, Мария, Йоко и Мелоди — каждый не больше чем на несколько минут. Римпоче пробыл в пещере больше часа. Уже с сумерками под своды зашел Хуан, а Бегущий Медведь возвратился оттуда лишь затемно. Остался один Садх.

Макс проводил его до входа и думал остаться снаружи, но крепыш индиец затащил его внутрь.

Войдя, он ощутил вкрадчивое тепло небывалой умиротворенности. Садх, видимо, почувствовал то же самое и задорно рассмеялся.

Голос обратился к ним обоим:

«Ты — дитя любви. Мир должен многому научиться от тебя. Твой дед в цифрах вывел, что через сто тридцать дней, начиная от сегодняшнего, наступит конец Вселенной. Это действительно так. Но он не мог знать о том, что конец одной Вселенной может оказаться началом другой. Люди необдуманно растратили драгоценные дары, и мир в самом деле придет к концу, если они не изменят своих путей и не преобразуют сознание. Я вижусь тебе как Кришна. Ты не понимаешь смысла моих слов, но на то у тебя есть проводник. Пусть тебе неясны слова, но я могу проникать в твое сердце. Есть сущность, воплощенная ныне на вашей планете, еще более могущественная, чем я, создавшая меня и все сущее.

Некто — так зовется она. Этот Некто принес немыслимую жертву, рискнул принять обличье человека и тем самым утратил всякую память, окончательно слился с миром людей. Твоя задача та же, что и у остальных одиннадцати, — возвратиться домой и искать этого Некто. Верни стопы свои ко всем святым местам, где тебе доводилось бывать или жить в твоем нынешнем воплощении.

Макс отправится с тобой. Он не из числа Двенадцати, но вместе вы сошлись через него. Убедить Некто в важности твоего предназначения будет легче, если рядом с тобой окажется именно он. Неустанно ищите того, о ком я сказал.

Затем вы должны сойтись вновь, перед самым закатом двадцать первого декабря. Если здесь опять соберутся все Двенадцать, а с вами и Некто, то этого будет достаточно, чтобы человечество воплотило свою заветную мечту о рае на Земле. Вместе мы воздадим ему должное и тогда постигнем, что от нас требуется, чтобы обетование воплотилось наяву.

Сейчас ступай и возрадуйся. Ведь теперь ты исполнил первую часть того, что от тебя зависит, и знаешь об этом. Ты особый слуга божества, Садх, и я благословляю тебя навеки».

Вновь наступила тишина. Судя по всему, Тринадцатый Апостол удалился.

Макс за руку вывел Садха на площадку, где тихо сидели все остальные, каждый по-своему осмысляя чудесное явление.

Затем вполголоса, возбужденно и радостно люди взялись обсуждать случившееся. Каждый услышал от посланника что-то свое, получил в напутствие его благословение, уповал, что именно у него получится разыскать и привести Некто.

Уму непостижимо! Еще утром они пришли на эту площадку как двенадцать людей, связанных разве что общим знакомством с Максом, теперь же стали единым целым, нераздельно спаянным общим посланием и целью. Двенадцать тронулись вниз по склону и шли, пока по их лицам не чиркнул луч фонарика. Здесь находился верный Мануэль. Без всяких расспросов он проводил всю притихшую группу обратно в Тапачулу.

За ужином Макс рассказал Шилпе о том, что они с Садхом услышали в пещере, разъяснив также, что в декабре им надо будет снова возвратиться в Исапу.

Неверующих среди Двенадцати уже не было. Обратно в Исапу теперь рвались все, даже доктор Тэйлор.

Шилпа выразила беспокойство, как же Садх сможет искать Некто, но Макс ее успокоил:

— Я обязательно приду на помощь. Более того, подозреваю, что поиск в буквальном смысле вряд ли даже понадобится. Мне кажется, Некто уже решил, кто из нас его отыщет. Если это уготовано именно Садху, то Некто сам к нему явится.

Глава 30

Стопами назад

Август 2012 года

Поразмыслив в течение дня над происшедшим, все вновь собрались за ужином, чтобы сличить свои переживания и определиться с будущим.

В напутствиях, высказанных каждому, был один общий момент.

«Верни стопы свои ко всем святым местам, где тебе доводилось бывать или жить в твоем нынешнем воплощении. Макс отправится с тобой. Он не из числа Двенадцати, но вместе вы сошлись через него».

Едва закончилась трапеза, Макс и Эрол сели прорабатывать схему, с тем чтобы виновник всего случившегося как минимум десять дней мог пробыть с каждым из Двенадцати.

— У нас на все про все ровно сто тридцать дней, начиная с сегодняшнего, — веско сказал Эрол. — Если с каждым из нас ты проведешь десять-одиннадцать, то времени хватит впритык. График твоих перемещений мы должны составить прямо сейчас. Также надо обсудить и набросать примерный перечень тех мест, которые каждому из нас предстоит обойти, где наиболее велика вероятность встретить Некто.

Расходы Ресу предложил взять на себя.

— Это не просто щедрость! — выразил признательность Макс. — Не знаю, как бы мы без тебя вообще справились.

— Такая миссия, как у нас, деньгами не измеряется, — с мрачноватой серьезностью произнес Эрол. — Апостол передал, что на меня в ней возлагается задача, пожалуй, наиболее тяжкая. Он сказал, что если мы не возвратимся с Некто, то мир никогда не войдет в ту эру, которой, в принципе, достоин. Если мы не справимся, то конец не наступит в одночасье, но ухудшение окружающей среды, насилие и войны, нищета, оскудение, жадность и страх, господствовавшие в мире весь двадцатый и начало двадцать первого века, возьмут свое. Хаос будет усугубляться до тех пор, пока планета не впадет в равнодушное оцепенение, и тогда человечество от трагичной участи уже не уберечь. Мир ввергнется в двадцать тысяч лет темного забвения, прежде чем люди снова очнутся, чтобы попытаться совладать с ничем не измеримым ущербом.

— А Садху о таких мрачных последствиях он почему-то ничего не сказал, — заметил Макс.

— А зачем? — пожал плечами Эрол. — Садх — единственный среди нас с невинной душой. Если ему и суждено найти Некто, то это, пожалуй, из-за волшебной чистоты его существа. Я, кстати, не удивлюсь, если Некто явится именно ему. Так что Садху лезть из кожи вон, пожалуй, и не стоит. Я бы предложил тебе остановиться у него после всех, а начать, допустим, с Хуана, чьи святые места находятся сравнительно близко, в Чиапасе и где-нибудь еще в Мексике и Гватемале. Затем, возможно, стоит отправиться с Аланом и Чиллом в Калифорнию. Давай я переговорю с остальными, посмотрю, какие места они думают посетить, и тогда мы с тобой уже окончательно определимся.

На Хуана одиннадцати дней и не потребовалось. Вместе они побывали в Чичен-Ице, на священных пирамидах Чиапаса и Юкатана, а также в некоторых оазисах, скрытых среди вулканов вокруг Исапы. Порой компанию им составлял Мануэль.

Не зная толком, кого или что именно им искать, оба беспрестанно высматривали какое-нибудь знамение или знак, необъяснимую энергию, человека, необычного в своих словах или поступках. Действовали они слаженно, но ничего определенного найти не смогли. Макс ощущал магию вулканов, наличие духов древних пирамид, но необыкновенных людей они с Хуаном не заметили.

Макс возвратился к себе в Дана Пойнт. Там он выяснил, что Алан Тэйлор юность провел в Огайо, где можно встретить погребальные курганы индейцев. К тому же он увлекался альпинизмом. Вместе они взошли на несколько вершин в Колорадо, близ Аспена, где Тэйлор часто бывал зимой и летом в школьные годы. Однако за все отведенные одиннадцать дней разъездов по штатам Среднего Запада найти им ничего не удалось.

Еще Тэйлор открыл, что давным-давно наблюдал у себя в Огайо что-то вроде НЛО. Мол, не может ли статься, что Некто — представитель внеземной цивилизации? Но и это не помогло — объект исканий обнаружен не был.

С Чиллом Макс договорился встретиться в Аризоне, у Большого каньона. Кэмпистер с детства чувствовал душевный подъем при посещении национальных парков. Быть может, и Некто появится как раз в таком оазисе природной красоты?

Помимо Большого каньона они проехались по Йеллоустонскому заповеднику, вдоль живописного калифорнийского побережья и, наконец, посетили Йосемитский водопад.

Шел как раз последний день их совместного пребывания. Они вдвоем шли по своему кемпингу, когда на глаза им вдруг попался какой-то странный тип, жарящий на отшибе сосиски. Вид у него был до экзотичности запущенный — растрепанные седины, сальный веник бороды, джинсы пузырем и линялая рубаха. При этом он еще и что-то громко, бессвязно бормотал, в общем, картинка скорее безумия, чем просвещенности. Но бесплодные одиннадцатидневные поиски и неистребимая надежда Чилла на то, что перед ними непременно должен предстать искомый небожитель, увенчались тем, что они все же подошли к этому человеку.

Что-то в нем показалось Максу смутно знакомым. Он, не веря глазам, понял: перед ними Луис.

Брата он не видел вот уж двадцать с лишним лет и даже не знал, жив ли тот вообще.

Между тем Луис прервал бормотание, метнул на него взгляд и гаркнул:

— Явился-таки!

На мгновение Макс наперекор всему невольно подумал: а что, если… Впрочем, братец по жизни был такой скотиной, что в святости его заподозрить оказалось решительно невозможно.

Но ведь Чилл этого не знал, а потому загорелся еще более, после того как Макс познакомил его с братом. Мол, какое же еще знамение-то нужно? Они устроились за столом для пикника рядом с грилем, разложили сосиски, чипсы и расставили пиво, за которым не преминул сгонять Луис.

За импровизированной трапезой Макс по большей части молчал, в то время как Чилл оживленно рассказывал об их приключении в Исапе и задаче разыскать Некто. У Луиса рассказ удивления не вызвал. Он лишь все чаще поглядывал на Макса с растущей злобой и завистью, как, собственно, и всегда, когда речь шла об успехах брата.

Максу становилось все сложнее выносить такой гнет, и он намекнул Чиллу, что, пожалуй, пора идти. Сегодня вечером у него назначена встреча с Бегущим Медведем, а потом опять в путь.

— Стоп! — встрял Луис. — Никакого святителя вам без меня не найти. Короче, ждите здесь, — зашевелился он. — Сейчас я мигом соберу манатки, вернусь, да и отправимся.

Макс не на шутку встревожился.

— Ни на какие сборы у нас времени нет, — сказал он. — Да и денег на разъезды тоже.

— Вот! Деньги! — миной взорвался брат. — В этом ты весь, как и твой папаша!

В общем, пятидесяти с лишним лет как не бывало.

С неожиданным для своей комплекции проворством Луис вдруг метнулся на брата и маниакально вцепился ему в горло, как в молодые годы. Однако с месяц назад ему стукнуло шестьдесят пять, и хотя всплеск адреналина придавал силы, энергии в нем надолго не хватило.

Помог атлет Чилл, скрутив и оттащив сумасброда. На шум подоспели и другие отдыхающие. Был вызван местный рейнджер, и Луис загремел в полицию по статье «хулиганство».

Шея побаливала, но ничего серьезного братец наделать не успел. Макс поблагодарил Чилла за спасение, и на этом они расстались. Один двинулся в обратный путь, другой — на предстоящую встречу с шаманом.

_____

Бегущий Медведь дожидался Макса в недавно сооруженном вигваме. Их совместное путешествие проходило сплошь по заповедным стоянкам индейцев, через всю Монтану и частично Канаду. Но даже несмотря на умение Бегущего Медведя связываться с Великим Духом, никаких признаков Некто не обозначилось.

Далее по плану Максу предстояла встреча с Сан Паком в Ванкувере. Они проехали по живописному Северному побережью Британской Колумбии. Однако вскоре Сан Пак сознался, что, на его взгляд, если им сообща и искать Некто, то лучше всего это делать в Китае. Ведь истинный дом Чо, все памятные и священные для него места находились именно там.

Они полетели в Пекин через Тихий океан. Но ни Китайская стена, ни визит в отдаленную деревушку, где родился Сан Пак, не приблизили их к заветной находке.

Из Китая Макс вылетел прямиком в Токио, к Йоко.

Они вместе, но совершенно зря ездили на Хоккайдо и по многим другим священным местам, знакомым Максу еще по съемкам «Поисков древних тайн».

Далее был Вьетнам. Мелоди познакомила Макса со своей бабушкой, досконально знавшей землю предков. Эта мужественная маленькая женщина уже была посвящена в историю Двенадцати. Она старалась держаться невозмутимо, но понятная гордость за внучку, оказавшуюся столь важной в таком великом деле, нет-нет да и проглядывала.

Места своей далекой молодости она, прежде безмятежная, не могла созерцать без слез. Они объездили два, если не более, десятка разных деревень, но объекта поиска так и не обнаружилось.

На Мелоди лица не было от разочарования, однако бабушка успокоила ее:

— Достаточно того, что мы искали Некто по нашей священной земле. Иногда намерение не менее важно, чем результат. Наша цель чиста, а значит, ее обязательно достигнет кто-то другой.

Макс понял, насколько бескорыстно, всем сердцем седовласая вьетнамка верила в их миссию. Это придавало ему надежды.

— Я уверена, что Некто обязательно явится согласно пророчеству, — добавила она. — Его существование полностью совпадает с поверьем, веками передававшимся в нашей семье из уст в уста, как и то, что наступит конец времен. Наше предназначение сбудется и в том, что наступит царство духа на земле.

Эти слова, сказанные с задумчивой мудростью, вселяли в Макса уют и уверенность.

Глава 31

Любовь земная

Ноябрь 2012 года

Из Вьетнама Макс вылетел в Лиму, а оттуда — в Трухильо. В аэропорту его встречала Мария вместе с двумя старшими сыновьями.

Они тепло обнялись, и Максу вспомнилось, как обворожительна была эта женщина, когда без малого сорок лет назад они впервые встретились.

Пока шло знакомство с ее сыновьями Андреасом и Себастьяном, Макс чуть отстраненно взглянул и убедился, что Мария все так же красива. Мягкая зрелость лишь придавала ей шарма.

— Ты знаешь, когда приезжать, — сказала Мария с улыбкой. — Сегодня как раз пятнадцатилетие у Ренаты, старшей дочери Себастьяна. Родня собирается у меня дома, так что ты разом увидишь всех. Ты, наверное, устал, — добавила она участливо. — Андреас сейчас отвезет тебя в отель, а мы с Себастьяном поедем все готовить. Андреас в шесть за тобой вернется. Гулять будем, понятно, до утра, так что пока отдохни, наберись сил.

Мария рассмеялась, поцеловала гостя в щеку и приобняла.

В машине Макс разговорился с Андреасом, который стал с любопытством расспрашивать, как это он задолго до его рождения познакомился с матерью. Сама Мария, как видно, никогда об этом не распространялась. Ее дети не знали о существовании Макса вплоть до звонка с приглашением в Исапу. Непринужденность молодого человека располагала, и Макс решился выложить ему все как есть.

«Да и ладно, — рассудил он. — На худой конец, подумает, что этот матушкин знакомец-американец — изрядный чудак».

Но Андреаса не удивил ни рассказ о случившемся в Исапе, ни явление Тринадцатого Апостола.

— Мама рассказала про ту встречу и объяснила, что для помощи в поиске Некто сюда приедете вы. Она просто редкостная женщина, и я верю каждому ее слову. Не знаю, удастся ли его отыскать именно ей. — Андреас с улыбкой взглянул на Макса. — Но я рад вашему приезду и тому, что вы вернули матери азарт. Она очень любила отца, а когда он так внезапно умер, жизнь стала ей как будто не в радость. Она лишь с недавних пор начала улыбаться, взбодрилась, повеселела. Ей только на пользу будет вместе с вами навестить места своей юности.

При упоминании мужа Марии Макса разобрало любопытство.

— Да, мама у тебя женщина особенная, — согласился он. — Да и отец у вас, я уверен, был замечательным человеком. Жаль, что ушел так рано.

— Что и говорить, — вздохнул Андреас. — Отец у нас был что надо. И работал не покладая рук, и повеселиться любил. С мамой они жили душа в душу, а уж с нами в детстве возился — слов нет. По нему и внуки все как один скучают. Хорошо то, что он у нас был. Вот вы нынче увидите, что значит клан Такано в сборе! — Андреас подмигнул. — Отец и сам был из большой семьи, а нынче придут и его братья, и мои двоюродные братья с сестрами. В целом больше ста персон — и все родня!

Он вскоре остановил машину возле того же отеля «Шератон», где Макс проживал при первой их встрече с Марией, уже столько лет назад. Глаза его сами собой посмотрели туда, на знакомый сквер.

— Заеду за вами в шесть, — сказал Андреас, подавая визитку. — Если что-нибудь понадобится, звоните не стесняясь. Мама сейчас с Себастьяном дома готовятся, так что я вам пока единственный помощник.

К машине уже подходил швейцар.

— Ничего-ничего, я в порядке, — заверил Макс сына Марии, открывая дверцу. — До встречи еще четыре часа, так что даже поваляться успею.

Они с Андреасом обнялись, гость поблагодарил за радушный прием и пошел за швейцаром, подхватившим его чемодан.

Заснул Макс тут же, как только коснулся щекой подушки.

Напоследок он еще успел вспомнить Марию в молодости. Они тогда странно встретились, целовались в сквере у гостиницы. Она сказала, что будет любить его вечно, как и он ее, но судьба не допустит того, чтобы они в этой жизни были вместе.

Между тем, едва завидев Марию в аэропорту, Макс почувствовал, что где-то в душе все так же влюблен в нее и по-прежнему томится по безмятежной, но, увы, несостоявшейся семейной жизни. Такой же, какая была у нее с мужем, но не с ним.

_____

Вечеринок в жизни Макса было пруд пруди, но та атмосфера искреннего радушия и любви, смеха и музыки, что окружила его на пятнадцатилетии Ренаты, поистине ошеломляла.

Младое племя от трехлеток и старше, включая даже одного новорожденного какой-то кузины, было здесь представлено во всем своем многолюдстве и игривости. Блистали цветастыми нарядами близкие подруги именинницы, щеголяли костюмами их юные поклонники. За столом теснились тети и дяди, дедушки и бабушки, родные и двоюродные, пестрели цветы и украшения, фонарики и бенгальские огни, а над всем этим возносилась любовь.

Все танцевали и пели, да так, что добрую половину присутствующих можно было смело определять куда-нибудь в мюзик-холл. Исполняли и народное, и классическое, и лирику, и собственные сочинения, кто на тему чувств, а кто шутливое про Ренату и ее друзей.

Как Мария и предсказывала, гуляли до утра. Жарили барашка на вертеле, подавали всевозможные кушанья, в том числе и огромный полутораметровый торт.

Макса со всеми перезнакомили. Каждый сердечно его обнимал и просил быть как дома. Пожалуй, впервые после Исапы он на время забыл про напряженные поиски и просто веселился, угощался, выпивал и танцевал, шутливо флиртовал с девушками и женщинами постарше, дурачился с внуками и играл с малышней в угадайку.

Как нельзя ко двору пришлись его рассказы об Индии и других далеких странах. Но при этом весь вечер, какая бы компания его ни окружала, Макс не в силах был отвести глаза от Марии, одетой в скромное темное платье. Она по большей части играла с детьми. Лицо Марии лучилось улыбкой, а игра с внучатами так ее увлекала, что она сама словно преображалась из бабушки в шаловливого ребенка. К концу вечера, вернее к началу утра, она с помощью Макса уложила спать самых стойких «совят», поблагодарила его и подытожила:

— Что ж, завтра… Хотя какое там завтра, утро уже. Давай для начала выспимся, а там я заеду за тобой в гостиницу. Летим в Арекипу, оттуда в Куско и Мачу-Пикчу, дальше Пуно, Копакабана и озеро Титикака. Это самые священные места моей молодости, возможно, те самые, где у нас получится встретить того, кого мы ищем.

— А ты знаешь, я ведь там тоже бывал, когда работал над фильмами, — заметил Макс. — Но я сейчас вот о чем: спасибо тебе еще раз за вечер. Признаться, было так здорово пусть ненадолго, но отвлечься от поисков. Я никогда еще не чувствовал себя настолько дома, как здесь, у тебя. А внучата твои и вся родня — ну просто слов нет!

— Да что ты, — улыбнулась Мария. — Это тебе спасибо. Я и не знаю, как бы сейчас мне жилось, если бы не тот твой звонок. В Исапе я словно преисполнилась какой-то высшей целью. На прошлое мне жаловаться грех, но чувство такое, будто я заново начинаю жить.

Затем она тихонько проводила его до порога.

— Внизу такси. Оно отвезет тебя до гостиницы. Рейс у нас на час дня, а там, глядишь, мы все наверстаем. Тогда в Исапе, на людях, я не решалась расспросить тебя о твоей семье, о жизни. Думаю, во время поездки это удастся.

Следующие десять дней Макс с Марией тщетно разыскивали Некто.

В каждом отеле Макс предусмотрительно брал два отдельных номера. Чем дальше, тем сильнее они убеждались в том, что глубокое чувство, которое они испытывали друг к другу, с годами не угасло. Постепенно у них наладился некий естественный ритм, путешествовать в котором было необременительно и весело. Они шутили и по-доброму смеялись над историями, которые друг другу рассказывали, над своими наблюдениями и людьми, встречавшимися им в дороге. На поезде из Арекипы в Пуно резались в карты, причем Мария проявляла редкостное умение и сноровку, частенько обставляя Макса.

Во время пешего похода на Мачу-Пикчу Макс аккуратно брал Марию за руку, помогая ей переходить по крутым извилистым тропам. Удивительно, насколько сильным было электричество, передающееся при этом от ее ладоней, отзывающееся желанием в уме и теле.

Когда они добрались до Копакабаны, Макс уже держал ее руку беспрестанно, как только представлялась такая возможность. Он в прямом смысле не мог отвести от этой женщины ни рук, ни взгляда.

Но Мария не теряла сосредоточенности ни в их взаимном чувстве, ни в поиске, пока наконец в заключительный день путешествия, на маленьком островке посреди озера Титикака, не призналась, что тоже успела привязаться и снова полюбить Макса.

Созналась она и в своей разочарованности в том, что им не удалось разыскать Некто.

— Я вправду думала, что сегодня, на этом острове, у нас это получится. Одна из здешних легенд гласит, что как раз в эти дни и именно отсюда, с озера Титикака, начнется эра женской духовности. Мои предки верили, что из этого озера выходил и в него же вернулся бог инков Виракоча. Я убеждена, что для большинства моих предков он и был этим Некто, и надеялась, что сегодня Виракоча к нам явится, — объяснила она.

Мария с улыбкой посмотрела Максу в глаза и продолжила:

— Впрочем, причин для разочарования нет никаких. Тогда, при первой нашей встрече, я на каком-то мистическом уровне поняла, что ты будешь любовью всей моей жизни. Волшебный момент, что был у нас в том сквере в Трухильо, для меня, по сути, не иссякал. Я любила своего мужа и свою прекрасную семью, созданную с ним, но некая часть меня никогда не переставала любить именно тебя. Я люблю тебя по-прежнему, независимо от того, какие нас сопровождают обстоятельства, а иной раз и вопреки им. Нет необходимости принуждать наши сердца.

Взяв Макса за обе руки, она поцеловала его в губы. Он откликнулся со всей страстью. Нежность пронизала их, заполнила все времена и места, в каких им лишь доводилось бывать в нынешнем и прошлых перерождениях. Казалось, поцелуй был вечен, но потом Мария все-таки нежным движением отстранилась со слезинкой Макса на своей щеке.

— Это слезы радости, любовь моя, — сказал он. — Я мечтал об этом моменте всю жизнь. Поверить невозможно, что через все эти годы я наконец обрел подлинную земную любовь. Меня всегда к тебе влекло. Я не скрывал этого от себя, черпал свою безопасность в том, что мог быть самим собой. Нынче тебя окружали дети и внуки. Ты была так щедра и заботлива по отношению к ним! Это лишь подтвердило мою убежденность в том, что быть с тобой всю вечность стало бы величайшей наградой в моей жизни.

Мария ответила улыбкой.

— Макс, знать и любить тебя для меня одно и то же. Я не в силах тебе противиться и верю в то, что остаток жизни мы будем с тобою вместе. Пока же готовься к тому, что теплоход отвезет тебя в Пуно. А там снова поезд и самолет, который унесет тебя к остальным Двенадцати. Ты должен будешь возобновить поиск вместе с ними.

От радости и легкости Макс рассмеялся.

— Да, и тем больше у меня теперь причин разыскивать Не кто, чтобы планета наша не погрязла в хаосе и анархии! Увидимся через месяц с небольшим в Исапе, — заключил он. — А двадцать второго декабря, когда Некто найдется, подумаем и о том, как нам остаток дней провести вместе, в любви и радости.

Поцеловав напоследок Марию, Макс вновь настроился на поиск.

Глава 32

Препятствия

Ноябрь — декабрь 2012 года

Будущность с Марией словно придала Максу новый заряд. Победа была просто необходима, иначе все их мечты окажутся тщетны.

Окрыленный этими мыслями, он прибыл в Лондон, где его встречал Ицык. Лучшие годы своей юности израильтянин провел в Англии, где снимал фильмы о Стоунхендже, Гластонбери, острове Ионы, о Глендалохе, что к югу от Дублина, среди холмов Уиклоу, и целом ряде других мест, которые Макс и сам посещал во время съемок «В поисках древних тайн». Впрочем, неустанные разъезды, которые исправно координировал консьерж отеля «Клэриджес», так ничем и не увенчались.

Ничего не отыскав на Британских островах, Ицык с Максом переместились в Германию, где дотошно, но опять безрезультатно обследовали Шварцвальд и несколько древнегерманских цитаделей.

Макса начинало разбирать беспокойство. Пылкая уверенность, преисполнявшая его, постепенно стала сменяться ощущением тщетности, если не тупика.

«Гони эти думки прочь! — внушал он себе с мрачной решительностью. — Своего мы обязательно добьемся».

Из Германии они перекочевали во Францию, где останавливались в Лурде, у древних стоянок Прованса, а оттуда перебрались в Северную Испанию. В юности оба здесь бывали и оказались под большим впечатлением, когда снимали доисторические пещеры Сантиллана дель Мар, что близ Сантандера. Итого за неделю было осмотрено больше двадцати священных мест, но без всякого толка.

Тогда путешественники решили вернуться на родину Ицыка, в Иерусалим, где обследовали весь Старый город, Иерихон, Моссад, Вифлеем, объехали Мертвое море, Галилею и по-прежнему ничего не нашли. Между тем миновало уже сто дней с той поры, как Макс начал свои странствия, которые ему теперь предстояло продолжить в Стамбуле, вместе с Эролом.

— Макс, главное — соблюдать спокойствие, — твердил ему тот. — Никогда не исключено, что свое явление Некто прибережет напоследок. Тем не менее двигаться мы должны с такой быстротой и упорством, словно он объявится уже вот-вот, сию секунду. Для начала давай мотнемся в Грецию, где я бывал мальчиком, а уж затем я явлю тебе доподлинную жемчужину мира, мою родную Турцию. Из всех стран она самая священная. Если бы Некто решил когда-нибудь вдоволь насладиться жизнью, то он непременно родился бы турком. Я покажу такие красивые места, которые тебе и не снились, и даже то, где был обнаружен Ноев ковчег. На этой земле я знаю каждую пядь и все устроил так, чтобы за отведенное нам время увидеть как можно больше.

Несмотря на неистощимый энтузиазм друга и прелесть турецкой земли, ничего они не нашли.

Из Стамбула Макс вылетел в Непал на встречу с Римпоче, с которым они посетили целый ряд удаленных монастырей, в том числе и тот, где он сам был когда-то признан своими буддистскими наставниками воплощением святости.

Оттуда они выдвинулись в леса, где Римпоче когда-то бедствовал, оказавшись заключенным трудового лагеря. Днями напролет оба бродили по безмолвным лесам, окутанным туманами, но так и не отыскали никаких следов Некто.

Расставались они ненадолго. Всего через двенадцать дней им предстояло вновь увидеться в Исапе.

Макс уже не в силах был скрывать растущее волнение, и Римпоче попытался его приободрить.

— Не тревожься, — сказал он. — Я уверен: энергия Некто сообщается с нами уже сейчас. Я это чувствую. Да, мы пока не знаем, каково его нынешнее воплощение, но вот увидишь, он будет дожидаться тебя в Индии, у Садха. Так что удачи тебе в пути. Скоро мы воссоединимся.

Из Тибета Макс отправился прямиком в Дели, где узнал, что Шилпа с Садхом распланировали свое перемещение по стране начиная с Леха, расположенного высоко в Гималаях, ближе к тому же Тибету.

Невдалеке от Леха они посетили древний монастырь, где Шилпа в детстве училась, а затем провела там целое лето, когда родился Садх. Монастырь считался доподлинной святыней всей Индии. Согласно молве, здесь в свое время побывал сам Иисус Христос. Казалось бы, где еще может пребывать Некто. Однако надежды не сбылись.

Из Леха они на машине доехали до Шринагара. Декабрь уже близился к середине, и пробираться по заснеженным горным дорогам было откровенно небезопасно. Тем не менее шансы найти Некто возрастали. Из Шринагара все трое вылетели в Ришикеш, расположенный на Ганге, где Садх ребенком проводил лето у одного из дядьев.

Ришикеш, как, впрочем, и все остальные пункты, оказался тупиком. Между тем было уже восемнадцатое декабря, время отлета в Мехико, а оттуда — в Исапу.

Пылкий оптимизм, сопровождавший Макса в течение поездки, сменился безрадостной мыслью: «Как такое могло произойти?» На Садха он возлагал самую большую надежду, а Некто между тем так и не явился ни юному индийцу, ни вообще кому-либо из Двенадцати.

Однако пасовать было нельзя. До двадцать первого оставалось еще два дня, наполненных надеждой.

«Это обязательно случится!» — неотступно вертелось в уме Макса.

Как раз в эти дни он отчаянно изыскивал доступ в Интернет. В тибетском высокогорье и Гималаях не было ни его, ни сотовой связи.

Быть может, в его отсутствие Некто являлся кому-то другому из их числа?

Как выяснилось, нет.

Между тем неумолимо близился срок, когда им всем — с Некто или же без него — предстояло вновь встретиться с Тринадцатым Апостолом. Тогда им откроется, какая участь уготована миру в тот день, когда истечет летоисчисление майя и многих других древних календарей.

Со дня своего прибытия в Индию и вплоть до вылета из Нью-Дели в Мехико Макс долгие часы корпел над записями в книге Б. Н. Понятно, что ответом была итоговая комбинация 21122012. По канонам нумерологии, ее начало и конец представляли «одиннадцать» и «два». Между тем в зависимости от системы счисления величина плавала. Числа указывали как на свет, так и на тьму, являя собой фактически бессчетное количество вариаций простых и сложных чисел. Свой математический талант Максу сейчас приходилось напрягать как никогда. Комбинация словно сама требовала человеческого истолкования, намекала на подвластность тому, кто это сделает. Но расшифровка не удавалась, как ни старайся.

Когда Макс с Шилпой и Садхом прибыли в отель в Тапачуле, был поздний вечер двадцатого, и все остальные там уже присутствовали, предвкушая встречу с Некто. Мария приветствовала Макса, но тут же заметила, что на нем лица нет, невольно осеклась и дала ему возможность высказаться первому.

Услышав, что они с Садхом приехали одни, все подавленно смолкли.

— Но как?.. — печально воскликнула Мелоди. — Мы были уверены, что вы с Садхом его — или ее — непременно разыщете. Что же теперь с нами будет? А с миром, когда завтра на закате истечет летоисчисление?

Было видно, что некоторые из присутствующих разделяют ее безутешность, между тем их тайная миссия требовала полной веры в себя и доверия друг другу в процессе постижения.

Похоже, в заключительную фазу своего земного поприща каждый из Двенадцати ступил с безоговорочным оптимизмом и уверенностью в общей победе. Но вот срок приблизился, а Некто так и не объявился, и кое-кого начал пронимать страх.

— Мы не должны сомневаться насчет своих судеб, — как мог успокаивал ее и остальных Эрол. — Поиски мы вершили с открытым сердцем и сделали все возможное, чтобы выполнить наказ Тринадцатого Апостола. Разумеется, нам это зачтется. Завтра наступает судьбоносный день, — продолжал он. — Возможно, последний на этой планете в том ее виде, в каком мы ее знаем. Давайте перед выходом на нашу решающую встречу все как следует отдохнем. Бегущий Медведь, Хуан и Мануэль вновь выбрали место возле той пещеры. Встречаемся там в четыре пополудни. Закат солнца произойдет ровно в пять ноль две. В этот момент случится солнцеворот, истечет календарь майя. Так что нам нынче надо как следует выспаться и гнать от себя любые дурные мысли. Мы должны довериться мудрости Вселенной, сведшей нас воедино в этом особенном месте для встречи рокового события.

Измотанный своими странствиями и безуспешными попытками расшифровать уравнения Б. Н., Макс проспал почти до полудня. Стоял яркий солнечный день, и он решил: ежели не исключено, что это последний его день на этом свете, то почему бы не поплескаться напоследок в Тихом океане, до которого отсюда рукой подать. Тем более что за поздним завтраком Макс застал доктора Алана Тэйлора, вместе с которым они решили на мини-басе доехать до пляжа. При Тэйлоре были его неразлучные доски для серфинга, в том числе и одна резервная, как раз то, что нужно.

— А я, признаться, ни разу не пробовал заняться серфингом, — сказал Макс. — Странно как-то брать первый урок в день, который, может статься, окажется для нас последним.

— Знаешь, когда я скольжу по волнам, то будто бы чувствую связь со всем, в чем вы усматриваете наличие Бога, — заметил Алан. — Так что если нынче свету каюк, в чем я серьезно сомневаюсь, то уж лучшего занятия и представить нельзя. Так что пойдем! — подытожил он.

Они загрузили в мини-бас доски. По дороге на пляж Алан признался, что в пророчестве он все же сомневается, даже несмотря на встречу с Апостолом. К тому, что им удастся встретить Некто, он и вовсе относился скептически, хотя от ощущения, пережитого в июне, тоже не мог просто отмахнуться.

Следом за ними ехал старенький, видавший виды бурый «шевроле». Впрочем, повисев некоторое время на хвосте, он отстал. Синее небо и белый песок, солнце и вода — вот и все, что встречало их на пляже.

Алан подал Максу доску, и тот, согнувшись в три погибели и поминутно падая, принялся осваивать плавсредство. Постепенно он уже наловчился более-менее твердо стоять на доске и даже взмыл на мелкий гребень. Пьянящий триумф длился недолго. Метра через два Макс снова потерял равновесие и плюхнулся в ласковую волну.

Алан между тем не скупился на похвалы:

— Да у тебя, Макс, талант! Можно сказать, природный дар! Прямо не верится, что ты все годы жил без серфинга.

— Я и сам не верю, — усмехнулся Макс. — Ничего, если мир назавтра не рухнет, то обязательно буду учиться!

— Вот это дело! Давно надо было! — прокричал через плечо Алан.

Он сноровисто взлетел на высокий гребень и домчался на нем до самого берега, далеко опередив приятеля.

Тот лежал на своей доске и любовался тем, как мастерски, не теряя равновесия, Алан неуловимым движением соскочил на песок. Там он поочередно указал Максу на солнце, на машину и пошел на берег.

Солнце было еще высоко, но уже перевалило на запад. Возможно, в самом деле пора отправляться. Но Максу очень уж хотелось оседлать хотя бы одну полноценную волну, и он жестами показал: дескать, ты пока собирай причиндалы, а я еще минут пять — десять поупражняюсь.

Он влез на доску, высматривая себе волну, подходящую по высоте. В это мгновение его совершенно неожиданно крепко схватила за лодыжку чья-то рука, вторая почти тут же уцепилась за шею и потянула вниз, под воду. Здесь было неглубоко, всего пара с небольшим метров, но сработала внезапность. Макс оказался полностью дезориентирован, понятия не имел, где именно находится дно и в какой стороне берег.

Попытка отбиться от нападавшего оказалась безуспешной. Макс был застигнут врасплох и уже не мог дышать. Судорожным усилием у него на секунду получилось вынырнуть и со всхлипом вдохнуть воздух, но его уже снова тянуло вниз.

Сознание начинало мутиться, наступала дремотная вялость.

Сквозь меркнущий свет дня Макс вспомнил, как его в свое время пытался душить Луис. На мгновение сквозь дымку ему показалось, что он различает лицо нападающего, те самые длинные седые космы и вспученные, колючие глаза.

А впрочем, какая разница. Макс уже покидал свое тело.

Он возвращался в блаженную умиротворенность иного измерения — белого света, любви и спокойной отрешенности. Глянув вниз, он опять увидел человека, который стиснул его, словно клещами, и удерживал под водой.

Вновь проявились оттенки цвета, двенадцать имен и что-то вроде короткой отповеди прощения: «Что ж… Ты сделал все, что мог. Конец света — не твоя вина».

После того происшествия в Йосемитском национальном парке Луиса месяц продержали в психушке. На судебные слушания Макс тогда не явился, и братца выпустили.

Между тем тот запомнил тогда слова Чилла, что двадцать первого декабря у них в Исапе назначен сбор, и, едва оказавшись на свободе, отправился в Мексику, где быстренько нашел единственный на всю Тапачулу современный отель. Терпение оказалось вознаграждено. Вслед за братцем и его дружком он приехал на пляж, выждал момент, когда дружок отвалит, и набросился на жертву.

За себя Луис не переживал. Лишь бы Макс не добился своей главной цели. А потому держал он брата цепко, внутренне торжествуя. Воздуха Луису тоже не хватало, ну да ладно.

Ему было все равно, что жить, что сдыхать. Главное — не дать уцелеть брату.

Макс уже смирился с мыслью, что миссия его осталась невыполненной, и готовился войти в белый туннель. Но ему помешало что-то вроде доктора Тэйлора, отчаянно рвущегося вплавь к двум сцепившимся фигурам. От светозарного туннеля пришлось отвернуть.

Отменный пловец, Алан быстро оседлал налетчика, который успел основательно выбиться из сил, к тому же задыхался. Он вырвал Макса из чужой хватки и поволок к берегу, попутно пиная негодяя, наседающего вполсилы. Тот смекнул, что схватка проиграна, и отвязался. Подтащив Макса к берегу, Алан не мешкая взялся делать ему искусственное дыхание, и через несколько минут неудавшийся серфер уже пускал фонтаны соленой воды, которой успел основательно наглотаться.

Через минуту-другую он самостоятельно сел, несколько ошарашенный, но живой.

— Кто этот маньяк, что в тебя вцепился? — взволнованно расспрашивал Алан. — Случалось, я и сам попадался подобным козлам, но чтобы такое!.. Может, вызвать полицию и в тюрягу его? Он же тебя чуть не утопил!

Макс лишь молча отмахнулся. Дескать, забудь.

— Этот тип, что сейчас пытался меня утопить, — мой брат, — сказал он и, видя изумление Алана, добавил: — Он, как всегда, в своем репертуаре, так что не надо. Бесполезно, да и неважно. Хорошо бы поскорее вернуться в гостиницу. Там нас, не ровен час, скоро уже хватятся. Ведь до заката надо добраться до Исапы. Хотя время еще есть.

Он с благодарностью посмотрел на своего спасителя.

— Ты мне спас жизнь. Надеюсь, Двенадцать спасут нынче мир. Пора, поехали.

Алан кивнул и погнал машину обратно в гостиницу. По дороге он то и дело чутко поглядывал на своего товарища. В порядке ли тот? К счастью, румянец постепенно возвращался на лицо Макса.

Покашляв еще некоторое время, он чуть сдавленно, но в полный голос заговорил:

— Не знаю точно, зачем мой братец нас выслеживал и пытался меня убить, но в одном я уверен на все сто. Своим вмешательством ты предотвратил катастрофу. Пусть мы так и не разыскали Некто, но, возможно, он как-то еще проявится. Кстати, прошу не рассказывать никому об этом нападении. Все уже и так на взводе. Не хватало еще, чтобы наши друзья сочли это дурным предзнаменованием или начали обо мне переживать. Надо, чтобы никто не отвлекался. Все должны сосредоточиться и просить Некто появиться.

— Как скажешь, — пожал плечами Алан. — Что до меня, то я, честное слово, по-прежнему считаю это все, мягко говоря, надуманным. Календарь майя — не более чем миф, под стать всем остальным. Ничем не лучше и не хуже, чем та библейская сказка о сотворении мира за семь дней. То же самое и эта байка о скончании времен. Уж ты не обижайся. На нынешнее чудо я, разумеется, уповаю, но, хоть тресни, завтра отправляюсь на серфинг. Если там опять объявится этот твой долбанутый братик, то уж он-то точно пойдет у меня ко дну. Во всяком случае, вместо тебя.

Глава 33

Скончание времен

21 декабря 2012 года

Воздух ощутимо набрякал промозглой сыростью по мере того, как мини-автобусы подбирались к Исапе.

Как раз в ту минуту, когда Мануэль встретил группу у подножия горы, собираясь провести их к площадке возле пещеры, разразился ливень, холодный и хлесткий. Пока участники мероприятия добирались до места, дождь перешел в град.

Хуан вслух заметил, что града в Исапе не было никогда. В самом деле, ощущение такое, будто грядет светопреставление.

Все шли в тревожном ожидании. Морщился под ударами градин обычно улыбчивый Садх, ледяная крупа немилосердно секла его смоляные волосы и смуглую кожу. К месту сбора подошли примерно в половине пятого, всего за полчаса до солнцестояния.

На присутствие Некто по-прежнему не было и намека.

Все продрогли, а потому забрались в пещеру, подальше от стегающих струй дождя с вкраплениями града. Бегущий Медведь, вновь облаченный в церемониальное одеяние, с орлиным пером в головной повязке, развел костер. Все сбились в кучу и кое-как обсохли. От покоя и эйфории прежнего пребывания здесь оставались в лучшем случае воспоминания.

Внезапно дождь с градом прекратились, сквозь ветви деревьев просочились последние лучи гаснущего солнца. Воцарилось безмолвие.

Все, не сговариваясь, вышли из пещеры обратно на площадку.

Тут-то вновь и возник Тринадцатый Апостол.

— Вы возвратились в назначенный час, — заговорил он спокойным, чистым голосом. — Но среди вас нет нового лица. Где же Некто? Как же ваш поиск?

Все притихли. Молчание, длившееся не дольше минуты, казалось вечностью.

Солнце с беспощадной быстротой уходило за горизонт.

Подступало скончание времен, подводя итог невыполненной миссии.

Высоко в небе появился кондор. Неожиданно величавая птица прянула вниз, едва не задев крылом плечо Бегущего Медведя.

Он на мгновение оторопел, но быстро восстановил присущую ему степенность и заговорил:

— Тайные обрядовые знания индейцев лакота и хопи с незапамятных времен гласят, что знаком к наступлению мира и гармонии является встреча орла и кондора. — Он указал на свое орлиное перо. — Это означает, что удача оказалась на нашей стороне. Некто каким-то образом пребывает в данную минуту здесь, с нами!

После недолгой паузы вновь раздался голос Тринадцатого Апостола:

— Бегущий Медведь прав. Появление кондора — это знак, что в эту минуту здесь присутствует Некто. Один из вас и должен быть тем, кого вы все искали.

Присутствующие, ошеломленные такой вестью, растерянно переглянулись меж собой.

Ненарушенную тишину вновь заполонил голос:

— Пусть он сейчас же шагнет вперед. Солнце вот-вот скроется. Если Некто к той поре не выявит себя, то сбудутся самые грозные пророчества. Уделом людей станет век тьмы, но не света.

Глаза всех непроизвольно обратились к Садху. Среди Двенадцати лишь он один, похоже, не был наделен обычным эго, присущим людям. Пожалуй, лишь он мог, сам того не ведая, олицетворять собой Некто. Но юноша просто повернулся к Максу и взглянул ему в глаза со светлым восторгом и любовью.

Макс в ответ посмотрел на него и в этот миг припомнил свое рождение, любовь, полученную им от матери. До него вдруг дошло, что в своих усердных расчетах он забыл о дате своего собственного рождения. Только сейчас Макс осознал, что день его появления на свет — двенадцатое декабря тысяча девятьсот сорок девятого года — обладает числовой величиной и вибрацией, идентичной 12212012. Он вновь пережил свое рождение, рождение всего человечества и в пронзительный миг осознания вспомнил, кем является на самом деле.

Он вспомнил, что родился как Макс, согласился забыть все, что знал, и неразделимо жить человеческой жизнью.

Человек ступил на середину площадки, ощутил себя частью всего сущего, его сознание восстановило связь со всеми, кто когда-либо жил на свете. Впервые он разглядел Тринадцатого Апостола в натуральном обличье. Перед ним стоял преданный посланник и верный помощник в великом замысле, сложившемся еще на заре времен, когда роковой выбор человечества пал на создание цивилизации насилия. Печальная участь рода людского проглянула уже тогда, и суть замысла состояла в том, чтобы уберечь от нее людей.

В полной тишине Макс и Тринадцатый Апостол смотрели друг другу в глаза. Их взгляды были наполнены бесконечной благодарностью и признанием. Они отражали друг друга и взаимно перевоплощались.

Затем оба эти существа слились с тысячами разных людей, когда-либо населявших Землю, мужчин и женщин, молодых и старых, всякой расы и этноса.

«“А” является, но не равняется “А”».

Макс был и не был собой. Он был, но не являлся Тринадцатым Апостолом, как и каждым из когда-либо живших людей. Все Двенадцать — Мелоди, Мария, Ицык, Чилл, Алан Тэйлор, Римпоче, Эрол, Сан Пак, Хуан, Йоко, Бегущий Медведь и Садх — чутко застыли, озаренные прощальным отблеском солнца, вместе с которым кануло время в том виде, в каком его извечно знало человечество.

Замолкли птицы.

Стих ветер.

Воцарилось полное безмолвие.

Никому не ведомый миг, равный вечности.

Сбылось пророчество майя. Все сложилось так, как было предначертано на заре — или во тьме — времен.

Для Макса это было déjà vu его предсмертного состояния. Сюда вновь пришли свет и любовь, вкрадчиво участливое тепло смутных людских очертаний, сонмы душ, окруживших Двенадцать в радостном порыве начала времен для человечества, а возможно, и для всей Вселенной.

Ход времени возобновился, и одновременно с тем заговорил Макс. Но это был уже не совсем он, обычный, один из многих. Он был пронизан осознанием той своей сущности, которая когда-то вдохнула жизнь и сознание в каждого из Двенадцати.

Слова он произносил с безмятежностью и спокойствием, столь приятным слуху всех внемлющих:

— Время истекло. Сейчас возгорается новая эра. Произошел великий сдвиг. Все останется неизменным и вместе с тем изменится. Земля останется, уцелеет все живущее на ней. Но совокупное сознание человечества станет иным. Сдвиг этот продолжится, со временем лишь усилившись. Люди вступают в эру любви, гармонии и свободы, удела, более достойного вас. Сойдут на нет войны. Вы обнаружите бесконечную щедрость и благодать всего сущего. На этой планете ни в чем нет недостатка, как и нужды в раздорах. Энергия, которая расходовалась вами на выживание и соперничество друг с другом, направится на созидательность и поступательное развитие. Именно это и предполагалось для вас изначально, и именно к этому вы теперь сможете прийти.

Недолго помолчав, он продолжил:

— Эта новая эра продлится сто тридцать четыре тысячелетия, а то и до бесконечности, в зависимости от дальнейшего выбора вас и ваших потомков. Всегда есть в наличии свободная воля. Именно она привнесла вас в это место и время. Каждый из вас играл свою роль, точно так же, как те, с кем вы жили и взаимодействовали. Этот момент был предсказан, но не предрешен.

Его наступление обеспечили ваши деяния, полные храбрости, любви и осознанного выбора, воплотившиеся ныне в эре благоденствия, воцарившейся на Земле.

Солнце уже опустилось за горизонт, заполнив площадку мягким разливом розовато-оранжевого света, в тон радости всех собравшихся, счастливых от пробуждения Макса. Энергия этой радости передалась всему живущему на Земле. Возникла обновленная осознанность любви, наполнившая каждое дерево, каждый куст и травинку. Ею резонировали даже камни и почва, из которых они произрастали.

Тринадцатый Апостол отошел на шаг от Макса и вновь обратился к Двенадцати:

— Я ухожу в просторы, пока еще вам неведомые. Однако возвеселитесь совершенному вами и тому, что вам еще предстоит. Знайте, что в иных измерениях мы уже воссоединились, разделяя таинства жизни и великое пробуждение, которому нет конца. Макс останется с вами. В нем воплощен Некто, но как человек он для вас просто Макс. Не обращайтесь к нему так, как если бы он был кем-то иным. Пусть он в должный срок вас покинет, но его желанием было жить среди вас как равному, ничем особым не выделяясь. Даже богам предпочтительно вбирать человеческий опыт во всей его полноте — с борьбой, а подчас с поражениями и разочарованиями. Люди склонны не выказывать неприглядную сторону своей жизни. Богам же свойственно радоваться всей гамме переживаний. Даже с пробуждением вы не избавитесь от вызовов, но будьте спокойны. Даже в поражениях и неудачах вы лишь с большей полнотой будете ощущать свое многомерное человеческое существование. Берегите Макса, себя и радуйтесь той жизни, которую вам суждено было создать и прожить, — напутствовал он. — Да будет радость Вселенной нескончаемо с вами!

С этими словами Тринадцатый Апостол удалился.

Даже с приходом ночи не поблекла радость на лицах Двенадцати и Макса. Они спустились по тропе, все еще влажной от дождя. Внизу их дожидался Мануэль.

Путников он встретил с улыбкой на лице. Улыбались и шоферы, ждавшие все это время в машинах. В молчании, преисполненном искренней взаимной симпатии и сплоченности, все возвратились в Тапачулу.

Конец времен настал и минул. Сгинуло ощущение гнетущего предчувствия.

Настала новая эра.

Глава 34

Пробуждение

21 декабря 2012 года

К тому времени как Двенадцать выходили из своих миниавтобусов у отеля Тапачулы, этого укромного городка в далекой мексиканской провинции, по всему миру уже начала распространяться весть о том, что произошло нечто чрезвычайное. Ученые зафиксировали неожиданное отклонение земной оси. Сместились магнитные поля и даже сама орбита Земли. Последствия всего этого были пока неясны, но СМИ — телевидение, радио, Интернет — уже наперебой транслировали и взахлеб обсуждали самые разные домыслы.

Вместо, казалось бы, вполне оправданной волны паники большинство населения отреагировало на будоражащее известие на редкость спокойно, вполне благодушно. Хотя среди комментаторов событий нашлись и такие, кто чуть ли не кричал: «Спасайся кто может!» Ученых изумляло то, что сдвиг этот произошел абсолютно спонтанно и при этом не сопровождался никакими природными катаклизмами — ни тебе землетрясений, ни цунами.

На Дальнем Востоке, где было уже утро двадцать второго декабря, солнце воссияло на безоблачном небе с неожиданной мягкостью. Да и вообще на Земле это утро выдалось необычайно погожим.

Войдя в гостиницу, Макс обратил внимание на то, что решительно все, от швейцаров до портье, непринужденно улыбаются, словно выдавая свою причастность к сокровенному знанию, к одному и тому же внутреннему фокусу, оптимистичная суть которого в том, что все и вся на некоем глубинном уровне между собой взаимосвязаны — все равно что разные клетки единого организма. Для Макса же это было не метафорой, а естественным фактом.

За ужином, собственно их последней совместной трапезой, Макс поделился с Двенадцатью откровением, что, похоже, смещение произошло как раз в тот момент, когда он осознал, кем именно является.

— Не было никакой гарантии, что нам удастся осуществить этот сдвиг, — пояснил он. — За всю свою жизнь в теле Макса я в основном скорее спал, чем бодрствовал. Именно в таком состоянии мне и надлежало быть, чтобы эксперимент сработал. Все люди при перерождении усыпляются, с тем чтобы они могли действительно проснуться. Однако пробудиться одному или двоим недостаточно для того, чтобы сознание эволюционировало и выросло в планетарном масштабе. Вот почему участвовать в эксперименте было необходимо всем нам вместе. Мое собственное осознание привел в действие именно групповой процесс, групповым же оказалось и пробуждение. Энергия Некто содержится в каждом из вас. Как утверждает каббала и прочие древние науки, момент созидания — это преломление сознания Некто в бесчисленном множестве отдельных индивидуумов. Каждый из вас, как и вообще любой человек на планете, вносит свою созидательную лепту в расширенное сознание, что и влияет на тектонику сдвига. На этом уровне каждый из вас и ныне живущих в равной степени воплощают Некто.

Тут подал голос неизменно практичный Эрол:

— Но если все обстоит именно так, то почему ты не осознал себя еще тогда, в августе, когда мы все впервые встретились как группа и активировали свою энергию? Может, в том, что мы выискивали тебя все четыре истекших месяца, была некая цель, скажем, проверить на прочность нашу веру и преданность делу?

Несколько человек кивнули в такт, словно Эрол озвучил и их мысли.

— Здесь нет ничего парадоксального, — заметил Макс. — Я сам того не знал, но оказывается, по замыслу требовалось, чтобы Макс как человек активировал максимальное число энергетических скважин Земли, поскольку от недуга страдала сама планета. Как выяснилось, гипотеза Геи на самом деле подлинна.

Поймав на себе недоуменные взгляды, он объяснил:

— Гея — это греческая богиня Земли. А гипотеза состоит в том, что Земля обладает единым сознанием, на которое воздействует все происходящее на ней. Долгие века любое насильственное действие отражалось на всей планете, а в особенности на ее священных местах. Они еще в незапамятной древности были обозначены жрецами и шаманами, иной раз осмысленно, иной раз нет, основываясь на мощных эманациях тамошних энергий. Каждое такое место — доподлинный протуберанец энергии. Мне было необходимо объехать все эти места, чтобы исцелить их. Началось же все это довольно давно, когда Макс был еще молодым человеком.

— Но откуда ты знал, что тебе нужно объехать такую уйму мест, да еще и разбросанных по всему свету? — спросила Мелоди.

— Как Макс, я об этом понятия не имел. Путешествие на самом деле началось с моей первой студенческой поездки в Перу и Боливию, когда я посетил озеро Титикака. Продолжилось же оно уже тогда, когда я работал над фильмом «В поисках древних тайн». Я тогда еще не сознавал, что происходит нечто чрезвычайное, но углубился в поиск и начал шаг за шагом выходить на тех, кому суждено было составить избранное число. Вот почему даже ваши имена проявлялись для меня не сразу, а поочередно, пока я наконец не обрел вас всех. Лишь когда я встретил Бегущего Медведя, мне открылась насущная необходимость собрать вас вместе.

— А зачем тебе понадобилось повторно странствовать с каждым из нас эти последние несколько месяцев? — поинтересовался Сан Пак.

— Существовали места, где я никогда не бывал. Они отождествлялись с источниками силы. Это те же монастыри в Тибете, священный остров Ионы, замки Германии и святыни Вьетнама и Китая, сокрытые в глубине этих стран. Даже если я и бывал там прежде, то очень давно. Прибывая туда с каждым из вас, я приносил с собой совокупную энергию уже посещенных мной мест, привлекая себе в помощь еще и вашу собственную энергию. Мы словно возжигали каждую новую скважину священным огнем. Но одно мое присутствие не вызвало сдвига. Он не мог произойти до тех пор, пока не был дан заряд каждому из святилищ. Когда это оказалось сделано, дело оставалось лишь за самим ключом зажигания.

— Что ты имеешь в виду? — полюбопытствовал Чилл.

— Будучи Максом, я и был тем ключом. Однако для этого требовался особый вид тока, основанного на средоточии высшего уровня сознания в существе Макса. Он оказался мной достигнут лишь тогда, когда я все-таки осознал, что само мое рождение связано с двадцать первым декабря две тысячи двенадцатого года и что единственная цель моего перевоплощения — это освободить человечество от гнета материализма, лишающего людей истинной сути и деформирующего природу этой сердцевины творения Земли.

Он оглядел всех своих соратников и попутчиков по странствиям, сидящих за столом, и с теплотой сказал:

— Каждый из вас внес в конечное пробуждение свою лепту. В ваших сердцах я ощущал пылкое желание и приверженность цели. Они наполняли Марию и, возможно, самым чистым светом просияли в глазах Садха, полных искренней любви, во всем его существе. Но более всего они выразились в совокупной энергии группы, в общей чистоте каждого из вас, двенадцати избранников, радеющих не о благе семей своих или соплеменников, но о человечестве в целом. Именно они решающим импульсом нумерационной вибрации вернули меня в сознание. Я словно возвратился к истокам, основа которых — любовь, являющаяся самым существенным элементом всей жизни. Она лежит в основе всякого зачатия и рождения, и физического и метафизического. Не окажись я в образе Макса на этом высшем уровне сознания, спасительный для планеты ключ зажигания не смог бы сработать, а вместе с тем не пришел бы в действие и механизм планетарного сдвига.

Он опять сделал паузу, давая сказанному отложиться, и продолжил:

— В формировании человеческой участи задействовано гораздо большее, нежели то, что известно ученым. — Он поднял предмет, послуживший ключом к открытию. — Это тетрадь Б. Н. Махара, где просчитаны некоторые из этих связей, однако как Макс я не смог осилить даже части этих вычислений. Календари древних цивилизаций, легенды двенадцати племен, связанные с вами и с космической энергией двенадцать цветов внешних вселенных, — оказывается, все это взаимосвязано. Да, действительно, с происшедшим сдвигом все сущее утрачивает одинаковость и различие. Время, как и пространство, становится относительным, хотя иллюзии жизни и смерти по-прежнему бытуют в тех границах, в каких они были созданы. — Он отложил тетрадь и поочередно оглядел сидящих пытливым взором. — Работая над собой, вы со временем освоите иные измерения и тогда увидите, что даже эти озарения — не более чем начальные зарницы на великом пути к пробуждению, который вам откроется в будущем.

Мария смотрела на Макса взглядом, полным любви и священного трепета.

— Это так, — сказала она. — Пока, наверное, достаточно радоваться тому, что человечество спасено. Но пройдет какое-то время, и вновь возникнут вопросы. Куда двигаться дальше? Как распорядиться остатком священного жизненного срока, отведенного нам?

Прежде чем ответить, он улыбнулся Марии улыбкой, не оставляющей сомнения в том, что намерение жить с ней в неразлучной, радостной любви у человека по имени Макс незыблемо.

— Пока, хотя, может статься, и весь отведенный вам земной срок, с вас достаточно жить и радоваться осознанию того, кто вы есть на самом деле. Внешне ваша жизнь может даже не измениться вовсе. Однако, странствуя в этом огромном, непростом для постижения мире, сознавайте, что каждый встречный человек, всякое животное, растение и даже внешне неодушевленный предмет — все они являются трепетным средоточием жизни. Вызовы в ней по-прежнему ждут вас всех, в том числе и меня. Ибо я ничего не желаю так страстно, как в образе Макса продолжить свое странствие, уяснить, какие мне уготованы радости и испытания. Как я, человек с обычными потребностями и слабостями, сумею поделиться знанием своей истинной внутренней сути со всеми, кого мне пока лишь предстоит повстречать.

С этими словами Макс поднял бокал за всех ему близких, тех, кто собрался и впредь не останавливаться в своем необычайном странствии, которое и человек и Бог именуют жизнью.

Эпилог

Ни один из Двенадцати не раскрыл своей роли в произошедшем Великом Сдвиге и не выдал истинной сущности Макса как олицетворения Некто.

Тем временем Земля вступила в эпоху расцвета. Замедлилось, а затем и вовсе прекратилось глобальное потепление. Что еще более примечательно, человек обрел баланс с природой. Увидели свет новые технологии и виды энергии. Изобилие перестало быть лишь словом, оказавшись реальностью для всех. Всего за несколько десятилетий сошли на нет все военные конфликты, а образование и свободное творчество обрели подлинный размах. Исчезли предпосылки преступности.

Ученые по-прежнему исследовали феномен глобального изменения, произошедшего двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года, но так и не пришли к единому мнению. Кое-кто, углубившись в изучение верований древних майя, полагал, что Земля, а в особенности Исапа, расположена в середине некой конфигурации звезд Млечного Пути, в самом эпицентре, где сходится бесконечное множество пока еще не открытых галактик.

Вопрос, как такое могло произойти, был предметом активных дискуссий, правда безрезультатных, поскольку все это действительно выходило за рамки человеческого понимания.

Постскриптум

«Двенадцать» является художественным произведением, но элементов реальности в нем больше, чем может показаться на первый взгляд. Вера в великий сдвиг отражена в аспектах целого ряда мировых культур, причем не только цивилизации майя.

Безусловно, то состояние, в котором пребывает сегодня наша планета и цивилизация как таковая, нуждается в срочных и неотложных мерах. Неважно, верите ли вы в высшие силы, находя в себе сходство кто с Бегущим Медведем, кто с доктором Тэйлором. Выход из положения может предложить любой человек, внеся свою лепту в общее решение.

Правдивость и искренность, любовь и целостность — вот, пожалуй, главные достоинства в нашей жизни. Грядущий сдвиг возвысит эти простые по своей сути, но не потускневшие на протяжении веков ценности на ту высоту, которой они достойны.

Мы и хозяева, и гости в нашем земном доме, нам еще предстоят нелегкие задачи и непростые вызовы. Однако первым нашим шагом должно стать пробуждение, осознание того, кто мы есть на самом деле, стремление пробудить к жизни наибольшее число таких, как мы.

Думаю, прочтя и обсудив эту книгу, мы уже сделаем шаг в этом направлении, пусть и всего лишь один.

_____

Если вы почувствовали, что разделяете веру Макса в то, что совпадения, стечение событий и интуитивная прозорливость имеют место во всякой жизни и способны направлять вас к высшей цели служения людям, то смело заходите на http://www.planetchange2012.com, где вы сможете связаться со своими единомышленниками.

Благодарности

Хотелось бы выразить признательность читателям начальных вариантов этой рукописи: Кэтрин Чиза, Дэвиду Уилку, Гэйл Ньюхаус, Бобу Холту, Линде Макнабб, Кэти Монтези, Конраду Зеншо, Тому Хартману, Констанс Келлоу, Хосе Аргеллесу, Сайрусу Глэдстоуну, Сантосу Родригесу и доктору Эрвину Ласло.

Спасибо также моим редакторам Мари Роу, Георгине Левит, Ким Макартур, Аманде Фербер и Стивену Саффелу, каждый из которых внес в рукопись ценные предложения, как и продюсер Иэн Джессел, моя кузина Рианна и представитель по фильмам Барри Крост.

Выражаю свою признательность и персоналу «Уотерсайд»: Минг Расселл, Натали Макнайт и Карлен Германсон, посвятившим долгие часы печатанию правок и добавлений к разным вариантам текста, а также редактору правки Клэйр Уайкофф.

Я горжусь, что у меня есть замечательный издатель Роджер Купер, собравший прекрасную команду для составления и оформления красивой книги, которую вы сейчас держите в руках. От всей души благодарен им, а также всем тем, с кем свела меня судьба, — от наставников и коллег до клиентов и приятелей-гольфистов. С их легкой руки я жил той жизнью, которая позволила мне написать эту книгу.

Более же всего я должен поблагодарить своих ушедших родителей, Селму и Милтона Глэдстоун, даровавших мне те основы разума и вдохновения, которые позволили через волшебство писательства разделить свою душу со всеми вами.

В радости —

Уильям Глэдстоун

Моя искренняя благодарность трудам доктора Джейн Гудолл и институту ее имени, тем людям, что обучали и продолжают обучать молодежь важности и святости их связи с Землей и всем сущим на ней.

Часть моего гонорара будет направлена в фонд «Корни и побеги», основанный Джейн Гудолл. Приветствую всех, кто посетит сайт www.rootsandshoots.org и сам подумает о возможности сделать пожертвование.

Все ближе 21 декабря 2012 г. — день, когда, согласно пророчеству древних майя, истечет отмеренный человечеству срок. Все чаще звучит роковой вопрос: погибнет ли наша планета или мы сможем шагнуть в новую, более милосердную и справедливую эпоху?..

Детство Макса прошло в мире красок и чисел, и до шести лет он даже не умел говорить. В юности он перенес клиническую смерть, при этом ему являлись двенадцать загадочных силуэтов, в каждом из которых было начертано некое имя. Не в силах постичь смысл этих вещих имен, он тем не менее сознавал их исключительную важность.

Лишь спустя восемь лет Макс, уже окончивший два университета, встретил первого из Двенадцати. Эта встреча положила начало провидческому пути, на котором он стремится познать тех, с кем его непостижимым образом связала судьба. Возможно, он получит и ОТВЕТ НА ГЛАВНЫЙ ВОПРОС: ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ 21 ДЕКАБРЯ 2012 Г.?

Новый мировой бестселлер — завораживающий поиск разгадки одной из главных тайн человечества и путь к духовному просвещению каждого из нас.

НОВЫЙ МИРОВОЙ БЕСТСЕЛЛЕР — завораживающий поиск разгадки одной из главных тайн человечества и путь к духовному просвещению каждого из нас.

Просветляющие встречи с «Двенадцатью» МНОГИХ ЧИТАТЕЛЕЙ ПОРАЗЯТ не волшебством своим, а совсем напротив, реалистичностью.

Publishers Weekly

Ни один прочитанный роман мне не доставил такого удовольствия, как «ДВЕНАДЦАТЬ».

Марк Виктор Хансен,

соавтор книги

«Миллионер за минуту»

Из древних скрижалей индейцев майя и по сведениям ученых, изучающих их священный календарь, явствует, что двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года наступит конец летоисчисления и начнется новая эра. От нынешней ее отличит совсем иная вибрация. Жадность и материализм отойдут на второй план. Главенствовать будет гармония всего сущего. Отдельно взятый человек в этот день — двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года — не обязательно заметит радикальную перемену в своей жизни. Но масштабы общих изменений будут колоссальными и со временем лишь возрастут.

Некоторые ученые полагают, что произойдут определенные изменения в галактике, которые скажутся даже на магнитном поле земли и ее электронных полюсах. Специалисты, углубленно изучающие цивилизацию майя, в большинстве своем склонны считать, что грядущие перемены вовсе не будут сопряжены со стихийными бедствиями, несущими невзгоды нашей планете и ее обитателям, в том числе людям.

Древние создатели индейских скрижалей верили в торжество созидательных сил, которое увенчается судьбоносным шагом в новую эру. Человечество сделает его двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года, как это и описано в моем романе «двенадцать». Решения и поступки, которые вы совершите в этот день, способны повлиять на неуловимое колебание чаши весов в сторону планетарной гармонии. Выбор за вами.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Уильям Глэдстоун
ДВЕНАДЦАТЬ

От автора

Предисловие

Глава 1 Большой взрыв

Глава 2 Смерть Макса Доффа

Глава 3 Жизнь продолжается

Глава 4 Понимание понимания

Глава 5 Изгнание из Боливии

Глава 6 Персона нон грата

Глава 7 Любовь — всему начало

Глава 8 Поиск продолжается

Глава 9 Индия

Глава 10 Хранитель

Глава 11 Дальше, в Японию

Глава 12 Жизнь расправляет крылья

Глава 13 Луис

Глава 14 Уныние

Глава 15 Калифорния

Глава 16 Грэйс

Глава 17 Снова вместе

Глава 18 Чудо с Тибета

Глава 19 Китайский Сан

Глава 20 Финансовый крах

Глава 21 Стамбул, город надежды

Глава 22 Столкновение

Глава 23 На закате

Глава 24 Вьетнамская мелодия

Глава 25 Красные камни

Глава 26 Даже мертвые ждут

Глава 27 Садх Махар

Глава 28 Исапа

Глава 29 Тринадцатый Апостол

Глава 30 Стопами назад

Глава 31 Любовь земная

Глава 32 Препятствия

Глава 33 Скончание времен

Глава 34 Пробуждение

Эпилог

Постскриптум

Благодарности