Дмитрий Евдокимов

Князь Холод

1

Будь тысячу раз проклят тот миг, когда в мою дурную голову пришла мысль срезать путь через стройку! Ну, попал бы домой на пятнадцать минут позже – всего-то делов! А теперь непонятно, попаду ли вообще…

Я сделал стремительный выпад своей арматуриной, заставив опасливо попятиться компанию из шести парней крайне хулиганистого вида. Вообще-то один из этой шестерки работал сторожем на стройке, а следовательно, имел полное право если не отлавливать подобных мне несанкционированных посетителей, то безжалостно гонять с территории уж точно. Но, во-первых, одно дело – отлавливать и гонять, и совсем другое – устраивать охоту с бейсбольными битами и металлической арматурой наперевес. А во-вторых, мне жутко интересно, знает ли директор строительной компании, кого ему сосватали в сторожа кадровики? Это же готовая проблема уже на стадии приема на работу! Несмотря на относительную молодость, каждый из загонщиков если не побывал в местах не столь отдаленных, то явно стоит в самом начале очереди туда.

Обломок кирпича ожег кожу на виске и зацепил ухо. Сообразили-таки! Я уже минуты три успешно отбивался от бандосов так удачно подвернувшейся под руку арматуриной трехметровой длины, а эти недоумки не могли придумать ничего более умного, чем ждать, когда я устану. Но теперь всё, забросают камнями. Эх, знать бы, что выход со стройки окажется заблокирован, ни за что не побежал бы сюда. Да что уж там говорить – вообще обошел бы строящийся объект десятой дорогой! Но это всё теперь лишь домыслы в сослагательном наклонении. А мне бы просто унести отсюда ноги!

На этот раз в меня полетели сразу два кирпича. От одного я увернулся, второй ударил в левое плечо. Не больно, камень уже был на излете. Но сейчас метатели кирпичей подойдут ближе, и всё мое везение закончится. Нужно что-то делать. Но что?

Что-что! Если нет выхода, ищи вход! Озаренный этой прописной истиной и ободренный очередным замешательством противника, я рванул вперед, на ходу перехватывая арматуру двумя руками поближе к середине. Сейчас бы ударить с хорошим боковым замахом, да место не позволяет!

Но и так неплохо получилось, удалось сразу двум хулиганам нанести удар в область груди. На третьего не хватило замаха, потому просто толкнул его на штабель плит перекрытия. Сразу сделал шаг назад, не давая атакованным противникам ухватиться за мое орудие, резко повернулся и хлестнул четвертого по бедру. Еще немного, еще чуть-чуть – и я вырвусь из этого тупика. Ловко подставляю арматурину под удар биты и, воспользовавшись тем, что атаковавший меня противник неловко оступился, пытаюсь проскочить мимо него. Но в этот самый миг картина драки на стройке в моих глазах плавно съезжает в сторону, освобождая место для пристально смотрящего из темноты и что-то шепчущего старушечьего лица.

Что за черт! Я мотнул головой, и зрение восстановилось. Причем оказалось, что я продвинулся вперед на пару шагов и на моем пути, выставив перед собой короткую железяку и глядя на меня с испугом, стоит всего один хулиган. Делаю еще шаг вперед, но зрение вновь предательски съезжает на старуху, тут же перемещается на какую-то лесную поляну, где мужик в черной треуголке со шрамом в пол-лица презрительно кидает мне в лицо:

– Трус!

Снова отчаянно мотаю головой из стороны в сторону, возвращая себе вид на стройку, вытягиваю верную арматурину в направлении последнего противника и… всё! Опять оказываюсь в лесу!

Но на этот раз всё было по-другому, лесная поляна больше не была картинкой! Я не просто видел агрессивного мужика в треуголке, высоченные деревья, цветущие заросли какого-то кустарника и даже пролетевшую мимо бабочку – я был в лесу! Чувствовал запахи, слышал звуки, ощущал почву под ногами и рукоять шпаги в правой руке!

– Умри, тварь! – с этими словами обладатель колоритной внешности сделал стремительный выпад, целя клинком мне в лицо. Ничего себе! Какого черта!

Инстинктивно я отскочил назад, одновременно выставляя перед собой шпагу и пытаясь сообразить, каким это замечательным образом арматурина со стройки вдруг обратилась в шпагу! Почему-то в первую очередь меня занимал именно этот вопрос.

– Проклятый трус! Трус и предатель! – кажется, мужик со шрамом очень зол на меня и жаждет крови.

– Мужик, ты чего? – заорал я с перепуга, надеясь хоть чуть-чуть сбить нападающего с толку.

Тщетно! Тот лишь чертыхнулся и снова перешел в наступление, дважды попытавшись достать меня в запястье держащей оружие руки. Это он зря. Хотя фехтованием на спортивных саблях я занимался достаточно давно, но кое-какие навыки еще остались – так просто я не подставлюсь. Тем более что мы в лесу, а не на фехтовальной дорожке – места для маневрирования предостаточно.

Наконец-то удалось рассмотреть противника получше. Был он небольшого роста, худощавый, нос с горбинкой вкупе с колючим взглядом глубоко посаженных маленьких глаз придавали его лицу хищное выражение, а рассекающий правую половину лица от глаза до подбородка шрам дополнительно подчеркивал опасность своего обладателя. Одет он был в уже упомянутую черную треуголку, из-под которой виднелся беловолосый парик с заплетенной сзади косой, темно-зеленый кафтан до колен, такого же цвета штаны, то ли обрывающиеся чуть ниже колена, то ли просто заправленные в белые чулки, и черные башмаки. То есть чувак был в мундире! Какой эпохи, сказать затрудняюсь: петровской, елизаветинской, екатерининской или еще какой – не знаток я этой темы. Да и какая разница! Можно было бы прийти к выводу о попадании на съемки исторического фильма, но как-то уж слишком все натурально: и его желание убить меня, и явно хорошо заточенные тяжелые, минимум вдвое тяжелее спортивных, шпаги с обоюдоострыми лезвиями, которыми мы фехтовали.

Вернее, фехтовать пытался мой неприятель. Я лишь пятился назад, стараясь разрывать дистанцию при каждой его новой атаке, и лихорадочно раздумывал о том, куда я попал и что мне делать.

В сапогах хлюпала вода. Да, черт побери, я был в сапогах! А также в коричневых штанах, белой рубахе и расшитом какими-то узорами камзоле без рукавов. Вся одежда была мокрой, словно я в ней под душем стоял. Интересный штрих, но не самый замечательный во всей этой фантасмагории. И еще неслабо болела голова. О! А может, мне на стройке хорошенько двинули по ней и весь этот бред является всего лишь игрой моего воспаленного воображения? Я на мгновение остановился, пораженный этой мыслью, чем не преминул воспользоваться противник – острие его шпаги впилось мне в правое плечо.

Вскрикнув от боли, я инстинктивно прижал левую руку к месту укола. Вот черт! Нужно что-то делать с этим фехтовальщиком, как-то решать вопрос, пока меня не порубили в капусту. Делая вид, что едва волочу шпагу, я спешно отступал по поляне, по дуге обходя растущую здесь же здоровенную сосну.

– Заканчивай с ним, Фризен! – неожиданно на поляну из густого подлеска вылез еще один носитель темно-зеленого мундира. – Времени мало!

О! Да их здесь много! Внезапно я обнаружил, что в лесу тут и там слышатся крики, стоит треск сухих веток и звон металла. То ли раньше вся эта окружающая суета происходила значительно дальше от места моего нахождения, то ли из-за всех происходящих со мной катаклизмов со слухом у меня стало не все в порядке, но понимание того, что лес наполнен людьми, пришло ко мне только сейчас.

– Уже недолго осталось! – тяжело дыша, ответил тот, кого назвали Фризеном, и воодушевленный нанесенной мне раной снова бросился вперед.

А дыхалка-то у товарища не железная – устал бегать за мной по полянке с железякой в руке! А как тебе вот это? Вместо очередного отступления я сделал шаг вперед, батманом отбил клинок противника в сторону в горизонтальной плоскости и нанес быстрый укол. Конкретной задачи, типа попасть туда-то, не ставил. Но так уж получилось, что попал пойманному на противоходе противнику точнехонько в горло.

«Упс, кажется, я убил человека», – мелькнула страшная мысль, и я испуганно попятился назад. Усач со шрамом выронил оружие, ухватился обеими руками за шею и опустился на колени, после чего сразу завалился на бок.

Из состояния ступора меня вывел звук выстрела и выбившая кусок коры из ствола сосны пуля. Следом мне пришлось увернуться от летящего в голову пистолета. Ну, а там уж и второй противник подоспел с перекошенным от ненависти лицом.

Он так размахнулся шпагой, словно хотел перерубить меня напополам, а я упустил момент, когда можно было поймать его на этом богатырском замахе, поэтому пришлось встречать летящий клинок сильной частью шпаги. На миг мы замерли пародией на памятник «Рабочий и колхозница», потом я сделал быстрый шаг вперед и ударил нападавшего лбом в лицо. Обладатель зеленого кафтана отшатнулся, давая мне возможность высвободить шпагу. Отскочив назад, я парировал вялую попытку рубящего удара слева и тут же, что называется «на автомате», сделал выпад.

Противник упал с пронзенной грудью.

– Вот черт! – я оторопело смотрел на дело рук своих и отказывался верить в происходящее. А как? Скажите мне, как можно поверить в то, что ты пять минут назад отбивался на стройке от хулиганов, а теперь стоишь на лесной поляне над трупами убитых тобой мужиков в старинных мундирах? А может, все-таки это следствие полученного удара по голове? Может, меня еще раньше где-то приложили, еще до стройки, тогда и драка с хулиганами является частью видения? Ну, в самом деле, не просто же так голова болит и тонкой горячей струйкой по левой щеке стекает кровь? И эта версия хоть как-то объясняет все эти «переключения кадров».

– Князь! Живой!

– Слава богу, живой!

Мои измышления самым беспардонным образом были прерваны появившимися из лесу радостно голосящими людьми в синей форме. Это уж было слишком для моей бедной головы, я на участие в подобном безумии не подписывался! Силы резко оставили меня, в глазах потемнело, и все бредовые видения вмиг испарились.

2

Пробуждение было резким и тревожным. Вздрогнув всем телом, я открыл глаза и уперся непонимающим взглядом в низкий грязный потолок. Что еще за новости? Где я? Как здесь оказался? Затаив дыхание, осторожно пошевелил руками и ногами, повернул голову влево-вправо и позволил себе облегченно вздохнуть. Жив. Тело слушается. Уже кое-что.

Отчаянно кося глазами и, на всякий случай, стараясь производить как можно меньше шума, я стал осматриваться. Темные бревенчатые стены, земляной пол, почерневшая от грязи и копоти русская печь. Сквозь задернутое плотной занавеской маленькое окошко с трудом просвечивают косые солнечные лучи. Не нужно быть пророком – сейчас либо рассвет, либо закат.

С потолка свисают связки чеснока и лука, две стены сверху донизу увешаны пучками сушеных трав, ими же завалена крышка стоящего в углу массивного деревянного сундука. Из стоящей посреди стола глиняной миски верх поднимается тонкая струйка пара. Заставив меня вздрогнуть от неожиданности, на стол бесшумно запрыгнул пушистый черный кот. Усевшись возле парящей миски, он безмолвно уставился на меня своими желтыми глазищами. Ни дать ни взять – апартаменты Бабы-яги. Чертовщина какая-то.

Из-за грубо сколоченной двери доносились приглушенные голоса. Вроде бы звучали они взволнованно, но, как я ни старался, как ни напрягал слух, разобрать хотя бы слово не удавалось.

Вопреки здравому смыслу мысли текли вяло и неспешно, никакой паники не было. Было лишь ощущение, будто я наблюдаю за происходящим со стороны. А ведь это неправильно! Необходимо срочно найти ответы на ряд вопросов. Что происходит? Что со мной случилось? Где я? Что с женой, детьми?

Поток моих безответных вопросов прервал препротивный скрип открывшейся двери. В комнату вошла та самая старуха, чье лицо мне было уже знакомо по вчерашней странной ситуации. Вчерашней? Не знаю, почему, но по моим ощущениям вся эта ерунда случилась именно вчера.

– Проснулся, касатик? Вот и хорошо! – ласково проворковала вошедшая, к слову, оказавшаяся не согбенной страшной старушенцией, а вполне опрятной и доброжелательной бабулей.

– Проснуться-то проснулся, – осторожно ответил я, принимая сидячее положение и попутно отмечая, что лежал на широкой лавке, застеленной звериными шкурами, – только вот проснулся во сне или наяву?

– Это хорошо, что ты не беспокойничаешь. Это хороший знак. Выпей-ка отвара, он придаст тебе сил.

– Не вели казнить, князь!

– Не вели казнить, кормилец!

Вслед за бабкой в помещение стремительно ворвались, бухнулись на колени и согнулись в поклоне до пола тощий мужичок с жидкой рыжеватой бородкой клинышком и невысокий широкоплечий крепыш, темноволосый и гладко выбритый.

– Прости, Михаил Васильевич! Не ждали засаду у себя-то в Холодном Уделе! – опасливо косясь на меня снизу вверх, добавил крепыш.

Я удивленно воззрился на новую картину. Как будто мало мне было загадок, а тут еще мужики какие-то, князь, Холодный Удел! Нужно было что-то сказать, ибо пауза явно затягивалась, и к чему это может привести, спрогнозировать весьма проблематично. Может, поймут, что я никакой не князь, и продырявят чем-нибудь – вон у крепыша к поясу шпага пристегнута! А может, решат, что нет им прощения, и начнут сводить счеты с жизнью прямо здесь, у моих ног!

Случайно встретившись с внимательным старушечьим взглядом, я вдруг отчетливо понял, что бабулька является здесь самым осведомленным человеком. И, будто удостоверившись в том, что я веду себя правильно, хозяйка избы – а это, несомненно, было ее жилище – пришла мне на помощь.

– Говорила же вам: обождать еще нужно! Михайло Васильевич десять дней и ночей между жизнью и смертью блуждал, почитай, от самых ворот в потусторонний мир вернулся и только глаза открыл, а вы тут со своими «прости» да «не вели казнить»! Ну-ка, брысь на улицу!

– Так как же? – заголосил было тощий.

– Ждите! Сейчас князь отвара целебного выпьет, вдохнет полной грудью, тогда и поговорите!

Бабка определенно была в большом авторитете – без всяких споров мужчины покинули помещение. А мне пришлось пить отвар. Был он чуть горьковатый, но вполне удобоваримый. Тошноту не вызывал, но и никаких положительных эмоций вроде прилива сил или необычайной ясности сознания не доставлял.

– Полегчало? – хозяйка отняла у меня опустевшую миску.

– С семьей что? – спросил я, глядя старухе в глаза.

– Всё хорошо с твоей семьей, – предельно серьезно ответила она, – и с тобой тоже всё хорошо. Ты не умер, ты не болен. Ты остался там, где и был. Но теперь будешь еще и здесь.

– Звучит как бред, ничего не понял, – я осторожно слез с лавки и прошелся из стороны в сторону, болезненно морщась в моменты наступления босыми ногами на частички мусора.

– Иди-ка сюда, – бабулька достала из складок одежды небольшое зеркало в простой деревянной рамке, – гляди, пока я еще могу связь поддерживать.

Предельно заинтригованный необычным предложением, я взял зеркало в руки. Изображение было слегка мутноватым, тем не менее, интерьер моей квартиры в нем легко угадывался. Вот только это была прихожая, а в данный момент она была пуста.

– Ты пальцем-то подвигай, – подсказала старушка в ответ на мой вопросительный взгляд.

Я недоверчиво хмыкнул, но промолчал. Пользуясь поверхностью зеркала, словно экраном планшета, я «перешел» в кухню, где обнаружил жену и дочь. Затем в детской комнате нашелся делающий уроки сын, а в зале, уткнувшись в экран ноутбука, сидел я собственной персоной. И картинка не была статичной, все персонажи двигались, жили своей обычной жизнью. Повинуясь сиюминутному порыву, я развернул и увеличил изображение таким образом, чтобы был виден нижний угол ноутбучного дисплея: девятнадцать пятьдесят шесть, двадцать четвертое апреля…

– Почему двадцать четвертое? – внезапно осипшим голосом спросил я – память отчаянно кричала, что вчера было тринадцатое.

– Долгим переход получился. Не на то я рассчитывала. Разбойники вмешались.

– Я реально десять дней провалялся? И как так может быть, что я и здесь и там? – я развернул зеркало изображением к всезнающей бабуле.

– Князь обречен был, болезнь его пожирала. Душа уже едва держалась в теле, а тут и удар по голове, и купание в ледяной воде, и ранение. Не выдержал горемычный… Теперь тебе за него придется быть.

– То есть как? – от всей услышанной бредятины да от перспективы оказаться в теле умершего человека мне реально поплохело.

– Как, как? Умер Михаил Васильевич Бодров, нет его больше. Теперь ты князем будешь! Тебя как величали-то?

– Сергеем, – механически отозвался я, от греха подальше присаживаясь на лавку.

– Так вот, Сергей. Меня зовут Настасья Фоминична, целительница я, знахарка. Понятное дело, кто-то ведьмою кличет. Князь ко мне ехал, последняя надежда для него была. Да не доехал. Хорошо, что у меня всё готово было – я как выстрелы в лесу услышала, так сразу и запустила процесс.

– Процесс чего?

– Подселения.

– О, господи! – я схватился за голову. – По-русски объяснить можешь?

– Это как? – оторопела Фоминична.

Куда я попал? Что со мной сделали? Почему именно со мной? Вот ей-богу, дурной сон какой-то! Только он никак заканчиваться не хочет. И интуиция мне подсказывает, что сон этот может быть для меня реально опасным и даже смертельным. Но, несмотря на чувство опасности и всю абсурдность ситуации, паники у меня не было. Непонимание было, а вот паника – нет. То ли в силу природной уравновешенности, то ли отвар бабкин роль сыграл, но я продолжал смотреть на происходящее словно бы со стороны, словно не со мной всё это происходит, а с похожим на меня героем фильма.

Так. Нужно прекращать гадать и задавать самому себе вопросы, на которые не могу ответить. Какова бы ни была ситуация, надо брать ее под контроль. Пока эта… целительница под рукой, необходимо выяснить как можно больше. На чем тут мы остановились? Она не знает, что такое «по-русски», хотя объясняется со мной на вполне понятном русском языке. Разве что он какой-то слишком правильный, под старину стилизованный, без современных словечек. Ладно, мы понимаем друг друга, все остальное – вторично. Попытаемся прояснить другие вопросы.

– Настасья Фоминична, – я привычным жестом взъерошил волосы, отмечая их увеличившуюся длину – стричься пора, – давайте-ка по порядку. Князь был болен и ехал к вам на лечение. Но не доехал, попав в разбойничью засаду. Пока всё правильно?

– Всё так! – кивнула головой знахарка.

– В то же самое время я там, – указываю пальцем на зеркало, – нарываюсь на шайку хулиганов, с которыми у меня завязывается драка. И вот, когда я уже почти вырвался от них и до спасения остается один шаг, я вдруг переношусь в лес, в чужой одежде, с чужим оружием. И мне приходится биться с чужими противниками. Потом из кустов полезли люди в синих мундирах, и я потерял сознание. А пришел в себя уже здесь, спустя десять дней. Тоже правильно?

– Всё правильно рассказываешь, родимый!

– Теперь вот объясни мне, родимая, – в тон собеседнице спросил я, – как всё это произошло?

– Князь наш чахоточный был. Да еще, похоже, травили его помаленьку. Так что я сразу поняла, что шансов вылечить его уже нет. То есть нет шансов вылечить по-обычному.

– А как?

– Ну, есть такой способ, меня учили когда-то давно. В другом мире нужно отыскать человека, душа которого совместима с больным. После чего отделяется маленькая часть души этого человека и помещается в нужное тело. Фокус заключается в том, что потерявший частичку души почти не замечает потери, а получивший ее в другом мире, напротив, излечивается от тяжелых болезней и получает большой запас жизненных сил.

– За счет чего? – я скептически пожал плечами.

– Того не ведаю, – пожала плечами Фоминична, – то ли хвороба местная против другого мира бессильна, то ли процесс живительный сам по себе, но даже безнадежные больные выздоравливают. Ритуал тот давно известен, только сейчас уже умельцы перевелись. Может, я последняя и осталась. Тяжело это. И знания нужны, и сила немаленькая.

– То есть ты не просто целительница, – задумчиво протянул я, размышляя о том, как в этом мире поступают с ведьмами, – тут у нас колдовством попахивает. Князь этого стоил? Таких затрат и такого риска?

– Моя жизнь стоит этих затрат и этого риска, – усмехнулась хозяйка, – когда тебе грозят виселицей за отсутствие результата, выбирать не приходится.

– Понятно. И как же ты справилась? Ведь всё пошло не так.

– У князя еще хватило сил выбраться из реки и забраться в лес. Там он и умер. Связь между ним и тобой уже была установлена, но мне пришлось приложить еще больше сил, чтобы действовать на расстоянии. А частичка твоей души столкнулась с необходимостью осваивать всё тело. Потому и пробыл ты без сознания десять дней.

– М-да, похоже на байку из клиники для душевнобольных. И что же мне теперь князем быть? А если я не хочу?

– Так ведь у тебя, милок, выхода другого нет, – бабка ласково потрепала меня по голове, – либо ты князь Михаил Бодров, либо ты мертв.

– А назад меня никак нельзя отправить?

– В ближайшие лет десять я на подобные эксперименты точно не решусь. Да и к чему? Твоя частичка души уже заняла всё тело и стала душой полноценной. Отколоть от нее часть и отправить обратно? Остальное-то здесь останется.

– И то верно. Кругом засада получается, – я устало протер глаза, – но я ведь ничего не знаю про князя. У меня нет его знаний и памяти. Я как новорожденный ребенок в этом мире.

– Это верно. Но тут уж ничего не поделаешь. Спишем полную потерю памяти на тяжелое ранение.

3

Каурая лошадка не спеша вышагивала по каменистой тропинке. Близился полдень, и скупое осеннее солнце наконец-то прогрело воздух. Управляющий князя Бодрова Афанасий Кузьмич Сушков отер рукавом кафтана выступивший на лице пот и нервно оглянулся. После апрельских злоключений пятеро вооруженных охранников не казались ему достаточно надежной защитой. Тогда неожиданное нападение разбойников едва не отправило на тот свет князя Михаила Васильевича, между прочим, последнего в роду Бодровых.

Разбойники. Да какие там разбойники! Семеро душегубов даже не удосужились переодеться – так и щеголяли в форме второго иноземного пехотного полка. Остальные хоть и не в мундирах были, но тоже оказались вполне узнаваемыми однополчанами графа Воротынского – тот вечно с фрадштадтцами якшался. Конечно же всех их объявили дезертирами, но разве от этого легче?

А ведь Афанасий столько раз советовал князю избегать общества царевича Алексея и графа Андрея Воротынского, да куда там! Разве ж холопов слушают. Вот и допились-догулялись приятели: под обвинение в заговоре попали! Царевич, понятное дело, отделался легким испугом. Бодрова в годичную ссылку отправили в ненавистный Холодный Удел, что при его-то здоровье было равносильно смертному приговору. А Воротынский на каторжные работы угодил сроком на пять лет.

Оно и понятно – будь дело серьезным, отрубили бы головы прилюдно, и делу конец. А тут по пьяному делу раздухарились удальцы, наболтали лишнего, вот и проявил царь-батюшка великодушие. Только Воротынскому его связи с Фрадштадтом боком вышли – что-то там при обыске в его переписке нехорошее вскрылось. Но он отчего-то на князя нашего осерчал, мол, тот оговорил сотоварища перед следствием, потому и нагрянули к нему с обыском. Вот вам и повод для мщения, а предприимчивых родственников и друзей у графа предостаточно.

Тропа обогнула скалу, и настороженному взору Сушкова открылся вид на зажатую со всех сторон горами маленькую долину. Вся ее северная сторона поросла хвойным лесом, бодро карабкавшимся с равнины вверх по склону. Вытянутая в длину средняя часть представляла собой практически ровное поле, а низменную южную сторону делил на две части небольшой ручей. На самой границе леса и поля у подножия одинокой скалы был разбит маленький палаточный городок. В поле на хорошо утоптанной площадке стояли четыре пушки и две короткоствольных гаубицы, вокруг суетилась орудийная прислуга.

Афанасий Кузьмич поморщился. Мало того что неуставные две пушки и гаубицы были куплены за немалые деньги, так еще и боеприпас приходилось постоянно пополнять – видите ли, бомбардирам пристрелять орудия нужно. Так сколько ж можно пристреливать? Эдак и все деньги можно растратить на порох, да на ядра, да на гранаты. А деньги эти, между прочим, нелегко достаются. И он лично, Афанасий Сушков, бывает, недосыпает и недоедает за расчетами да за мыслями: где бы еще сэкономить да где бы еще заработать.

Хотя эти упреки не совсем справедливы. Князь после того ранения совсем другой стал. Раньше-то, несмотря на свое слабое здоровье, вел беспорядочный образ жизни, гулял и кутил напропалую, пытаясь ни в чем не отставать от дружков своих. Да только дружки-то его – младший царевич Алексей да граф Воротынский – в состоянии за день золота потратить больше, чем весь Холодный Удел дохода приносит за год, где уж с ними тягаться. Но последний представитель рода Бодровых разумных доводов слышать не хотел и просто требовал от своего управляющего денег. А когда получал отказ, приходил в ярость, кричал, топал ногами и не раз вырывал клочья из бороды Афанасия Кузьмича. Лишь будучи уже здесь, на севере, в ссылке, князь Михаил стал немного спокойнее. Но объяснялось это скорее отсутствием привычной компании да усилившейся чахоткой, нежели изменением образа мыслей молодого человека.

Зато после покушения ситуация изменилась кардинальным образом. Михаил Васильевич напрочь потерял память и за прошедшие с той поры почти полгода так и не смог вспомнить ни одного человека, ни одного дня из своей жизни. Пришлось в срочном порядке вводить его в курс дела: своими словами рассказывать историю жизни, описывать и давать краткую характеристику окружающим, да что уж там – хозяина пришлось заново учить нормально разговаривать и правильно писать, ездить верхом и стрелять из пистолета! Господи ты, боже мой! Да если б Афанасий с командиром княжеской охраны Игнатом Лукьяновым не сидел безотлучно при Михаиле Васильевиче все те десять дней и ночей, что тот провел между жизнью и смертью в избе бабы Насти, то первым обвинил бы знахарку в колдовстве! Это ж мыслимо ли – словно подменили человека! Но всё, что делала Настасья Фоминична, – осторожно вливала больному в рот травяные отвары да мясной бульон и обтирала уксусом, когда поднимался жар.

Страшно переволновались они тогда с Игнатом. Как ни плох был князь Михаил, а всё ж таки родной, вдоль и поперек изученный и привычный. И лучше уж терпеть его выходки, чем остаться без покровителя. И бог услышал их молитвы! Князь не только выкарабкался, но и избавился от проклятой чахотки. А взамен потери памяти приобрел спокойный нрав и рассудительность! К окружению своему, да и в общем к людям, Бодров стал относиться гораздо лучше, уважительнее. Быстро учился, вникал в дела по управлению Холодным Уделом и даже давал ему, Афанасию Сушкову, дельные советы. А уж как взялся за порученное ему царем Иваном Федоровичем формирование Белогорского пехотного полка! Афанасий-то по привычке готовился взвалить это дело на свои плечи, ан нет, князь с Игнатом всё сами делают, ему только заказы оплачивать приходится. Суммы, конечно, печалят, но лучше уж на дело тратить, чем на водку, цыган да девок гулящих.

За этими размышлениями Афанасий с сопровождающими достиг палаточного лагеря. Как ни напрягал управляющий глаза, как ни вертел головой по сторонам, но никаких признаков наблюдения за собой так и не обнаружил. Часовые в лагере тоже отсутствовали. Редкая безалаберность со стороны Игната!

– Лукьянов! Вы тут совсем расслабились? – с ходу набросился он с претензиями на вышедшего навстречу княжеского телохранителя, щеголявшего в новенькой унтер-офицерской форме. – Где часовые? Где охрана?

– Сушков! Чего так много шума от тебя? – Игнат не спеша раскурил трубку и только после продолжил, поучительно подняв палец вверх: – Если ты чего-то не видишь, это еще не означает, что этого чего-то нет. Пластуны засекли тебя еще три часа назад, у Мокрой скалы. Могу в подробностях поведать: в каком порядке шел твой отряд, где останавливались воды попить, а где помочиться. Начинать?

– Умеешь ты, Игнат, настроение испортить! – вмиг поскучневший Афанасий поспешил перевести разговор на другую тему. – Князь-то где?

– Гуляет, – беспечно махнул рукой Лукьянов, – велел не беспокоить.

– Что? Один гуляет? Да ты что, белены объелся? Забыл, что в апреле случилось?

– Да прекрати орать! – недовольно поморщился унтер. – В долину только две тропы ведут, обе под присмотром. У нас тут чужие не ходят.

– А зверье?

– Зверье тоже только свое, проверенное, – усмехнулся Игнат, – стадо диких свиней сразу ушло, едва мы лагерь разбили. Через неделю медведь не выдержал постоянного грохота пушек, сбежал. Остались только белки, зайцы да лисицы.

– На все-то у тебя ответ есть, – в сердцах махнул рукой управляющий, – а я вот с тех пор готов на воду дуть, лишь бы подобного не повторилось.

– Будет тебе, Кузьмич, – ласково обняв товарища за плечи, Лукьянов повел его к грубо сколоченному столу, стульями при котором служили обычные пеньки. – Не беспокойся, князь нынче другой стал.

– Как он? Вспомнил хоть что-нибудь? – участливо поинтересовался Сушков, принимая из рук Игната кружку с квасом.

– Мне кажется, что плюнул Михаил Васильевич на это занятие, – задумчиво ответил тот, раскуривая трубку, – да и правильно, чего горевать по прошлому? Нужно жить дальше. Бог даст, вернется память со временем, а не даст – значит, так тому и быть. Стало быть, так нужно. Да и, положа руку на сердце, – Игнат понизил голос и склонился поближе к уху Афанасия, – я не очень-то хочу, чтобы князь всё вспомнил и стал прежним.

– Да я с тобой, Игнатушка, вполне согласен, – так же тихо промолвил управляющий, – ничего бы страшного, коли бы нам из Холодного Удела никуда не выезжать. Да уже бумага пришла из столицы – требуют князя Михаила назад, пришла пора полк государю предъявлять. А в столице сам понимаешь, что начнется, когда про все странности бодровские слух пойдет.

– Да с чего? Про покушение все знают и про то, что между жизнью и смертью десять дней блуждал, – тоже все знают. Радоваться нужно, что вообще жив остался!

– Да пойми же ты, Игнатушка, в Ивангороде некому радоваться ни переменам в Михаиле, ни тому, что он жив остался! Сомневаться будут, подмену подозревать. А уж если прознают, кто князя нашего почитай с того света вытащил, так тут и в ереси обвинят, и в колдовстве, ты церковников столичных знаешь.

– Это да, тут ты прав, Кузьмич, – сдвинув треуголку на лоб, Игнат задумчиво почесал затылок, – я бы сам заподозрил, если бы не тащил его сиятельство на себе к бабе Насте, да не сидел там безвылазно десять дней.

– То-то и оно! Тяжело нам придется в столице!

– А ничего, прорвемся! – выпустив вверх кольцо дыма, безмятежно заявил унтер. – Ужель государь да царевич Федор за собранный полк не похвалят? Скажу я тебе, Афанасий, неплохой полк получается. Даже майор Торн доволен, хотя на людях ругается и строит страшные рожицы.

– Тьфу, собака иноземная, – сердито сплюнул Афанасий, поддерживавший общую нелюбовь народа к зазываемым на службу иностранцам.

– Да брось ты, нормальный он мужик!

– Всё бы тебе, Игнат, шпагой махать да из ружья палить, – Сушков укоризненно покачал головой, – лучше бы думал, как князя от неприятностей огородить!

– Сушков! – пессимистичный настрой управляющего наконец-то вывел из состояния душевного равновесия даже обычно выдержанного Лукьянова. – Что ж ты, словно птица ворон, всё каркаешь да каркаешь? Еще не случилось ничего, а ты все одно: кар да кар! Накличешь беду, окаянный!

– Есть еще две новости, – Афанасий Кузьмич тяжело вздохнул, оставив без внимания словесный выпад Игната, – Калашников в Белогорске о встрече просит. А позавчера в город прибыл Сахно.

– Калашниковым ты мне голову не забивай. А вот Сахно – это уже серьезно!

Купец Юрий Иванович Калашников входил в число богатейших людей Таридии, основу его благосостояния составляла торговля фрадштадтскими зеркалами, на которую ему удалось в свое время добиться монополии. За щедрые добровольные взносы на обустройство армии царем Иваном Шестым было ему пожаловано личное дворянство. Тут бы купцу-дворянину и успокоиться, но Калашников привык все свои дела вести с размахом. Тем более что подвернулся удобный случай – выручил он деньгами совсем еще юного тогда наследника рода Бодровых, попросив взамен «сущую безделицу» – жениться на его старшей дочери. Можно понять новоиспеченного дворянина, стремящегося породниться с одним из старейших княжеских родов страны. И растущего без родителей тринадцатилетнего князя, хозяина обширных, но бедных земель Холодного Удела, тоже можно понять. Сложнее Афанасию было понять согласие на этот брак опекуна Михаила. А опекуном-то, между прочим, выступал сам царь Иван Федорович. Видимо, уж очень сильно государь нуждался в деньгах, раз счел подобное решение уместным. Так что помолвка состоялась. Но очень скоро выяснилось, что в данном случае чутье подвело удачливого торгаша – князь рос чрезвычайно болезненным, взбалмошным и самовлюбленным. К серьезному делу интереса не проявлял, зато в развлечениях и денежных тратах старался ни в чем не уступать дружкам, среди которых выделялся младший царевич Алексей. Будущего тестя Михаил воспринимал лишь в качестве снабжающего его деньгами кошелька. Калашников же сам был человеком самолюбивым и властным, к подобному отношению не привык, потому уже после первых «займов на будущее» стал держаться от Бодрова на приличном расстоянии, благо, что дочери на тот момент исполнилось всего пять лет. Но чем взрослее становилась невеста, тем активнее Юрий Иванович предпринимал попытки разорвать помолвку. Таким образом, минуло уже девять с лишним лет. А теперь вот весть о том, что Бодров сам не свой после покушения, дает Калашникову отличный шанс попытаться исправить давнюю ошибку.

Ну да бес с ним, с купцом. Сушков сам давно убеждал Михаила Васильевича отказаться от несоответствующего его статусу брака, который мог прибавить богатства, но не таких необходимых при дворе связей. Но Бодров все медлил, раздумывал, сомневался. Эх, что нужда в золоте с людьми делает!

Как бы то ни было, вопрос с Калашниковым сейчас казался довольно просто решаемым. В сложившихся обстоятельствах тот сам должен быть озабочен разрывом помолвки. Гораздо сложнее с господином Сахно.

Поручик третьего Ивангородского драгунского полка Владимир Сахно был известным на всю страну дуэлянтом, с удовольствием «продававшим» свою шпагу владельцам тугих кошельков. И его появление в Белогорске могло означать только то, что в ближайшее время там намечена дуэль с его участием. Вопрос же о том, кто может оказаться мишенью Сахно, ни у Сушкова, ни у Лукьянова сомнений не вызывал. И это действительно серьезная проблема, ибо спровоцировать дворянина на дуэль очень легко, а драться с дуэлянтом-поручиком на шпагах – это дело, заранее обреченное на провал.

– Вот что, Афанасий, – решительно заявил Лукьянов после недолгих раздумий, – князь сейчас фехтует так, что любо-дорого смотреть, не в пример лучше прежнего. Но рисковать не стоит, Сахно я из Белогорска удалю. А с Калашниковым, будь добр, разберись сам.

– Добро, Игнат, так и поступим. Нам князя беречь нужно, и так мы его чуть не лишились полгода назад.

4

– То есть вы, Юрий Иванович, предлагаете разорвать помолвку? Я вас правильно понял?

Я с интересом вглядывался в подаренное мне Калашниковым зеркало. Оно было достаточно большое, примерно полметра в ширину и полтора в высоту, вставленное в фигурную деревянную раму и очень качественное. Пожалуй, качество даже было сопоставимо с зеркалами из моего мира. И, несомненно, это было лучшее произведение мастеров-зеркальщиков, виденное мною в новой реальности. Или в новом мире, как правильно? Я с этим пока не разобрался, и было совершенно непонятно, смогу ли разобраться вообще. Да и нужно ли разбираться? Спору нет – вопрос интересный, но ломать голову над поиском скорейшего ответа не было особого желания. Я понимал, что нужно жить, что называется, здесь и сейчас, исполняя роль Михаила Бодрова, а не биться в истерике, требуя вернуть меня обратно. Объяснения так называемой «целительницы» бабы Насти я принял на веру, хотя время от времени приступы беспокойства за семью накрывали меня с головой.

Трижды за прожитые здесь полгода я посещал жилище Настасьи Фоминичны с просьбами показать меня, жену и детей в том, прежнем, привычном мире. Дважды она выполняла мои просьбы, на третий раз уже не смогла. Правда, заверила, что раз я здесь чувствую себя хорошо, значит, и там у меня тоже все хорошо. Мол, чем лучше у меня здесь будут идти дела, тем лучше будут идти дела там у меня того, настоящего. Может, и есть в этом какая-то логика, но больше похоже на внушение из разряда «иди, работай – и будет тебе счастье».

Собственно говоря, какой у меня выбор? Либо свести счеты с жизнью, либо быть князем. Как-то второе мне улыбалось больше. Тем более что попал я в Таридию – русскоязычное царство, протянувшееся от Северного до Южного моря аккурат посреди континента, в эпоху, примерно соответствующую концу семнадцатого – началу восемнадцатого века на Земле. То есть в то время, когда благородное происхождение давало весомые преимущества перед простолюдинами. Таридия сильно уступала в размерах Российской империи, хотя и считалась довольно крупным государством. Но крупность эта была из разряда «одна из многих», поскольку все соседние государства были сопоставимы по размерам. Впрочем, нынешние размеры наглядно отражали тот факт, что прошедший век царство никак не могло занести себе в актив, поскольку все соседи – Силирия, Улория, Тимланд – всё это время планомерно откусывали для себя части его территории. Дошло до того, что жизненно важный выход к Южному морю сжался до каких-то двухсот километров, да и на те претендовало агрессивное Улорийское королевство. В общем, положение у таридийского монарха было незавидное, и, чтобы исправить его, требовалась фигура масштаба Петра Первого. Только вот царь Иван Федорович из династии Соболевых Петром Великим точно не был. Нет, он был неплохим государем, но далеко не выдающимся. Зато звезда его старшего сына Федора все ярче сверкала на политическом небосводе. Царевич был умен, решителен, амбициозен. Именно с его подачи были проведены реформа государственного управления и денежная реформа. В настоящий момент в самом разгаре была реформа армии. Если кто и вернет в ближайшем будущем славу Таридии, так это наследник престола Федор Иванович.

Ну, а я с большим интересом понаблюдаю за этим процессом, раз уж оказался в данное время в данном месте. И желательно бы немного со стороны. Только вот боюсь, что со стороны не получится, затянет меня в самое сердце интриги.

Сделав несколько шагов назад, я полностью втиснул свое отражение в зеркало. Повернулся левым боком, правым, затем спиной – м-да, хорош! Впервые появилась возможность нормально рассмотреть «нового себя». Тело мне досталось молодое, чуть пониже прежнего и более субтильное. Михаил человеком был болезненным и не утруждающим себя никакими физическими нагрузками. Черты лица самые обычные: нос прямой, глаза серые, подбородок с ямочкой, которая, по утверждениям физиономистов, указывает на упрямство персонажа. Волосы светло-каштановые. Ничего, жить можно.

Еще бы к дурацкой одежде привыкнуть! Белая сорочка, короткие штаны, бордовый камзол с причудливой вышивкой, белые чулки и туфли с пряжками! Бр-р! Как к такому привыкнуть? Слава богу, что ношение парика не было обязательным – я ухватился за эту необязательность словно утопающий за соломинку.

– Великолепное зеркало! – на всякий случай я прикоснулся к поверхности кончиками пальцев, попытавшись «сдвинуть» изображение, словно на экране сенсорного гаджета – у Фоминичны-то двигалось! Но нет, похоже, что чудеса закончились, зеркало оказалось просто зеркалом.

– Да, ваше сиятельство, – с готовностью подтвердил купец, – из Фрадштадта привезено вам в подарок!

Разговор не клеился. Явно чувствуя себя не в своей тарелке, Калашников был слишком напряжен, и каждое слово давалось ему с превеликим трудом. А уж от фразы о подарочном зеркале беднягу и вовсе бросило в пот – судя по полученным мною сведениям, за такой подарок можно было спокойно купить небольшое поместье. И к этому нужно приплюсовать те суммы, что князь без зазрения совести брал в долг у незадачливого кандидата на звание своего тестя.

– А что, Юрий Иванович, можно ли у нас такие зеркала делать? – я тоже толком не знал, как себя вести с представителем купечества, поэтому попытался перевести разговор на тему, в которой собеседник мог чувствовать себя свободнее.

– Да бог с вами, Михаил Васильевич, – глаза Калашникова округлились от удивления, – куда нашим-то криворуким? Тут и рецептура секретная, и мастерство запредельное, а у нас хоть бы научились прилично простое стекло делать.

– Так что в Таридии вовсе зеркальщиков нет? – кажется, я промахнулся, задав вопрос, ответ на который был известен любому младенцу. По крайней мере, Сушков беспокойно заерзал на стуле в своем углу, а во взгляде купца я прочел мрачную решимость идти до конца – он только что окончательно уверился в моем слабоумии.

– Зеркала, князь, нигде кроме Фрадштадта не делают.

– Жаль, можно было бы неплохо заработать, – ответил я, отмечая в уме, что чуть позже нужно будет поинтересоваться этим вопросом.

Историей я всегда интересовался, правда, в основном мой интерес концентрировался на сражениях и войнах, а не на развитии производства, но то, что долгое время зеркала были большой ценностью, я знал. И помнил, что крупнейшим центром производства зеркал являлась Венеция. Время могу сопоставить только примерно, но определенные параллели с моим миром уже прослеживаются – что-то в районе петровской эпохи плюс-минус полста лет. Пока не знаю, что это мне дает, но знания лишними не бывают.

Вообще нужно признать, что все проведенные здесь полгода меня сильно мучил вопрос моей состоятельности. В свое время я прочел множество книг в жанре альтернативной истории и попаданчества. И везде едва попавшие в другой мир или в другое время герои, используя знания и навыки людей двадцать первого века, засучив рукава, немедленно принимаются за работу. И все-то у них получается, во всем им сопутствует успех: кто-то «изобретает» бездымный порох, кто-то «открывает» пенициллин, кто-то бросается развивать самолетостроение, а кто-то совершенствует боевые корабли, кто-то бросается захватывать бесхозные пока участки земли с огромными запасами золота или нефти, а кто-то строит оружейные заводы и поднимает сельское хозяйство. Смотри-ка, какой талантливый народ нас окружает в повседневной жизни! Кого ни забрось в непривычные условия чужой реальности, все проявляют себя с наилучшей стороны! А я вот, бестолочь такая, сколько ни смотрю по сторонам, ничего умного в голову не приходит! Остается лишь утешать себя тем, что сначала нужно пройти период адаптации, привыкнуть к окружающей среде, а потом уж меня обязательно «прорвет» на гениальные откровения.

Потому информацию о зеркалах я взял на заметку. Если уж их производство окутано таким пологом тайны, то стоит подумать о засылке в этот самый Фрадштадт шпионов, чтобы попытались узнать по данной теме все, что можно. Если, конечно, у меня найдутся эти самые шпионы. Как некстати Игнат недельный отпуск взял! Сейчас, пока свежо в памяти, обсудили бы с ним – может, кого-то из пластунов есть резон использовать? Ну, да ладно, поговорим, когда вернется.

– Хорошо, Юрий Иванович, прекратим ходить вокруг да около, хотите разрыва помолвки? Я не против. У меня скопились долги перед вами, если не ошибаюсь, сумма составляет шесть тысяч триста сорок четыре рубля, – дождавшись молчаливого кивка головой Калашникова, я продолжил: – Половину суммы Афанасий Кузьмич выдаст вам прямо сейчас. За второй половиной приходите в Ивангороде через месяц, – никакой издевки в моих словах не было, поскольку торговец давно уже жил в столице и оттуда же предпочитал вести свои дела.

– Нет-нет, Михаил Васильевич, – мой собеседник наконец-то сумел справиться с изумлением, – поскольку я являюсь инициатором разрыва, то должен возместить вам ущерб. Таковы правила.

Это было действительно так, но я должен был предложить – не люблю быть должным кому бы то ни было. Активно отговаривавший меня от этого шага Сушков едва слышно выдохнул с облегчением. Но денежные долги – это еще не всё. Я рассчитывал, что Калашников мне сможет пригодиться в будущем. А потому кроме списания долгов договорились еще об оказании мне нескольких услуг информационного свойства. Что мне могло потребоваться, Юрий Иванович представить толком не мог, но никакой угрозы своему состоянию в таком требовании не усмотрел и, недолго думая, согласился.

Уже после того как мы ударили по рукам, я озвучил свою первую просьбу – подыскать грамотных рудознатцев для обследования территории Холодного Удела и окрестных гор на севере страны. В полезных ископаемых я ничегошеньки не понимал, но в то, что их совершенно нет в горах, категорически не верил.

Да-а. Окажись на моем месте «нормальный», «правильный попаданец», уже давно бы под пнутым наудачу камнем обнаружил богатейшую золотую жилу или россыпь алмазов. А у меня вот как-то не получался подобный фокус. По всей видимости, мое везение заключалось в возможности жизни в теле молодого князя Бодрова. Справедливости ради стоит отметить, что, даже попадись на моем пути золотая жила или алмазное месторождение, я бы запросто прошел мимо. Потому что и в этом никогда не разбирался. Вот такой я непутевый попаданец – ни бриллиант с земли подобрать, ни пулемет изобрести. Ну, да ладно, уж какой есть.

Когда весьма довольный самим собой Калашников удалился восвояси, мы с Сушковым еще некоторое время посудачили о нем, порассуждали на тему мотивов его поступка и порадовались удачной сделке. То, что мне эта помолвка со вчерашней купеческой дочерью не нужна, было абсолютно ясно, но чтобы вот так просто разрешить вопрос без материальных потерь да еще оставить известного своей хваткой нувориша в положении должника – это можно было считать удачей. Впрочем, мой управляющий утверждал, что Юрий Калашников подыскал для своей дочери более выгодную партию – ходил слух, что якобы сговорились они породниться с семейством Чемезова. А Чемезов тоже был купцом, недавно получившим дворянство из царских рук. Вот и правильно, они одного поля ягоды, так и пусть роднятся между собой.

Афанасию я ничего говорить не стал, но про себя ехидно усмехнулся несуразности этой ситуации. Человек богаче меня раз так в пятьсот, а поди ж ты – брак с его дочерью будет ущемлением именно моего достоинства. О времена! О нравы! Придет время, когда ситуация перевернется с ног на голову, но не сейчас, не сейчас.

Кузьмич умчался решать вопросы с покупкой лошадей для полковых фургонов. А я попытался в очередной раз «влезть» в память князя. Как и прежде, безрезультатно. Память Михаила Бодрова в данном теле отсутствовала напрочь, поэтому ни единого факта из его жизни я вспомнить не мог. И это являлось громадной проблемой, ибо в каждом человеке существуют тысячи маленьких мелочей, которые идентифицируют его для окружающих: все эти взгляды, движения, интонации, привычки. А у меня нет ничего для подтверждения личности князя. Я совершенно другой человек: по-другому говорю, по-другому двигаюсь, по-другому думаю. Удастся ли объяснить произошедшую с Бодровым метаморфозу последствиями ранения? Ладно еще здесь, на севере, где общаться приходится в основном с княжеской челядью и малознакомыми людьми из Белогорска, но со дня на день предстоит отправляться в столицу, а в Ивангороде князя знали слишком многие, там острых ситуаций не избежать.

И как, скажите на милость, выкрутиться из этой ситуации? Ведь я даже не знал, в каком качестве должен появиться в Ивангороде: полковника Белогорского полка или обычного «гражданского» князя? Дело в том, что поручение знатным людям формировать новые полки было обычной практикой пытающегося создать боеспособную армию Ивана Шестого. Наследник престола царевич Федор сформировал уже два пехотных полка и один драгунский, назначив в них командирами доверенных людей. Князь Григорянский сформировал Зеленодольский пехотный полк и был назначен его полковником. Граф Воронцов набрал Клинцовский драгунский полк и стал его командиром. Но распространится ли эта практика на опального Бодрова? Насколько осерчал государь на своего воспитанника? Как он вообще относился к Михаилу? Договаривались ли они с князем о чем-то на словах? Ответов на эти вопросы у меня не было. А поскольку никакого документального подтверждения о моем назначении командиром полка не было, то я и боялся попасть с этим делом впросак. Уж мне ли не знать, кем является человек без бумажки.

Поеду в столицу в гражданской одежде, а там уж попытаюсь сориентироваться. По крайней мере, за сам полк краснеть не придется – к этому делу я отнесся со всей ответственностью. Тем более что каждодневная рутинная работа отлично отвлекала мою голову от дурных мыслей. Я старался принимать участие в решении любых вопросов – от набора и обучения рекрутов до качества пищи и вооружения. И здесь нашел-таки несколько проблемных мест, где благодаря своим знаниям и личным средствам удалось внести кое-какие улучшения.

Самой большой моей удачей на этом поприще стала переделка штыка. Существовавший здесь штык вставлялся прямо в ствол фузеи, в народе именуемой просто ружьем. Подобная конструкция ровно вдвое сокращала возможности солдата-пехотинца, заставляя заранее делать выбор между стрельбой и штыковой атакой, а решение проблемы настолько лежало на поверхности, что я поначалу никак не мог поверить в то, что окружающие не видят этого. Каким бы невероятным ни казался этот факт, но в земной истории происходило то же самое – лишь спустя несколько десятилетий после изобретения штык стали насаживать на ствол ружья. Не знаю, сколько лет здесь прошло с момента принятия на вооружение штыка, но с моей стороны было бы большой глупостью не воспользоваться ситуацией. Так что кузнецы Белогорска готовы были на руках меня носить после получения заказа на переделку тысячи штыков.

Узнав о том, что в полках царевича Федора держат помимо двух уставных пушек еще две-три дополнительные, я тоже решил проявить инициативу, справедливо рассудив, что многочисленная артиллерия лишней никак не будет. С этой целью я за свои кровные деньги приобрел еще две пушки и две гаубицы, позволявшие вести стрельбу по навесной траектории. Ну и на боеприпас пришлось потратиться – должна же быть практика у пушкарей.

Не знаю, как у кого, но у меня на основе исторических книг и фильмов сложилось впечатление, что в семнадцатом-восемнадцатом веках пушки стреляли исключительно ядрами, взрывавшимися в гуще врагов и поражавшими живую силу противника взрывной волной и массой осколков. Всё было совсем не так! Такие снаряды были, но назывались они бомбами, взрывались не когда ударялись о землю, а когда догорал фитиль, и считались весьма дорогим и ненадежным боеприпасом. Поэтому в основном во вражеские ряды швырялись цельные чугунные ядра, тупо сносившие на своем пути любые препятствия, будь то люди, кони или легкие защитные заграждения. Стрелять полагалось по пологой траектории, чтобы ядро могло сбить как можно большее количество врагов, а потом, срикошетив от земли, продолжить свое черное дело. Впору было вспомнить старый анекдот о каучуковой бомбе, которая «продолжает прыгать». Кроме бомб и ядер были еще зажигательные снаряды – брандскугели – и картечь – для близко подошедшей пехоты или конницы.

Настильная стрельба весьма ограничивала дальность полета снаряда. Чтобы стрелять дальше, нужно было задирать ствол пушки, но посланное навесиком ядро не рикошетило, зарываясь при падении в землю и теряя свою поражающую способность. Я рассудил, что положение смогут исправить гаубицы, имеющие возможность стрелять как по пологой, так и по навесной траектории, но из-за низкого качества бомб желаемого прогресса пока добиться не удавалось. Ничего, поэкспериментируем с фитилями и количеством пороха – авось найдется оптимальное решение.

Ну и еще я взял на себя смелость докупить в полк фургонов и лошадей к ним, ведь чем больше в моем подразделении будет колес, тем мобильнее оно будет.

Наказуема ли в этом мире и в этой стране инициатива, я должен был узнать в скором будущем, по приезде в Ивангород. До отъезда в столицу оставалось всего два дня.

5

Столица произвела на меня крайне неприятное впечатление. Глядя на кривые и грязные улочки Белогорска, я всегда помнил, что это небольшой провинциальный городок, и с готовностью прощал ему и непродуманную застройку, и неухоженность. От Ивангорода ожидал гораздо большего. Не сплошных дворцов с фонтанами и аккуратными лужайками, но хотя бы широких и чистых улиц. Нет, все оказалось не так. Город мало чем отличался от центра северной провинции страны, разве что был раз в десять больше.

За разросшимися во все стороны посадами уже с трудом угадывались обветшалые городские стены. Улицы были замысловато кривыми и узкими. Та, по которой мы въехали в город, являлась продолжением северного тракта и только поэтому была замощена потемневшей от осадков и времени доской. Боковые улочки подобной чести не удостаивались.

Заборы и стены убогих, крытых соломой домов сжимали жалкую «транспортную артерию» с боков, а балконы редко встречающихся двухэтажек нависали в опасной близости над головами хаотично двигающихся с черепашьей скоростью всадников и пешеходов. По крайней мере, в этой части Ивангорода с движением творилось полное безобразие, благодаря которому моей карете пришлось тащиться почти час только до ворот во внутренний город. За стеной ситуация немного изменилась – дома стали-таки побогаче и поопрятнее, но узость улиц, а также грязь и мусор на мостовой никуда не делись. Только на подступах к внутренней крепости, так и называвшейся «Крепость», улицы чуть раздались вширь, а мостовая укрылась камнем.

Охранявшие въезд в Крепость часовые пропустили карету внутрь, довольствуясь всего лишь голословным утверждением кучера о том, что, мол, прибыл князь Бодров собственной персоной. Проходной двор, да и только!

Карета «подрулила» к парадному входу, где мы с Сушковым вышли. Игнат с кучером и лакеем покатили к черному входу разгружать сундуки с вещами. Я с опаской бросил взгляд на широкую лестницу, обрамленную мраморными перилами с точеными балясинами.

По лестнице вверх и вниз фланировали разряженные в пух и прах дамы и кавалеры, и взгляды большинства из них уже были прикованы к моей скромной персоне. Интересно: это именно Бодров так популярен у подножия местного Олимпа или просто в отсутствие Интернета и телевидения любое событие является развлечением? Как-то не учел я этого, хотелось бы появиться в царском дворце более скромно. Внезапно меня охватило жгучее желание осмотреть двор Крепости, я повернулся к парадной лестнице спиной и буквально нос к носу столкнулся с молодой темноволосой дамой.

Она куда-то спешила, полностью поглощенная своими мыслями, и, скорее всего, рассчитывала обойти меня стороной, да я так не вовремя развернулся. Застигнутый врасплох, я так и не нашел, что сказать, девушка тоже не произнесла ни слова, только вздрогнула от неожиданности, а потом выражение ее лица из сосредоточенного резко перетекло в опасливо-брезгливое. Ни приветствия, ни извинений – дамочка так и помчалась вверх по лестнице, аккуратно подхватив подол красного платья, а я удивленно смотрел ей вслед, озадаченный неприятной метаморфозой, приключившейся с ее хорошеньким личиком при виде меня. Не вызывал сомнений тот факт, что она была знакома с Бодровым и, определенно, он ей не нравился.

Мои размышления по данному поводу оказались прерваны самым беззастенчивым образом. От появившейся откуда-то сбоку группы блестящих придворных отделился молодой офицер и громко, так, чтобы услышали не только сопровождающие, но и все находящиеся во дворе, воскликнул:

– А-а! Наш князенька прибыл! Жив и здоров! А что паразиту сделается? – повернувшись к друзьям за поддержкой, он дождался одобрительного взрыва хохота от компании и продолжил: – Как самочувствие? Не растрясло ли в дороге?

– Игнат! – сдавленно прошипел у меня за спиной Сушков, но моего денщика-телохранителя с нами не было, решать проблему придется самим. То есть мне самому.

– С кем имею честь говорить? – сухо осведомился я.

– Ах, да, – офицер глумливо усмехнулся, – князенька же у нас тронулся умом и потерял память! Очень удобно, не правда ли, совершить гнусную мерзость и тут же забыть о ней!

На этот раз никто не засмеялся, а «добрые» лица людей, сбившихся в уже довольно порядочных размеров толпу, недвусмысленно указывали на распределение симпатий между князем Бодровым и оппонентом. Стоп. Не так. Между мною и оппонентом. Хватит уже этого раздвоения личности, пора свыкнуться с мыслью, что теперь я и есть Михаил Бодров. Теперь и навсегда.

– Это разные вещи, – как можно более спокойно сказал я, краем глаза подмечая, как Кузьмич дает какое-то поручение пробегавшему мимо слуге.

– Разные вещи – это что? – офицер брезгливо усмехнулся, словно счел мои слова жалкой попыткой оправдаться. – Мерзость и гнусность?

– Тронуться умом и потерять память, – со вздохом уточнил я, уже понимая, что неприятностей не избежать, – поэтому еще раз повторяю: с кем имею честь разговаривать?

– А что, Бодров, в Холодном Уделе серебро так и не нашли? Приличную одежду купить не на что? – в разговор вмешался разряженный в шелка и бархат франт и, белозубо улыбаясь, повернулся к дамам, уверенный в том, что произнес удачную шутку. К моему удивлению, вокруг действительно радостно засмеялись. Ах, вот как? Я почувствовал, что буквально закипаю от злости, и попытался взять эмоции под контроль, чтобы не выставить себя полным дураком. Кидаться на насмешника с кулаками не стоит, но осадить просто необходимо.

– А кто это у нас такой дерзкий? – грозно сверля шутника взглядом, я демонстративно взялся за рукоять шпаги.

Франт испуганно попятился, его лицо вытянулось и побледнело. Ну, а как он думал? Травить толпой одного легко и весело, а ответить за свои слова один на один – это уже совсем другое дело. Понятно, что изначально не предполагалось решительного отпора от жертвы, но тут уж ему не повезло.

– Ого, Бодров! – с веселой беззаботностью воскликнул офицер. – Какой решительный настрой!

– Я дважды задал тебе вопрос, – я перенес агрессию со старательно пытающегося затеряться в толпе франтика на первого наглеца, – ты соизволишь представиться, или в приличном обществе стыдно произносить твою фамилию?

– Поручик третьего драгунского полка Владимир Сахно! – мои слова явно задели поручика за живое, ибо всю его веселость словно рукой сняло. – И это ты должен стыдиться произносить свое имя вслух!

– Прекратите говорить загадками, поручик! Или объяснитесь, или катитесь к черту!

– Вот как? – глаза Сахно сузились, сразу делая его лицо злым. – Ты предал и оклеветал достойного человека, а потом, когда я прибыл призвать тебя к ответу, приказал своим наймитам удалить меня из Белогорска! Ты – негодяй, подлец и предатель! Я вызываю тебя на дуэль! – и прежде чем я успел что-либо возразить, драгунский поручик залепил мне пощечину.

– Его светлости не по статусу с тобой драться! – попытался втиснуться между мной и Сахно Кузьмич, но я решительно его отстранил. Дело зашло слишком далеко, и в любом другом раскладе, кроме принятия вызова, моя репутация сильно пострадает. На дуэли, правда, убить могут, но тут уж как карта ляжет.

– Прекрасно, господин Сахно! Где и когда? – с трудом сдерживая гнев, осведомился я, хотя выбирать время и место, по идее, должен был я.

– К чему тянуть кота за хвост? Здесь и сейчас!

– «Шоу маст гоу он»! – усмехнулся я. Господин поручик у нас шоумен, явно любит работать на публику, быть в центре внимания. – Прекрасно!

– Что ты там бормочешь, Бодров? – нахмурившись, переспросил драгун, то ли не расслышавший, то ли не понявший моей реплики.

– Я говорю, что ты клоун! Шут гороховый! – любезно уточнил я, сбрасывая камзол и треуголку на руки насмерть перепуганному Сушкову и извлекая шпагу из ножен.

– Ну, князенька, готовься отправиться в преисподнюю! – процедил сквозь зубы поручик, вслед за мной освобождаясь от камзола, шляпы и ножен. – Капитан Данилов, не изволите быть моим секундантом?

– Охотно, Владимир, – с готовностью отозвался стоявший на протяжении всей перепалки рядом с ним офицер, – но князю тоже нужен секундант.

– Выберите сами, господин Данилов, у меня нет повода не доверять вам, – поскольку я здесь пока никого не знал, мне действительно было все равно, кто будет моим секундантом.

Выбор пал на некоего прапорщика Зеленодольского полка Скачкова. И тут ко мне на помощь примчался запыхавшийся Игнат Лукьянов.

– Ваше сиятельство, вы не обязаны драться с ним, – с трудом переводя дыхание, произнес мой денщик, – он дуэлянт, бретер, его за деньги нанимают! Нужно крикнуть стражу, она обязана прекратить это безобразие!

– Успокойся, Игнат. Чему быть, того не миновать. Не хватало еще, чтобы меня и в трусости обвиняли, – я отстранил Лукьянова и пошел на свободное место, размышляя о том, будет ли стража разнимать дерущихся, или служивые сейчас вовсю делают ставки и занимают места получше.

Мы с Сахно оказались внутри как бы самого по себе образовавшегося кольца из зрителей.

Коротко отсалютовав противнику шпагой, я встал в позицию. Поручик произвел салют, раскланялся со зрителями, послал кому-то воздушный поцелуй и только после этого встал на изготовку, изящно отведя назад согнутую в локте левую руку. Еще и пальчики растопырил веером – видимо, тоже изящности ради. Чертов позер! Не люблю таких людей, слишком часто они оказываются ничего не стоящими пустышками. Но это скоро выяснится, а пока ни в коем случае нельзя допускать недооценки противника. Кузьмич побледнел, едва завидев Сахно, да и Игнат выглядит взволнованным. К тому же выясняется, что господин поручик – известный дуэлянт, не чурающийся заработка посредством своего умения владеть шпагой.

То есть велика вероятность, что меня «заказали» местному бретеру. Странно все это, непонятно. Опять вот упрекают в предательстве. Видимо, речь идет о том самом Воротынском, который угодил на каторгу за свою переписку с иностранцами. Только при чем здесь я? Даже если допустить, что князь Бодров действительно «сдал» графа, то уж переписку, сочтенную государственной изменой, он вел сам. Либо я чего-то не понимаю в этой жизни, либо чего-то не знаю. Нужно бы прояснить этот набивший уже оскомину вопрос, а то вечно придется терпеть из-за него беспокойство.

Дав себе зарок на ближайшее будущее, я удивился своему спокойствию. Страшно не было. Совсем. Может, потому, что до сих пор до конца не верил в реальность происходящего, смотрел на все, словно со стороны, будто на фильм с собою в главной роли, а может, всё еще был настолько шокирован произошедшим, что чувство страха оказалось сильно притупленным. Да, меня могли сейчас запросто проткнуть шпагой, но мне было на это наплевать.

Сахно сделал шаг вперед, начав дело простой атакой в плечо. Я парировал с уходом назад и тут же в свою очередь шагнул вперед, нацелившись на руку противника. Взяв руку с оружием на себя, поручик тоже парировал и вынужденно отступил на первоначальный рубеж. Разведка боем, так сказать, прелюдия. Сейчас события понесутся галопом, ведь фехтование – очень быстрый вид спорта, все его схватки скоротечны. Только не нужно забывать, что здесь на кону стоит не просто победа, а жизнь – нельзя пускаться в обоюдные размены, на которые так богато современное фехтование. Что толку, если я царапну противника первым, когда спустя мгновение он проткнет меня насквозь? Ну, хватит мяться, наш драгун чего-то выжидает – это его проблема. Меня красота поединка не заботит, меня заботит результат.

Делаю два быстрых шага вперед, сбиваю его клинок в сторону прямым батманом и атакую в правое плечо. Сахно уклоняется с шагом назад и пытается контратаковать меня в руку, я парирую, показываю атаку в чуть выставленное бедро и, дождавшись начала защитного движения, атакую в голову. Противник успевает подставить сильную часть клинка, поэтому всё, чего удается добиться, – это слегка царапнуть ему подбородок.

В толпе раздается несколько удивленных ахов и охов, но поручик не обращает на это ни малейшего внимания. Он взрывается серией ответных атак, вынуждая меня спешно разрывать дистанцию. Драгун продолжает наседать, путает меня серией финтов, после чего делает быстрый выпад, и мое бедро взрывается от боли укола. Черт, черт, черт! Нельзя пассивно защищаться, иначе такой соперник просто разделает меня, словно тушу на бойне.

Моя запоздалая попытка достать противника на выходе из выпада ни к чему не привела. Хорошо двигается, чертяка, легко и плавно. Красуется теперь перед публикой, думает – полдела сделано. А вот и нет, не так быстро. Я несколько раз попробовал перенести центр тяжести на раненую ногу и убедился в ее работоспособности. Рана не глубокая, неприятно, но не смертельно. Продолжим.

Шаг вперед, еще шаг. Наши клинки скрещиваются раз, другой, третий. Напряжение растет, нельзя допустить ошибку. Ох! Чертов Сахно! Я еще только готовил свою атаку, когда он сыграл на опережение – сорвался в атаку стрелой, попутно сбив мой клинок в сторону. Пришлось резко развернуть корпус и как можно быстрее переносить защиту на внутренний верхний сектор. Острие шпаги поручика успело лишь царапнуть мне левую часть груди. Зато сам он получил хороший тычок эфесом в левое плечо, благодаря чему продолжил движение мимо меня. И тут уж я не сплоховал – угостил драгунского офицера рубящим ударом по левой лопатке. Неприятно, правда? А ведь не успей я извернуться, быть мне проткнутым где-то в районе сердца!

Благодаря этому опрометчивому броску мы с Сахно теперь поменялись местами. Всю спесь с Володи как рукой сняло, губы кривились от боли, а глаза сверкали бешенством. Надо полагать, что теперь он отнесется к дуэли со всей серьезностью. А мне оно надо? Мне его и несерьезного хватало. Что в таком случае делать? А попытаться задавить оппонента активностью.

И я пошел вперед, беспрестанно атакуя поручика то в руку, то в плечо, то в голову, заставляя его пятиться и не позволяя перехватить инициативу. С пятой или шестой попытки удалось достать противника в предплечье и тут же вернуть должок легким уколом в бедро. Вот так, господин наглец! Ободренный достигнутым успехом, я попытался провести атаку, нацеленную на голову оппонента, но Сахно перехватил мой клинок своим, не обращая внимания на полученные раны, шагнул вперед и, оказавшись в непосредственной близости от меня, ударил кулаком левой руки под дых.

Это было неожиданно! Заигрался я, решил, что тут у нас спортивное состязание, хоть и с применением колюще-режущего оружия, а здесь драка с поножовщиной.

Пришлось снова спешно разрывать дистанцию, попутно отбиваясь от поймавшего кураж драгуна. Чисто уйти не удалось – я все-таки пропустил укол в плечо. Воодушевленный Сахно продолжил атаку выпадом, но то ли слишком сильно торопился, то ли раненая нога подвела, но его движение вышло неуклюжим, я легко парировал его с шагом назад и тут же, не дав противнику вернуться в стойку, атаковал сам.

Видит бог, я не хотел этого. Я хотел выиграть, победить, не дать себя убить, но не этого. И, выбрасывая руку с оружием навстречу поручику, я стремился всего лишь попасть в цель, просто положить конец попыткам убить меня, а вышло всё так, словно мастер фехтования нанес жестокий жалящий удар. Острие моего клинка, двигаясь снизу вверх, вонзилось поручику прямо под нижнюю челюсть, в то самое место, где с возрастом у людей образуется второй подбородок. И укол на этот раз вышел нешуточным, никаких шансов противнику не оставившим. Сахно рухнул наземь, несколько раз рефлекторно дернулся и замер.

Толпа на мгновение замерла в тишине, а потом заорала, загомонила, завизжала. Кое-кто попытался броситься к упавшему дуэлянту и был остановлен секундантами, но основная масса испуганно бросилась врассыпную с места происшествия.

– Всё кончено, – склонившийся над поверженным товарищем капитан Данилов ошеломленно покачал головой.

– Да, князь, – уважительно промолвил прапорщик Скачков, – удивили так удивили.

– Ваше сиятельство!

– Михаил Васильевич!

Игнат с Афанасием радостно бросились ко мне с объятиями, заставив морщиться от болезненных ощущений.

– Полковник Бодров! – обернувшись, я обнаружил у подножия лестницы офицера и троих солдат в красных мундирах, и сердце мое, еще не успевшее уняться от бешеного ритма поединка, тревожно сжалось от нехорошего предчувствия. – Полковник Бодров, следуйте за мной!

– Розыскники! – испуганно просипел Сушков, подтверждая мои догадки.

– По крайней мере, выяснилось, что я – полковник, – пробормотал я себе под нос, отправляясь вслед за красномундирниками.

6

Промурыжили меня в подземелье Сыскного приказа не менее двух часов. Не пытали, нет, но допрос с пристрастием учинили, в продолжение которого кто-то очень старательно гремел железяками в соседнем помещении. Наверное, это должно было нагнать на меня страху, но представление о находящихся там орудиях пыток я имел весьма приблизительное, потому всерьез угрозу не воспринял. Кстати, почему по делу о дуэли меня допрашивали именно здесь, а не в Разбойном приказе, занимающемся уголовщиной, я так и не понял, а поинтересоваться не решился. И так начальник приказа господин Глазков очень уж пристально вглядывался в мое лицо, стараясь обнаружить малейшие следы вранья или притворства. И несколько раз не преминул указать мне на то, что полная потеря памяти – это так удобно.

Удобно, как же! Дорого бы я отдал хотя бы за половину памяти настоящего князя! Не приходилось бы сейчас тыкаться вслепую, словно новорожденный котенок. И никто толком рассказать не может, каких таких дел натворил мой предшественник, что мне теперь расхлебывать приходится эту «всенародную любовь».

Раны мне обработали прямо в подземелье, и господин Глазков так внимательно наблюдал за этим действом, будто пытался высмотреть на моем теле какие-то особые приметы. Вот же назойливый тип! Неужели подозревает подмену? И так, как бы невзначай, среди вопросов про Сахно и дуэль интересовался покушением, чудесным избавлением от чахотки, формированием полка и вообще времяпровождением в Белогорске и Холодном Уделе.

В общем, в свои дворцовые покои я приплелся выжатым, словно лимон. Но расслабиться и тут не удалось. Мало того что по комнатам туда-сюда сновали слуги, занося и раскладывая по местам вещи, так еще и посетители норовили засвидетельствовать мне свое почтение. Этикет у них, понимаешь. По мне так – обыкновенное любопытство.

В конце концов, я приказал Игнату запереть двери, а всех любопытствующих гнать в шею, ссылаясь на мое плохое самочувствие. Помогло буквально на пять минут. Потому что никакая охрана не могла преградить дорогу царскому сыну. А по совместительству моему товарищу и по какой-то там линии даже дальнему родственнику.

Он ворвался в мои покои, словно ветер, невысокий, щуплый, стремительный. Русые кудри ниспадают на плечи, черты лица мелкие, подвижные, взгляд бегающий, постоянно переключающийся с одного предмета на другой.

– Миха! Миха, Холод! Жив, чертяка! – он крепко стиснул меня, едва успевшего подняться на ноги, в своих объятиях. Я дернулся от боли в потревоженных ранах, и царевич Алексей сразу понял свою оплошность, отстранился, но руки оставил на моих плечах.

– Прости, брат! Прости! Ты же ранен! Чертов Сахно! Чертовы Воротынские! Бьюсь об заклад – это они наняли этого драгунского наглеца. Они и их фрадштадтские друзья! Но ты молодец! Красавец просто – уложил этого записного дуэлянта! Герой дня! Весь двор уже говорит о дуэли, завтра весь город говорить будет! Ты должен рассказать мне об этом. И не только – обо всем! О покушении, о болезни, о выздоровлении! Идем ко мне, отметим твой приезд!

Он говорил так быстро и напористо, что я и слова не мог вставить в его монолог. Не знаю, как пойдет у нас с ним дальше, но вообще-то такие люди у меня вызывают не симпатию, а головную боль. Впрочем, его радость по поводу встречи со мной выглядела вполне достоверной.

– Алексей Иванович! Умоляю, только не сейчас! – я поспешил воспользоваться первой же паузой в водопаде его слов, но именно что поспешил – явно ляпнул что-то лишнее, отчего царевича аж передернуло.

– Да ты что, Миха! Какой я тебе Алексей Иванович? Для тебя я всегда Алешка! Мы же выросли вместе, мы же друзья лет с пяти! Неужели ты и правда память потерял? По виду, – он провел ладонью по моему лицу, – явно здоровее прежнего, уставший, раненый, но уже не чахоточный. Неужели ты чахотку одолел, а память потерял?

– Увы, Алешка, – поспешил исправиться я, – десять дней между жизнью и смертью болтался, спасибо Господу, что вообще вернулся. А потом уже выяснилось про исчезновение чахотки и памяти. Видимо, второй пришлось расплатиться за избавление от первой.

– Эк тебя угораздило, брат Холод, в твоем богом забытом Холодном Уделе! – царевич пораженно покачал головой. – А я-то думал, врут злопыхатели, чтобы очернить тебя.

– Да кому это нужно? – скорчив пренебрежительную гримасу, я мягко высвободился из объятий Алексея.

– Ну, вот что, – Алексей Иванович внезапно поскучнел, обвел мою гостиную внимательным взглядом и едва заметно пожал плечами, – раз уж ты сегодня не в силах отмечать свое возвращение, то зайду за тобой завтра с утра. Отстоим утреннюю службу в церкви вместе. А после придумаем что-нибудь.

Неожиданный поворот. Никогда не был особенно набожным в прежней жизни, да и в Холодном Уделе удавалось посещать церковь лишь в случае крайней необходимости. Неужели в столице придется привыкать к иному? А что делать? Не дай бог, заподозрят подмену дражайшего князя – тут и сказочке конец придет.

Странно, царевич никак не выглядит святошей, и огляделся по сторонам он как-то нервно. Может, подозревает прослушку? Как там говорится: стены имеют глаза и уши? Хм, всё может быть, нужно будет заняться этим на досуге. Но почему все-таки в церковь, да еще с утра?

– В последнее время ко двору прибыло много новых дам, – видя мое замешательство, пояснил Алексей, – все они там будут. Ну, и пошепчемся без лишних ушей.

– Надеюсь, что завтра буду чувствовать себя лучше, – ответил я, провожая младшего царского сына к двери.

Ну, что тут у нас имеется? Наконец-то я имел возможность свободно вздохнуть, не опасаясь косых и все подмечающих взглядов придворных. Денек выдался тот еще, я буквально с ног валился от усталости, потому ограничился лишь поверхностным знакомством с выделенными мне покоями.

Еще при входе бросился в глаза тот факт, что узкая и длинная прихожая когда-то была частью дворцовой рекреации. Простукивание подтвердило некапитальный характер стен – оштукатуренная с обеих сторон деревянная основа. Слышимость здесь соответствующая, даже несмотря на развешанные по стенам ковры.

В коридоре, ведущем в мои внутренние покои, располагались комнаты для прислуги – по две с каждой стороны. Далее шла большая светлая гостиная с огромным окном чуть не во всю стену. Из гостиной одна дверь вела в мой личный кабинет, другая – в спальню. Не так уж много для царского воспитанника и друга царевича, но и не так уж мало для князя, имеющего привилегию квартировать в царском дворце.

По дороге в спальню я ухватил за рукав подвернувшегося под руку Сушкова и осведомился по поводу своей прежней набожности.

– Увы, Михаил Васильевич, – Кузьмич состроил скорбную мину на лице, – не отличались. За что неоднократно получали нагоняй и от митрополита, и от царя-батюшки. В церкви-то вас с Алексеем Ивановичем можно было видеть лишь по большим праздникам.

– А почему царевич меня Холодом называл?

– Так это ваши приятели вас промеж собой нарекли «Князь Холод» или просто «Холод», вы ж хозяин Холодного Удела!

Вон оно как, ну, Холод так Холод. Мне без разницы. А вот то, что поход на утреннее богослужение действительно нетипичный для Алексея поступок, означает, что мой приятель всерьез опасается чужих ушей. Следовательно, есть шанс завтра разговорить его и немного прояснить ситуацию. А то как-то всё непонятно, неправильно. Если уж государь Иван Шестой считает меня за члена семьи, то почему дошло дело до ссылки? И почему друзья какого-то там Воротынского имеют наглость покушаться на мою жизнь? Может, ссылка как раз была попыткой убрать меня из столицы, отправить подальше от чьих-то длинных рук? Хм, возможно. На севере людей мало, все чужаки видны, как на ладони, подобраться ко мне было трудно. Но всё же подобрались. Однажды целая засада была из бывших сослуживцев графа Воротынского, а второй раз тот самый Сахно прибыл по мою душу, да Игнат с солдатами его втайне от меня спровадил из Белогорска – это я узнал от своего денщика уже по пути в подвалы Сыскного приказа.

Версия неплохая, правда, непонятно, как учитывать преодоленную ныне чахоточность князя Бодрова? Я так понял, что болезнь зашла далеко и никакие доктора уже не в силах были помочь. Так, может, меня умирать отослали с глаз долой, чтобы настроение не портил? Ух, всё! Голова раскалывается от обилия вопросов, на которые она не в состоянии дать ответ. Спать!

7

Вопреки ожиданиям, спал я из рук вон плохо. Поначалу-то удалось провалиться в сон, который, казалось, может оборваться только ожидаемым утренним пришествием царевича Алешки. Но нет, посреди ночи я проснулся от жуткого холода. На дворе стояла глубокая осень, во дворце было холодно и сыро, но не до такой степени, чтобы стучать зубами под двумя одеялами. Тем более что мерзляком никогда не был. Да и очаг слуги затопили еще до моего возвращения с допроса, так что стена, общая для спальни, кабинета и гостиной, уже успела неплохо прогреться. Тем не менее, меня била крупная дрожь – все-таки накрыл меня нервный срыв! Ну, а как вы хотели? Чужой мир, чужое время, дуэли, допросы, дворцовые интриги. За что это все мне? Я не лидер, не герой, не чудо-инженер, лихо начинающий воплощать в жизнь давно изобретенные в своем мире полезные вещи. А мне бы просто выжить…

Еще вот интересно то, что в книгах почти всегда при переселении в чужое тело «попаданцу» достается бонусом память прежнего владельца, а у меня и здесь глухо, как в танке. Как я ни старался, как ни напрягал память, никаких знаний настоящего Бодрова в ней не всплывало, вот ни капельки!

И тело мне досталось самое обыкновенное, да еще с плохой кредитной историей и изрядно подмоченной репутацией. Судя по всему, родство с царской семьей сыграло с Михаилом злую шутку – получилось, что вырос он в среде местных мажоров. И вел себя, как мажор, что само по себе нехорошо, а когда так ведет себя человек, не являющийся мажором на самом деле, – нехорошо вдвойне. По сути дела, ведь он в этой компании лишний. За его спиной не стоят высокопоставленные родители, богатого наследства князь не получил, ведь обширные по площади земельные владения на самом деле крайне скудны материальными и людскими ресурсами. Фактически все бодровское достояние – это звучная фамилия древнего рода. Но Миша изо всех сил старался соответствовать, быть своим в этой компании, чего бы это ни стоило. Вот и создал себе поганенькую репутацию к своим двадцати с небольшим годам. А мне теперь расхлебывать.

Почему-то в памяти всплыло лицо той хорошенькой барышни, с которой я едва не столкнулся у лестницы перед дуэлью. То, что Бодров был с ней знаком, – это неоспоримый факт. Так же, как и то, что встреча с таким знакомым не вызвала у девушки никаких радостных эмоций. Лишь досаду и отвращение. И это было очень обидно, гораздо обиднее того презрительного отношения, которое выказала мне ставшая свидетелем поединка с Сахно толпа.

Вот так, мысленно перебирая все обрушившиеся на меня трудности, я постепенно успокоился. А с обретением спокойствия удалось и дрожь унять, и согреться. Еще какое-то время сидел, привалившись к спинке кровати, вспоминал мельчайшие подробности дуэли, анализировал свои действия. По всему выходило, что фехтование – это пока единственная область, в которой я чего-то стою. Не хочу сказать, что являюсь прямо-таки мастером клинка, но по местным меркам уровень у меня неплохой. Нужно не забывать практиковаться и сократить до минимума размен в обоюдных атаках. Сегодня-то удалось отделаться неглубокими порезами и уколами, в другой раз может и не повезти. С этой мыслью я и заснул.

Разбудил меня вовсе не царевич, а денщик-телохранитель Игнат. В гостиной жизнь уже кипела: слуги вовсю шуршали по хозяйству, Сушков с умным видом скрипел гусиным пером на дальнем конце стола. Так что к приходу Алексея я успел умыться, наскоро перекусить и морально подготовиться к выходу в свет.

– Другое дело! – буркнул себе под нос явно не выспавшийся царский сын, обозрев мой утренний наряд. – Немного старомодно, но ты же полгода отсутствовал.

Небольшой храм находился на территории Крепости. Народу собралось много, но давки не было и в помине. Поэтому мы с царевичем в начале службы постояли в центре, у всех на виду, а минут через пятнадцать начали потихоньку смещаться влево. Маневр завершился у подпиравшей потолок круглой колонны. Здесь вообще было малолюдно и, развернувшись в пол-оборота, можно было обозревать присутствующих людей.

– Вон, смотри, – толкал меня локтем в бок оживившийся Алешка, – между двух старых матрон, девица Лебедева. Хороша?

– Ничего.

– А вон, видишь, у противоположной стены, возле второго окна – дочь генерала Юзина Дарья. Видишь?

– Вижу.

– Ничего себе, правда?

– Ага, – снова согласился я, хотя было видно, что собеседника мое мнение не особо интересует. Да и рассмотреть чье-либо лицо в толпе, да еще среди укутанных в платки женских голов представлялось мне делом нелегким.

– А вон Сулицкая! Помнишь ее? Ах, да, ты же ничего не помнишь!

– Ты вчера так резко свернул разговор, словно боялся, что нас подслушают.

Видя, что друг мой не спешит переходить к серьезным темам, я решил сам подтолкнуть его в нужном направлении.

– Ну, так в тот раз-то подслушали, – лицо Алешки исказила злобная гримаса, – подслушали и донесли! А тут еще этот дурак Воротынский со своей перепиской! Тебя сослали, меня чуть не отправили в медвежий угол, вроде твоего Холодного Удела, только на юге. Чтобы от тебя подальше.

– А что было-то? Чего мы такого натворили? – прошептал я в ухо царевичу.

– Обычная пьянка была, Миха, – прошептал в ответ Алексей, – пили-гуляли-веселились. В какой-то момент стали обсуждать батюшкино правление, умничать по всяким поводам. Как всегда, Федьку ругали, мол, он со своими неуклюжими реформами доведет страну до бунта. Ну, тут Воротынский и заявил, что лучше бы государь мне доверил армию, я бы дров не наломал с этими нововведениями, как Федор. И вообще, мол, лучше будет, если я стану первым наследником престола.

– И всё?

– Ну, – царевич слегка помялся, – тут ты поддержал, да и я вроде как согласился. Обычные пьяные разговоры, сколько их у нас было! Только в тот раз Воротынского дальше понесло. Заявил, что есть влиятельные люди, готовые поддержать меня и задвинуть Федьку.

– Вот как! И что дальше?

– Да что дальше, – Алексей досадливо поморщился, – стали прожекты обсуждать, назначения и звания раздавать. Я ж говорю, пьяные были.

– Ничего хоть не подписывали? – мрачно усмехнулся я, пытаясь выявить обвинения посерьезнее пьяных разговоров.

– И этого хватило. Воротынский к себе уехал ночевать. А нас с тобой прямо с утра тепленькими и взяли в оборот. Потом к Воротынскому на дом поехали, а там письма из Фрадштадта с прозрачными намеками убрать Федора, чтобы не мешался под ногами. То есть совсем убрать.

– Вон оно что, – задумчиво протянул я, покушение на жизнь старшего царевича – это уже серьезно, тут и за одни разговоры жизни лишиться можно.

– Батюшка до сих пор со мной сквозь зубы разговаривает, – пожаловался младший царевич, – и при дворе меня вообще всерьез воспринимать перестали. Словно я не царевич, а недоразумение какое-то.

– А почему дружки Воротынского моей смерти желают? Почему меня везде называют трусом и предателем?

– Меня-то батюшка с Федором опрашивали, а тебя в допросную отвели, к Глазкову. А как раз после допроса к Воротынскому красномундирники и нагрянули. Вот все и посчитали, будто ты на него указал. Остальным-то невдомек, что нас подслушали.

– Что-то не сходится, – я почесал затылок, – а что этот Воротынский – настолько популярная личность, что общество так за него переживает?

– Есть такое, – снова скривился Алексей, – любимец женщин, богач, эрудит, герой последней войны с Тимландом.

– Всё равно не понимаю, факт измены-то налицо!

– Не знаю, Холод, не знаю! Только есть слух, будто ты в этом замешан был, а письма чуть ли не подбросил Воротынскому.

– Офигеть! – поразился я. Нечего сказать, богатая у кого-то фантазия – вот так просто, без всяких доказательств, перевести стрелки на подвернувшегося под руку собутыльника.

– Чего? – услышав незнакомое слово, царевич удивленно повернулся ко мне.

– Да это так, высшая степень удивления, – отмахнулся я.

– Офигеть! – медленно повторил Алексей, словно пробуя слово на вкус. – Чудно!

Не могу сказать, что всё мне в истории с графом Воротынским и полугодовой опалой Бодрова стало ясно, но кое-какой свет на это дело удалось пролить. Знания не бывают лишними, пусть я не могу извлечь из них какую-то сиюминутную пользу, но каким-то образом они всё равно пригодятся. Чем больше я узнаю о моем предшественнике в теле князя, тем больше понимаю, каким человеком он был, как вел себя в различных ситуациях, какие совершал ошибки. И тем проще мне будет исправлять эти ошибки. А исправлять их придется, ибо репутация прежнего князя Бодрова меня категорически не устраивает.

Служба подошла к концу, и народ неторопливо потянулся к выходу, когда я вспомнил еще об одном факте, вызывавшем у меня сомнения:

– Скажи мне, Алексей, а то, что Сахно вызвал меня на дуэль, – это вообще нормально? В свете того, что я князь и вроде как полковник, а он обычный дворянин и поручик.

– Лет пять назад ему бы и в голову такое не пришло, – грустно усмехнулся царевич. – Но Федор со своей реформой армии всё перевернул с ног на голову. Видишь ли, он считает, что дети худородных дворян гораздо больше стремятся овладеть военной наукой, нежели дети высокородных. Потому он последовательно уравнивает всех в правах. Чтобы стимул к развитию был.

– Начинание похвальное, но в отношении дуэлей – явный перегиб. Лучше бы вообще их запретили, небось немало народа гибнет ни за что ни про что.

– Да ты что? – изумленно прошептал мне на ухо Алексей. – Не вздумай такое говорить – сочтут сумасшедшим!

Мы с Алешкой покидали храм в числе последних посетителей, потому-то мое внимание и привлекла одинокая коленопреклоненная фигура. Велико же было мое удивление, когда я узнал бледное, заплаканное лицо вчерашней «девушки с лестницы».

– А это кто? – я дернул за рукав шедшего чуть впереди меня царевича.

– Где? А, это Наталья Ружина, графиня Корбинская, – он пренебрежительно махнул рукой, – приживалка.

В этот момент девушку загородил склонившийся над ней священник, и я поспешил вслед за Алексеем Ивановичем выйти на улицу.

– Что значит «приживалка»?

– Это же с твоей легкой руки, – начал было царевич, но наткнувшись на мой непонимающий взгляд, осекся. – Эк тебя, брат Холод, угораздило! Столько простых вещей объяснять теперь приходится.

– Думаешь, мне это нравится? Наверняка же в моей жизни не только плохое было, а я ничего вспомнить не могу! Родителей даже не помню! – в сердцах бросил я и нисколько не покривил при этом душой.

– Родители – это как раз понятно, ты совсем малой был, когда они погибли. А Ружина, она из семьи исконных владетелей Корбинского края. Сейчас это Улория, предки лет семьдесят назад профукали в ходе очередной неудачной войны. Но народ там наш, православный, и язык наш. Правда, если не отобьем назад, через двадцать – тридцать лет изменится всё, окончательно станет улорийским. Так вот, тамошние дворяне время от времени пытаются сподвигнуть отца на решительные действия, то бишь начать войну, а они тут же поддержат ее восстанием. Но с Улорией шутки плохи, армия короля Яноша сейчас сильнейшая на континенте. Да и за последние сто лет натерпелись мы от них, десять раз подумаешь, прежде чем решиться на такое.

Краткий экскурс в местную историю я совершил, еще находясь в Холодном Уделе, поэтому знал о том, что Таридия крайне неудачно воевала в последнее столетие, теряя территории то на западе, то на востоке. И больше всех бед принесли моей новой родине именно улорийцы – их агрессивные действия уже лишили страну шестой части площади. Особенно болезненной была как раз потеря Корбинского края, поскольку теперь в распоряжении таридийских царей осталась довольно узкая полоска земли, дающая выход к Южному морю. И король Янош не скрывал своих намерений окончательно задвинуть своего западного соседа подальше на север.

– Так вот, – продолжил Алексей, – семья Ружиной готовила восстание, рассчитывая, что в этом случае мы просто не сможем остаться в стороне и не поддержать их. Но готовили плохо, потому что Янош всё прознал, заговор разгромили, главарей арестовали и не так давно казнили. В том числе отца и брата Натальи. Ей повезло – успела бежать, когда начались аресты.

– Вот оно что! – душевное состояние девушки становилось вполне объяснимым. – И что дальше?

Дальше пошла политическая игра. Царь Иван Федорович приютил беглянку, являющуюся теперь единственной законной наследницей Корбинского края. А король Янош, несмотря на всё свое могущество, не хотел менять владетелей края своей властью, справедливо полагая, что это может аукнуться ему в будущем. Тем более что сейчас он, по праву сюзерена, имел право «принять участие в судьбе» наследницы, то есть найти ей жениха в приказном порядке. Таким образом и законность будет соблюдена, и верный правитель поставлен в мятежный регион. Загвоздка была лишь в труднодоступности невесты.

Но и Иван Шестой пока не мог использовать беглянку в своих целях. Выдать ее замуж дело не хитрое, но нужно понимать, что кто бы ни был ставленником Таридии, ему придется оказывать вооруженную поддержку, то есть воевать. Был, правда, еще один весьма сомнительный вариант. Если бы жених оказался из очень знатного рода, то его кандидатуру могли бы поддержать другие монархи и Яношу, скрепя сердце, пришлось бы согласиться. Но, опять же, перевести край в подданство Таридии новому правителю можно будет только силой. А где взять такую силу, если сам таридийский государь не решается вступать в войну с Улорией?

Поэтому ситуация с Ружиной находилась в этаком замороженном состоянии, а сама она уже больше года жила в царском дворце на полном государственном обеспечении. Нужно ли упоминать, что нравилось подобное не всем? Придворные дамы открыто завидовали ее нарядам, полагая, что куплены они за казенный счет, придворные кавалеры считали, что она не по праву занимает привилегированное положение близ царской особы, а представители знатных семейств обвиняли графиню в попытке решить собственные проблемы за чужой счет. В конце концов, не нравилось быть в подвешенном состоянии и самой Ружиной.

– И тут она допустила ошибку, – царевич растянул губы в широчайшей улыбке, отчего стал похож на мультяшный персонаж, – не зная о твоей помолвке с купеческой дочерью, предложила тебе себя в жены!

– Ну и? – мрачно поинтересовался я, уже догадываясь, что услышу в ответ.

– Была высмеяна в лучших традициях Князя Холода и награждена тем самым прозвищем «приживалка»!

– Ох и дурак! – я в отчаянии схватился за голову руками.

– Ты чего? – Алексей резко остановился и посмотрел на меня широко раскрытыми от изумления глазами.

– Поверить не могу, что был такой сволочью!

– Да она сама виновата! И главное – думаешь, она сделала выводы? Как бы не так, сейчас князя Григорянского обхаживает! Не дура ли?

– Она просто несчастная, испуганная, ищущая спасения девочка.

– Ну, вот что, Миха, давай-ка оставим Ружину в покое, – царевич тяжело вздохнул, – пойдем праздновать твое возвращение. Пора начинать новую жизнь!

Я пытался сопротивляться, справедливо полагая, что неправильно начинать новую жизнь со старой доброй попойки в компании царевича Алешки, но второй наследник престола умел быть настойчивым, дополнительно мотивировав свой приказ-приглашение завтрашним возвращением в столицу государя. А уж тогда мне будет не до пьянки, придется предстать пред его светлые очи с отчетом.

Да и у кого еще я смогу почерпнуть столько полезной информации, как не у закадычного дружка?

8

Никогда особо не любил ни ходить в гости, ни принимать гостей. По прошествии одного, двух, ну, максимум трех часов терпение мое исчерпывается и гостевая ситуация начинает причинять мне серьезные муки. Нет, конечно же, бывают исключения, когда и людям ты искренне рад, и прекрасно проводишь с ними время. Но даже в этом случае спустя несколько часов я ощущаю себя уставшим и полностью опустошенным. Может, дело в воспитании, может, в характере. Еще однажды мне поведали теорию об энергетических донорах и вампирах, мол, я подпитываю своей энергетикой окружающих до тех пор, пока не превращаюсь в разряженную батарейку. Может, так, а может, и нет. Никогда не пытался подвести под этот факт какую-либо теорию, просто воспринимал его как данность – ну не могу я хорошо себя чувствовать ни при долгих походах в гости, ни при долгих приемах гостей.

Зная эту особенность моего характера, можно представить, сколько душевных мук пришлось мне вытерпеть, чтобы просидеть в гостях у царевича Алексея весь день! И все это время практически не вставая из-за стола.

За завтраком было многолюдно, кроме нас с Алексеем за его столом кормились не менее двух десятков придворных обоего пола. Никого из них я не знал, хотя пара человек пыталась петь мне дифирамбы по поводу вчерашней дуэли, намекая на свое присутствие в толпе зрителей. Но я предпочел отмолчаться, царевич тоже не проявил интереса к разговору, поэтому тема быстро сошла на нет.

А поскольку я устранил свою персону из общего обсуждения, то битых три часа пришлось выслушивать подхалимские речи в адрес моего царственного товарища. Не знаю, как всегда, но сегодня царевич никакого внимания на придворных блюдолизов не обращал и в разговоры практически не вступал.

– Видишь, кого терпеть приходится? – устало спросил Алешка, как только последний столующийся покинул его покои.

– Так в чем дело? – удивился я. – Гони их всех в шею!

– Легко тебе говорить, к Федьке на завтрак по сотне человек приходят, чуть не драку за места устраивают. И не эти отбросы, а действительно важные интересные люди. А у меня – вот, и смех и грех! – с самым мрачным видом пожаловался младший царевич.

Вон оно что! Завидуем старшему брату по полной программе. Но старший-то царевич реальными делами занимается: реформы толкает, армию новую создает, над флотом задумывается. Федор уже сейчас чуть не половину государственных дел на себе тянет, а садиться на трон не спешит, везде и во всем отца поддерживает. Оттого и популярность в народе, потому и уважение соответствующее, как у друзей, так и у врагов.

А младшенький, стало быть, хочет иметь те же сладкие плюшки, но на халяву. Ситуация знакомая и не раз встречавшаяся мне ранее. Эх, не с той стороны ты за решение проблемы берешься, Алешка! Да и не берешься вовсе – только видимость создаешь.

Как только гости разошлись, царевич набросился на меня с расспросами. Пришлось поведать ему про покушение, выздоровление и жизнь в Холодном Уделе, про то, как полк Белогорский формировал. Ну и про дуэль с поручиком Сахно, куда ж без нее – тут он меня чуть ли не посекундно восстанавливать события заставил.

А потом настал черед рассказывать Алексею, и на меня обрушился целый поток жалоб. Царевич жаловался на отца и брата, на предателя Воротынского, на негодяя Глазкова, настоявшего на моем изгнании, на окружающих его лжецов и трусливых подхалимов, на нерадивых слуг и недостаточность выделяемого ему денежного содержания. Весь мир был в чем-то виноват перед ним, таким хорошим, «белым и пушистым». Никогда прежде мне не доводилось выслушивать такого количества жалоб от одного человека. И никогда прежде я так не радовался выпивке, потому что если бы не она, родимая, мой мозг выкипел бы еще на исходе первого часа этой моральной экзекуции.

Алешка пил вдвое больше меня, но мои надежды на зеленого змия, который вот-вот закроет ему рот, никак не сбывались, тщедушное тело царевича выказывало поразительную стойкость к алкоголю.

– Скажи мне, Миха, – изрядно осоловевшим голосом спросил второй наследник престола, – а почему ты согласился разорвать помолвку с Калашниковой?

– Ну, так, – неожиданная смена темы изрядно выбила меня из колеи, тем более что про помолвку я уже практически забыл – было и было, что вспоминать-то? – Калашникову это не нужно, мне не нужно – чего мучиться-то?

– Ха! А раньше ты говорил, что будешь доить его до скончания жизни!

– Дурак был потому что.

– А что такого? – Алешка с трудом мотнул головой, пытаясь отбросить со лба непослушную прядь волос. – К твоему имени приложились бы достойные деньги, разве ты не заслуживаешь этого?

Как бы объяснить популярно человеку, что мне при всех моих проблемах только женитьбы и не хватает? Тут бы самому как-то прижиться, а если еще и за семью отвечать нужно, то, считай, тяжесть ноши удваивается. Да и не хотелось делать резких движений, не разобравшись с ситуацией досконально: Калашниковы хоть и стали дворянами, но сильно недавно. И Сушков, к примеру, мне все темечко продолбил воплями о разнице в статусах и грядущем пренебрежении ко мне со стороны аристократии. Но самой главной причиной было абсолютное неприятие каких-либо отношений с противоположным полом – я ведь буквально только что, хотя и, так сказать, в прошлой жизни, был женат и счастлив в браке, а потому мне нужно было больше времени, чтобы «переключиться» в режим совершенно другого человека. Я ведь был воспитан в таком духе, что семья создается один раз и навсегда. И без всяких там «левых» похождений. Кто-то скажет – старомодно, скучно, а мне нравилось.

Попробуем втолковать царевичу что-то более удобоваримое:

– Калашниковы-то в дворянах всего ничего, не ровня они мне, – язык слушался меня уже не очень хорошо, нужно заканчивать с возлияниями. – Если бы свадьба состоялась, меня бы потом все благородное общество заплевало за «брак с денежным мешком».

– А то тебе сейчас много уважения оказывается! – съехидничал Алексей и был прав, подлец такой! – А так бы с деньгами проблем не было.

– Правда твоя, нет уважения. Но я решил самым коренным образом изменить свою жизнь. Уважения буду добиваться сам, своими делами. И жениться хочу по любви, а не из-за денег или положения в обществе!

– Все-таки сильно тебя по голове приложили, брат Холод! – физиономия царевича расплылась в улыбке. – Совсем как Федька говорить стал. Только вот Феденька говорил так, говорил, а теперь от своей Софьи бегает потихонечку к Гороховой. Вот и весь сказ!

– Нам с тобой, Алешка, – я приобнял Алексея за плечи, – нужно перестать обсуждать других. Нужно самим дело делать. Федор государю много помогает. Мы тоже можем помочь. Ведь кто, если не мы? Мы свои, мы не предадим. Нам сам бог велел заодно всем быть!

– Вот! – царевич воздел палец вверх. – Вот! Я думал об этом, сказать не мог! А ты сказал! Только… все равно… обидно.

Как-то слишком уж резко речь царского сына стала неразборчивой, я даже внимательно посмотрел на собутыльника, заподозрив какой-нибудь подвох. Но – нет, алкоголь всё же одолел Алешку, просто у всех это бывает по-разному. На моей памяти были случаи, когда здоровых мужиков развозило буквально с пары рюмок, а было и так, что человек полдня заливал себя самогоном, оставаясь при этом абсолютно трезвым, а потом ему в одно мгновение ударяло-таки в голову, и он падал лицом в салат.

– Все, Миха… Я спать. Зайду завтра!

Всё. Это были последние разумные слова Алексея на сегодня, далее следовало лишь неразборчивое бормотание и шумное сопение. Подоспевшие слуги сноровисто подхватили господина под руки и аккуратно повели в спальню, а я наконец-то оказался предоставлен самому себе.

Час был еще не очень поздний, но на улице уже стемнело, и в коридорах царского дворца царил полумрак. Мне нужно было подняться со второго этажа на третий, однако в процессе подъема меня посетило непреодолимое желание подышать свежим воздухом, потому я потащился на четвертый этаж, где ранее приметил балкон. Там и свежий воздух, и шикарный вид на ночной город, так сказать, два удовольствия в одном флаконе.

Наверху было темно и безлюдно. Здесь даже не было стражи – то ли по статусу обитателям верхних этажей было не положено, то ли просто считалось неразумным охранять те места, куда супостат не сможет забраться напрямую.

По длинному темному коридору я перебрался в другое крыло здания, и здесь, на самом выходе, до меня донесся сдавленный женский вскрик. Я остановился. Только этого еще не хватало! И так приключений за проведенные мною в столице два дня было вполне достаточно, не нужно мне новых.

А может, показалось? Может, просто влюбленная парочка обжимается в каком-нибудь закутке? С чего я взял, что это обязательно должно касаться меня? Больше крики не повторялись, и, облегченно вздохнув, я продолжил свой путь.

Но обойти неприятности стороной не получилось. До вожделенного балкона было уже совсем недалеко, когда звук повторился. А следом стал слышен шум какой-то возни, доносившийся из-за колонн. Я вновь остановился, раздираемый противоречивыми чувствами: влезать в чужие разборки не хотелось, но крик явно был женским – вдруг кого-то реально убивают, а я трусливо пройду мимо. И так нехорошо, и эдак тоже. Может, все-таки уйти отсюда? У меня вон и оружия нет, за исключением кинжала.

– Тихо! У нас гости! – раздался чей-то свистящий шепот, дававший понять, что я замечен, и отрезавший для меня пути к отступлению.

Теперь-то уж точно не поверну назад, тем более что и неизвестная воспользовалась паузой в действиях своих обидчиков, принявшись вырываться с удвоенной силой.

– Помогите! Помоги… – вопль оборвался, по всей видимости, жертве вновь зажали рот.

– Медведь! Держи крепче! – раздраженно просипел тот же голос, уже не особо таясь.

– Кто это здесь темными делами занимается? – напустив в голос побольше строгости, спросил я и потянулся к поясу за кинжалом.

– А кто это у нас тут бродит по темным углам, да еще в одиночку? – раздалось в ответ, и метрах в трех от меня из-за колонны выступила темная долговязая фигура.

Где-то слева послышался подозрительный шорох, поэтому я на всякий случай сместился на шаг вправо. А долговязый вальяжно направился в мою сторону. Руки его были пусты, но кто его знает, что там у него может прятаться в рукавах.

– Полковник Белогорского пехотного полка князь Бодров Михаил Васильевич собственной персоной! – развернуто представился я, внимательно наблюдая за противной стороной. – С кем имею честь разговаривать?

– Бодров? Ты чего здесь забыл? Иди к себе и спи спокойно, а то, знаешь ли, в темноте споткнуться можно и шею себе свернуть. Совершенно случайно.

– Девушку отпустите! – ах, как же жаль, что при мне нет шпаги! Как бы она сейчас мне пригодилась.

Слева выпрыгнул второй темный персонаж и с залихватским хеканьем попытался ударить меня в голову. Я машинально дернулся в сторону, но сделал это недостаточно быстро. В результате удара как такового не получилось – всего лишь по касательной мне задело скулу, однако выскочившему из засады противнику это показалось достаточным результатом.

– Тебе же говорят – иди домой, – хриплым голосом заявил он, – целее будешь, князенька!

Князенька, значит? Меня так Сахно вчера называл, чрезвычайно обидно звучит, однако. Резко развернувшись влево, я угостил хриплого прямым ударом с правой куда-то в область произнесшего обидное прозвище рта. Не проронив ни звука, противник упал на пол.

В тот же миг удар долговязого под дых заставил меня согнуться пополам и обронить только извлеченный из ножен кинжал. Продолжая дело, мерзавец попытался пнуть меня ногой, целя в лицо, но оперативно подставленное плечо приняло удар на себя. Я со стоном выпрямился, а первый из супостатов вновь замахнулся для удара. Вот только замахнулся слишком широко, от души, потому я даже в полумраке успел среагировать на это движение. Кулак противника прошел над моей головой, сам он был вынужден сделать судорожный шаг вперед, чтобы избежать падения. Ну, а я с удовольствием обхватил его рукой за талию и, резко развернув тело, произвел бросок через бедро из арсенала борьбы самбо. Давно занимался, еще в школе, но кое-какие приемы запомнились на всю жизнь.

Долговязый смачно грохнулся об пол. Но передышки мне это не принесло – в бой снова вступил второй персонаж, и мне не слабо досталось в челюсть. Он нанес еще два быстрых удара, которые были мною заблокированы, а потом настал мой черед – душевненько так, от плеча, вмазал ночному бандюге в скулу. Этот, с хриплым голосом, какой-то легкий оказался. И в первый раз я его сразу с ног сбил, а теперь он и вовсе отлетел куда-то за колонну.

– Помогите! Стража! Стража! – вновь завопила девушка.

В голове моей шевельнулась удивленная мысль о неправильности ситуации, но о причине, по которой рот жертвы больше никто не зажимал, я сообразил слишком поздно. Из темноты выметнулась огромная фигура третьего злоумышленника и в мгновение ока оказалась передо мной. Сам не знаю, как, видимо, рефлекс какой-то сработал, но я успел увернуться от первого удара с могучего замаха и в свою очередь ткнул противника кулаком в объемное пузо.

Толстяки бывают двух видов: собственно толстяки и большие люди. Обычному толстяку такой удар промял бы живот до самой печени и, скорее всего, вывел бы из строя. Может, не надолго, но на минуту-другую уж точно. С большими людьми всё по-другому. У этих всё большое: руки, ноги, живот. И во всем заключена огромная природная мощь. К сожалению, мой соперник оказался из таких, не зря же его дружки медведем кличут.

Так что мой удар в живот не произвел на него никакого впечатления. Зато я от толчка его левой руки довольно чувствительно влетел спиной в стену.

– Миша, пришиби его! – простонал с пола долговязый.

Вот оно как? Медведь и по имени Мишей оказался. Тезка, однако. Я изо всех сил ударил коленом в пах вновь подскочившего ко мне громилу. На этот раз он громко ойкнул и остановился, но лишь на миг. Не успев больше ничего предпринять, я отправился в короткий полет на пол от увесистого удара-шлепка ладонью левой руки. В ушах у меня шумела кровь, перед глазами кружились звезды, из носа потекла теплая струйка. Страшно представить, что было бы, врежь он мне кулаком.

– Стража! Стража! – продолжала надрывать голосовые связки девушка уже совсем близко от меня.

– Пойдем отсюда! – из-за колонны вновь появился обладатель хриплого голоса. – Стража отсюда не услышит, но кто-нибудь может спохватиться.

Громко сопя, здоровяк подошел к с трудом принявшему сидячее положение долговязому и помог ему подняться. Потом они с хриплым подхватили товарища под руки и медленно направились прочь от меня. Слава богу, что так, потому что продолжать драку я был не в состоянии.

– Зря ты влез, Бодров, не твое это дело, – сделав несколько шагов, хриплый обернулся, – а ты, Ружина, думай головой, что делаешь! Если, конечно, тебе есть чем думать!

С тем и удалились. Что интересно, никаких признаков стражи так и не появилось, неужели действительно не слышно? Что же тогда выходит – на четвертом этаже царского дворца кого-то могут запросто убивать, а стражи порядка ничего об этом не будут знать? Чудовищный недочет! Если только со стражей не поработали предварительно на предмет временной глухоты в определенное время. Такое можно понять, когда следует приказ свыше, но что-то эта троица не похожа на государевых людей, потому возникает у меня мысль о ненадежности местных блюстителей порядка.

– Меньше всего на свете ожидала увидеть здесь тебя, Бодров, – графиня Ружина склонилась надо мной, голос ее при этом был холоден, хотя проскальзывали в нем и некоторые нотки удивления.

– Я вообще никого не хотел видеть, графиня, – я с кряхтением поднялся на ноги, опираясь рукой о стену, – просто шел на балкон, воздухом подышать.

– О, Бодров, – Наталья демонстративно помахала рукой, отгоняя от своего носика донесшийся от меня запах перегара, – да ты пьян! Впрочем, как и всегда! Что ты за человек такой!

– Ты мне не жена, чтобы попрекать, – опешил от такого поворота разговора я.

– Вот еще! – она презрительно фыркнула, отчего мне стало совсем уж обидно за себя. – Не хватало мне еще выйти замуж за пьяницу и…

– Труса? Предателя? Вора? Изменника? Волка позорного? Гомосексуалиста? Долбоящера?

– Ты чего? – теперь пришел уже черед собеседницы изумляться. – Я и слов-то таких не знаю!

– Извини, – я раздраженно махнул рукой, – просто устал уже от непонятных обвинений. Все в чем-то меня обвиняют, за что-то презирают и ненавидят. А я даже не могу возразить, потому что ни черта не помню!

Ну вот действительно наболело уже! Не знаю, что уж она намеревалась вменить мне до пары с пьяницей, но явно что-то неласковое. Сколько можно! Спасибо, хоть вовремя остановилась, как-никак я только что спас ее от злоумышленников и пострадал при этом, между прочим. Я непроизвольно потрогал горящее огнем правое ухо – вроде бы не так страшно, как думалось, сильно распухнуть не должно.

– Спасибо тебе, Михаил, – видно было, что слова даются Ружиной непросто, но здравый смысл и элементарная людская благодарность взяли-таки вверх над привычной неприязнью. – Ты очень вовремя появился и не побоялся влезть в драку из-за меня.

– Да ладно, пустяки, – я застенчиво пошаркал ножкой, опуская тот факт, что понятия не имел за кого вступаюсь, – кто это был-то?

– Дружки Григорянского.

– А чего такого ты натворила?

– А это уже не твое дело! – резко ответила Ружина.

– А, ну да, – предельно саркастично отозвался я, – в драку влезть – это мое дело, а узнать, из-за чего тебя хотели лишить то ли жизни, то ли чести, то ли и того и другого сразу, – это не мое дело!

– Чего? – звонкая пощечина обожгла мне левую щеку, а если бы я не перехватил ее руку, то такая же участь ждала бы и щеку правую.

– Эй! Эй! Раздухарилась! Что такого я сказал?

– Да как ты посмел предположить даже, что меня чести лишить хотели? Платье они мне порезать собирались, понятно?

– А, платье порезать? – да они тут юмористы, как я погляжу. – А, ну раз платье порезать, то да! Зачем насильничать, когда можно платье порезать! Слушай, какие негодяи! Платье порезать хотели!

– Опять ты издеваешься надо мной, Бодров, – голос девушки внезапно стал очень печальным, – здесь все издеваются надо мной! – и, закрыв лицо ладонями, она горько разрыдалась.

М-да, кажется, перегнул я палку. Она, конечно, тоже хороша: то пьяницей обзовет, то спасибо скажет, то пощечину влепит, то слезы лить принимается. Вот как ее понять? Но, всё равно, неправильно я себя вел, некрасиво. Тем более если вспомнить о том, что Наталья совсем недавно лишилась отца и брата, да и вообще живет в Ивангороде на птичьих правах и на иждивении таридийского царя. А тут еще эти олухи князя Григорянского. Кстати, Алексей говорил, что Ружина сейчас его обхаживает с предложением жениться на ней – вот и разгадка тайны. Девушка от отчаяния перешла существующие здесь границы приличия, вот аристократишка и решил проучить ее, поставить на место. Неправильно всё как-то.

– Натали, прости меня, – очень серьезно сказал я, обнимая ее за плечи, – прости дурака такого, пьяницу, тупицу и прочую сволочь. Меньше всего на свете хотел тебя обидеть. И я соболезную по поводу твоих родных. Обзывай меня как хочешь, только прости. А сейчас позволь проводить тебя до твоих комнат, не ровен час эти кретины еще где-нибудь подстерегут тебя.

– Не надо, – она вздрогнула от неожиданности, когда я обнял ее, но вырываться не стала, – я тоже на балкон шла.

С балкона открывался хороший вид на город, да вот только смотреть сейчас было практически не на что: лишь кое-где сквозь неплотно прикрытые оконные ставни пробивался свет из домов да на фоне ночного неба выделялись белесые струйки дыма, тянущиеся к небу от печных труб. Склонившись над перилами, я вытянул шею и обнаружил с другой стороны ряд хорошо освещенных фонарями улиц. Все они располагались со стороны главных ворот Крепости. Видимо, этот балкон потому и не пользуется большой популярностью, что вид с него открывается на городскую периферию.

– На других балконах постоянно толчется народ, – словно услышав мои мысли, сказала Наталья, – а сюда редко кто забредает. Только я прихожу постоянно.

Она довольно быстро пришла в себя и сейчас сноровисто промокала глаза платочком. Я молча снял камзол и накинул ей на плечи: погода явно не располагала к нахождению на улице в одном платье. Ружина вновь удивленно посмотрела на меня:

– Что с тобой случилось там, в твоем Холодном Уделе?

– Чуть богу душу не отдал, – пожал плечами я.

– Болезнь или покушение?

– И то и другое. Десять суток между жизнью и смертью – хочешь не хочешь, а другим человеком станешь.

– Если бы ты знал, как я устала, – Натали подняла лицо к звездам и устало закрыла глаза, – как тяжело выдерживать все эти косые взгляды, кривые ухмылочки, язвительные замечания. Плохо быть обузой для кого бы то ни было.

– Это не так, ты не обуза, – мягко сказал я.

– Да-да, – она открыла глаза и посмотрела на меня в упор, – еще я инструмент политической игры. Вы, мужчины, постоянно играете в политику, не считаясь ни с чем. Для вас эта игра важнее жизни, она вам заменяет жизнь. Только вы никак не хотите понять, что, проигрывая в этой игре, вы в самом деле лишаетесь жизни, да еще ставите под удар своих близких. Я убеждала отца с братом набраться терпения – дождаться времени, когда Таридия будет готова воевать с Улорией, тогда и выступать. Но они не слушали, считали по-своему. И теперь их нет, а я лишилась родных людей, дома, состояния и живу в постоянном страхе перед завтрашним днем.

– Всё образуется, Натали. Я уверен, что всё будет хорошо.

– Пойдем уже, – графиня грустно усмехнулась, – а то совсем замерзнешь.

Я без приключений проводил Ружину до ее покоев. Честно говоря, ожидал еще несколько благодарственных слов и легкого поцелуя в щечку на прощание, но ничего такого не случилось.

– Ты сильно изменился, Бодров. Надеюсь, теперь у тебя всё будет хорошо, – только и произнесла Наталья, исчезая за дверью.

Я доплелся до своих апартаментов, при помощи Игната смыл с себя следы этого безумно тяжелого дня и завалился спать. И на этот раз уснул, едва коснувшись подушки головой.

9

Покой мне этой ночью и не снился, мне вообще ничего не снилось. Возможно, поэтому проснулся я утром свежим и отдохнувшим. Да-да, как бы удивительно это ни звучало, но ни похмелье, ни полученные накануне побои особых хлопот мне не доставляли. Да, одно ухо было чуть покраснее другого, да, скула чуть припухла, но никакой утренней помятости и головной боли не было и в помине. Уж не знаю, в чем тут дело: может, местный воздух благотворен для меня, а может, клин клином вышибают, и тот здоровяк своей молодецкой оплеухой невольно запустил во мне антипохмельный процесс, не знаю. Просто констатирую тот факт, что с утра я был свеж и полон сил.

Ну, а то, что начало происходить после моего раннего и, подчеркну, добровольного пробуждения, меня не так уж сильно удивило. Привыкать уже начал к тому, что спокойной жизни у князя Бодрова быть не может в принципе. По крайней мере, в Ивангороде.

Я заканчивал завтракать, когда во входную дверь настойчиво постучали. Гостей я не ждал, но и подвоха никакого не ждал тоже. Государь должен был прибыть лишь к обеду, старший царевич продолжал улаживать какие-то дела на границе с Силирией, а до их прибытия вряд ли кто-то мог доставить мне какие-то глобальные проблемы. Тот же всемогущий Глазков хотя и дал понять, что продолжает наблюдать за мной, но без указания свыше ничего предпринимать не станет. Буйные головы вроде Сахно попритихли, наученные его горьким опытом, а больше я ниоткуда опасности не ждал. Вернее, не знал, откуда ее можно ждать.

Что что-то идет не так, стало ясно по шуму в прихожей и сдавленному вскрику отправившегося отпирать двери слуги Семена. Игнат с проклятьями бросился в угол гостиной за шпагой, я крепче сжал в одной руке вилку, в другой столовый нож. Невесть что за оружие, но другого под рукой не оказалось, и это стоило принять к сведению.

В комнату вошли три солдата и унтер в форме Зеленодольского пехотного полка, причем один из рядовых держал за ухо моего слугу. Следом за ними появилось и главное действующее лицо этого представления – полковник того же самого полка. Знаком я с ним не был, но слышать о князе Григорянском уже приходилось. Был он богат, красив, далеко не глуп, но отличался чрезвычайно высоким мнением о себе любимом. И что немаловажно, Григорянские, так же как и Бодровы, были потомками удельных князей, то есть тоже являлись какими-то там дальними родственниками царствующей фамилии.

Выглядел князь Василий весьма раздраженным, если не сказать взбешенным. Верхняя губа, украшенная щегольскими усиками, подрагивала, темные глаза метали молнии, тонкие брови нахмурены. По моим прикидкам был он старше меня лет на пять, чуть повыше ростом, но с уже явно обозначившимся брюшком, что характеризовало его скорее как любителя вкусно поесть, нежели как любителя физических упражнений. Впрочем, это всё было очень условной оценкой.

Едва я понял, кто передо мной, стала ясна и причина этого нахального утреннего вторжения. Аукнулось мне вчерашнее столкновение с его людьми. Но это уже явный перебор, товарищ Григорянский, не того ты масштаба фигура, чтобы такие «наезды» на меня устраивать.

Кровь ударила в голову, и я лишь огромным усилием воли заставил себя сдержаться. Только наградил выкручивающего ухо Семена солдата тяжелым многообещающим взглядом.

– Сейчас же. Отпусти. Моего слугу, – потребовал я, выделяя интонацией каждое слово.

– Они подчиняются моим приказам, Бодров, – насмешливо сказал Григорянский, подходя ближе к столу.

– Игнат, пистолет! – не оборачиваясь, я протянул назад левую руку, и Лукьянов шустро вложил в нее заряженный пистолет.

– Ты не посмеешь, – князь небрежно махнул рукой, однако его подчиненные обеспокоенно переглянулись, а тот, кого я продолжал буравить взглядом, ослабил хватку.

– Я в своем праве, – холодно ответил я и, вытянув вперед руку, спустил курок, – вы ввалились ко мне домой без спроса.

Грянул выстрел, на зеленодольцев посыпалась выбитая пулей из стены штукатурка, а я невозмутимо протянул разряженный пистолет назад Игнату:

– Следующий! А вас, господа зеленодольцы, предупреждаю, что следующую пулю запущу в лоб этому молодцу!

Не ожидавшие такого приема люди Григорянского явно были впечатлены, и только присутствие их командира не позволяло им с чистой совестью ретироваться. А вот мой слуга обрел свободу и быстренько перебежал ко мне за спину.

– Всем, кроме князя, выйти в коридор и дверь за собой прикрыть! – скомандовал я, вновь наводя на непрошеных гостей пистолет.

Нет, я в девяностых годах братков по улицам трещавшей по швам страны не гонял, маловат был. Зато с приблатненными малолетками, во всем старавшимися походить на коротко стриженных перекачанных героев того времени, сталкиваться приходилось. И я отлично понимал, что перед этой публикой ни в коем случае нельзя дать слабину. Никаких вежливо-корректных разговоров, никаких логических построений и призывов к здравому смыслу, только сила. По-другому они не понимают. Сейчас просто необходимо показать, кто в доме хозяин, лишь потом можно будет общаться.

Солдаты обеспокоенно переглянулись между собой, а унтер-офицер вопросительно посмотрел на князя. Тот нехотя кивнул головой.

Кто бы мог подумать, что мне пригодится именно опыт общения с гопниками из моего параллельного мира! А я-то переживал, что, фактически попадя в прошлое, никак не могу воспользоваться никакими знаниями! Смех да и только…

– Игнат, Семен, выйдите, – добившись ухода солдат, я посчитал, что правильнее будет разговаривать с Григорянским с глазу на глаз, и, как только за моими людьми закрылась дверь, обратился уже к нему напрямую: – Слушаю тебя внимательно, Василий Федорович. Да ты присаживайся, в ногах правды нет.

– Ты напал на моих людей! – проигнорировав и мое предложение, и миролюбивый тон, с ходу заявил Григорянский. – Они не выполнили мое поручение, вследствие чего я не сдержал слова, данного одной наглой особе. А я всегда держу свое слово!

– Вообще-то я шел на балкон подышать свежим воздухом, – попытался оправдаться я, – и это они на меня напали.

– Не нужно шляться где попало по ночам и, тем более, не нужно мешать моим людям!

Всё понятно, случай клинический, излечению не подлежит. Господин Григорянский у нас принадлежит к породе упертых дуболомов, считающих себя вершителями судеб и свято верующих в свою непогрешимость. Никакими логическими доводами такого не переубедить. Осталось только выяснить: пришел ли он просто ругаться и запугивать или хочет дуэли.

– Князь, ты сам себя-то слышишь? Понимаешь, о чем говоришь? Ты натравил своих людей на графиню Ружину! Троих здоровых мужиков на одну беззащитную женщину! Мало того, твои подручные напали на меня, князя и полковника царской армии! И сделали это не по незнанию!

– Ружину нужно было проучить! – продолжал гнуть свою линию Григорянский.

– Блестяще! – я картинно поаплодировал. – Просто блестяще! Ничего умнее в голову не пришло, кроме как отправить своих разбойников порезать ей платье?

– Ты не заговаривайся, Бодров! И в дела мои не лезь!

– Григорянский, чего ты хочешь? Чего ты приперся, что тебе нужно от меня? – ей-богу, продолжать разговор было бессмысленно, мы словно на разных языках разговаривали.

– Сатисфакции, Бодров, чего же еще? – и в мою тарелку плюхнулась заранее стянутая с его руки перчатка.

– Вот как?

– Конечно, если ты не хочешь извиниться, – князь произнес это так надменно, что даже если бы я и хотел извиниться, то тут же передумал бы. – Но сделать это придется при моих людях!

Просто какой-то хрестоматийный персонаж, олицетворяющий надменную глупость. А ведь мне его характеризовали как весьма неглупого человека. Ошибочка? Или есть какой-то подвох? Впрочем, какая разница? Он тут наговорил уже столько, что исключил любые пути для мирного разрешения конфликта.

– Не придется, Григорянский, не придется, – я брезгливо, двумя пальчиками выудил перчатку из салата и бросил обратно хозяину, выпачкав тому мундир и заставив позеленеть от злости. – Тянуть не будем, прямо сейчас идем на задний двор и решим наш вопрос.

– Я убью тебя, Бодров! – прошипел мой оппонент.

– Всенепременно!

Спустя четверть часа я в сопровождении Игната и Афанасия вышел на задний двор дворца. Место было не то чтобы укромное, но, по крайней мере, гораздо менее посещаемое по сравнению с подходами к парадной лестнице. Кузьмич появился в самый последний момент, был изрядно возбужден и разрывался между желанием как можно скорее донести до меня какую-то новость и нежеланием отвлекать меня в ответственный момент. Но я и сам уже был полностью сосредоточен на предстоящем поединке, следовательно, любым новостям вольно или невольно придется подождать.

Григорянский появился в сопровождении трех офицеров своего полка. В связи с чем возникал интересный вопрос: сколько зеленодольцев проживает в Крепости? Эти вояки вообще на службу отвлекаются или их служба заключается в постоянном нахождении близ своего командира? Как-то попахивает использованием служебного положения в личных целях.

Кстати, одним из офицеров оказался тот самый Миша-здоровяк, с которым мне довелось свести столь близкое знакомство накануне вечером. Глядя на него, я демонстративно приложил ладонь к пострадавшему вчера уху. Медведь сделал вид, что не смотрит на меня. Хорошо, потом поговорим.

– Ну что, Бодров, готов к смерти? – Григорянский наигранно хохотнул.

Вот он сейчас думает, что подобной «шуткой» запугивает меня, выводит из состояния душевного равновесия. А по мне, так это он сам в себе не уверен, вот и пытается настроиться, накрутить себя.

– Хватит болтать, князь, – ответил я, разминая кисти рук, – начнем, а то у меня сегодня еще много дел.

– Где твои секунданты?

– Мне достаточно Лукьянова, – я кивнул в сторону одетого по форме Игната.

– Но он не дворянин!

– Мне плевать.

– Сильно же тебя по голове били, Бодров, на твоем севере, – в голосе противника даже послышались сочувствующие нотки. – Раньше бы ты с пеной у рта требовал себе секунданта званием не ниже капитана или титулом не меньше графа.

– Я поумнел с тех пор, – скромно ответил я, сбрасывая с себя камзол.

Однако конец октября на дворе, сыро, промозгло. Того и гляди, ночные морозы ударят, а там и до зимы недалеко. В общем, находиться на улице в одной рубашке было очень неуютно. Придется побольше двигаться, не застаиваться на месте. Можно считать погоду дополнительным стимулом для активного ведения поединка.

Вскоре все формальности были улажены, и от одного из зеленодольцев прозвучало резкое:

– Ан гард, господа!

Мы синхронно отсалютовали друг другу и стали в позицию. Ну, понеслось!

Григорянский сделал шаг вперед и обозначил прямую атаку в плечо. Только обозначил, потому что нанести укол не позволяла дистанция, да и в общем движение было не резкое, осторожное, рассчитанное на прощупывание моей реакции, а не на поражение. Я ответил связкой парад-рипост (защита-ответ), целя в верхний внутренний сектор, а если точнее – в грудь. Противник парировал с ответом опять в плечо, я отбился и попытался поразить запястье руки с оружием. Князь развернул кисть, и острие моего клинка звякнуло о вражескую гарду, после чего я быстро разорвал дистанцию.

Шаг вперед, шаг назад, притоп – с обеих сторон идет игра дистанцией. Равно как и игра оружием: кисти рук поворачиваются влево-вправо, вверх-вниз, застывают на мгновение, чтобы тут же снова включиться в этот аритмичный танец. Клинки с легким звоном скрещиваются раз, другой, третий, скользят, переносятся с левой стороны на правую относительно друг друга, сплетаются в попытке взять под контроль соперника, чтобы выиграть мгновение для своей атаки.

Григорянский отступает на шаг назад и опускает руку с оружием – то ли приглашает атаковать, то ли пытается усыпить мою бдительность, а прищуренные глаза при этом цепко следят за каждым моим движением и ищут бреши в обороне. Князь уверен, что успеет взять защиту при моей атаке и подловить меня на неточном движении. Что ж, давай проверим, только немного не так, как ты ждешь.

Я резко дергаюсь всем телом, делая вид, что срываюсь в атаку. Противник мгновенно реагирует поднятием шпаги, и вот тогда я сокращаю дистанцию, подбиваю его клинок вверх и молниеносно колю в плечо. После чего отскакиваю назад, уклоняясь от запоздалого удара в руку, и тут же наказываю соперника за слишком амплитудное движение резаной раной предплечья.

Ругнувшись, полковник Зеленодольского полка отпрянул назад. На предплечье он предпочел не обращать внимания, но вот плечо зажал левой рукой – видимо, укол оказался чувствителен. Впрочем, длилось это лишь несколько секунд, после чего князь поспешил принять боевую стойку, делая неуместными предложения о прекращении поединка.

На этот раз он решил прибрать инициативу к рукам и активно пошел вперед. Несколько раз подряд Григорянский атаковал меня в верхнюю часть тела, после чего резко перенацелился на мою ногу. Но все эти действия не вызвали у меня каких-либо затруднений, всё было слишком просто, предсказуемо и не очень быстро. Уж не знаю, раны ли сыграли тут свою роль или я просто быстрее оппонента. Главное – не терять бдительность, не расслабляться раньше времени.

В следующей схватке мне удалось поймать противника в контратаке. Уловив начало его атакующего движения, я двинулся навстречу и, сбив батманом клинок влево, провел укол в правую грудину. Князь машинально отмахнулся, я парировал и попытался еще раз достать предплечье, но тут уж он был начеку.

Последовали еще две-три вялых сшибки, после чего я попробовал поразить Григорянского в выставленную вперед ногу, но не попал и вместо этого сам получил резаную рану плеча. Хорошо, что не сильно, на излете, но все равно неприятно.

Воодушевленный своей удачей, князь решается на атаку «стрелой» – вытянув руку со шпагой, совершает прыжок вперед. Неожиданно и опрометчиво, если не сказать – безрассудно! На мой взгляд, применение противником этого приема никак не диктовалось ходом поединка. Я парировал со смещением в сторону и в следующий момент оказался слева от пытающегося остановиться соперника, а потому имел отличную возможность насадить его на свою шпагу. Однако в самый последний момент я развернул клинок и ударил его по левой лопатке плашмя. Полковник дернулся всем телом, но не остановился. Мне пришлось присесть, чтобы пропустить над головой его отчаянную отмашку. В следующую секунду острие вражеского клинка просвистело в опасной близости от моего лица, в ответ на что я в быстром выпаде еще раз нанес укол в правое плечо противника. На этот раз князь даже вскрикнул от боли, и всем всё в этом поединке стало ясно.

– Довольно, господа, довольно! – вразнобой закричали все трое секундантов Григорянского. – Довольно! Остановитесь!

Одного взгляда, брошенного на оппонента, мне оказалось достаточно, чтобы понять: он ни за что первым не заговорит о сдаче. Будет молча умирать, даже если его станут резать на куски. С одной стороны – достойно уважения, с другой, учитывая абсолютную ничтожность повода к дуэли, – несусветная глупость. Подтверждая мои догадки, Григорянский перехватил шпагу в левую руку и встал в боевую стойку.

– В самом деле, князь, – я еще не знал, как на мое возвращение отреагирует царь-батюшка, а потому, в ожидании встречи с ним, мне не хотелось отягощать свой послужной список смертью или тяжелым ранением князя Григорянского, – нам бы врага вместе рубить, а мы меж собой грыземся.

– Если потребуешь прилюдных извинений, то я лучше умру, – медленно произнес в ответ противник, утирая рукавом сорочки пот со лба.

– Кто бы сомневался, – усмехнулся я. – Не нужны мне твои извинения, Василий Федорович. Нужно, чтобы ты и твои люди просто проявили уважение к одной молодой особе.

– Ты о Ружиной, что ли? – Григорянский даже опустил шпагу от удивления. – Да ты знаешь, что она творит?

– Догадываюсь, князь, догадываюсь. Ты только не забывай, что, по сути, она просто девчонка, только что лишившаяся отца и брата. Она просто не знает, что делать, ей не на кого опереться. А у нас вместо поддержки она встречает лишь зависть и презрение. Неправильно это.

– Да ты же сам ее приживалкой прозвал!

– Каюсь, дураком был. Теперь поумнел!

– Чего ты конкретно хочешь, Михаил Васильевич? – о, прогресс в отношениях, впервые он меня по имени-отчеству назвал.

– Да всё просто, Василий Федорович. Хочу исправить ситуацию, в которую Наталья попала, в том числе и по моей дурости. Не нужно никаких дружеских отношений, просто оказывайте ей уважение. То, что наследница корбинской земли чувствует себя в Ивангороде изгоем, это неправильно.

– Думаешь, это что-то изменит?

– Если ты со своими людьми да я со своими начнем демонстрировать свое уважительное отношение к Ружиной, да еще царевич Алексей к нам присоединится, куда ж остальным деваться? Побегут, как миленькие, дружбы у графини искать.

– Исполню, раз уж проиграл, – князь невесело усмехнулся, – хотя и не совсем понимаю твои мотивы. Но ты всегда был странным, спишем это на очередную твою странность.

Григорянский испытующе смотрел на меня, словно ожидал реакции на свою последнюю фразу. А вот не дождется! Обидеться я не обиделся, это для местных такая острота на грани фола, а для моего времени – всего лишь банальная повседневность. Но и шутить в ответ не буду, не друзья мы с Григорянским, даже пока не приятели, особенно если вспомнить, что час назад он вломился ко мне со своими солдафонами. А как дальше сложится, посмотрим. Поэтому я просто протянул ему руку, и мы скрепили рукопожатием окончание дуэли.

10

Стоило мне попасть в свои апартаменты, как в дверь вновь затарабанили с удвоенной силой. Оказалось, что это царевич Алешка, растрепанный, с беспорядочно торчащими во все стороны вихрами, примчался осведомиться о моем здоровье.

– Миха! Живой! – заорал он с порога и бросился обниматься. – Почему ко мне не послали? Почему не разбудили? Я покажу этому Григорянскому, где раки зимуют! Он же мог убить тебя!

– Не убил же, – спокойно ответил я, – мы всё уже выяснили, и инцидент исчерпан.

– Опять я всё пропустил! – опечалился царевич. – Про Бобровск тоже знаешь уже?

– Нет, а что с Бобровском? – постарался смягчить я горечь разочарования товарища, хотя Сушков сообщил мне новости сразу по окончании поединка.

– Бобровск в осаде, представляешь?! – восторженно вскричал Алексей, мгновенно позабыв о своих печалях минутной давности. – Тимландцы перешли реку, генерал Нилов заперся с гарнизоном в городе!

В самом деле, рано утром прибыл гонец из Усолья с тревожными новостями. Тимланд действительно воспользовался занятостью царевича Федора с основным войском на северо-восточной границе и решил отнять у таридийцев единственный лежащий по ту сторону Верейских гор город. Несмотря на большое удаление от берега моря, судоходная река Нарис позволяла Бобровску быть довольно крупным торговым портом, что являлось предметом давней зависти соседей. Рельеф тимландского берега Нариса не позволял им построить соизмеримый по размерам порт ниже по течению, а расположенный выше Бобровска тимландский город Столле был обречен подбирать крохи со стола таридийских купцов.

Дорога в Бобровскую область проходит по достаточно узкому низменному участку, так называемому Верейскому проходу, разрывающему сплошную горную гряду, тянущуюся с севера на юг материка. И если вероломный западный сосед успеет поставить в этом проходе сильный форпост, то всё может обернуться весьма плачевно – потерей еще одной исконно таридийской территории. Поэтому радость второго наследника престола была мне совершенно не понятна.

– Чему ты радуешься? Всё более чем серьезно.

– Вот именно, Миха, вот именно! Ведь это шанс отличиться для меня и для тебя, понимаешь? – Алешка просто-таки светился от счастья. – Ведь Федька с войском у границ Силирии, так кому как не нам с тобой отгонять тимландцев?

«О-о, Алешенька в полководцы подался! То есть вот так вот всё просто? Пошел и навешал люлей супостату? Разогнал молодецким посвистом, загнал в реку и шапками закидал? А потом торжественный въезд в столицу, мужчины кричат: «Слава!» и «Виват!», женщины чепчики вверх бросают. Старший брат, завистливо скрежеща зубами, жмет руку, а батюшка, прослезившись, обнимает и шепчет на ухо: «Жаль, что матушка не дожила». Как-то так, царевич Алешка?

В поход-то тебя, положим, отпустят. Особенно если сам изъявишь желание, но командование не доверят точно. Ибо с благоразумием у твоего царственного родителя всё в порядке. Тут и для опытных генералов задачка не из легких, тимландцы-то парни серьезные и на эту земельку претендуют давно. Так что не разделяю я твоих восторгов, Алексей Иванович, совсем не разделяю».

– Алексей, друг мой, – вкрадчиво спросил я, – а доводилось ли тебе раньше командовать армией?

– Нет! Но я смогу! Я знаю это, я это чувствую! – он произнес это так серьезно, что все дальнейшие разговоры и споры по этому поводу стали бессмысленны. – Ты поддержишь меня? Ты со мной?

– Конечно!

А какой еще я мог дать ответ? В конце концов, для меня лучше участвовать в военном походе, чем безвылазно торчать в царском дворце со всеми его загадками и интригами. Да и улучшать доставшуюся мне по наследству репутацию князя Бодрова уже нужно, а где как не на войне этим заниматься? Я в этом мире хоть сколько-то сумел себя проявить только на армейском поприще, да и то лишь на стадии формирования полка. Хочется верить, что будут и другие успехи в этом деле. По крайней мере, здесь мне хоть что-то понятно и видна если не дорога, то хотя бы направление, в котором следует двигаться.

– Отлично! Тогда идем встречать государя Ивана Шестого! Он вот-вот прибудет!

– Как – вот-вот? – пришла моя очередь удивляться. – К обеду же ожидали?

– Эх ты, Князь Холод! – царевич постучал костяшками пальцев по моему лбу. – Обстоятельства изменились. Так что папенька скоро прибудет и соберет малый совет. А мы с тобой туда входим!

Ну да, ну да. Что-то такое мне Афанасий рассказывал еще в Холодном Уделе, да я тогда не в себе был, слушал вскользь, не придавая словам особого значения.

– Постой! – я едва успел ухватить за рукав уже направившегося к выходу Алексея. – Ты себя-то в порядок приведи! Нехорошо в таком помятом виде на малый совет являться!

– Да? А что не так? – он с удивлением посмотрел на меня, а я указал на его отражение в зеркале, том самом, что придарил мне господин Калашников. – Ох ты!

Пока мои слуги помогали младшему царевичу привести себя в божеский вид, я успел вкратце поведать ему о своих вчерашних приключениях и об утреннем знакомстве с князем Григорянским.

– Хочешь оказать протекцию Ружиной?

– Просто проявлять к ней уважение. Это же несложно.

– Пожалуй, ты прав, – задумчиво промолвил царевич, – если я, да ты, да Григорянский возьмемся за это, то уже завтра половина придворных подхалимов будут искать ее расположения. А тебе оно зачем?

– Так говорю же, – я безразлично пожал плечами, – нетрудно это. Человек в нелегкое положение попал, можно сказать, из-за любви к нашей Отчизне. Грех не помочь!

– Черт с тобой, Холод! Сделаю, как ты просишь. Но и ты меня поддержи на совете!

– Договорились!

В вестибюле главного входа уже собралась приличная толпа человек в двести. Я аж присвистнул при виде такого столпотворения, чем вызвал удивленный взгляд царевича. Вряд ли этих людей кто-то организовывал. И весьма сомневаюсь, что у каждого из собравшихся здесь имеется свой личный источник информации в ближнем круге царя. Скорее всего, я сейчас видел перед собой великолепный образчик работы дворцового «сарафанного радио»: едва заслышав о скором прибытии государя, придворные, позабросив все дела, устремлялись ему навстречу. На то они и придворные, жизнь у них такая. Можно сказать, смысл жизни и развлечение в одном флаконе.

За спинами основного большинства встречающих, взобравшись на нижнюю ступеньку лестницы, одиноко стояла графиня Ружина. Алексей Иванович тоже заметил предмет нашего недавнего разговора и на ходу пихнул меня локтем в бок:

– Гляди, как удачно!

Не сговариваясь, мы сменили курс и с двух сторон подхватили вздрогнувшую от неожиданности девушку под руки.

– Мое почтение, графинюшка, – радостно улыбаясь, поприветствовал ее царский сын.

– Добрый день, Наталья Павловна, – присоединился я.

– Здесь вы ничего не увидите, эти блюдолизы задвинут вас в сторону. Давайте-ка с нами!

Не дожидаясь, когда оторопевшая графиня придет в себя, мы принялись протискиваться сквозь толпу.

– Дорогу! Дорогу! Расступись! – не обращая внимания на звания и титулы, царевич зычным голосом прокладывал нам путь в самый первый ряд придворных, и было бы странно, если бы кто-то осмелился преградить путь второму наследнику престола.

В первом ряду обнаружился и князь Григорянский, учтиво кивнувший заметно напрягшейся при его виде Ружиной:

– Мое почтение, Наталья Павловна. Прошу прощения за вчерашний инцидент, моей вспыльчивости нет оправдания!

Притихшие придворные, открыв рты, жадно ловили каждое его слово.

– Ну что вы, князь, я понимаю, что произошло недоразумение, – выдавила из себя Наталья.

– Григорянский! Отойдем на пару слов! – фамильярно заявил Алексей, уводя князя в сторону от нас.

Мой утренний противник бросил на меня обеспокоенный взгляд, но я лишь недоуменно пожал плечами. Может, Алешка хотел высказать ему претензии по поводу нашей стычки, а может, хотел заручиться его поддержкой на предстоящем совете.

– Что ты делаешь? – прошептала графиня краешком губ.

– Исправляю ошибки, – так же тихо прошептал я в ответ, – улыбайся, Натали, улыбайся. Пусть видят, что у тебя все хорошо.

– Надеюсь, мне не придется жалеть об этом, – она одарила меня лучезарной улыбкой.

– Слово князя Бодрова!

– О!

Дальнейшую словесную пикировку прервала радостно загомонившая толпа. Государь Иван Федорович Соболев прибыл в свой дворец.

Честно говоря, какого-то особенно царственного впечатления таридийский монарх не производил. Лет сорока пяти – пятидесяти, среднего роста, среднего телосложения, усы, коротко остриженная русая бородка. Ничего выдающегося, никакой ауры правителя, лидера. Обычный человек. Почему-то кажется, что такие не становятся великими государями, хотя откуда мне знать? Скольких государей я видел? Просто у меня этот мир прочно ассоциируется с земной эпохой Петра Первого, потому подспудно и жду какой-то величественности, стремительности, энергетики и взрывного характера первого российского императора.

Время покажет, какой Иван Федорович государь. В конце концов, «царя играет свита». Будет среди его ближайшего окружения десяток талантливых управленцев и военачальников, глядишь, и Иван Шестой великим прослывет. А не окажется в царской свите таких людей, так и в истории он ничем особенным не отметится.

Царь Таридии вошел в вестибюль быстрым шагом в сопровождении начальника Сыскного приказа Никиты Андреевича Глазкова, двух пока неизвестных мне генералов достаточно преклонного возраста, капитана фельдъегерской службы и шестерых гвардейцев. Вмиг притихшая толпа встречающих дружно склонилась в поклоне.

– Добрый день, господа! Прошу меня простить, но приема сегодня не будет! Очень занят! – государь на миг остановился, чтобы поприветствовать своих придворных, заметил меня, стоящего под руку с Ружиной, удивленно приподнял правую бровь и, едва заметно кивнув мне головой, двинулся вверх по лестнице.

Толпа тут же раздалась в стороны, освобождая дорогу самодержцу, причем хвост этого живого коридора взобрался чуть не до половины лестничного пролета.

– Видишь, тебя бы там затолкали, – я кивнул в сторону того места, где собиралась ждать государя графиня.

– В чем подвох, Бодров? – спросила Наталья, одаривая ослепительной улыбкой поприветствовавшего ее придворного.

– Подвох в том, что подвоха нет, – скаламбурил я в ответ, – извини, мне нужно идти.

Я галантно поцеловал ей ручку и поспешил присоединиться к царевичу Алексею, делавшему мне призывные знаки. Поднявшись вслед за ним на лестничную площадку второго этажа, я обернулся. Ружина всё еще была в вестибюле и в этот момент активно общалась с группой придворных обоего пола. Что ж, начало положено. В этот момент наши с Натальей взгляды встретились, я приветственно помахал ей рукой, она мне улыбнулась.

– Миха, чего ты там? – Алешка дернул меня за рукав. – Ты уже женись на ней, что ли, раз так беспокоишься. Тем более что помолвкой ты теперь не связан.

– Ну, не так быстро, я ее едва знаю.

– Да ты что, серьезно? – царевич задохнулся от возмущения. – Даже думать забудь! Янош сотрет тебя в порошок! Мы и так всеми способами пытаемся оттянуть большую войну с Улорией!

– Тише, тише, не волнуйся ты так! – поспешил я успокоить Алексея. – Шутка! Нам сейчас о Бобровске думать нужно. А Янош… Пусть приходит ко мне в Холодный Удел, посмотрим, кто кого там в порошок сотрет.

– Ой, Холод! Страшно мне за тебя! – Алешка сокрушенно покачал головой. – Точно у тебя мозги набекрень, если не боишься с улорийским королем связываться. Смотри на совете какой-нибудь глупости не ляпни, испортишь всё.

– Разберемся как-нибудь, – ответил я, хотя никакой уверенности в этом не испытывал.

11

Совет оказался не малым, а расширенным. Во главе стола, как и положено, восседал царь Иван Шестой. Первое кресло по правую сторону от него осталось не занятым. Как я понял, это было место царевича Федора, являвшегося главой Воинского приказа. Далее справа располагался глава Казенного приказа граф Ипполит Матвеевич Липницкий, потом царевич Алексей, я и князь Григорянский. Первое место по левую руку от монарха занимал канцлер Алексей Сергеевич Зернов, далее – глава Сыскного приказа Никита Андреевич Глазков. Как я понял из объяснений Алексея, Глазков являлся другом детства государя и пользовался его исключительным доверием.

За Глазковым восседал руководящий Посольским приказом князь Иван Александрович Губанов. Далее места заняли престарелые генералы, доставшиеся Ивану Шестому в наследство от предыдущего царствования: толстенький краснолицый Александр Кириллович Зубарев и сухой, словно щепка, Сергей Данилович Веремеев. Крайнее кресло по правой стороне досталось командиру Клинцовского драгунского полка графу Воронцову.

То есть к наследникам престола и начальникам главнейших приказов добавились уважаемые военные советники и командиры всех полков, расположенных в данный момент в непосредственной близости от Ивангорода.

Суть дела была уже всем известна. Тимландский генерал Освальд, воспользовавшись занятостью царевича Федора с основным войском улаживанием силирийского конфликта, перешел реку и осадил Бобровск, отрезав всю область от сообщения с другими частями страны. Шаг наглый и вероломный, особенно учитывая заключенный шесть лет назад «вечный мир» между Таридией и Тимландом. Оно понятно, что вечный мир существует лишь в мечтах, но как-то тут было принято объявлять войну заранее. Глупо ожидать благородства от врагов, но что поделать – традиции.

Ситуация усугублялась еще одним штрихом, выбивавшимся из местного уклада. Дело в том, что маленькое, но очень много мнящее о себе островное королевство Фрадштадт по всем монаршим дворам континента разослало ноту с утверждением законности действий Тимланда. Якобы несчастные тимландцы просто реализуют свое законное право на свободную торговлю по реке Нарис, которую нагло прибрали к своим рукам бобровчане. Вот так, ни больше ни меньше.

Ох, что-то это мне напоминает. В моем мире ряд государств уже отточили до совершенства искусство оправдывать любые выгодные им действия, выдавая при этом ложь за правду, а правду за ложь. И здесь происходит то же самое, только пока в зачаточном состоянии. Воистину, разные миры – одни пути развития.

Реакция тоже была предсказуемой и до боли знакомой. Все советники, кроме Глазкова, Липницкого и меня, были просто вне себя от праведной ярости. Ударялись кулаки по столу, звучали презрительные обвинения в незнании «островными крысами» истории, согласно которой Бобровск не менее пятисот лет является таридийским. Звучали призывы немедленно двинуть войска на Бобровскую область и выкинуть наглого агрессора за Нарис, а может, даже и весь юг у Тимланда «оттяпать». Все обещали жизнь положить на алтарь победы, а Алексей бил себя в грудь с обещанием возглавить поход.

Отвечающий за финансы государства граф Липницкий только обреченно вздыхал да то и дело утирал лысину белоснежным платочком. Глазков углубился в чтение какого-то документа, а может, только делал вид, что читает, потому что глазки его то и дело постреливали по сторонам, изучая реакцию присутствующих. Я же просто ждал, когда страсти улягутся и совет перейдет в конструктивное русло. И дождался.

– Довольно! – повысил голос государь. – Это все эмоции. Я жду от вас дельных советов.

– Можно прояснить несколько вопросов? – набравшись смелости, подал голос я, как только в помещении установилась тишина.

– Да, Михаил, – царь удивленно воззрился на меня, как и остальные присутствующие. Да, видимо, не баловал прежде князь Бодров заседания совета подобными «глупостями».

– Фрадштадт ясно дает понять, что поддерживает нашего врага, – я обратился к главе Посольского приказа, ведающего международными делами, – означает ли это, что он вступит в войну, если мы атакуем Тимланд? Или чего они от нас ожидают?

– Поддерживает – это мягко сказано, – Иван Александрович несколько раз кашлянул, прочищая горло. – Острова и подтолкнули Тимланд к этому нападению.

– Но не ждут же они, что мы вот так просто возьмем и отдадим Бобровскую область?

– Конечно, не отдадим! – воскликнул царевич Алексей.

– Тогда в чем смысл петиции? Для чего-то же это им понадобилось?

– Фрадштадт ничего не делает просто так, – усмехнулся царь.

– Совершенно верно, – подтвердил Губанов, – Фрадштадт просто так ничего не делает. Это так же верно, как и то, что Фрадштадт предпочитает воевать чужими руками. Поэтому их войск под Бобровском мы не встретим. Ну, а разосланная по всем государствам нота – не что иное, как приглашение всем желающим вступить в коалицию, поддерживаемую нашими островными «доброжелателями».

– Значит, они уже озаботились нашими планами строительства флота в Южноморске, – князь Григорянский задумчиво потеребил ус.

– Для создания коалиции нужно время, – снова включился в разговор я, – значит, нужно осадить этого самого Освальда до того, как враги собьются в стаю.

– Вопрос в том, как нам это сделать, – тяжело вздохнул Глазков и отложил документ, обведя нашу сторону стола внимательным взглядом.

– Алешка, – прошептал я, склонившись к уху царевича, – спроси о численности тимландцев!

– А есть ли сведения о силах войска Тимланда? – тут же выпалил Алексей.

– Наконец-то правильные вопросы пошли, – довольно кивнул головой Иван Федорович. – Освальд привел около пяти тысяч пехоты и полторы-две тысячи кавалерии.

– У Нилова в Бобровске, – подхватил глава Сыскного приказа, – около полутора тысяч солдат, плюс ополчение поможет в случае штурма.

– Как я понимаю, – подал голос граф Воронцов, – из свободных войск у нас только три полка.

Как я и предполагал. Не густо, всего около трех с половиной тысяч человек. Хотя если учесть, что этот самый генерал Освальд вынужден будет не менее трех тысяч солдат оставить у стен Бобровска, то силы будут примерно равны. А вот если город скоропостижно падет, то нас просто задавят числом. Не очень хороший расклад, неужели нельзя выделить больше войск, вопрос-то не рядовой?

– Но ведь в Усолье тоже стоит полк, почему не взять людей и оттуда? – Алексея не особо радовала перспектива возглавить слишком маленькую армию с небольшими шансами на успех.

– Нет, Усолье трогать не будем! – категорически заявил его отец. – В случае вашей неудачи Усолью придется держать удар. Мы не можем ослабить город. Поэтому идти придется тремя полками, под общим командованием генерала Веремеева. Под Витюгами вас ожидает третий Ивангородский пехотный полк. Опытные, прошедшие проверку боем ребята полковника Крючкова. Послезавтра к вечеру вы должны привести свои полки к деревне Витюги. Ты, Алексей, возьмешь два эскадрона улан и пойдешь при Сергее Даниловиче заместителем.

– Как правильно заметил Михаил, – видя, что Алексей готовится возразить, царь повысил голос и пресек недовольство младшего сына на корню, – действовать нужно быстро и эффективно. Вести сразу две войны чрезвычайно обременительно для государства.

С чего я, собственно говоря, взял, что с нами здесь будут советоваться? Нас собрали, чтобы довести до нашего сведения политическую обстановку и раздать заготовленные приказы. Ну, может, еще посмотреть на правильность реакции, не зря же Глазков так внимательно наблюдал за нами. А и ладно! Вообще-то грех жаловаться, пусть все устроилось не совсем так, как мы с Алешкой ожидали, главное – вырваться из столицы. Подальше от интриг и всевидящего ока Никиты Андреевича и поближе к простым людям. Не знаю, как царевичу, а мне в поле точно будет легче дышаться, нежели во дворце. Кстати, если считать, что я попал в местный аналог петровской эпохи, то откуда уланы? Вроде бы они попозже появились? Хотя какая мне разница? Не стоит забивать голову параллелями, нужно принимать этот мир таким, какой он есть, и стараться «встроиться» в него. Благо, что в тело князя попал, а не землепашца – как ни крути, а бонус солидный.

С такими мыслями я направился к выходу вместе с остальными участниками совета, но не тут-то было:

– Алексей, Михаил, задержитесь!

Ага, «а вас, Штирлиц, я попрошу остаться!». Пока не сильно страшно, но легкий озноб по спине пробежал, ибо в кабинете остался не только государь, но и глава Сыскного приказа. Впрочем, чего это я? Лично моя совесть чиста, ничего предосудительного я не совершил, а если у кого-то есть претензии к «раннему» Бодрову, так я ни при чем, я ничего этого не помню.

– Миша, я искренне рад тебя видеть, – Иван Федорович подошел к нам, замершим на полпути к выходу, и по-доброму, по-отечески положил руки мне на плечи. – Рад, что ты выжил в той странной истории, в которой Никита Андреевич обязательно разберется, и рад, что сумел избавиться от чахотки. Воистину, не было бы счастья, да несчастье помогло. И за ум ты вроде бы взялся, полк хороший сформировал, со штыком просто здорово придумал, пушек по своему усмотрению добавить не побоялся. Молодец, одним словом. Но, Миша, две дуэли за три дня – это перебор! Это никуда не годится!

– Видит бог, ваше величество, меня оба раза провоцировали, – осмелился я сказать слово в свою защиту, – никак нельзя было избежать.

– А ты, значит, изо всех сил пытался избежать поединка? – хитро прищурившись, поинтересовался государь.

– Хотел тихо-мирно жизнь с чистого листа начать, тем более что память ко мне не спешит возвращаться. Да, видимо, прошлое не оставляет в покое.

– Может быть, может быть, – царь задумчиво покачал головой. – А с Ружиной что? Подружился, что ли?

– Так жалко ее. За наши интересы пострадала, а живет тут изгоем.

– За наши интересы, говоришь? – подал голос из-за стола Глазков.

– За наши, за таридийские, – уверенно подтвердил я.

– Ладно, Миша, удачи тебе в походе, – вновь прервал нашу с Никитой Андреевичем маленькую перепалку Иван Федорович, – пришла пора вам с Алексеем взрослеть. Не подведите меня.

Я понял, что на этом моя часть аудиенции окончена, и, отвесив положенный по этикету поклон, поспешил покинуть помещение.

– Фу-х, – лишь добравшись до лестницы, я позволил себе облегченно выдохнуть и украдкой утереть пот. Вроде бы обошлось, не наломал дров, не ляпнул чего лишнего. Но напряжение испытал солидное, только сейчас и понял это. Нет, не по мне такая жизнь, скорее в поля, там всё будет проще: здесь свои, там чужие. Вперед, труба зовет!

Но до отъезда мне следовало нанести визит господину Калашникову. Царевич Алешка всё еще получает целеуказания от своего венценосного родителя, Глазков, которого я на подсознательном уровне опасаюсь, тоже занят, отношения с князем Григорянским выяснили, следовательно, его люди для меня не опасны. Если и имеются еще в наличии суперидейные друзья товарища Воротынского, то две удачные дуэли должны заставить их поостеречься, так что с этой стороны мне тоже ничего не грозит. Следовательно, самое время сделать вылазку в город.

У себя дома бывший купец вел себя совершенно иначе. Сегодня в нем не было ни капли нерешительности или смущения, сплошное самолюбование и выставляемое напоказ чувство превосходства. Нас с Кузьмичом и Игнатом Калашников окинул брезгливо-осуждающим взглядом, мол, целый князь со своими людьми пожаловал, а можно подумать, будто нищета какая-то случайно с дороги сбилась. И свой зад от широкого кресла он оторвал с такой нескрываемой неохотой, что мне мгновенно расхотелось вести с ним дела. Да и Юрий Иванович не горел таким желанием – разрыва помолвки с дочерью он от меня добился, и больше я ему был неинтересен. Плохо. Потому что на поиск других предприимчивых людей нужно время, а значит, реализацию даже тех немногих перспективных дел, которые я смог выжать из своего потребительского сознания, придется откладывать в долгий ящик. Обидно. С другой стороны – раз не получается, значит, время еще не пришло.

Идею переманить или выкрасть из Фрадштадта мастеров-зеркальщиков он с ходу отмел как несостоятельную. А предложение использовать имеющиеся в моих северных землях горячие источники вызвало у коммерсанта лишь равнодушное пожатие плечами – если бы где-то в окрестностях столицы, то может быть, а где-то в районе Белогорска – кому это нужно?

Что ж, по крайней мере, свое обещание найти для меня рудознатцев Калашников выполнил, и в ближайшее время четверо специалистов в области полезных ископаемых из далекого Криола должны будут прибыть в Холодный Удел. Хоть что-то.

Да, вторую половину моего долга, того самого, который он упорно хотел простить всего несколько недель назад, купец молча принял. Да еще с таким видом, словно вот прямо в сей момент пойдет и раздаст эти деньги милостыней у ближайшего храма. Вот такой двуличный олигарх местного разлива оказался: без году неделя, как дворянство получил, а спеси уже столько, словно в родословной с десяток царей да королей. Черт с тобой, Калашников, без тебя обойдемся.

12

– Очень странно, – заявил я, опуская подзорную трубу, – не логично. Потому предлагаю все-таки дождаться темноты.

Мы выбрались на рекогносцировку к берегу реки Солянки и сейчас наблюдали противоположный берег из небольшого хвойного лесочка. День уже начал клониться к вечеру, на улице ощутимо холодало. От воды на оба берега медленно наползал туман. Сейчас он уже скрыл невысокий земляной вал и принялся пожирать недостроенные стены маленькой деревянной крепости, возводимой тимландцами на правом берегу Солянки. Чуть выше по течению стоял старый деревянный мост, но местные жители предупредили, что соваться на него не следует – захватчики несколько дней проводили на нем какие-то работы, после чего и сами не пользовались мостом, и посторонним запрещали. Это было неприятно, но не более того, Солянке было далеко до Волги или Енисея. Всего каких-то тридцать метров ширины, из которых по три-четыре метра с каждой стороны занимали отмели. Не лето, конечно, но кто говорил, что будет легко?

– Я бы на их месте форпост строил побыстрее да поосновательнее, – подытожил результаты своих наблюдений Григорянский.

– Не наша проблема, что Освальд не озаботился нормальным форпостом, – драгунский полковник Воронцов задумчиво пригладил свои пышные усы, – ночью да в тумане нас не увидят, но и мы ничего видеть не будем.

– Вот и я так думаю, – наконец-то оторвался от своей подзорной трубы царевич Алексей, – драгуны, да уланы окажутся на правом берегу раньше, чем враг успеет перезарядить свои фузеи. Нужно брать внезапностью.

– А как же Веремеев? – осведомился Григорянский. – Ведь он приказывал не обнаруживать себя.

– Веремеев еще неделю будет ходить вдоль берега, высматривая броды, – усмехнулся Алексей, – возьмем крепость с наскока и поставим перед свершившимся фактом.

Не знаю, какими свершениями на военном поприще прославился генерал Веремеев в прошлом, но то, что для нынешней войны он был явно староват, было неоспоримым фактом. Не то чтобы он был маразматиком, но то ли в силу возраста, то ли в силу характера к активным боевым действиям не стремился, чересчур много внимания уделяя правильности построений колонн на марше и обустройству «по всей науке» лагеря при ночевках. Солдат это изрядно раздражало, а молодые и знатные полковники открыто посмеивались над престарелым командиром.

В общем, авторитет в войске у Сергея Даниловича был довольно низкий. Более-менее лояльно к нему относились только я да командир третьего Ивангородского полка Крючков. Но последнему самому было за пятьдесят, всем нам он годился в отцы, да и происхождения был более чем скромного, от того и держался особняком.

– Оно-то верно, Алексей Иванович, – князь Григорянский в сомнении покачал головой, – но его величество велел соблюдать субординацию.

– А победителей, Василий Федорович, не судят, – заявил Алешка, мечтательно улыбаясь, – как думаешь, Холод, атакуем прямо сейчас?

– Ночью, – уверенно повторил я, – двумя ротами пехоты. Одну переправить выше по течению, другую ниже. К полуночи форпост будет наш при мизерных потерях.

– Фу ты, нудный какой! – досадливо сплюнул царевич. – Как в поход вышли, так прямо не узнаю тебя – пить отказываешься, атаковать с ходу не хочешь. Скукота какая-то!

– Здоровья у меня не хватает пить с вами каждый день, – беззлобно отшутился я, в который уже раз сбивая с толку собутыльников выпячиванием напоказ своей «слабости» – не принято было в местном обществе оправдывать нежелание пить проблемами со здоровьем. Здесь вообще было не принято не желать пить.

– А ты что думаешь, Григорий? – обратился царский сын к Воронцову.

– Да что тут думать, – драгун снова пригладил усы, – пехота с генералом еще на марше, а кавалерия здесь, за леском. До темноты еще часа четыре ожидать, а так уже через час форпост нашим будет.

– Ну так что? – Алексей обвел нас взглядом, полным азарта и предвкушения момента славы.

– Раз решились, нужно действовать, – с неохотой ответил я.

Вот действительно, с чего я взял, что действовать нужно именно ночью? Почему подвоха какого-то жду? Может, всё и впрямь просто – не ждали нас тимландцы так быстро, уверены были, что все дееспособные войска с Федором ушли на силирийскую границу. У меня-то воинского опыта нет, и именно предстоящий бой должен стать моим боевым крещением. Так что, может, и правы господа полковники, стоит ударить напрямик, в лоб.

Кстати, по поводу боевого крещения: легкий мандраж присутствовал, но именно что легкий, не до спазмов в желудке и дрожи в коленках. У Алешки, насколько я знаю, тоже первый бой будет, но у того жажда подвигов и славы совершенно затмевает всякие там сомнения и переживания.

В части помчались гонцы с приказами, Веремееву было отправлено донесение, мол, при рекогносцировке столкнулись с разведкой противника, потому принято решение атаковать немедленно, пока враг не опомнился.

Через полчаса лес наполнился нашими кавалеристами, пехота должна была подтянуться в течение часа, но ее ждать никто не собирался. Мое предложение дождаться, когда туман доберется до нашего укрытия, тоже было проигнорировано – у народа уже адреналин бурлил в крови и ноздри раздувались в охотничьем азарте.

И вот наступил тот волнующий миг, когда красовавшийся в уланской форме царевич Алексей срывающимся голосом скомандовал:

– Пошли!

Зашуршали отодвигаемые с пути ветви деревьев и кустарников, захрустела под копытами сотен лошадей сухая хвоя. Бурлящим потоком мы выметнулись из леса и, преодолев несколько десятков метров открытого пространства, занырнули в туман. Звуки сразу стали приглушенными, но несколько выстрелов, раздавшихся со стороны крепости, всё же удалось различить. Заметили нас тимланцы, не могли не заметить. Эх, а ведь через какой-то час можно было бы всю дистанцию пройти в тумане! Ну к чему такая спешка? Ребячество, которое наверняка обойдется нам в какое-то количество человеческих жизней.

Через пару минут под лошадиными копытами захлюпала вода. Моя лошадка, повинуясь стадному инстинкту, вместе со всеми бесстрашно вошла в реку и, проплыв несколько метров, выбралась на противоположный берег.

Дальше конная лавина вырвалась из тумана к стенам форпоста, обтекла его со всех сторон, взяв в плотное кольцо. В нескольких местах стены были еще не достроены, и особенно ловкие всадники заставляли своих коней перепрыгивать их, попадая напрямую внутрь маленькой крепости. В основном же драгуны забирались на верх стен с крупов своих лошадей. Тимландцы в ужасе что-то кричали, палили из ружей и пистолетов, пытались сбрасывать нападающих со стен, но всё было тщетно. Уже спустя пару минут ворота недостроенной твердыни распахнулись и конная лавина смела всякие попытки сопротивления. Дело было сделано, над единственной смотровой вышкой крепости взвился лазурно-черный стяг Таридийского царства.

– Миха! Миха! Что скажешь? – радостно-возбужденный царевич встретил меня в центре крепости. Рядом с ним крутился Воронцов с несколькими драгунскими офицерами и оба уланских ротмистра.

– Поздравляю, ваше высочество! Отличная работа!

Всё, что пришлось сделать мне во время захвата вражеского форпоста, это протрястись в седле несколько сотен метров да окунуться вместе с лошадью в ледяные воды Солянки. Полгода активных тренировок позволяли мне более-менее прилично держаться в седле, но на равных с местными участвовать в кавалерийских атаках я даже не пытался и вперед не лез. Потому и на место главных событий попал только к шапочному разбору.

– А ты сомневался! Полчаса всего потратили! Эй, на вышке, что видно? – задрав голову, Алешка обратился к драгунам, занимавшимся сменой флага.

– Пехота на подходе!

– И сколько же здесь было тимландцев? – я с интересом осмотрелся по сторонам, в маленькой деревянной крепости просто физически не могло поместиться больше сотни человек.

– Еще не знаю, человек семьдесят – восемьдесят. Три десятка пленных взяли, распоряжусь отправить их Веремееву, так сказать, соблюдем субординацию! – Алексей весело рассмеялся.

А я всё искал и не мог найти смысл существования именно в этом месте именно такого форпоста. Было абсолютно понятно, что задержать на сколько-нибудь серьезное время большой вражеский отряд он не сможет. Место для наблюдательного пункта тоже было весьма сомнительным. Неужели крепость ставили с одной-единственной целью – охранять мост и правый берег реки от местных жителей? А для чего нужно, чтобы местные жители не могли ходить на захваченную территорию? Ну, то, что каждый таридиец потенциально является врагом Тимланда – это понятно, но в данном случае не очень убедительно. А вот если предположить, что местным крестьянам нечего шляться на правом берегу, потому что они могут увидеть что-то такое, что им видеть не нужно? Ведь в этом случае они бы нас предупредили так же, как предупредили о ловушке на мосту. Нужно бы предостеречь царевича от дальнейшего продвижения в глубь Бобровской области до подхода основных сил. Или я опять перестраховываюсь?

В любом случае, ничего сказать Алексею я не успел, потому что с западной стороны послышались частые выстрелы. Вся наша конная масса встревоженно засуетилась и принялась спешно покидать тесный крепостной дворик. Я пристроился в хвосте свиты царевича, поэтому сумел расслышать доклад примчавшегося со стороны степи драгуна:

– Тимландские драгуны, ваше высочество! Два-три эскадрона, не больше!

– Вперед! – вновь азартно скомандовал второй наследник трона.

– Вперед! В атаку! – подхватили младшие командиры.

Я понимал, что присутствуя здесь, верхом, в отрыве от своего пехотного полка, нахожусь в весьма дурацком положении. Здесь мне не место, я всего лишь отправился вперед для осмотра будущего театра боевых действий и не должен участвовать в кавалерийских сражениях. Но, оставаясь здесь в ожидании подхода своей пехоты, я рискую прослыть чрезмерно осторожным офицером, а это уже равносильно обвинению в трусости.

В этот момент мимо меня промчался Григорянский, командир Зеленодольского пехотного полка, находящийся точно в таком же положении, как и я. И что-то не заметил я в его действиях никаких сомнений. Да и моя лошадка, увлеченная общим потоком, уже мчалась в сторону разгорающегося боя. Эх, была, не была!

Какой-то из эскадронов сумел сохранить порядок и дал дружный залп, но сразу вслед за ним всё слилось в беспорядочную трескотню пистолетных выстрелов. По всей видимости, тимландцы слишком спешили на помощь к подвергшемуся нападению форпосту и не сумели вовремя оценить численный состав нашего отряда, потому и ввязались в бой. Когда же поняли свою ошибку, спастись было уже очень сложно.

Если бы с нашей стороны в столкновении участвовала пехота, тимландские драгуны могли бы спешиться и ввязаться в активную перестрелку, но, столкнувшись нос к носу с родственным, но многократно превосходящим их численно родом войск, вынуждены были палить с седла и, спешно разворачиваясь, спасаться бегством. Не всем это удалось, и наша набравшая ход конная лавина быстро настигла и уничтожила наиболее нерасторопных и невезучих. После чего началась бешеная гонка преследования – видя перед собой спины удирающих врагов, таридийцы мчались всё дальше и дальше, стреляли, кололи, рубили, всё больше распаляясь и входя в раж.

Набравшись смелости, я осторожно приподнялся на стременах в попытке разглядеть происходящее впереди, но увидел лишь сплошную массу всадников, в которой с ходу нельзя было даже отличить своих от чужих. Впрочем, уже в следующий момент я сумел различить выделяющиеся на общем фоне головные уборы улан. А кому, как не им, имеющим под седлом лучших в сравнении с драгунами лошадей и вооруженным легкими пиками, быть в первых рядах преследования?

Слева от нас чуть ли не от самой крепости тянулась отвесная скала, справа виднелся заросший камышом берег то ли реки, то ли озера, а может, и вовсе край болота. И в голову мою одновременно пришли две мысли, на первый взгляд, совершенно не связанные между собой. Во-первых, мне подумалось, что происходи эти события в летнюю жару, я бы ни черта не смог разглядеть из-за поднявшейся пыли. А во-вторых, мы мчались в заданном направлении по местности, весьма ограниченной для маневра, и это не могло не настораживать.

Словно в подтверждение моих мыслей где-то впереди раздался пушечный залп. Черт возьми, нас же навели на засаду! Причем так дешево и примитивно, а мы всё равно купились, как последние дураки! Что же делать? Что в таких случаях делать? Срочно разворачиваться, пытаясь выйти из-под обстрела или, напротив, навалиться всей массой, ворваться на батарею и перебить всю прислугу? Да кто ж его знает? Мне отсюда не видно ничего, и оценить обстановку на переднем крае я не могу, так же как и повлиять на принимаемые там решения.

Между тем мы всё еще продолжали двигаться вперед – слишком увлечены были люди погоней, слишком велика инерционность мышления. Только метров через сто пятьдесят – двести скорость стала снижаться. Можно было предположить, что первые ряды понесли потери и попытались остановиться, но сзади напирали вторые, третьи, четвертые и так далее, спотыкались об упавших и тоже падали, пытались объехать завалы и тоже падали. Постепенно всё же удалось притормозить, конный поток максимально сжался, и тут раздался второй залп. Пушки били сбоку, с небольшого пригорка, по пристрелянным заранее участкам, дождавшись, когда их минуют свои драгуны. А потом остатки тимландских драгун прыснули в стороны, освобождая дорогу тяжелой кавалерии.

– Кирасиры! Кирасиры! – заголосили вокруг меня воронцовские всадники, начиная разворачивать коней.

Я снова привстал на стременах. Оно понятно, в прямом столкновении легкая конница не ровня тяжелой, но ведь если кирасир один-два эскадрона, то можно навалиться и задавить числом. Но задуматься об отпоре нам не дали. Прямо посреди скученной массы наших драгун начали взрываться гранаты, сея вокруг себя смерть и панику. Подняв голову, я обнаружил на скале тимландских солдат в коричневых мундирах, азартно швыряющих на наши головы гранаты.

– Сверху гренадеры! – крикнул я что есть мочи, быстро высвободил из седельной сумки заряженную фузею, прицелился и нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел, в плечо ударила отдача, на скале никто не упал. Мазила.

То тут, то там кто-то следовал моему примеру, и несколько тимландцев скатились-таки вниз, но общей картины это не изменило. Все больше драгун разворачивалось, и вот уже большая часть нашей конницы пустилась наутек. Как же поменялась ситуация!

А потом мы увидели тимландских кирасиров. Наследники рыцарской конницы клином врубились в удирающую кавалерию таридийцев, оттесняя одну часть отстающих к скале, другую к берегу водоема. И их было много, сотен семь-восемь, навскидку. Тяжелые кирасирские кони расталкивали и сбивали наземь своих более легких драгунских и уланских оппонентов, а палаши наездников собирали свою кровавую жатву.

Каким-то непостижимым образом я оказался среди отстающих всадников теперь уже улепетывающего со всех ног отряда. Вдобавок ко всему меня еще и оттеснили к камышам, и я понимал, что если сейчас часть кирасир повернет влево, то я с несколькими десятками драгун просто окажусь в окружении. Что-либо придумать я не успел, поскольку лошадь подо мной внезапно споткнулась и я, едва успев высвободить ноги из стремян, «рыбкой» перелетел через ее голову, весьма прилично грохнувшись о землю.

С десяток драгун промчались мимо, не пытаясь помочь и вообще не интересуясь моей судьбой. Ну и ладно, пусть проваливают, спасибо хоть не затоптали. Я осторожно пошевелил руками-ногами – вроде все действует, просто-таки чудо какое-то! Что ж, господь помог, теперь бы мне самому не оплошать, выбираться надо, не хватало еще в плен попасть! Со стоном приподнявшись на локтях, я попытался осмотреться.

До берега водоема было всего ничего – каких-то тридцать метров. Со стороны противника двигалась пехота, но до нее было еще очень далеко. Да и не строем они шли, скорее всего, собирали трофеи и добивали раненых. Кавалерия, и наша и чужая, промчалась мимо, и я только сейчас понял, как мне повезло оказаться с краю – степь была буквально усеяна телами тех, кому не посчастливилось упасть на пути несущихся кирасир.

Ага, а везение-то мое, видимо, на удачном падении закончилось. Мало того что я был отрезан от своих, так еще в мою сторону уверенно направлялся один из преследователей. Если поначалу у меня мелькала мысль отлежаться до стремительно надвигающейся темноты, а потом уже пытаться вернуться к Солянке, двигаясь вдоль заросшего камышом берега неизвестного водоема, то теперь становилось очевидным невозможность исполнения такого маневра.

Конь тимландца хромал, судя по всему, это и явилось причиной его выхода из боя. Двигаясь в направлении своих позиций, он обратил внимание на мое падение и решил разжиться пленником. А может, просто захотел помародерить, опередив свою слишком медленно приближающуюся пехоту.

Прятаться не имело смысла, поэтому я подхватил оторвавшиеся при падении ножны со шпагой, поднял с земли чей-то пистолет, по закону подлости, конечно же, разряженный, и с кряхтением поднялся на ноги. Пойду-ка я к камышам поближе, авось не полезет враг за мной в воду. Первые шаги пришлось сделать через боль – шлепнулся-то с лошади я знатно, потом стало легче. Кирасир заволновался и стал подгонять своего хромого скакуна, что-то крича при этом мне в спину. Из его тарабарщины я сумел понять только слово «офицер», но останавливаться и не думал, упрямо продолжал ковылять к береговым зарослям.

– Офицер? – вопрос прозвучал за моей спиной, когда до вожделенного берега оставалось метров десять.

– Коммунист! – зло ответил я, поворачиваясь-таки лицом к неприятелю.

– Офицер! – огромный рыжеусый кирасир радостно оскалился и швырнул к моим ногам завязанный в петлю конец веревки.

Ага, сейчас, только шнурки поглажу! Умник нашелся!

– Я говорю, коммунист я! А коммунисты не сдаются! – по лицу было ясно, что тимландский кавалерист ни черта не понимает, да по-другому и быть не могло.

– Вилли! Вилли!

Да что же это такое! Со стороны форпоста, радостно голося и размахивая руками, пришпоривали лошадей еще двое товарищей моего оппонента. Час от часу не легче! Нужно срочно что-то предпринимать.

К счастью, рыжий Вилли на мгновение отвлекся на голоса друзей, в этот миг я и метнул ему в лицо пистолет. Попал! И тут же сам прыгнул следом, на ходу извлекая на свет божий шпагу из ножен. По своему ли умыслу или по команде наездника боевой конь рванулся с места, унося из-под удара хозяина, потому Вилли я не достал. Зато от души врезал клинком коню по левой ляжке, заставив того дернуться и дико заржать от боли.

Рассерженный кирасир соскочил с беснующегося коня и, утирая разбитое в кровь лицо, направился ко мне. Один молодецких взмах кавалерийского палаша, второй, третий – всё мимо. Не фехтовальщик ты, Вилли, ты просто рубака. При следующем взмахе я пропустил клинок мимо себя и прыгнул вперед, нанеся укол в незащищенное забралом многострадальное лицо. Противник скончался еще до того, как его тело рухнуло на прибрежный песок.

Товарищи Вилли яростно закричали, нахлестывая своих скакунов, а я сбросил кафтан и направился прямиком в воду. Другого пути отступления у меня не было. Кирасиры дважды выстрелили из пистолетов с седла, но это не вызывало никакого беспокойства – не в плотные ряды неприятеля палят, с такого расстояния, да на скаку, да из таких пистолетов попасть в одиночную мишень почти нереально.

Сказать, что вода была холодная, значит не сказать ничего. Вода была очень, очень холодная! Боже, ну почему сейчас ноябрь, а не июль? С треском проломившись сквозь заросли камыша, я увидел перед собой около пятидесяти метров чистой воды, за которой снова сплошной стеной стоял камыш. Течение было очень слабым, скорее всего, водоем был тихой заводью какой-то реки, может, даже той же самой Солянки или ее притока. Скудное на тепло осеннее солнце уже скрылось за горами, но до полной темноты оставалось еще около часа. Большой вопрос, высижу ли я столько времени в холодной воде? Лучшим выходом для меня было бы немедленно плыть к противоположному берегу, пока я еще в силах это сделать, но неизвестно, как поведут себя кирасиры? Знать бы наверняка, что в воду не полезут, можно было бы плыть! Но если они погонят лошадей в воду, то быстро меня догонят и зарубят, чего не хотелось бы. А вот в темноте шансов перехватить меня во время заплыва будет очень не много. Как же быть?

Тем временем приятели неудачника Вилли достигли берега. Убедившись, что их товарищ покинул сей бренный мир, они разразились гневными воплями и принялись расстреливать камыши из пистолетов. Говоря «расстреливать из пистолетов», я имею в виду доведенный до совершенства процесс перезарядки оружия, позволявший тимландским кавалеристам делать до трех выстрелов в минуту. Вероятность быть подстреленным при таком раскладе стремилась к нулю. Я сидел у самого выхода из камышовых зарослей на чистую воду, погрузившись по самое горлышко, и внимательно наблюдал за бесновавшимися на берегу кирасирами. Не зная, поможет ли это мне оттянуть момент полного замерзания, я на всякий случай попеременно напрягал мышцы ног, рук, живота. Мама дорогая, грозят мне все радости пневмонии, простатита и прочее и прочее! А как в этом мире лечиться от этих напастей без антибиотиков, я совершенно не знаю! Подозреваю, что никак.

Наконец сообразив, что подстрелить меня «вслепую» не получится, один из тимландцев направил-таки коня в реку. Недовольно фыркая, боевой конь проложил тропу сквозь камыш и вышел на чистую воду метрах в десяти левее меня. Аккуратно, чтобы не выдать себя плеском воды, я повернулся на пол-оборота, чтобы держать в поле зрения обоих противников.

Забравшийся в реку кирасир поозирался по сторонам, громко выругался, а может, просто пообещал мне всех благ, когда поймает, и развернул скакуна обратно к берегу. Поднятый им шум отлично заглушил всплески от моих гребков – я решил воспользоваться моментом и стартовал к противоположной стороне заводи.

Проплыв примерно половину дистанции, я оглянулся: в опустившейся тьме уже с трудом угадывались скрывающие берег камышовые заросли. Никаких признаков тимландцев обнаружить не удалось, поэтому, уже не опасаясь шума, я с удвоенной энергией погреб к спасительному берегу.

13

В расположение своего полка я вышел на рассвете. Мне крупно повезло – после того как, трясясь всем телом от холода, выбрался из реки, отжал и вновь напялил на себя мокрую одежду, я довольно быстро вышел к костру местных пастухов. Там меня долго растирали, кутали в одеяла, кормили горячим бульоном, поили травяными отварами. И настойчиво уговаривали остаться до утра, тем более что после ноябрьского купания и последовавших за ним восстановительных процедур меня неудержимо тянуло в сон. Но я упрямо, словно заклинание, твердил о том, что мне нужно вернуться, срочно, сейчас. В конце концов, пастухи махнули на меня рукой, снабдили двумя овечьими шкурами и смирной лошадкой, а потом самый молодой из них сопроводил меня до ближайшего брода через Солянку. И слава богу, что этот самый брод позволил переправиться на левый берег без окунания в воду.

В штабе Белогорского полка мне и сообщили о бесславных результатах вчерашнего дня для нашего войска.

– Плохо, Михаил Васильевич, совсем плохо, – сокрушенно качал головой подполковник Волков, – зеленодольцы переправлялись в тот момент, когда бегущие драгуны примчались к мосту, а на их плечах и кирасиры тимландские подоспели. Переполох, давка, паника, смешалось всё. Мы-то с ивангородцами в то время только на подходе были, пока поняли, что происходит, пока сообразили, что делать – столько народу затоптали, да порубили, да в реке потонуло! Генерал Веремеев требовал срочно ударить в штыки, слава богу, полковник Крючков сумел отговорить старика. Крючков выдвинулся левее переправы, мы правее, да пушкари стали палить навесом через головы наших драгун да зеленодольцев. Удалось угомонить кирасир, они-то без поддержки пехоты да артиллерии подошли, нечем возразить было.

– А что царевич?

– Спасся, у улан лошадки хорошие, вынесли. Григорянский тоже прорвался, а вот Воронцову не повезло, погиб. Да и от полка его хорошо, если половина уцелела.

Бедняга Воронцов, дорого же тебе обошлась эта авантюра! Эх, какие же мы дураки! Купились на дешевую приманку генерала Освальда! Недостроенный форпост с реющим над ним тимландским флагом выступил в роли приманки, драгуны, якобы спешащие на помощь гарнизону маленькой крепости, – в роли раздражителей. А потом мы сами влезли в ловушку и на нас посыпались со скалы гранаты, а во фронт произвела таранный удар тяжелая кавалерия. Ничего гениального, но как же действенно! Может, даже задумано с учетом наших молодых, горячих, жадных до славы командиров. А может, и нет. Тяжелая кавалерия в таридийском царстве была в большом дефиците, поэтому предположить, что ее в нашем отряде не будет, можно было легко. Значит, противопоставить в бою тимландским кирасирам мы могли только ощетинившиеся штыками пехотные каре да бьющую картечью артиллерию. Но пехота и артиллерия не пустятся в погоню за отступающими драгунами – вот вам и ответ на вопрос с нашими кавалеристами, подставившимися под удар. Ну, а защищенным кирасами всадникам на рослых тяжелых конях топтать и рубить сбившегося в плотную массу запаниковавшего противника – это просто дело техники. Вот такой простой и понятный расклад, и как же жаль, что простым и понятным для меня он стал только сейчас, с катастрофическим опозданием!

Ну, ничего, господин Освальд, ничего. Даст бог, посчитаемся мы с вами в самом недалеком будущем.

Однако в том, что будущее, хоть недалекое, хоть далекое, у меня будет, пришлось усомниться очень скоро, едва войдя в палатку командующего. Алексей и князь Григорянский вяло поприветствовали меня, но оба были мрачнее тучи. Престарелый же генерал, весь красный, с глазами навыкате от долгого натужного ора, в момент моего появления тряс какой-то бумагой перед носом младшего Соболева.

– А-а, вот и вы, господин полковник! – с удовольствием включил меня в общество обвиняемых генерал Веремеев. – Вот и вы, явились, не запылились! Живы и здоровы, в отличие от многих солдат, погибших по вашей дурной воле!

– Ваше превосходительство, ситуацию еще можно исправить, – я попытался повернуть разговор в конструктивное русло.

– Если и исправят ситуацию, то уже без нас, Бодров! – завизжал генерал, сунув и мне под нос бумагу с царской печатью. – Извольте все трое немедленно отбыть в Ивангород! Немедленно!

– А как же полк? – осведомился я, видя, что царевич и князь молча собрались на выход.

– О! Вы задумались о полке, господин из Холодного Удела? Позвольте узнать, почему же сегодня, почему не вчера?

– Господин генерал! Сейчас не время выяснять отношения и искать виноватых! Освальд не ждет от нас удара сейчас!

– Освальд и вчера не ждал! – нетерпеливо перебил меня генерал. – Вон отсюда, господа, в столицу!

– Отец предвидел подобное развитие событий и заранее составил бумагу, – грустно просветил меня царевич Алешка, когда уже спустя час мы с ним и Григорянским тряслись в карете по дороге в Ивангород. – Нам предписано немедленно предстать пред его светлые очи, а войска отойдут к Усолью и будут ждать прибытия Федора.

– Мы бы справились, – заявил я, – нужно было только дать нам еще немного времени! Нельзя же все дыры по всей стране затыкать одним только Федором!

– Обжегшись на молоке, дуют на воду, – горестно вздохнул Григорянский.

– Я хотел как лучше, – прошептал царевич и отвернулся к окну, чтобы скрыть слезы.

В общем, путешествие вышло безрадостным. Но даже оно не предвещало того, что произошло со мной по прибытии во дворец.

Не успел я переодеться с дороги, как за мной явились двое молодцев из Сыскного приказа, и пришлось срочно спускаться в цокольный этаж к Никите Андреевичу.

Кроме Глазкова в кабинете присутствовал какой-то священник в черных одеждах, но, до поры до времени, он молча сидел на лавке у стены, сверля меня злым взглядом из-под насупленных бровей. Также в левом дальнем углу кабинета за отдельной стойкой бюро расположился молодой канцелярист, назначенный для записи допроса.

– Присаживайтесь, Михаил Васильевич, – без тени своей обычной глумливой улыбочки предложил глава Сыскного приказа, – присаживайтесь и рассказывайте свою версию событий.

– С чего начинать, Никита Андреевич? – спросил я смиренно.

– С чего считаете нужным, а там поглядим.

Я рассказал историю нашего постыдного поражения, начиная с момента выезда на рекогносцировку. Правда, решение об атаке тимландского форпоста я выдал за спонтанное, вызванное стрельбой по нам неприятеля. Так уж мы договорились в пути с Алешкой и Григорянским. В остальном же всё поведал так, как было на самом деле, особый упор делая на подготовленности западни.

– То есть приказ атаковать форпост исходил от вас? – как бы невзначай поинтересовался Глазков, глядя при этом в сторону.

– Как же я могу отдавать приказы чужому полку? – терпеливо осведомился я.

– Не знаю, но отдали же?

– Никак нет, не отдавал я никаких приказов.

– Как же, как же, – картинно всплеснул руками главный сыскник, – а товарищи ваши говорят об обратном.

– Я говорю, как было на самом деле, – я безразлично пожал плечами, прекрасно понимая, что ни с кем из свидетелей начала атаки он не мог успеть переговорить даже теоретически.

– Вот как? – вновь наигранно удивился Никита Андреевич. – Странно, странно. Так, говорите, рыбаки вас переправили?

– Никак нет, ваше превосходительство, – я снова остался спокоен, тоже мне провокация, вот так просто хочет запутать меня в моих же показаниях. – Пастухи. Не было там никаких рыбаков.

– А я смотрю, Миша, – вдруг зло усмехнулся Глазков, – хорошо ты выучил свою речь, без запинки отвечаешь, как «Отче наш». Хочешь снова выйти сухим из воды?

– Никита Андреевич, я говорю правду. И не моя вина, что она расходится с тем, что вы хотите услышать.

– Услышу я от тебя правду, Бодров, или нет, но я ее узнаю. Можешь мне поверить! Так что лучше не юли, облегчи душу.

– Да что вы от меня хотите? – как я ни старался, но этот господин начал меня раздражать своей назойливостью.

– Я хочу знать, когда и от кого ты получил приказ завести наши войска в ловушку?

Чтобы не вспылить, мне пришлось сделать очень глубокий вдох и очень медленный выдох. В глазах несколько мгновений было темно, кровь гулко стучала в висках, а с губ готова была сорваться фраза на уличном сленге моего времени с настойчивым пожеланием следить за своей речью. Провоцирует меня, сволочь, опять в предательстве обвиняет!

– Вы, господин Глазков, со словами будьте осторожнее, – старательно сдерживая эмоции, посоветовал я, – чтобы обвинять меня в таком злодеянии, нужны серьезные доказательства. Они у вас есть?

– Я их добуду, Михаил Васильевич, будьте уверены, – Глазков подался вперед за столом, видимо, считая, что таким образом придаст больший вес своим словам, – с вашей же помощью и добуду.

– Хорошо, – внезапно согласился я, вызвав на лице главы Сыскного приказа неподдельное удивление, – хорошо. Пишите, молодой человек, – это уже было адресовано канцеляристу, старательно скрипевшему пером за своим бюро, – в атаке на выстроенный на нашей земле тимландцами форпост участвовал по своей глупости, за компанию, не желая прослыть трусом. Никаких приказов я никому не отдавал, спасся случайно, благодаря Божьему провидению и помощи пастухов. За глупость отвечать готов, предателя же во мне не ищите. Да и не было там предательства, была одна лишь сплошная всеобщая глупость.

– Яков! – негромко позвал Глазков.

Неприметная боковая дверь отворилась, пропуская в помещение огромного, заросшего рыжей бородой детину в грязном кожаном фартуке.

– Яша, будь добр, покажи князю свои руки, – ласково улыбаясь, попросил Никита Андреевич.

Рыжий Яша послушно закатал рукава, являя на свет божий руки, которым мог бы позавидовать любой бодибилдер.

– Пугать будете? – мрачно осведомился я, глядя на Глазкова с презрением.

– Пугать? – главный сыскник всплеснул руками.

Ни подготовки к удару, ни самого удара я не видел, да и подозреваю, что для Яши это был и не удар вовсе, а так, тычок. Но в следующий момент я отлетел вместе со стулом к стене и оказался на полу. Ах вы, гады! Первым порывом было вскочить на ноги и броситься в драку, но, помня опыт юношеских уличных баталий, я заставил себя остаться в лежачем положении. Последуй я своему первому порыву, оказался бы перед лицом противника с гудящим в голове колоколом, нарушенной координацией движений и плывущим зрением. Никакой угрозы такой боец не представляет, зато выставляет себя на посмешище и оказывается отличной мишенью. Так что я лучше полежу, приду в себя, но удар этот запомню. Если не Яше, то Глазкову уж точно.

– Ты не убил его, Яков? – спросил своего подручного Никита Андреевич, но в голосе его сквозило не беспокойство за мою жизнь, а чисто академический интерес. Что же такого произошло между нами, что он меня так ненавидит?

– Так я же легонько, – степенно ответил здоровяк, – князь все-таки.

– Молодец, Яша, – кряхтя и беспардонно сплевывая кровавую слюну, я поднялся, поставил стул на место и занял на нем исходное положение, – хороший тычок, качественный. Уважаю. И даже претензий не имею. Но это касается только тебя, не твоего начальника.

– Рад стараться, ваше сиятельство! – усмехнулся в бороду Яков.

– Хватит паясничать! – Глазков обошел стол, чтобы наклониться к моему левому уху. – Слушай меня внимательно, Бодров. Я ложь и измену за версту чую. И на соображение свое не жалуюсь. Я в прошлый раз доказал твою вину и в этот раз сумею. В прошлый раз убедил государя в твоей виновности и в этот раз тоже убедить сумею. Жаль только, что ты не сдох в ссылке, а ведь всё указывало на то, что добьет тебя чахотка на севере. Ан нет, не добила. Но ты не думай, что, притворившись потерявшим память, ты сумел обмануть всех и подвести черту под своим прошлым. Меня ты не обманешь, Миша, люди не меняются. Как был ты змеенышем, так им и остался. Но за содеянное всё равно придется ответить. И, кстати, по методам твоего лечения от чахотки есть вопросы у инквизиции. Вот, знакомься, отец Пафнутий, протоинквизитор, архимандрит монастыря святого Симеона Ивангородского. Пожалуйста, святой отец.

Час от часу не легче, инквизиции мне только не хватало. Наслышан я про ее борьбу с ересью. Мало кто из попавших под подозрение инквизиции людей выходил из застенков тюрьмы. А этот самый Пафнутий отличается особым рвением и неразборчивостью в методах при достижении поставленной цели.

– А скажи мне, князь, – протоинквизитор громко прочистил горло, – по своей ли воле ты принимал участие в ведьмовском ритуале?

Вот так, то есть само участие сомнению не подвергается, но маленький шансик сойти за соучастника оставляется. Под гарантии малюсенького снисхождения. Нет, святой отец, не пойдет. Обвиняешь в чем-то – доказывай, и доказывай сам.

– О чем это вы, святой отец?

– Всё мне ясно, Никита Андреевич, – отец Пафнутий уверенно кивнул головой, – прямой сговор с дьяволом, одержимость бесами. Отдай его нам, лечить будем, бесов изгонять! Потом тебе вернем. Если что останется.

– С чего такая уверенность, святой отец? – мрачно поинтересовался я, лихорадочно пытаясь выбрать нужную линию поведения. Честно говоря, получалось плохо. Никак не получалось.

– Ну, как же, князь, – в голосе инквизитора прозвучали укоризненные нотки, – ты же чахоточный был, светила медицины тебя лечили-лечили, да вылечить не могли. Совсем ты уже слаб был, кровью харкал. По всему выходило, что на севере тебе прямая дорога в могилу. А ты к Настасье Кузнецовой пошел, давно подозреваемой в ведьмовстве, и вышел от нее живым и здоровым. Неужто не понимаешь, что просто так, без вмешательства дьявола, тут не обошлось? Не в силах это человеческих!

– Никаких ритуалов не было, отец Пафнутий, – я постарался произнести эту фразу как можно небрежнее, желая показать ничтожность самой темы обсуждения, – жилище этой самой Кузнецовой оказалось ближайшим к месту покушения. Вот и провалялся я там десять суток после ранения, и люди мои подтверждают, что всё это время никаких подозрительных действий надо мной не производилось. А то, что болезнь ушла, так я это считаю наградой Божьей за пережитое.

– Наградой Божьей? – инквизитор сердито притопнул ногой. – Не говори глупостей, Михаил Васильевич! Не усугубляй свое положение! С ведьмой ты спутался! Тут невооруженным взглядом видно вмешательство нечистого! Ведьму на костер! А тебя, князь, лечить нужно, каленым железом выжигать из тебя бесов!

Вот же тварь! Ты посмотри на него – непогрешимый и всезнающий, истина в последней инстанции! Целительницу, значит, сжечь, а меня каленым железом «подлечить»? До чего же не люблю иметь дело с подобными людьми, ты им – логику и доказательства, а они тебе – свое непробиваемое мнение и ослиное упрямство. Дай волю этому Пафнутию, так он и Настасью Фоминичну уничтожит, и людей моих соучастниками выставит, и меня запытает до смерти. Надо что-то делать, но ничего путного в голову не приходит. Раз так, то хотя бы вывести его из состояния душевного равновесия.

– Знаете, господин Пафнутий, каленое железо и у вас такое количество бесов отыщет, что от удивления закачаетесь!

– Что? – протоинквизитор с грозным видом поднялся с лавки.

– Я говорю, – поспешил я повысить голос, чтобы не дать священнослужителю прервать себя, – странно, что вы так много и уверенно говорите о дьяволе и его проделках. Я бы даже сказал, подозрительно много! А может, вы близко знакомы с ним? Часто общаетесь? Так на чьей же вы стороне, святой отец? Кто вы?

– Ах ты, тварь поганая! – насупив брови, инквизитор двинулся ко мне, но был остановлен Глазковым.

– Не время, отец Пафнутий, не время! Да и не дело вам самим прикасаться к нечисти.

– Ох-х, Никита Андреевич! – голос архимандрита дрожал от ярости. – Отдай его мне! Христом Богом прошу! Он у меня повертится, как уж на сковороде! Я из него всё вытрясу!

– Всему свое время, святой отец, – Глазков бросил на меня сердитый взгляд, видимо, добавил я ему забот – теперь вот от инквизиции отбиваться. Ну, ничего, не все коту масленица. – Сначала мы с государем всё, что нужно, от него получим, а после и ваш черед придет. В камеру его, Яков!

Вот так вот, в камеру – и всё тут. Может, взбрыкнуть? А что? Конвойные за дверью. Отец Пафнутий безоружен, канцеляриста вообще можно в расчет не брать. Яша стоит справа от меня, как раз с локтя могу ему в причинное место зарядить. Пока он в себя придет, опрокину стол на Глазкова, отниму у него шпагу, а со шпагой уже можно и на прорыв пойти. Только вот дальше-то что? Ну, вырвусь я из дворца, из Крепости, куда мне податься? В Ивангороде друзей-знакомых у меня нет. Да и за его пределами куда мне идти? В полк или в Холодный Удел, но и там и там меня легко найти. Да и добираться не близко, за пару часов не добежишь через поля. Выходит, что и смысла нет, нужно терпеть и стараться разбивать обвинения. Если следовать логике, то элементарный опрос свидетелей похоронит все доводы господина Глазкова. Еще бы быть уверенным, что здесь будут следовать этой самой логике.

– Я задержан или арестован? – поднимаясь на ноги, поинтересовался я чисто из вредности.

– Не паясничай, Бодров, – поморщился глава сыскников, – посиди в камере, подумай хорошенько о своем положении.

– Идем, Яша, – демонстративно заложив руки за спину, я направился за подручным Глазкова к боковой двери, вполголоса напевая себе под нос вспомнившиеся слова из песни группы «Дюна»: – «Осенний лист кружит, мне дальний путь лежит, и всё, что происходит с нами, надо пережить…»

14

Ожидал я гораздо худшего, но в подземелье хотя и было сыро, но при этом достаточно тепло и чисто. Возможно, дело было в том, что это только первый по-настоящему подземный уровень, где часто появляется начальство, следовательно, и работники стараются поддерживать его в относительном порядке.

Утоптанный, чисто выметенный земляной пол, стены из массивного каменного блока, полукруглые арки входов в камеры, забранные толстыми коваными решетками. Со светом было плохо – коридор освещался вставленными в настенные держатели факелами. И если у входа источники света торчали через каждые десять метров, то дальше расстояния между ними заметно увеличивались, а дальний конец коридора и вовсе тонул во мраке.

– Вам сюда, господин князь, – Яков распахнул передо мной решетчатую дверь то ли девятой, то ли десятой камеры по правую сторону коридора, – восемнадцатый номер ваш. Располагайтесь.

– Спасибо, Яша, – я протянул громиле руку.

Просто так, кстати, протянул, показывая, что не держу на него зла за богатырскую оплеуху. Только потом мне вспомнилась история из «Королевы Марго», когда парижский палач добром отплатил Коконнасу за рукопожатие, а побрезговавшего подать руку Ла Моля впоследствии запытал до полусмерти.

Вряд ли Яков что-то знал об этой истории, но по каким-то своим соображениям предпочел сделать вид, что не заметил моего жеста в полутьме.

– Бывайте, князь, – он зажег огарок свечи, стоявший в маленькой стенной нише, развернулся и загрохотал ключами на выходе из камеры.

– Заходи, поболтаем, – усмехнувшись, предложил я.

– Лучше не надо, чтобы я заходил, – усмехнулся в ответ Яков и исчез в коридоре.

Не надо так не надо, не очень-то и хотелось. Против своего шефа Яков точно не пойдет, а просто так вести с таким человеком задушевные беседы – удовольствие сомнительное, уж как-нибудь обойдусь.

Я с интересом осмотрелся. Примерно три метра на четыре. Каменные стены, каменный потолок, даже, в отличие от коридора, каменный пол – прямо-таки каменный мешок, не иначе. Вместо шконки тоже камень – грубо выдолбленное из цельной глыбы ложе. Видимо, где-то неподалеку от столицы расположены знатные каменоломни, дефицита камня при строительстве явно не ощущалось. Больше никаких предметов «мебели» в апартаментах под номером восемнадцать не наблюдалось, если, конечно, не считать за таковые дырку в полу в одном из углов, понятно для чего предназначавшуюся. Никакого намека на окна тоже не было, поэтому с определением времени суток могут возникнуть проблемы. Если задержаться здесь надолго. А голова упорно отказывалась верить в серьезность происходящего и допускать возможность остаться в подземелье навсегда или погибнуть благодаря какому-то глупому, бездоказательному обвинению.

Еще раз обведя взглядом свое новое и, надеюсь, временное, жилище, я решил, что могло быть и хуже. Все-таки одиночка, без цепей и кандалов, без всяких там «друзей по несчастью». А ведь был почти уверен, что меня попытаются подселить к «нужным» людям. Чтобы либо попытались разговорить меня, либо оказать психологическое или физическое давление. Но нет, ничего подобного пока не наблюдается.

Непонимание сути происходящих событий и какая-то махровая тупость произошедшего в кабинете Глазкова разговора изрядно утомили меня, так и не успевшего отдохнуть от пятидневной тряски в карете. Поэтому я не стал сию минуту ломать голову в поисках ответов на извечные вопросы «кто виноват?» и «что делать?», а устроился на набросанной на каменное ложе соломе, укрылся кафтаном и благополучно уснул.

Пробуждение принесло сразу несколько неприятных новостей. Первая – подземелье населено блохами, вторая – подземелье населено крысами, третья – я действительно слегка потерялся во времени и прозевал время кормежки. В результате моя миска с едой стояла у входной решетки на полу, а ее содержимое торопливо пожирал целый выводок серых хвостатых существ. Черт побери, еще и поголодать придется!

Почесывая покусанные насекомыми открытые части тела, я резво вскочил со своей каменной кровати. Заслышав шум, крысы бросились наутек. Все, кроме самой большой. Эта особь продолжала торопливо набивать свой желудок, опасливо косясь в мою сторону. Есть я оставшуюся после набега грызунов еду, конечно же, не стану, но и приучать их ходить в мою камеру за пропитанием тоже не намерен.

Шуганув самую храбрую или самую наглую крысу, я аккуратно выплеснул остаток трапезы за решетку в коридор. Интересно: это был ужин или уже завтрак?

– Эй! Соседи! Сейчас день или ночь? – крикнул я в полумрак коридора, подождал минуту-другую, но ответа так и не дождался.

Неужели я единственный узник в этой части коридора? Досадно, информация – это то, чего мне сейчас отчаянно не хватает.

Потянулись скучные, однообразные часы ничегонеделания. Я сделал зарядку, походил кругами по камере, поприседал, поотжимался. Опять походил по камере. Сколько времени прошло? Полчаса? Час? Сколько еще придется тут проторчать? Знать бы.

Мысли лихорадочно перескакивали с одного на другое. Дурацкие обвинения, дурацкий допрос, протоинквизитора этого еще принесла нелегкая. Раскатал я губу, думал, налаживается жизнь, хотел внести свой посильный вклад, помочь своей новой родине. А вышло вот так – сижу в тюрьме по непонятному обвинению, с мрачными перспективами. Подумать только, я, человек двадцать первого века, никак не могу приспособиться к жизни в мире, примерно соответствующем земному восемнадцатому веку! Как же так? Ну, понятно, что это время для гораздо более простых и неприхотливых в плане быта людей. Многие привычные для нас жизненные удобства здесь отсутствуют напрочь, но в плане знаний-то я должен иметь преимущество! Так сказать, накопленный опыт поколений должен сыграть свою роль!

Эх, легко было читать произведения писателей-фантастов, где что ни попаданец, то личность, человечище! И в оружии люди разбираются, и как из нефти получить бензин, знают, и как из плесени антибиотик добыть – тоже, двигатель внутреннего сгорания на раз собирают из подручных средств, и строить самолеты умеют и броненосцы тоже. Ну, а если уж не сильны в технике, то оказываются на редкость мощными управленцами и выстраивают невиданные в этом времени по эффективности спецслужбы, на века укрепляя вертикаль местной власти.

То ли люди, специально подготовленные, попаданцами становятся, то ли я такой ущербный попался? Ну нет, нет здесь компьютеров, которые я мог бы ремонтировать и настраивать! И в ближайшем будущем не предвидится. А что еще я могу? В лекарствах никогда ничего не понимал. С техникой не могу сказать, что на «вы» всегда был, но уж точно не в части ее создания. Не созидатель я, потребитель. Самый обычный потребитель, серая масса общества потребления.

Тем не менее я учился в современной школе, читал книги, смотрел фильмы. И я просто напичкан знаниями, о которых местные обитатели и представления не имеют. Проблема лишь в том, чтобы понять, какие из них я могу применить. И применить в нужное время в нужном месте. Сущая мелочь, не правда ли?

Я присел на солому, подтянул к себе колени, обхватил их руками, примостил сверху голову и глубоко задумался. Только задумался не о том, как мне выпутаться из своего незавидного положения, а о том, как вышвырнуть восвояси тимландцев и снять осаду с Бобровска.

Время тянулось издевательски медленно, трое суток ничего не происходило. Да-да, я говорю «трое суток», потому что сумел разобраться со сменой дня и ночи. Один из тюремщиков, разносивших заключенным пищу, просветил меня по поводу утреннего и вечернего рациона узника. В общем, кормили неплохо, потому как я все-таки дворянин, но особого разнообразия не наблюдалось. Завтрак всегда содержал блюда на основе гороха, ужин никогда не обходился без столь «обожаемой» каждым служившим в армии перловой каши. Теперь я имел возможность ориентироваться во времени суток, оставалось лишь после каждого ужина делать свежую отметку на стене.

На четвертый день ко мне в гости заявился начальник Сыскного приказа в сопровождении двух солдат.

– Ну что, князь, не пришло ли время поговорить? – спросил он, устраиваясь на принесенном солдатами раскладном стуле.

– Да как-то не получается у меня, Никита Андреевич, разговаривать с вами, – настороженно ответил я, оставаясь по-хозяйски стоять посреди камеры, – что бы я ни сказал, вы все понимаете на свой лад.

– А это оттого, князь, что ты дурное дело затеял, а когда тебя за руку поймали, юлить стал, изворачиваться.

– Задолбался я уже ваши намеки разгадывать, господин Глазков, – предельно грубо бросил я, рассчитывая, что такой тон скорее спровоцирует оппонента на откровенность. – Говорите уже прямо, чего там я такого натворил, только не нужно опять про сговор с тимландцами бред плести! Масса свидетелей имеется, что я не только не отдавал приказ, но и предлагал дождаться темноты и атаковать силами пехоты.

– За это не волнуйся, Михаил, свидетелей опросим, все выясним, протоколы напишем. Все честь по чести будет, – отмахнулся Глазков. – Ты только помни, что всегда можно задать свидетелям такие вопросы, что их ответы тебя не порадуют.

– Так к чему тогда весь этот балаган? Вопросы непонятные, протоинквизитор с угрозами. Рубите уже голову с плеч, да и дело с концом!

– Я не палач, Миша, я дознаватель. Свое дело сделаю, доложу государю. Хорошо доложу, со всей тщательностью. А там уж как Иван Федорович решит, так и будет. Надеюсь, что в этот раз у него будет меньше оснований для снисхождения.

– Ох, не любите вы меня, ваше высокопревосходительство.

– Я, князь, всю жизнь посвятил служению царской семье. А ты покусился на святое – задумал эту самую семью извести. Потому и не может быть мира между нами. Сговорились вы первым делом царевича Федора убрать с пути, чтобы Алексей наследником престола стал. Но это был только первый шаг, вторым собирались вы с Воротынским и от младшего сына государя избавиться.

– Неожиданный поворот, – удивление мое было безгранично, поскольку данную версию я слышал впервые, – а на хрена? То бишь зачем?

– А кто станет наследником в случае смерти обоих царевичей? – поинтересовался у меня главный сыскарь с елейной улыбочкой.

– Кто? – в ответ поинтересовался я.

– Ты, Бодров, определись уже с тем, что ты потерял – память, мозги или просто прикидываешься дурачком, – Глазков смотрел на меня испытующе.

– Что не так-то? – нахмурился я, пытаясь быстренько сообразить, не прокололся ли я на чем-то.

– Пока у царевичей не родятся дети мужского пола, ты – третий в очереди наследников престола, Бодров, – огорошил меня начальник Сыскного приказа. – Твоя семья является боковой ветвью царского дома. И это является большой проблемой, поскольку враги государства нашего постоянно пытаются подбить вас на измену, прельщая поддержкой в борьбе за престол. И не безуспешно.

– О как! – еще одно откровение. Нет, я знал, что являюсь каким-то там родственником Соболевым, но чтобы прямо так – первый после них – это стало еще одной неожиданностью. И это кое-что объясняло. – То есть нет Бодровых – нет и проблемы? – теперь уже я с интересом всматривался в лицо Глазкова.

– Да уж как-то так, – усмехнулся тот. – Сначала родители твои снюхались с фрадштадтцами, потом ты. Покоя нет от вас. Можно подумать, мне заняться больше нечем!

– Знаете что, Никита Андреевич, вы бы почаще пьяные разговоры молодых богатых бездельников подслушивали, еще бы не то узнали!

– Ты, Миша, жизни меня не учи, – снова отмахнулся Глазков, – что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, уж я-то знаю.

– К сожалению, я не помню Воротынского, – продолжил я, не обращая внимания на недоверчивое хмыканье собеседника, – но из того, что мне о нем рассказали, могу сделать однозначный вывод, что он такой же пустобрех, как царевич Алексей и как я был в недалеком прошлом. У таких людей между словом и делом огромная пропасть. Потому все эти разговоры и являются не больше, чем пьяными бреднями. Да и смысл в чем? Ну, ладно, убрать Федора и подвинуть к трону Алексея – могу допустить, что подобная глупость пришла в наши пьяные головы. С грехом пополам можно это объяснить наивным стремлением оказаться в числе собутыльников не второго, а первого наследника. Но дальше-то какой смысл?

– Власть всегда имеет смысл, – ухмыльнулся Глазков, – ты, например, считал, что сможешь выписать лучших лекарей мира, чтобы вылечили тебя от чахотки.

– Никита Андреевич, – я тяжко вздохнул, – разговор этот не имеет смысла. Я не помню того, что было до покушения, и ни подтвердить, ни опровергнуть ваши слова не могу. Но в любом случае, что бы там ни произошло, я свое наказание за те дела уже отбыл. А после покушения я абсолютно точно не сделал ничего предосудительного, ничего такого, за что меня можно было бы наказывать. И, кстати, хочу обратить ваше внимание на то, что пока мы тут с вами отношения выясняем, тимландцы осаждают Бобровск. Если бы не это, клянусь, уже бы выбросили их за пограничную речку!

– Да, Бодров, – задумчиво промолвил главный сыскник после небольшой паузы, – ты изменился. Стал и смелее, и хладнокровнее, да и ума прибавилось. А фехтование? Ты же никогда не слыл любителем поорудовать шпагой. Раньше бы ты послал куда подальше Сахно, сославшись на неравенство происхождения, и никакие угрозы всеобщей обструкции тебя бы не смутили. С Григорянским же ты бы просто предпочел не связываться. А что сейчас? Прекрасного фехтовальщика Сахно на тот свет отправил, князя Григорянского заставил капитулировать. Лихо! И вот эти самые перемены беспокоят меня даже больше того факта, что ты пережил ссылку в свой Холодный Удел. Другой ты стал, Миша, опасный. Словно подменили тебя.

Ох, не нравится мне ход твоих мыслей, господин Глазков, ох, не нравится! То ли опять на темные силы намекаешь, то ли действительно подозреваешь в подмене князя. Ни того, ни другого мне не нужно. Как бы здесь аккуратненько пройти по грани, не вызвав подозрений?

– Посмотрел бы я на то, как бы вы изменились, поблуждав десять суток между жизнью и смертью. Думаю, что тоже пересмотрели бы свое отношение ко многим вещам, стали бы бережнее относиться к своей жизни и жизням своих друзей и подчиненных. И перестали бы растрачивать себя по всяким пустякам. Потому что есть в этой жизни действительно важные вещи: семья, дружба, долг, честь, любовь к Отчизне. А пьянки-гулянки, какие-то глупости-подлости – это всё тлен, бесполезная суета, это всё в прошлом. Жизнь нам дается один раз, и прожить ее нужно достойно. Верите вы мне или не верите – это ваше личное дело, уговаривать я вас не стану. Рассчитываю лишь на вашу объективность и здравый смысл.

На этот раз Глазков молчал долго. В полутьме камеры мне казалось, что всё это время он буравил меня своим внимательным взглядом, и я даже порадовался скудной освещенности подземелья, потому как на свету мне было бы гораздо тяжелее всё это время сохранять выражение беспристрастности на лице.

Наконец он поднялся, кивком головы указал одному из сопровождающих на свой стул и, уже от двери, небрежно бросил мне через плечо:

– Жалобы, просьбы есть?

– Бумагу и чернила, если можно, – тут же отреагировал я.

– Писать стихи изволите? – усмехнулся Никита Андреевич.

– Никак нет. Строить планы веселой жизни для тимландцев, – со всей серьезностью в голосе парировал я.

– Ну-ну, – снова усмехнулся Глазков, исчезая в коридоре.

Мой черед усмехаться настал спустя полчаса, когда в моей камере появилось стоячее бюро, кипа бумаги и чернильница с парой гусиных перьев. Глава сыска не мог упустить возможности покопаться в моих записях – они ведь обязательно к нему попадут: а вдруг там какие-то секреты обнаружатся? Только вот письменные принадлежности понадобились мне исключительно для благого дела – нужно было систематизировать свои мысли относительно операции по выдворению тимландцев с таридийской земли.

15

До конца дня меня никто не беспокоил, зато посреди ночи весьма неожиданно в подземелье заявился князь Григорянский.

– Бодров! Бодров, проснись, времени мало!

– Какими судьбами, Василий Федорович? – отчаянно зевая, я подошел к отделяющей меня от свободы решетке.

– Я заплатил тюремщикам, но они всё равно отчаянно боятся. Потому у нас всего несколько минут. Глазкову нужен козел отпущения за наш коллективный позор, и он задался целью выгородить Алексея. Ну, а ты у него всегда первый на подозрении. Дознание в полках началось, как только мы отправились в Ивангород. И сегодня мне сообщили, что все бывшие с нами на той проклятой рекогносцировке подтвердили, что ты пытался отговорить Алексея и остальных от этого безумия. Так что ничего у нашего цербера против тебя нет, кроме старых счетов.

– Почему бы не списать всё на беднягу Воронцова? Ему уже хуже не будет.

– Пока он рассматривается только в качестве главной жертвы, но всё может измениться, так что просто потерпи и не дай себя запугать.

– Да я стараюсь.

– Есть только один поганый момент во всем этом. Наш доблестный царевич Алексей, вместо того чтобы сказать правду, молчит и беспрерывно пьет.

– Досадно, но нельзя сказать, что неожиданно. Больше меня беспокоит привлечение к моему делу протоинквизитора.

– Час от часу не легче, – в голосе Григорянского прозвучала неподдельная тревога, – это плохо. Но всё будет зависеть от государя, а он хотя и доверяется чрезмерно Глазкову, но тебя считает членом семьи. Авось прорвемся. Тем более что вот-вот прибудет царевич Федор, а уж ему в благоразумии не откажешь.

– Всё в руках Божьих, – тяжко вздохнув, я развел руками, – будем надеяться на лучшее.

– Ну, всё, князь, меня уже торопят, – полковник Зеленодольского полка нервно оглянулся.

– Одно слово, Василий, – поспешил придержать его я, – если дадут шанс поквитаться с тимландцами, ты со мной?

– Определенно! – он протянул сквозь прутья решетки свою руку, и мы скрепили наш маленький договор рукопожатием.

Князь уже было направился к выходу, но тут же вернулся:

– Ах да, Михаил, чуть не забыл. Тут графиня Ружина так хлопочет за тебя, что только диву даешься.

На этом нежданное свидание и закончилось. Надеюсь, что для всех его участников обошлось без неприятностей.

Едва я успел с грехом пополам проглотить свой завтрак, как на мою голову свалился еще один сюрприз, надо признать, столь же приятный, сколь и неожиданный. На этот раз в гости ко мне пожаловала сама графиня Наталья Ружина. И как пожаловала! Едва тюремщики отперли замки, она бегом преодолела разделяющие нас несколько шагов и, бросившись мне на шею, принялась покрывать мое лицо поцелуями!

– Любимый, любимый, я так рада тебя видеть! Я так соскучилась, – и тут же тихонько добавила шепотом: – Не стой столбом, подыграй мне.

– О! Дорогая, какая неожиданность! – неуклюже включился в игру я.

Видя такой разгул эмоций, сопровождающий графиню поручик деликатно занялся изучением красот каменной кладки стен.

– Я знаю, Мишенька, что ты ни в чем не виновен и скоро тебя отпустят, ведь правда?

– Ну конечно, солнце мое, Никита Андреевич во всем разберется и меня отпустят.

– Никому не верь, – снова прошептала мне на ухо Натали, – и не соглашайся ни на какие авантюры! Какими бы заманчивыми ни были предложения!

– Понял, – прошептал я в ответ и добавил уже с расчетом на зрителей: – Как ты добилась свидания, любовь моя, ко мне ведь никого не пускают?

– Господин Глазков был так любезен, что разрешил повидаться с тобой.

– Кхе-кхе, – подал голос красномундирник, – смею напомнить, сударыня, что у вас только пять минут и они уже подходят к концу.

– Спасибо, что не забываешь, любимая, – с жаром воскликнул я и, пользуясь удобным случаем, быстро поцеловал посетительницу в губы.

– Что ты делаешь? – возмущенно прошипела Ружина в ответ.

– Вживаюсь в роль, – невинно моргая, ответил я.

– Дурак!

Это снова предназначалось лишь мне, а для посторонних добавилось гораздо громче:

– Я буду ждать тебя, любимый, что бы ни случилось! – и я получил ответный поцелуй в губы и вместе с ним жесткий тычок маленького кулачка под ребра.

– Спасибо, Натали, было очень приятно, – прошептал я напоследок, и громко добавил: – И я тебя люблю!

– Идемте, сударыня, – поручик направился к выходу, – свидание окончено.

– Господин поручик, – я протянул офицеру сложенные вдвое листы бумаги с наброском намеченных мероприятий и списком необходимого для победы над тимландцами. – Если меня обеспечат всем необходимым, то я выдворю генерала Освальда из Бобровской области силами двух полков пехоты и двух эскадронов легкой кавалерии за один зимний месяц. Передайте это вашему начальству.

– Будет сделано, князь.

И я опять остался в камере один, наедине со своими мыслями.

Как же медленно тянется время и как мучительно ждать, когда не имеешь возможности повлиять на события. Что там, наверху, сейчас происходит? Мне кажется, что чаша весов склоняется на мою сторону, потому что выдвинутые против меня обвинения несерьезны, даже можно сказать больше – смехотворны. Но мало ли в истории случаев, когда люди погибали на эшафоте из-за гораздо более смехотворных обвинений? Мне ли не знать об этом? С другой стороны, у каждого человека в жизни есть свое предназначение, и никак не укладывается в голове мысль, что судьба занесла меня сюда лишь затем, чтобы сгинуть в застенках Сыскного приказа. Что делать? Чего ожидать?

В тысячный раз повертев ситуацию и так и этак, признав, что ожидание является единственной доступной возможностью, я мысленно вернулся к визиту Ружиной. За смешными и радостными воспоминаниями едва не выпала из внимания главная причина посещения. А ведь она пришла сказать, чтобы я никому не верил и не соглашался на авантюры. Что бы это значило? Григорянскому тоже не стоит верить? Хотя он ничего не предлагал, только сообщил, что сослуживцы не дают против меня показаний. Может, и этому не верить, может, там всё плохо? А смысл? Не знаю, не похоже на Григорянского. Скорее предупреждение касалось каких-то предстоящих событий. Что ж, посмотрим, что дальше будет.

Днем больше никаких происшествий не случилось, а вот посреди ночи меня вновь разбудили. И на этот раз причиной моего пробуждения стал шум в тюремном коридоре. Пару раз до меня донеслись приглушенные вскрики и звон металла, потом послышались торопливо приближающиеся шаги, и в неровном свете пылающих факелов с той стороны решетки показалась всклокоченная голова моего управляющего Афанасия Кузьмича Сушкова.

– Михаил Васильевич, Михаил Васильевич! – его голос так дрожал от страха, что я едва различил свое имя. – Беда, князь, беда! Нужно бежать!

– Что случилось, Кузьмич? – я встал прямо напротив него, сейчас нас разделяла только тюремная решетка.

– Беда, князь, – повторил Сушков, – драгуны полка Воронцова пасквилей на вас понаписали, обвинили в гибели своего командира. Завтра гонец с бумагами прибудет в столицу – и вам конец! Все говорят, что господин Глазков только и ждет случая отправить вас на эшафот! Торопитесь, Михаил Васильевич!

– Черт побери! – я в сердцах хлопнул рукой по прутьям решетки.

Так и знал, что что-то не так, что не всё так просто. Неужели визит Григорянского был призван успокоить меня, усыпить бдительность? Зачем ему это? Это так не похоже на гордого и независимого князя, но факт остается фактом. Может, он на крючке у Глазкова? Что толку сейчас гадать? Но для чего нужно было это делать вообще? Что мог я предпринять, сидя в тюремной камере? Чего они боялись?

– Как ты сюда попал? – спросил я автоматически, совершенно не ожидая ответа.

– Мы… Игнат… – Афанасий совсем потерял дар речи и лишь махнул рукой в сторону входа в подземелье.

– Надо идти, князь, – из темноты, звеня связкой ключей, шагнул мой денщик, – времени мало.

– Игнат? Как ты здесь оказался? – удивился я, поскольку точно знал, что тот остался в полку под Усольем.

– Двух коней загнал, спешил опередить курьера, – ответил Лукьянов, глядя на меня неестественно выпученными глазами, – как только узнал, так сразу помчался в Ивангород.

– Давай, Игнат, ищи ключ, – дрожа всем телом, сказал Сушков, вжимая свое лицо меж прутьями решетки.

Стоп-стоп! А куда, собственно, я побегу? В полк? Бесполезно. Не буду же я подбивать своих солдат на мятеж! Скрыться в своем имении, в Холодном Уделе? Сидеть там в осаде? Бред! Да и мало оно приспособлено для долгого сидения в осаде. Бесконечно прятаться в горах, забиться в нору, словно мышь, и жить в страхе? Бежать за границу? Кому я там нужен? Может, и найдется тот, кому нужен, но это будет означать стать предателем для Таридии, а я этого не хочу!

Да что же это у Игната руки так трясутся? Он-то не чета Сушкову, не должна его так взволновать разборка с охраной подземелья! Что же тогда его так взволновало? По-моему, он уже по второму, если не по третьему разу пробует ключи и всё никак не найдет нужный.

А Кузьмич? Понятно, что он человек не военный, а сугубо гражданский, и от него трудно ожидать хладнокровия в такой ситуации, но чтобы вот так расклеиться! Всё лицо в крупных каплях пота, глаза постоянно моргают, губы трясутся, руки судорожно вцепились в решетку.

Ах я дурак! Ребята же изо всех сил подают мне знаки! А сказать ничего не могут, потому что кто-то есть рядом, кто-то их контролирует. Вот оно что! Вот о чем предупреждала меня Ружина! Ладно, кукловоды-любители, сейчас я ваше начинание накрою медным тазом.

– Друзья мои, я вам очень благодарен, но я никуда не пойду! – решительно заявил я.

– Да как же это, князь? – воскликнул Афанасий, расплываясь при этом в радостной улыбке. – А как же пасквили?

– Да, Михаил Васильевич, как с доносами-то быть? – замок в руках Игната победно щелкнул.

– Бог им судья, всем этим людям, но я останусь здесь. Сбежать – значит согласиться с обвинениями, признать себя виноватым. Но на мне нет вины, я ничего плохого не сделал!

– А тюремщики? – Лукьянов вяло махнул рукой в направлении входа в подземелье. – Мы же их того.

– Это плохо. Вам, ребята, реально бежать нужно. Давайте сначала на север, в Холодный Удел, а потом что-нибудь придумаем, – уверенно ответил я, осторожно поглядывая по сторонам в ожидании окончания этого комедийного акта.

– Ну, так мы это, – нерешительно промямлил Кузьмич, обращаясь к кому-то невидимому, – мы пойдем?

– Свободны! – раздался громкий насмешливый голос, и моих людей перед решеткой сменил богато одетый молодой человек, за плечом которого маячила кислая физиономия начальника Сыскного приказа. – Ну что, Никита Андреевич, не удался ваш замысел?

В отличие от настоящего князя Бодрова мне не приходилось встречаться с этим человеком, но я сразу узнал его по описаниям и многочисленным портретам. По масштабам своих деяний и замыслов он больше всего походил на молодого Петра Великого, выглядя при этом чуть ли не полной противоположностью Петру Алексеевичу: невысок ростом, чуть больше меры упитан, круглое гладко выбритое лицо, прямой нос, короткая стрижка с жиденьким, зачесанным направо чубчиком. Ей-богу, царевич Федор гораздо больше был похож на Наполеона Бонапарта, чем на Петра Первого!

– Вечер добрый, ваше высочество! – не дожидаясь вступления в разговор Глазкова, я поприветствовал наследника престола учтивым поклоном.

– Здравствуй-здравствуй, Миха Холод, – весело ответил царевич, – опять сидишь? Как бы это у тебя в привычку не вошло!

– Так я не по злому умыслу, Федор Иванович, единственно – по несчастному случаю да по дурости своей, – беспомощно развел руками я.

– Ну, ты дурачком-то не притворяйся, – усмехнулся Федор, – ты им никогда не был. А тут мне последнее время все только и жужжат в уши о том, как ты возмужал да за ум взялся. Про фехтовальные твои успехи вся столица только и говорит, а за конструкцию штыка отдельное тебе от всей таридийской армии спасибо! Улорийцы буквально только что переоснастили свои ружья подобными штыками. Меня просто зло взяло от этакой картины: решение-то простое, буквально на поверхности лежащее, а в голову пришло улорийцам, не нам! А выходит, и у нас есть светлые головы! Или подсмотрел решение у улорийцев?

Ну вот! Не успел я поверить в то, что сделал хоть что-то полезное, как сразу оказывается, что и в этом деле пролетел, опоздал. И вместо похвалы да премии за «новаторство» получаю подозрения в плагиате. Что же я за человек-то такой никчемный? У меня преимущество перед местными в три века развития, а я не могу не то что воспользоваться этим, а даже просто стать достойным членом общества! Словно отторгает меня этот мир, как инородное тело.

Эх, знать бы заранее, куда меня занесет, хоть как-то бы подготовился! Книжки почитал нужные, технологиями бы поинтересовался, особенно в оружейной сфере, какие-нибудь курсы выживания прошел. А то, понимаешь, взяли неподготовленного человека, выдернули прямо из-за компьютера и засунули его в восемнадцатый век, да еще в неизвестном мире! Знать бы прикуп…

– Нет, ваше высочество, ни у каких улорийцев я не подсматривал. Я и улорийцев-то в жизни не видывал, не то что их штыков, – состроив грустную мину, со вздохом ответил я и, видя, как вытягивается лицо царевича от непонимания, поспешил уточнить: – Вернее, может, и видел я улорийцев, да не помню об этом ничего.

– О чем еще ты не помнишь? – испытующе глядя на меня, спросил Федор.

– Моя нынешняя память начинается с головной боли и вида людей, пытающихся меня прикончить, – я пожал плечами, показывая, что успел смириться с этим фактом и воспринимаю его как должное.

– Что ж, – подал голос Федор Иванович после минутных раздумий, – надеюсь, что Никита Андреевич разберется с этим делом и виновные будут наказаны.

– Приложу все силы, ваше высочество, – с готовностью откликнулся Глазков, нехорошо зыркнув при этом в мою сторону.

– А за штык всё равно спасибо! Циркуляры с чертежами разосланы во все полки, за зиму успеем всё переделать. И за усиление артиллерии в Белогорском полку тоже похвалю – хорошее дело, нужное. Хоть это и дорого, а преимущество способно дать изрядное. А вот лошадей да фургонов не слишком ли много накупил?

– Уставший солдат – плохой солдат. Пусть лучше лошадки на марше устанут, а солдатик в бой пойдет свежим, толку от него не в пример больше будет.

– Не убудет с солдатика-то от ходьбы, – влез со своим замечанием начальник Сыскного приказа, – он же мужик по сути своей, крестьянин. То бишь к ходьбе привычный. Чего ж казну-то тратить на лишние телеги?

– А вот не прав ты, Никита Андреевич, ни разу, – спокойно глядя своему недругу в глаза, ответил я, – солдат – это уже не простой мужик! Его обучали, его кормили и одевали, жалованье ему платили. А еще он в каждом походе, в каждом сражении опыт бесценный получал, а опыт – это то, что никаким обучением в голову не вобьешь. Много чего уже в солдатика вложено, так что мужик, только от сохи взятый, не скоро еще служивого заменить сможет. Потому и беречь нужно каждого своего солдата. Да и вообще каждого таридийца беречь надо, люди – главное богатство государства.

– Видал, Андреевич, какие умы ты в темнице томишь? – с усмешкой обратился к Глазкову царевич Федор. – А скажи-ка мне, Миша, раз ты умный такой, отчего же под Усольем так глупо у вас вышло?

– Да, может, вовсе и не глупо, – подал было голос Глазков, но царевич быстро вскинул руку, показывая, что ждет ответа на вопрос именно от меня.

– Слишком много молодых горячих голов в одном месте собралось, – нехотя сказал я, понимая, что сейчас нельзя соврать, но и не желая выдавать правду о решающем голосе царевича Алексея в этом деле, – каюсь, ваше высочество, грешен, не сумел отговорить, поддался общему порыву. В общем – глупость да и только.

– Да знаю я, что Алешка во всем виноват! – голос старшего царевича стал серьезным. – Зачем выгораживаешь его? Бедствия же за него, окаянного, терпишь! А он, между прочим, не за тебя хлопочет, а пьет беспробудно со страху!

– За это Бог ему судья, Федор Иванович, – тихо ответил я, – да только не суди ты его строго. Алексей как лучше хотел. Жизнь свою изменить хотел, полезным стать, помощником тебе и государю, одно общее дело с вами делать. Да не оказалось рядом с ним опытного наставника, чтоб остановить вовремя, направить в нужное русло его энергию.

Как сказал-то, аж самому понравилось! Вроде и смысл удалось передать, и облечь его в красивые фразы. Да и на собеседников впечатление произвел своей речью, не то они услышать от меня ожидали, а теперь вот «зависли» оба в изумлении, переваривают.

– Видал, Никита Андреевич, что происходит? – первым обрел дар речи наследник трона. – А тебе везде заговоры мерещатся!

– Да уж, – в присутствии Федора Глазков был на редкость немногословен.

– Ладно, Миша, с этим разберемся позже. Ты вот тут много чего интересного понаписал, – царевич извлек из кармана мои записи, – белая материя, лыжи, ежи из заостренных кольев, методичное изматывание противника. Всё это слишком необычно, так никто не воюет.

– Война – не догма, Федор Иванович. Не воюют сейчас, станут воевать потом. Так уж лучше мы станем первыми в этом. Да и какие могут быть правила в войне против агрессора за родную землю?

Федор долго задумчиво смотрел на меня, затем снял замок с решетки и распахнул дверь.

– У тебя будет полтора месяца, Князь Холод, дольше Бобровск может и не выстоять. Не справишься – придется мне все бросать и заниматься тимландцами. А у меня на зиму в Ивангороде уйма дел запланирована. Так что – дерзай. Но помни, другого шанса у тебя не будет.

16

Зеленодольский полк встал на левом берегу Солянки за тем самым хвойным леском, из которого мы в прошлый раз начали ту злосчастную атаку на вражеский форпост, и начал возводить временные укрепления на виду у тимландцев. Суеты создавалось показательно много, но все недружелюбные действия пока сводились лишь к трем-четырем пушечным выстрелам в день. Наши западные соседи поначалу беспокоились, трубили тревогу, отправляли гонцов в сторону Бобровска и сосредоточивались на передней линии в ожидании штурма. Но вскоре привыкли и стали отвечать на выстрелы зеленодольцев столь же ленивыми пушечными выстрелами. Поверил противник в то, что мы готовимся к долгому основательному противостоянию, или не поверил, но в течение недели к берегу Солянки подтянулись около батальона пехоты, два эскадрона кирасир, четыре пушки и обоз с продовольствием и боеприпасами.

Форпост, кстати говоря, сильно вырос за время моего отсутствия. Обращенная к берегу реки стена усилилась вторым рядом бревен, слева и справа выросли массивные земляные валы с позициями для пушек, а за валами виднелись крыши вынесенных за стены маленькой крепости казарм, конюшен и складов. С боков и с тыльной стороны всё это разросшееся хозяйство было огорожено частоколом из заостренных бревен. Старый настил моста был сорван, но на правом берегу на деревянных катках лежал новый, готовый к выдвижению на старые опоры. Хорошо поработали тимландцы, шустро. Теперь это уже был не банальный форпост, предназначенный для раздражения и затравки противника, а полноценный пограничный форт, который враги собирались защищать для недопущения прорыва наших войск к осажденному Бобровску.

Только зря всё это. Легкая победа, похоже, вскружила голову генералу Освальду и заставила его забыть об осторожности. Поспешил тимландский командующий сработать на перспективу и застолбить новую линию границы между нашими странами.

К счастью, осажденный город еще в мое отсутствие наладил более-менее устойчивую связь с армией. Двое местных жителей в особенно темные ночи выходили из городской гавани на маленькой лодке и вдоль прибрежных скал спускались вниз по течению на несколько километров. Затем по расселине поднимались на гору и на следующий день к вечеру переправлялись через Солянку в районе Усолья. Не радиосвязь, но по крайней мере можно было выяснить обстановку в городе и обговорить с Ниловым совместные действия. Плохой новостью было то, что три фрадштадтских военных корабля патрулировали нижнее течение Нариса, не пропуская мимо себя ни одно таридийское судно. Ничего, разберемся с Тимландом – и до господ с островов дойдут руки.

Это на бумаге планы красиво пишутся, на деле всегда что-то идет не по-писаному – я прекрасно понимал, что времени у меня в обрез. Потому приказы начал рассылать еще до отъезда из Ивангорода. Благодаря подобной предусмотрительности сформированная из пластунов-рубежников полковая разведка к моему прибытию уже была одета в белые маскхалаты и начала совершать постоянные вылазки во вражеский тыл.

К исходу пятого дня перешедшим Солянку ниже по течению отрядом была взята под контроль идущая вдоль дороги на Бобровск скала. Та самая, с которой нас закидывали гранатами тимландские гренадеры. Сидеть на скале в снег и мороз они не собирались, поэтому стратегическая высота досталась нам без боя. Нужно ли говорить о том, что пригодные для подъема с тимландской стороны места были тут же основательно завалены камнями? На высоте расположилась полурота во главе с поручиком Завадовым, и последующие две ночи туда скрытно поднималось всё необходимое, в том числе удалось втянуть веревками три гаубицы.

Разведгруппы были разосланы в тыл осаждающей Бобровск армии и на расположенные к северу и югу от Верейского прохода отроги гор. Понятное дело, что информация поступала с солидным запозданием, но лучше уж так, чем вообще без нее.

По мере того, как сведения о противнике складывались в единую картину, приходило понимание того, что разделить свои силы для одновременного удара по обеим вражеским группировкам не получится – нет количественного перевеса, без которого я опасался ввязываться в сражение. Нужно реально оценивать свои силы, а ни опыта планирования войсковых операций, ни навыка руководства большими массами людей у меня не было. Первоначальный план извести противника немыслимым количеством мелких стычек и засад тоже выглядел нереальным – и времени было мало для его осуществления, и укрывший землю снег сильно осложнял свободу передвижения легкой кавалерии, которая должна была играть при этом решающую роль. Да и не выглядели тимландцы неопытными новичками, чтобы не найти противодействия подобной тактике. Нужно было действовать быстро и решительно, не сбиваясь на тактику комариных укусов, и в то же время не втягиваться в сражение с превосходящими силами противника.

И кроме свежих для этого мира идей нужен был еще один очень важный козырь под названием огневое преимущество. Окажись на моем месте талантливый инженер, желательно работавший на оружейном заводе в Туле, Ижевске или Коврове, он бы быстренько «изобрел» и организовал производство пулеметов, но это не для меня, я простой потребитель. То есть воспользоваться готовым продуктом сумел бы, а вот создать его «с нуля» – нет, это не ко мне.

Именно поэтому я буквально зубами выдирал право временно изымать во всех попутных частях и гарнизонах артиллерию вместе с прислугой и боезапасом. Никакого сверхизобилия это мне не принесло, поскольку в стране современные орудия и качественные боеприпасы были в дефиците, но двадцать семь пушек и четырнадцать гаубиц на два пехотных полка – в моем понимании это уже было кое-что. А уж офицеры что Белогорского, что Зеленодольского полков и вовсе смотрели на меня округлившимися от изумления глазами – для них такое количество артиллерии было невиданным чудом. Ничего, пусть привыкают к такому положению вещей, ведь очевидно же, что чем больший урон врагу будет нанесен артиллерией дистанционно, тем меньше потерь понесет наша пехота в штыковой рубке.

Я говорю только про два пехотных полка, потому что третий Ивангородский пехотный и сильно потрепанный Клинцовский драгунский полки я решил пока придержать в резерве, а двум эскадронам улан была поставлена отдельная задача по наведению шороха в тылу основной группировки тимландцев.

На восьмой день второго противостояния в Верейском проходе мы встретились с Григорянским, полковником Крючковым и временно командовавшим драгунами майором Штормом для последней «сверки часов». С этого момента время для меня понеслось вскачь с бешеной скоростью.

В пятом часу вечера я с белогорцами повторил в обратном направлении свой путь после первой битвы и заплыва через заводь. Полк, усиленный рекрутированными из других частей бомбардирами и двадцатью орудиями, переправился через Солянку севернее тимландского форта и в надвигающихся сумерках направился на юг.

Около семи часов вечера до нас донеслись звуки вялой артиллерийской дуэли – до назначенного времени тимландцы должны были думать, что этот день ничем не отличается от предыдущих.

В отличие от самой Солянки, ее тихая заводь, в которой я совершал свое вынужденное ноябрьское купание, успела вполне качественно замерзнуть, и разведчики уверенно перевели нас через нее. Отсюда один эскадрон улан сразу ушел в сторону Бобровска, а второй рассредоточился по проходу и в сторону города, и в сторону форта. Задачей первого было загрузить работой основные силы Освальда, создать видимость серьезной угрозы, чтобы у того голова была занята мыслями об обороне и не отвлекалась на отправку подмоги своему сторожевому отряду. Второй эскадрон использовался в качестве конной разведки и служил гарантией перехвата вражеских гонцов с обоих направлений.

Примерно два часа в быстро сгущающихся сумерках мои белогорцы расставляли по полю заготовленные деревянные ежи и рогатины, устанавливали по заранее расписанным местам пушки и гаубицы. Я успел устать, охрипнуть и основательно промокнуть, мотаясь с фланга на фланг в попытках лично проследить за каждой мелочью. Я и подсказывал, где ставить ежи, и помогал артиллеристам вкатывать на позицию пушки, и бросался подгонять подводы с боеприпасами. В общем, я старался быть одновременно везде. Соглашусь с теми, кто скажет, что я вел себя не как подобает командиру и полководцу, но мне так было проще справиться с волнением. Да и другие офицеры, видя мою бурную деятельность, считали зазорным ограничиваться лишь командными действиями и включались в подготовительный процесс не только умственно, но и физически. Уж не знаю, насколько это помогло, но в срок мы уложились.

В девять часов, уже в полной темноте, неспешная стрельба трех зеленодольских пушек неожиданно для противника сменилась настоящим огненным шквалом двадцати орудий. Во вражескую крепость полетели не только простые ядра, как во все предшествующие дни, но и разрывные бомбы и зажигательные снаряды – брандскугели. Последние выглядели завораживающе красиво, падающими звездами расчерчивая ночную тьму. На брандскугели вообще возлагались большие надежды, и расчет оказался верным – уже спустя полчаса после начала массированного артобстрела несколько деревянных построек внутри форта пылали, предоставляя нам столь необходимую подсветку.

Получив такой блестящий ориентир, открыла стрельбу и расположенная на скале батарея Завадова. Орудий у них было мало, зато большая часть крепости у отборных орудийных расчетов в свете горящих зданий была видна, как на ладони. Завадовцы не подвели, и вскоре количество пожаров на территории форта удвоилось, что явилось уже сигналом для нашей части отряда открыть огонь.

Как водится, по три-четыре выстрела были потрачены на пристрелку. Потом уже приноровившиеся артиллеристы принялись укладывать свои смертельные подарки по пристрелянной траектории. И для не имевших возможности укрыться от стрельбы из своего тыла за земляными валами тимландцев наступил сущий ад.

В подзорную трубу я бесстрастно наблюдал за тем, как в ужасе мечутся солдаты противника внутри форта. В данный момент меня беспокоили только два вопроса: что происходит сейчас под Бобровском и что будут делать запертые в форте кирасиры? В том, что первая победа уже одержана, никаких сомнений не оставалось, лишь бы не расслабиться раньше времени и не пропустить какой-нибудь дурацкий «удар под дых» вроде неожиданной атаки с тыла тяжелой кавалерии противника.

В тыл нам, слава богу, так никто и не ударил. А вот попытка прорыва из избиваемого со всех сторон форта состоялась. Примерно в половине одиннадцатого ночи из уже многочисленных проломов в частоколе в нашу сторону потекла нестройная вереница всадников. Было их сотни полторы, не больше. Да и, как выяснилось уже позже, не все пошедшие на прорыв были кирасирами. Тимландцам уже не до соблюдения условностей было, кому хватило смелости и свободного кирасирского коня, тот и сделал попытку уйти.

– Картечь! – скомандовал я находившемуся неотлучно при мне Игнату.

Тот передал приказ дальше, и тут же на подвергающийся атаке правый фланг помчались гонцы. Впрочем, это была лишь подстраховка – командиры на местах прекрасно знали, чего ожидать от загнанных в угол тимландцев и как этому противодействовать. К тому же все таридийцы помнили, какую роль сыграла тяжелая кавалерия противника в нашем предыдущем поражении, и горели желанием поквитаться за позор и погибших товарищей.

Два дружных залпа картечи из восьми орудий позволили добраться до линии наших искусственных заграждений всего нескольким десяткам всадников. Двое кирасир совершили неудачную попытку заставить лошадей перепрыгнуть через заостренные колья, остальные принялись остервенело рубить ежи и рогатины, чтобы протиснуться между ними.

Выступившая вперед пехота прикрытия остановила их ружейным огнем, а трех-четырех особенно шустрых добили штыками. Попытка прорыва была безжалостно пресечена.

А совсем скоро после этого над руинами тимландского форта появился белый флаг. Активная фаза сражения, а вернее – избиения нами противника, заняла чуть больше двух часов. Враг потерял до полутысячи солдат убитыми и порядка трех сотен сдались в плен. Зеленодольцы от ответного огня артиллерии противника потеряли шестнадцать человек, и это были все невосполнимые потери Таридии в эту ночь. Победа? Полнейшая! Но радоваться было рано – успешно сделан лишь первый шаг, впереди предстояло еще много тяжелой работы.

17

Во второй половине ночи густыми хлопьями повалил снег, усложняя и так нелегкую задачу по устройству новой линии заграждений. Мне как воздух нужна была сильная позиция, позволяющая держать под контролем Верейский проход и иметь возможность постоянно беспокоить неприятеля. То есть наш отряд должен был располагаться достаточно близко к основным силам тимландцев, чтобы быстро реагировать на все их телодвижения, и достаточно далеко, чтобы не вступать с ними в прямое соприкосновение.

Основной лагерь расположили за скальным выступом, метрах в трехстах от выхода на равнину. Огородились повозками, устроили несколько огневых позиций, организовали патрулирование. На этом трудовая вахта для валящихся с ног белогорцев и зеленодольцев окончилась, за дело взялись подошедшие из резерва ивангородцы.

Небольшой холм, возвышающийся у самого выхода на Бобровскую равнину, решено было превратить в редут. Сам я в этом ничего не понимал, потому с радостью перепоручил дело полковнику Крючкову. Его застоявшийся в резерве полк с жаром вгрызся в мерзлую землю, а я со спокойной совестью завалился спать.

Утром вернулись уставшие, но исключительно довольные собой уланы.

– Четыре раза за ночь в разных местах устраивали переполох, – с довольной улыбкой докладывал ротмистр Петров, – в бой не ввязывались, согласно вашему приказу, господин полковник! Налетели, пошумели, порубили всё, что под руку подвернулось, гранаты побросали в разные стороны и ушли в ночь.

– Преследовать не пытались?

– Может, и пытались, – пожал плечами ротмистр, – но нам про то ничего неизвестно. Точно могу сказать лишь, что спать тимландцам сегодня не пришлось, а когда мы уходили, лагерь был похож на растревоженный муравейник, только праздничный – весь в огнях.

Хорошая новость, даже отличная – противник должен нервничать. И я ему это обеспечу. Только бы не заиграться, не потерять берега, а то я тот еще полководец доморощенный! Понять бы теперь, как будет действовать оппонент. Сегодняшнюю ночь генерал Освальд провел в тревоге, думая, что подвергается атаке неожиданно подошедшего сильного вражеского отряда. Только к утру стало ясно, что можно выдохнуть по этому поводу и попытаться выяснить, что это было и почему так произошло. Скоро тимландская разведка обнаружит, что Верейский проход заблокирован, из чего логически вытекает утрата форпоста на Солянке и его гарнизона. Какие есть варианты действий?

Вариант первый – свалить к чертям собачьим на свою территорию. Меня это устроит, поскольку миссия будет выполнена с минимальными затратами сил и средств, а вот тимландского генерала – вряд ли. Бобровск не взят, достаточно большой отряд потерян, ни одна из целей военной кампании не достигнута. К тому же возмущенные вероломством соседей таридийцы будут гореть жаждой мести, следовательно, весной можно ожидать прихода царевича Федора с войском, а это гораздо серьезнее какого-то там князя Бодрова со сборным отрядом. Так что, как бы мне ни хотелось надеяться на такое развитие событий, но – нет.

Вариант второй – срочный решительный штурм города. Мне это не нравится, потому что как бы ни был хорош генерал Нилов, но случиться может всякое, в том числе и падение Бобровска. То есть таким шагом Освальд гарантированно заставит меня выходить в поле для помощи осажденным, а это не есть хорошо. Пока я сижу в Верейском проходе, потенциально грозя врагу ударом в тыл, мои силы неизвестны, а неизвестность заставляет сомневаться и нервничать. Но стоит лишь мне выйти в поле, и всем станет понятно, на чьей стороне преимущество. С другой стороны – тимландцам не очень-то хочется оказаться между двух огней, ведь биться сразу с двумя, хотя и меньшими по численности отрядами – удовольствие сомнительное. Так что ситуация получается патовая – ни одну из сторон не устраивающая. Идем дальше.

Вариант третий – оставить прикрытие, имитирующее обычную осадную рутину, а основные силы двинуть против меня. Хм, не знаю, не знаю. Пожалуй, у противника в этом случае не так много шансов. Преимущество в количестве будет незначительным, и моя сильная оборонительная позиция, скорее всего, сведет это преимущество на нет. Даже учитывая то, что Освальд – опытный заслуженный генерал, а я – дилетант и балбес. Мои офицеры не лыком шиты и при обороне нанесут противнику такой ущерб, что штурмовать Бобровск будет некем. Ну, это я так предполагаю…

Вариант четвертый – запросить подкрепление из Тимланда, чтобы гарантированно справиться и со мной и с городом. Здесь нечего гадать – я просто не знаю, какими возможностями обладает противник. Но чем быстрее я расправлюсь с генералом Освальдом, тем меньше будет вероятность дождаться его усиления. Так что долго сидеть здесь в бездействии не в моих интересах.

Эх, и почему я не Юлий Цезарь? Пришел, увидел, победил! Как просто это звучит, а попробуй, сделай – и людей почем зря положишь, и успеха не добьешься. А мне потерпеть поражение нельзя, последний шанс у меня реабилитироваться. Всех страшных собак, выстроившихся в очередь по мою душу, мне уже показали: и начальника Сыскного приказа, и мастера пыточных дел Яшу, и протоинквизитора «со взглядом горящим». А может, и не всех, может, я еще чего-то не знаю. Да и знать не желаю! Надоело жить в страхе! В конце концов, я современный человек! У меня знаний – тьма тьмущая, пусть и получены они не посредством собственного жизненного опыта, а через книги и фильмы! Всего-то и нужно, что суметь применить их к местным жизненным реалиям. Так что вперед, князь Бодров, только вперед! Ведь, по сути дела, даже если меня здесь убьют, что из того? Умрет местный князек, меньше головной боли будет у окружающих. Вряд ли кто-то заплачет, хотя… хотелось бы, чтобы прекрасные глаза графини Ружиной увлажнились при вести о моей кончине, хотелось бы. Но это всё лирика, главное – чтобы там, в нормальном, моем мире я остался на своем месте, вместе с семьей. Утверждение же о том, что чем лучше будут идти у меня дела здесь, тем лучше там, я предпочитал не вспоминать.

Погоняв еще с полчаса мысленно варианты развития событий и прибавив к уже перечисленным основным вариантам штук пять комбинированных, я плюнул на это неблагодарное дело и отправился на улицу.

Редут, уже прозванный солдатами Снежным, был почти готов. Ивангородцы уже вкатывали пушки на подготовленные огневые позиции. Внизу часть подходов к Снежному прикрывал овражек, остальное пространство перекрывалось двумя линиями плетней, ощетинившихся заостренными кольями и рогатинами. Верхнюю часть склона сейчас обильно поливали водой – добро пожаловать, гости дорогие! Взять редут атакой в лоб можно только очень дорогой ценой, при попытке обхода слева противник попадет под перекрестный огонь редута и укрепленного лагеря, а с правой стороны от редута высится скала. Что ж, неплохо.

Из Усолья наконец-то прибыли двое местных купцов, подвизавшихся на торговле с западными соседями и не раз бывавших на той стороне Нариса. И я в присутствии Григорянского, Крючкова и Шторма два с половиной часа подробнейшим образом расспрашивал их о ближайших землях Тимланда.

Мне бы сейчас компьютер с Интернетом, задал бы вопрос Яндексу и уже спустя мгновение изучал бы подробную карту искомой местности, увеличивая, уменьшая и прокручивая в нужном направлении изображение. Вместо этого приходится опрашивать купцов, дополняя их сведения сообщениями разведчиков.

– Михаил Васильевич, – сокрушенно покачал головой Крючков, как только купцы исчезли за пологом шатра, – это очень опасно, слишком сомнительное мероприятие!

– Согласен, дело немыслимое, но и противник от нас такого не ожидает, – подал голос майор Шторм.

– Ты что скажешь, Василий Федорович? – обратился я к нервно теребящему ус Григорянскому.

– Красивая затея, но больно уж ненадежная. Вдруг Освальд навалится-таки с решительным штурмом либо на город, либо на нас? Тогда все напрасно будет.

– Если будете действовать, как мы тут с вами обсудили, то не навалится! – вообще-то обсуждение заключалось в том, что я набрасывал идеи, а коллеги только уточняли технические детали. Но мне было нужно, чтобы каждый считал эту маленькую войну своим личным делом и чувствовал свою причастность к выработке стратегии. – Освальд осторожный, он наобум не сунется. Будет стараться заслать разведку, прощупать наши позиции боем, но в большое сражение не полезет. Вот о штурме города может подумать, но мы сделаем всё для того, чтобы он от этой мысли отказался.

– Эх, Михаил Васильевич! – все-таки не мог избавиться от сомнений командир зеленодольцев. – Может, все-таки сговориться с Ниловым да ударить с двух сторон на тимландцев? Они вояки так себе, не чета улорийцам, а нас с бобровским гарнизоном лишь немногим меньше будет!

– Ну, а так мы на них с трех сторон ударим! – продолжал гнуть свою линию я.

В общем, убедил. Тем более что в разгар обсуждения нам доложили об обнаружении вражеской разведки, и я не преминул возможностью воспользоваться этой новостью в качестве доказательства своей правоты.

На ночь разожгли огромное количество костров. Если тимландцы вдруг вздумают подойти к нам ночью, то вид огромного лагеря должен их остановить и заставить задуматься. И если решат ввязаться в преследование наших мобильных отрядов, то костры тоже подействуют на них отрезвляюще.

Этой ночью уланы совершили только одно нападение, основная работа пришлась на четыре конных артиллерийских расчета. Подобравшись поближе к вражескому лагерю, они делали по три-четыре выстрела и исчезали в ночи, чтобы через час обстрелять противника уже в другом месте. Вторую ночь подряд генералу Освальду пришлось не спать – теперь-то уж он явно понимает, что сидеть под Бобровском всю зиму, пытаясь взять город измором, точно не удастся. Придется что-то предпринимать, а для этого нужна информация о противостоящих ему силах. Бьюсь об заклад, что в ближайшее время последует разведка боем. А просьбу о подкреплении генерал уже послал, если не вчера, то этим утром наверняка.

На рассвете я повел Белогорский пехотный полк в горы. Шли налегке, без обоза и артиллерии, с сухим пайком и боезапасом на три дня. Нет-нет, ни о каком сравнении с беспримерным переходом Александра Васильевича Суворова через Альпы не может быть и речи! И горы были пониже, и переход гораздо короче, никакого Сент-Готардского перевала и Чертова моста с французами не было и в помине, лишь в паре мест идущим впереди проводникам приходилось натягивать веревки, чтобы основная масса солдат преодолела, держась за них, особо опасные места. Да и с погодой откровенно повезло, осадков не случилось, и даже в горах температура воздуха не опускалась ниже минус десяти градусов.

Самой трудной выдалась ночевка. Хорошо, что в районе перехода склоны Верейских гор обильно поросли хвойным лесом, потому у полка не было недостатка ни в топливе для костров, ни в укрытии и подстилке.

Утром второго дня наш отряд благополучно спустился с гор на тимландской стороне и при помощи наскоро сколоченных плотов начал переправу на правый берег Нариса. А в четвертом часу пополудни, одевшись в реквизированные у пленных и убитых при штурме форпоста тимландцев кафтаны местного покроя и развернув взятые там же знамена, походные колонны Белогорского полка мирно подошли к северным воротам города Столле.

Городок небольшой, с трех сторон окруженный шестиметровой каменной стеной. Четвертой стороной Столле примыкал к реке, которой был всецело обязан если не своим существованием, то уж благосостоянием точно. Судоходный Нарис давал возможность торговым судам подниматься из Южного моря до местной городской пристани, позволявшей принимать два десятка купеческих кораблей одновременно. Вроде бы городские старшины Столле были недовольны тем, что большую часть речной торговли перехватывал у них таридийский Бобровск, это даже называлось одной из главных причин начала военной кампании генерала Освальда. Но я очень сомневаюсь, что в случае перехода Бобровска в тимландское подданство для Столле что-то изменится, просто в гавани конкурента в этом случае будут хозяйничать другие люди, а порт Столле так и будет подбирать крохи с чужого стола.

Владевший тимландским языком майор Торн повел первый батальон прямиком к северным воротам. Местным было заявлено, что мы очень спешим под Бобровск, где генерала Освальда атакует прибывшее к бобровцам подкрепление. Жители Столле разразились радостными овациями, и по всему пути следования батальон сопровождали радостные возгласы и подбрасываемые в воздух шляпы и женские чепчики. Не владеющим чужим языком солдатам строго-настрого было приказано хранить невозмутимое молчание.

Я со вторым батальоном немного поотстал, давая основание для задержки и третьего батальона с подполковником Волковым во главе. Таким образом, когда Торн подходил уже к выходу из города через южные ворота, солдаты Волкова только втягивались в Столле через ворота северные.

По сигнальному выстрелу майора оба входа в город, а также примыкающие к ним кордегардии были захвачены практически мгновенно. В свою очередь, я развернул находившийся примерно в центре города второй батальон в сторону реки, и спустя четверть часа восемьдесят солдат местного гарнизона были разоружены и заперты в собственных казармах, после чего мы, не встретив никакого сопротивления, захватили городские пристани с пришвартованными там кораблями.

Местные жители далеко не сразу поняли суть происходящего. Многие с разинутыми ртами недоуменно наблюдали за тем, как одни тимландские солдаты разоружают других. Несколько проще соображать было тем, кто находился у северных ворот, потому что половине третьего батальона не хватило тимландских кафтанов, благодаря чему в них быстро опознали чужаков.

Наконец жители Столле спохватились: на улицах раздались крики, визг, люди в панике бросились прочь с центральной улицы. Кто-то спешил спрятаться дома, кто-то попытался сунуться к выходу из города, но ворота были заперты и надежно охранялись таридийцами.

– Господин полковник! – ко мне подбежал разрумянившийся с мороза и от охотничьего азарта подпоручик Сосновский. – Господин полковник, у нас тут интересная ситуация образовалась. Один из кораблей фрадштадтский.

– А что, Сосновский, фрадштадтские корабли не горят? – ехидно усмехнулся я, поскольку отдал четкий приказ спалить все корабли и саму пристань – пусть жители Столле больше ценят то, что имеют, а не завидуют чужому достатку.

– Там зеркала! Фрадштадтские! Пятьдесят штук, в золоченых рамах! – подпоручика аж трясло от возбуждения. – Какой-то придворный богатей из Рисбанда заказал, и золото за товар уже доставили на корабль!

– Вот как? – сногсшибательная удача, но возиться с этим призом мне сейчас решительно некогда. Что же делать? – Можно ли найти среди наших десяток человек, способных увести такой корабль вниз по реке?

– Найдем! У нас есть ребята из Мерзлой Гавани, они наверняка управятся!

– Действуй! Завтра к вечеру они должны привести судно в Бобровск! А сейчас под шумок пусть уходят от пристани!

В этот вечер Столле лишился своей пристани и всех находившихся на ней плавсредств. Также я велел реквизировать из ратуши городскую казну, а саму ратушу сжечь. На добытые средства у населения были закуплены подводы, подчеркиваю, именно закуплены! Всеми своими действиями я подчеркивал, что Таридия воюет именно с государством Тимланд, а не с его простыми жителями.

На подводы погрузили казну, захваченные в Столле ружья, пули и порох. Пушки решили не тащить, но и оставлять их врагу не стали – утопили в реке.

Ранним утром следующего дня Белогорский полк, по-прежнему одетый в тимландские мундиры, вышел из необычайно тихого и пустынного Столле в сторону Бобровска.

Было морозно, из тысячи с лишним ртов вырывались в воздух облачка белесого пара. Дорожная грязь надежно замерзла, и шагать по такому грунту было не в пример легче и веселее, нежели по осенней жиже. Взошедшее из-за гор солнце заставило лежащий в полях снег радостно искриться. Настроение в полку царило приподнятое, все чувствовали, что неожиданный маневр принес нам не только военную удачу, но и вполне осязаемые материальные блага – кроме обычных призовых денег я пообещал еще дополнительную премию за так удачно захваченный фрадштадтский корабль с товаром.

Примерно с восьми часов утра стала слышна постепенно усиливавшаяся артиллерийская канонада. Значит, пока всё идет по плану и мои соратники с рассветом выступили в сторону Бобровска, чтобы атаковать тимландцев во фланг, а осажденные бобровцы открыли пушечную пальбу со стен, заставляя неприятеля вести бой на две стороны сразу.

В десять часов батальон Торна вступил на расположенный примерно в километре от Бобровска каменный мост. Небольшие укрепления по обеим сторонам реки, в которых в мирное время обитала пограничная стража и таможенники, были заняты тимландцами. Более того, на правом берегу Нариса располагался обоз вражеской армии, вокруг вытащенных на прибрежный песок рыбацких баркасов суетились солдаты противника и, что самое неприятное, неподалеку на якоре стоял самый настоящий шестнадцатипушечный военный корабль. По всей видимости, затевалась серьезная попытка ворваться в город через гавань.

Ничего себе изменения в дислокации! На момент принятия решения об обходном маневре никаких сведений о корабле и обозе не было. Выходит, что гадал я вслепую, не представляя себе всех возможностей генерала Освальда! А он от греха подальше вывел обоз на свой берег, обезопасив его от ночных набегов. А также вызвал военный корабль, чтобы под его прикрытием высадить десант в гавани Бобровска, то есть отплатить нам нашей же монетой – заставить город обороняться на две стороны.

Что же мне теперь делать? Нужно срочно что-то придумать, буквально на ходу! Мост-то мы займем, вон Торн уже близок к его середине, а значит, неприятель пока ничего не заподозрил, и отсечь нас от родного берега поднятием среднего пролета уже не сумеет. С обозом и баркасами на берегу тоже проблем не будет – захватим с наскока, никто даже пикнуть не успеет. А вот корабль с его пушками – это проблема. Ладно бы он пришвартованным у пристани стоял, так нет же – торчит посреди реки. Если предположить, что команда будет, разинув рты, наблюдать за происходящим на берегу переполохом и ничего не предпринимать, то можно было бы рискнуть отправить людей на лодках. Но разве можно рисковать своими солдатами, рассчитывая на несообразительность противника?

– Это фрадштадтец, Михаил Васильевич, голову даю на отсечение, – вполголоса, словно его могут услышать на корабле, сообщил мне шагающий рядом Игнат.

– А как же флаг? – я кивнул на вяло трепыхающийся тимландский штандарт желтого цвета с диагональным белым крестом.

– Прикрываются чужим флагом, фрадштадцам это не впервой. А у тимландцев отродясь таких кораблей не было.

– Нам нет разницы, чей это корабль, – я лихорадочно пытался найти приемлемое решение, – нам нужно, чтобы он не стрелял.

– Ну, так это, – унтер задумчиво почесал затылок, – гренадеры с моста могут гранатами его закидать.

– Далековато, – я в сомнении покачал головой – на мой взгляд, корабль стоял метрах в сорока от моста, если не больше.

– Добросят-добросят, не сомневайтесь!

– Ладно, будем пробовать все варианты, не отступать же теперь!

Посыльные помчались вдоль движущейся колонны к подполковнику Волкову и к командиру первой роты второго батальона капитану Свешникову.

Первый батальон миновал мост и направился в сторону центра армии генерала Освальда. Рота Свешникова перешла на левый берег Нариса и повернула к позициям осадных орудий тимландцев, обстреливающих стены Бобровска. Третий батальон на подходе, вот-вот станет видна форма не переодетых в неприятельские мундиры бойцов. Пора!

– Вперед! – скомандовал я и выстрелил в воздух.

На захват предмостных укреплений ушло совсем немного времени. Не ожидавшая подвоха охрана не оказала никакого сопротивления. Третий батальон мгновенно смял прикрытие обоза и взял под контроль правый берег. Свешников атаковал артиллерийские позиции примыкавшего к реке правого фланга тимландцев, отбитые орудия были тут же развернуты в сторону реки. Но еще раньше гренадеры начали метать гранаты с моста, и, к моему вящему удивлению, довольно большая их часть благополучно долетала до палубы судна.

Тем временем первый батальон, потратив минуту на то, чтобы сбросить с себя чужие кафтаны, принялся громить центр позиций противника, чем вызвал громогласное «Ура!» на городских стенах. Рано еще радоваться, рано!

Команда военного корабля в панике металась по палубе, но кто-то среди этой неразберихи все-таки сумел сохранить голову холодной. Якорь был выбран, и судно начало уносить течением от моста, а несколько пушечных портов по левому борту открылись. Как же некстати этот корабль здесь объявился, ведь совершенно нет времени с ним возиться!

Свешников к этому времени разобрался с трофейными орудиями и сумел дважды выстрелить в сторону реки, правда, оба раза мимо цели. Но посыл капитан корабля понял, палить в ответ не стал, а направил судно поближе к правому берегу, обходя бобровский речной форт по крутой дуге, и покинул поле боя. Фух, прямо камень с души!

Теперь можно было заняться войсками Освальда вплотную, без оглядки на реку. Бобровский гарнизон вышел из городских ворот и атаковал правый фланг тимландцев, зеленодольцы и ивангородцы держали в напряжении фланг левый, а я мог со спокойной совестью воссоединить своих белогорцев в единый кулак, потому что сила его удара еще пригодится.

Следующие четверть часа прошли в каком-то сумбуре. Мы продвигались вперед, заставляя деморализованного противника либо сдаваться, либо обращаться в бегство. Несколько раз завязывались короткие штыковые схватки, и я получил возможность на своей шкуре познать и ярость штыкового боя, и все преимущества сомкнутого строя – у разрозненных кучек тимландцев, пытавшихся оказать сопротивление, не было абсолютно никаких шансов на успех. С большим удивлением я обнаружил, что солдаты очень бережно относятся к своим офицерам. Хотя я и получил в одной из заварушек кровоточащую царапину на левой щеке, по факту мне пришлось всего пять-шесть раз взмахнуть шпагой, всю остальную работу за меня сделали простые солдаты Белогорского полка, споро перехватывая у меня всех противников.

На волне успеха нам удалось в весьма короткие сроки смять весь правый фланг Тимланда. Но не могло же всё пройти в режиме «как по маслу»! Противнику нужно было как-то реагировать на изменившуюся ситуацию, и реакция генерала последовала – засверкали в лучах зимнего солнца начищенные кирасы направившейся от левого фланга в нашу сторону тяжелой кавалерии.

– Кирасиры! Кирасиры! – раздались с разных сторон крики, заставив кровь в моих жилах похолодеть.

В прошлый раз после таких криков для таридийского войска быстро наступил бесславный конец. Но в этот раз всё было по-другому и в криках не было ни ужаса, ни отчаяния, одна лишь констатация факта. Да и как иначе, если в этот раз кирасирам противостояли не потерявшие строй и уступающие им в «весовой категории» собратья по кавалерийскому цеху, а обученная и хорошо организованная пехота?

Первый батальон построился в каре прямо посреди тимландского лагеря, третий перекрыл путь к спасительному мосту через Нарис. Я со вторым батальоном сдвинулся на сотню шагов за пределы захваченных вражеских позиций, оставляя свободным выход на позиции третьего батальона. Таким образом, тимландских кавалеристов как бы приглашали проскочить между ощетинившимися штыками флангами и нанести удар прямиком по углубленному центру в виде каре третьего батальона. Только вот глупцами будут господа кирасиры, если это приглашение примут.

Не приняли. И в лагерь, где потерялась бы свобода маневра, тоже не сунулись. То есть направились все прямиком на второй батальон! Честно говоря, мне пришлось пережить несколько очень неприятных минут. Чувствовать, как содрогается земля под копытами тяжелых кирасирских лошадей, видеть надвигающуюся на тебя конную лавину с закованными в блестящие доспехи всадниками и остаться на месте, не поддаться животному страху – это дорогого стоит!

– Стоять, ребятушки, стоять!

– Не боись, братцы, пока в строю – мы сила! – изо всех сил стараясь скрыть волнение, подбадривали солдат офицеры.

Мне не раз приходилось читать о том, как пехотные каре успешно действовали против кавалерии, но одно дело читать и совсем другое – испытать это на деле. В какой-то момент я усомнился в способности пехоты выстоять под натиском конницы. Вот до кирасиров уже двести метров, сто пятьдесят, сто…

– Господин полковник!

– А? – откликнулся я на голос молодого прапорщика Синявского, но ничего говорить ему не пришлось – по множеству обращенных ко мне вопросительных взглядов и так стало понятно, чего от меня ждут.

Вот же разиня! Я поднял левую руку. Пятьдесят метров, уже видно, как вскидывают пистолеты передние ряды кавалеристов. Пора.

– Пли! – заорал я что есть мочи.

Грянул ружейный залп, на несколько секунд поле боя скрылось в облаке дыма. Три-четыре человека упали в наших рядах – часть всадников тоже успела выстрелить, и некоторые пули нашли-таки свои цели. Своих людей всегда жаль, но наши потери не шли ни в какое сравнение с тем, что натворил наш залп в неприятельской массе.

За рассеявшимся пороховым дымом нашим взорам предстала страшная картина, вот уж воистину, как у Лермонтова – смешались в кучу кони, люди. Передние ряды лошадей рухнули наземь, кто-то замертво, кто-то еще бился в агонии. Следующие за ними ряды спотыкались об упавших и тоже падали. Кому-то удалось вовремя затормозить, но их подпирали сзади, фактически запихивая в ту же кучу-малу. Однако часть кирасир сумела преодолеть завал, а вовремя сориентировавшиеся задние ряды обошли его стороной, в результате, хотя мне этого совсем не хотелось, дело дошло до штыков.

Солдаты яростно размахивали ружьями, угрожая противнику. Лошади хрипели и пятились, опасливо кося глазами на сверкающие на солнце штыки. Кто-то из прорвавшихся к каре кирасир пытался стрелять из седла, но белогорцы тоже не дремали – таких шустрых в первую очередь настигали штыки бойцов, да и стоявшие в третьем ряду солдаты имели возможность перезарядить ружья и тоже палили в неприятеля. Одному тимландцу удалось направить обезумевшего от боли коня прямо на наши штыки, и на миг в каре возникла брешь. Но воспользоваться ею противнику не удалось – пострадавших быстро втянули внутрь построения, и ряды снова сомкнулись.

С правой стороны один за другим раздались два пушечных выстрела, и левый фланг вражеской конницы стал валиться под градом картечи – это Торн развернул два трофейных орудия в сторону атакующей тимландской конницы.

Поняв, что успеха здесь не добиться, а вот сложить головы очень даже можно, тимландские кирасиры повернули назад, преследуемые нашим громовым «Ура!». Что вы скажете нам на это, господин Денис Освальд?

Господин Освальд сдался спустя два часа, когда остатки его боеспособных частей оказались зажаты между грозящими иссечь их артиллерийской картечью ивангородцами и зеленодольцами и жаждущим крови гарнизоном Бобровска при поддержке Белогорского полка и клинцовских драгун.

– Ну, Бодров, молодец! Всё предугадал! – обнимал меня вечером в ратуше Бобровска Григорянский. – Вчера утром тимландцы попытались-таки выбить нас из Верейского прохода, да обломали зубы о Снежный редут!

– Ты бы знал, как я испугался, увидев этот корабль у моста! – устало отмахнулся я. – Он путал все наши планы! Если бы ввязался по-настоящему в бой, туго бы нам пришлось.

– Правильно твой Игнат говорит – фрадштадтцы это! – уверенно заявил командир Зеленодольского полка. – Те за чужие интересы воевать не любят. И корабли свои берегут, как зеницу ока.

– Поздравляю, молодые люди! Давно не приходилось видеть такой воинской смекалки! – командующий Бобровским гарнизоном генерал Нилов был среднего роста, средней толщины и средних для своего чина лет – около пятидесяти. – Да что там – давно! Никогда такого не видел! Уж думал, что сам наследник престола Федор Иванович под Бобровск пожаловал!

– Ну что вы, Владимир Иванович! Царевич вымел бы тимландцев отсюда за день! – скромно возразил я.

– Скромны вы, молодые люди, это тоже вам в плюс! Что с пленными-то делать? Отпускать?

– Ни в коем случае!

– Так чересчур много! Чуть не три тысячи собрали! Их же кормить-поить нужно!

– Ничего, Владимир Иванович, с ними ведь обоз взяли. Вот с него и будут кормиться. Часть тимландцев оставьте здесь, часть отправьте в Усолье, а офицеров мы с собой в столицу заберем. Пусть страна увидит триумф таридийского войска! Да и планы на пленных у нас кое-какие есть.

18

Нашим надеждам переночевать в трактире «У Фомы» не суждено было сбыться. Заведение располагалось на самой окраине маленького городка Краснополье, и на следующее утро там была назначена встреча с князем Григорянским, после того как я отказался заночевать у его родственников. И стеснять людей не хотелось, да и, честно говоря, подустал я за последние дни от общества Василия, хотелось хотя бы один вечер побыть в тишине, отдохнуть. Только вот как бы теперь не пришлось пожалеть о непринятом приглашении – всё жилье в вышеупомянутом трактире оказалось занято. Так что мы с Игнатом с тихой грустью плотно поужинали в общем зале, а затем мой денщик отправился по соседним заведениям искать место для ночлега. А я, пользуясь своим привилегированным положением, заказал себе пива.

Хорошее здесь пиво, свежее, с легкой горчинкой. Давно такого не пил. Я прислонился спиной к дощатой стене и прикрыл глаза от удовольствия. Сейчас был редкий момент, когда и война с ее опасностями, и столица с интригами были одинаково далеки от меня. Можно было не заботиться о выражении лица, не следить за каждым сказанным словом, можно просто тихонько посидеть у стеночки в шумном зале трактира и, не привлекая к себе ничьего внимания, получить наслаждение от пенного напитка.

Третий Ивангородский полк расквартировали на зиму в Бобровске, а Белогорский и Зеленодольский полки отвели на зимние квартиры в Усолье. Также между двумя городами поделили и пленных. Многие недоумевали по поводу моего решения оставить всех пленников. Предложения поступали самые разные – от роспуска всех нижних чинов по домам до предъявления требований выкупа за них тимландской короне или использования в качестве бесплатной рабочей силы.

Ну, а я хотел предложить государю нашему Ивану Федоровичу организовать поселения тимландцев вдоль границы с Силирией. А что? Сначала на ограниченный срок, так сказать, во искупление своей вины. Дать им землю, налоговые послабления сделать. Глядишь, приживутся, еще и родственников соблазнят с родины хорошими условиями жизни. Пусть обживают этот малозаселенный край, естественно, в обмен на охрану границы. Это должно отвадить силирийцев от посягательств на так называемые спорные территории, и тогда одной головной болью у таридийского царства станет меньше – сейчас-то чуть не раз в два года приходится гонять туда войско, чтобы образумить наглых соседей.

Но это всё так, прожекты. Пусть самодержец со своим старшим сыном сами решают судьбу пленников. А пока сотню самых знатных и представительных из них мы послали в Ивангород в сопровождении драгун майора Шторма.

А мы с Григорянским задержались в Бобровске. Нужно было решить вопросы по укреплению здешней границы, дабы не повторилась ситуация с нападением тимландцев, а также принять наш нечаянный приз в виде корабля с грузом фрадштадтских зеркал и тимландского золота.

Зеркала и часть золота я сдал местному казначею по описи, дальше уже была не моя забота, как этот груз попадет в столицу. Другая часть золота была обменяна на рубли и выдана войскам в качестве премии, всё честь по чести, заслужили. Еще я распорядился отправить деньги семьям погибших.

Всё это заняло пару дней, но задержаться пришлось чуть подольше. Местная элита устроила соревнования по возданию нам почестей. Пришлось посетить несколько балов, где двух столичных князей изо всех сил старались охмурить местные красавицы и где меня, о ужас, даже учили танцевать.

Не знаю, насколько сильно сопротивлялся охмурению Григорянский, но в дороге постоянно какую-то Василису вспоминал. Обхохочешься: Василий и Василиса! Но это его дело, пусть сам разбирается. Со мной же у бобровских красавиц ничего не вышло. Как-то я даже не сразу заметил, что всех местных девиц невольно оцениваю по «стобальной шкале Ружиной»: вон та – двадцать пять баллов, а вот эта где-то тридцать два – тридцать три балла. Не то чтобы я влюбился в Наталью Павловну, но… Стоило признать, что среди всех встреченных в этом мире представительниц слабого пола именно она больше всех соответствует моим представлениям о женской красоте. А если еще взять в расчет столь немаловажное для меня качество, как наличие ума, и то, что она не побоялась под носом у Глазкова пытаться решать мои проблемы, то у графини Корбинской и вовсе не предвидится конкуренток. А может, и влюбился…

– Ну, здравствуй, Миха Холод! – мое уединение было самым беззастенчивым образом нарушено молодым человеком в длинном овчинном тулупе, плюхнувшимся на лавку прямо напротив меня.

– Мы знакомы? – недовольно поморщился я.

Подошедший не спешил отвечать на вопрос, внимательно изучая мое лицо прищуренными глазами. Сам он выглядел уставшим: худое, изможденное, заросшее черной бородой лицо, потрескавшиеся губы, темные круги под глазами. И вместе с тем благородное происхождение товарища не вызывало никаких сомнений – чувствовалась в нем порода дворянская. Как бы то ни было, но я не знал этого человека, что, впрочем, не отменяет возможности знакомства с ним настоящего князя Бодрова.

– Ну, надо же, ни намека на узнавание, – знакомый незнакомец в восхищении прицокнул языком, – неужто и вправду тебя так хватанули по голове, что отшибли память?

– Мне повторить свой вопрос? – я с сожалением поставил на стол недопитую кружку пива, осторожно смещая левую руку поближе к рукоятке кинжала.

– О, Бодров! Ты изменился, стал жестче, решительнее, – в голосе говорящего проскочили нотки удивления, – но стал ли сообразительнее, вот в чем вопрос? Неужели нет никаких предположений по поводу моей личности?

– Предположения есть, поверить в них боюсь. Потому что если я прав, то тебя здесь просто не может быть, – действительно, невелика задачка – Михой Холодом князя Бодрова называло весьма ограниченное число лиц. – Но тогда и ты не должен удивляться моей забывчивости, ведь твои люди приложили к ней руку.

– Так себе с сообразительностью, Бодров, – грустно усмехнулся Андрей Воротынский, – не преувеличивай возможности моих людей. Их едва хватило на то, чтобы вытащить меня с каторги. Куда уж там организовывать на тебя охоту! Да и незачем это делать, ведь ты ничего плохого мне не сделал!

– Интересная версия, но с чего же тогда все эти неприятности?

– Источник неприятностей у нас с тобой, Миха, один. И имя ему, – Воротынский на всякий случай оглянулся и понизил голос, – Никита Андреевич Глазков. Наболтали мы по пьяному делу лишнего, ну так сколько раз так бывало-то? А в этот раз дошло всё до ушей начальника Сыскного приказа, и он ухватился за эти разговоры обеими руками.

– Историю о том, как мы мечтали выкинуть из очереди на престол Федора, я знаю, – поспешил предупредить я. Выслушивать этот бред еще раз не было никакого желания.

– Хорошо, что знаешь. Сбережем время. Об этом мы говорили, пока с нами был царевич Алешка. Указы сочиняли, должности распределяли – дурачились по полной программе. Ну, а когда Алешка уснул, мы с тобой продолжили линию. Я поинтересовался, не хотел бы ты занять таридийский престол? Ведь для этого нужно всего лишь подвинуть не одного, а двух царевичей. Следующий-то в очереди на царство – ты.

– И что же я ответил?

– Сначала ты отказался, но потом изменил решение.

– Все интереснее и интереснее, – не смог я сдержать сарказма в голосе. – И что же заставило меня изменить свое решение?

– А я просто рассказал тебе историю твоих родителей, – опальный граф очень серьезно смотрел мне прямо в глаза. – Вижу, что придется повторить. Что ты знаешь о смерти родителей, Миша?

– Вроде как заболели внезапно, – пожал плечами я, поскольку никаких подробностей не знал, – то ли чахотка, то ли что-то подобное, доктора ничем не смогли помочь.

– Чахотка, Миха, не появляется внезапно и не убивает здоровых людей буквально за неделю. Тебе ли этого не знать? А с твоими родителями именно так и произошло. И случилось это после того, как твоему отцу поступило предложение сместить на троне своего родственничка Соболева. И трагедия заключается в том, что он-то отказался! Но в Ивангороде сам знаешь у кого везде глаза и уши – дошла информация до Сыскного приказа. И твои родители быстро заболели и умерли! А повар, которому хватило ума сразу пуститься в бега, еще много лет прожил во Фрадштадте. Надеюсь, тебе всё понятно?

– Более чем, – задумчиво отозвался я.

Можно поверить в правдивость этой версии. Заграницу не устраивает политика, проводимая Соболевыми, всем соседям нужна безвольная и послушная Таридия, и они задумались о смене правящей династии. Бодровы являются ближайшими легальными претендентами на престол после Соболевых, вот с ними и попытались договориться. Видимо, по этой же причине через Воротынского и меня попытались прощупать на эту тему. И остается только гадать о том, насколько длинна очередь обрабатываемых претендентов. Кстати, нужно будет Григорянского попытать – он же тоже в каком-то там колене родственник.

Реакция Глазкова тоже где-то понятна. Нет людей – нет и проблем. Не учитывает только недалекий наш Никита Андреевич, что свято место пусто не бывает. И лучше иметь неприятеля, известного тебе вдоль и поперек, такого, чтобы контролировать можно было легко, чем какого-то неизвестного и непредсказуемого.

– Ну, а что с перепиской?

– Да ничего особенного, я из нее секрета никогда не делал.

– То есть как? – полученный ответ меня просто обескуражил.

– Да так, – граф пожал плечами, – я ведь помолвлен с фрадштадтской баронессой Альберт. Кто ж запретит мне переписываться с невестой?

– Почему же мне ставят в вину раскрытие тайны твоей переписки?

– Ну, Бодров, у тебя же есть голова на плечах, вот и подумай, кому это выгодно и кто тебе зла желает на самом деле.

– А как же Сахно? – в голове моей был сумбур, поскольку сообщаемые собеседником сведения в корне меняли представления о сути случившихся со мной происшествий.

– Ты утомляешь меня глупыми вопросами, Михаил. Еще раз говорю, что у меня нет причин вредить тебе. А Сахно – записной бретер, наемник. За кого ему заплатят, того он и будет провоцировать на поединок. Так что я был весьма обрадован и удивлен, когда узнал, что ты отправил мерзавца на тот свет.

– Ну да, ну да, сейчас все так говорят, – я выдавил из себя грустную улыбку, – а видел бы ты, как толпа придворных жаждала моей крови!

– А чего ты хотел? Это ж придворные подхалимы, у них всегда нос по ветру. А ты в тот момент явно против ветра был.

«Да, господин Воротынский, говоришь ты красиво, связно, логично. Только вот насколько можно тебе верить? Проверить-то никак не получится. Я даже не могу быть уверен на сто процентов, что передо мной настоящий граф Андрей Михайлович Воротынский! Может, это – засланный казачок от товарища Глазкова? А может, и сам Воротынский, да наученный говорить то, что нужно. А что? В обмен, к примеру, на послабления на каторге. Может такое быть? Вполне.

А может, ты и не врешь вовсе, Андрей Михайлович, только правда у тебя своя. А у Никиты Андреевича Глазкова – своя. И вот как бы мне между вашими правдами аккуратно так проскочить, чтобы без потерь? А то, ей-богу, надоело уже!»

– Как сбежал-то? – спросил я, как бы между прочим, в задумчивости потирая виски ладонями.

– Извини, дружище, но этого тебе знать не нужно, – Воротынский поднялся на ноги и протянул мне руку. – Да и вообще, мне пора, впереди еще долгая дорога. Рад был повидаться с тобой, Холод.

– Еще один вопрос, – я тоже поднялся, – нет, вру, два. Почему ты мне всё это рассказываешь?

– Потому что не желаю зла своему приятелю, – глядя мне прямо в глаза, ответил граф, – и еще потому, что предложение всё еще в силе. Надумаешь, свяжись с баронессой Альберт.

– Хм, тогда последний вопрос, – я ответил на его прямой взгляд таким же прямым взглядом, при этом сжимая его руку в рукопожатии, – а ты не боишься, что я подниму шум и тебе придется снова отправиться на каторгу?

– Боюсь, Миха, боюсь, – Андрей натянуто улыбнулся, – но не сильно. Во-первых, ты не дурак, чтобы так поступать с друзьями, тем более желающими тебе добра. Во-вторых, со мной здесь пятнадцать человек, и тебя истыкают кинжалами прежде, чем ты успеешь что-либо предпринять.

– Очень страшно, – улыбнулся в ответ я, отпуская его руку.

Дешевый блеф, конечно же, но я действительно не собирался сдавать его властям, даже если это очередная «проверка на вшивость».

– Будь здоров, Андрей!

– И ты не хворай, Миха! И думай, хорошо думай!

На этом наша нежданная беседа завершилась. Воротынский махнул рукой на прощание, запахнул на ходу полы тулупа и направился в сторону выхода. У меня волосы встали дыбом, когда вслед за ним поднялись из-за столов и направились к выходу полтора десятка крепких мужчин. Вот тебе и блеф, Михаил Васильевич! Возомнил ты себя уже мастером психологии, а оказалось – не с чего. Учиться тебе еще и учиться.

И думай теперь: случайна была эта встреча или неслучайна. Лишь одно очевидно – если бы Воротынский стремился свести со мною счеты, то лучшего случая было бы просто глупо желать. Неужели и всё сказанное им – правда? Или сказано ровно то, что сможет подтолкнуть меня к нужному решению? А вот это уж – фигушки. Мне все эти танцы вокруг трона – до одного места. Я к власти никогда не стремился и сейчас ни в каких подковерных играх ради нее участвовать не стану. Для меня власть – это ответственность за всё и всех, постоянное нахождение на виду и необходимость неустанно подавать пример для окружающих. Нет-нет, я слишком ленив и неорганизован для этого. Мне бешеной популярности не нужно, вполне достаточно быть в тени, за чьей-нибудь широкой спиной. Например, за спиной царевича Федора.

Я настолько погрузился в раздумья, что упустил момент возвращения в трактир Игната, потому и показалось, будто он возник ниоткуда и сразу плюхнулся на то самое место, что еще не успело остыть после Воротынского. Причем в руках у него уже была кружка свежего пива.

– Уф, нелегкой задачей оказалось в это время суток жилье отыскать, – мой денщик жадно припал к емкости с пенным напитком, – перекресток торговых путей, купцы все стараются здесь заночевать. Едва успел комнату снять в «Крыжовнике», это в сторону города придется вернуться.

– Снял так снял, молодец, – рассеянно ответил я, одним глотком допивая свое пиво. Почему-то после разговора с беглым каторжанином оно мне уже не казалось таким уж замечательным.

– Представляете, Михаил Васильевич, мужик навстречу попался – дюже на злодея Воротынского похож. Только худее и бородой заросший. Да и одет как купец, Воротынский так одеваться не станет.

– Злодей, говоришь? Может быть, может быть…

– Конечно, злодей, – уверенно повторил Лукьянов. – Засаду его дружки на вас устроили? Устроили! Сахно на вас натравили? Натравили! С фрадштадтцами снюхался? Снюхался! Истину говорю – злодей он!

– Может, и так, – не стал спорить я, – только откуда ему здесь взяться? Он ведь на каторге. Сам же говоришь – купец какой-то.

– И то верно, – согласился унтер-офицер, – откуда ему здесь взяться?

Не нужно Игнату про мою встречу с Воротынским знать. Меньше знаешь, крепче спишь. Если окажется, что всё это лишь часть чьего-то представления, то отдуваться буду я один. Еще только один штрих надо сделать.

– Игнат, – проникновенно окликнул я денщика, когда мы уже покинули заведение «У Фомы», – ты помни, что мы всё еще находимся под подозрением Сыскного приказа и инквизиции, так что, от греха подальше, даже про похожих на Воротынского людей никому не говори.

– Правда ваша, князь, эти вцепятся в тебя клещами и всю душу наизнанку вывернут, – он досадливо сплюнул в сторону и уверенно зашагал в сторону трактира «Крыжовник».

19

Для торжественного въезда в Ивангород я выбрал для себя роль скромную и в то же время заметную. Впереди, на белом коне, во главе двух эскадронов улан важно гарцевал царевич Алексей. Я лично настоял на его участии в этом маленьком параде победы, когда мы устроили обсуждение мероприятия на импровизированном военном совете в Выселках – большом селе километрах в семи от столицы. Именно там нас с Григорянским дожидалась вся кавалерия нашего маленького победоносного войска и пленные тимландские офицеры. И именно туда приехал со свитой наследник престола.

Вообще из любителей примазаться к чужим успехам в Выселках выстроилась приличных размеров очередь, но всем им пришлось возвратиться в столицу не солоно хлебавши – это наша, честно выстраданная победа, и делиться ею абы с кем я не собирался. А вот по поводу Алешки – тут я сам убеждал Федора Ивановича в необходимости его участия. Пришлось придумать трогательную историю, как мы втроем придумывали план кампании, возвращаясь в Ивангород после бесславного ноябрьского поражения. Василий Федорович Григорянский при этом скромно помалкивал в сторонке, поскольку часть славы доставалась и ему.

Ну, в самом деле, зачем мне страдающий от зависти и затаивший обиду царевич? Хотя это мне впору обижаться на него за бездействие и пьянку черную во время моего заточения в подземельях Сыскного приказа. Но я отходчивый, к сведению приму, а в глаза ничего говорить не стану. Дам еще один шанс человеку. Скорее всего, последний. Так что, хотя и притянуто за уши участие младшего царевича в параде, пускай почувствует свою причастность к важному делу, поймет, что я не считаю его предателем. И пусть только попробует еще раз бросить меня в беде…

Следом за уланами шли драгуны Клинцовского полка, по-прежнему под командой майора Шторма. За зиму полк должен будет доукомплектоваться до штатного состава, и пока было неизвестно, кому доверят командование взамен погибшего Воронцова. По мне так майор вполне доказал свою состоятельность и достоин повышения. Замолвлю за него словечко, а там уж как пойдет.

За драгунами понуро шагали тимландцы во главе со своим генералом. Участвовать в подобном мероприятии в качестве трофея вряд ли кому понравится, но тут уж солдатам нашего западного соседа винить некого, кроме самих себя да своего правительства. Видит бог, мы бы вас не трогали, да вы сами напросились.

За пленными два десятка спешенных драгун несли захваченные тимландские знамена, а уж за символами поверженного противника, не спеша, верхом, следовал я в сопровождении полковников Григорянского и Крючкова.

Сбежавшийся посмотреть на невиданное действо столичный люд радостно приветствовал нас, размахивал руками и бросал в воздух головные уборы. Красота! А Федор еще сомневался в необходимости такого въезда в столицу. Народу нужен позитив! Что называется, «хлеба и зрелищ»!

А вот в Крепости мне уже не так понравилось. Простой народ сюда доступа почти не имел, за исключением обслуживающего персонала, потому среди зрителей уже преобладали постные придворные лица. И лица эти в большинстве своем выражали праздное любопытство, напыщенное презрение и даже зависть. Что за люди эти придворные? Потерпишь поражение – готовы будут утопить тебя в помоях, одержишь победу – удушат из зависти.

Под ноги вышедшему на парадное крыльцо государю Ивану Шестому бросили тимландские знамена, пленных увели на задний двор, откуда их уже временно расселят в одном из крыльев дворца – будут под домашним арестом, пока не решится их участь.

Таридийский самодержец поднял руку, и вскоре над внутренним двором Крепости воцарилась тишина.

– Благодарю за службу! – провозгласил Иван Федорович.

– Слава государю Таридии! Ура! – радостно гаркнул Алексей.

– Ура! Ура! Ура-а! – подхватили солдаты.

Я с большим интересом рассматривал царскую свиту. По правую руку от отца стоял царевич Федор. Я в очередной раз поразился его сходству с Бонапартом. Стоит только сменить треуголку царевича на популярную во времена наполеоновских войн двууголку – и перед нами вылитый император Франции!

По левую руку от царя, загадочно улыбаясь, стоял непременный Никита Андреевич Глазков. Делал вид, что не замечает меня, но я-то знаю, что это не так. Готов поспорить на что угодно, что не сегодня, так завтра он попытается опять вызвать меня на допрос. Но теперь я в фаворе у наследника престола, а тот, похоже, является единственным человеком в этой стране, способным поставить на место всемогущего начальника сыска. Так что теперь я буду чувствовать себя гораздо увереннее.

Далее серой массой стоят начальники приказов, какие-то важные сановники с женами, офицеры, придворные дамы… Ага! Чуть в сторонке от главных встречающих лиц, рядом с женой и детьми царевича Федора стояла графиня Ружина. Дождавшись момента, когда наши взгляды встретились, я осторожно махнул ей рукой. Наталья улыбнулась и помахала мне в ответ. Может, это что-то значит, а может, и нет. Но на душе сразу стало теплее.

Слава богу, на этом мои парадные мучения закончились. Вернее, они плавно перетекли в торжественно-застольную часть.

Любому человеку нравится, когда его хвалят. Как говорится: «похвала и кошке приятна». Но когда тебе битых три часа бесконечно поют дифирамбы, причем часто выражение лица поющего настолько диссонирует со смыслом произносимого, то это – просто катастрофа! Да я за весь горный переход не устал так, как за пару часов этого застолья!

– Скажи, Василий, – задумчиво поинтересовался я у Григорянского, – а не намечается ли у нас еще какой войны в ближайшее время?

– Понравилось пожинать лавры? – усмехнулся мой боевой товарищ.

– Нет. Так устал от лести, что с удовольствием сбежал бы обратно в полк.

– Привыкай. Без этого тоже нельзя, – сам князь, кстати, нисколько не тяготился застольем, принимая свою часть хвалебных речей как само собой разумеющееся.

– Знаешь, одно дело, когда тебя хвалит царевич Федор или тот же генерал Веремеев, и совсем другое дело, когда извергают безудержную лесть эти ряженые павлины. Пойду-ка я домой, думаю, тут и без меня весело будет.

И я тихонько выскользнул из пиршественного зала с твердым намерением направиться в свои покои и завалиться спать. Но по пути передумал. Можно было бы применить высокопарные эпитеты, что-то вроде «сама судьба направила мои стопы» или «снизошло на меня откровение Божье», но нет, всё было несколько банальнее. Хотелось пообщаться с Натальей Павловной, я ведь в прошлый раз ей даже спасибо не успел сказать за посещение моей камеры в подземельях Сыскного приказа. Но на пиру нам определили места слишком далеко друг от друга, а спустя какое-то время обнаружилось, что она и вовсе покинула праздник.

Ну и вот, поднимаясь по лестнице, я вспомнил, где любила проводить время опальная подданная улорийского короля. Несколько минут спустя я уже был у того самого балкона, на котором состоялось наше первое, так сказать, свидание. И я не ошибся – она снова была там.

– Верейский лев так рано покинул своды пиршественного зала? – спросила графиня, кутаясь в свою шубку.

– Натали, умоляю, я наслушался этих глупостей за столом. Хочется уже нормального человеческого общения, – я поморщился, услышав одно из резавших мне слух прозвищ – какой-то сановник льстиво наградил меня им еще в самом начале пира.

– Это царский дворец, князь, – горько усмехнулась девушка, – здесь очень плохо с нормальным человеческим общением.

– Будем исправлять эту беду, – я деликатно поднес ее руку к своим губам, – я очень благодарен вам за то предупреждение. Оно было очень своевременным и реально помогло мне получить шанс на реабилитацию. А уж то, каким образом оно было сделано – боюсь даже предположить, на какие жертвы вам пришлось пойти, прикидываясь моей возлюбленной.

– О, в этом деле важно было убедить розыскного офицера! – глаза Натальи сверкнули озорством. – И нам это удалось! По крайней мере, господин Глазков сделал весьма кислое лицо, но никаких вопросов задавать более не стал. Так что наше импровизированное свидание стало одним из самых веселых и приятных приключений за время моей жизни в Ивангороде. Тем более что я была обязана вам, вы и от людей Григорянского меня защитили, и с самим князем дрались из-за меня на дуэли.

– А, это всё ерунда, – я пренебрежительно махнул рукой, – отделался парой царапин. Да и с Григорянским мы теперь чуть ли не друзья.

– Знаете, Михаил, я была немало удивлена тем, как мало оказалось надо царскому двору для формирования нового мнения обо мне. Стоило вам с Григорянским и царевичем Алексеем начать проявлять уважение к моей скромной особе, как моментально отношение ко мне у всего придворного люда поменялось с пренебрежительного на почтительное.

Странно было бы, если бы этого не случилось. Я не являюсь специалистом по придворным нравам, но по тому, что уже видел и слышал, определенные выводы сделать можно. И можно провести параллели между царским дворцом и офисом большой компании, где всегда много людей, «держащих нос по ветру», стремящихся быть в курсе всех событий и заранее, на всякий случай, обзавестись хорошими отношениями с любыми персонами, способными пригодиться в будущем. Так что всё было ожидаемо и предсказуемо – второй принц крови и два князя из, так сказать, ближнего круга царя – это далеко не худшая компания покровителей для оставшейся без поддержки семьи девушки.

– Ну, мы же не последние люди в этом дворце, придворные вынуждены реагировать на наши поступки и перестраивать свои линии поведения. Чтобы всегда знать, кому улыбаться, а через кого можно и переступить.

– Именно так, Миша, – Натали согласно кивнула головой, – эти люди любой слух, любую недомолвку схватывают на лету, с полуслова, с полувзгляда, делают свои выводы, а спустя пару часов уже весь дворец знает об этих выводах. Так что ты не сильно удивляйся, когда до тебя дойдут слухи о нашем с тобой романе, и уж будь уверен, что я к этим слухам непричастна. Дуэли и свидания в камере оказалось более чем достаточно.

– Натали, мне подобные слухи только льстят. И я даже готов поставлять для них новую пищу. Конечно, с вашего согласия.

Ружина окинула меня внимательным взглядом, но промолчала, что было воспринято мною как знак согласия. Но далее развивать эту тему сегодня я не стал, всему свое время. Тем более что сам еще не понимал, хочу ли я, чтобы эти слухи обратились в реальность? Нужно ли мне это? На сегодняшний день точно лишь то, что она мне нравится и что слухи о романе с графиней определенно греют мне душу.

– Кстати, давно хотел спросить, – поспешил я перескочить с щекотливой темы, – откуда вы узнали о готовящейся провокации со стороны Никиты Андреевича?

– Ну, я ведь почти два года безвылазно живу в этом дворце, – неожиданно рассмеялась Наталья, – уже немножко научилась смотреть и слушать. Один слушок доходит, потом второй, третий. Глядишь, и мнение складывается. В общем, господину начальнику Сыскного приказа уже приходилось использовать подобный трюк на тех заключенных, что не спешили сознаваться в содеянном и в отношении которых он побаивался прибегать к пыткам. Вы, князь, полностью соответствовали этим условиям. А учитывая то, что ваша память пострадала при покушении, вряд ли вы были в состоянии сами сделать подобный вывод. Вот я и решила помочь.

– Впечатляет, – пораженно ответил я, и в этом ответе не было ни грамма лести.

Не каждый сумеет на основе обрывочных и разделенных большими временными промежутками слухов предугадать действия начальника местного аналога тайной канцелярии. Не уверен, что я сумел бы это сделать – у меня просто голова занята другими проблемами. Так что графиня определенно заслуживает самых лестных оценок за решение этой задачки.

– Два года в подвешенном состоянии – это тяжело…

– Иногда я так жалею, что родилась не мужчиной, – Ружина отвернулась в сторону улицы, и теперь я видел ее лицо в профиль, – мужчины гораздо более свободны в своих действиях. Этот мир устроен несправедливо, Бодров! И боюсь, что так будет всегда.

– Мир будет меняться, Натали, – я постарался произнести это как можно мягче, – но несправедливости в нем всегда будет хватать.

– Грустно, – едва слышно прозвучало в ответ.

Вот же! Жалко девчонку, да и нравится она мне, чего уж кривить душой! Как ни странно это звучит, но чувствую я определенное родство душ. Может, это объясняется тем, что мы оба вынуждены выживать в этом мире? Нужно будет еще раз поинтересоваться подробностями ее дела и на этот раз найти источник покомпетентнее, нежели мой управляющий Кузьмич или царевич Алешка. Как только представится возможность, нужно будет порасспросить Федора об этом деле. Хочется помочь хорошему человеку, тем более хорошенькой девушке.

Мелькнула было занимательная мысль сходить с этой темой в гости к Глазкову, но я быстренько прогнал ее прочь. С этого упыря станется – начнет искать мою выгоду в этом деле, создаст в своем воспаленном воображении мой сговор с улорийцами, и я же потом замучаюсь доказывать, что не верблюд.

Мороз крепчал, заставляя Ружину зябко кутаться в свою легкую шубку. Потому я проявил инициативу, предложив перейти в помещение и просто погулять внутри дворца. Были опасения, что подобная «романтика» покажется неуместной, но Наталья согласилась без раздумий. Оказалось, что в праздничные дни по широким коридорам дворца шляется большое количество народу, как парами, так и большими компаниями. Закрытым был лишь доступ в царское крыло, где находятся покои Ивана Федоровича и обоих наследников. Так что из общей массы мы с графиней не выделялись и вполне себе приятно провели этот вечер.

20

Январь пролетел незаметно. И пока, я очень надеюсь, что только пока, это было самое спокойное и беззаботное время, переживаемое мною в этом мире. Празднование Нового года лишь недавно вошло в моду в Таридии и еще не могло идти ни в какое сравнение с традиционными рождественскими праздниками. Впрочем, веселое времяпровождение растянулось практически на весь месяц. Знать развлекалась чуть более изысканно, чем простой народ, но изысканность эта определялась большими возможностями, а не большим разгулом фантазии. Чуть не каждый день устраивались загородные выезды на санных упряжках под веселый перезвон бубенцов, задорный смех, шуточную перестрелку снежками. Кроме того, катались на санках с горок, на речной лед высыпали любители покататься на коньках. Ну и, само собой, в городе устраивались бесконечные балы-маскарады и просто богатые застолья. Чего только не придумает народ в отсутствии телевидения и Интернета!

Приходилось соответствовать времени и принимать участие в этом празднике жизни. Единственное, от чего я отказывался всеми возможными способами, – это от охоты. Хотя ту охоту, которую организовали для государя Ивана Федоровича, посетить всё же пришлось. Но там я немного потоптался за спинами азартных охотников, а потом передислоцировался поближе к дамам и провизии.

Только к концу января праздничный запал таридийцев пошел на убыль, и я смог больше времени посвящать более полезным делам.

За мои тимландские подвиги, а в особенности за «призовой» корабль с грузом зеркал и уже вырученным за него золотом, Воинский приказ выписал мне солидную премию. Настолько солидную, что мне в очередной раз оставалось лишь удивляться текущей стоимости зеркал. Неужели в восемнадцатом веке моего мира дело обстояло сходным образом? Эх, знать бы прикуп, озаботился бы перед попаданием сюда технологией производства зеркал!

Как бы то ни было, но мой Сушков аж светился от счастья – на его веку это был первый случай, когда зимой деньги не только тратились, но и поступали в казну Холодного Удела. Стоило только моему карману пополниться деньгами, как ко мне зачастили купцы с предложением своих услуг. Я уж было подумал, что их привел исключительно запах денег, но всё оказалось несколько прозаичнее. Просто господин Калашников в своем кругу потешался над моими «смешными прожектами», а люди слушали и мотали на ус, обдумывали, прикидывали. И выяснилось, что есть желающие занять предлагавшееся ему место. Сейчас вообще многие купцы задумывались по поводу перехода от простой купли-продажи к организации мануфактур и торговли уже самими произведенным товаром. В результате договорился я о сотрудничестве с одним предприимчивым дельцом, зовущимся до боли знакомым с детства именем Владимир Ильич, но с фамилией Чайкин. Тот и с мастерами-зеркальщиками имел контакты, и готов был вкладываться в производство. Да и отапливаемые водой из горячих ключей теплицы его заинтересовали, особенно если попытаюсь «пробить» под эту тему армейские закупки. Что ж, Калашников, посмотрим, кто будет смеяться последним.

После Крещения в Ивангород прибыли для заключения мира тимландские послы. И поначалу вели они себя очень нагло и самоуверенно. Особенно усердствовал глава посольства виконт Этингер. От нас он требовал ни много ни мало – немедленно отпустить всех пленных тимландцев, вернуть все захваченные пушки и, представьте себе, вернуть тот самый кораблик с золотом и зеркалами!

– О каком корабле идет речь? – разыгрывая удивление, поинтересовался у меня царевич Федор, в то время как начальник Посольского приказа Иван Александрович Губанов стоически хранил молчание.

– Понятия не имею, – я безразлично пожал плечами, – на пристани в Столле было штук восемь-десять посудин пришвартовано, так мы их спалили. Некогда нам разбираться было с их содержимым.

– Слышали, господин виконт? – усмехнулся Федор Иванович. – Сгорел ваш кораблик. Зеркалам конец пришел, а вот золотишко можно попробовать достать. Вот мы и попробуем. Таридийское царство требует от королевства Тимланд возмещения ущерба, нанесенного вероломным нападением на Бобровскую область в сумме одного миллиона рублей золотом. Кроме того, требуем передать Таридии провинцию Средний Нарис с городом Столле и провинцию Нижний Нарис с городом Оберг!

Ой, что тут началось! Тимландцы, брызжа слюной, ругались, грозили всеми возможными карами, в том числе вмешательством фрадштадтцев, а Этингер обещал лично к маю месяцу въехать на белом коне в ворота завоеванного Ивангорода. Дичайшая некомпетентность! Я смотрел, как на скулах Губанова играют желваки, и молил Бога, чтобы наш главный дипломат не взорвался раньше времени.

– Полноте, виконт, – остудил пыл тимландца царевич, – достаточно войска вы до весны собрать не успеете, а я, лишь только сойдет снег, перейду Нарис и возьму всё, что хочу, без боя.

– А там и Рисбанд рядом, – подлил масла в огонь я, намекая на близость тимландской столицы.

– И то верно, – подтвердил Федор, поднимаясь на ноги, – жаль, что у нас с князем Бодровым много дел, придется вам дальше с господином Губановым общаться.

Мы покинули переговорный зал, а к вечеру начальник Посольского приказа доложил, что западные соседи согласились заплатить пятьсот тысяч золотом и уступить нам часть провинции Нижний Нарис. Ту часть, что располагалась на восточном берегу Нариса, зажатая между рекой и отвесными отрогами южного хребта Верейских гор. То есть мы получили именно то, что и рассчитывали получить изначально.

– Тимландцы убрались весьма довольные собой, – усмехнулся Губанов, – отлично вы их припугнули!

– Земля – это, конечно, хорошо, Холод, но порт там всё одно не поставишь. Что морское побережье, что выход к реке – сплошные скалы.

– Дойдут руки до той земли, взорвем к чертям эти скалы! – уверенно парировал я. – Главное, что теперь эти скалы наши!

В фехтовании я упражнялся ежедневно. И сам отрабатывал уколы, финты и выпады, и практиковался с Игнатом или Алешкой. Фехтование такое дело – требует постоянно быть в тонусе.

Младший царевич сначала относился ко мне с опаской, думал, я возгоржусь своими ратными подвигами, а его буду презирать за то, что даже не попытался оправдать меня перед отцом и Глазковым. Но я вел себя с ним так, словно и не было между нами никаких недоразумений, так что вскоре наши дружеские отношения вернулись на прежний уровень, с той лишь разницей, что теперь чаще верховодил я. Поэтому Алексею приходилось реже пить и гулять, зато чаще фехтовать, принимать участие в формировании своего уланского полка и помогать брату в делах Воинского приказа.

А иногда занятия по фехтованию проходили в расширенном составе. Как было и в последний январский день, когда мы упражнялись со шпагами в покоях царевича Алексея – у меня было маловато места для этого. Кроме нас с Алешкой участвовали Федор и Василий Григорянский. Алексей и Василий переводили дух, мы с Федором фехтовали, и тема наследницы Корбинского края всплыла у нас как-то сама собой.

– Ты пойми, Холод, дело Ружиной – это целый клубок проблем. Ох! Как ты это делаешь? – царевич вынужден был прерваться, пропустив укол в плечо. – И как бы тебе этого ни хотелось, но распутать его тебе не под силу.

– Да она сама по себе проблема, – подтвердил князь Василий.

– Но батюшка ваш на что-то рассчитывал, принимая ее под свое покровительство? – я сделал быстрый шаг вперед и атаковал противника в предплечье, на этот раз безрезультатно.

– Ну, а куда было деваться? – Федор попытался связать мой клинок, но в итоге едва ушел от моей очередной атаки. – Надежда о возврате Корбинского края живет в сердце нашего народа, потому отказать дочери несчастного графа Павла Ружина было никак нельзя.

– Но что-то же делается для этого возврата, какие-то планы существуют?

– По нашим планам нам еще года три минимум нужно перестраивать армию, чтобы выйти на уровень улорийской армии.

– Всё так плохо?

– Это тебе не тимландцы, – опять вставил слово Григорянский.

– Да, – грустно добавил Алешка, – улорийцы непобедимы!

– Не бывает вечной непобедимости, – я отошел назад, давая отступившему слишком далеко в угол спарринг-партнеру возможность вернуться на середину комнаты.

– Согласен, – отозвался Федор, – но у короля Яноша отлично подготовленная тяжелая кавалерия и лучшая на континенте пехота. Я видел их в деле – это действительно страшно.

– Но без драки ведь Янош не отдаст земли, – я парировал направленный мне в область правой ключицы укол и, быстро шагнув вперед, приставил кончик тренировочной шпаги к груди старшего царевича. – Медленно, ваше высочество, медленно!

– Ты уморишь меня своим фехтованием, Миха!

– Всего лишь не дам растолстеть за спокойные зимние месяцы! – возразил я.

– А что ты имеешь против толстых? – Григорянский довольно похлопал себя по уже выделяющемуся брюшку.

– Они медленные! – мгновенно ответил я.

– А ты вспомни моего Медведя! – хохотнул князь, намекая на давнюю стычку в темном коридоре с несколькими офицерами Зеленодольского полка, когда мне неслабо досталось от поручика Миши-здоровяка.

– Шпага, Вася, для того и нужна, чтобы не подпускать таких Медведей на расстояние удара кулака. Бьюсь об заклад, со шпагой он не так ловко управляется!

– О! – рассмеялся Григорянский. – Он орудует ей, словно дубиной!

– Кстати, – я решил вернуться к интересующей меня теме, – откуда этот странный закон, по которому их король диктует выбор жениха для Ружиной?

– Это пережиток прошлого, – охотно подхватил разговор младший царевич, – если в семье королевского вассала не остается мужчин, то король берет на себя заботу о подборе достойных женихов для осиротевших дочерей вассала. Черт его знает, почему эта древность сохранилась в Улории, но в данном случае она Яношу явно на руку.

– То есть если завтра король Улории объявит, что графиня Ружина выйдет замуж за такого-то господина, то она обязана повиноваться? – я переложил шпагу в левую руку и замер в ожидании атаки от Федора.

– Обязана, если приказ ей объявит лично официальный представитель улорийского короля, – усмехнулся Алексей. – Но в царский дворец можно попасть, только получив разрешение, а к моменту получения разрешения Ружиной уже здесь нет.

– И никогда не было, – подхватил Федор, медленно наступая в моем направлении, – ведь мы не подтверждаем, что взяли ее под свою защиту. Так и тянем время!

– Но ведь улорийцы знают, что графиня здесь, – удивился я, – а если найдут способ объявить волю Яноша?

– Будет плохо, – тяжело вздохнул Алешка, – либо война, либо отказ от шанса застолбить за Таридией Корбинский край.

– Прямо свет клином сошелся на Ружиной! Не слишком ли велик интерес к ее персоне?

– Все дело в легитимности, Миша, – Федор Иванович сделал стремительный выпад, заставляя меня спешно отпрыгнуть назад, – Наталья Павловна – законная наследница корбинской земли, и ее дети будут законными наследниками. Для нас весьма важно, чтобы эти дети носили таридийскую фамилию, а не улорийскую. Янош, само собой, хочет обратного. Он назначит ей в мужья кого-то из своих надежных людей, и законные правители края станут верными подданными Улории.

– А сейчас Ружину не спешат выдавать замуж, потому что Янош воспользуется этим поводом для объявления войны, а к войне мы не готовы?

– Именно так!

– Дичь какая-то! – воскликнул я и перешел в атаку, заставляя царевича вновь пятиться назад. – Кто сильнее, тот и подомнет под себя эти земли! Безо всякой оглядки на законных наследников!

– Ах, ты ж, черт стремительный! – ругнулся Федор, вновь получив укол. – Согласен, легитимность наследников – довод второстепенный. Но всё равно важный, потому никто и не хочет упускать этот козырь.

– Передохните, – вмешался Алексей, – наша с Григорянским очередь потеть.

Схватив со стола полотенце, Федор плюхнулся в кресло и принялся утирать выступивший на лице пот. Я просто утерся рукавом рубашки, и плевать, что это не аристократично. Голова моя была занята перевариванием полученной информации, и пока никаких положительных моментов найти не удавалось. Глухо, «как в танке».

– Да не расстраивайся ты так, Холод! – царевич ободряюще хлопнул меня рукой по колену. – С Улорией все равно придется схлестнуться в ближайшие годы, даст бог, одолеем Яноша, тогда и проблема Ружиной решится.

– А пока пусть сидит тихо и смиренно ждет?

– Точнее не скажешь.

– Жалко, она ведь не по своей вине стала заложницей ситуации.

– Ну, тут уж пусть папеньку своего винит – не терпелось ему героем стать, а теперь мы всё это расхлебываем. Кстати, не пропусти сегодняшний прием, как раз корбинские купцы придут – государь им привилегии по торговым делам обещал. Нужно чтобы они как можно чаще к нам ездили, связи не должны теряться. Вот купеческой делегации Ружину обязательно покажем, пусть корбинцы знают, что Таридия про них помнит и поддерживает.

– Буду, – равнодушно сказал я в ответ. Почему бы и нет? Схожу, посмотрю на корбинцев.

– Знаешь, Бодров, если б я мог предположить, что сильный удар по голове так изменит тебя, ей-богу, сам бы врезал! – неожиданно заявил царевич Федор. – Вот совсем другим человеком стал! Раньше бы только позубоскалил над корбинской графиней, а теперь участие принимаешь. Или так в сердце запала?

– Да черт его знает, – я задумчиво почесал затылок, – хорошая она. А хорошим людям нужно помогать.

– Хорошая – это точно. С Софьей моей подружилась, да и дочки к ней тянутся, а уж их не проведешь, дети с плохими людьми общаться не будут. И я так тебе скажу, Миха: Яноша я всё равно переборю! Хоть и трудно это, очень трудно. Он ведь не сам по себе такой грозный, у него под рукой целый выводок верных и талантливых помощников! А я один, от отцовских генералов толку мало. Мне позарез нужно, чтобы рядом были верные и умные люди, вроде тебя. Ты только верным будь, не предавай, и я в долгу не останусь!

Вот дела! Что это? Крик отчаяния одинокого человека или очередная проверка «на вшивость»? Чую, без Глазкова тут не обошлось! Как только до столицы дошли слухи о бегстве с каторги Воротынского, тот стал с удвоенным усердием копать под меня. Хорошо, что я подстраховался и все описи и расписки по поводу захваченного добра в тимландском походе были у меня на руках. Очень Никите Андреевичу хотелось уличить меня если не в предательстве, то хотя бы в воровстве. Вот же мелочный человек!

– Федь, не слушай ты Глазкова! У меня все мысли о благополучии Таридии, а мое отношение к личной власти я тебе уже высказывал.

Нужно сказать, что проведенная мною тимландская операция произвела на Федора Ивановича сильное впечатление. Один раз я докладывал о ней на малом совете, потом уже лично царевичу, а после он еще и заставил меня на картах прорисовать буквально каждый шаг. Думаю, что царевич уже знает о той кампании больше меня – он ведь еще по отдельности опрашивал и Григорянского, и Крючкова, и Шторма. Эх, знал бы ты, Федя, что на самом деле я ничего нового не придумал, а просто сумел применить на практике то, что уже кто-то когда-то проделывал!

Но не менее сильное впечатление произвело мое предложение по изменению закона о престолонаследии. Хотя лично я вообще не считал, что нужно беспокоиться на этот счет. Видите ли, обоим царевичам еще в детстве предсказали, что всё потомство у них будет исключительно женского пола! Тогда по-разному все отреагировали: кто-то посмеялся, кто-то поверил, кто-то махнул рукой. Но когда у Федора одна за другой родились две дочери, двор забеспокоился уже всерьез. Вероятно, именно тогда и начальник сыска созрел в своем решении «выдавить» из очереди наследников престола нежелательные элементы вроде князя Бодрова.

Вот же, нашли проблему! Во-первых, все эти страхи могли перечеркнуться всего одним-единственным фактом рождения мальчика – я решительно отказывался считать это невозможным. Тем более что Алешка еще и вовсе не был женат, у него, так сказать, вообще всё было впереди. А во-вторых, если уж вы так верите в какие-то там предсказания, то просто внесите в закон поправку о возможности сесть на трон наследнику женского пола! И всё! Тем более что прецеденты есть – прямо сейчас королевством Рангорн правит королева Каталина Вторая, и что-то мне подсказывало, что она не первая венценосная особа женского пола в этом мире. Так что для меня осталось загадкой массовое округление глаз в ответ на мое предложение.

Не знаю, чем закончится эта история с изменением закона, но свою лепту в вопрос укрепления доверия ко мне со стороны царской семьи она уже внесла. Будем развивать успех.

21

С развлечениями в царском дворце было туго: ни тебе Интернета, ни телевидения, ни кинотеатров. Даже театры находились в зачаточном состоянии. Поэтому не было ничего удивительного в том ажиотаже, который возник при известии об открытом приеме купцов из Корбинского края. Никто не собирался упускать такой шанс себя показать и других посмотреть, тем более что Иван Федорович хотел продемонстрировать представителям временно потерянной территории всю серьезность своей поддержки. Придворный люд валил на прием толпами, и уже на лестнице у меня возникли серьезные опасения оказаться где-то в задних рядах присутствующих, откуда ничего не будет ни видно, ни слышно. А тут еще в мою голову неожиданно пришла шальная мысль, заставив невольно замедлить шаг.

Что если попытаться разыграть мятежную карту? Какие у Таридийского царства первоочередные задачи? Выиграть время для подготовки к войне с Улорией и не выдать за это время улорийцам графиню Ружину. При этом существуют серьезные опасения, что король Янош хочет форсировать события и начать военные действия уже будущим летом. Причем поводом может послужить как раз позиция Ивана Шестого, занятая в отношении корбинской наследницы – все знают, что де-факто ее приютили в Ивангороде, но де-юре ее здесь нет, а потому не может быть и претензий. Вспыльчивый и не терпящий отказа улорийский правитель просто плюнет на условности и перейдет в наступление. То есть сейчас мир в буквальном смысле слова висит на волоске.

А если взять и искусственно создать ситуацию, к которой робко подталкивают некоторые иностранные «друзья», недовольные проводимой семьей Соболевых политикой? То есть объявить о своих правах на престол, схватить Ружину в охапку и увезти в Холодный Удел. Можно даже не трогать таридийский трон, просто заявить об отделении севера, ну и попутно – о намерении «наложить лапу» на Корбинский край. Янош не может не посчитать меня своим врагом, но не может и нападать на того, кто с этим врагом борется. А бороться Иван Федорович и сыновья будут шумно, помпезно, но не очень активно. Пока соберут войска, пока подвезут боеприпасы и продовольствие – глядишь и осень наступила, зима на носу. А зимой в горах Холодного Удела особо не повоюешь, потому придется откладывать военные действия до весны. Весну и лето царские войска и мятежники вполне благополучно пробегают друг за другом, чтобы осенью разойтись вновь на зимние квартиры. Что называется – здравствуй, вторая серия! А там и до третьей дотерпим, после чего все благополучно помирятся со всеми, прощай, мятеж, здравствуй, единое государство! С внутренними проблемами будет покончено, можно будет приняться за внешние.

Я даже остановился посреди коридора, захваченный буйством разыгравшейся фантазии. Но здравый смысл очень быстро разбил нарисованную в уме картину вдребезги. И спустя минуту я уже вовсю ругал себя за впущенные в голову глупые мысли. В самом деле, волшебный план спасения мог существовать максимум в качестве нарисованной на бумаге безжизненной схемы.

На деле мятеж не может быть игрушечным, иначе в него никто не поверит. Значит, нужно сделать его настоящим, а настоящий мятеж предполагает человеческие жертвы и раскол страны на два лагеря. По той же причине мне придется в течение нескольких лет играть роль предателя, а мне даже от мысли такой становится некомфортно. Не готов я к такому, однозначно не готов.

К тому же статус предателя всегда сопряжен с опасностью потери жизни в самый неожиданный момент: либо садовник воткнет свои ножницы под ребро, либо кухарка яду подсыплет в еду. Как говорится, за царя, за отечество! И всё, прощай Миша Бодров, не надо было браться за дело, в котором ничего не смыслишь.

Ну, и напоследок еще можно усомниться в реакции улорийского монарха – вдруг он решит разделаться с врагами последовательно, пока они заняты выяснением отношений? Сначала разберется с Соболевыми, потом за меня возьмется. Так что нет, нет и нет. Лучший выход – это оставить всё как есть и тянуть время до неотвратимого столкновения с грозным соседом.

Как я и предполагал, зал торжественных приемов оказался забит до отказа. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы хотя бы вдоль стены пробраться до середины помещения, откуда уже можно было довольно сносно слышать произносимые речи. При тишине в помещении, естественно.

Нет, конечно же, я мог, активно поработав локтями, пробраться в первые ряды или даже занять полагающееся мне по этикету место вблизи трона, но, положа руку на сердце, я не считал прием купеческой делегации таким уж важным событием. Ну, поднесут корбинцы царю свои богатые дары, засвидетельствуют, так сказать свое почтение. Иван Федорович в ответ объявит о снижении для них каких-то пошлин, продемонстрирует улыбающуюся при виде земляков графиню Ружину, может, и сама Натали произнесет слова ободрения. Вот и весь прием. Скукота несусветная. А потому нормально будет и у стеночки постоять. Был на приеме? Был. А что меня никто не видел, так толкаться не хотелось, скромный я.

Зал возмущенно загудел, безжалостно выдергивая меня из мира своих мыслей. Или я чего-то не понимаю в этой жизни, или что-то пошло не так.

– Что там происходит? – я потянул за рукав ближайшего ко мне придворного.

– Там улорийцы! – ответила вместо него стоявшая впереди дама.

– О, черт! – я рванулся вперед, через толпу.

Черт, черт, черт! Пока я строю дурацкие несбыточные планы, улорийцы действуют. Они просто вырядились купцами, проникли во дворец вместе с делегацией и добрались-таки до Натали! Нагло, но как же просто и действенно! Что же теперь будет? Ну почему, почему я такой раздолбай? Нужно было быть там, рядом с ней, а не стоять черт знает где у стеночки!

По мере того, как я протискивался сквозь толпу гомонящих придворных, становилось возможным разобрать происходящую у трона словесную перепалку.

– Я коронный маршал Улории князь Войцех Курцевич, и я здесь для того, чтобы исполнить волю моего короля! – слышался низкий голос.

– Ты обманом проник в царский дворец! Убирайся, пока стража не изрубила тебя в капусту! – вот сюрприз, голос принадлежал моему дружку Алексею. После этого что-то произнес царь Иван Федорович, но он не позволил себе повысить голос, а посему остался мною не расслышан.

– Царь пригласил в свой дворец делегацию подданных моего короля, я тоже подданный моего короля, так что же я нарушил? – низкий и чрезвычайно уверенный голос принадлежал высокому, крепкому мужчине средних лет, вышедшему вперед из рядов растерянно таращащих глаза и беспомощно разевающих рты купцов. Голова улорийца была обрита, крючковатый нос гордо торчал вперед, совершенно выдающиеся усы с легкой проседью свисали аж до подбородка.

– Ты не купец! – выкрикнул царевич Алешка. – А это прием для купцов из корбинской земли!

– Отлично! После того как мы с графиней Ружиной, исполняя волю короля Яноша, станем супругами, я буду заниматься торговыми делами Корбинского края. Как и всеми другими.

Наконец я продрался сквозь плотные ряды зрителей и достиг охраняемого стражей внутреннего пространства зала, предназначенного для гостей. Стоявшие в охранении стражники без слов пропустили меня внутрь периметра, то ли увидев мое перекошенное лицо, то ли просто признавая за князем Бодровым право проходить за внешнюю линию охранения.

Делегация корбинских купцов состояла, по меньшей мере, человек из сорока. И вся эта однородная масса сейчас, держа в руках свои зимние шапки, обескураженно топталась на месте. Было совершенно очевидно, что происходящее стало для них таким же неприятным сюрпризом, как и для таридийцев. Но это в данный момент являлось вопросом второстепенным, пусть этим занимается Сыскной приказ, а мне нужно спасать ситуацию.

Коронный маршал Курцевич стоял чуть впереди купеческой массы, благоразумно не приближаясь более к царскому трону. На шаг позади него стояли еще двое мужчин, под распахнутыми купеческими кафтанами которых виднелись богатые одежды улорийских дворян.

– У пана Ясельского грамоты, подтверждающие статус нашего посольства, – заявил Курцевич, после чего, в подтверждение его слов, стоявший слева от маршала щеголеватый молодой брюнет поднял вверх руку, демонстрируя окружающим свитки.

В таридийском стане царила растерянность. Иван Федорович, сжав пальцами подлокотники своего трона, хмуро слушал что-то шепчущего ему Глазкова. Однако сам начальник Сыскного приказа тоже не выглядел уверенным в себе – ни привычного многообещающего взгляда, которым он щедро одаривал окружающих, ни снисходительной блуждающей улыбочки на устах.

Царевич Федор, закусив нижнюю губу, молча буравил Курцевича тяжелым взглядом, и оставалось лишь гадать, какие мысли сейчас носятся галопом в его гениальной голове. Лучше всех зная собственного мужа, царевна Софья вцепилась обеими руками в его правое плечо – словно желая удержать от опрометчивого шага.

А вот царевича Алексея в данный момент держали за плечи Григорянский и капитан дворцовой стражи Радимов, не позволяя тому броситься с кулаками на вероломного «волка в овечьей шкуре».

Бледная Ружина растерянно стояла в трех шагах от трона.

– Вы знаете закон, графиня, – вкрадчиво обратился к ней улориец, протягивая навстречу руку, – исполняйте же волю своего сюзерена, идите сюда!

Раз за разом вспоминая тот момент, я не перестаю удивляться собственной решительности – ни секунды на раздумья, ни тени сомнений! Едва поняв, что происходит, я сразу знал, что нужно делать, чтобы вывернуться из этой неприглядной ситуации с наименьшими потерями. И знал, что сделать это могу только я. Наверное, потому решение и далось так легко. Правда, тогда я даже представить себе не мог, во что выльется эта моя инициатива.

– Великий государь! Не вели казнить слугу своего своенравного! – громко провозгласил я, направляясь прямо к трону. Нужно ли говорить, что в единый миг внимание всего зала оказалось приковано к моей скромной фигуре.

– Делай, как я, – прошептал я, взяв за руку и увлекая за собой пребывающую в ступоре Наталью Павловну.

– Великий государь! – остановившись перед троном, я опустился на колени. Повинуясь моей команде, графиня сделала то же самое, едва слышно выдохнув:

– Что ты делаешь?

– Спасаю нас всех, – так же тихо выдохнул я.

– Михаил, не время для шуток! – царский тон был холоднее снега со льдом.

– Не вели казнить, государь! – я смиренно склонил голову. – Без спроса твоего дело сделал, опасался отказ получить, а как же мне жить-то было в таком случае? Как можно жить на этом свете без любви? Хотели тебе позже сказать, момент выбрать, да кто ж знал, что так оно выйдет?

– Бодров, что ты несешь? – прошипел Глазков, как будто кто-то обращался к нему.

– Миша! – кажется, Иван Федорович вот-вот готов был взорваться, но ситуацию разрядил спокойный голос старшего царевича:

– Говори уже, Миха!

– Обвенчались мы с Натальей Павловной тайно третьего дня. Жена она мне!

Вот тут, именно на этом месте я понял, что значит взрыв информационной бомбы. Секунда тишины – и наполненный народом зал буквально взорвался шумом. Кто-то кричал возмущенно, кто-то одобряюще, кто-то восторженно от того, что стал свидетелем неординарного события. Было совершенно ясно, что придворные сплетники и сплетницы всех категорий обеспечены работой на долгие месяцы вперед.

– Прости, отец, это я попросил преподобного Пимена обвенчать их! – подхватил игру Федор.

– Прости, отец, – чуть погодя присоединился и младший царевич, – это я должен был тебе сказать, да всё не мог дождаться подходящего момента!

– Прости, государь, я был свидетелем и промолчал! – внес свою лепту князь Григорянский.

– Довольно! – Иван Федорович стукнул кулаком по подлокотнику и, откинувшись на спинку трона, тоном человека, принявшего нелегкое решение, продолжил: – Позже с вами разберусь! Бодров, поди с глаз моих! С княгиней вместе!

Есть! Одобрил царь-батюшка, принял предложенное ему решение! Ну, а какой, собственно, у него был выбор? При всем честном народе, в присутствии корбинских купцов отдать наследницу Корбинского края пройдохам-улорийцам? Это был бы жуткий удар по репутации православного государя. А так – войны избежать вряд ли удастся, зато позволит сохранить лицо. Не успели вы, господа улорийцы, графиня уже замужем. Следовательно, все ваши ухищрения были напрасными, миссия провалена. И для этого всего-то пришлось соврать!

– Означает ли это, – подал голос пан Ясельский, – что князь Бодров претендует на земли Корбинского края?

– Это означает, – я поднялся на ноги и не спеша отряхнул колени, – что князь Бодров определится с этим вопросом, когда придет время.

– Но…

– Довольно! – перебил своего соотечественника Курцевич. – Я требую немедленно прекратить этот дешевый фарс! Графиня, идите сюда! Выполняйте волю вашего короля!

И эта бритоголовая орясина решительно направилась к нам, протягивая руку к Натали. Ну, это уж, простите, только через мой труп!

– Эй, любезный! – я предупредительно выставил вперед правую руку, левой уводя Натали себе за спину. – Уберите руки от моей жены!

– Я коронный маршал Улории!

– Сочувствую!

– Я всегда выполняю приказы своего короля! И если я не могу жениться на графине Ружиной, то смогу жениться на вдове князя Бодрова!

И в лицо мне полетела перчатка. Ах ты ж гад такой! Вот не было в моих планах и намека на участие в очередной дуэли. Что же они так липнут ко мне, эти дуэлянты? Нет, не то чтобы я боялся – не могу сказать, что являюсь блестящим фехтовальщиком, мастером клинка, но уж определенно постоять за себя могу. Просто тот факт, что снова нужно будет фехтовать против вооруженного не спортивным оружием, а метровым куском заточенного металла здоровенного мужика, несколько, скажем так, напрягал.

– Ты забываешься, улориец! – кажется, Иван Федорович всерьез рассердился. – Здесь тебе не ристалище!

– Простите, ваше величество, – и не подумал останавливаться Курцевич, – но я здесь представляю своего короля и требую оказывать ему должное уважение!

– Никаких дуэлей!

– О! Я знал, что вы откажетесь! А завтра об этом узнает весь мир! Впрочем, ничего удивительного в этом нет, ведь таридийцы по сути своей довольно трусливы. Не зря же мои соотечественники столетиями бьют вас!

В зале вновь поднялся возмущенный гул, многие мужчины схватились за эфесы шпаг, а с уст государя Таридии вот-вот готов был сорваться приказ страже выдворить улорийцев из зала. Но для меня это мало что меняло: в игру я ввязался, оскорбление мне нанесено прилюдно, и реагировать на него всё одно необходимо. Так почему бы не здесь и не сейчас?

– Ваше величество! – я резко повернулся в сторону царя. – Ваше величество! Позвольте еще раз нарушить правила! Это будет лучшим ответом наглецу.

Несколько мгновений мы с монархом смотрели друг на друга. Не знаю, что там Иван Федорович сумел разглядеть в моих честных глазах, но это было что-то очень убедительное, заставившее его поверить в мою правоту. Да и я успел кое-что понять по взгляду Ивана Шестого – черт побери, он опасался за мою жизнь! Именно так: не боялся того, что я потерплю поражение и не сумею наказать Курцевича за нанесенный им урон царской репутации, а именно опасался за мою жизнь! Поэтому, пока неожиданно проявившиеся родственные чувства не взяли верх над чувством долга, я поспешил подтолкнуть ситуацию в нужную сторону.

– Спасибо, ваше величество! – и, вновь поворачиваясь к улорийцу, крикнул: – Иди сюда, господин наглец!

В тот же миг возле меня оказались оба царевича и Григорянский.

– Миха, я слышал про него, – зашептал Алешка, – он хладнокровный убийца!

– Если он меня уделает, – поспешил я пресечь увещевания товарищей, – ни за что не отдавайте Наталью!

– Не отдадим! – очень серьезно ответил Федор. – Будь осторожен!

– Эй, мальчишка, что ты там бормочешь себе под нос? – громко осведомился Курцевич.

– Сейчас ты у меня сам бормотать будешь! – быстро освободившись от камзола, я выхватил шпагу и направился к центру зала, откуда перепуганные корбинские купцы спешно перемещались за линию стражников.

Войцех Курцевич сбросил лишнюю одежду на руки своих спутников, при этом оставшись в камзоле фиолетового цвета, и составил мне компанию в центре свободного от зрителей пространства. Без лишних слов я отсалютовал противнику и зрителям. Улориец решил обойтись без условностей и сразу решительно направился ко мне, выставив перед собой шпагу. Началось!

Господин коронный маршал был на полголовы выше меня и значительно шире в плечах, да и в силе рук явно превосходил. Это выяснилось уже после первой сшибки, когда мне не удалось привычным движением отвести в сторону его клинок. Пришлось спешно отходить назад, чтобы не оказаться нанизанным на чужую шпагу. В целом же фехтование противника было достаточно однообразным и полностью избавленным от всякого рода элегантных «красивостей», которыми с удовольствием пользовался поручик Сахно. Ставка делалась исключительно на силу и преимущество в длине рук – Курцевич постоянно пер вперед с уверенностью танка. В свое время не один раз приходилось сталкиваться с подобными типами на фехтовальной дорожке, и надо признать, что не всегда удавалось подобрать противоядие, ведь часто, превосходя меня в длине рук, они еще и не уступали в скорости и внимательности. Но то на дорожке, а здесь я гораздо более свободен в части маневра, да и в скорости улориец мне уступает – уже сейчас было видно, что я пошустрее. Так что осталось выяснить лишь, кто из нас выносливее.

Четырежды подряд Курцевич атаковал меня в правое плечо, а я уклонялся и отступал со смещением влево. В следующей атаке он попытался нанести рубящий удар сверху по моей руке, но здесь я парировал и мгновенно ответил, наметившись на предплечье – не достал. Маршал отмахнулся, создавая угрозу моему лицу – пришлось отпрянуть назад и снова уйти влево.

Презрительно фыркая, улориец повернулся вслед за мной и продолжил свое наступление. Последовали еще несколько быстрых атак, которые я парировал с отходом, после чего противник сделал выпад и достал-таки меня в плечо, но в тот же миг я сбил его клинок в сторону и ответил рубящим ударом в предплечье. Переходя в контратаку на немного коряво вернувшегося из выпада Курцевича, я показал атаку в корпус, но атаковал в голову. Он парировал и попытался ответить, снова целя в лицо, но я успел разорвать дистанцию.

Эпизод вышел очень динамичным, все действия уложились буквально в несколько секунд. Будь мы на соревнованиях, очко дали бы моему сопернику, так как его результативное действие было первым. Но на деле вышла «обоюдочка», и думаю, что больший урон понес как раз пан Курцевич.

Я бросил быстрый взгляд на свое плечо – немного крови выступило на ткани, но рана пустяшная, фехтовать не помешает. А вот улорийский коронный маршал должен ощутить последствия моей атаки, хотя сейчас демонстративно не обращает внимания на нанесенное ему повреждение, высматривая точку на моем теле, куда будет направлен следующий удар. Ну, давай, продолжим танец!

И мы продолжили. Улориец теперь упорно вел бой на дальней дистанции, за счет преимущества в габаритах, стараясь поразить меня в вооруженную руку. Я же стал действовать более активно, постоянно подступаясь к противнику то с одной, то с другой стороны и меняя направление атак. Достать его не получалось, но и я был внимателен.

Условная передышка в активных действиях длилась не более минуты, после чего посланец короля Яноша снова пошел вперед, с маниакальным упрямством направляя шпагу мне в лицо. Но на этот раз я не стал отступать. Подбив вражеский клинок снизу, я присел и нанес быстрый укол в бедро выставленной вперед ноги, успев отскочить назад прежде, чем противник отмахнулся. Есть! Качественный укол получился, серьезный, после такого уже не пошустришь.

Пан Войцех тоже это понимал, потому и решил действовать, пока позволяют ранения. Две стремительные атаки в область груди я сумел отразить, но за ними последовал хлесткий батман, сбивший мою шпагу в сторону, и острие вражеского клинка, несмотря на мои попытки отклониться назад, вошло под правую ключицу. Слава богу, неглубоко – сантиметр-полтора, не больше. Но всё равно чувствительно. Зрители тоже отреагировали на мою неудачу – над залом пронеслось испуганное «Ах!».

Улориец на этом не остановился. Стремясь развить свой успех, он поспешно сделал чересчур длинный шаг вперед, и у меня словно переключатель в голове щелкнул – не задумываясь, на «автомате», я отвел его шпагу вправо, шагнул вперед, левой рукой толкая противника в плечо, и через руку нанес укол в правую половину груди. По всей видимости, клинок под углом прошел между верхними ребрами, выйдя сзади под лопаткой.

Мир на мгновение замер. Словно испугавшись содеянного, я судорожно рванул шпагу обратно. Курцевич издал какой-то невнятный звук, после чего его ноги подкосились в коленях, медленно осел на пол и завалился на спину. Отмерший зал разразился восторженным воплем. Спутники маршала с бледными и вытянувшимися от ужаса лицами бросились к своему предводителю.

Я развернулся и медленно побрел в сторону трона, непроизвольно зажимая левой рукой кровоточащую рану. Впрочем, мне не дали сделать и пяти шагов – налетели, окружили радостно-встревоженные друзья-товарищи.

– Миха, как ты это сделал? – орал царевич Алешка, смешно округляя глаза от изумления.

– Миша, как ты? – более сдержанно вопрошал его старший брат.

– Миша, ты ранен! Тебе нужно к доктору! На тебе лица нет! – Натали испуганно смотрела мне в глаза.

– Ну, Бодров, ты исполнил! – на Григорянского поединок тоже произвел впечатление.

– Всё хорошо, я в порядке, – ответил я всем сразу.

Меня увели в соседнюю комнату, где доктор с двумя помощниками взял меня в оборот на добрые сорок минут. Выходить пришлось в двери, ведущие в другие помещения, о чем меня любезно предупредил офицер дворцовой стражи. С его слов я узнал, что прием спешно закончили, корбинских купцов сейчас опрашивали розыскники, а улорийцам предоставлено отдельное охраняемое помещение и лучшие доктора. Да-да, пан Курцевич был еще жив! Ну и здоров же коронный маршал короля Яноша!

В уже знакомом мне кабинете ожидалось заседание малого совета. Иван Федорович и Федор пока отсутствовали, на своих местах были лишь канцлер Зернов, начальник Посольского приказа Губанов и младший царевич Алексей. Кроме того, вновь присутствовал князь Григорянский, и, видимо, в качестве причины переполоха, была приглашена графиня Ружина. Ну и, конечно же, здесь был незабвенный Никита Андреевич Глазков – расхаживал по кабинету взад-вперед, с весьма возбужденным видом что-то высказывая собравшимся.

– А, господин Бодров! Явился, не запылился? – вскричал главный розыскник, едва завидев меня. – Натворил дел, втравил нас в войну с королем Яношем?

Вот, значит, как? Никак не успокоится товарищ, прямо распирает его от желания и здесь найти повод для обвинений в мой адрес. Прямо-таки вендетта у него личная с семьей Бодровых. Ей-богу, достал ты меня, дядя! Тем более что в данном случае большие вопросы имеются как раз-таки к главе Сыскного приказа!

– Да нет, Никита Андреевич, в войну нас втравил совсем другой человек, – я решительно подошел вплотную к Глазкову и неожиданно для всех схватил его за грудки, – это тот самый человек, который должен был проверить всю делегацию купцов из Корбинского края. Всех, каждого человечка! Он должен был знать всё о каждом из допущенных в царский дворец! Всё – это значит вообще всё: где и когда родился, на ком женился, с кем дружил и с кем общался, на чем сделал состояние и даже у кого на какой ягодице родимое пятно! Но этот человек почему-то плюнул на свои прямые обязанности! Можете сами выбрать один из двух имеющихся вариантов ответа на вопрос, почему он это сделал. Вариант первый – недосмотр по глупости, вариант второй – недосмотр по злому умыслу!

– Миша! – в повисшей тишине испуганно прошептала Натали.

– Да я тебя в тюрьме сгною! – просипел Глазков, тщетно пытаясь оторвать мои руки от своего воротника.

– Да если ты еще раз попытаешься обвинить в измене меня или моих близких, я тебя в капусту порублю! – не остался в долгу я.

– Да ты у меня всю жизнь перед инквизицией оправдываться будешь! – не унимался розыскник.

– Мне не в чем оправдываться! А вот тебе объяснить появление во дворце улорийцев придется!

– Довольно!!! – я даже представить не мог, что государь Иван Федорович способен на такой рык. – Довольно! Отпусти его, Михаил!

Впрочем, несмотря на сердитую гримасу на лице царя, кровь не стыла в жилах от его грозного вида. Ну вот не было у таридийского монарха ауры сильного человека.

– Господа, займите свои места! – а вот в этом негромком голосе прозвучало столько металла, что всем сразу становилось понятно – спорить с царевичем Федором сейчас не нужно.

– Итак, – дождавшись, пока мы с Глазковым усядемся за стол, провозгласил Иван Шестой, – совершенно ясно, что с этого момента мы находимся в состоянии войны с королевством Улория.

Вот так просто и обыденно. И без поиска козла отпущения. То есть если и будут высказаны претензии начальнику Сыскного приказа, то по-свойски, без огласки. И, скорее всего, без наказания. Эх, Иван Федорович, друзей нужно оставлять друзьями, а не назначать их на ответственные посты! Ну да ладно, это не мое дело – лишь бы Глазков мне палки в колеса не вставлял.

– Ваше величество, – робко подал голос Губанов, – еще можно попытаться сгладить углы, может, и удастся задобрить Яноша.

– Нет, не нужно ничего сглаживать! – решительно заявил Федор. – Всё это будет выглядеть наивным детским лепетом. Над нами же еще и посмеются.

– Но мы не готовы к войне! – злобно зыркнув на меня глазами, влез в разговор Никита Андреевич. Ты смотри, переживает так, словно ему придется под вражеским огнем в атаку ходить!

– У нас еще есть остаток зимы и часть весны, – ответил царевич, – вряд ли Янош выступит раньше середины мая. Но и вряд ли позже – он так давно ждал этой войны. Так что, Иван Александрович, – обратился Федор к главе Посольского приказа, – готовьте гневную петицию в Раец, будем требовать извинений от улорийцев.

– Будет сделано, Федор Иванович.

– Алексей Сергеевич, – на этот раз наследник престола обратился к канцлеру Зернову, – мы постараемся за неделю составить заявку на финансирование.

– Что ж, – пожал плечами канцлер, – чему быть, того не миновать. Будем трясти казну.

– Отлично. Ну, а теперь нам нужно решить еще один важный вопрос, – Федя, а следом за ним и все присутствующие перевели взгляды на нас с Натали, – что нам делать с этими молодыми людьми?

22

Некоторые вещи в нашем сознании настолько прочно ассоциируются с понятиями «исконно русский», «народный», что известие о том, что в восемнадцатом веке народ о них и понятия не имел, просто не укладывается в голове. Взять, к примеру, валенки и шапки-ушанки. И те и другие нынче считаются непременными атрибутами русской народной зимней одежды и яркими приметами «деревенского» стиля. Потому и думается, что они пришли к нам из глубины веков, что были практически всегда. Однако это совсем не так. Оказывается, валенки в нынешнем виде в России пошли в массы лишь в первой половине девятнадцатого века, а до того их могли себе позволить только достаточно богатые люди. А обычная шапка-ушанка и вовсе вошла в обиход в веке двадцатом.

Ну, а поскольку текущая эпоха этого мира была сопоставима с земным восемнадцатым веком, то не было ничего странного в том, что я столкнулся с проблемами при поиске зимнего обмундирования для своих разведчиков. Еще в ходе тимландской кампании удалось одеть их в сшитые из белого материала куртки-накидки и штаны, надевавшиеся прямо поверх штатной одежды. Теперь же я заменил неудобные и не очень-то теплые кафтаны на короткие овчинные полушубки и обеспечил разведку шерстяными перчатками и меховыми рукавицами. Решить бы вопрос с обувью и головными уборами – и можно считать, что на зиму они у меня нормально экипированы. Вот тут-то и вышла заминка. В итоге по обуви пришлось выходить из положения покупкой новых сапог в паре с шерстяными носками. А вот шапку-ушанку я сумел нарисовать. И с этим рисунком отправился к своему новому знакомому в купеческой среде товарищу Чайкину. Владимир Ильич поначалу мои художества не оценил и долго убеждал в бессмысленности такого «уродливого» головного убора, пришлось пустить в ход «тяжелую артиллерию» – прельстить его военным заказом. В общем, спустя неделю в моем распоряжении была сотня полностью экипированных разведчиков. Экипированных для зимних условий. Для лета готовилась другая одежда.

Войсковая разведка – что в Таридии, что у оппонентов – находилась просто в зачаточном состоянии, поэтому я просто не мог отказаться от возможности добыть такое преимущество для своей новой родины. И вот сегодня, в ночь на шестнадцатое марта, сидя на правом берегу Титовицы, я готовился пожинать первые плоды этого преимущества.

Зима в этом году выдалась затяжная, снежная, словно небеса желали дать нам побольше времени на подготовку к войне с королем Яношем. И мы готовились. Готовились так быстро, как это только было возможно.

Направление, на котором улорийцы были намерены начать наступление, было нам неизвестно, поэтому первоначально предполагалось разделить войска на две части и прикрыть сразу два важнейших направления: южноморское и ивангородское. Но мне вовремя вспомнилась история с разделением русских армий в отечественной войне 1812 года – тогда пришлось приложить массу усилий, чтобы объединить разрозненные армии в преддверии решающих сражений. Царевич Федор не был самодовольным павлином и конструктивные мысли при обсуждении планов приветствовал, потому удалось прийти к другому решению – собрать все силы в единый кулак и расположить так, чтобы улорийский король посчитал нецелесообразным выбрать любое другое направление и подставить таридийской армии фланг или тыл. Исходя из этих соображений и было выбрано поле у села Грушовка в трехстах километрах восточнее столицы. Именно там было решено назначить сбор войск, и именно в Грушовке я получил первые известия о том, что счел неимоверной удачей.

Сначала Наталья Павловна из развернутой ею переписки с корбинскими дворянами принесла слухи об устроенном улорийцами большом складе в корбинской земле, в том месте, где граница проходит по реке Титовице, а потом это подтвердилось сообщениями моих разведчиков. Чтобы не обременять выступающие войска большим обозом, король Янош распорядился заранее свезти продовольствие и боеприпасы в устроенный на левом берегу реки лагерь. А весной подошедшая налегке армия будет обеспечена запасами на всю летнюю кампанию. Ничего особенного – просто логистика.

Только вот самоуверенный Янош не мог предположить, что заведомо слабейший противник отважится начать боевые действия первым, да еще на чужой территории. А чем еще, кроме самоуверенности, можно объяснить тот факт, что охраняла этот лагерь-склад едва ли тысяча солдат? Недопонимают тут еще важность защиты стратегических объектов!

– Михаил Васильевич, есть три сигнала, – в преддверии важного дела Игнат находился в состоянии радостного возбуждения. Ему не терпелось воспользоваться преимуществами новой зимней экипировки.

– От кого нет сигнала? – я снова разложил подзорную трубу, пытаясь разглядеть в ночной тьме маленькие пятна света. Должно было быть четыре сигнала, подаваемого посредством тайных фонарей.

– Нет первого южного, – ответил Лукьянов.

Значит, нет пока сигнала готовности от пехотинцев капитана Головинского. Что ж, время еще есть.

– Подождем!

Улорийский лагерь охватывали двумя крыльями пехоты. Как только они займут свои места в тылу противника, на флангах появятся условные сигналы – один с севера, один с юга. Кроме того, для подстраховки на левый берег отправились еще два эскадрона улан. Если ничего непредвиденного не произойдет, то они просто проконтролируют отсутствие бегунов из атакованного лагеря – чем дольше Янош будет оставаться в неведении, тем лучше. Ну, а если вдруг что-то пойдет не так, то у нас будет еще две сотни резерва. Так что еще два сигнала готовности ожидалось от северного и южного отрядов кавалерии. Итого четыре. Все уже на позициях, только Головинский замешкался. Впрочем, до крайнего срока еще не менее получаса, и нужно просто подождать.

С оформлением наших с Натальей отношений тоже решили подождать, отложить до лучших времен. Всё равно все вокруг уже считают это свершившимся фактом, а то, что официальное торжество отложено в связи с подготовкой к большой войне, – так ничего удивительного в этом нет.

После того памятного царского приема даже Глазков притих, присмирел. Перестал ко мне цепляться и вообще старался не пересекаться со мной в дворцовых коридорах. То ли я его тогда напугал сильно, то ли кто-то из старших Соболевых велел оставить меня в покое. Второй вариант более правдоподобен, хотя после того, как я тряс начальника Сыскного приказа за грудки, даже царевич Федор уважительно произнес: «Да ты настоящий Князь Холод! Даже я на мгновение испугался за жизнь Никиты Андреевича!»

Здесь нужно уточнить. Дело в том, что у моего прозвища оказалась еще одна, весьма занимательная параллель – в Таридии и соседних странах существовал сказочный персонаж по имени Князь Холод. Это не был ни аналог русского Деда Мороза, ни аналог Князя Тьмы, это был этакий повелитель стужи, строгий, но справедливый. И, несмотря на то, что в разных сказках он представал то положительным, то отрицательным персонажем, в народе его имя чаще всего использовали в качестве страшилки для детей. Поначалу я думал, что дружеское прозвище, коим наградили еще настоящего Михаила друзья, было не более чем данью северному происхождению князей Бодровых. Но потом я с немалым удивлением узнал о существовании легенды, согласно которой именно далекий предок Бодровых послужил прообразом для этого сказочного героя. Так что мое прозвище звучало весьма двусмысленно: и как намек на мое происхождение, и как признание меня строгим и суровым чуваком.

Впрочем, прозвище прозвищем, а на будущее не мешало подстраховаться от такого человека, как начальник сыска Таридии.

– На войне может всякое случиться, Миша, – заявил царевич Федор, намекая на то, что он может погибнуть, и тогда я вновь останусь без должной поддержки, – на всякий случай нужно иметь церковь на своей стороне.

И мы с ним совершили небольшое путешествие в Свято-Михайловский монастырь к некоему старцу Порфирию.

Старец сей оказался седеньким живчиком лет семидесяти. Властным жестом приказав всем посторонним покинуть помещение, дедушка внимательно посмотрел на меня, а потом взял да и перепугал до полусмерти радостным приветствием:

– Ну, здравствуй, Сергей!

От неожиданности я буквально подпрыгнул на месте. Ничего себе новости!

– Михаил, – с трудом сумел выдавить я из себя, на всякий случай не спеша сознаваться.

– Да, – старичок с интересом всматривался в мое лицо, склонив голову к левому плечу, – да, уже Михаил. А скажи мне, Михаил, кто ж это с тобой такой фокус проделал? Спиридон Засольский? Или Ивашка Михеев? Нет, эти не способны, тут и знания нужны, и сила, и воображение. Нет-нет, кто же это? Ты же с севера? Значит, Настька! Настька Кузнецова! – обрадованный своей догадкой, Порфирий вопросительно воззрился на меня, ожидая подтверждения.

– Для кого Настька, а для кого Настасья Фоминична, – сконфуженно пробормотал я.

– Молодец, Настька! – продолжал радоваться старец. – Не думал, что кто-то еще на такое способен! Но почему же не все получилось? Почему больного не удалось спасти?

– Он попал в засаду по пути к дому целительницы, – тихо ответил я, – князь умер от ран, Фоминичне пришлось запускать ритуал на расстоянии.

– Вон оно что! Сильна Настасья, ох сильна! Молодец! Справилась! И, пожалуй, так даже лучше вышло.

– Но…

– Да ты не волнуйся, князь, – перебил меня отец Порфирий, – не ведьма она. Я Кузнецову давно знаю, лет так пятьдесят. Ритуал этот хоть церковью и не приветствуется, но при необходимости используется. Вернее, использовался. Не осталось уже знающих людей, обладающих такой силой. Пожалуй, Настасья последняя.

– Она сказала, что это в последний раз, – промолвил я задумчиво. Мысли в голове путались, я уже свыкся с тем, что связь с родным миром потеряна навсегда, а тут вдруг встреча с таким сведущим человеком. И узнать хочется многое, и раскрываться на сто процентов опасаюсь, мало ли что. Но старец Порфирий все мои сомнения быстро развеял:

– За семью не беспокойся, ты остался с ними. И там никто даже не подозревает о твоем существовании в двух мирах. Разве что о моменте перехода у твоего оригинала сохранились неприятные ощущения.

– А насколько, – я с трудом подбирал слова, – мои две части связаны?

– В первое время были связаны, но уже почти год минул, – дедуля покачал головой, – никак вы уже не связаны, прими это как данность и живи здесь своей жизнью. И не беспокойся, у церкви к тебе вопросов не будет. Я сегодня же оповещу митрополита.

Говорил старец просто, без всякого пафоса, но почему-то не возникало даже мысли не верить его словам. Не то чтобы я не верил Фоминичне, но эта правда плохо укладывалась в голове, в результате чего я время от времени терзался сомнениями, переживал за жену, детей, родителей. Да и развитию моих отношений с Натальей постоянно мешала мыслишка об измене жене. Ну, вот такой я человек – ни разу не плейбой, и сама мысль о предательстве была мне противна. Так что отец Порфирий очень помог мне, можно даже сказать, что визит к нему помог мне обрести душевное равновесие. Раз уж случилось со мной такое, то нужно жить полноценной жизнью здесь и сейчас и свыкнуться, наконец, с мыслью, что Сергей Прохоркин остался там, здесь его нет, зато здесь есть князь Михаил Бодров. И точка!

– Есть четвертый сигнал! – вновь вырвал меня из воспоминаний мой денщик.

Ну вот, все на местах, всё идет по плану, пришло время принимать решение. В груди разлился неприятный холодок – не привык я еще отдавать приказы, выполнение которых наверняка приведет к человеческим жертвам. Но это война. Либо мы их, либо они нас, третьего не дано. И я должен сделать всё, чтобы моя страна победила. Я с минуту помолчал, собираясь с духом, после чего решительно выкинул из головы все лишние мысли и скомандовал:

– Ответный сигнал на выдвижение! И вперед, с богом!

Спустя несколько минут пять сотен лыжников в белых маскхалатах ступили на лед Титовицы. Шли не шибко быстро, потому что найти общий язык с лыжами пока удалось далеко не всем солдатам, и лучшим лыжникам было велено не нестись сломя голову хотя бы до середины реки, чтобы не было большого разрыва между атакующими линиями.

Четверть часа – и мы на левом берегу, прямо под стенами спящего лагеря. Со стороны суши в это время так же подступались к вражескому объекту еще две группы пехоты. Полторы тысячи бойцов плюс фактор неожиданности плюс расслабленность противника – у операции уже было мало шансов оказаться провальной.

Часовые все-таки спохватились, разглядели в ночной тьме на фоне снега и льда какое-то подозрительное движение. Но было уже поздно, передовые отряды уже карабкались на деревянные стены по коротким приставным лесенкам. Прозвучало несколько беспорядочных выстрелов, кто-то где-то закричал, но крики быстро оборвались. К тому моменту, когда я оказался внутри улорийского лагеря, охрана уже была сметена, обращенные на восток ворота распахнуты настежь, а в двери двух длинных казарм барачного типа сплошным потоком вливались потоки таридийских штурмовиков.

Кто-то из улорийцев успел вскочить с постели и схватиться за оружие, но таких было немного, так что никакого организованного сопротивления им оказать не удалось. Через какие-то тридцать – сорок минут лагерь оказался в наших руках. Начиналась следующая фаза операции.

Часть забора со стороны реки была быстро разобрана, и по условному сигналу с нашего берега к пролому устремилась вереница санных подвод. Спустя две-три недели улорийский склад был бы заполнен гораздо лучше, но я решил действовать именно сейчас, пока еще позволял лед. По словам знающих людей, весна в этих местах наступает стремительно, и в начале апреля Титовица уже может освободиться от зимних оков. Так что между синицей в руках и журавлем в небе я выбрал синицу.

Оставшуюся часть ночи и весь следующий день заготовленные врагом припасы переправлялись в село Редькино на таридийской территории, где перегружались в войсковые фургоны для отправки уже в наши склады.

Сначала планировалось ограничиться вывозом имеющегося на складе добра, но в процессе работы я справедливо рассудил, что чем дольше Янош будет оставаться в неведении, тем лучше для нас. В результате в улорийском лагере остался майор Топилин с двумя сотнями солдат. За проведенные там девять дней он принял еще две партии товара и благополучно переправил в Редькино. Долее оставаться уже было опасно, поскольку по ближайшим населенным пунктам, куда улорийские служаки наведывались для проведения досуга, поползли-таки вызванные их долгим отсутствием слухи.

В общем, пакость удалась. Царевич Федор Иванович радостно потирал руки, главный финансист Ивана Шестого господин Липницкий находился на седьмом небе от счастья, а король Улории Янош Первый не находил себе места от ярости. В порыве гнева, дабы покарать вероломных негодяев таридийцев, смеющих воевать не по правилам, он объявил срочный сбор войск. Собирался выступить, как только сойдет снег. Но пару дней спустя сбор отменили – то ли сам венценосный военачальник остыл и вновь стал мыслить рационально, то ли советники сумели отговорить его от принятия поспешных решений. Да и было от чего задуматься – какая может быть война без боеприпасов, продовольствия и фуража? Пришлось заниматься этим заново. Ну, а кто ж вам виноват, господа улорийцы? Нельзя же быть такими беспечными! Я просто взял то, что плохо лежало, в результате ваши припасы стали нашими. И был еще один плюс: почти восемь сотен пленных – это то количество вражеских солдат, на которое уменьшится армия вторжения Яноша.

После удачного завершения этой операции молва наделила меня неофициальным званием лучшего зимнего полководца, а прозвищем Князь Холод стали за глаза называть все подряд, не только мои друзья и знакомые.

Но я особо не обольщался. Ведение боевых действий зимой сопряжено с массой дополнительных затрат, поэтому нет ничего удивительного в том, что все любители повоевать старались подгадать с этим делом поближе к лету. Я же просто воспользовался теми крупицами знаний о зимних войнах, которые сумел приспособить к местным условиям. Великим полководцем я от этого не стал. Думаю, что я вообще пока не стал полководцем, тимландская кампания – это был лишь первый шажок, а похищение припасов армии Яноша и вовсе сложно было назвать сражением.

Но в результате этого «хищения» улорийская армия двинулась в путь лишь в начале июня. Тем же самым путем – через город Коревец и свой разоренный пункт материального обеспечения к Титовице, откуда лежал кратчайший путь к столице Таридии.

В середине июня Григорянский дважды срывал переправу противника через реку посредством быстрого развертывания на нашем берегу многочисленной конной артиллерии. Пришлось Яношу форсировать Титовицу сразу в нескольких местах, чтобы растянуть наши силы. Надеялся он на то, что один из переправившихся на правый берег отрядов тяжелой кавалерии будет в состоянии уничтожить назойливых артиллеристов. Но князь Григорянский не стал искушать судьбу и отступил к главным силам. Эстафету же у конной артиллерии перехватила наша легкая кавалерия, принявшаяся беспрестанно беспокоить вражескую армию неожиданными набегами. Не проходило ни одной ночи без того, чтобы таридийские гусары и уланы не побеспокоили противника, и как ни старались улорийские военачальники найти на них управу, ничего не получалось. Во-первых, наше преимущество над восточным соседом в количестве легкой конницы было настолько же велико, насколько велико было его преимущество над нами в коннице тяжелой, а во-вторых, на своей территории наши кавалеристы каждый кустик знали, чем с успехом и пользовались.

23

– Огни лагеря, – показал рукой вперед капитан Семенов, когда я подошел к голове остановившейся колонны.

Ночь на двадцать восьмое июня выдалась темная – звезд видно не было, а луна лишь изредка выглядывала из-за затянувших небо облаков. Я вгляделся в ночную тьму – впереди по ходу колонны действительно показались огни костров. От сердца немного отлегло, выходит, правильно идем, но до конца чувство тревоги не исчезло.

Мне не нравилось это задание изначально, потому что известие об оторвавшемся от основной улорийской армии авангарде принесла не наша разведка, а простые крестьяне, не умеющие ни правильно оценить величину вражеского отряда, ни указать место его расположения на карте. Но приказы не обсуждают, их выполняют. Командующий посчитал, что времени на проверку нет, уже к утру ситуация может кардинально измениться, и момент будет упущен. А поскольку трехтысячный корпус, которым я командовал, оказался ближе всех к указанному месту, то именно я и получил приказ неожиданной атакой разгромить вражеский авангард. Учитывая, что Янош Улорийский вел на нас пятидесятипятитысячную армию, а царевич Федор сумел собрать лишь сорок семь тысяч солдат, желание немного уравнять составы выглядело понятным, но, не имея подтвержденных разведданных, нынешней ночью я чувствовал себя слепым и в прямом, и в переносном смысле этого слова.

На первый взгляд, до вражеского лагеря было километра полтора, но столь темной ночью было неимоверно сложно оценивать расстояния. Как бы то ни было, но чтобы достигнуть цели, нам нужно было пройти по узкому дефиле между двумя вытянутыми в длину холмами. Это был кратчайший путь, а мы уже достаточно устали, чтобы искать пути обходные.

– Вперед! – скомандовал я с тяжелым вздохом. Всё, что мне сейчас хотелось, – это покончить с этим делом как можно скорее. Но всё пошло совсем не так, как ожидалось, и вскоре я очень пожалел о своем решении направить весь корпус по короткому пути.

Едва наша колонна втянулась в пресловутое дефиле, как ночную тишину разорвали два подряд ружейных залпа, и на нас обрушился целый град пуль. Инстинктивно я присел на корточки, опершись рукой о землю. Мысли в голове лихорадочно заметались – нужно было быстро оценить обстановку и принять решение. Правильное решение.

Стреляли с вершин обоих холмов, но огонь не был таким уж шквальным – после двух первых залпов стрельба пошла не очень слаженная, что говорило об относительно небольшом числе стрелков. И это было весьма логично в свете того, что будь этот самый авангард внушительных размеров, разведчики бы обязательно его засекли. А это, скорее, посланный вдогонку за Григорянским отряд – очень уж князь Василий с артиллерией на конной тяге досадил улорийцам при переправе, и они до последнего не оставляли надежду нагнать его при отступлении. Стоп! Но в таком случае здесь обязательно должна быть кавалерия!

И только тут я обратил внимание на то, что касающаяся земли рука ощущает легкую дрожь. Мама дорогая! Да здесь с минуты на минуту будут улорийские кирасиры! И эти закованные в блестящие кирасы всадники на мощных конях просто втопчут в землю пехоту, не подготовленную к отражению атаки, потерявшую строй, да еще зажатую в узком дефиле ружейным огнем с флангов. Вне всяких сомнений – это спланированная засада! Нужно спешить, пока не началась паника. Счет идет уже на секунды.

– Атакуем правый холм! – громко скомандовал я, поднимаясь во весь рост и решительно направляясь вверх по склону.

– Атакуем правый холм! Атакуем правый холм! – пронеслось дублирование команды над рядами таридийцев.

Я выхватил на ходу шпагу. Десять шагов вверх, двадцать, тридцать, сорок. Меня начали обгонять солдаты с ружьями наперевес. Вокруг свистят пули, но не так часто, как хотелось бы врагу – кремниевые ружья-фузеи быстрее двух-трех раз за минуту не перезарядишь. Пятьдесят шагов. Наконец передо мной возникает тычущий в мою сторону штыком улориец. Отвожу сильной частью клинка ствол ружья вправо и тут же взмахом шпаги перечеркиваю противника слева направо по диагонали. В следующего противника стреляю из пистолета в упор. В третьего летит уже разряженный пистолет, а следом его настигает мой клинок.

– Здесь князь! Брать живым! – неожиданно раздается громкий возглас. Улорийский язык весьма схож с таридийским, поэтому смысл команды был ясен без всяких переводчиков.

Вот это поворот! Неужто я стал так знаменит, что вражеские солдаты знают меня в лицо? Да еще настолько, что узнают ночью, в горячке боя? Ладно бы прозвучало мое воинское звание, это еще можно было бы понять по мундиру, но князь! У меня что, на лбу написано? Ох, неладно здесь что-то, ох, неладно! Выходит, что улорийцы знали, кто командует корпусом, и ждали именно меня!

Интересное кино, но разбираться некогда. Нужно во что бы то ни стало сбросить противника с этого холма, построиться в каре и уносить отсюда ноги!

После неожиданного объявления вокруг моей скромной персоны стало очень тесно и неуютно. Некоторое время мне пришлось весьма энергично отмахиваться шпагой и увертываться от желающих сбить вожделенную добычу наземь или ухватить за какую-нибудь часть тела. К счастью, длилось это недолго. Наши тоже поднажали, в результате чего на несколько мгновений я вообще оказался в самом эпицентре колоссальной свалки. Вокруг меня исступленно колотили друг друга прикладами и остервенело кололи штыками солдаты враждующих армий. Молча валились наземь убитые, стонали и молили о помощи раненые, грозно кричали стремящиеся устрашить неприятеля или подбодрить товарищей увлеченные яростью сражения бойцы.

Но пик этого противостояния быстро миновал – дало о себе знать наше преимущество в численности. Мы сбросили улорийцев с правого холма и на некоторое время стали недосягаемы как для вражеской конницы, так и для второго отряда пехоты, располагающегося на соседнем холме – от их пуль мы укрылись на противоположном склоне, а покинуть свою позицию они не могли из страха попасть под копыта своих же всадников.

Впрочем, кирасиры долго себя ждать не заставили. Едва мы успели построиться в каре, поместив в середину построения раненых, как улорийская тяжелая кавалерия, пройдя по дефиле и, к своему великому сожалению, не найдя там противника, вынырнула нам навстречу.

Но то ли фортуна в эту ночь была на нашей стороне, то ли с дисциплиной и выучкой у противника оказалось вовсе не так хорошо, как трубилось на каждом углу, – в общем, голова слегка потерявшей строй кавалерийской колонны вырулила из-за оконечности укрывшего нас холма слишком близко к передним рядам нашей успевшей построиться пехоты. Офицеры не растерялись, и дружный ружейный залп в одночасье вывел из строя три-четыре десятка кавалеристов. Кирасиры отпрянули назад, позволяя пехотному каре двинуться в нужном направлении, попутно пленив раненых улорийцев.

Радоваться было рано, да никто и не собирался. Кирасир против нас оказалось никак не менее полка, и, оправившись от первого неудачного столкновения и восстановив строй, они принялись методично расшатывать каре, атакуя то с фронта, то с фланга, то одновременно с нескольких сторон. Каждая атака начиналась со стрельбы из седла, после чего кавалеристы пытались воспользоваться заминкой при заполнении места павших пехотинцев и ворваться внутрь построения. Но наши младшие командиры присутствия духа не теряли, а солдаты были хорошо обучены и понимали, чем обернется развал каре, поэтому все перестроения выполнялись четко и предпринимаемые улорийцами усилия раз за разом оканчивались ничем. Более того, от ответного ружейного огня кавалерия несла урон, превышающий потери нашей пехоты.

Отчаявшись вскрыть ощетинившееся штыками каре, группа всадников не пожалела своих четвероногих питомцев, заставив их на полном скаку прыгать прямиком на смертоносную сталь. Лошади при этом погибали сразу, а лихих наездников спустя несколько мгновений обозленные гибелью товарищей пехотинцы превращали в подобие подушечек для иголок – выжить с таким количеством колотых ран было просто нереально. Хорошо, что подобные случаи не были массовыми: лошадь – существо умное, и заставить ее вот так бросаться грудью на штыки совсем непросто. Да и кирасиры в большинстве своем относились к своим скакунам бережно, понимая, насколько часто их жизни зависят от надежных четвероногих друзей.

Так что, помучившись с нами часа три, улорийская кавалерия убралась восвояси, оставив в степи не менее двух сотен своих товарищей. Наше счастье, что у улорийцев не оказалось артиллерии. Их счастье, что артиллерии не было у нас.

Лагеря нашей армии мой потрепанный корпус достиг в десятом часу утра. Я пребывал в весьма подавленном состоянии: несмотря на удачный, в общем-то, исход дела мы понесли достаточно большие потери, и кого, как не себя любимого, было винить в решении сунуться к противнику без предварительной разведки. И еще всю обратную дорогу я мрачно размышлял о той сволочи, что подсунула Федору дезинформацию.

– Что случилось? – удивленно спросил старший царевич, поднимая голову от разложенной на походном столе карты, как только за моей спиной опустился полог шатра главнокомандующего.

Меня изрядно разозлил этот тон – в нем не было ничего, кроме удивления, будто он послал меня на легкую прогулку с заранее предрешенным счастливым концом, а я вместо победных реляций заявляюсь уставший, побитый, растрепанный, потеряв до шестой части личного состава.

– Мы попали в засаду, ваше высочество, – раздраженно бросил я, бесцеремонно усаживаясь на табурет в присутствии наследника таридийского престола без его на то разрешения. Дружба дружбой, но обычно я старался на службе соблюдать субординацию. Впрочем, меня извинял тот факт, что я с ног валился от усталости. – И засада эта была не спонтанной. Я потерял до полутысячи солдат. А если бы противник догадался подтянуть артиллерию, мы бы все там полегли.

– Думаешь, предательство? – задумчиво произнес Федор, сощурив глаза.

– Не знаю, но очень на то похоже, – ответил я, – от кого поступила информация?

– От генерала Сиверса, – царевич выудил из стопки донесений помятый лист бумаги и протянул мне, – но это просто донесение, ничего более.

Генерал Сиверс был мне неприятен – высокий сухощавый мужчина лет сорока с вечно надменным выражением лица, к тому же происходивший из уппландских дворян, что никак не добавляло ему доверия среди таридийцев. Но неприязнь – это еще не повод для обвинения в предательстве, тем паче что донесение действительно было просто констатацией факта: такие-то люди сообщили то-то и то-то. Никаких предложений типа «направить туда корпус полковника Бодрова» не было и в помине.

– Убедился?

– Да, – я вернул донесение, – но улорийцы знали, что корпусом командую я, они ждали меня!

– Ты прикрывал отход Григорянского и оказался ближе всего к месту обнаружения этого отряда. Было вполне естественным направить туда именно тебя. Расскажи-ка, как было дело.

И я рассказал со всеми возможными подробностями, умолчав лишь о том, что мог бы прочесать холмы прежде, чем сунуться в это проклятое дефиле.

– Ну вот, видишь, Миха, – облегченно вздохнул Федор – мысль о предательстве нравилась ему не более моего, – в тебе всего лишь признали князя. А князей у нас пруд пруди, взять хоть того же Григорянского. Может, его как раз и ждали?

– Да нет, исключено, – я обреченно махнул рукой, признавая правоту царевича, – Василий был при артиллерии и двигался в противоположном направлении. И если тут обошлось без предателей, то, значит, кто-то из военачальников Яноша сумел так сопоставить данные. И даже не знаю, что для нас страшнее.

– Страшно здесь будет дня через два-три, когда подтянутся основные силы улорийцев. Кстати, как думаешь, куда мне поставить два полка новобранцев?

– Новобранцев? – переспросил я, сбитый с толку сменой темы разговора.

– Да, только сформированные полки, их даже еще не переодели в форму.

– Не знаю, куда их поставить, Федор Иванович, – я мысленно усмехнулся, вспомнив историю с переодеванием новобранцев перед Полтавской битвой, – но я бы советовал переодеть их. То есть приказать поменяться одеждой с надежными, обстрелянными полками. И переодетых ветеранов поставить где-нибудь на виду. А новобранцев лучше вообще разделить по разным полкам.

– Хм, интересная мысль. Ладно, иди, отдыхай, нас ждет Судный день, – Федор указал мне место на карте, где я должен был встать со своим корпусом. И напоследок добавил: – Похоже, что летом ты не такой везучий, как зимой, Князь Холод! Зимой бы ты разделал кирасир под орех.

При чем здесь везение? Операции, завершившиеся благополучно, я сам разрабатывал и сам претворял в жизнь. И без разведки шагу не ступал. А тут – неожиданный приказ, основанный на неизвестно чьих словах! Промычав невнятные ругательства, я поспешил покинуть шатер главнокомандующего. Нужно было разместить людей и самому отдохнуть от ночных приключений. Время подумать о причинах произошедшего у меня еще будет. А может, и нет.

24

Улорийский король Янош был известным любителем начинать боевые действия с утра пораньше, поэтому начавшаяся в пятом часу утра пушечная пальба сюрпризом не стала. Массу сражений знаменитый король-полководец выиграл, что называется, «к завтраку» – выводя свои войска на позиции для решающего удара еще с ночи и приводя в движение атакующие колонны затемно, когда неприятель не мог активно применять артиллерию. Улорийский правитель вообще несколько недолюбливал пушки, считая, что решающее значение на поле боя имеют воинская доблесть, решительная штыковая атака пехоты и сокрушительный удар тяжелой кавалерии.

Всё это было хорошо нам известно, а посему ночью перед решающим сражением были задействованы все силы нашей разведки, и обо всех передвижениях противника наша ставка узнавала гораздо раньше, чем того бы хотелось Яношу Первому. Благодаря этой предусмотрительности ранняя атака улорийской пехоты была пресечена на корню сначала неожиданным налетом таридийских гусар, а затем огнем нашей артиллерии «вслепую», по пристрелянным заранее квадратам.

Как только на улице рассвело, Федор бесцеремонно выпроводил меня в войска – разведчики свое дело сделали, и более координировать их действия не было необходимости. Последние три дня я тщетно пытался выбросить из головы и свой бесславный ночной поход, и сказанные тогда наследником престола слова о моей летней невезучести. Сказано это, конечно же, было в шутку, но ведь в каждой шутке есть доля правды, так что осадок у меня на душе остался. А тут еще мне определили место на поля боя в резерве левого фланга. Нет, я себя опытным полководцем не считал, да и на рожон лезть не стремился, но назначение на явно второстепенное направление выглядело ссылкой в наказание за невыполненное задание – а надо сказать, что некоторые наши генералы рассматривали мой ночной бой и последовавшую за ним постановку в резерв именно в таком ракурсе.

Черт с ними, с генералами, в конце концов, главнокомандующему лучше знать, кто, где и когда будет ему наиболее полезен в бою, хотя я всё равно не мог понять, каким образом Федор Иванович собирается в одиночку командовать войсками, растянутыми по фронту на семь-восемь километров. Ну, как в одиночку – я имел в виду, что он не оставил при штабе ни меня, ни царевича Алексея, ни Григорянского, ни кого-то из генералов, так-то народу в штабе всегда предостаточно – адъютанты, советники, курьеры и прочая и прочая. Но это ведь всё люди второстепенные, не имеющие большого авторитета и не принимающие решений. Ладно, посмотрим, как оно выйдет в итоге. Будем надеяться, что Федя знает, что делает.

Ставка ожидаемо расположилась на небольшом холме позади центральных позиций нашей армии, которыми командовал генерал Макарский. На переднем крае был возведен редут прямоугольной формы, его защищал Грачевский пехотный полк при двадцати четырех орудиях. Слева от редута, мгновенно в солдатской среде окрещенного Грачевским, прикрывшись двумя рядами флешей, занимали позиции основные силы центра – построенная в две линии пехота и расположившаяся на флангах кавалерия в виде двух драгунских полков. Во флешах и в промежутках между батальонными колоннами занимала свои места артиллерия.

В отличие от редута, представляющего собой, по сути, земляную крепость со рвом, насыпным валом, подготовленными орудийными площадками и внутренним пространством, позволяющим разместить и укрытия для пехоты, и склад для боеприпасов, флеши были легкими земляными сооружениями в виде наконечника стрелы, обращенного острием в сторону противника. То есть улорийцы ставились перед выбором: взламывать таридийские позиции, бросив силы на хорошо укрепленный Грачевский редут, или проламываться через флеши, чтобы столкнуться с основными силами нашей армии. У меня, правда, не было сомнений в том, что у Яноша хватит сил атаковать и редут, и флеши одновременно, да еще и надавить как следует на наш левый фланг, выстроенный вокруг сильной батареи, расположенной на Красном холме. Левым флангом армии Таридии командовал генерал Непряев.

С правой стороны к Грачевскому редуту примыкал длинный и извилистый Егорьевский овраг, послуживший естественным препятствием при организации обороны правого фланга. Собственно, командовавшему правым флангом генералу Сиверсу вряд ли стоило опасаться за фронтальный прорыв своей обороны – вплотную к оврагу примыкали довольно крутые склоны двух вытянутых холмов, на которых и стояли войска правого фланга. Далее вправо, почти сразу за холмами, начиналось Егорьевское болото, приказывать лезть через которое не могло прийти в голову самому безумному самодуру. Вот и выходило, что позиция у Сиверса была самой выигрышной, и опрокинуть ее можно было лишь ударом с тыла или левого фланга, для чего сначала нужно было разбить наш центр.

Примерно к восьми часам утра над полем боя грохотала уже совсем нешуточная канонада – батареи центра, Красного холма и Сиверса трудились в поте лица, а улорийская артиллерия отвечала им с не меньшей интенсивностью. Я не находил себе места от вынужденного бездействия. Мы стояли за холмами и не имели даже возможности наблюдать происходящее воочию. Правда, обратной стороной медали было то, что и неприятель не мог видеть нас, а потому не имел понятия ни об истинной численности наших резервов, ни о наших передвижениях. Дефицит же информации я восполнял посылкой своих курьеров к Непряеву и в главную ставку, да еще иногда удавалось перехватить на минуту чужих посыльных.

Первая попытка атаковать флеши состоялась в половине седьмого утра и была отбита с немалым трудом. К половине восьмого неприятель перестроился и пошел в наступление сразу на левый фланг и центр наших позиций. К девяти часам несколько раз переходившая из рук в руки первая линия флешей оказалась в руках улорийцев, защитники редута отбили две попытки штурма, батарея Красного холма успешно сдерживала противника. В то же время Сиверс прикладывал максимум усилий, чтобы не дать врагу перебраться на свою сторону оврага, и это было главной неожиданностью сегодняшнего утра – мы-то пребывали в полной уверенности, что на правом фланге всё ограничится лишь дуэлью пушкарей.

Вскоре улорийская кавалерия попыталась разорвать наши позиции, ударив в промежутки между Грачевским редутом и флешами и между Красным холмом и центром. Обе атаки отбили прикрывавшие стыки артиллеристы, правда, генералу Непряеву еще пришлось направлять им в помощь два эскадрона драгун.

В половине десятого находившийся в резерве центра Григорянский получил приказ выдвинуться на передовую во главе Зеленодольского полка и приданной ему артиллерийской батареи. Янош оттеснил от редута таридийскую пехоту, и теперь его защитникам приходилось отбиваться сразу с двух сторон. Вторая линия флешей была потеряна и отбита спустя четверть часа с подходом подкрепления. С правого фланга поступали сообщения об усилении давления неприятеля. Сиверсу даже пришлось пускать в ход пехоту, дабы сбросить в овраг перебравшихся через него улорийцев.

Наконец дело дошло и до меня. Около десяти утра генерал Непряев затребовал из резерва два батальона пехоты и сообщил о пытающемся охватить его с фланга неприятеле силами шести-семи батальонов пехоты. Необходимо было отвести угрозу от фланга, и я дал команду на выдвижение. Началось!

Обойдя Красный холм, я действительно обнаружил заходящую слева улорийскую пехоту, этим маневром они грозили опрокинуть прикрытие батареи и добраться до самих артиллеристов. Но это еще было не всё – над соседними холмами поднималась изрядная пыльная туча.

– Кажется, мои заклятые друзья кирасиры пожаловали, – пробормотал я себе под нос, окидывая позицию внимательным взглядом.

Сколько их там может быть? Два эскадрона, три? Полк? Всего у Яноша одиннадцать тысяч всадников, против правого фланга держать кавалерию глупо – там ни через овраг не перескочить, ни на крутой холм не подняться. Против центра действует порядка пяти тысяч – кирасиры и драгуны, против левого фланга – не более трех тысяч. Это видимая часть, сколько-то обязательно должно быть в резерве, за холмами или в небольшом леске за позициями центра улорийской армии. Но улорийский монарх всегда уверен в победе, а значит, в резерве оставит легкую кавалерию, незаменимую при преследовании разбитого неприятеля, и для обходного маневра вряд ли будет ее использовать. Допустим, для преследования наш восточный сосед придержит тысячу гусар, улан или кто там у него еще есть из легких кавалеристов. Значит, на нас сейчас выйдет максимум две тысячи всадников. Не факт, что я всё правильно прикинул с количеством, и не факт, что вся обходная кавалерия окажется кирасирами, но у меня сейчас достаточно сил и средств, чтобы отразить даже пятитысячную конницу.

Под моим началом прямо сейчас было три тысячи пехотинцев и двадцать орудий в комплекте с орудийной прислугой, но и это еще было не всё. Формально стоящие в резерве два драгунских и один уланский полк подчинялись царевичу Алешке, но перед сражением старший братец провел с ним задушевную беседу и очень рекомендовал при отсутствии прямых приказов от Непряева согласовывать свои действия со мной. Командующий левым флангом пока в резерве кавалерии не нуждается, не до кавалерии ему, поэтому я с чистой совестью позаимствую ее для хорошего дела.

– Александр Кириллович, – обратился я к майору Короткову, командиру сводной батареи, указывая на пыльную тучу, – видите это безобразие?

– Кавалерия, господин полковник, – спокойно ответил спустя минуту Коротков, складывая раздвижную подзорную трубу, – какие будут приказания?

– Срочно выкатывайте пятнадцать орудий на прямую наводку картечью, я дам вам в помощь батальон пехоты. Пять орудий – на склон холма, против улорийской пехоты.

Несколько минут безумной суеты – и выстроенные в ряд пушки орудийная прислуга готовит к стрельбе, а я спешно выстраиваю перед артиллерией жиденький строй пехотинцев. В это же время вызванный мною кавалерийский резерв царевича Алексея занимает место позади нашей позиции. Это ничего, что драгуны да уланы с кирасирами в разных весовых категориях, добрый залп картечью вкупе с численным превосходством и фактором неожиданности как минимум уравняют шансы. Жаль, что времени у нас всего на один пушечный выстрел!

Из ложбины промеж холмов показалась голова улорийской колонны. Шли всадники неспешным аллюром, не напрягая раньше времени лошадей. Едва же завидев выстроившегося противника, встрепенулись, пропели переливисто рожками, ускорились, на ходу разворачивая ряды в конную лаву, понеслись прямо на нас.

– Готовьсь! – громко скомандовал я, и солдаты дружно подняли заряженные ружья. – Пли!

Грянул ружейный залп, пехотный строй окутался клубами порохового дыма, чего я и добивался. Дело было не в смертоносности стрельбы, а как раз в небольшой дымовой завесе, которая должна была хотя бы ненадолго скрыть от улорийцев наши пушки. Невелика маскировка, но мне и пара мгновений лишней не будет.

– Назад!

Эта команда была лишней, солдаты знали свою задачу и сразу после выстрела быстренько перебежали назад, освобождая арену для пушкарей. Выждав несколько мгновений, майор Коротков тоже приказал открыть огонь:

– Пли!

Присев на корточки, пока орудийные позиции не заволокло дымом, я успел увидеть ужасающую картину воздействия дождя из чугунных шариков на плотную массу наступающих. Передние ряды улорийцев буквально скосило, моментально создав солидные по размеру препятствия на пути уцелевших. Невозможно было оценить масштаб нанесенного ущерба, тем более что часть всадников наверняка уцелела, но лишилась лошадей, главным же был тот факт, что атака застопорилась на начальной стадии. Чтобы оправиться и продолжить движение к цели, неприятелю потребуется хоть какое-то время, но мы не намерены ему это время давать.

Так же, как и я, младший Соболев полдня сходил с ума от собственной невостребованности, так что подгонять его не пришлось – не дожидаясь улучшения видимости, таридийская кавалерия сорвалась с места и атаковала застопорившегося противника с левого фланга. Длинные уланские пики без труда находили свои цели, а шедшие следом драгуны с отчаянной решимостью рубили опешившего врага палашами. Общее же численное превосходство позволяло нашей кавалерии не ослаблять натиск до тех пор, пока совершенно смешавшие строй улорийские кирасиры и драгуны не обратились в бегство.

Дружным «ура!» сопроводили пехотинцы и артиллеристы эту маленькую победу, после чего я приказал катить пушки на новые позиции – появилась возможность обстрелять фланг наступающих полков пехоты короля Яноша. Алексей далеко преследовать кавалерию не будет, по крайней мере, я на это надеюсь, скоро вернется и разберется с уцелевшими улорийцами. А мы на это отвлекаться не будем, у нас еще много дел.

Быстрее, быстрее! Пять орудий, ранее выставленные против совершающей обходной маневр пехоты, дали залп картечью, выкосившей части передних шеренг. Отлично вышколенные солдаты Яноша на ходу перестроились, устранив бреши в своем строю, и ускорились. А вот заметив новую угрозу в нашем лице, бесстрастные вояки на мгновение замешкались. Но только на мгновение – прозвучала команда, и батальоны перешли на бег. Отчаянная попытка, но практически бесполезная, выбранная просто по принципу меньшего из двух зол: до нас не добежать, успеем дать залп, а меньшая батарея может не успеть перезарядиться. Да и поскорее сойтись в рукопашной с чужой пехотой – это реальный шанс уберечь себя от артиллерии противника.

Всё равно не вышло. Пять орудий успели дать еще залп, после чего наши батальоны двинулись навстречу неприятелю. Но до начала штыковой рубки наши орудия тоже выстрелили, не стройно, не одним залпом, а кто как успел зарядиться. Улорийские ряды сильно проредились, но это не остановило атакующий порыв воинов короля Яноша. Они продолжали стремиться вперед, словно искали спасения в этом продолжении движения, в желании смертельной сшибки с врагом.

Сшибка состоялась, только вот на совершенно невыгодных для нашего противника условиях. Улорийцы изначально были в меньшинстве, а действия наших артиллеристов сделали численное превосходство таридийцев просто подавляющим. Всего пять-шесть минут длилась активная фаза противостояния, после чего наши солдатики волной прокатились по остаткам вражеской пехоты. Всё было кончено, в сторону своих позиций торопливо улепетывали жалкие полторы-две сотни врагов. Угроза фланговой атаки на батарею Красного холма была ликвидирована. Можно было перевести дух и осмотреться.

Но, едва только бросив взгляд наверх холма и увидев в панике бегущих вниз солдат нашей армии, я понял, что передышка отменяется. Похоже, что устранение угрозы флангу и тылу – это лишь цветочки в сравнении с тем, что придется сделать для спасения позиции генерала Непряева от фронтальной атаки. И нужно еще поспешить, а то окажутся наши подвиги никому не нужным локальным успехом. Потеря всего левого фланга армии – это не просто неудача, это поражение в битве.

– Майор! – подозвал я командира своих артиллеристов. – Тяни свои пушки на равнину. Там сориентируешься по обстановке – либо отсекай подмогу от атакующих Красный холм, либо расстреливай сам склон!

– Но мне нужно прикрытие, господин полковник! – с отчаянием воскликнул Коротков.

– Одну роту тебе оставлю, майор, больше не могу. Но с минуты на минуту вернется кавалерия, вот и будет тебе прикрытие!

– А если кавалерия запоздает?

– Всё, майор, действуй по обстановке, нам бы сейчас весь Красный холм не потерять!

И, оставив одну роту пехоты в помощь Короткову, я погнал солдат наверх. Завидев спешащую на помощь организованную силу, бегущие защитники Красного холма стали останавливаться.

– Становись к нам! – коротко скомандовал я, продолжая движение к вершине.

– Вы не подумайте чего плохого, господин полковник, – рядом со мной встал в строй седоусый солдатик лет пятидесяти из убегавших с батареи, – просто дюже много улорийцев набежало. Невмоготу стало. Да и генерала нашего убили.

– Непряев убит? – меня объял ужас при этом известии. Эдак сейчас окажется еще, что я здесь старший по званию, что тогда делать? – А кто командует?

– Да кто ж там командует-то? – удивился седоусый. – Там такая свалка! И вряд ли кто из командиров выжил!

Час от часу не легче! Одно дело командовать небольшим отрядом и нести ответственность только за него, и совсем другое дело – нести ответственность за весь фланг армии. Да еще вот так, как сейчас, подхватывать на ходу оброненное другим знамя, исправлять ситуацию, к которой изначально не имел отношения. Но, с другой стороны, куда деваться-то? Сейчас под моим началом с учетом Алешкиной кавалерии примерно столько же людей, сколько было при снятии осады с Бобровска в тимландскую кампанию. Да и некому больше-то! Как говорится, если не я, то кто же? Давай, Миша Бодров, он же Князь Холод, впрягайся, спасай Родину!

Вершина Красного холма представляла собой достаточно ровную площадку овальной формы, вытянутую практически параллельно позициям войск короля Яноша. Орудийные позиции были оборудованы на обращенном к неприятелю краю холма, и в данный момент все они были буквально захлестнуты массой одетых в мундиры малинового цвета улорийских пехотинцев. Синие мундиры таридийцев уже были в явном меньшинстве, хотя далеко не все защитники обратились в бегство – на Красном холме была форменная свалка.

– Таридия! Таридия! Ура! – заорал я, протыкая шпагой первого встретившегося на пути противника.

– Ура! Ура-а! – подхватили солдаты моего корпуса.

– Ура! – отозвались воспрянувшие духом защитники батареи.

Я врубился во вражескую массу тел, орудуя эфесом шпаги, словно кастетом – места для замаха просто не было. Так же, как не было места для маневра. Один вражеский штык оцарапал мне плечо, от другого спасла принявшая на себя удар гарда шпаги, чья-то рука сильным рывком сорвала с меня треуголку, но большего ее хозяину совершить не дали – таридийские штыки быстро научили его вежливости. Я каким-то чудом снова сумел шпагой отвести в сторону улорийское ружье со штыком, ударил провалившегося вперед противника кулаком левой руки прямо промеж округлившихся от ужаса глаз. Дальше меня опередили мои солдаты – синие мундиры обошли меня и слева и справа, напавший на меня получил от кого-то укол штыком и упал под ноги наступающей массе нашей пехоты.

Мы сначала потеснили улорийцев обратно к краю холма, а потом и вовсе сбросили их с вершины. Под громогласное «ура!» солдаты Яноша обратились в бегство. Внизу загрохотали орудия, и бегущих улорийцев встретил целый град картечи. Мобильная батарея майора Короткова буквально выкашивала ряды отступающего неприятеля. Но и это еще было не всё – на тех, кто сумел проскочить мимо сектора огня артиллеристов, обрушилась вернувшаяся конница Алексея Соболева.

Ну вот, еще одна маленькая победа, еще один локальный успех. Не слишком ли велика цена? Я медленно обвел взглядом поле боя: груды изломанных, искалеченных тел, обрывки одежды, обломки оружия, крики и стоны раненых, немой укор убитых. Красный холм был щедро полит кровью. Не знаю, за что его наградили в прошлом столь громким именем, но сегодня он точно подтвердил свое право называться Красным. Что поделать – война! А война в любую историческую эпоху кровава и беспощадна. И чтобы все принесенные здесь жертвы не оказались бесполезны, нужно продолжать движение вперед, развивать успех.

Разложив подзорную трубу, я занялся осмотром видимой с холма картины сражения. Пожалуй, левый фланг был в безопасности. Теоретически на той стороне поля, в лесу, еще могли скрываться какие-то резервы, да и обращенную в бегство конницу не стоило сбрасывать со счетов. Но на данный момент уже было совершенно ясно, что король Янош свой главный удар все-таки нанес по центру нашей армии. Причем важной частью его замысла было провести часть войск со своего правого фланга прямо мимо Красного холма, для чего необходимо было подавить расположенную здесь батарею. А поскольку результат был достигнут, то можно считать, что против таридийского левого фланга были уже задействованы все силы, для того предназначенные. Судьба битвы сейчас решается в центре, потому и думаю, что у улорийцев уже не будет ни сил, ни желания вновь атаковать отбитый нами Красный холм.

– Поручик! – я подозвал оказавшегося рядом офицера-артиллериста и протянул ему подзорную трубу. – Ваши пушки отсюда смогут достать противника?

– Если только ядрами или бомбами, господин полковник, – рассматривая спины врагов, проскочивших мимо Красного холма и сейчас пытающихся охватить войска нашего центра с фланга, ответил поручик. – Но так, сами понимаете, скорее всего, и нашим достанется. А картечью точно не достанем.

Всё правильно. Изначально пространство между позициями царевича Федора и левым флангом прекрасно контролировалось с Красного холма, но, заставив замолчать наши пушки, улорийцы смели с дороги пехотные заслоны и сейчас уже продвинулись слишком далеко в сторону центра, чтобы опасаться артиллерийского огня сзади. Полевые орудия батареи Красного холма не чета нашим полковым пушкам, но и они не смогут достать неприятеля самым действенным против плотных человеческих масс боеприпасом, то есть картечью. Ядро, срикошетив от земли, продолжит свой путь вперед, словно смертоносный мячик, и никто не сможет предсказать, где оно остановится. Взрыв бомбы, то есть разрывного снаряда, тоже непредсказуем. Бомба может взорваться прямо на земле, может над головами сражающихся, а может и вовсе не взорваться. Эх, нам бы картечью посечь задние ряды атакующих! Но для картечи нужна другая дистанция, хотя бы метров триста, а здесь все восемьсот, если не километр! Отсюда не достать, но ключевое слово здесь «отсюда». Если Магомед не идет к горе, то гора идет к Магомеду!

– Старше вас офицеры на батарее остались?

– Капитан Веретенников, – утвердительно ответил поручик, возвращая мне подзорную трубу.

Через минуту передо мной уже стоял сухопарый блондин лет тридцати в изорванном мундире и с левой рукой на перевязи.

– Капитан, оставьте на холме пять орудий с расчетами. Поставьте так, чтобы их было хорошо видно издали. Я оставлю с ними батальон пехоты для прикрытия. Все остальные орудия быстренько тащим вниз, выходим на нужную дистанцию и расстреливаем противника картечью. Все боеприпасы, кроме картечи, оставляем здесь. Всё ясно?

– Яснее некуда, господин полковник, но сами быстро не справимся. Пехота поможет?

– Естественно!

Снова закипела работа. В который уже раз за сегодняшний день мы катили орудия по полю боя. Майор Коротков тоже получил приказ двигать свою батарею в сторону центра. В помощь ему я отправил два батальона третьего Ивангородского пехотного полка – мало ли кто пожелает покуситься на нашу артиллерию! Ко мне же на холм поднялся радостно-возбужденный царевич Алешка.

– Миха, ты видел, как мы их погнали? – задорно сверкая глазами, воскликнул младший Соболев. – Порубили страсть сколько! Всё пространство между холмами сверкает на солнце от вражеских кирас!

– Молодец! – коротко похвалил я и протянул ему подзорную трубу. – А теперь смотри сюда! Видишь, на уровне флешей сцепились кавалерии?

– Да, кажется, нашим нелегко приходится!

– Если ты сейчас ударишь улорийцам в бочину, то они попятятся прямо на флеши и завязнут там, потеряют маневренность. Тут тебе и карты в руки! Сделай так, чтобы ни один улорийский кирасир или драгун не пришел на помощь той пехоте, что сейчас пытается разбить Федора!

– Я всё сделаю, брат! – мгновенно проникся важностью момента Алешка. – А мы успеем?

– Успеем! – уверенно ответил я, хотя сам такой уверенности вовсе не испытывал. Дело в том, что, едва освободив от неприятеля Красный холм, я разглядел в подзорную трубу, как наследник престола с последними резервами спустился из ставки на помощь проседающему центру. – Делай свое дело – и все будет в порядке!

– Миха! – Алексей неожиданно остановился, его лицо исказила мучительная гримаса. – Миха! Прости меня за то, что тогда, после первого дела в Верейском проходе, испугался идти наперекор Глазкову! Прости, что бросил тебя!

– Списали на ошибки молодости, брат! – ответил я, обнимая Алешку. Честно говоря, уж не чаял услышать извинения от этого члена царской семьи. – Я давно забыл. Давай-ка намнем бока Улории, и никакие Глазковы больше не посмеют против нас хоть слово сказать!

– Спасибо, Миха! Спасибо, Холод! – кажется, второй наследник престола даже прослезился.

– Береги себя, Алешка, до встречи!

– До встречи!

Прежде чем спуститься с вершины, я еще раз попытался оглядеть происходящее на поле сражения. Правый фланг виден не был, оставалось только надеяться, что у Сиверса всё в порядке. Редут тонул в пороховых облаках, из чего следовал вывод, что его орудия до сих пор в работе. Это сколько уже Грачевский полк держится? Или никого из грачевцев уже нет в живых и редут обороняет кто-то из резерва?

Первая линия флешей была потеряна, та же часть второй линии, что была ближе к Грачевскому редуту, всё еще удерживалась парнями в синих мундирах. Левее флешей сцепились друг с другом две кавалерийские массы, причем наши были в отчаянном положении, ибо позади них уже оказалась вражеская пехота, и путь к отступлению лежал как раз через ее ряды. Но как прикажешь отступать, имея на плечах улорийских кирасир?

Благодаря проведенным под Красным холмом силам королю Яношу удалось изогнуть линию сражения в центре дугой, охватывая позиции царевича Федора с фланга и угрожая зайти в тыл и прижать основные силы нашей армии к Егорьевскому оврагу и редуту.

Неплохой план. Только вот мне показалось или и в самом деле на пути пытающейся окружить наших улорийской пехоты мелькают гражданские одежды переодетых ветеранов? Да и ко мне любимому увлекшийся боем неприятель неблагоразумно повернулся спиной. Так что посмотрим еще, чей план чудеснее. Только бы не опоздать!

Кавалерия Алексея снялась с места и, поднимая тучи пыли, направилась на помощь бьющимся в центре сослуживцам. Пыль – это весьма кстати, хотя бы частично она скроет от вражеских глаз наши передвижения. Не верю я, что улорийский монарх имеет возможность влиять на каждый эпизод боя, тем более не имея перед глазами всю картину сражения целиком. Не верю, но кто его знает! Жизнь научила не относиться к противнику пренебрежительно и не радоваться успеху до окончания дела. Не нужно забывать, что нам сегодня противостоит лучшая армия континента, так что – не расслабляться!

Общими усилиями удалось довольно быстро спустить с высоты громоздкие орудия. Батарея Короткова вырвалась вперед, но оно и понятно – у них и пушки полегче, и путь более пологий. На Красном холме осталось пять орудий и батальон пехоты, чтобы создать хотя бы видимость наличия у нашей армии полноценного левого фланга.

Быстрее, быстрее! Эх, еще бы степь была ровной! Так нет же – холмы, ложбины, кочки, скальные образования, отдельные деревца, колючий кустарник. Такую местность хорошо бы на танке проскочить, там принцип такой – чем выше скорость, тем меньше кочек. Но танков нет, так что все придется делать ручками да ножками.

Шум отчаянного боя постепенно приближался, и наконец мы поднялись из очередной ложбины, оказавшись метрах в двухстах от сражающихся. Коротков подобрался еще ближе и был замечен кем-то из улорийских офицеров. Два пехотных батальона повернулись направо и направились навстречу нашим пушкарям.

– Капитан, работай! Ближе уже нельзя! – приказал я Веретенникову, вновь пытаясь осмотреться при помощи подзорной трубы.

Разглядеть удалось только кутерьму впереди по курсу, приготовления пушкарей майора Короткова да полное спокойствие позади нас, на Красном холме. Больше ничего видно не было из-за складок местности.

Коротков дал убийственный по эффективности залп, чуть ли не вдвое сократив количество отправившихся устранять угрозу улорийцев. Пока оставшиеся на ногах перестраивались, обходя павших и вновь смыкая ряды, приданная в помощь мобильной артиллерии пехота споро откатила пушки метров на тридцать назад, уведя орудия и их обслугу из зоны эффективного ружейного огня неприятеля. Артиллеристы вновь зарядили пушки картечью и успели дать еще один залп, после которого на остатки вражеской пехоты набросились батальоны прикрытия. Молодец Коротков, быстро приспособился комбинировать действия своих подчиненных с действиями приданной пехоты.

У нас так четко не получится, против нас и улорийцев побольше, и орудия у нас потяжелее, не побегаешь с ними. Правда, «наши» улорийцы сильно заняты: перед ними маячит царское знамя Таридии, и они наивно полагают, что обладание этим важнейшим атрибутом автоматически принесет им победу. Нас тоже заметили, но то ли улорийские командиры замешкались с принятием решения, то ли посчитали, что им нужно лишь чуть поднажать – и сопротивление таридийской пехоты будет сломлено, в общем, никто не предпринял никаких активных действий, и мои артиллеристы получили время спокойно зарядить орудия, прицелиться и дать залп. Вражеская пехота полегла, словно трава, скошенная гигантской косой.

Я не кровожадный человек, но, ей-богу, был бы рад разнести ко всем чертям улорийцев из пушек, да желательно так, чтобы они и подойти к нам не смогли. Нужно будет направить деятельный ум Федора Ивановича по пути разработки более дальнобойного и скорострельного оружия, нежели имеющиеся в наличии пушки. Жаль, что я сам не инженер и никогда особо не интересовался ни оружием вообще, ни его устройством в частности. Но можно ведь пойти и другим путем – найти хороших оружейников и аккуратно задать им правильный вектор действий. Вот этим и придется заняться. Если только выживу в этой мясорубке.

Пушки капитана Веретенникова произвели еще один залп, после чего лишь нескольким орудиям удалось сделать еще один-два выстрела по местам наибольшего скопления улорийской пехоты. Более палить по сошедшейся в ближнем бою своей и чужой пехоте было уже невозможно без опасения покалечить своих солдат. Что ж, артиллерия сделала всё, что могла в сложившихся условиях, дело за пехотой.

Чертыхнувшись и пожаловавшись самому себе на то, что «неправильно воюем», я отдал приказ на атаку. А что прикажете делать? Жалко и себя и солдат, но своих нужно выручать в любом случае, так что придется снова идти врукопашную.

Но стоило мне лишь сделать первый шаг, как сзади раздался отчаянный крик:

– Господин князь! Ваше сиятельство!

Обернувшись, я обнаружил отчаянно подгоняющего свою и так порядком взмыленную лошадь растрепанного молодого всадника в драгунском мундире с перекошенным от отчаяния лицом.

– Ваше сиятельство! – молодой человек покинул седло и, слегка прихрамывая, подбежал ко мне. – Подпоручик второго Кузнецкого драгунского полка Войков!

– Быстрее, подпоручик, что случилось?

– Главнокомандующий послал меня с приказом к генералу Сиверсу перейти через овраг и ударить всеми возможными силами по атакующему редут противнику. Но генерал отказывается выполнять без письменного подтверждения! А его высочество сейчас не найти, да и время уходит!

Находившиеся рядом солдаты и офицеры, слышавшие рассказ Войкова, недовольно зароптали, осуждая Сиверса. Да, Яков Иванович не только мне не нравился. Однако же царевич Федор доверил ему командование целым флангом, значит, имел на то веские основания.

– Войков, вы ведь не адъютант его высочества и не фельдъегерь, почему послали именно тебя, да еще с устным приказом? – поинтересовался я, нетерпеливо оглядываясь на поле боя.

– Наш полк выдвигался навстречу вражеской коннице, а командующий готовился лично повести вперед резерв, – беспомощно развел руками подпоручик, – подозвал меня к себе и отправил с поручением.

– Похоже, что у Федора Ивановича не оказалось под рукой свободных курьеров, вот он и ухватился за первого попавшегося на глаза конного офицера, – предположил подполковник Волков. – А Сиверс порядок во всем любит, вполне мог усомниться в словах простого драгунского подпоручика.

– Ну и что мне прикажете делать? – раздраженно поинтересовался я. – Искать командующего или самому приказ писать? Так у меня полномочий нет, да и званием я не вышел генералу приказывать!

– Поезжайте сами, господин полковник, – неожиданно предложил Волков, – вас все знают в лицо, вы сумеете убедить Сиверса!

– Я именно об этом и хотел просить, ваше сиятельство! – поддержал его подпоручик. – Вы моя последняя надежда выполнить приказ!

– С Сиверсом будем разбираться после нашей атаки! Всё, Петр Борисович, я иду со своими солдатами, и это обсуждению не подлежит! – я решительно пресек спор на корню. – Сейчас важнее опрокинуть улорийцев здесь. Вперед!

Есть у меня такая черта характера – не люблю стоять в сторонке, пока другие работают. Чувствую себя лодырем, тунеядцем и негодяем, так что крылатая фраза «часами люблю смотреть, как другие работают» – это точно не про меня. Никогда не мог точно решить, достоинство это или недостаток, но на подсознательном уровне чувствовал, что в высокое начальство мне из-за этого не выбиться никогда. Обратной же стороной этой медали было то, что в любом коллективе я легко добивался уважения простых работяг. Потому что никогда не отлынивал от работы и не боялся выпачкать руки в грязи. Я и сейчас не собирался стоять в сторонке или, воспользовавшись благовидным предлогом, скакать на коне за помощью, в то время как мои парни сойдутся в смертельном бою с противником. И мне было всё равно, принесет ли это мне какие-то дивиденды, потому что был уверен в правильности своего поступка.

Конечно, улорийцы уже предпринимали меры для теплой встречи! Для этого их командирам пришлось в спешном порядке отзывать части, ранее направленные для охвата таридийского центра с фланга. Что ж, уже хорошо! Уже ребята смогут дышать свободнее! Но это только начало, войска противника элементарно не успевают перестроиться – количество брошенных на наше отражение солдат просто смехотворно и не в состоянии не то что остановить, но и задержать нас надолго.

Улорийцы ждали сокращения дистанции до тридцати метров, чтобы произвести ружейный залп. А я решил иначе и отдал команду стрелять, едва расстояние между нами стало меньше пятидесяти метров. В самом деле, зачем давать противнику возможность выстрелить первым, если при таком численном превосходстве мы можем вообще сделать так, что стрелять по нам будет некому?

Ну, такой вариант был бы слишком сказочным, какое-то количество выстрелов в ответ всё же прозвучало, но сотню-другую жизней таридийских солдат точно удалось сберечь.

– Ура! – крикнул я, переходя на бег.

– Ура! Ура! – подхватили со всех сторон мои бойцы.

Мы просто смяли выставленный против нас жиденький заслон, опрокинули спешившие по наши души, но не успевшие построиться батальоны и ударили в спину осаждающим царевича Федора улорийцам. Шум, треск, гам, крик – в мгновение ока всё смешалось в единую страшную какофонию. Я колол и рубил ненавистные чужие мундиры шпагой, увертывался и отбивался от ищущих моей смерти штыков и прикладов. Потом стало слишком тесно, и я просто бил противников эфесом шпаги и колол их зажатым в левой руке кинжалом. А потом неожиданно улорийцы на моем пути закончились и на их месте обнаружились родные синие мундиры таридийской пехоты.

– Ура! – над полем боя раздался громогласный радостный крик всей объединенной массы нашей пехоты, и мы перенесли направление удара на пытавшегося еще давить с фланга неприятеля.

– Михаил Васильевич! – откуда ни возьмись выскочил мой верный Игнат. – Тут Григорянского вытащили из свалки, едва не затоптали князя!

– Где он?

– Сейчас! – Лукьянов исчез в солдатской массе, а спустя минуту вновь появился в сопровождении двух пехотинцев, тащивших под руки растрепанного, расцарапанного, залитого своей и чужой кровью князя Василия.

– Вася! Живой?

– Живой, живой, – недовольно буркнул Григорянский, – едва не затоптали полковника таридийской армии!

– То ли еще будет, – обнадежил его я, утирая кровь, сочащуюся из неизвестно когда полученного пореза на правой щеке, – нам всем нужна твоя помощь, князь!

– Ты прав, Холод, сейчас каждый человек на счету! – Григорянский высвободился из рук добровольных помощников и потянулся к шпаге. Однако на его поясе болтались лишь пустые ножны. – Ах, черт! Я где-то в сутолоке выронил шпагу! Ну, ничего, – с трудом удержав равновесие, он наклонился и поднял с земли бесхозное улорийское ружье со штыком, – ничего, сейчас поднатужимся и опрокинем супостата!

– Ты не понял, – я приобнял Василия за плечи, – ты просто необходим всей нашей армии как высокопоставленный гонец! Видишь ли, Федор послал драгунского офицера с приказом генералу Сиверсу перейти в общее наступление в направлении Грачевского редута. Но Сиверс усомнился в полномочиях драгуна и исполнять приказ не собирается. Понимаешь, чем это грозит?

Я был бесконечно благодарен Григорянскому за то, что он не стал копаться в деталях и выяснять, почему был послан драгун, почему не было письменного приказа, наконец, почему я сам не отправился к Сиверсу.

– Мне нужен пистолет, – командир Зеленодольского полка указал на торчащую у меня из-за пояса рукоять пистолета, – и лошадь.

– Ребята, проводите его сиятельство, – обратился я к солдатам, отдавая князю пистолет.

– Если будет нужно, я собственноручно пристрелю этого Сиверса, – решительно заявил Григорянский, направляясь за солдатами.

– Помни, что исход всего боя зависит от тебя! – на всякий случай крикнул я вдогонку, но Василий никак не отреагировал на эти слова.

Хорошо, что так вышло с князем. Я одним ударом двух зайцев убил: нашел курьера, которого не сможет проигнорировать наш ревностный ценитель правил Сиверс, и вывел из этой бешеной мясорубки товарища, который уже едва держался на ногах. Останься Григорянский здесь, наверняка снова бы полез в самую гущу сражения, и закончиться это могло самым плачевным образом.

Переведя дух во время разговора с князем, я вновь присоединился к солдатам Белогорского полка, наседающим на упорно сопротивляющегося противника.

На какое-то время дело застопорилось, чаши весов замерли в зыбком равновесии. Улорийская пехота не зря считалась лучшей на континенте – несмотря на свое численное меньшинство, улорийцы уперлись изо всех сил и сумели остановить наше продвижение в направлении левого фланга второй линии флешей. Опять мир вокруг меня наполнился яростью, болью, ненавистью и страхом. Не стану говорить за всех, но страх я видел в глазах многих: и улорийцев и таридийцев. Чего уж греха таить – я и сам боялся. Боялся шальной пули, для которой нет авторитетов, вражеского штыка, за которым не смогу уследить, удара в спину ножом и прочих способов получить увечье или бесславно окончить свою жизнь на поле сражения. Боялся за исход такой важной для Таридии битвы и боялся, что кто-то увидит мой страх. Но все эти страхи обитали где-то на периферии сознания, потому что я не мог им позволить взять верх над собой. Думаю, что в этом-то всё дело, потому что, повторюсь, боятся многие, если не все, а трусят единицы. Страх – естественное чувство для нормального человека, но трус – это не тот, кто боится, а тот, кто от страха бежит.

Земля под ногами стала скользкой от крови, глаза застилал пот, я потерял счет времени, а мы всё топтались и топтались на одном месте. Солдаты короля Яноша были хороши и понимали, чем для них чревато отступление, но и мы сегодня не собирались прогибаться. Здесь и сейчас будет развенчан миф о непобедимости улорийской пехоты, здесь и сейчас!

Еще немного мужества, немного упорства – и дело сдвинулось с мертвой точки. Сначала нам удалось потеснить малиновые мундиры на шаг, потом на два, потом противник начал беспрерывно пятиться под натиском воодушевленных успехом таридийских полков, потом развернулся и побежал.

– Ура!

На кураже мы погнали обратившегося в бегство неприятеля прямиком на злополучные флеши, куда уже наша кавалерия, как я и говорил царевичу Алешке, опрокинула кавалерию улорийскую. Знатное столпотворение получилось: кони, люди, орудия, земляные валы. В такой толчее главное – не зевать, а среди земляных укреплений на своих двоих явно понадежнее, чем на лошади. Сейчас от нашей пехоты и кавалеристам вражеским перепадет!

Не сильно задержавшись на второй линии флешей, мы передвинулись на линию первую. И тут уже нервы улорийцев не выдержали, кавалерия обратилась в беспорядочное бегство, судорожно пытаясь поскорее вырваться в чистое поле и топча подвернувшуюся под ноги свою же пехоту. А пехота просто гибла под копытами своих и чужих коней, настигаемая таридийскими саблями и штыками. И вскоре уже весь неприятельский центр, охваченный паникой, побежал в направлении своей королевской ставки. Наша конница пустилась вдогонку, а пехоту я остановил за флешами – не дело это, пехота так далеко не бегает. Не дай бог у Яноша еще какие-нибудь резервы сохранились, нужно быть начеку и вновь превратиться в организованную силу.

Над полем боя вновь раздались радостные крики, и причиной для этого стали сразу два события. Господин Сиверс перешел-таки в наступление, подчиненные ему войска форсировали Егорьевский овраг и отбросили штурмовавших редут улорийцев. Последние же, обнаружив повальное бегство центра своей армии и боясь оказаться окруженными, тоже начали отступление.

Ну а солдаты центральной части нашего войска радостно приветствовали появление на передовой наследника таридийского престола. Из-под надетой набекрень треуголки Федора Ивановича виднелась окровавленная повязка, мундир был разодран в нескольких местах, но на лице играла довольная улыбка, а глаза светились от счастья.

– Живой? – царевич слез со своей каурой лошадки и обнял меня. – Спасибо, что вовремя подоспел! И как ты только умудрился пушки с Красного холма притащить?

– Чего только не сделаешь с перепугу, – небрежно ответил я.

– Молодец, Холод! Быть тебе генералом! – рассмеялся Федор. – А где Алешка?

– Погнал улорийцев к лесу, – я махнул рукой в сторону возвращающейся кавалерии, – сейчас вернется. Он у нас сегодня герой! – пока было время, я вкратце поведал командующему о достижениях его младшего брата.

– Отлично! Всего-то и нужно было тебе подчинить! – наследник престола на радостях хлопнул меня по плечу. – Как думаешь, Янош в лесу сгруппируется и попытается взять реванш или побежит?

– Этот лесок всего метров двести в ширину, – усмехнулся я, – так что мы сейчас потащим туда артиллерию и станем палить картечью до тех пор, пока все улорийцы либо полягут там, либо побегут. Так что выбора у нашего друга Яноша нет.

– Ох, ты и любитель артиллерии, Миха! Янош на весь мир раструбит, что мы нечестно воюем. Он бы послал в лес пехоту.

– Пусть трубит! Горе побежденным!

Спустя час мы начали приводить мою угрозу в исполнение. Противник сначала огрызался десятком уцелевших и прихваченных с собой в лес орудий, потом попытался ударить из лесу в штыки, но чуть ли не сотня пушек и гаубиц разного калибра, с максимально возможной частотой палящих картечью, быстро отбила всякую охоту к сопротивлению. В пять часов дня улорийцы начали массово сдаваться в плен. Правда, выяснилось, что отважный король Янош Первый пустился в бега, не дожидаясь развязки и не участвуя в попытках своих маршалов отстоять лес.

Вся наша кавалерия под командованием царевича Алексея бросилась вдогонку, но относительно свежие кони были только у двух полков южноморских драгун, бывших в подчинении у генерала Сиверса и почти не участвовавших в битве. А король Улории со свитой явно удирал на свежих лошадках, так что до позднего вечера и весь следующий день тянулись потоки пленных, но неприятельского монарха среди них не было. Вечером следующего дня он переправился через Титовицу всего с тремя сотнями всадников. Фактически улорийская армия была уничтожена. Одних только пленных было шестнадцать тысяч, счет убитых перевалил за двадцать две тысячи. Разрозненные и лишенные общего командования улорийские отряды пытались самостоятельно выбраться с таридийской земли, и мелкие стычки, умножавшие и количество пленных, и потери разбитой армии, продолжались еще три-четыре дня. По предварительным оценкам, удалось спастись шести-семи тысячам солдат Яноша Первого, обоз, казна и вся артиллерия достались победителям.

25

Высокую цену заплатила таридийская армия за эту победу: порядка двенадцати тысяч солдат и офицеров навсегда остались в степях близ села Грушовка, да еще две с половиной тысячи тяжело раненных, тех, кто в лучшем случае останется калекой на всю оставшуюся жизнь. Таковы были печальные итоги битвы. И все-таки это была победа. Первая полноценная победа в большом сражении за неизвестно сколько лет, да еще над противником, наводившим страх на весь континент и, по всеобщему признанию, имевшим на то время лучшую сухопутную армию в мире, под командованием признанного гения военного дела.

У меня, правда, сложилось собственное мнение на этот счет, но я не спешил его афишировать. Ну никак не впечатлили меня действия так называемого короля-победителя на грушовском поле. Словно технически ограниченный боксер-нокаутер, не мудрствуя лукаво, он пытался решить исход боя несколькими мощными ударами. При этом Янош излишне полагался на несокрушимость своей пехоты и пробивную мощь тяжелой кавалерии и совершенно не считался с возможными потерями. Стоит ли говорить про недооценку противника и пренебрежительное отношение к артиллерии, в которой мы имели почти двойное превосходство? Одним словом, король Улории действовал нахраписто, решительно, но чересчур прямолинейно. Потому-то я и не склонен был переоценивать ни полководческий дар Федора, ни свой вклад в победу. Будь моя воля, по-другому бы действовала таридийская армия, по полной программе используя преимущества нашей артиллерии. Впрочем, все мы крепки задним умом – перед битвой я лишь молча смотрел на приготовления царевича Федора, пытаясь ухватить смысл подобной расстановки и не имея ни малейшего представления, как будет происходить столкновение двух огромных по численности армейских масс. Все-таки опыт – великая вещь, а имевшаяся за моими плечами победная тимландская кампания по масштабу была никак несопоставима с Грушовской битвой.

Ну, да ничего, бесценный опыт я получил, сумел внести ощутимый вклад в победу и, самое главное, остался жив и почти невредим. Теперь у нас будет время осмыслить всё произошедшее, обсудить, сделать выводы. Ох, чувствую, много придется общаться с оружейниками! Еще не знаю как, но я все соки из них выжму, чтобы добиться качественного скачка в нашем вооружении. Пусть в прежней жизни я не был ни инженером, ни изобретателем, ни военным, но я, по крайней мере, знаю, в какую сторону двинулось развитие огнестрельного оружия. А это уже немало. Даст бог, натерпятся еще от нас враги Таридийского царства!

Однако не зря говорят: «хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». Так вышло. Я вместе с нашей дружной компанией упивался победой: мы гарцевали на лошадях вдоль общего строя армии под громогласное «ура!», устраивали общевойсковой праздник, пировали со своими и пленными улорийскими офицерами. Наконец, мы рассуждали о дальнейших действиях. Янош Первый был разбит, его армия фактически уничтожена, Корбинский край лежал у наших ног. Все сходились на мнении, что более благоприятного случая вернуть эти земли в состав Таридии трудно представить. И царевич Федор отдал приказ армии готовиться к выступлению на Корбин, а сами мы с обоими наследниками престола и Григорянским решили воспользоваться возможностью перед новым походом побывать в столице. Кто-то жаждал получить свою минуту славы, кто-то просто хотел повидаться с близкими. Именно в дороге меня и настиг очередной удар судьбы.

Я долго не мог уснуть в эту ночь, в голову лезли всякие глупые мысли, никак не удавалось отключиться и найти удобное положение для тела. Плотные занавески ограждали комнату от яркого света полной луны, и на постоялом дворе давно уж воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерно похрапывающим у противоположной стены Игнатом, а я всё ворочался в постели. Лишь далеко за полночь удалось-таки забыться коротким беспокойным сном с сумбурными сновидениями, которые на утро невозможно вспомнить. Разбудил меня шум прибытия новых постояльцев. Как-то чересчур громко захлопали двери, на лестнице и в коридоре раздался топот множества ног, тут и там слышались чьи-то возбужденные голоса. В крайнем раздражении приоткрыв глаза, я заметил, как безмолвной тенью выскользнул из комнаты Игнат – а я и не заметил, когда он перестал храпеть.

Подождав минуту-другую, я вновь уронил голову на подушку и тут же провалился в сон. Мы путешествовали с вполне достаточным эскортом, чтобы переживать за свою безопасность. Да и верный Игнат сумел бы предупредить в случае тревоги, так что я не придал происходящему на постоялом дворе особого значения – мало ли кого еще ночь застала в дороге.

Не знаю, сколько времени мне удалось проспать на этот раз, по моим ощущениям – так минуты две всего, как я был разбужен своим денщиком, активно трясшим меня за плечо.

– Михаил Васильевич, ваша сиятельство, проснитесь, беда!

– Чего тебе, Игнат? – пробормотал я сонно.

– Наталью Павловну похитили!

Вот тут уж весь сон с меня как рукой сняло! В мгновение ока я оказался на ногах посреди комнаты, да еще изловчился вытащить шпагу из висевших на спинке кровати ножен.

– Миша, успокойся! – раздался от порога голос старшего царевича. – Нужно всё обдумать на холодную голову!

– Что случилось? – с трудом выдавил я из себя, возвращая шпагу в ножны.

А случилось ни много ни мало нападение на эскорт царевны Софьи! Дело было примерно так. Переполняемые желанием скорее увидеть новоиспеченных победителей Улории, царевна Софья со старшей дочерью, графиня Ружина и наставница детей царевича баронесса Энхвальд выехали нам навстречу, но к вечеру первого же дня пути попали в засаду. В ожесточенном, но скоротечном бою все тридцать человек охраны оказались перебиты троекратно превосходящими силами противника, после чего царевну с ребенком бесцеремонно высадили из кареты, а Наталью с баронессой увезли в неизвестном направлении. София Александровна два часа шла в сгущающихся сумерках в поисках ближайшего жилья, но место для засады было выбрано чрезвычайно удачно, и брести бы супруге наследника престола еще столько же, кабы не случайный всадник. Он помог царевне с ребенком добраться до постоялого двора и поднял тревогу. Курьеры помчались и в столицу, и в ближайшие населенные пункты. Уже рано утром местные дворяне организовали погоню за разбойниками, которых София Александровна, несмотря на маскарад и намеренное немногословие, уверенно называла улорийцами.

Взять след не составило труда, нападавшие и не думали его прятать. Но вел он кратчайшей дорогой к границе с Корбинским краем. На следующий день на берегу Титовицы была обнаружена брошенная за ненадобностью карета. Естественно, пустая.

Очуметь! Просто очуметь можно! Сотня улорийцев менее чем в дне пути от Ивангорода устраивает нападение на карету семьи наследника престола! Безопасность на высшем уровне! Того и гляди по столице нужно будет ходить с оглядкой. Я обхватил голову руками в попытке сдержать рвущиеся наружу эмоции. Какой сейчас прок от их выплеска? Нужно думать, что делать. Необходим план действий, а для этого нужно мыслить конструктивно. Но как, скажите, пожалуйста, в такой момент сохранить голову холодной?

– Это еще не все плохие новости, – подал голос из-за плеча Федора полковник Матвеев, один из главных помощников Глазкова по Сыскному приказу.

– Неужели?

– Сегодня утром посол Фрадштадта заявил, что кабинет его величества считает недопустимым нарушение территориальной целостности Улории. Ни больше ни меньше.

– То есть чертовы островитяне хотят запретить нам идти в Корбинский край! – угрюмо подытожил Федор. – Опять они суют свой длинный нос в наши дела!

– И господин Матвеев здесь для того, чтобы остановить нас?

– Его царское величество Иван Федорович всего лишь хочет удержать вас от необдуманных решений. Все мы прекрасно понимаем, что нельзя оставлять Наталью Павловну в руках улорийцев и глупо терять большой кровью добытый шанс вернуть Корбинский край в состав Таридии, но и торговые потери от бесчинств фрадштадтского флота тоже весьма велики. Нужно принять взвешенное решение.

– К черту Фрадштадт! Нужно идти на Корбин! – воскликнул доселе молча стоявший позади Федора и Матвеева Алешка. – Я с тобой, Миха! Я помогу тебе вызволить Натали!

Ну вот, хотя бы кто-то вспомнил о главном! У меня украли любимую, без пяти минут супругу, а господа все о политике да о политике. Правда, вспомнил об этом как раз тот человек, у которого пока голова не очень-то болит о судьбе государства, но и на том спасибо.

Вообще-то нужно отдать должное царевичу Алешке. Он в последнее время стал гораздо серьезнее, возмужал, перестал кичиться своим происхождением и научился подчиняться приказам. Опять же, в битве при Грушовке проявил себя великолепно, за что получил свою порцию похвалы и от меня, и от старшего брата, но воспринял это спокойно. Вроде бы обошлось дело без головокружения от успехов. Но всё же Алексей еще не дорос до государственного деятеля, потому и может себе позволить реакцию простого романтика. Федору же волей-неволей приходится сопоставлять свои желания с нуждами государства. А я… А я бы и рад сопоставить, да уж слишком личные у меня мотивы в этом деле. Хотя… Хотя можно попытаться и свои проблемы решить, и Таридии подсобить.

Фрадштадт – это весьма злокозненное островное королевство, чрезвычайно напоминающее собой Великобританию моего мира. Из островного местоположения и проистекает постулат о необходимости превосходства их флота над любым противником. А потенциальными противниками фрадштадтцы считают все остальные государства на планете. Кто сумел усилиться в данный момент времени, тот уже и противник, ибо представляет потенциальную угрозу. Их островная мечта заключается в том, чтобы все континентальные государства бесконечно грызлись между собой и даже не помышляли о создании военного флота.

Янош Первый воевал со всеми своими соседями, зачастую даже одновременно с несколькими, но всегда это делал на суше, в море не лез. Как-то так у улорийцев исторически не складывались отношения с морской стихией, несмотря на наличие весьма протяженного морского побережья. А вот Таридия напротив, всегда стремилась вести свои дела как на суше, так и на море, для чего неоднократно предпринимала попытки создания своего флота. А поскольку Таридийское царство расположено чуть ли не ближе всех к островному королевству, то фрадштадтцы всегда уделяют ему повышенное внимание.

То есть дело обстоит так: наше государство имеет намерение строить флот, потому его нужно «придержать», создать проблемы на суше, чтобы не оставалось ни времени, ни сил думать о море. Только вот не сложилось у островных стратегов на этот раз – Силирия поставлена на место, Тимланд, получив звучную пощечину, отступил с потерей своих территорий, и даже запасной и самый надежный вариант с Улорией не сработал. Запасной – потому что чрезмерного усиления Яноша тоже нельзя допустить. Вот и приходится фрадштадтскому монарху играть «в беспокойство о справедливости», бряцать оружием и играть мускулами.

Но это всё традиционная точка зрения. А что если убедить островитян в том, что Улория вынашивала планы построить огромный флот и высадить свою непобедимую армию на фрадштадтских островах?

– Спасибо, брат, – поблагодарил я Алешку, сжимая руками виски, ибо мысли в моей голове к этому моменту прыгали, вертелись, путались меж собой и со страшной силой тарабанили о черепную коробку. – Дайте мне немного подумать. Мне нужно уточнить два момента. Исчезновение баронессы Энхвальд – это то, о чем я думаю, или есть другое объяснение произошедшего?

– Все факты указывают на то, что именно через Анастасию Романовну информация уходила к улорийцам, – ответил полковник Матвеев, – муж отказывается верить в предательство, но что ему еще остается?

– Господи, чего не хватало человеку? – пробормотал я, припоминая рассказы о том, что предоставлением места наставницы своих дочерей царевич спас семью баронессы чуть ли не от голодной смерти.

– Человеку всегда чего-то не хватает, – в сердцах бросил Федор.

– Второй момент. Какова судьба коронного маршала Курцевича? – я не слышал имени своего противника по дворцовой дуэли среди улорийских военачальников под Грушовкой, но это еще не означало, что его нет в живых.

– Маршальского жезла пан Курцевич лишился, – опять взял слово красномундирник, – то ли в силу невозможности исполнять свои обязанности из-за состояния здоровья, то ли как не оправдавший доверия своего монарха. Но, несмотря на то, что вы угостили его приличной порцией стали, Курцевич выжил и по-прежнему является корбинским воеводой.

– Ага, – только и сумел вымолвить я.

Вот теперь ситуация прояснилась и образ врага приобрел черты конкретного человека. Эх, всё жалость моя! Добил бы тогда товарища, не было бы сейчас проблем. Ах, пан Курцевич, пан Курцевич! Не смог добиться своего прямым путем, так решил пойти путем окольным? Упорный, зараза! И на зависть здоровый – это ж надо умудриться выжить после такого ранения!

– Прав Алешка! С Фрадштадтом потом разбираться будем! – решительно заявил Федор. – Возвращаемся в армию! Если идти форсированным маршем, через две недели можем быть под Корбиным.

– Но ваше высочество! – вскричал помощник Глазкова.

– Я напишу отцу и все объясню!

– Нет, Федя, нет, – медленно произнес я. – Прошу, выслушай меня! Все мы прекрасно понимаем, что две недели – это срок нереальный. Дай-то бог в три уложиться. И все мы понимаем, что может случиться с похищенной девушкой, что за две, что за три недели.

Меня передернуло от одной только мысли о том, что хрупкая Натали оказалась в руках амбала Курцевича. Я вынужден был прерваться, поскольку у меня перехватило дыхание и на минуту потемнело в глазах. Нельзя быть таким беспечным! Раз уж взял на себя обязательства по отношению к графине Ружиной, то нужно было позаботиться о ней в первую очередь. Как оказалось, то обстоятельство, что она находится в самом центре страны, еще не является гарантией безопасности. Вот такой бардак и проходной двор, но могло ли быть иначе в данную историческую эпоху?

Теперь нужно исправлять ситуацию, вызволять Наталью. Только как это сделать, я не имел ни малейшего понятия. Знал только точно, что действовать нужно быстро, гораздо быстрее, чем способна армия.

– У армии и так приказ выступать в направлении Корбинского края. Вы поезжайте в Ивангород, обговорите всё на совете, согласуйте действия всех Приказов – и успеете присоединиться к войску. А мне дайте два драгунских полка и полсотни моих разведчиков.

– Что ты сможешь сделать с таким малым числом людей? – Федор в сомнении покачал головой. – Корбин является довольно мощной крепостью, с горсткой драгун его не взять.

– По крайней мере, я не позволю увезти Натали в глубь Улории. А там посмотрим, что можно сделать на месте.

– Я дам тебе три драгунских полка, – согласился царевич, – но ты пообещаешь мне не делать глупостей!

– Обещаю, – легко согласился я, заранее зная, что лгу.

– Ну-ну, – усмехнулся наследник престола, – Алешка, неси бумагу, приказ буду писать!

– Господин Матвеев, – обратился я к красномундирнику, в то время как командующий был занят писаниной, – найдется у Сыскного приказа ловкий человечек, владеющий улорийским письмом и способный подделывать подписи?

– Странные вопросы задаете, ваше сиятельство, – полковник с интересом посмотрел на меня, – может, расскажете о том, что задумали?

– Одну минуту, полковник, – теперь я обратился к Федору: – ваше высочество, в Воинском приказе найдется пара-тройка корабельных чертежей?

– Найдется, – буркнул Федор Иванович, – давай уже, рассказывай!

И я рассказал о своей задумке, призванной если не сгладить нашу конфликтную ситуацию с Фрадштадтом, то значительно обострить их отношения с Яношем.

– Ну, ты, Миха, змей коварный! – восторженно прошептал Алексей.

– Это не сработает, – уверенно заявил Матвеев, – слишком наглядно. Да и против наших правил такие действия.

– А грабить наши торговые корабли – это по правилам? – холодно возразил я. – А чужих жен воровать – это по правилам?

– Ну, вы же понимаете, что ситуация с графиней не такая уж однозначная.

– Плевать! Нужно сделать всё, чтобы защитить интересы Таридии. Против нас играют без правил, так пусть не жалуются, если мы тоже не станем их соблюдать!

– Мне нравится твоя мысль, – прервал спор царевич Федор. – Мы даже не отдадим фрадштадтцам бумаги, только позволим снять копии. Поверят или нет, но зерно сомнений будет брошено на благодатную почву. Принимается.

На этом и распрощались. Царские сыновья с Матвеевым отправились в столицу, мы же с Игнатом помчались в обратном направлении, в действующую армию. Время поджимало, нельзя было терять ни минуты.

26

– Пора! – негромко произнес я, отбрасывая луковицу карманных часов в сторону. Больше они мне сегодня не понадобятся, а оставлять при себе бесполезную вещь было ни к чему. Впрочем, кажется, кто-то из разведчиков подхватил нежданный приз на лету – что ж, пусть будет так, лишь бы не мешались они под рукой.

Я первым опустился в воду и осторожно, стараясь не шуметь, поплыл к высящейся на противоположном берегу пруда крепостной стене.

Три часа ночи. Полумесяц убывающей луны лишь слегка подсвечивает сверху нависшие над землей тяжелые тучи. На западе периодически сверкают молнии, и должно случиться чудо, чтобы дождь не обрушился сегодняшней ночью на Корбин. С одной стороны, это нам на руку – и видимость хуже в такую погоду, и особого рвения исправно нести службу у защитников города не будет. С другой стороны – мало приятного в ночной беготне по грязи и воде, а также в карабканье по мокрым и скользким камням. Правда, нам так и так мокнуть, а вот драгунам и местному ополчению через полчаса на штурм идти, и наверняка они молятся, чтобы успеть провернуть дело «насухо».

В том, что город будет взят, лично я ни минуты не сомневался. Улорийских солдат в городе собралось сотен шесть, включая штатный гарнизон и некоторое количество прибившихся к Курцевичу разрозненных групп разбитой нами королевской армии – явно недостаточно для эффективной защиты городских стен такой протяженности. Тем более что политика, проводившаяся Улорией по отношению к жителям Корбинского края, ни любви, ни понимания у последних не вызывала. Так что переходил я границу с тремя полками, а к исходу третьих суток имел под своим началом почти пять тысяч человек, и желающие принять участие в изгнании подданных улорийской короны продолжали прибывать. Да и в самом городе симпатизирующих Таридии было более чем достаточно, чтобы наместник Яноша Первого не мог чувствовать себя в безопасности.

Корбинский воевода дураком не был и напрасных иллюзий по поводу поддержки населения не питал. Но бывший коронный маршал рассчитывал на помощь генерала Паревича, обещавшего подойти к столице края в ближайшие дни с четырехтысячным отрядом.

Вышеназванный генерал действительно сумел уйти от преследования после Грушовской битвы, но был перехвачен мною уже на территории Корбинского края, и было при нем всего-навсего триста солдат. Вот за подписью этого улорийского военачальника и было направлено в Корбин соответствующее письмо, призванное вселить в князя ложную надежду.

Он ведь прекрасно знал, кто возглавляет погоню, и не мог упустить случая еще разок обставить меня, а возможно, и избавиться раз и навсегда в момент, когда я уверен в своем преимуществе. Но это уж не на того напали, господин Курцевич! На этот раз я не отступал от своих правил и всю округу зондировал посредством хорошо организованной разведки, так что никаких сюрпризов вроде внезапно появляющегося большого неприятельского отряда просто не могло быть.

В общем, не зная, какие мысли блуждают в бритой голове бывшего коронного маршала, я сделал всё, чтобы удержать его от бегства дальше на восток, в центральные области Улории. И мой соперник остался в Корбине. А следовательно, в городе осталась и графиня Ружина. Теперь оставалось только взять город таким образом, чтобы Наталья не пострадала. Вот в этом-то для меня и заключалась главная сложность.

К южной стене города уже третью ночь подряд выкатывали всю нашу артиллерийскую батарею из шести трофейных пушек – эта стена самая протяженная и наименее защищенная, пусть защищающий ее гарнизон постоянно нервничает. Позиции для стрельбы постоянно менялись, чтобы не позволить пушкарям противника пристреляться. И основной лагерь я тоже поставил напротив южных ворот, как толстый намек на направление главного удара. Город довольно сильно вытянут с запада на восток, и от южной стены до расположенного на северном краю Корбинского замка вдвое ближе, чем от ворот западных. По сведениям же, полученным от замковой прислуги, Наталью держали именно в замке, в ее же собственных покоях.

К слову сказать, далеко не все офицеры разделяли мою уверенность в возможности удачного штурма. Многие заявляли о невозможности успеха в условиях отсутствия осадной артиллерии и полноценного обоза с необходимым для штурма инвентарем и инструментом, но я относил эти сомнения на счет отсутствия соответствующего опыта – два из трех полков были недавно сформированными и за плечами имели лишь одно полевое сражение при Грушовке. Я тоже не великий полководец с десятками взятых крепостей в послужном списке, однако эта задача не представлялась мне такой уж сложной. Большая часть стен была всего семи-восьми метров в высоту, ров отсутствовал, южные ворота наспех отремонтировали лишь перед нашим прибытием, артиллерия слабая, гарнизон явно недостаточный. К тому же местные жители с превеликим удовольствием снабдили нас штурмовыми лестницами и вообще готовы были выполнить любой наш каприз. Ну и напоследок стоит упомянуть, что я еще из истории своего прежнего мира был знаком с прецедентом – шведский король Карл Двенадцатый взял Львов силами трех полков, находясь при этом в гораздо менее комфортных условиях. По крайней мере, поддержки местного населения у знаменитого воителя точно не было.

Комбинация будет нехитрой: уже привычная артиллерийская подготовка с южной стороны города сменится усиленной суетой при массовом перемещении войск. Какими бы крепкими ни были нервы у осажденных, но принять подобные движения за подготовку к штурму просто обязаны. Но в то же самое время одетые в маскхалаты передовые штурмовые отряды скрытно выдвинутся к городским стенам с западной стороны, а когда они слаженно полезут на стену, у неприятеля элементарно не хватит сил, чтобы воспрепятствовать этому.

Командовать штурмом я поручил полковнику Карасеву, который был самым опытным офицером в моем маленьком войске и к тому же был рекомендован мне самим царевичем Федором. Передо мной же стояла другая задача. В соответствии с лучшими традициями жанра я должен был проникнуть в Корбинский замок и освободить свою даму сердца. Банально, но факт. Чертов воевода поставил меня в такие условия, что шансы на успех изначально были невелики. Причем он руководствовался в этом деле сугубо политическими мотивами уровня восемнадцатого века. То есть для него Наталья Павловна – всего лишь средство узаконить притязания своего короля на земли Корбинского края. В двадцать первом веке никому бы и в голову не пришла подобная глупость, но в веке восемнадцатом сила традиций была еще слишком велика.

Для меня же, при всем уважении к новой родине, царю Ивану Федоровичу и царевичу Федору, проблемы спорных земель отошли на второй план, как только я узнал о похищении любимой. Именно поэтому я сейчас принимал участие в самой большой авантюре в своей жизни – пытался скрытно влезть в замок и вызволить графиню Ружину.

С северной стороны города был участок, где стена Корбинского замка являлась частью городской стены. Вернее, когда-то именно в этом месте городские стены Корбина начинали строить от стен замка. Эта самая замковая стена мало того что была выше своего городского продолжения на добрых три метра, так еще и омывалась водами небольшого пруда, что делало ее совершенно непривлекательной в качестве места штурма. Зато через нее лежал кратчайший путь к моей цели, и именно здесь было последнее место, где мог ждать моего появления Курцевич.

Я уцепился за эту возможность сразу, после первой же рекогносцировки. При обзоре стены замка в подзорную трубу мой взгляд цеплялся за плохо обработанные камни и широкие, местами наполовину высыпавшиеся кладочные швы. Я никогда не разделял страсти некоторых своих знакомых к скалолазанию, и никакого практического опыта в карабканье по отвесным поверхностям у меня не было. Тем не менее, я был на сто процентов уверен в своей способности преодолеть это препятствие при помощи вбиваемых в швы кладки железных костылей. А прикрытием должны были послужить шумовой фон от работы нашей артиллерии и общая суматоха в рядах неприятеля, ожидающего штурма в противоположной части города.

Однако Игнат Лукьянов, щеголяющий после Грушовской битвы в новеньком, с иголочки, мундире подпоручика, сначала поднял меня на смех, а затем, убедившись в серьезности моих намерений, принялся страстно отговаривать от этого, как он выразился безумия. Спорили мы два дня, но поскольку других дельных идей за это время так и не появилось, моему телохранителю, в конце концов, пришлось сдаться.

– Нет, Михаил Васильевич, сам ты на эту стену не влезешь, – досадливо сплюнув от невозможности оградить меня от сомнительного предприятия, заявил Игнат, – но я знаю, кто сможет туда залезть и спустить для нас веревку.

И через час привел ко мне двух молодых разведчиков – Даниила Березина и Николая Осипова. Оба выросли в предгорьях Верейских гор и имели опыт горных путешествий, в том числе и лазаний по скалам.

Остаток дня прошел в подготовке операции и согласовании действий всех подразделений. И вот наступила ночь.

В темноте определить место, откуда наши скалолазы, стартовавшие часом раньше, начали подъем, было затруднительно, потому все семнадцать диверсантов растянулись цепочкой вдоль подножия стены в поисках их следов.

– Ваше сиятельство, нет веревки! – шепотом доложил кто-то из разведчиков. По голосу идентифицировать говорившего я не смог, а в темноте да в одинаковых черных полумаска различить кого-либо было и вовсе невозможно.

В меру своего понимания и имеющихся возможностей, как и для войны в зимних условиях, я внес кое-какие коррективы в экипировку солдат. Готовящиеся пойти на штурм отряды облачились в темно-серые плащи-накидки, идущие же со мной на дело разведчики были одеты в наскоро сшитые облегающие рубахи и штаны черного цвета. На спине крепились небольшие кожаные вещмешки с двумя пистолетами, несколькими гранатами и парой мягких сапог – я посчитал, что бегать ночью по камням все-таки лучше обутыми. Из накладного кармана вещмешка торчала рукоятка боевого ножа, другого оружия при нас не было.

– Место подъема кто-нибудь нашел? – осведомился я, имея в виду вбитые в стену костыли. В случае неудачи скалолазов я просто не знал, что делать. Оставалась лишь слабая надежда подняться по заготовленным ими импровизированным ступеням и попытаться забросить наверх стены веревку с крюком на конце. Если не удастся и это, то миссия окажется проваленной.

– Данька вернулся! – передали мне по цепочке радостную весть.

– Еще чуть-чуть подождать нужно! – прошептал со стены Березин, как только я оказался рядом. – Наверху постоянно караульные ходят, боязно, что услышат, больше выжидаем, чем работаем. Легче стало, когда наши из пушек палить стали – и звуки заглушают, и забеспокоились улорийцы, засуетились.

– Не спешите, – ответил я, – мы подождем.

– Как влезем, сразу спустим веревку, – Березин снова растворился в темноте.

На этот раз долго ждать не пришлось, минут через десять с негромким всплеском в воду упал конец веревки.

– По одному, – мгновенно перехватил у меня командную инициативу Лукьянов, – не суетиться, наверху рассредоточиваться по стене!

В итоге меня допустили к подъему только восьмым или девятым, сразу после вездесущего Игната. Были у меня некоторые сомнения относительно своих способностей лазать по веревке – не хотелось ударить в грязь лицом перед разведчиками, но они быстро разрешились. Оказалось, что на веревке были заботливо навязаны узлы, благодаря которым подъем не вызвал у меня затруднений.

На стене уже вовсю кипела работа. Тела двоих улорийских стражников бойцы споро укладывали в уголок в месте стыка стены и Северной башни. Лежа на полу, Березин что-то высматривал внутри помещения сквозь щель под дверным полотном. Прижавшись к каменной кладке башни, четверо моих бойцов соорудили живую пирамиду с целью разведать обстановку на верхней площадке. Остальные разведчики, старательно пытаясь слиться с зубцами стен, отжимали одежду и готовили оружие.

С южной стороны города доносились звуки продолжающейся артиллерийской дуэли. Хотя дуэлью это можно было назвать лишь с большой натяжкой, не были наши трофейные пушки серьезными противниками городской артиллерии – так, пошуметь, да под ответный огонь не попасть бы.

А вот на западе шум стоял уже совсем нешуточный – штурм начался. Хорошая подготовка, стремительность действий и многократное численное превосходство, созданное на небольшом участке, должны были обеспечить таридийской стороне быстрое овладение западными воротами города. И то, что грохота пушек обороняющихся с той стороны не слышно, было добрым знаком, означавшим, что толком пушкари не успели поработать и штурмующие уже взобрались на стены. Хотя и запоздало, но происходящее всерьез обеспокоило нынешних хозяев замка. Во внутреннем дворе царила изрядная суета, в свете факелов несколько десятков вооруженных до зубов улорийцев торопливо покидали замок. Обнаружился внизу и мой недобитый приятель – отсвечивая гладко выбритой головой, Курцевич налево и направо отдавал распоряжения. К величайшему моему сожалению, сам он покидать Корбинский замок не собирался.

Выпроводив отряд соотечественников на помощь защитникам города, бывший коронный маршал бросил озабоченный взгляд на донжон, потом перевел его на Северную башню, отчего мне пришлось еще больше вжаться в камни – так и казалось, что он меня вот-вот заметит. Но нет, улорийский воевода развернулся и решительно зашагал в сторону господского дома – двухэтажного сооружения гораздо более поздней постройки, нежели сам замок. Хозяева замков часто строили во внутренних дворах комфортабельное жилье, оставляя замковым постройкам чисто складские и оборонительные функции.

К Наталье небось пошел, гад такой! Сердце мое сжалось от тревоги. Скольких бед удалось бы избежать, добей я тогда этого мерзавца!

– Эх, Миша, Миша, – сокрушенно покачал я головой, – где же контрольный выстрел в голову?

Ты посмотри, какое здоровье у пана Курцевича! И полгода не прошло с того момента, как представлял собой бабочку, проткнутую булавкой для помещения в коллекцию, а он уже вполне сносно передвигается на своих двух и вовсю чинит мне неприятности! Как же плохо, что он остался в замке, и как плохо, что сейчас он направился к господскому дому!

– Господин полковник, – ко мне подполз поручик Савельев, – наши все поднялись, пора начинать.

– Что в Северной башне?

– Наверху двое, в башне трое, – прошептал примостившийся рядом Лукьянов, – верхних можно снять тихо, внутри вряд ли получится, придется пошуметь.

– Хорошо, – пришло время действий, и люди ждали моих приказаний, – план меняется. С верхней площадки стражников снимаем, их одежду забираем. Далее пятеро со мной идут в башню, остальные во главе с Савельевым идут к главным воротам. Нужно захватить барбакан до подхода наших.

Барбакан, или отводная стрельница – это фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в замок. То есть входом в корбинскую цитадель являлись не просто ворота, а вытянутая в сторону города усовершенствованная надвратная башня с мощными стенами, заключавшими в себе узкую галерею для стрелков, двумя воротами, несколькими решетками и системой бойниц, держащих под прицелом внутреннее пространство.

– Михаил Васильевич, опасно это, – возразил Игнат, – мы не знаем, сколько улорийцев осталось в замке. Если Наталью Павловну не выручим, всё напрасно окажется.

– Сейчас наши ворвутся в город, волей-неволей улорийцам придется бежать назад, в замок. Если ворота окажутся заперты, то всё – город наш. А если успеют укрыться в цитадели, то замок штурмовать придется. И нашему делу внезапно вернувшиеся толпы вражеских солдат будут только помехой.

– Так-то оно так, – в сомнении покачал головой новоиспеченный подпоручик, – да боязно как-то, вдруг у нас тут не сложится?

– Всё будет хорошо! – уверенно отрезал я, пресекая дальнейшие споры.

Не знаю, отчего и почему, но у меня возникло какое-то интуитивное чувство, заставившее изменить первоначальный план и верить в благополучный исход всего дела. Обычно я в таких случаях одергивал сам себя, суеверно считая преждевременную уверенность в успехе плохой приметой. Но в этот раз всё было не так: то ли эти суеверия остались в прежнем мире, то ли сегодняшняя ночь была особенной и я действительно просто не мог проиграть.

– Работаем!

Верхнюю площадку зачистили за какие-то пять минут. Всё прошло тихо, и вскоре у нас имелось уже четыре комплекта одежды замковой стражи. Переодевшись, пятеро разведчиков не спеша направились по стене в сторону угловой башни. Отпустив передовой отряд на приличное расстояние, остальные члены группы Савельева бесшумными тенями двинулись следом.

Резко дернув на себя дверь, ведущую во внутреннее помещение Северной башни, я прижался к стене, пропуская вперед Осипова, Березина, Ивлиева и Лукьянова. Следом поспешил сам, держа нож наизготовку, но мое участие в захвате караульной не понадобилось. Двое стражников были убиты сразу, не успев подняться из-за стола. Третий, сидя у окна, выходящего на пруд, точил шпагу, и добраться до него в один прыжок у Березина не получилось. Но и пустить в ход оружие улориец не успел – места для замаха уже не было. Нож разведчика скрежетнул по чашевидной гарде, бойцы схватились врукопашную и, перевернув по пути табурет, свалились на пол. Но на этом удача стражника закончилась, поскольку подоспевший Игнат подавил его сопротивление на корню, всадив нож под лопатку.

Раздобыв еще три красных плаща замковой стражи и три стальных шлема с высоким гребнем и загнутыми полями, моя маленькая команда отправилась дальше. Осторожно, пустив впереди трех лжестражников, по винтовой лестнице мы спустились на расположенную на уровне второго этажа широкую площадку. Березин приоткрыл боковую дверь и через минуту сообщил, что ведет она на подвесную галерею, соединяющую Северную башню с главной башней замка – донжоном. Нам туда не нужно, тем более что на противоположном конце галереи маячили силуэты стражников.

Ни на нижнем уровне, ни у входа в башню охраны не оказалось, мы выскользнули в ночь и, старательно держась темных мест, перебежали к основанию донжона. Главная башня Корбинского замка не имела входа с улицы. Из соображений безопасности попасть в нее можно было лишь по той самой деревянной галерее из захваченной нами Северной башни. По замыслу строителей, отступив в донжон, хозяева замка должны были сжечь за собой или обрушить галерею, после чего спокойно обороняться там дальше, имея в нижних уровнях башни колодец и приличные запасы еды и боеприпасов.

С развитием огнестрельного оружия и, в особенности, артиллерии все эти фортификационные премудрости несколько утратили смысл, но в средние века являлись весомым вкладом в безопасность хозяев замка.

– Михаил Васильевич, – прошептал Игнат, когда мы остановились осмотреться у подножия донжона, – не избавиться ли ребятам от плащей и шлемов? В таком виде скорее привлекут внимание, чем схоронятся.

В самом деле получалось не очень хорошо: для полутемных узких переходов и неожиданных появлений из-за угла наряд лжестражников был вполне подходящим, позволяющим ввести противника в заблуждение и выиграть драгоценные мгновения, но для разгуливания по открытой местности решительно не годился. Первый же встречный, приглядевшись или заговорив с ряжеными, выведет их на чистую воду. Тем более глупо было пытаться в подобных нарядах передвигаться по замку скрытно – это уж точно верный способ привлечь к себе внимание.

– Пусть сложат аккуратно здесь и накроют плащами, кто знает, вдруг еще пригодятся.

Дальше продолжили путь уже в своей рабочей одежде. За донжоном обнаружилась какая-то хозяйственная постройка, а за ней уже, прикрывшись небольшим палисадником, высился господский дом.

Едва мы успели перебежать в тень аккуратно подстриженного кустарника, как двери распахнулись и мимо нас решительно прошагал сам корбинский воевода. А спустя минуту откуда-то от донжона донесся его зычный голос:

– Ефрем, чтобы лошади были готовы через четверть часа!

Никак собрался куда? Неужто штурм отражать? Ох, непохоже! Ну, да черт с ним, пусть убирается куда хочет, без него как-то спокойнее.

Осипов осторожно, без единого звука открыл входную дверь, впуская нас в освещенный редкими свечами вестибюль дома. Тут же всей команде пришлось схорониться в темном углу, едва лишь заслышав приближающиеся шаги.

Из бокового коридора появилась миловидная служанка, тащившая на сгибе локтя корзину с какими-то вещами. Как только она поравнялась с нами, Лукьянов ловко втащил ее в наше укрытие, своевременно зажав левой рукой рот.

– Здравствуй, красавица! – прошептал я практически в ухо служанке, стараясь не довести до обморока и так перепуганную девушку. – Мы свои, и мы тебя не тронем, если ты не будешь шуметь. Ты меня понимаешь?

В ответ я получил едва заметный кивок головы.

– Тихо! – еще раз предупредил Игнат, убирая ладонь со рта добытого источника информации, но на всякий случай перенося ее поближе к горлу.

– Тебя как звать, красавица? – я снял с лица маску, полагая, что этот жест сможет ее немного успокоить.

– Стеша, господин, – прошептала служанка в ответ, – я горничная, три года в замке работаю.

– Хорошо, Стеша, ответь на наши вопросы – и всё у тебя будет хорошо. Где комната хозяйки? – спросил я.

– Второй этаж, налево и до конца коридора, – без раздумий ответила горничная, – только хозяйки там нет.

– Как нет? – забеспокоился я, не хватало мне еще сюрпризов по типу «найди в ночном замке графиню». – Где же она?

– Так новый хозяин-то как привез Наталью Павловну, так сразу в главную башню и поселил. Слуг из местных почти всех уволили, а тех, что остались, к барышне не допускали. Даже еду с кухни стражники-улорийцы носили.

– В главную башню? – растерянно переспросил я, пытаясь сообразить, что делать дальше. – А вход туда один?

– Один, по галерее из вон той башни, – Стеша махнула рукой в сторону ближайшей стены дома, хотя Северная башня находилась совершенно в другом направлении, – и охрана там стоит всегда.

– А что сам-то Курцевич? Часто к ней ходит? – с замиранием сердца поинтересовался я.

– Да какой там! – бодро затараторила горничная в ответ. – Он-то ей говорит, мол, свадьбу скоро сыграем, а она гонит его, говорит, замужем уже. Он ей – вранье, мол, это, и короля Яноша на свадьбу пригласил. А барышня-то ему отвечает, что короля наши под Грушовкой так побили, что едва ноги унес, и не до гуляний на свадьбах ему теперь! А еще говорит, что муж ее законный убил воеводу один раз, убьет и второй!

– А откуда ж ты, Стешенька, знаешь всё это, коли не пускают никого к барышне? – подозрительно спросил Игнат.

– Так улорийцы рассказывают! – небрежно отмахнулась служанка. – Они-то сами недовольны воеводой. Считают, что беду он навлек на Корбин, что из-за него Князь Холод пришел за ними всеми.

– Слышал, кто теперь главный ужас Улории? – съехидничал подпоручик Лукьянов, за что тут же получил локтем по ребрам.

– Хватит трепаться, – я уже понял, что словоохотливая горничная готова болтать до утра, – возвращаемся в башню!

– А с ней что? – Игнат кивнул на замершую Стешу.

– А она нас не видела и не слышала, ведь так?

– Так, так!

– Вот и славно! Идем!

Надо ж такому случиться, ведь мы были у самого входа в переходную галерею и прошли мимо! Эх, знать бы прикуп!

А теперь – назад, на улицу, осторожничая и сторонясь освещенных мест. Наше счастье, что улорийцев в корбинской цитадели осталось совсем мало, страшно даже подумать, насколько усложнилась бы наша задача, когда бы здесь весь двор кишел вражескими солдатами.

Пришлось снова завернуть за донжон, чтобы прихватить трофейную одежку стражников. Вряд ли получится у нас без нее проскочить по галерее. А времени-то мало! Нутром чую: Курцевич к Наталье пошел!

Слава богу, у входа в Северную башню ничего не изменилось в плане отсутствия стражи, потому нашей группе удалось без приключений вновь прибыть к началу деревянного перехода в главную башню. Здесь Ивлиеву, Осипову и Березину снова пришлось играть роль передового отряда лжестражи. Но настоящих стражников провести не удалось, поэтому последние метры моста наша троица вынуждена была преодолевать бегом. Стартовали и мы с Игнатом, но подоспели только к шапочному разбору – три улорийца были убиты. К сожалению, не обошлось без потерь и у нас – наш боевой товарищ Иван Ивлиев не сумел отразить удар чужой шпаги.

Тела погибших оперативно укрыли в ближайшем закутке. Оставалась сущая «мелочь» – отыскать в огромном донжоне графиню Ружину и вызволить ее из тюрьмы, устроенной прямо в ее родном доме.

Итак, ценой жизни одного бойца мы попали в донжон. Вокруг было тихо и мрачно, если когда-то эта башня и была приспособлена для жилья, то те времена давно миновали. На нижний уровень не стоило и время терять, поскольку он и в лучшие времена использовался лишь в качестве склада.

Галерея привела нас сразу на второй уровень, но и здесь вряд ли стоило искать девушку. Не знаю, прав ли я, но впечатление было такое, что когда-то здесь располагались помещения для солдат, не более.

А вот третий этаж выглядел более пристойно. По крайней мере, здесь уже было относительно чисто. И на широкую лестничную площадку выходил десяток вполне пристойных дверей. М-да, их ведь все придется проверить. Я поручил этот этаж своим бойцам, а сам направился наверх. Что-то подсказывало мне, что самое подходящее место для содержания знатной пленницы находится именно там.

Старые деревянные ступени норовили при каждом моем шаге издать немилосердный скрип, поэтому приходилось прилагать максимум усилий, чтобы не нарушать царившую здесь тишину. Четвертый уровень донжона начинался с небольшой лестничной площадки со всего одной дверью, ведущей во внутренние помещения.

Держа наготове позаимствованную у одного из улорийцев шпагу, я осторожно потянул на себя дверь и попал в большую залу. В отличие от нижних этажей здесь были вполне нормального размера окна, а не узкие окошки-бойницы. Потолок поддерживали полтора десятка деревянных колонн, стены были обшиты резными деревянными панелями с обильно развешанным по ним старинным оружием. На дальней от входа стене обнаружились еще две двери, но, чтобы выяснить, что за ними находится, нужно было пересечь по диагонали всю залу.

27

Одна из дверей так неожиданно распахнулись, что я едва успел юркнуть за портьеру. В залу быстрым шагом вошла Наталья. Простое черное платье выгодно подчеркивало ее фигуру, уложенные в затейливую прическу волосы указывали на то, что вопреки всем обстоятельствам пленница не теряла присутствия духа, а вот порывистость движений ясно сигнализировала о крайней степени раздражения. Как же она прекрасна! При одном только взгляде на нее мое сердце на мгновение замерло, а уста потеряли дар речи. Я с трудом удержался от того, чтобы шагнуть ей навстречу. И правильно сделал, ибо она была не одна!

– Я никуда не поеду! – резко бросила графиня через плечо.

– Не советую испытывать мое терпение, сударыня! – следом за девушкой из комнаты вышел не менее нее раздраженный Курцевич. – Вам лучше уехать со мной в более безопасное место!

– Вы слышали? Я никуда не поеду!

– Мои люди наверняка отобьют штурм, – продолжал улорийский воевода, – но если даже и нет, в любом случае у меня хватит времени сделать то, что закрепит за мной права вашего мужа!

– В сотый раз повторяю вам: я замужем за князем Бодровым, и вы ничего не можете поделать с этим фактом! – гордо вскинув голову, ответила Ружина.

– У меня есть очень веские причины сомневаться в этом! – насмешливо возразил бывший коронный маршал.

– Зря верите словам предателей, пан Курцевич! Предавший однажды, предаст и во второй раз!

– Ну, для кого – предатель, а для кого – важный осведомитель!

В этот момент где-то на улице раздался выстрел. Я мог ошибаться, но, скорее всего, звук шел со стороны барбакана. Значит, не удалось ребятам захватить его по-тихому.

– Это еще что такое? – обеспокоенно произнес Курцевич, бросаясь к окну.

И тут, словно по заказу, от колокольни близлежащего православного храма донесся гулкий удар колокола. Один, второй, третий. Эстафету тут же подхватили колокола других церквей, и через несколько минут уже весь город тонул в колокольном звоне.

– Пёсья кровь!

– По ком звонит колокол, Курцевич? – решив, что настал удобный момент, тихонько спросил я, выходя из своего укрытия.

– Миша! – изумленно воскликнула Натали, порывисто делая шаг в моем направлении.

– Не сейчас, любимая, – мягко ответил я, делая ей знак остановиться, – будь добра, вернись пока в комнату.

– Ты, верно, порождение дьявола, – нужно отдать должное самообладанию корбинского воеводы, – человеку не под силу было проникнуть сюда!

– На себя посмотри! – ответил я, убедившись в том, что Наталья Павловна удалилась из залы. – Будь ты человеком, не выжил бы после такого ранения. А ты жив-здоров, коптишь воздух этого мира.

– Нет, Бодров, мое исцеление – это Божий промысел! Господу угодно, чтобы я жил.

– Двойные стандарты, будь они неладны, – сплюнул я в сердцах, – покончим уже с нашими проблемами!

– Всенепременно! – Курцевич резко повернулся ко мне, вытягивая в мою сторону руку с пистолетом.

О, черт! Щелкнул спусковой крючок, и я в тот же миг бросился на пол. Грохнул выстрел, где-то позади меня на пол посыпались осколки какой-то фрески. Слава отсталым технологиям, дающим приговоренным к получению пули в лоб из кремниевого пистолета временной зазор в две-три секунды между спуском курка и выстрелом! Успел! Пронесло! Чуть не наказал меня Бог за пижонство. Не нужно было этих красивых речей и жестов, попыток выяснения отношений! Дождись верного момента и ударь врага ножом в спину. Пусть он не узнает, кто его убил, зато дело будет сделано с минимальным риском.

– Дьявол! – отбросив разряженный пистолет в сторону, Войцех Курцевич кинулся к стене, спеша вооружиться извлеченным из держателя факелом и небольшим топором на метровой рукояти, бывшим частью оружейной коллекции хозяев замка.

– Что, со шпагой уже не рискнешь? – насмешливо поинтересовался я, поднимаясь на ноги. Мой противник не ответил, а в следующий миг мне стало не до смеха.

Нет абсолютно ничего приятного в ситуации, когда тебе постоянно тычут горящим факелом прямо в лицо. После каждого тычка глазам требуется несколько мгновений для восстановления зрения, и лучшее, что ты можешь предпринять в это время, – это держаться от своего оппонента подальше, чтобы не угодить под разящий удар топора. Попытки же парировать топор шпагой заранее обречены на провал и грозят оставить тебя против того же топора лишь с ее обломком. Но вот угрожать противнику клинком, держать его в постоянном напряжении можно и даже нужно.

Вот и я, отступая и увертываясь, стараясь постоянно оставлять между собою и корбинским воеводой одну из зальных колонн, при каждом удобном случае менял направление движения и старался контратаковать.

Чередуя взмахи факелом и топором, улориец явно торопился закончить бой. Было совершенно очевидно, что, несмотря на чудесную живучесть, былую кондицию ему восстановить не удалось. Оттого и некоторая скованность движений, и обильно выступившая на лице испарина, и быстро появившаяся одышка. Потому и не рискнул он вновь состязаться со мной в фехтовании.

Только напрасно это всё. Слава богу, у меня со здоровьем всё в порядке, и я готов уклоняться от всё замедляющихся ударов Курцевича до тех пор, пока топор не выпадет из его вконец ослабевшей руки. Благо, размеры помещения не ограничивают меня в маневре.

Довольно скоро моя тактика принесла первые плоды: воспользовавшись чересчур размашистым движением факела, я сделал быстрый шаг вперед, настиг запястье левой руки улорийца рубящим ударом и успел разорвать дистанцию прежде, чем в дело вступила рука с топором. Мой оппонент вытерпел боль, не издав ни звука, однако удержать факел в раненой руке не смог. С глухим стуком тот ударился о пол и погас, окутав пространство вокруг себя едким дымом. Что ж, один – ноль в мою пользу! Продолжим в тот же духе, тем более что воевода вынужденно взялся за древко топора двумя руками, то есть сейчас в ход пойдет классическая рубка. Только вот древко топора коротковато – держать меня на дистанции не получится, а уступающая в общей мощи шпага будет иметь явное преимущество в скорости.

И в следующие минуты я трижды доказал правоту своих предположений, нанеся улорийскому воеводе три легких ранения и заставив его еще больше замедлиться. В общем и целом, исход боя уже не вызывал у меня сомнений, но, как это часто бывает, излишняя уверенность в победе сослужила мне плохую службу.

Курцевич тоже не дурак и голову на плечах имеет. Чувствуя, что с каждой минутой всё больше слабеет, при очередном замахе он просто выпустил из рук древко топора, отправляя тот в свободный полет в моем направлении. Настроившись на долгий маневренный бой, я не ожидал подобного подвоха и волей-неволей был вынужден инстинктивно защищаться от возникшей угрозы шпагой.

Раздался лязг металла, основную тяжесть удара приняли на себя сильная часть клинка и рабочая рука, но кроме этого я получил еще и резкие удары по ребрам и лицу. Со стороны комнаты раздался сдавленный крик Натальи – значит, не заперлась, подглядывала в щель, переживала.

Быстро пятясь назад, я рефлекторно дотронулся левой рукой до лица – вся правая сторона оказалась залита кровью. Бросив взгляд вниз, я обнаружил кровь еще и на правом боку, но здесь, не могу объяснить, почему, сразу была уверенность в несерьезности этой раны. Правая рука была «отсушена» сильным ударом и временно потеряла чувствительность, да и вместо шпаги в ней теперь был только эфес с двадцатисантиметровым обломком клинка. Выходит, мое оружие ожидаемо не выдержало встречи с топором, и один обломок клинка угодил мне в правую скулу, а другой вскользь проехался по ребрам. Неприятно и больно, но не смертельно: болевой шок, немного крови, но ничего опасного для жизни. А вот отсутствие оружия – это серьезно. Тем более что почувствовавший запах крови Курцевич спешил ко мне, извлекая-таки на ходу свою шпагу из ножен. Вот гадство!

Я быстро огляделся в поисках проклятого топора, но тот отлетел куда-то к противоположной стене и на глаза мне не попался. Из оружия при мне еще нож, но он в моей ситуации не помощник. В кожаном вещмешке на спине есть пистолет и пара гранат, но их извлечением нужно было озаботиться раньше, сейчас поздно.

Быстро настигший меня корбинский воевода дважды бесхитростно попытался нанести мне укол в грудь, но неудачно – такие атаки я был в состоянии отразить и обломком шпаги. Что же делать дальше?

– Назад! К стене! – крикнула появившаяся в дверном проеме Ружина.

Судя по тону, это был случай, не предполагающий обсуждений или сомнений, поэтому я, не раздумывая, разорвал дистанцию и бросился к стене. Ну, конечно же! Почему я сам не сообразил? Ведь по стенам залы развешано старинное оружие!

Первый попавшийся под руку меч оказался огромным двуручником – я на секунду замешкался возле него, но в итоге решил не искушать судьбу. Не факт, что я смогу им работать, тут требуется особая техника, и без навыка лучше к такому оружию не соваться. Тем более что рядом в щедро украшенных золотом и блестящими каменьями ножнах висел вполне нормальный меч из «поздних», то есть прямой предок современных шпаг.

Отбросив бесполезный обломок трофейной шпаги в сторону, я с облегченным вздохом потянул меч из ножен и мгновенно развернулся в сторону приближающегося противника. Клинок всё равно оказался примерно вдвое тяжелее привычной шпаги, но с этим уже ничего поделать было нельзя. Понятно, что чудеса фехтования я с ним не продемонстрирую, но тут уж не до изысков, речь идет о выживании.

Мое случайное оружие удобно сидело в руке, имело простую гарду-крестовину и обоюдоострый прямой клинок около метра длиной. Без труда парировав несколько атак отчаянно спешащего Курцевича, я в первой же ответной атаке достал его правое плечо. Новое ранение слегка поумерило пыл бритоголового улорийца. Отступив на два шага назад, он занял выжидательную позицию, пользуясь мимолетной передышкой для восстановления дыхания.

Я аккуратно промокнул кровоточащую рану на скуле рукавом рубахи, сделал несколько пробных махов мечом, чтобы привыкнуть к его весу, и сам перешел в атаку.

Несколько минут воевода короля Яноша успешно защищался, сам, впрочем, почти не отваживаясь контратаковать, а потом всё закончилось на редкость просто и неэффектно. Беспрестанно пятясь назад, мой вконец измотанный противник на мгновение оставил слишком выставленной вперед правую ногу. Описав короткую дугу, мой клинок с силой ударил его сбоку в голень, от чего бывший коронный маршал потерял равновесие, и этого краткого мига оказалось достаточно для нанесения решающего удара – мой меч вонзился пану Курцевичу в живот.

Шпага выпала из руки согнувшегося пополам улорийца, после чего он, сделав несколько мелких шажков назад в попытке сохранить равновесие, со стоном завалился на пол. Немного похрипел, посучил ногами и замер в позе эмбриона.

На этот раз я не собирался оставлять господину Войцеху Курцевичу шанс на очередное воскрешение, тем более имея в виду его воинское мастерство и упертый характер. Поэтому, положив меч на пол и взяв на изготовку нож, осторожно потянул его за плечо, переворачивая на спину. Прямо передо мной оказалось перекошенное от боли лицо и стремительно округляющиеся, словно при виде страшной картины, глаза воеводы Корбинского края.

– Князь Холод! – в ужасе прохрипел он и тут же замер, отдав Богу душу.

– Сам дурак! – обескураженно ответил я, поднимаясь на ноги.

– Миша! – я даже не заметил, как обрадованная Наталья оказалась рядом со мной, и даже мой окровавленный вид не удержал ее от радостных объятий.

– Слава богу, с тобой всё хорошо! – с немалым облегчением сказал я. – Пойдем, нужно собрать людей. Мы не знаем, сколько улорийцев осталось в замке.

– Ты ранен! – Натали несказанно порадовала меня правильной реакцией. Была в ее голосе обеспокоенность, но совершенно отсутствовали истеричные нотки.

Деловито пошарив в карманах своего похитителя, она нашла плоскую фляжку, промокнула свой платок ее содержимым и несколькими уверенными движениями обработала рану на моем лице. Как я и предполагал, мой бок отделался неглубокой царапиной и беспокойства не вызывал.

– Шрам останется на лице, – сообщила мне Ружина, – прямо как у настоящего Холода!

– В смысле? – удивился я, начиная подозревать, что предсмертные слова воеводы не были бредом.

– Ну как же! – пожала плечами Наталья. – Одно из самых распространенных изображений Князя Холода: черная рубаха, меч в руке, кровоточащая рана на лице. У маменьки даже крышка шкатулки для драгоценностей была украшена таким рисунком. Считается, что это отпугивает воров.

– О как! – Я растерянно почесал затылок. – Вон чего Курцевич испугался…

Надо же, какое совпадение! Или не совпадение? Так ли уж случаен мой приход в этот мир? Нужно будет изучить легенды об этом самом Князе Холоде, вдруг там что-нибудь полезное для себя найду. Может, параллели какие-то проведу со своей судьбой, а может, найдутся какие-нибудь полезные ассоциации, которые можно будет использовать на благо новой отчизны, ну и себя любимого. Но это всё потом. Сейчас нужно довести операцию до логического завершения.

– Идем! Там шум какой-то.

Подобрав шпагу Курцевича и вернув на место выручивший меня меч, я увлек девушку к выходу из залы.

Чтобы найти источник шума, нам пришлось спуститься на этаж по скрипящей деревянной лестнице. Только сейчас нам не было смысла осторожничать – звуки боя с лихвой перекрывали скрип старых ступеней.

На третьем уровне донжона развернулось небольшое сражение. Богато одетый улориец, орудуя шпагой, теснил двух моих разведчиков. Двигался он легко и непринужденно, как и подобает хорошему фехтовальщику, и, чувствуя свое превосходство над противниками, откровенно пижонил. Один из моих бойцов был вооружен трофейной шпагой, другой – ножом и пистолетом, то ли уже разряженным, то ли его владелец никак не решался выстрелить. Боюсь, что даже если бы оба они были вооружены шпагами, то и в этом случае преимущество было бы на противной стороне. Разведчики-то мои – в большинстве своем простые солдаты, а солдат учат только нескольким простейшим фехтовальным приемам, способным пригодиться в сражении между двумя большими людскими массами, без каких-либо изысков. Само собой разумеется, что солдаты редко могли противостоять дворянам, с малых лет упражняющимся со шпагой.

– О! Маскарад становится всё интереснее! – радостно воскликнул улориец, завидев нас с графиней Ружиной. – Пора за вас всерьез браться!

– Ребята, назад! – скомандовал я на ходу.

Разведчики с немалым облегчением отступили назад. Все-таки открытое столкновение – это не их профиль. Их дело – скрытно пробраться в расположение неприятеля, добыть нужные сведения и так же незаметно исчезнуть. Впрочем, оба оставались настороже, демонстрируя готовность немедленно прийти мне на помощь в случае необходимости.

– Анджей Дрогоевский к вашим услугам! – улориец представился и отвесил мне легкий поклон, признавая во мне равного противника.

– Михаил Бодров! – просто ответил я, становясь в стойку. Соблюдем приличия, так сказать. Хотя по логике событий следовало бы наброситься на этого самого Дрогоевского втроем и заколоть, не тратя времени и не производя лишнего шума. Просто задела меня его бравада, захотелось проучить наглеца. Ведь по большому-то счету его щадили из-за нежелания шуметь, а он тут со шпагой покрасоваться решил.

Да он и сейчас не собирался останавливаться! Едва мы встали в позицию, как улориец принялся рисовать в воздухе восьмерки и прочие изящные фигуры, делая при этом осторожные шажки вперед. Потом Дрогоевский и вовсе закрутил передо мной веер, наивно полагая, что введет меня в ступор своей ловкостью.

Да ладно! Подобные «красивости» способны поразить новичков или впечатлительных дамочек, но не опытных фехтовальщиков. Ведь от всего этого мельтешения ни длина руки, ни длина клинка не увеличивается, а следовательно, не сокращается и расстояние до противника. Так к чему же тогда вся суета? Заворожить своим танцем, запутать, сбить с толку, заставить паниковать в ожидании неизвестно с какого направления нанесенного удара? Я же уже сказал про новичков и дамочек. А нормальные фехтовальщики просто воспользуются недостатками большого количества эффектных, но не эффективных движений. Как любил повторять один мой знакомый фехтовальщик еще из той, прошлой жизни: «Такой веер на раз пробивается».

Вот и я, улучив момент, уклонился от проходившего справа налево на уровне моего лица клинка противника и, тут же шагнув вперед, нанес укол в правую часть грудины улорийца, прямо под поднятую руку. С громким вскриком Дрогоевский всем телом дернулся назад, но я не собирался ждать развития событий и, сделав выпад, вонзил шпагу в правый бок несчастного. Клинок вошел в тело промеж ребер и вышел из спины. Промучившись минуту, Дрогоевский скончался.

– Кажется, я пропустил что-то интересное!

Одна из комнатных дверей со скрипом отворилась, и оттуда появился Игнат, бесцеремонно тащивший за волосы упирающуюся и громко сквернословящую дамочку.

– Наталья Павловна, мое почтение!

– Нашел время! – возмущенно вскинулся я.

– Нет-нет, князь, это не то, что вы подумали! – поспешил меня успокоить новоиспеченный подпоручик и, грубо схватив женщину за подбородок, продемонстрировал нам ее лицо. – Разрешите представить: Анастасия Романовна Энхвальд собственной персоной!

Вот оно что! Та самая предательница, по вине которой заварилась вся эта каша с похищением и вынужденным корбинским походом! Та самая наставница дочерей царевича Федора, подставившая не только мою суженую, но и супругу наследника престола и старшую из своих воспитанниц. Ну и что мне прикажете с ней делать?

Предательство – это то, чего я никогда не смогу понять. Чем руководствуются предатели? Что ими движет? Жажда наживы? Стремление поквитаться за какие-то обиды? Удовлетворить свое желание славы пусть даже и такой сомнительной ценой? Либо я чего-то не понимаю, либо эти люди не задаются вполне очевидным вопросом: как с этим жить дальше? Ведь предателей ненавидят те, кого они предают, и презирают те, ради кого совершается предательство. Да и вообще, когда новые хозяева извлекают всю пользу из предателя, чаще всего его выбрасывают на помойку. За ненадобностью.

Можно предположить, что бывают плохие ситуации, когда человека ставят перед жестоким выбором, убеждая, что в данном случае предательство – меньшее из всех зол. Тогда человеку можно только посочувствовать и вряд ли стоит называть его предателем. Но здесь-то явно не тот случай.

– Я могу понять предательство Натальи Павловны, – холодно произнес я, с отвращением глядя на баронессу, – но вместе с ней ты предала царевну Софью и одну из своих учениц. Разве может учитель предавать своего ученика? Какой же он в таком случае учитель?

– Мне дали слово, что их не тронут, и их не тронули! – с нескрываемой ненавистью ответила Энхвальд. – Потому что Анджей и Войцех – благородные люди, они держат свое слово!

– Дело тут не в благородстве, а в том, что эти твои Войцех и Анджей побоялись связываться с царской семьей. Слишком уж опасно вызывать гнев целого монаршего дома Соболевых. Вот с князем Бодровым можно потягаться, потому и рискнули украсть только Наталью Павловну.

– Мне плевать на тебя и графиню Ружину! Я вам ничего не должна, ничем не обязана! А мы с Анджеем давно любим друг друга! Анджей попросил, и я сделала! Ни о чем не сожалею! Он вернется и убьет вас всех!

– Стесняюсь спросить, – вкрадчиво поинтересовался я, жестом приказывая разведчикам расступиться и продемонстрировать баронессе тело Дрогоевского, – не об этом ли Анджее речь?

Можно было ожидать от женщины истеричных воплей или, там, обморока, но Анастасия Романовна сумела удивить настоящим приступом бешенства.

– Тварь! Адская тварь! Убью тебя! Убью вас всех! Твари! Ненавижу! Ненавижу!

При этом баронесса настолько рьяно вырывалась из рук Лукьянова, что двум товарищам пришлось прийти ему на помощь.

– Может, удавить ее по-тихому? – задумчиво спросил я, обращаясь к Наталье.

– Миша, прошу тебя, – тихо ответила Ружина, – не бери этот грех на душу. Бог ей судья. А если не Бог, то пусть царский суд ее судит.

– До суда еще дожить нужно, – проворчал я, тем не менее признавая правоту Натали, – не таскаться же нам с этой разъяренной мегерой по замку! Эй, ребята! Связать, заткнуть рот и бросить в комнате! Пусть дожидается окончания сражения.

В самом деле, зачем нам нужна вопящая и брыкающаяся обуза в нашем ночном предприятии в тылу врага? Достаточно того, что с нами теперь хозяйка замка, а ее присутствие тоже не добавляет нам мобильности. Была даже мысль спустить ее на веревках со стены в пруд, отправить в наш лагерь и свести таким образом к минимуму угрозу жизни. Но если поначалу со стороны замковых ворот раздавались лишь единичные выстрелы, то сейчас оттуда доносились уже звуки постоянной стрельбы. А потому я счел опасной всякую потерю времени.

– Обратно в башню и по стене к воротам! – скомандовал я, как только разведчики избавились от связанной по рукам и ногам баронессы-предательницы.

Всё еще соблюдая осторожность, мы отправились вниз, на второй уровень донжона. Там по-прежнему было безлюдно и тихо, тела троих стражей и нашего несчастного товарища Ивлиева всё так же покоились в закутке у выхода в галерею. Похоже, горничная Стеша была права: прислуги в Корбинском замке почти не осталось, а стражники-улорийцы либо отправились отражать штурм города, либо находились в самых важных точках городской цитадели.

Перейдя по галерее в Северную башню, мы быстро поднялись наверх. Здесь тоже не было никаких изменений, кроме того, что обе ведущие на стену двери были распахнуты настежь. Хорошо помню, что оставляли помещение с закрытыми дверями. То есть кто-то прошел через башню с восточной стороны стены. Что ж, кто предупрежден, тот вооружен.

Имея в виду возможность прямого столкновения с противником, наша группа перестроилась. Вперед пустили Игната и Кузнецова, одетых в плащи и шлемы улорийских стражников. Березин и Осипов крались сзади, прячась за спинами нашего авангарда, а замыкали шествие мы с Натальей, следуя на достаточном отдалении, чтобы не быть замеченными сразу встречными улорийцами.

Метрах в двадцати от входа в надвратную башню обнаружились трое улорийцев, попеременно обстреливающих входную дверь, откуда велась ответная стрельба. Обернувшись на шум шагов и обнаружив прибывшее «подкрепление» в лице Лукьянова и Кузнецова, стражники обрадованно загомонили.

– Шпионы захватили стрельницу! – заявил один из стражников, деловито засыпая порох на пороховую полку своей фузеи. – Наши не могут войти в замок!

– Так это же хорошо! – заявил Игнат, нанося быстрый удар шпагой.

Не ожидавшие подвоха улорийцы не оказали сопротивления, всё было кончено за несколько секунд.

– Эй, Савельев! – крикнул Игнат. – Впускай своих!

Барбакан Корбинского замка представлял собой вытянутую в сторону города надвратную башню с массивными воротами на входе и выходе, двумя решетками и целой системой бойниц в стенах и потолке. То есть прорвавшиеся через внешние ворота с решеткой враги оказываются в узком, замкнутом с трех сторон и простреливаемом сверху и с боков пространстве, где обороняющиеся были способны уничтожить даже небольшую армию. Доведись мне штурмовать подобный замок, я бы, ей-богу, нацелился на какой-нибудь участок стены, нежели стал бы ломиться через центральный вход.

В данный момент внешние ворота были открыты, зато обе решетки находились в опущенном состоянии и створки внутренних ворот были на запоре. Причем во дворе, непосредственно перед воротами лежало несколько трупов стражников, а перед внешней решеткой бесновалась толпа примерно в сотню улорийских солдат, желавших попасть внутрь замка. Но отныне они были лишены подобной привилегии, придется им подождать подхода таридийских драгунов снаружи.

Савельев в данный момент как раз угрожал применить против особо рьяных метание гранат с верхнего этажа надвратной башни, но голос его тонул в непрекращающемся колокольном звоне, да и обезумевшие от страха улорийцы были не самой благодарной публикой.

– Город восстал, – радостно заявил мне поручик, – судя по всему, горожане выбили противника с южной стены и открыли ворота. По крайней мере основную массу улорийцев пригнали с той стороны. А с запада они только-только начали прибывать.

– Сильно хотят попасть в замок? – с усмешкой спросил Игнат.

– Еще бы! Мы весьма вовремя здесь появились. Правда, троих потеряли, – Савельев с сожалением кивнул в сторону стены, где лежали накрытые плащами тела наших товарищей.

– У нас Ивлиев погиб, – поделился и я плохими новостями, – но задача выполнена. Осталось только принудить уцелевших упрямцев к капитуляции.

– Ну, это уже мелочи! – Лукьянов осторожно выглянул наружу сквозь узкую бойницу. – Как только подойдут драгуны, все быстро закончится.

– А ну-ка, Осипов, Березин! – подозвал я наших верхолазов, извлекая из заплечного мешка свернутое таридийское знамя. – Смените-ка флаг на крыше этой башни!

Нанесем по противнику еще один удар, на этот раз моральный. По мне так уж лучше пусть деморализованные улорийцы сдадутся при виде чужого знамени на своем последнем убежище, чем будут сражаться до последнего солдата.

Я взглянул через бойницу на небольшую предвратную площадь, куда сходились три улицы Корбина. Две из них – те, что шли с южной части города, – были заблокированы вооруженными горожанами, благоразумно не решавшимися атаковать загнанного в угол врага. Что ж, всё правильно. С солдатами пусть разбираются солдаты. Выход из третьей улицы пока был свободен, но, судя по тому, что улорийцы не пытались искать там спасения, никаких радостей он им не сулил. Именно оттуда ожидалось прибытие наших войск. Узость и кривизна улочки вкупе с разномастными зданиями не позволяли просматривать ее даже на квартал вперед, а нескончаемый звон колоколов перекрывал почти все доносящиеся снаружи звуки. Так что я даже не был уверен, что услышу непременный шум отступающего в беспорядке противника и преследующей его драгунской массы.

– Кто приказал звонить в колокола? – недовольно поморщился я. – Никакой необходимости в восстании не было.

– Не знаю, Миша, – на плечо мне легла теплая рука Натальи, – ко мне допускали только двух служанок. Но жители Корбинского края так долго ждали таридийские войска, что просто не могли сидеть сложа руки этой ночью.

Едва различимый на фоне колокольного звона вопль ярости и отчаяния возвестил о том, что над входом в замок взвился флаг Таридии. Не знаю, что там творится в головах улорийских солдат, но я не видел для них ни малейшего шанса на спасение.

– И еще, мой рыцарь, – прошептала Натали мне на ухо, обдав жаром своего дыхания, – может, ты пока этого не понимаешь, но сегодняшней ночью родилась новая легенда.

– В самом деле? – я был слишком сосредоточен на текущем моменте, чтобы с ходу понять, о чем идет речь. – Какая еще легенда?

– Легенда о рыцаре без страха и упрека Михаиле Бодрове по прозвищу Князь Холод и его возлюбленной Наталье Ружиной.

– Пожалуй, ты права, – я нежно убрал упавший на лицо девушки локон, – и я сделаю всё, чтобы продолжение этой легенды было максимально счастливым!

– Идут! Идут! – радостно завопили сразу несколько разведчиков, указывая в сторону улицы, идущей со стороны западных ворот.

Никаких отступающих улорийцев больше не было. То ли все, кто мог, уже добежали до замка, то ли рассосались по пути в лабиринте местных улиц и переулков, то ли просто некому было бежать. Сплошной поток конных драгун, не предваряемый отступающими врагами, вырвался из узкого русла улицы и быстро заполонил площадь, отсекая толпящимся у ворот замка подданным короля Яноша все пути к отступлению. А это означало, что мне удалось всё задуманное, что я победил. Что мы победили.

28

– Эх, Миха, нужно было видеть лица фрадштадтских посланников, когда они листали этот поддельный план строительства улорийского флота! – даже спустя два месяца было видно, какое наслаждение доставляют царевичу Федору эти воспоминания.

Мы с наследником таридийского престола стояли на балконе городской ратуши Корбина, лениво наблюдая за разморенными полуденной жарой горожанами. В Холодном Уделе уже наверняка заморозки по ночам, а здесь, на юге, наступивший сентябрь еще никак не ассоциировался с осенью.

Лето выдалось жарким во всех отношениях, и главным поставщиком новостей этого политического сезона стала таридийская армия. Пока весь местный «цивилизованный» мир пытался найти удобоваримое объяснение грушовской неудаче доселе непобедимого улорийского короля и строил предположения о сроках и величине его мести, Таридия под шумок взяла да и вернула под свой контроль весь Корбинский край. Нельзя сказать, что это было совсем уж легко, но и особых сложностей не возникло. За исключением главного города края более-менее достойное сопротивление улорийцы смогли оказать только у порта Чистяково. Но там уже был не один я с тремя полками драгун и местным ополчением – там был царевич Федор с войском, а потому никакой битвы не случилось – мы просто задавили противника своей артиллерией, после чего конница довершила разгром.

Горячие головы на этой волне успеха настоятельно советовали продолжить движение на юго-восток, тем более что один из крупнейших городов Улории Торшек располагался всего в ста тридцати километрах от Чистяково. Но Федор Иванович благоразумно отказался от этой идеи, и я был с ним абсолютно согласен. Одно дело – возвращать себе Корбинский край с лояльным населением, и совсем другое дело – вот так, без подготовки, вступать на исконно улорийские территории. Ведь, по сути дела, даже корбинский поход случился спонтанно, и так уж вышло, что благодарить за удачно сложившиеся обстоятельства мы должны были господина Курцевича. Не поставь он свои личные амбиции выше государственных, таридийская армия могла бы только сейчас переходить через пограничную Титовицу. А могло и вовсе не случиться этого похода, если бы осторожное ивангородское правительство посчитало бы его поспешным и взяло пару лет на подготовку.

Зато теперь возвращение края в состав Таридийского царства было свершившимся фактом, и ближайшей задачей было закрепиться на вновь обретенной территории.

А поддельный документ о строительстве и развитии улорийского военного флота мне был доставлен срочным курьером спустя два дня после штурма Корбина, а я уж позаботился о том, чтобы придать ему потертый и слегка замусоленный вид, после чего запустил слух о его обнаружении среди документов последнего ставленника улорийского короля в Корбине. А потом с этим искусственно созданным мифом ознакомили фрадштадтских посланников, вбив таким образом клин между слишком трепетно относящимся к своему военно-морскому превосходству островным королевством и улорийским королем, не гнушавшимся брать фрадштадтские деньги на свое военные кампании.

– Неужто поверили? – лениво поинтересовался я.

– Старательно пытались изобразить на лицах недоверие, – усмехнулся Федор, – но две недели назад привезли в столицу предложение союзного договора.

– Надеюсь, государь не поспешил его подписывать? – обеспокоился я, прекрасно зная старую добрую фрадштадтскую традицию загребать жар чужими руками.

– Нет, хотя соблазн велик. Видишь ли, нам обещана вполне приличная поддержка против Яноша оружием и торговыми преференциями. Кроме того, за нами признают право на всё, завоеванное у Тимланда, и на Корбинский край, а также обещают обеспечить нашим купцам безопасное плавание по Южному морю.

Что-то я пока не услышал ни одного ценного предложения. По крайней мере, такого, от которого можно было бы пускаться в пляс. Фактически ведь за нами пообещали признать то, что уже и так наше. Или я один здесь такой тупой, что ничего не понимаю?

– И в обмен на что нам предлагают всё это богатство? – я даже не старался скрыть сарказма в голосе.

– Не строить военный флот, воевать с Улорией до победного, а также в случае конфликта Фрадштадта с Рангорном выступить на стороне островов.

– Готов побиться об заклад, что улорийцам в это же самое время обещают примерно то же самое.

– Возможно, – не стал спорить Федор, – я дам тебе завтра копию, напишешь свои рекомендации, сравним их с моими, а там видно будет.

– Хорошо.

– Миха, – немного помолчав, продолжил царевич, – ты точно не хочешь остаться тут губернатором? Это выглядело бы очень логично, особенно в свете предстоящей женитьбы.

– Нет, Федя, нет! – решительно отказался я. – В Таридии не осталось удельных властителей, и Корбинский край не должен быть исключением. Губернатора должны назначать из столицы! У меня же масса дел в Ивангороде и в Холодном Уделе, не распыляй меня по всей стране – потеряюсь, растворюсь.

Дел и вправду было невпроворот. В Холодном Уделе готовились к вводу в эксплуатацию первые теплицы с обогревом от термальных источников, и мой управляющий Кузьмич уже вовсю был озабочен поисками посадочного материала. Нужно будет постепенно подбирать подходящих людей – будем растить не только овощи и фрукты, но и своих агрономов и биологов.

Изыскания нанятых рудознатцев тоже дали первые плоды. В наших горах были обнаружены каменный уголь, свинец и железо. Не золото с серебром, но тоже сгодятся, найдем применение полезным ископаемым.

Ну и Владимир Ильич Чайкин не подвел, вывез-таки из Фрадштадта несколько семей мастеров-зеркальщиков. Сейчас подбирают место для организации производства – чтобы и сырье было недалеко, и максимально безопасно на случай появления мстителей с островов. Освоим мы это дело, чай не космические технологии, а товар на выходе получается неоправданно дорого ценящийся в этой эпохе. Нельзя проходить мимо такого источника заработка.

В Кузнецке царевич Федор специально для меня организует «оружейное бюро». Какими-то техническими откровениями я вряд ли блесну, но нужное направление лучшим оружейникам страны задать в состоянии – благо, хотя бы примерно знаю, в какую сторону пойдет прогресс в оружейном деле.

Плюс мною в светлую голову Соболева-среднего подброшена идея об образовании первого в стране университета. А то как-то нехорошо получается: в Криоле, Арниании, Фрадштадте и Рангорне университеты уже есть, а в Таридии нет даже намека. Нужно срочно устранять это недоразумение. Идеально было бы открыть сразу три учебных заведения – в Ивангороде, Южноморске и Белогорске, но боюсь, что и на одно-то будет проблемой наскрести квалифицированных преподавателей.

А еще я намерен как можно дольше оставаться рядом с наследником таридийского престола. Я уже имел возможность убедиться в том, что второе лицо в государстве он лишь номинально. На самом-то деле именно Федор Иванович является тем самым лидером нации, что имеет и талант, и волю двигать страну вперед. И государь наш Иван Шестой это прекрасно понимает, потому и правит, мудро не мешая сыну управлять.

Вот я, имея за плечами обобщенный опыт человека двадцать первого столетия, и буду помогать царевичу словом и делом, в меру своих возможностей оберегая его от опрометчивых шагов типа заключения вот такого союзного договора с коварными фрадштадтцами.

– Отец подписал указ об изменении порядка престолонаследия, – неожиданно сменил тему Федор, – теперь при отсутствии прямых наследников мужского пола короноваться будет старшая из царевен. Это с твоей подачи сделано, не жалеешь?

– Ни капли! – здесь я был категоричен. – Править страной – это не развлечение, а огромная ответственность, и взваливать ее на себя я не собираюсь. И, кстати, нужно бы подумать об особом обучении наследников, чтобы заступали на царство подготовленными.

– Хм, интересная мысль, возьму на заметку!

Конечно, интересная! Теория вкупе с практикой творят чудеса, уж я-то знаю.

– Баронессу-предательницу три дня продержали у позорного столба и отдали мужу. Пусть сам с ней разбирается, – раз уж речь зашла об обучении, то царевич вспомнил и о доставившей нам столько неприятностей наставнице своих дочерей.

– Пусть, – согласился я. В конце концов, все завершилось благополучно, и ни злости, ни ненависти к предательнице во мне ни капли не осталось. Лишь жалость и презрение.

– Послушай, Холод, может, ты не будешь жениться на Ружиной? – хитро прищурившись, поинтересовался царевич.

– Что еще за новости? – опешил от неожиданности я. – С чего бы это?

– Ну, скажем так, политическая необходимость-то отпала.

– Знаете что, ваше высочество, – я возмущенно покачал головой, всем своим видом демонстрируя высшую степень недовольства подобными речами, – предлагаю считать, что это я воспользовался политической ситуацией, чтобы набиться в женихи к самой завидной невесте Таридийского царства.

– Смотри-ка, обиделся, – усмехнулся Федор, – а чего ж тогда со свадьбой тянешь?

– Со свадьбой всё в полном порядке! – твердо заявил я.

Ну, в самом деле, какая могла быть свадьба, когда то война, то невесту украли и из-за этого опять война. Вот сейчас всё вроде бы успокоилось, опасностей на горизонте не наблюдается, осень должна пройти без потрясений. А зимой в Таридию еще долго никто не посмеет сунуться – уроки, преподанные тимландцам и улорийцам, впечатлили весь континент. Теоретически король Янош может попытаться реабилитироваться весной, но из Улории поступают сведения, что неудачная война сильно подорвала его финансы, приведя к разброду и шатаниям в остатках армии и значительному недовольству толстосумов. Прошляпив заготовленный для войны обоз, улорийский монарх был вынужден срочно занимать деньги для новых приготовлений, а поражение в Грушовской битве лишило его возможности окупить затраты за наш счет. Так что сейчас самоуверенного Яноша ждут долгие разбирательства с кредиторами.

Вот и выходит по моим прикидкам, что ближайший год Таридийское царство может прожить спокойно, без войн. Самое время заняться личной жизнью.

Жениться или не жениться – это для меня не вопрос. Симпатия к Наталье Павловне у меня возникла с той самой нашей случайной встречи, когда я огреб тумаков от людей Васьки Григорянского. А ее тюремную импровизацию с целью предупредить меня об опасности я считаю переломным моментом в деле моей адаптации в новом мире. До этого всё шло ни шатко ни валко, и репутация предшественника в теле князя Бодрова никак не хотела отпускать меня далеко от подземелий Сыскного приказа. Ее жизнь тоже стала налаживаться именно с момента встречи со мной. То есть нам с ней просто на роду написано быть вместе. Ну, а если судьба так распорядилась, то глупо с ней спорить. Тем более что, кроме всего вышеперечисленного, Натали – красавица и умница, мне хорошо рядом с ней, а когда ее рядом нет, меня согревает мысль о том, что такая девушка ждет именно меня. И если она не испытывает ко мне подобных чувств, то я ничегошеньки не понимаю в этой жизни. Так что свадьбе быть!

– На днях объявим дату, – я хитро прищурился: ну, морда наследная, у меня тоже есть чем тебя прищучить! – Только вот вам, ваше высочество, было бы неплохо привести себя перед свадьбой в порядок!

– Что это ты имеешь в виду? – нахмурился наследник престола, первым делом смешно поправляя свой абсолютно наполеоновский чубчик.

– Я имею в виду лишний вес! – я с удовольствием ткнул пальцем в уже явно обозначившееся брюшко Федора. – От него мужчина становится медлительным и неуклюжим.

Никто в эту историческую эпоху особо не был озабочен проблемами с весом, более того, некоторая дородность даже считалась признаком хорошего здоровья и материального благополучия. Но я в свободную минуту нашептал на ушко царевне Софье кое-какие медицинские факты по этой теме, и с тех пор она не дает спуску мужу, старательно оберегая его от преждевременного ожирения. У Федора Ивановича фигура такая, что рано или поздно он всё равно раздастся вширь, но в интересах всей страны он не должен заплыть жиром, пока Таридия не совершит под его началом качественный скачок.

– У меня всё в порядке! – поспешил заверить меня царевич, уже понимая, куда я клоню.

– Вот сейчас и проверим! Встречаемся через час в Корбинском замке. Пофехтуем.

– Пофехтуем, – покорно вздохнул старший царский сын.

Не любит он проигрывать, даже на фехтовальном ристалище не любит. Но что поделать, если со шпагой в руке я явно сильнее? Вот и пускай тренируется. У каждого человека должна быть цель, к которой бы он стремился, иначе прогресса не достичь. А уж в чем – в чем, а в фехтовании дорога Федора к цели еще ой как далека!

Май 2018 г.

Content

Дмитрий Евдокимов
Князь Холод

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28