Дердь Шпиро

Дьяволина Горького

Spiró György

Diavolina

Издание осуществлено при поддержке Министерства внешних экономических связей и иностранных дел Венгрии и Венгерского культурного центра в Москве

Переводчик благодарит за содействие фонд Венгерский дом переводчиков

© György Spiró, 2015

© Magvető Könyvkiadó, Budapest, 2015

© József Pintér, 2015, иллюстрация на обложке

© В. Середа, перевод на русский язык, 2019

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

© ООО “Издательство Аст”, 2019

Издательство CORPUS ®

* * *

Вчера я столкнулась с Марией Федоровной, бывшей моей хозяйкой, и встреча эта настолько разбередила мне душу, что я решила: надо все записать, все, что мне довелось пережить благодаря Марии Федоровне. Но для этого нужно начать с начала.

Люди простого звания часто дают своим чадам мудреные имена – пусть хоть имя у них будет благородное, вот я и стала Олимпиадой. Что за имя такое – никто и знал, и все называли меня просто Липой, что хотя бы имеет смысл. Красавицей я никогда не была, ни в девушках, ни потом. В школу я не ходила, старшие братья учились, однако недолго – пока не отдали на фабрику. Ютились мы все в одной комнате, и я слышала, как они по складам читали, так и выучилась в четыре года грамоте. А когда мне исполнилось десять, стала горничной у панов, и поляки передавали меня с рук на руки, потому как прослыла надежной: не украду, не совру, в книжке для прислуги – сплошь похвальные записи. В двадцать лет я попала в семью Андрея Алексеевича Желябужского. Со временем брак хозяев разладился, барин с маленькой дочкой и сыном съехал к своим родителям, ну а я осталась с хозяйкой. Из прислуги сделалась экономкой, а потом стала ей чуть ли не подругой или, во всяком случае, компаньонкой.

Моя благодетельница Мария Федоровна Андреева была женщина знаменитая – звезда Московского Художественного театра. Многие не любили ее – кто из зависти, кто за то, что революционеркой была, а кто-то за благородное происхождение. Отец ее был театральным режиссером, и сама она с малых лет выступала на сцене, профессия была у нее, так сказать, в крови. Не любили ее и за то, что крута была, непреклонна, норовиста, нагоняла страху даже на режиссеров; и повсюду была своя, и в салонах аристократов, и среди обывателей. А поклонники у нее были знатные и богатые, такие как Савва Морозов, который ради нее миллионы тратил на Художественный театр, а позднее – на “Искру” да “Новую жизнь”, газету большевиков, ее формальным издателем была моя знаменитая барыня, чтобы цензоры меньше к ней придирались и реже ее запрещали. В то время она уже жила с Горьким, чему тоже завидовали многие. Не сказать чтоб Мария Федоровна была красивой, глаза маленькие, нос великоват, верхняя губа из-за выступающих зубов слегка нависает над нижней, и уже в молодости у нее был двойной подбородочек, но и на сцене, и в жизни была она удивительно притягательной и бесподобно владела голосом – ворковала, визжала, нашептывала, верещала, и все одинаково мелодично. Долгое время она была моложава, в пятьдесят Дездемону играла, уже будучи комиссаром петроградских театров и зрелищ. Жаль, что ей больше не разрешали играть. И преподавать тоже не разрешали, сколько она ни просила и Луначарского, и Сталина. В эвакуации она была в Казахстане, где занималась делами Дома ученых, как до этого здесь, в Москве. Я столкнулась с нею на улице Горького, она десятью годами старше меня, так что ей теперь восемьдесят три – ровно столько, сколько было бы Горькому.

Когда Мария Федоровна сошлась с Горьким, он уже был семейным и жил в Ялте с женой Катериной Павловной и детьми Максимом и Катей. Алексей их оставил, взяв с собой в новый дом лишь Захара Васильевича Селиверстова, своего слугу. Я не думаю, что хозяйка моя догадалась, что я тоже влюбилась в ее возлюбленного, а коли и догадалась, то ей до этого было дела мало. Им хотелось подстраховаться, чтобы горничная не бросила их, вот и выдали меня за Захара, которого я хоть и не любила, но верой и правдой терпела. Революционеры ведь точно так же женили своих слуг друг на друге, как помещики – своих крепостных, и даже гордились, что вот, мол, как хорошо с нами обошлись. Я родила Захару ребенка, а через несколько лет в один и тот же день они умерли. Уж не знаю, считал ли кто, сколько тысяч и миллионов унесла “испанка”. Будь я верующая, то подумала бы, что лишилась мужа и сына из-за греховных своих желаний, но я верующей не была, и даже их смерть меня таковой не сделала.

Еще до знакомства с Алексеем была я немало наслышана о его божьем даре. Наконец-то пришел человек из низов. Этот может превзойти Достоевского, Толстого, Чехова и Мережковского вместе взятых. В дверь русской литературы в его лице стучится народ. Да что там русской – всей мировой! Наконец-то в сонное русское царство ворвется XX век! Такая молва шла о нем среди аристократов и демократов, жен заводчиков, народников, критиков – все были в восторге, вот, явился, мол, человек, которого ждали!

Первый его рассказ, который я прочитала – “Макар Чудра”, – показался мне глупой, надуманной романтической сказкой, о чем я сказала Марии Федоровне, на что та ответила: ничего, напишет еще и получше. После этого много лет я не брала его книги в руки, хотя пьесы, конечно, видела, потому что ставил их Художественный театр, где играла моя благодетельница Мария Федоровна. Ольга Книппер, еще одна примадонна, окрутила Чехова, а хозяйка моя, чтобы не отстать, принялась за Горького. Чехов тоже был болен чахоткой, да и старый был – ему уже сорок исполнилось, в то время как Горькому только перевалило за тридцать.

Все было у Алексея фальшивое – и то, что писал он, и как говорил, и как одевался. Усы рыжие, плотные, волосы на прямой пробор, зачесаны на уши. Широкополая шляпа, серые панталоны, заправленные в сапоги, чесучовая, шитая на заказ черная блуза-косоворотка, подпоясанная кавказским ремешком. В этом придуманном для себя маскараде он и сам чувствовал себя неловко, будто мужик зажиточный, который идет сниматься к фотографу. Всякий раз, оказавшись рядом с женщиной, он немного сутулился, как бы стесняясь своего роста, но тоже не без лукавства – ссутуленная спина его рост лишь подчеркивала; он разыгрывал из себя очарованного самца, и, понятное дело, ни одна из самок не могла перед ним устоять. Он дымил папиросами, пил вино, пел, плясал, что нравилось и обывателям, и аристократам, и социал-демократам, радеющим об интересах так называемого народа, хотя никому неизвестно, что понимать под этим словом, кроме того, что народ – это те, кто беден. До чего обожают в высшем обществе носиться со всякого рода балбесами “из народа”, и если они достаточно осмотрительны и грамотно исполняют роль, не нарушают приличий, то могут десятилетиями не расставаться с предписанной им ролью, что бы ни происходило вокруг – мировая война, гражданская, революции. Особенно привечали сынов народа люди еврейской национальности, и с Горьким им повезло больше, чем с другими русскими забулдыгами. Алексей их любил, говорил, что в молодости видел добро только от евреев, в то время как русские лупили его как сидорову козу; таких филосемитов, как он, я больше и не встречала.

Когда я впервые его увидала, он осмотрел меня недоверчиво, так прищурив глаза, что я не сразу заметила, какие они синие. То, что богатых ему обвести легко, он понял давно, а в слугах подозревал врагов, ведь у слуг чутье, таких, как он, они видят насквозь. Слуги – подлый народ, тут он прав был. Я – слуга, и поэтому враг. Никогда не встречала я человека, так ненавидевшего народ, из которого он якобы вышел и который якобы представлял. И первое впечатление о нем было такое: лезет вперед человек, пробивается, локтями работает, выставляет себя напоказ; физиономия его мне казалась бесстыжей, он юлил юлой, рассыпался мелким бесом, нес чепуху, а кончилось это тем, что я тоже влюбилась в него.

Большей частью приударял он за зрелыми женщинами, способными поддержать в делах, завоевывая их тем, что на свое толстогубое лицо с пещерными надбровными дугами напускал мальчишеское очарование и вкрадчивое жеманство. При разговоре с женщинами он начинал басить, обольстительно рокотать, и тогда становилось ясно, что дама ему нужна. А этому кобелю нужны были все дамы. Я хотела предостеречь хозяйку, чтобы поосторожней была с этим ряженым мужиком, но потом передумала – благодетельница моя была женщина опытная, вся Москва лежала у ее ног, миллионщики сходили с ума, в те дни она как раз была возлюбленной Саввы Морозова, который позднее сдружился и с Алексеем. Я не раз провожала хозяйку к Морозову, чья жена, Зинаида, мучительно ревновала супруга. Савва был полной противоположностью Алексея. Я не видела в нем и намека на фальшь – простодушный, открытый был человек, что на уме, то и на языке; он даже и от царя не скрывал свое мнение и друзей своих фабрикантов постоянно корил за их подлости. Многие его не любили. Он ненавидел царский режим и презирал Европу. Вообще-то ему лучше было бы подружиться с Чеховым. Чего только не скрывалось в его татарской стриженой голове. Память у него была такая же поразительная, что и у Алексея, но соображал он гораздо быстрее и тараторил так, что иной раз невозможно было угнаться за его мыслью. Зарабатывать деньги ему было скучно, уж больно легко это получалось, и так же легко он их тратил на благие дела, если видел в том смысл. Вот семья и решила убрать его, не дожидаясь, пока он растратит все их наследство, к которому сами они не прибавили ни гроша. Ну а свалили на Красина, который якобы был последним, кто навестил его в Каннах. Официально же Савва покончил жизнь самоубийством.

Да, хозяйка моя была женщина опытная, но все же попалась в Алексеевы сети. Или, скорее, наоборот – это у нашего босяка не хватило ума.

Я была рядом с ними в тот первый вечер, когда Алексей, отец двоих детей, рассказывал о том, как несколько лет назад в Нижнем Новгороде его расспрашивал Короленко. Есть ли у него семья, спросил он у Алексея. Тот ответил, что есть. Ну и зря, якобы сказал Короленко, вам нужна свобода!

От такого бесстыдства я вспыхнула, а Мария Федоровна и ухом не повела, она среди театральных паяцев и не таких наглецов видала.

Алексей обожал читать вслух, вот когда было видно, что в нем пропадает актер. Он часто читал что-нибудь из Чехова, а также из Леонида Андреева. С Андреевым они были тогда еще в замечательных отношениях. Читая, Алексей часто плакал. Он вообще часто умилялся и плакал на публике, к чему я не сразу привыкла. А когда он читал “В овраге” Чехова, то рыдала вся публика.

Он любил рассказывать о своих похождениях, причем каких-либо неожиданных поворотов в этих историях не было, зато он умел обстоятельно рассуждать от имени какого-нибудь персонажа, передавать в лицах диалоги, как будто разыгрывал импровизированную пьесу, в которой не было ни сюжета, ни кульминации – одни персонажи. Возможно, актер из него получился бы лучший, чем вышел писатель, но он ведь и так лицедействовал всю свою жизнь.

Как-то в Ялте мы были у Чехова. Народу собралось в кабинете писателя много – Бунин, Скиталец, Чириков, морской офицер по фамилии Лазаревский, наводивший на всех смертельную скуку. Алексей принялся рассуждать о том, что Толстой с Достоевским, эти великие гении, принесли и немалый вред русскому народу, ибо учат его пассивности, тормозят-де его развитие. Его слушали молча. Я подумала, глупости говорит Алексей, этих гениев русский народ не читает, он о них и не слыхивал. Его провокация отклика не имела. Алексей обиделся и умчался, и тогда все принялись браниться и возмущаться: самоучка, какое нахальство, да как он посмел! А Чехов с усмешкой спросил: “Что же вы это ему всё в глаза не сказали?”

Первое чтение пьесы “На дне” проходило во временном помещении – в театре был ремонт. Народу собралось множество, от Саввы Морозова до гримеров, так что была и я. Когда Алексей дошел до смерти Анны, то не выдержал, расплакался и, поглядев на всех, сказал: “Хорошо, ей-богу, хорошо написал… Черт знает, а?.. Правда хорошо!” Шаляпин хлопнул его по плечу: “Хорошо, старик, хорошо!”

Станиславский, борясь со слезами, попросил его продолжать. Что тут скажешь – артисты! А самый главный артист из них – разумеется, Алексей!

Все были в восторге от пьесы, ну а мне было скучно, в пьесе не было никакого действия, а нищета, в которой живут персонажи, меня не растрогала – я не такое видала. Говорят все герои пространно, с горячностью, все очень сентиментально и романтично. Наверняка поэтому пьеса и имела такой бешеный успех в мире. Но до пьесы мне дела не было, мне было приятно смотреть на Алексея и слушать его рокочущий голос.

На репетициях Алексей не присутствовал, он был в Ялте, где пытался уладить дела со своей женой, тяжело переживавшей его измены. Станиславский решил, что актеры должны побывать на Хитровке, думал, это поможет игре. Окрестности рынка были, как говорили лицемеры, излюбленным местом беглых каторжников и бродяг, хотя все знали, что ни в одном другом месте Москвы их просто не потерпели бы. Это был мир проституток и сутенеров, постоянных облав, в домах не было электричества, а вода – только в кране на улице. Тут был лазарет, своя церковь, ночлежки, столовая для бездомных. Мария Федоровна попросила меня сопровождать ее – мало ли, попадется у перекупщиков что-то ценное, а служанке они отдадут дешевле, чем барыне. И действительно, довольно дешево я прикупила несколько китайских ваз. Алексей, который уже тогда страстно коллекционировал безделушки, заявил, что эти китайские вазы – псевдокитайские, но это неважно, потому что их тоже производят китайцы.

Станиславский привел всю компанию в палаты Бутурлина, бывшие в свое время роскошным зданием, но теперь совершенно разрушенные, где обретались бездомные, и некоторые из этих парий, предварительно им отобранные, рассказывали актерам о своей жизни. Все, как водится, врали, потому что бедные и вообще-то лгут себе и другим больше, чем люди зажиточные, а тут им еще и платили за это. Станиславский с гордостью слушал леденящие душу истории – вот они, судьбы страдальцев, вот он, истинный ад, вот до чего должны вы подняться, дамы и господа актеры. Вонь, крысы, сырость – несколько часов кряду дамы и господа стояли в убогом нетопленом помещении, ноги у всех затекли, но садиться им не рекомендовалось, а то еще нахватаются вшей да клопов. Голодранцы вещали неторопливо, будто и сами вышли из постановки Станиславского. Актеры изображали на лицах заинтересованное внимание, Немирович-Данченко, второй режиссер, тоже разыгрывал воодушевление, а художник Симов спал с открытыми глазами. Декорации он давно придумал, но эскизы придерживал, не показывал, пускай думает Станиславский, что его вдохновила Хитровка. Качалов картинно лил слезы, остальные беззвучно смеялись, прячась за спины друг друга от строгого взора классного наставника Станиславского. Эту экскурсию поминали потом месяцами, а о чем-то тоскливом говорили: “Прямо как на Хитровке”.

Накануне премьеры Мария Федоровна как ни в чем не бывало описала Алексею это паломничество на Хитровку. Тот слушал ее с изумлением. Но ничего не сказал, а только взглянул на меня. Посмотрел не щурясь, без смеха, понимающим взглядом. Он знал, что я думаю об этом то же, что и он, потому что мы оба выросли в бедности. Это был первый случай, когда мы с ним обменялись взглядами.

Мария Федоровна очень правдоподобно играла Наташу – простую и чистую, даже слишком чистую, на мой взгляд, девушку, очень естественно куталась в шаль и говорила без нарочитости, чего от нее не ждали, потому что за ней закрепилось амплуа героини. Во время спектакля Алексей нервно расхаживал за кулисами, курил папиросу за папиросой, а когда его вытолкнули на аплодисменты, он не успел загасить папиросу и, неожиданно оказавшись перед занавесом, спрятал ее в кулак. Так и держал дымящуюся папиросу, пока бушевали овации в его честь, а потом, за кулисами, продолжил курить. Актеры смотрели на него с изумлением и восторгом, зная, какое это искусство – держать горящую папиросу так, чтобы она не погасла и не обожгла руку, – этому надо учиться. Все аплодисменты достались автору, а не актерам, не режиссеру. Успех был феноменальный, никогда с тех пор я не видела ничего подобного.

Мы были вместе всю революцию.

Жили мы – Мария Федоровна, Алексей и я с моим мужем – на углу Воздвиженки и Моховой в меблированных комнатах “Петергоф”. Дети Марии Федоровны и Алексея, в общей сложности четверо, с ними никогда не жили. К кабинету Алексея примыкала так называемая “птицевая” комната, где в клетках содержалось всегда пять-шесть птиц; когда какая-нибудь из них умирала, я добывала новую; там же, в мешках, держали птичий корм. В этой комнате хранились и бомбы, а в ящиках письменного стола Алексея – револьверы и уйма патронов к ним.

Начиная с 1904 года большевики по приказу Ленина закупали за рубежом оружие. Литвинов, будущий нарком иностранных дел, занимался его переправкой в Россию, где фабричным и кустарным способом вовсю изготавливали взрывчатку, грабили почты и банки, ведь на закупку оружия нужны были деньги. Полтора десятилетия спустя Алексей встречался с Камо, самым отчаянным из этих грабителей, и даже написал о нем очерк; бедолага этот в то время с большим трудом как раз осваивал грамоту. Эсеры и меньшевики тогда подняли большой шум, считая восстание преждевременным, опасались, что оно приведет к неисчислимым жертвам ни в чем не повинных людей и к ответному удару царского режима – и, конечно, они оказались правы. Но сила Ленина уже тогда заключалась в его умении не считаться ни с чем и ни с кем, и меньше всего – с реальностью. Это он сделал большевиков фанатиками. Революция любой ценой, а кто выступает против, тех бить беспощадно. Первым делом он не царизм хотел свергнуть, полагая так, что он и сам рухнет, а хотел задушить всех, кто с этим режимом боролся, чтобы убрать соперников. Разумеется, для победы его грандиозных замыслов нужна была еще мировая война, которая к семнадцатому году физически и духовно подорвала страну. А то, что еще от нее оставалось, методично добивали после Октября. В бытность нашу революционерами мы этого не предвидели. Я тоже была захвачена и даже ослеплена всем происходящим и была счастлива оттого, что хозяева доверяют мне.

Бомбами и оружием ведал Красин – на удивление элегантный, интеллигентно изъяснявшийся молодой человек, которого все принимали за аристократа, хотя на самом деле происходил он из таких же низов, что и Алексей, – отец его был околоточным надзирателем, прославившимся своей свирепостью. Стрелковое оружие где-то добывал Буренин, близкий друг Марии Федоровны и аккомпаниатор Шаляпина, – он позднее сопровождал их в Америке в качестве переводчика и, насколько я знаю, до сих пор жив. Самую крупную партию оружия перевозили на пароходе “Джон Графтон”, но у финского побережья он сел на мель, часть груза с него растащили местные рыбаки, у которых пришлось потом выкупать однажды уже оплаченное оружие. Лишних денег, конечно, у большевиков не было, но уже и тогда они их швыряли направо-налево. Однако же тем относительно малым количеством оружия они умудрились перебить невероятно много народу. Перевозкой оружия занимались и многие женщины. Например, Феодосия Ильинична Драбкина, которая на пять лет моложе меня и до сих пор жива, привозила нам оружие из Санкт-Петербурга. Участвовали в этом деле и Софья Марковна Познер, Игнатьева, Стасова, всех не упомнишь. Любят женщины поиграть в революцию, особенно если лицом не вышли да не знают, куда девать энергию. Я тоже красавицей не была, курносая, неуклюжая, с короткой шеей, так что была и во мне доля революционного заряда.

В один из дней на Воздвиженку явились тринадцать грузинских студентов и сказали, что пришли охранять актрису Марию Андрееву и писателя Горького. На наши протесты они не реагировали и убираться не собирались. Руководителем этой дружины был актер Васо Арабидзе, который три года спустя совершил в Грузии покушение на генерала Азанчевского-Азанчеева и так и не был пойман.

Кто не был в наряде, те спали вповалку на медвежьих шкурах или на голом полу. Места было немного, потому что и кроме них ночевало у нас много народу, многих я знала только по кличкам: Чемодан, Марат (так звали Шанцера), дядя Миша (какой-то Михайлов), Борода (Десницкий), Седой и Черт, фамилия которого была Богомолов и который, несмотря на свою фамилию, любил пострелять и однажды так пульнул в пол, что к нам прибежал живущий под нами тайный советник и стал умолять, чтобы молодые люди, если можно, стреляли где-нибудь в другом месте, потому что пуля угодила прямо в пианино, когда его жена играла на нем. Какое-то время жил у нас и Грожан, руководивший изготовлением бомб. Алексей дал ему денег и попросил раздобыть себе какую-нибудь менее приметную фуражку, потому что одежда революционера не должна бросаться в глаза. Однажды, уходя, Грожан сказал: “Ну, прощайте, может быть, навсегда”. Алексей отругал его, дескать, негоже революционеру быть пессимистом. В тот же день Грожан был убит. Хоронили его только трое: брат Грожана, Мария Федоровна и один студент. Алексей, бедный, так сокрушался о нем, что не смог пойти на его похороны.

Жили мы весело, потому что еще представления не имели, что она, эта революция, означает. Члены команды “химиков” спали вповалку по всей квартире, временами кавказцы менялись, появлялись новые, их было постоянно десятка два, они учились собирать бомбы. Сознание, что бомбы могут взорваться, щекотало нервы Марии Федоровне, но мне студенты признались, что бомбы не начинены и взорваться не могут. Алексей каждый день обсуждал с ними дела революции и проблемы будущего. Он обо всем говорил откровенно, хотя знал, чем это может ему грозить: к тому времени он успел уже побывать и в тифлисской тюрьме, и в Петропавловской крепости. Меня потрясло, когда он однажды по секрету шепнул мне, чтобы я вела себя осторожней, потому что как минимум половина из этих парней провокаторы и доносчики. А сам между тем с совершенно искренним видом разыгрывал из себя святую простоту. Именно тогда я обратила внимание на это его качество: он умел лгать, говоря правду, и мог прикрывать чистую правду туманом завиральных идей. Из предосторожности тару, в которой приносили бомбы, мы не выбрасывали, а складывали до лучших времен в моей комнате.

На улицу Алексея Мария Федоровна не выпускала ни под каким видом, мало ли, еще застрелят, коли примкнет к какой-нибудь демонстрации, и когда Алексей упрямился, говоря, что его место среди других революционеров, то закатывала такую истерику, что все окружающие принимались слезно молить Алексея, чтобы лучше остался дома. Они вообще нередко цапались не на шутку, не из тех были оба, чтобы уступать другому. За домом постоянно следили семь-восемь филеров, революционеры шныряли туда-сюда прямо у них под носом, я тоже спокойно ходила и с барыней, и одна – так они, как завидят, уже издали мне кивали. Я носила еду и питье, новости, письма, и никогда меня не задерживали.

Алексей, несмотря на “домашний арест”, наслаждался тем, что его считали одним из вождей революции, как-никак – всемирно известный писатель, против ареста которого протестовали лучшие литераторы и философы Европы и Америки. Ежечасно появлялись гонцы с известиями, у него просили совета: он писал зажигательные статьи, философствовал, спорил, вмешивался во все и знал химический состав бомб лучше какого-нибудь профессора-химика. Студенты его обожали, и он этим наслаждался. Позднее все, что по милости Марии Федоровны ему не удалось увидеть собственными глазами, он описал в очерке о Савве Морозове, а еще позднее – в романе “Сорок лет”, получившем окончательное название “Жизнь Клима Самгина”. Кровавые события в Петербурге он показал в очерке о Морозове чрезвычайно наглядно, а вот московские события в “Самгине” – невыразительно и скучно. Вполне возможно, что “домашний арест” спас ему жизнь, зато как писателю навредил. Для меня до сих пор загадка, почему на одну и ту же тему у писателя получается то шедевр, то какая-то ерунда.

Не видел он собственными глазами и того, как Савва Морозов катал на санях Баумана. В своем очерке он выдумывает, будто случайно заметил их на Садовой; это неправда. Бауман скитался по городу, на двадцатиградусном морозе проводил ночи под открытым небом, и его соратники через Марию Федоровну попросили Морозова спрятать его. Морозов давал в год по 24 тысячи рублей на издание “Искры”, и товарищи рассудили так: раз деньги дает, можно его и на другие дела подвигнуть; им ведь дай палец, они и всю руку откусят. А Морозов был человек не робкий. Спрятал Баумана в своем особняке на Спиридоновке, в бильярдной комнате во втором этаже. А в первом этаже его жена Зинаида Григорьевна принимала на ужине генерала Рейнбота. За этого прощелыгу она после смерти Саввы и замуж вышла, когда он стал московским градоначальником. Но потом генерал проворовался и был уволен.

Бауман тогда находился в розыске, за его голову власти обещали 5 тысяч рублей, но сидеть взаперти ему, молодому, было невмоготу. Морозов заложил санки, закутал Баумана в шубу, посадил рядом с собой на козлы и, сам взяв поводья, погнал рысака Ташкента, двукратного призера московских скачек. Они промчались вдоль по Тверской, свернули на Кузнецкий мост, отобедали там в трактире Тестова и вернулись домой. А на следующий день Савва спрятал Баумана в своем загородном имении.

Во время октябрьской демонстрации Баумана убил обрезком трубы черносотенец. Похороны его 20 октября вылились в еще большую демонстрацию, которая стала прологом к Московскому восстанию. А убийца, Михалин, через полгода был признан виновным в краже самовара и приговорен к полутора месяцам заключения. Но то было уже во время разгула реакции, когда все, кто мог, дали деру.

Алексей и Мария Федоровна бежали 13 декабря 1905 года, за полчаса до того, как в квартиру явились с обыском. Едва я успела кое-как скрыть улики, а студенты, побросав в бумажные мешки свои бомбы, удалились в сторону кухни, как в дверь тихо, вежливо постучали сыщики. Видно, какой-то поклонник Марии Федоровны из полицейских чинов предупредил ее. Сыщики перевернули вверх дном всю квартиру, но ничего не нашли. Меня четырежды вызывали на допросы, но ни разу не спрашивали ни о чем, что могло бы кому-нибудь навредить. Поди, принимали меня за дурочку – со своей курносой да круглой физиономией я умела прикинуться невинной овечкой. Особенно расспрашивали меня о Шмите, у них просто не укладывалось в голове, как может поддерживать революцию мебельный фабрикант, да еще о Савве Морозове, как будто не знали, что его уже несколько месяцев как нет в живых. О Ленине вопросов не задавали, правда, он в дни революции находился все время в Питере.

Пока шла революция, Мария Федоровна продолжала выступать в театре, а по вечерам бывала на раутах. Правда, однажды ее все же арестовали из-за того, что в большевистской газете “Новая жизнь” она выступала в качестве издателя, но тут же и отпустили. Все же тогда еще опасались, что из-за актрисы пресса может поднять слишком много шума. То была еще не такая революция, как последующая. Все работало, голода не было, кто не хотел митинговать, мог спокойно жить своей жизнью. Мария Федоровна болтала с царскими сановниками, министрами и промышленными магнатами на балах у сестры императрицы; великая княгиня Елизавета Федоровна даже писала портрет моей хозяйки, которая несколько раз ей позировала. А под утро, когда она на извозчике возвращалась в окруженный шпиками дом, они с Алексеем за стаканом вина хихикали на кухне, судача о том, кто и с кем кому изменяет, кто и как спасает свои миллионы в Европе.

После того как они бежали, я переехала к сестре Марии Федоровны Каточке и прожила там довольно долго. Кроме сестры с мужем и двоих их детей, там жили и дети Марии Федоровны – Катя и ее старший брат Юрий. Хозяйка и Алексей прислали Каточке из Америки деньги на то, чтобы я окончила акушерские курсы. И я их закончила, они длились четыре месяца и стоили не так дорого. Довольно быстро я нашла работу, съехала от Каточки и начала жить самостоятельно. Захар также присоединился ко мне. Во время революции ему поручили обязанности посыльного – связника с Финляндией, так что он жил не с нами. Я привыкла к тому, чтобы быть прислугой, работать весь день на хозяев, поэтому встать на свои ноги было делом нелегким. Короленко однажды рассказывал Алексею, что встретил у неких Натансонов человека средних лет по имени Иван, который, отсидев за бродяжничество, стал искать себе барина, хотя крепостное право, пока он сидел, отменили. И вот он искал-искал, и никто его не устраивал, пока он не нашел Натансонов, которые обращались с ним так, как некогда с крепостными. Поселили его в тесном коридорчике без окон, где он вскакивал всякий раз, когда проходили хозяева. Вот тогда он наконец успокоился и с радостью стал служить им. Такой же была и я, верной как пес. Чехов, видимо, знал эту историю и, по мнению Алексея, вывел этого Ивана в “Вишневом саде” под именем Фирса. А играл его Артем, любимый актер Чехова; отец его был крепостным, а сам он художником стал, учителем рисования. В “На дне” он играл Актера. Ему уже было за шестьдесят тогда. Мудрый был человек и любил меня.

Алексея я не видела двенадцать лет. За это время случилась война, потом революция, да много чего. Я закончила курсы медсестер, в восемнадцатом потеряла сына и мужа, перебралась в Петроград. Начался голод, террор, от голодной смерти меня спас Алексей. Точнее, меня позвала Мария Федоровна, которая жила в квартире Алексея со своим новым любовником. Он был на двадцать один год моложе нее, звали его Петром Петровичем Крючковым, а по-домашнему – Пе-Пе-Крю, но я его так никогда не звала. Мне он был неприятен, розовощекий, гладкий, во всем его облике была какая-то уступчивость. Мне казалось кошмарным, что он связался с женщиной, годящейся ему в матери, однако такого конца, который выпал ему, он все же не заслужил. После октября семнадцатого Мария Федоровна была назначена комиссаром театров и зрелищ Петрограда и Северной области, а с осени девятнадцатого, когда все театры национализировали, власть ее еще более возросла, но лишь номинально, так как многие ставили ей палки в колеса.

Особенно пакостила жена Каменева Ольга Давидовна, младшая сестра Троцкого. Она обожала театр, не имея к нему ни малейшего отношения, и специально для Ольги Давидовны придумали какой-то пост в Наркомпросе, на котором она командовала театрами, разумеется, делая все в пику Марии Федоровне.

Жене петроградского диктатора Зиновьева Злате Ионовне Лилиной тоже хотелось поруководить культурой, а поскольку Зиновьев был важной птицей (он вместе с Лениным скрывался в Разливе), то и Лилина вставляла палки в колеса Марии Федоровне. Позднее ее младший брат стал заведовать Госиздатом и немало вредил Алексею и вообще всем талантливым людям, потому что хотел быть писателем, но не имел для этого ни таланта, ни воли.

Копала под мою благодетельницу и жена Ленина Крупская, готовая запрещать все, в чем есть хоть что-нибудь человечное и неординарное. Марию Федоровну она невзлюбила давно, потому что терпеть не могла и Горького, как и всех, кто не был фанатиком.

Луначарский тоже невзлюбил Алексея. Еще до войны, кажется в 1912 году, он с семьей был у Горького на Капри. У них умер маленький ребенок. Похоронить его по христианскому обряду Луначарский, как атеист, не мог. И, посовещавшись с супругой, он додумался до того, что стал над мертвым младенцем читать стихи Бальмонта. Мария Федоровна подняла его на смех при всей честной компании, после чего он навеки возненавидел ее. В 1920 году Луначарский познакомился с одной цирковой артисткой, женой спившегося писателя, и красотка эта вместе с мужем переселилась в Кремль, в многокомнатную служебную квартиру в Конюшенном корпусе. Бывал там и Алексей. Писателя Луначарский пытался продвинуть в литературных кругах и устраивал вечера в своем доме, куда приглашал лучших литераторов, которые были вынуждены слушать в исполнении мужа циркачки отрывки из его бредового романа. Однажды туда приглашен был поэт Ходасевич, который заведовал московской редакцией “Всемирной литературы”, и он так убийственно пародировал потом эту читку, что мы визжали от хохота.

Словом, тяжелое положение было у Марии Федоровны, которую ненавидели три самых влиятельных женщины. Да уже и в тринадцатом году тяжело ей было, когда с разрешения царского министра внутренних дел она вернулась в Россию. Алексея она бросила на Капри. Мария Федоровна хотела вернуться в Художественный театр; на Капри перебывала чуть ли не вся труппа – Немирович-Данченко, Мейерхольд, многие из актеров и, разумеется, Станиславский с семьей, да только напрасно все, Станиславский назад ее не пустил. Боялся, что Мария Федоровна будет мстить ему за то, что не ей отдал роль Раневской в “Вишневом саде”, а Ольге Книппер, для которой Чехов писал роль фокусницы Шарлотты. Еще в 1904 году Мария Федоровна с Алексеем и Саввой Морозовым затевали новое театральное дело и для проформы звали туда даже Станиславского, хотя на самом деле идея была в том, чтобы создать конкуренцию Художественному театру, да только из-за революции и смерти Морозова дело кончилось ничем. Алексей неоднократно ссорился с Художественным театром, пьесу “Дачники” Станиславский с Немировичем-Данченко сочли недостаточно общечеловеческой, но истинная причина конфликта была все же в том, что в “Вишневом саде” Марии Федоровне досталась всего лишь роль Вари. Сегодня все это кажется очень далеким, но я живо помню, какая ненависть витала в театре, и не только в верхах, но и за кулисами.

На Кронверкском, где сломали стену и из двух квартир сделали одну, одиннадцатикомнатную, было многолюдно. У Алексея всегда были собаки; однажды такса выбежала из квартиры, и больше мы ее не видали. Не иначе, ее уже в подворотне съели. А в Берлине Мура подарила ему другую таксу, Кузьку. Эту собаку я еще застала в Сорренто. Благодаря Кронверкскому уцелела и я. Пропитание и дрова Горький получал из чекистского распределителя, чай, вино, хлеб, капуста были всегда; иногда хозяевам и гостям даже перепадало мясо. Это вовсе не значит, что все были застрахованы от цинги – Алексея потом еще долго лечили от нее в Берлине. Но тот факт, что в квартире с потолка не свисали сосульки, воспринимался как чудо. Это был первый рукотворный голод, как назвал его Короленко, потому что возник он не в результате стихийного бедствия, а был вызван самими людьми. Белые находились в нескольких верстах от Петрограда, но беда посерьезнее состояла в том, что большевики нещадно уничтожали крестьян. Голод, который разразился десятью годами позже, стер из памяти более ранний голод, ну а этот, последний, голод был стерт еще через десять лет из памяти тех, кто пережил блокаду. На начало двадцатых годов в Петрограде оставалось семьсот тысяч человек, из них от сорока до пятидесяти тысяч замерзли на улицах или в квартирах.

Я жила не на Кронверкском, но при всякой возможности навещала Марию Федоровну, и меня завсегда кормили. В больнице не топили, поэтому, когда не было дежурства, Мария Федоровна и Алексей не отпускали меня. По вечерам ходить по улицам в Питере было опасно: могли ограбить, убить, раздеть, да к тому же был комендантский час, так что и застрелить могли. В квартиры тоже частенько врывались грабители или чекисты, но Горький и обитатели его дома были под защитой. Вернуться в семью экономкой меня не звали, да я бы и не пошла: всеми делами заправляла Анна Фоминична, славившаяся своей энергичностью женщина, державшая в узде всю компанию; два десятка обитателей квартиры боялись ее как огня и поэтому уживались друг с другом.

Какое-то время жила там и Катя, дочь Марии Федоровны, со своим мужем Абрамом, и была также речь о том, чтобы в одну из комнат поселить ее сына Юру, молодого кинооператора, но в это время на горизонте возникла Мура и заняла отведенную Юрочке комнату. А вскоре сбежали и Катя с Абрамом, не выдержав атмосферы первобытной коммуны. Катю ужасал царивший в доме фривольный тон, постоянно шатающиеся взад-вперед ряженые, какие-то подозрительные личности – не дом, а проходной двор, где невозможно уединиться, потому что все время кто-то врывается в комнату, и все болтают, болтают не закрывая рта. Каждый день ужин растягивался на семь или восемь часов, пели похабные частушки, кто-нибудь непременно бренчал на рояле или играл на гитаре, рассказывали анекдоты, сквернословили, передавали из рук в руки старинные эротические альбомы, например собственноручные иллюстрации маркиза де Сада, и разглядывали похабные фотографии. Алексей показывал порнографические рисунки Максима, любимой темой которого был бордель, у него была целая серия: четырех- или пятиэтажные дома, где в каждом окне видны были обнимающиеся женщины, мужчины, животные в самых разнообразных позах, причем лица некоторых, несмотря на миниатюрность голов, нетрудно было узнать. Все нахваливали таланты Максима, а родители, Алексей с Катериной Павловной, слушали это с гордостью.

Много пили, всю ночь напролет галдели, до утра невозможно было заснуть. А еще Катю смущало, что мамин возлюбленный, к которому она привязалась еще ребенком, теперь жил с Варварой. Эта Варвара Шайкевич (как все ее звали по первому мужу), была тогда женой Тихонова, Алексеева друга, которого Катя знала еще по Капри. Вместе с дочерью Ниной Варвара тоже имела комнату на Кронверкском. Позднее обе они эмигрировали в Париж, где у Ниночки не сложилась карьера в балете, и Алексей издали материально поддерживал их. Но в то время они еще делили кров с Алексеем.

Неожиданно в их жизнь вихрем ворвалась Мура, которую рекомендовал в качестве машинистки и секретарши редактор “Всемирной литературы” Чуковский. Мария Федоровна и Алексей ухаживали за ней как за ребенком, потому что в первый же вечер она упала в голодный обморок, а может быть, только притворилась, но как бы то ни было, ночевала она на Кронверкском, Варвара Шайкевич мало-помалу была вытеснена из дома, да и Юрочке комнаты не досталось. Позднее Катя рассказывала мне, как однажды, незадолго до Пасхи, ее насмерть напугал звонок. Телефон Алексея она запомнила на всю жизнь: 21–68, а служебный номер Марии Федоровны в доме 46 на Литейном проспекте был 42–62. Как-то в полдень раздался звонок. Ракицкий, как всегда, торчал в своей комнате, взять трубку ему было лень, так что ее сняла Катя. Спросили Горького. Катя ответила, что его дома нет, и спросила, что передать. Ей говорят: это Каменев из Москвы. Слушай, детка, передай ему, что его зазнобу мы отпускаем, это ему крашеное яичко к Христову дню.

Каменев встречался с Катей еще на Капри и узнал ее голос. Но испугало ее не это, а то, насколько циничны руководители государства.

Крашеным яичком была Мура, два раза в неделю она должна была отмечаться на Гороховой, потому что уже побывала в ЧК в Москве. Время от времени ее опять забирали. Алексей постоянно звонил Дзержинскому, наркому внутренних дел, которого он в свое время тоже принимал на Капри, и просил оставить в покое Муру, свою незаменимую секретаршу. Упрашивал он и Зиновьева, этого живодера, но тот ему даже не отвечал. Мария Федоровна тоже просила за Муру в чрезвычайке – может, радовалась, что Алексей наконец-то завел себе действительно презентабельную подругу, но долгое время их просьбы оставались безрезультатными.

Под началом Анны Фоминичны трудились три кухарки и горничная, которых привели с собой Дидерихс и жена его Валентина Ходасевич, племянница поэта Ходасевича. У братьев Дидерихсов была фортепьянная фабрика, от которой им удалось сохранить кое-какое имущество. Это они посоветовали Алексею собирать китайский фарфор и нефритовые статуэтки – их и перевозить легко, и ценность свою они хорошо сохраняют. Валентина была художницей, благодаря Марии Федоровне она получала заказы на оформление спектаклей и разработку театральных костюмов. Валентина с Ракицким, тоже художником, обычно доставляли из распределителя продукты, а когда гостей набиралось уж слишком много, то Алексей звонил, чтобы для доставки дали автомобиль. “Слишком много” означало, что вместе с хозяевами едоков будет больше шестидесяти.

Ракицкий был человек по натуре кроткий, но, опасаясь грабителей, он тоже ходил с маузером в кармане. Огромный увалень, он страдал от голода больше других. Мне повезло, я быстро сбросила вес, да такой и осталась. С усохшим желудком голод выдерживать легче. Я страдала только от холода. Ракицкий почти безвылазно сидел в своей комнате. И дымил в ней как паровоз. У него был принцип, согласно которому свежий воздух вреден для организма. Однажды он заявился к Алексею, даже не будучи с ним знакомым, сказал, что болен, и попросил господина Горького раздобыть для него лекарства. А лекарства, как и все остальное, можно было достать, только имея связи; тогда мы еще надеялись, что это чрезвычайное положение со временем кончится, а оно продолжалось и в мирное, и в военное время и, наверное, уже никогда не кончится. Алексей начал с ним разговаривать, и этот Ракицкий подверг критике его книги, которые он почти все читал, и ни одна ему не понравилась. Ракицкого оставили ночевать, и с тех пор он – в течение восемнадцати лет – неотлучно жил в доме Горького. Иногда бил баклуши, иногда ковырялся в саду. И курил. Алексей добился, чтобы он получал такой же паек, как лучшие ученые и деятели искусства, и с этого времени все свои новые тексты сначала давал читать Ракицкому. Он был человеком неразговорчивым, за все годы я обменялась с ним, может быть, четырьмя-пятью фразами и не видела ни одного его рисунка или картины – он то ли покончил с живописью, то ли вовсе не начинал ею заниматься. Но все же я очень любила его, как, впрочем, и он меня. Он умер девять лет назад от атеросклероза в возрасте шестидесяти одного года; его, в отличие от многих других, не расстреляли.

В 1919 году в квартире на Кронверкском появилась даже княжеская чета – князь императорской крови Гавриил Константинович Романов с женой Антониной Рафаиловной. Князь был очень высок и строен, а его жена Нина – пухлая коротышка ростом ему по грудь, о которой никто бы и не подумал, что она в свое время была блистательной балериной. Многие люди удивлялись: с чего это Горький занялся спасением князей. А история вышла такая: князь, с которым они ранее не встречались, написал ему из тюрьмы, и Алексей с превеликим трудом его вызволил. В Москве он выхлопотал у Ленина помилование для еще четверых великих князей, да только пока он ехал обратно, Ленин позвонил Зиновьеву, чтобы кончали с ними, что Зиновьев с радостью и выполнил. В Петрограде, еще на вокзале узнав о случившемся, Алексей заплакал. Многие люди, и я в том числе, не могли понять, что его так шокировало. Ведь убийцы – они тем и отличаются, что убивают. Алексей плакал совершенно искренне, но при этом скорее плакал все же не сам он, а тот простодушный актер, чей образ он так в себе пестовал. Он ведь должен был знать, что ходатайствует за великих князей совершенно напрасно, ибо самое большее, чего он способен добиться, это того, что казнят их, когда его не будет в Питере. Ленина он знал очень хорошо и все же готов был разочаровываться в нем до бесконечности.

То же самое произошло, когда он умолял сохранить жизнь Гумилеву. Ленин обещал помиловать его – и в самом деле помиловал: когда Алексей вернулся в Петроград, то выяснилось, что повешение заменили расстрелом. Гумилев был хорошим поэтом. В издательстве “Всемирная литература” он однажды в присутствии Алексея очень плохо отозвался о его стихах, назвав их беспомощными и бездарными, но что бы там ни говорили, а погиб он не из-за этого, а потому, что убийцы были убийцами.

Блока, в сущности, тоже убили, хотя Алексей ходатайствовал и за него.

Блок был тяжело болен, однако его не хотели отпускать на лечение за границу, и тщетно писал Алексей Ленину и обивал пороги наркома просвещения Луначарского. С Блоком у Алексея отношения тоже были натянутые, но они уважали друг друга. Ленин давно уже ничего не читал и запросил мнение чекистского начальника Менжинского, который ему ответил, что Блок – натура поэтическая и если его отпустить, то наверняка он будет писать стихи против советской власти, так что он не советует отпускать. В тот же день на политбюро Троцкий и Каменев голосовали за то, чтобы отпустить Блока, а Ленин, Зиновьев и Молотов – против. Сталин на заседании не присутствовал. Алексей снова бросился к Луначарскому. Наконец Ленин сдался, но поставил условие, чтобы Блок ехал без жены. Ясно было, что Блок не пойдет на это. Алексей опять попытался вступиться, но, не получив никакого ответа, с горя уехал на отдых в Финляндию. Когда Ленин узнал, что Блок безнадежен, то снял запрет на поездку его жены; через два дня Блок умер. На похоронах Алексея не было, он еще не вернулся с отдыха. Дело выглядело так, будто он не помог Блоку из ревности, хотя мало кто сделал для него больше, чем Алексей. Коммунизм – это диктатура ничтожных мстителей, торжество бездарностей, говорил Алексей. Невесть откуда понабежала уйма злобствующих дураков, которые затаптывали всех, кто был талантливей, и все это называлось революцией. Алексей, наряду с редактированием книжной серии и работой в газете, выручал из беды людей, в общей сложности спас от расстрела 286 человек, но поздней, через пару лет, треть из них все-таки расстреляли. Жена Каменева в 1920 году говорила Ходасевичу, что ее удивляет, как он может знаться с этим мошенником Горьким – да если бы не Владимир Ильич, он давно бы сидел в тюрьме!

С декабря семнадцатого Алексей нещадно критиковал большевиков в “Новой жизни”, пока в июле восемнадцатого ее не прихлопнули. Он писал, что установился красный царизм – враждебный всякой культуре, людоедский режим. Он все повторял, что нельзя истреблять интеллигенцию, потому что это мозг нации; а Ленин ему отвечал, что интеллигенция, которую он защищает, не мозг нации, а говно, и проводил соответствующую политику.

Князя Гавриила Константиновича удалось вызволить со Шпалерной с согласия Дзержинского, за спиной у Зиновьева, после чего он вместе с женой жил на квартире Алексея, ибо другого укрытия для них не нашлось. Поженились они уже после Февральской революции, потому что до этого их венчанию препятствовало недостаточно благородное происхождение Антонины Рафаиловны. Они присутствовали за обеденным столом, даже когда из Москвы неожиданно нагрянули Ленин с Каменевым. Ленин попал в квартиру через черный ход, а Каменев через парадный, чтобы если застрелят, так одного Каменева. А у Зиновьева телохранителей было больше, чем у Ленина с Каменевым вместе взятых, – слишком многие в Питере ненавидели его, причем ненавидели лично, как человека. Я тоже присутствовала на том ужине. Во главе стола сидел Алексей, а по другую сторону на почетном месте – Катерина Павловна, мать Максима, которую Ленин знал с очень давних пор, по сути, она была чуть ли не единственным эсером, то есть не большевиком, кого Ленин оставил в живых. Справа от Алексея, посередине стола, между Максимом и Ракицким, сидела княжеская чета – прямо напротив Каменева, Ленина и Зиновьева. Рассаженные таким образом гости чувствовали себя явно неловко, но мне кажется, Алексей нарочно устроил так, чтобы князь Романов оказался лицом к лицу с Лениным. Чуть дальше, наискосок от Ленина, сидела Мария Федоровна, которой Ленин еще в эмиграции дал кличку Феномен, рядом с ней – ее новый любовник Крючков; чуть поодаль сидели Валентина и Диди (как прозвали они Дидерихса), а также Варвара Шайкевич с дочкой Ниночкой, отцом которой, по слухам, являлся Алексей, только будь это правдой, он, конечно, заботился бы о ней гораздо лучше. Еще много народу сидело за длинным столом, в том числе и я – между Мурой и Катериной Павловной, на той стороне, где сидел Ленин. Муру, о которой Ленин наверняка знал все и даже больше, чем все, представили ему как Алексееву секретаршу. Застольем руководил Алексей, который произносил тосты и, как заправский тамада, объявлял следующего оратора. Этой науке он обучился в Грузии, где его посадили в кутузку, но затем отпустили и он несколько месяцев провел среди грузин. Все, даже Ленин и княжеская чета, беспрекословно повиновались Алексею, правда, великий князь с женой до дна не пили. Весь вечер Алексей развлекал компанию своими рассказами, сыпал анекдотами, цитировал русских и иностранных знаменитостей, однако философии не касался, чтобы Ленин не мог к нему прицепиться. Но некоторые из высоких гостей все-таки прерывали его, уж очень не терпелось Каменеву с Зиновьевым показать, что они тоже не лыком шиты. Жалкое это было зрелище. От присутствия дам уши у них разгорелись. Мура была просто очаровательна – типичная славянская красавица, пышнотелая, светлоглазая и светловолосая, она чувствовала себя совершенно свободно в любой компании. Каменев был куда образованнее садиста Зиновьева, хотя тот тоже знал уйму языков и неплохо переводил с немецкого. Когда-то Каменев прятал на своей квартире от царских ищеек Сталина, который неверно процитировал какого-то латинского автора, и Каменев его поправил; а спустя тридцать лет выяснилось, что не следовало этого делать. Хотя ясно, что Сталин шлепнул бы его, даже если бы он не знал латыни.

Во время обеда вожди нашей партии и правительства стали отпускать шуточки по адресу царской семьи, которую к этому времени уже ликвидировали; князь и его жена не отреагировали, они молча жевали, не отрывая глаз от тарелок. Ленин нецензурных слов не использовал и пил мало, а Зиновьева с Каменевым развезло. Чекисты не евши, не пивши дожидались их в кухне, в передней, на лестнице и в подворотне. Алексей отхлебывал свое пиво, он обычно не напивался. Зиновьев не скрывал своей радости, услышав, что у Алексея идет горлом кровь, и даже выразил искреннее удивление, что он все еще жив. Алексей только рассмеялся. А Ленин, уже не в первый раз, заговорил о том, что Алексею Максимовичу обязательно нужно ехать за границу на лечение. Он все время твердил об этом начиная с 1918 года, но Алексей делал вид, будто не понимает его.

В конце концов Алексей выхлопотал паспорта для княжеской четы Романовых, точнее сказать, Зиновьев дал слово, что они их получат и смогут выехать из России. На рассвете в день отъезда на вокзале их поджидал отряд из десятка чекистов. Княжескую чету провожали Алексей, Мария Федоровна и Крючков. Паспорта им еще не вручили, и Алексей нервничал, зная, что от Зиновьева можно ожидать чего угодно. Других пассажиров не было. Они сели в вагон. И боялись того же, чего боялись и провожающие: что через несколько километров поезд остановят, их выведут в снежное поле и расстреляют в затылок. Мария Федоровна все же надеялась, что Ленин не захочет терять настоящего князя императорской крови, который, будучи за границей, может принести советскому государству огромную пользу. Впрочем, отличными агентами могли бы стать и четверо великих князей, которых незадолго до того расстреляли в Петропавловской крепости, так что причины тревожиться о судьбе княжеской четы были.

И действительно, где-то в чистом поле поезд остановился. Командир отряда чекистов указал куда-то вперед и сказал: “Там Финляндия. Дальше пойдете пешком”. И прежде чем они двинулись, перекрестил их и прошептал: “Да хранит вас Господь, Ваше Высочество!” Увязая по колено в снегу, супруги кое-как миновали поле, им вслед никто не стрелял, финские пограничники, даже не спросив у них документов, доставили их в Гельсингфорс. Вряд ли кто-то узнает, был ли дан чекисту приказ попрощаться с князем такими словами, но в том, что ему было велено отпустить их на все четыре стороны, можно не сомневаться. Антонина Рафаиловна открыла в Париже дом моды, а князь Гавриил Константинович, человек с обворожительными манерами, развлекал клиенток, дожидавшихся очереди на примерку. А еще в их доме устраивались партии в бридж, на которых в двадцатые и тридцатые годы бывал весь Париж, включая и дипломатов. Надо думать, княжеская чета расплатилась за свое помилование.

Жизнь на Кронверкском бурлила и днем: за длинным столом в столовой устраивались заседания “Всемирной литературы”. Многие рукописи Алексей редактировал сам. Кое-кто говорил, и он тоже этого не скрывал, что Алексей редактирует лучше, чем пишет. На протяжении всей его жизни к нему потоком шли рукописи, он читал их с карандашом в руке и выправлял даже самые безнадежные. Раз человек прислал ему собственное творение, значит, заслуживает того, чтобы он сообщил ему свое мнение. Если мнение было плохое, то он его не скрывал. А с другой стороны, он открыл дорогу в литературу многим известным писателям. Однажды в шестнадцатом году явился в редакцию “Летописи” коренастый лысеющий очкарик лет двадцати двух, принес два рассказика. В течение полугода Алексей вновь и вновь заставлял его переписывать их, в результате один получился страниц на восемь, другой на четыре. Один назывался “Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна”, а другой “Мама, Римма и Алла”. Замечательные вышли рассказы. Их автором был Исаак Бабель. Алексей открыл также Платонова, самого талантливого среди них, и Булгакова, которому помогал всеми силами.

Сидели они на Кронверкском всей редколлегией – Чуковский, очень славный человек, Блок, который был великим поэтом, Шкловский, ученый, а также Тынянов, который был и писателем, и ученым, жаль только, умер он в молодом возрасте от болезни. Там же сидел академик Ольденбург, руководивший Комитетом помощи голодающим, его то арестовывали, то выпускали, но так и не дали работать. Сидел Гумилев, которого потом расстреляли. Сидели люди, при царе помогавшие Ленину прятаться от полиции, с которыми в советские времена – с кем раньше, с кем позже – тоже расправились. Был Тихонов, отец Нины и старый друг Алексея. Был давний его сторонник Замятин – Алексей считал его очень талантливым, несмотря на сухой стиль, от которого он выходил из себя; уже позднее, при Сталине, по ходатайству Алексея Замятина выпустили за границу, он перебивался с хлеба на воду в Париже и вскоре умер. Шли жаркие дискуссии о том, какие книги издавать для рабочих в русском переводе. Всего планировалось выпустить 1500 книг, но вышло только 120, да и то тиражом куда меньшим, чем им хотелось. Чтобы выбить бумагу, Алексей мотался в Москву к Ленину, Луначарскому и Дзержинскому, председателю ВЧК. В 1909 году Дзержинский бежал из сибирской ссылки к Алексею на Капри, где провел около года; там он познакомился с Максимом, в ту пору еще подростком, а девять лет спустя принял его на работу в чрезвычайку.

Чуковский заметил, что почти все книги, о которых заходит речь, Алексей знает чуть ли не наизусть, что о книгах он один знает столько, сколько знают все они, вместе взятые, причем знает и о таких книгах, которых еще нет на русском. Память Алексея он считал просто феноменальной, в этом смысле ему нет равных, говорил Чуковский. Позднее я наблюдала еще более поразительную память у Зиновия Пешкова, а ведь он был приемным сыном Алексея, кровного родства между ними не было. На заседаниях во “Всемирке” Алексей продвигал идею издавать для рабочих мировые шедевры в упрощенном виде, чтобы увлечь их и пристрастить к чтению; уже и авторы были назначены, которым предстояло переработать такие сложные и большие романы, как, например, “Дон Кихот”; сам Алексей взял на себя подготовку сокращенного прозаического пересказа “Фауста”, но закончить его не успел, так как Ленин выпер его из страны.

Был период, в 1918-м, когда для рукописей на столе не хватало места из-за громоздившихся на нем произведений искусства. Алексей поначалу защищал частную собственность, но когда уже все было национализировано, то есть пущено псу под хвост, он решил, что лучше, если накопленные богачами сокровища будут вывозить из страны не воры, грабители и ушлые антиквары. Грабили в это время все подряд, и оценочная комиссия пыталась спасать то, что можно было спасти. Среди членов комиссии были Валентина Ходасевич и Ракицкий. А подписывали постановления Алексей и Мария Федоровна. Если им что-то очень нравилось, оставляли себе, но в основном все шло на продажу на Запад. Статуэтки, картины, монеты, ковры, фарфор и хрусталь реквизировали чекисты (какое-то время в таком отряде, только в провинции, действовал и Максим); все эти вещи свозились в дом Салтыковой на Марсовом поле, откуда они попадали на Кронверкский, где заседала экспертная комиссия. Эту работу от имени Наркомата торговли пытался взять под контроль некий Пятигорский, но Алексей дал ему от ворот поворот.

Те предметы, которые комиссия считала наиболее ценными, отправлялись в Эрмитаж или в Московский музей изобразительных искусств, а менее ценные реализовывались за границей, главным образом за зерно. Поэтесса Зинаида Гиппиус, которая и в России, и в эмиграции к Алексею испытывала лютую ненависть, оклеветала его, мол, будучи председателем Антикварной комиссии, он разворовывал художественные ценности. Ну, если бы он разворовывал их, то уж точно жизнь его сложилась бы по-иному. Чекисты тоже пытались привлечь его к ответственности за то, что участвовал в ужинах с иностранными антикварами, которые, дескать, его таким образом подкупали. Оно так, он и ужинал с ними, и выпивал. Как-то вызвали его для беседы, потому что кто-то донес, будто Алексей в ресторане какой-то гостиницы выпил целый стакан виски. Будь то водка – никто бы и не заметил. Но Алексей объяснил товарищам, что для продажи художественных ценностей нужны покупатели. А трезвый покупатель антиквариата – это очень плохой партнер. С чем не могли поспорить даже чекисты.

После того как спасение художественных ценностей уступило место борьбе с голодом, антиквариат из квартиры исчез и редакторы “Всемирки” с радостью вновь расселись за длинным столом.

Секретаршей в этой редакции стала Мура, которую привел Чуковский. А спустя два месяца она уже занимала отдельную комнату в квартире на Кронверкском. Мура была женщина молодая, красивая, толковая и напористая, с чувством юмора, но было в ней и что-то темное и отталкивающее. Марии Федоровне я сказала сразу, что мы нарвались на авантюристку. Возникло подозрение, что ее подослала к Алексею ЧК, что могло быть правдой, хотя особого смысла в этом не было – ЧК, которая всячески опекала нас, имела в окружении Алексея достаточно стукачей и без Муры. Перед этим Муру арестовали в Москве вместе с главой британской миссии, который, видимо, был ее любовником. В ВЧК это дело попало к Петерсу, заму Дзержинского; в эмиграции он жил в Лондоне, знал язык, поэтому всеми английскими делами занимался он. Муру и британского дипломата Петерс допрашивал лично.

В Петрограде Муру арестовали за то, что пыталась отоварить поддельные продуктовые карточки. Три дня продержали, а затем, как она нам сама рассказывала, по ее требованию все же позвонили в Москву Петерсу, который распорядился ее отпустить. Но тогда мы еще не знали, что ей нельзя верить, даже когда она говорит правду. В самом деле, это была авантюристка, потому в нее и влюбился авантюрист Алексей. Она была на двадцать четыре года моложе него. В Эстонии у нее было двое детей, прятавшихся у родственников после того, как в своем поместье был убит крестьянами их отец, царский дипломат Бенкендорф. Из-за войны попасть в Эстонию Мура не могла. Но как только возникла такая возможность, Алексей выхлопотал ей паспорт, и Мура уехала. Ленин этому не препятствовал, вероятно, рассчитывая на то, что Мура эмигрирует и Алексей последует за нею, а обратно его уже просто не пустят. Мура действительно не вернулась, но Алексей все-таки не уехал, так что пришлось, обождав полгода, выдворять его специально.

Мура была заядлой курильщицей и любила выпить. Ее комната находилась по соседству с комнатой для гостей, в которой в двадцатом году остановился приехавший с сыном знаменитый английский писатель Уэллс. Она знала его еще по Лондону, где училась в колледже, так как дядя ее работал в царском посольстве; там же она и мужа себе нашла. В последнюю ночь своего пребывания в Петрограде вместо комнаты для гостей Уэллс случайно забрел в комнату Муры и остался там до утра. Плотность же населения в нашей добровольной коммуне была такова, что уже наутро все об этом знали. Тем не менее Мура завоеванные права сохранила. Дама она была очень занятная, всегда в центре внимания, свободно владела европейскими языками, по-русски же говорила с акцентом. В то время было еще незаметно, что она располнеет. Алексей надавал ей множество прозвищ, точнее, она и сама горазда была их выдумывать: Мура, Титка (на украинский лад), Чобунька. Говорят, будто после Маты Хари не было лучшей шпионки, чем наша Мура, но какое это имело значение, если чуть ли не все в окружении Алексея шпионили и писали доносы. В мае 1921 года Мура наконец смогла выехать в Эстонию, где быстренько вышла замуж за тамошнего барона Будберга и таким образом получила эстонский паспорт. Страна была независимая, в войне не участвовала, и ее граждане легко могли получить визу в любую страну Европы. Позднее, в Берлине, Алексей содержал и барона, он же заплатил за развод, а в качестве отступного профинансировал эмиграцию Будберга в Южную Америку. Некоторые утверждают, что все оплачивала ЧК, но я знаю точно, что деньги платил только Алексей.

За несколько месяцев Мура стала незаменимой секретаршей Горького, вела переписку, была его переводчицей и литературным агентом. То есть выполняла все то, чем занималась моя хозяйка Мария Федоровна, пока жила вместе с Алексеем. Не будь Катерина Павловна, мать Максима, такой ограниченной и знай она языки, всеми этими делами могла бы ведать и она. Алексея больше интересовал его личный комфорт, чем интимная жизнь. Ведь найти женщину можно в любой момент, гораздо труднее найти секретаршу, способную выполнять самые разнообразные, в том числе щекотливые, поручения.

Как раз в это время Алексей организовал Помгол, Комиссию помощи голодающим. Привлек русских и зарубежных ученых, деятелей культуры, писателей и политиков, и западные государства, которые еще недавно воевали с Советской Россией, стали оказывать ей безвозмездную продовольственную помощь. Но Ленин считал эту акцию “ненужной шумихой” и был в ярости от вмешательства иностранцев во внутренние дела страны. Летом 1921 года в комиссии было семьдесят с лишним человек, в том числе крупные ученые и наименее твердокаменные члены ЦК. Ученых обвинили в антисоветской деятельности и в 1922 году многих выслали из страны на “философском пароходе”. Некоторых выслали в индивидуальном порядке. И этим еще повезло, потому что оставшиеся были арестованы. После первого покушения на Ленина в 1918 году в ходе красного террора казнили тысячами – людей, которые к провокации ВЧК отношения не имели, а вся их вина состояла в том, что они были интеллигентами, которых большевики ненавидели. Ленин говорил Марии Федоровне буквально так: нельзя их не арестовывать, во избежание заговоров всю кадетскую шатию надо брать вместе с их окружением. Они могут поддержать заговорщиков. Не арестовывать их – это преступление.

Могут поддержать – то есть пока что не поддержали.

Некоторых из арестованных членов Помгола потом расстреляли.

Их арест создал впечатление, будто Горький, как какой-нибудь провокатор, сознательно заманил в ловушку лучших интеллигентов, чтобы ЧК могла повязать их как агентов империализма и прислужников иностранных держав. В организации Помгола участвовал цвет российской интеллигенции, может быть, потому Ленин и разрешил их привлечь, чтобы потом нанести удар, а его возмущение было чистой воды притворством. От отчаяния Алексей решил эмигрировать. Он видел, что миллионы смертей, которые можно было предотвратить, большевиков не волнуют, им важно только сохранение безграничной власти. А на сливки интеллигенции, от которой зависит подъем страны, им плевать, придут новые кадры, бездарные неучи, карьеристы, что с того, что некомпетентные, главное, чтобы верно служили власти. И то, что крестьяне из-за реквизиций перестали пахать, тоже их не волнует, пусть загибаются с голоду, и пролетарии в городах пускай мрут, народу у нас достаточно.

Алексей выехал из России в сторону Гельсингфорса 16 октября 1921 года – в специальном поезде, в который были погружены все его вещи. Он был уже немолод, 53 лет, и к тому же с серьезным заболеванием легких. Ракицкий отправился с ним. Максим был уже в Берлине, где его пристроили дипкурьером, а Мура присоединилась к Алексею в Гельсингфорсе.

Мне было жаль, что я больше не увижу его, но, с другой стороны, я испытала и облегчение оттого, что порвалась последняя тонкая ниточка, привязывавшая меня к Алексею. Мария Федоровна в сопровождении Крючкова уехала в Берлин еще раньше, ей поручили заняться там сбытом изделий советских кустарных промыслов. Занятие не ахти какое, к театру, конечно же, отношения не имеющее. Недоброжелатели постарались услать ее как можно дальше, а в Наркомате иностранных дел работали товарищи, которые вряд ли видели ее на сцене.

Я работала медсестрой, без отрыва от основной работы окончила институт, получив специальность акушерки-гинеколога, работы было невпроворот, не хватало лекарств, инструментов, бюджета, только больных и рожениц было хоть отбавляй. На себя мне денег хватало, ни в чьей помощи я не нуждалась; хоть и поздно, но стала самостоятельным человеком.

А через пять лет за мной пришли. Вся больница, медсестры, врачи, наблюдали в окна за тем, как меня заталкивают в машину. Привезли на Лубянку, где меня принял Менжинский. Он был очень похож на Сталина, чья фотография висела над его головой на стене. Он сказал, что товарищ Горький нуждается в медицинском уходе и что он может довериться только мне. Он просил, чтобы меня прислали к нему. Я должна беречь его пуще глаза, потому что товарищ Горький остро необходим советскому народу и международному рабочему движению. Товарищ Сталин просил передать товарищу Чертковой свой привет.

Я попробовала отказаться, дескать, я все же не пульмонолог. Они знают, сказал он. Но у нас дефицит врачей, сказала я. Это им тоже известно, ответил он; то, о чем он меня попросил, – не обычная просьба, а партийное поручение. Я могла на это сказать, что никогда не была членом партии, но ведь наверняка они знали это и без меня. Я только спросила, можно ли мне попрощаться с коллегами и больными, на что было сказано, что нельзя.

Ехали мы через Варшаву и Вену, паспорт с визами мне привезли на вокзал двое чекистов. Я была налегке, так что в Вене купили мне два чемодана, а в Риме накупили всяческого добра, белья, комбинаций, бюстгальтеров целыми дюжинами, заставив потом расписаться, что я у них все приняла.

На вокзале в Неаполе меня встретил Максим с мотоциклетными очками на лбу, расцеловал меня, ах, Чертовка, как же здорово, что ты наконец-то здесь. Это меня Алексей так звал, по фамилии я ведь Черткова, вот он и придумал мне прозвище. Чекисты попросили и Максима расписаться в том, что принял меня с рук на руки, и уселись на станции дожидаться обратного поезда в Рим. Перед вокзалом Максим помог мне забраться в люльку мотоциклетки, слева от его седла, взгромоздил на колени мне чемодан, застегнул кожаный шлем, натянул очки, в которых он выглядел как головастик, и мы помчались.

Остановились у виллы – большой, каменной, увитой диким виноградом. Максим взял чемодан, навстречу нам выскочили собаки, за ними – девчушка. Максим подхватил ее: это Липочка, Марфа, она будет с тобой играть!

Из дома высыпали остальные, пыхтя, выкатился дородный Ракицкий, за ним – молодая женщина, Тимоша, мать Марфы и жена Максима, которая мне показалась уж слишком красивой.

Алексей арендовал в доме одиннадцать комнат, а всего в нем было четырнадцать. По соседству находился отель “Минерва”, куда тоже, случалось, селили наших гостей. Потому что поток их не иссякал почти никогда: писатели из России и эмиграции, ученые и артисты, журналисты, политики, друзья и враги, ну и врачи, о приезде которых Менжинский никогда не предупреждал нас. Мария Федоровна говорила мне: когда они жили на Капри, до 1913 года, там тоже была уйма гостей, писателей да большевиков, которые месяцами жили за Алексеев счет. В Сорренто из комнат верхнего этажа открывался вид на залив, на Везувий, на Позиллипо, Неаполь и Поццуоли – завораживающая красота, хотя я восторгалась ею не так, как другие, потому что мне и в Крыму очень нравилось, куда мы часто наезжали с хозяйкой, когда там еще не было все застроено.

Максим показал мне дом и крутую лестницу, по которой они спускались на берег, провел к теннисному корту в глубине сада. Дука сам не играет, сказал Максим, но любит смотреть. Дукой, то есть вождем, он прозвал отца в Петрограде, после войны, но еще до того, как к власти в Италии пришел Муссолини, который стал называть себя “дуче”, что то же самое, по примеру писателя Д’Аннунцио, первым присвоившего себе этот титул. Тимоша на корте была очень ловка, а появившаяся в Сорренто позднее Мура, которую в детстве, конечно же, обучали балету, необычайно изящно двигалась. Невероятно забавным был увалень Ракицкий, который то плюхался через сетку, то тыкался в ограждение. Теннис – развлечение чисто барское, не подходило оно Алексею. Да он и не играл, а рассеянно наблюдал за другими как бы из чувства долга. И хотя народу у нас гостило порядочно, жизнь наша протекала довольно однообразно, мы жили словно в роскошной тюрьме, в которой мы были одновременно и заключенными, и тюремщиками.

Алексей занимал самую большую комнату наверху, три окна которой выходили на северо-запад. Тут был камин, кроме того, отопление было еще в двух комнатах, а обитателям остальных приходилось жестоко мерзнуть. Климат в Сорренто, надо сказать, не радовал, с осени до весны – сырость и холод, что было противопоказано для Алексеева ревматизма и, конечно же, очень вредно для легких. Дрова мы не закупали, прислуга собирала в окрестностях опавшие оливковые ветки, но горели они отвратительно. Ванная в доме была одна, наверху, и очень маленькая, водопровода в ней не было, только таз для умывания, воду в дом носила прислуга. Туалет тоже был наверху, попасть в него можно было через общий балкон. Я, как и остальные, пользовалась уборной в саду, туалетом пользовался только Алексей. Спал он плохо и выходил по пять-шесть раз за ночь, а судно и утку терпеть не мог.

Самым большим преимуществом дома была дешевизна, его сдавали в аренду за 6000 лир в год. Это примерно 150 долларов, у Алексея же годовой доход был около 10 тысяч долларов. Деньги в доме часто переводили в уме из одной валюты в другую. Мура рассказывала, что в Париже можно прожить на 600 франков в месяц, из них половина уйдет на жилье. Дом в Сорренто снимали за 5000 франков в год, таким образом, получалось, что в “Иль Сорито”, как называлась вилла, одна комната обходилась в десять раз дешевле, чем меблированная комната в Париже. Итальянцы в ту пору все бедствовали, в том числе и наши хозяева, даром что были герцогами, так что много они не запрашивали.

Наверху находилась столовая, из которой открывались четыре комнаты. Комната Алексея выходила на одну из больших террас, напротив окна стояли стол со стулом, позади стула в стене была дверь, которая вела в угловую комнату Муры. Кроме того, в верхнем этаже находились еще две большие комнаты и одна поменьше. К Муре можно было попасть также из столовой. Меня поселили в небольшой комнате, что выходила на юго-запад. Оттуда тоже можно было попасть в столовую, так что через меня ходили все кому не лень. Правда, я бывала там только ночью, да и то не всегда, потому что приходилось присматривать за Алексеем, днем же я помогала на кухне. Наискосок от Алексеевой комнаты, на юго-восточной стороне дома, было две смежных комнаты. За год до моего приезда в них в течение двух лет жили Ходасевич и его жена Берберова, но потом они все же обосновались в Париже, решив, что лучше голодать там, чем сидеть на шее у Горького; в этом смысле они были уникальны. Бывшая комната Ходасевича выходила на вторую большую террасу. Гости, чтобы не мешать Алексею, чаще всего собирались там. На первом этаже был небольшой холл, справа от него жили Максим с Тимошей, а слева, прямо под комнатой Муры, – Ракицкий. Остальные комнаты, к которым вел небольшой коридор, занимали хозяева.

Дочери герцога ди Серракаприола, Матильда и Елена, напоминали портовых торговок, даже одевались так же. Но были очень любезны, как, кстати, и герцог, живший в Сорренто. От скуки он иногда наведывался к своим дочерям или, скорее, к нам, иногда на автомобиле, а иногда пешком, потому что от города мы жили в полутора километрах. В первую же неделю служанки взяли меня с собой на рынок и без конца щебетали, по сто раз повторяя, как называется та или иная рыба, фрукт или овощ, а потом без конца повторяли это на кухне, так что вскоре я в итальянском поднаторела.

В комнате Алексея на стенах висели четыре портрета. Один изображал его, другой – Марфу, третий – Муру, а четвертый – Таню, девочку-подростка, дочь Муры, которая вместе со старшим братом Павлом, с их племянником и гувернанткой по имени Мисси год назад в течение нескольких месяцев отдыхала в Сорренто. Все портреты были написаны Валентиной Ходасевич.

Алексей встретил меня в своей комнате в красном бухарском халате, надетом поверх вязаного жакета, в тюбетейке, и, как раньше, одну за другой смолил папиросы. На письменном столе лежала бронзовая рука – кисть Муры, которую она заказала еще в Берлине в качестве своего подарка к его дню рожденья. Он так и возил ее за собой повсюду, под конец даже в Тессели брал.

За пять лет Алексей сильно сдал. Шея втянута в острые плечи, грудь впалая, щеки ввалились, вокруг глаз морщины, в обвислых усах, почти сплошь седых, лишь для виду еще сохранялась пара рыжих волосков. Голубые глаза, правда, ярко лучились, но под ними темнели круги. Кислородное голодание. И голос совсем хриплый. У меня было ощущение, что в любой момент он может умереть. Ему тогда было пятьдесят восемь. Если бы мы не встретились, то в памяти, наверное, сохранилось бы его молодое лицо, нахальное и самоуверенное. Тяжело было видеть, что он превратился в ходячий скелет, и не знаю, правильно ли я поступила, согласившись взвалить на себя те годы, которые ему еще оставались.

Я не была при нем лишней, хотя рядом, сменяя один другого, всегда находились присланные из СССР доктора. Не зная удержу в своем врачебном раже, они назначали ему вредные терапии, и мне приходилось быть начеку и незаметно их саботировать. Едва приехав, каждый новый врач с порога отметал назначения своего предшественника и придумывал что-нибудь совершенно новое, требуя строгого соблюдения своих предписаний, хотя все они знали, что от туберкулеза лекарства нет. Надо просто следить за тем, чтобы пациент не заболел бронхитом, не простужался и достаточно хорошо питался. Я видела пациентов, которых сгубило богатство, они слишком щедро тратились на врачей. И для них было бы гораздо лучше оставаться бедными. На Алексее уж точно паразитировали вовсю. Не всякий в Советском Союзе имел возможность отправиться за государственный счет за границу и неделями, месяцами как у Христа за пазухой жить в Сорренто да кататься туда-сюда по Европе. Когда Алексею делалось плохо, что случалось нередко, я вкалывала ему камфару, и ему становилось легче. Уколы ему всегда делала я. Вводить лекарства было моей обязанностью, светила медицины такими мелочами не занимались, они даже ухо к его грудной клетке не прикладывали, а могли бы услышать там совершенно невероятные хрипы да свисты. В доме даже стетоскопа не было, пришлось умолять, чтоб купили.

Вечером, когда Тимоша привела меня на террасу, доктор Хольцман, знаменитый пульмонолог, который, как я заметила, очень уютно чувствовал себя в домашних тапочках, сидя протянул мне свою пятерню и тут же отвернулся. А профессор Сперанский обаятельно улыбнулся и, вперив глаза куда-то вдаль, сказал: “Много слышал о вас, сестричка”.

Сперанский беспрерывно о чем-то философствовал. А это ужасно, когда врач философствует, хуже – только когда этим занимается писатель. У Алексея такое пристрастие тоже было, что их и сблизило со Сперанским. Они любили поговорить с ним о вечной жизни, о том, что в ближайшие годы будет найдено лекарство от смерти. Алексей в это верил, хотя сам же смеялся над своей глупостью. Он активно продвигал идею создания Института человека, и несколько лет спустя Сперанский стал одним из руководителей созданного в Москве Института экспериментальной медицины.

Алексей верил в возможность воскрешения умерших. И был в этой вере не одинок. Уж на что умный человек был Красин, давний друг Марии Федоровны и Алексея, но и он всерьез полагал, что со временем можно будет воскресить Ленина. Это была его идея – законсервировать тело, чтобы, когда созреет наука, можно было его оживить. А ведь как сокрушались в восемнадцатом году в Петрограде Красин и Алексей – дескать, какие кретины эти большевики, в особенности Ленин, Каменев и Зиновьев, которые ни в чем ни черта не смыслят и наносят громадный вред. Перед этим Красин работал инженером в Германии, и его сильнее, чем многих других, бесила некомпетентность. Зиновьев на заседании ЦК, где Красин ругал дилетантов, заявил, что слово “некомпетентность” надо вышвырнуть из лексикона. Красин не мог добиться, чтобы страна взяла иностранный заем. Индустриализации – да, внешним займам – нет, в ярости заявил Ленин, которому было неважно, что мрет народ. Заимствования – это ограничение власти большевиков, а Ленина интересовала лишь абсолютная власть и больше ничего.

К ужину Катальдо надел на голову белый колпак. Он уже двадцать лет назад был поваром на Капри, и теперь фашисты разрешили ему опять служить Алексею. Он много болтал со мной. Когда он поинтересовался у Алексея, как он зовет меня, тот перевел Чертовку на итальянский, получилось – Diàvola. Но Максим не был этим удовлетворен и добавил еще уменьшительный суффикс. Вообще-то такого слова в итальянском нет, но дочери герцога были от него в восторге, так и стали звать меня Дьяволиной.

Местные девушки, в белых передниках и наколках, вносили в столовую тяжелые блюда со всякой снедью. Под восторженные возгласы гостей Катальдо раскланивался, будто фокусник. Я видела множество всяких креветок и крабов, в Крыму их было достаточно – привозили во льду из Одессы, но от того, что я увидала здесь, и у меня глаза разбежались. В первый день я ела нежнейшее мясо морских гребешков – они называют их гребешки Сан-Джакомо. А всего за пять дней до этого нам в больнице давали гречку, да и той в обрез. На завтрак и ужин – каша, а на обед щи с ломтем хлеба – и больным и врачам одинаково; главный врач получал два ломтя.

К ужину в “Иль Сорито” собиралось много гостей. Нередко совсем незнакомые из отеля “Минерва”, которым хотелось поглазеть на местную знаменитость – писателя из России, из книг которого они не прочли ни строчки и никогда не прочтут. Иногда приводил кого-нибудь из друзей или родственников наш сосед Руфино. Они ели, пили, болтали на разных языках.

После ужина принесли папку с рукописными текстами вперемешку с рисунками. То была “Соррентинская правда”. При желании гости тоже могли писать в домашний журнал. Главным редактором и автором карикатур был Максим, а Горький под именем Алексея Максимовича Пешкова, то есть под своим настоящим именем, публиковал там шуточные стишки. Максим и Тимоша кое-что прочли вслух, что наконец поняла и я, потому что в домашний журнал писали по-русски. Карикатуры по большей части были подписаны, однако изображенных на них эмигрантских писателей и политиков я не знала.

В конце ужина, с большим количеством чемоданов и сумок, прибыла Катерина Павловна, которая проводила в Сорренто зимние месяцы, пока дома кто-нибудь замещал ее в Политическом Красном Кресте. Катерина Павловна имела возможность попасть в любую камеру любой тюрьмы, с кем угодно поговорить, и по ее ходатайствам ежегодно несколько политических заключенных оказывались на свободе. Мне она не обрадовалась. Не могла мне простить, что двадцать четыре года назад моя хозяйка соблазнила ее супруга. Насколько я знаю, она до сих пор жива.

Ночью я плакала. Мне было сорок восемь лет, и я уже не ждала от жизни ничего хорошего.

На следующее утро Алексей, жертвуя своим рабочим временем, повел меня в Сорренто. Мы сидели на какой-то террасе, потом там же обедали, вокруг не было никого, и он долго со мной говорил.

Он просил, чтобы я спасла его от врачей, которых нарочно присылали ему на голову, чтобы его погубить или по крайней мере приучить к лекарствам, без которых потом он не сможет обойтись. Он был суеверен, доверялся всяческим шарлатанам, и сам это знал. Самым кошмарным из тех, что я знала, был некий Манухин, который пытался лечить туберкулез, бомбардируя селезенку рентгеновскими лучами. Раз в неделю Алексея возили на рентген, где он получал мощнейшую дозу облучения, которую снизили, только когда покраснела кожа и на ней появились ожоги. Если эти лучи так разрушали снаружи кожу, то можно представить, что они творили внутри. Манухин этот позднее исчез вместе со своим аппаратом, потому что Мария Кюри дала заключение, что даже если селезенка вырабатывает больше крови (а под влиянием рентгена ее деятельность может, наоборот, ухудшиться), толку от этого все равно не будет, ибо легкие не в состоянии увеличить забор кислорода.

Максим стал совершенно неуправляемым. В Берлине, еще до прибытия туда Алексея и присоединившейся к нему по дороге Муры, он собачился с людьми из торгпредства, разыгрывал из себя бог знает кого, оскорблял их, в результате ему отказали в положенном довольствии дипкурьера, и он голодал, зарабатывал чем-то сомнительным. В качестве дипкурьера он ездил в Рим, и секретарь посольства жаловался на него в Москву и просил, чтобы лучше направили его на учебу, потому что он бестолочь, ничего не умеет, зато всем указывает. И Алексей решил, что будет хорошо, если Максим женится на Тимоше, она из хорошей семьи, красивая, добрая девушка; правда, после того как Максим за ней поухаживал, она вышла за другого, но удалось все же уговорить ее бросить мужа и ехать в Берлин. Паспорт выправили ей быстро. Но до свадьбы Максима с Тимошей пришлось долго ждать, с разводом, конечно, тянули, чтобы больше взять с Алексея, но он все оплатил. Все надеялись, что с рождением малышки Максим как-то остепенится, но этого не случилось. К сожалению, он ни к чему не пригоден, хотя обладает разнообразными талантами. Когда Муры нет в Сорренто, он исполняет обязанности переводчика, но все делает спустя рукава, так что вечно выходят какие-то неприятные недоразумения. Он так и не выучил толком ни одного языка, хотя обучался и во французской, и в итальянской, и в немецкой школах. Он рассеян, злоупотребляет спиртным. Иной раз умчится куда-то на мотоцикле, а обратно вернется подвыпивши. Как он только в пропасть еще не свалился? Обещает, что бросит, но продолжает пить. Безвольный он человек. Но врачи говорят, это тоже болезнь – такая же, как любая другая. И рекомендуют ему сменить климат. Максим был бы рад вернуться в Советский Союз, ему обещают участие в арктической экспедиции и собственную машину. А на подходе уже второй ребенок. Но и он едва ли его образумит. Мать тоже не может на него воздействовать, это из-за него она зачастила в Сорренто, но толку от этого мало.

Через Катерину Павловну Алексея призывают вернуться в Советский Союз – мол, об этом его настоятельно просит Сталин, которому Катерина Павловна верит как Богу. Не поеду, сказал Алексей. Угробят они меня. Не поеду. В свое время выперли, и правильно сделали, а теперь уже не вернусь. А с другой стороны, неудобно ему пользоваться гостеприимством фашистского диктатора, в чем его справедливо упрекают как эмигранты, так и большевики. После Берлина они отправились было в Мариенбад, но и в Чехословакии оставаться было никак невозможно, Масарик с Бенешем его ненавидели, а пражская русская эмиграция готова была разделаться с ним точно так же, как и берлинская, вот он и взял опять курс на Италию. Муссолини поинтересовался у советского полпреда, что пишет в последнее время Горький. Полпред сказал: мемуары пишет. Ну, раз человек пишет мемуары, он уже не опасен, сказал Муссолини и дал согласие.

А самая большая проблема в том, что советские власти начали бойкотировать его издателей, что для последних настоящее бедствие. Несмотря на действующий контракт, не забирают книги, отпечатанные для СССР, и тиражи валяются у Ладыжникова в Берлине и в Париже у Гржебина – в подвале, на чердаке, в прихожей и даже в спальне. Журнал Алексея “Беседа”, где публикуются и советские авторы, и эмигранты, в Россию не пропускают, невзирая, опять же, на договоренность. Между тем расчет был как раз на это, под это заказывались статьи голодающим на Западе авторам, а рукописи мыкающихся в России приходилось переправлять чуть ли не контрабандой. Сама эмиграция ни издательство, ни журнал содержать не может, из тех, кто эмигрировал после семнадцатого года и гражданской войны, многие вернулись в Советский Союз, а те, кто остался, ничего не читают, да и нет у них денег на чтение.

Выплату гонораров советские власти остановили. Задолжали Алексею уже несколько тысяч долларов, он требует объяснений, но директор Госиздата Ионов, этот плюгавец и сукин сын, даже не удостаивает его ответом. Крючков шлет депеши то в берлинское представительство, то в Москву, чтобы расплатились в конце концов, но денег все нет. Это – способ давления: вот вернется товарищ Горький на родину, тогда и денежки будут. Британский еженедельник “Обсервер” год назад опубликовал письмо своего копенгагенского корреспондента, посланное из Стокгольма, о том, что, по сообщению местной советской пресс-службы, здоровье Горького настолько улучшилось, что он может вернуться в Советский Союз. Хитроумный нашел Сталин способ для передачи своих посланий, сказал Алексей.

Давили и другими способами. Арестовали Диди, мужа Валентины. Та – к Алексею, беда, мол, а Катерина Павловна вмешаться не может, потому что сейчас в Сорренто. Он ответил ей: надо к Бабелю обратиться, который пьет водку с чекистами, пусть сделает что-нибудь. И Бабель выяснил: Диди обвинялся в том, что его старший брат был военным министром в правительстве Колчака. Это было неправдой, ибо тот человек носил фамилию Дитерихс, а не Дидерихс. Когда Диди обратил на это внимание следователя, тот сказал, что, дескать, “д” и “т” по-русски звучат одинаково, так что колчаковским генералом был либо отец Диди, либо он сам. А когда Диди заметил следователю, что генерал тот всего на десять лет старше него, то чекист язвительно поинтересовался, откуда он так хорошо информирован, и велел отвести его обратно в камеру. Он мой друг – вот в чем его беда, сказал Алексей.

Потом вдруг на вилле “Иль Сорито” в комнате Муры полицейские устроили обыск. Они знали, что ее дома не было, так как именно в это время Мура должна была пересечь итальянско-швейцарскую границу, но итальянцы ее задержали, забрали багаж, в котором были и рукописи Алексея – она собиралась перепечатывать их в Эстонии и в Лондоне. Промурыжили ее целый день, но в конце концов все вернули и пропустили ее. На вилле была обыскана только комната Муры, ничего не забрали, но перед домом торчали сыщики, и постояльцы пансиона “Минерва” наблюдали из окон, как издеваются над всемирно известным писателем. Алексей написал советскому полпреду, требуя заявить протест, что тот якобы и сделал.

Наверняка то была придумка Сталина – пусть фашисты немного прижмут его, и Керженцев, наш полпред, скорее всего заранее все согласовал с итальянским МИДом. Это тоже было формой давления – затруднить ему жизнь в Италии. И нашим, и итальянцам, конечно, было известно, что у Муры ничего, кроме рукописей, не было. Переписку его всегда контролировали – конверты приходили изуродованными, распечатанными, а то и вовсе пустыми. Керженцев, уж насколько был отвратительный тип, все же хоть один раз оказал Алексею честь, посетил Сорренто, в отличие от Каменева, который после того, как его выгнали из политбюро, дважды выступал с самокритикой и какое-то время, еще до ссылки, был послом в Италии. С сестрой Троцкого он развелся и женился на молодой секретарше. Мог бы и нам представить, сказал Алексей.

Ну, ответил я Сталину, сказал Алексей, хитро усмехаясь. Он дал эмигрантской газете “Последние новости” замеченное многими интервью, которое потом опроверг таким образом, что на самом деле не опроверг.

Газета была широко известная, выходила в Париже тиражом свыше 30 тысяч экземпляров, что очень много, если вспомнить, что, например, книги Бунина даже после Нобелевской премии расходились в количестве от силы полутора тысяч. Выпускал “Последние новости” Милюков, историк, при царе – лидер кадетов в Государственной думе. И тоже поклонник Марии Федоровны, человек рафинированный, помню, даже со мной здоровался всегда первым. Как бы кадеты ни выступали против самодержавия, Ленин твердил, что дорога у либералов одна – направо, а не налево. Когда Милюков был министром иностранных дел Временного правительства, то именно он разрешил эмигрантам-революционерам вернуться на родину, за что Ленин с товарищами его отблагодарили, перебив кадетов после захвата власти. Милюков был против сепаратного мира с немцами, за это большевики заклеймили его как британского шпиона. Милюков вовремя подал в отставку и еще до Октябрьского переворота бежал из Петрограда.

Так вот, в “Последних новостях” напечатали материал под названием “Горький о Ленине”. Как сообщалось в газете, 7 марта 1926 года римский корреспондент лондонской “Обсервер” беседовал с Горьким, и далее следовал перевод их беседы на русский язык. Смысл текста, сказал Алексей, такой: Ленин и правда принес в Россию надежду, и это большое дело, но он передал бразды правления невежественной, дикой, необразованной крестьянской массе, которая только теперь просыпается от зверского состояния. Воинственный оптимизм в России есть нечто большее, чем коммунизм в Европе. Большевизм в России имеет сильные психологические корни, а без корней не бывает цветов. Не будучи итальянцем, он не может почувствовать, в чем заключаются духовные корни фашизма, но он знает, что Муссолини, который своим оптимизмом и самобытностью сильно напоминает Ленина, не может быть пересажен с римского Форума в Англию или во Францию без крайне тяжелых последствий. Поэтому все, кто хотел бы копировать большевизм, фашизм или какую-то их разновидность, должны прежде всего осознать их реальное, истинное значение и не следовать их примеру.

Уж яснее не скажешь, с гордостью заявил Алексей. А несколько дней спустя газета опубликовала его опровержение, адресованное “милостивому государю Павлу Николаевичу”. И в нем Алексей писал, что с 1923 года, когда он приехал в Италию, он ни разу не бывал в Риме и жил не на Капри, как сообщает газета, а в Сорренто, с ноября же двадцать пятого года живет в Неаполе. Корреспондент “Обсервер” не посещал его ни в Сорренто, ни в Неаполе, и “политических” интервью он никогда никому не давал. И в конце приписал: “Если Вы, Павел Николаевич, сочтете уместным напечатать это письмо, я ничего не имею против. С уважением к Вам, М. Горький. Неаполь, Позиллипо, вилла Галотти”. В самом тексте он не опроверг ничего. В “Обсервер”, на который ссылаются “Последние новости”, сказал он с лукавой улыбкой, никакого интервью не было, так что вдвойне понятно, что ничего подобного он не говорил. И если советские власти захотят проверить, то он действительно жил в то время на вилле Галотти. В “Иль Сорито” оставался только Ракицкий, пока там делали дезинфекцию. Дело в том, что Тимоша заразилась от Валентины Ходасевич тифом и попала в больницу, а вся компания переселилась временно в пригород Неаполя. Алексей был уверен, что Валентина приехала с тифом не случайно, семью заразили умышленно, и чудо, что все они не перемерли. Когда он рассказывал мне об этом тифе, я сразу засомневалась: если Сталин настолько нуждался в Горьком, что непременно хотел его видеть подле себя, то зачем же ему травить семью? Но уж такая царила тогда атмосфера, что не существовало мерзости, в которую было бы невозможно поверить.

Как же не повезло ему, продолжал он описывать мне свои обстоятельства, что Гельфанд умер, когда только начал погашать свой долг.

Гельфанда я не знала. По рассказам, это был тучный и волосатый брюнет, человек отвратительный и мошенник, каких еще свет не видывал, в чем сходились все его знавшие. Он обжирался и пил в собственном дворце на Ванзее, перед смертью весил полтора центнера и был в состоянии сесть, только если под задницу ему подставляли два стула. Умер он от апоплексического удара, на его состояние по требованию наследников наложили арест, и на дальнейшие выплаты Алексей уже не рассчитывал – такого размера наследство адвокаты обычно не выпускают из своих рук.

В 1902 году Алексей на севастопольском вокзале заключил с Гельфандом соглашение о сборе поступлений от пьесы “На дне”. Мария Федоровна, узнав об этом, пришла в ярость, и оказалась права. Гельфанд жил уже под фамилией Парвус, он был в бегах и вскоре оказался в Европе. Двадцать процентов от сборов в Германии полагались Парвусу, который был одновременно и членом РСДРП, и членом германской социал-демократической партии; от остальной части четверть шла Алексею, а три четверти – в кассу большевиков.

В последующие четыре года только в Берлине пьеса шла более 500 раз, у Парвуса собралось 130 тысяч немецких марок, и он всё украл. Отправился путешествовать по Италии с какой-то барышней, которую годы спустя издали показали Алексею в одном парижском кафе. Весьма приятная была дама. “Дорогая моя, – подумал тогда Алексей, – ох, дорогая”. О растрате Алексей доложил немецким и русским социал-демократам, но Ленин этим делом заниматься не захотел. Парвус тогда был уже и германским агентом и, как говорила Мария Федоровна, в этом качестве был важнее для партии, чем потерянные социал-демократами деньги. Алексей все равно продолжал финансировать партию, так что Ленин внакладе не остался.

На украденные деньги Парвус организовал в Греции оружейное производство, разразилась война, и он стал миллиардером. Это он в 1917-м договорился о том, чтобы Ленина с тремя десятками соратников в опломбированном вагоне доставили из Швейцарии, транзитом через Берлин, на родину – в обмен на сепаратный мир. Пока вагон целый день стоял в Берлине, Ленин так и не согласился лично встретиться с Парвусом, а послал на вокзал для переговоров одного из своих людей, Ганецкого. Уже тогда речь шла о сепаратном мире, который позднее был заключен в Брест-Литовске. В щекотливых делах он всегда выдвигал на передний план других.

Парвус обжорствовал, пил и развратничал. Когда в 1921 году в Берлине Алексей пригрозил взыскать с него через суд украденные почти двадцать лет назад деньги вместе с процентами, адвокаты пришли к соглашению о выплате по частям, в течение пяти лет, но едва Парвус начал расплачиваться, как его хватил кондрашка. Этот удар нанес Алексею не Сталин, но уж очень некстати это случилось.

На резко упавшие доходы он должен был содержать два десятка людей да еще, как он делал и раньше, кормить-поить ораву гостей. В погребе, рядом с запасами герцога ди Серракаприола, громоздились и Алексеевы – вино белое, красное, коньяки. Когда я впервые это увидела, то подумала, что тут на годы хватит, но уже через пару месяцев запасы пришлось пополнять. Когда я приехала, Катерина Павловна попросила меня поговорить с Алешей, чтобы прекратил финансировать Варвару и Нину, но я не стала с ним говорить. Потом она еще намекнула мне, что и Мура Алеше обходится слишком дорого. Я только кивнула.

С докторами Сперанским и Хольцманом, о которых Алексей мне сказал, что приехали они, чтобы отравить его по приказу Сталина, они вечерами дружелюбно беседовали на террасе. Он искренне верил, что они найдут лекарство от смерти. Копался в новейшей медицинской литературе и с наивностью дилетанта был убежден, что наука на верном пути. Как и многие, был уверен, что смерть можно одолеть и он будет первым, кто это сделает.

Уже ранним вечером они усаживались на квадратной террасе, куда выходила комната для гостей, чтобы смотреть на закат, на разбросанные по склону Везувия мерцающие огоньки, на залитый светом Неаполь, пили, закусывали, болтали. Алексей к вечеру собирался с силами, компания была для него лучшим лекарством. Он занимал гостей своими рассказами и мог говорить часами, как будто и не болел совсем; у многих уже глаза слипались, а он все не унимался. Все, кто слушал его истории в первый раз, слушали их с восторгом, отчасти эти истории были уже написаны, но устно они звучали без нравоучений и более занимательно. Писал он с трудом, надрывая душу, но вынуждал себя к этому ежедневно на протяжении пятидесяти лет; это тоже был в своем роде недуг, потому что на самом деле лучше всего ему удавался устный жанр, вольная болтовня без какой-либо вытекающей из нее морали, а если уж письменный – то, наверное, газетная публицистика, набросанная небрежно, без напряжения. А романы и пьесы уж лучше бы не писал. Случалось, что подлые души из эмигрантов, как, например, Зинаида Гиппиус, которая люто его ненавидела, писали: мол, Горький безумно влюблен в культуру при полной его неспособности к ней; от подобных нападок он приходил в ярость и днями не мог успокоиться.

Все остальное время, кроме вечерних часов, он попросту загибался. На завтрак он выпивал два сырых яйца и кофе, ничего больше. В течение дня до еды не дотрагивался. Напрасно я его уговаривала, чтобы в полдень что-нибудь съел. Я и не удивлялась, что он не любит жевать, потому что в Берлине ему сделали неудобный протез, который он подолгу очищал перед сном. Кроме меня, без протеза его никто не видел. С впалым ртом он не показывался даже перед Мурой – стыдился, что постарел. Точно так же он чувствовал себя виноватым в том, что в молодости, когда бедствовал, заработал туберкулез. Он отлично знал, что Мура потому и бегала от него, возвращаясь лишь из-за славы и денег. Лицо его смертельно осунулось. Вечером он садился подальше от лунного света и от свечей, чтобы его не видели, только слышали. Голосом говорил чахоточным, но, как прежде, раскатистым. За работой лицо его прикрывали усы и очки. Такое его лицо – настоящее – никто не видел, только я, и то редко, когда впихивала в него порошок или делала инъекцию болеутоляющего.

Ревматизм он нажил, когда в январе 1905 года сидел в Петропавловской крепости. Против его ареста выступили тогда знаменитые писатели и философы, а через несколько недель Савва Морозов заплатил залог, и Алексея выпустили. В казематах жилось ему не так плохо, разрешили даже писать, там он и написал комедию “Дети солнца”, но все же тюрьма есть тюрьма, навредила она его здоровью. С тех пор у него часто воспалялись суставы пальцев, и тогда он не мог держать карандаш, диктовать же он не любил даже письма, не говоря уж об остальном, и на машинке печатать не научился.

Муре он подарил портативную пишущую машинку, которую, вместе со своим гардеробом, она всюду возила с собой; заявлялась, бывало, с четырьмя-пятью кофрами, потому что привозила всегда кучу подарков. Стоило ей появиться на неапольском вокзале, как извозчики кидались к ней со всех ног и перетаскивали ее чемоданы, делая по два захода. Движение экипажей вокруг виллы было оживленное, и в подворотне нужно было смотреть себе под ноги, чтобы не вляпаться в конскую кучу. Постояльцы отеля “Минерва” тоже пользовались извозчиками – все же дешевле, чем на такси, да и гари меньше и пейзажем удобнее любоваться.

К тому времени, когда я впервые встретилась с Мурой в Сорренто, мы не виделись уже пять лет. Она пополнела и постарела. Приехала в платье прямого кроя, скрывавшем живот; она шила их в лучших салонах Парижа или Берлина из самых дорогих тканей. На лице ее уже не было прежнего нахальства и безграничной уверенности в неотразимости своей красоты. Она рассказала, что в Берлине вместе с Марией Федоровной они несколько дней занимались покупками, обходя все лучшие магазины. Мария Федоровна знает там всех, и ее даже иногда узнают на улице, потому что она и в немецких фильмах снималась. Жаль, что не молода уже, заметила Мура сочувственно, звездой ей уже не стать.

Во Франции Мура встречалась с князем Гавриилом Константиновичем и советским полпредом Красиным. В Париже был тогда сумасшедший дом – одновременно полпредами назначили Красина, Мдивани и Горчакова, и невозможно было понять, кто из них человек Сталина. Красин – вряд ли, потому что вскоре его отправили снова в лондонское постпредство, где он работал раньше; и Красина это ничуть не обрадовало, сказала Мура, ему больше в Париже нравится.

Они сплетничали открыто, что в Союзе было уже не принято. Я изумлялась, как это они не боятся, что советские гости на них донесут, а потом подумала: может быть, потому, что они сами доносят на гостей, которые такие сплетни слушают.

Главной сплетней в Париже тогда была та, что граф Алексей Алексеевич Игнатьев переметнулся к Советам и передал Красину 225 миллионов рублей золотом – деньги царского правительства, хранившиеся на его счету во французском банке. Из-за этого, рассказывала Мура, парижская русская эмиграция объявила ему полный бойкот, он был исключен из союзов ветеранов Кавалергардского полка и Пажеского корпуса. Заявление с осуждением графа Игнатьева подписал даже его брат.

В Париже Мура встречалась и с Милюковым, который передавал Алексею сердечный привет. У издателя Гржебина она встречалась с Ходасевичем и женой его Ниной Берберовой, которые в двадцать втором году со всей честной компанией последовали за Алексеем из Берлина в Прагу, оттуда – в Мариенбад, а потом прожили две зимы в Сорренто. Ходасевичу лишь иногда удается пристроить в печать какую-нибудь статью, регулярной работы нет, он подавлен, лежит целыми днями в постели, читает русские книги, курит и жалуется на желудок; Нина выносит его с трудом, уж слишком она красивая девушка, наверное, бросит его. Милюков, рассказывала Мура, сказал Ходасевичу, что “Последние новости” в нем не нуждаются, и Ходасевича это просто убило. Но Нину Милюков все же взял к себе, так как дед ее со стороны матери был членом кадетской фракции в Думе и Милюков Нину знает с ее детских лет, только Нина должна забыть о литературе и писать легкие зарисовки, с условием, что не будет вмешиваться в политику. Предсказание Муры сбылось, Нина вскоре оставила Ходасевича, который умер несколько лет спустя, еще молодым, от рака желудка.

Навестила Мура и Гржебина. Он жил в огромной квартире на каком-то знаменитом проспекте, принимал днем и ночью массу гостей, к нему мог явиться любой и в любое время. Всех кормили-поили, некоторые оставались и на ночь. К дочерям Гржебина ходили французские и русские учителя, раз в неделю их мучил смоляными депиляциями косметолог, потому что у девочек были волосатые ноги, а в столовой круглыми сутками спорили русские писатели и танцовщики, бывшие знаменитости императорских театров, опереточные певцы, приехавшие из Одессы безработные журналисты и бежавшие из Киева антрепренеры, заглядывал сюда и князь Гавриил Константинович Романов. Гржебин все еще заказывал рукописи и платил авансы, хотя сам был в долгах как в шелках, но только махал рукой, мол, теперь уже все равно, и печатал в кредит Зайцева, Ходасевича, Белого и других. Подвал его до самого потолка забит книгами, там и твои лежат, мило сказала Алексею Мура.

Алексей, нервно жуя папиросу, молчал. Он до сих пор заваливал Гржебина рукописями молодых или уже немолодых литераторов, которые непременно нужно публиковать. Против этого возражала прежде всего Катерина Павловна, говоря, что зарубежные публикации советских авторов “дома” не одобряют и что Алеша приносит им больше вреда, чем пользы.

Мы уже знали о стенаниях Ладыжникова в Берлине – что если Гржебин будет и дальше так продолжать, то потянет за собой и его, потому что у них были и совместные издания. Гржебину, рассказывала Мура, театры и варьете по-прежнему регулярно присылают бесплатные билеты, и в модных ночных клубах он со своими гостями ест и пьет в кредит. Он был отчасти поляком, отчасти евреем, а по мнению многих, в мире не было более галантного русского. Гржебину нравилось, что сторонники всех политических партий считали его своим – и белые офицеры Деникина, Врангеля, Колчака, работавшие в поте лица на заводе “Рено”, и филонившие симпатизанты большевиков вроде Эренбурга или Парнаха, и художники, полагавшие, что изучать французский им ни к чему. Все догадывались, на что намекала Мура – что этих филонов наверняка подкармливают с родины.

А через полтора года к Гржебину явились судебные исполнители, он умер от сердечного приступа, его дочери бились в тяжелой нужде, а все книги, рукописи, мебель, картины растащили. Но Алексей из Сорренто ничего не мог сделать.

Мура вмешивалась во все дела, все было для нее не так – и лечили Алексея неправильно, и диету не так составили, и специи почему дозволяют. Она ругалась с профессорами, которые ни за чем не смотрят и отстали от достижений западной медицины на десятилетия. Кричала и на меня, мол, не так я ему уколы делаю. И так орала на Алексея, что нам за дверями стыдно было. Так она мстила ему за то, что он стар и болен. Она злилась, как будто это ей приходилось за ним ухаживать. Да она стакана воды ему в комнату не снесла. По-моему, она испытывала отвращение к его организму еще тогда, когда за него уцепилась: он был в то время уже достаточно стар и болен, да и изо рта пахло, потому что он постоянно отрыгивал желудочную кислоту.

Хорошо еще, что Муры не было, когда привезли машину – она бы уж точно устроила грандиозный скандал.

Поздним утром к вилле подкатил грузовик. Максим, завидя его, вскочил на свою мотоциклетку и был таков. И всегда-то он прятался – стоило отцу или Марфе закашляться, как он удирал. Нельзя ему напрягаться, обычно оправдывала его Катерина Павловна. А я думала про себя: надо было, пока сопляком был, вздуть его пару раз как следует. Ракицкий забился в свою конуру, грузовик он явно заметил, потому что затворил ставни. Катерина Павловна увела внучку на прогулку, как будто в дом должны были привезти покойника, которого ребенку видеть не полагается, хотя речь шла просто об огромной машине с кучей всяческих принадлежностей. Вместе со мной и грузчиками наверх поднялась Тимоша.

Профессор Сперанский с Хольцманом и доктором Левиным пили кофе на общей террасе, и пока грузчики возились в комнате Алексея, они в дом не входили. Доктор Левин был человеком доброжелательным и чувствительным, он часто вздыхал и встряхивал своей гривой, любуясь пейзажем, и кто бы ни выходил на террасу, доктор Левин показывал на вулкан, говоря: Везувий, вот он, подумать только, – и восторженно тряс головой.

С генератором кислорода привезли специальные емкости, называемые подушками, хотя на подушки они были не похожи и требовалось их на одну ночь семь-восемь. Пока товарищи техники налаживали машину, примчался Левин, выхватил у одного из них гофрированную трубку и подсоединил ее к емкости. В дверях, что вели в столовую, появились Сперанский и Хольцман, с папиросами, дым от которых они незаметно пускали в столовую. Ну ясно, им тоже надо было обозначить свое присутствие. Доктор Левин, который подобную технику, разумеется, никогда не видал, подключил другой конец трубки к прорезиненной маске с тремя парами ремешков и надел ее на лицо. Техник открыл вентиль, Левин с блаженной физиономией сделал несколько вдохов, замахал руками и, воздев указательный палец, дал команду остановить машину. Работает, восторженно объявил он.

Алексей тоже приладил на себя маску, и доктор Левин застегнул сзади ремешки. Маска щекотала ему усы, он стал дергать ее, поправлять, потом дал знак открыть вентиль. И все ощупывал ее на себе, теребил, пытался дышать, наконец, не выдерживая удушья, махнул, чтобы выключили. Замахал и Левин, и техник закрутил кран. Алексей расстегнул ремешки и снял маску. Не прилегает, сказал он, и слава Богу, не то задохнулся бы.

Доктор Левин взглянул на меня с укоризной. Я, видимо, должна была сказать, чтобы Алексей сбрил усы, тогда маска не будет пропускать воздух, но я этого не сказала. Усы были единственным, что в нем сохранилось в целости, в усах была вся его мужественность, вся гордость.

Левин на меня разозлился, но ничего не сказал.

Я тоже примерила маску. Надела, закинула ремешки за узел волос, на концах были пряжечки, как на брючном ремне, я нащупала дырочки, вставила в них металлические штырьки и туго стянула крепления. Ощупала на лице маску – она прилегала неплотно даже к моему лицу, достаточно пухлому и без усов. Я махнула рукой, потому что разговаривать было невозможно, и чекист открыл вентиль. Приятного было мало: в нос и в рот шибал воздух, а по сторонам выходил наружу, как бы я ни старалась разгладить ткань. Было ясно, что спать в этой маске Алексею будет очень трудно, он и так уже много лет страдал бессонницей.

Кислородный агрегат изготовили в США, там военные разработки после войны не остановились, как это было во Франции, не говоря уже о Германии, где они были просто запрещены. Особенно перспективным делом американцы считали развитие авиации, в то время их самолеты поднимались уже на шесть тысяч метров, где атмосфера разреженная и пилоты без кислорода теряют сознание.

Алексей жутко мучился с этой машиной, на спине он спать не любил, а иначе маска на лице не держалась. Как думаешь, я привыкну? – спросил он в первый вечер, когда я прилаживала ему маску. Ну конечно, ответила я. И он привык, потому что надеялся, что это его спасет. Я знала, что не спасет, но не стала разуверять его. Иногда он спал всего два или три часа, так было уже в Петрограде, особенно после семнадцатого года – из-за нервного напряжения оттого, что все обернулось наихудшим образом, как он и предрекал. Мария Федоровна рассказывала, что Алексей уже и на Капри не мог нормально спать, был весь день как вареный, едва на ногах держался, но все же пытался работать; после обеда он удалялся к себе, едва не теряя сознание, глаза слипались, но вечерами опять как ни в чем не бывало болтал с гостями.

Для закупки такой дорогущей машины, сконструированной для американской армии, наверняка требовалось решение политбюро, из которого в это время начали выгонять соратников Ленина. Из старой гвардии в политбюро еще оставались Рыков, Томский, Бухарин, но были уже введены и Ворошилов с Калининым; Троцкий тоже пока оставался, на XIV съезде партии он не высовывался, но Каменева с Зиновьевым уже задвинули. Я не знаю, как проходило голосование о кислороде для Горького. Рыков встретился с Алексеем в двадцать втором году в Берлине, и они сдружились. Бухарин был человек образованный, его Алексей любил. Но мы так и не узнали, кто внес это предложение. Вполне может быть, что голосовали единогласно, потому что так хотел Сталин.

Товарищ Сталин не пожалел никаких денег на закупку американской техники для антисоветски настроенного писателя-эмигранта. Алексей ее принял, за нее ухватился, но при этом рвал и метал оттого, что она увеличивала его зависимость от Советской России.

Когда Мура приехала в следующий раз в Сорренто, то первым делом побежала осматривать машину. Она так вцепилась в гофрированную трубку, что я боялась – сломает. Потеребила маску и бросила ее, недовольно качая головой, как будто видала в жизни кислородные аппараты получше этого. Она приказала мне каждый день промывать принадлежности, потому что Дука не должен дышать всякой вонью. А узнав от Максима, что на ночь требуется семь-восемь кислородных подушек, Мура заявила, что она достанет такую емкость, которой хватит на целую ночь, и нечего с этим мучиться. Несмотря на отсутствие возражений, она завопила, что этой ночью будет дежурить сама – пусть Алексей наконец-то спокойно выспится; и действительно, перед сном она отправилась в его комнату. Около полуночи я заглянула к нему со стороны столовой: Алексей спал без маски и вставных зубов, освещенный луной, – храпящий череп с усами. А в кресле никого не было. Я затворила ставни и вышла. Утром Мура пошатываясь, с похмельным видом вышла из своей комнаты, я была на террасе, когда она проходила через столовую. Заметив меня, она стала у длинного обеденного стола, хотела со мной поцапаться, но я крикнула ей “доброе утро”, вошла в столовую и, миновав прихожую, удалилась на кухню.

После этого дня предложение подежурить больше не возникало.

Болезни Алексея она называла капризами. Ну не каприз ли, когда человек вдруг решает, что ему тяжело дышать, хотя все остальные дышат. Не каприз разве, что по вечерам он почти ничего не ест, потому что ночью мучается изжогой; ну понятно, что он худеет; и кровохарканье – тоже каприз. Вокруг него врачи, которые делают все, что нужно, а он не желает идти на поправку! Целыми днями Мура бушевала, все ходили поджав хвосты. Скандалила она и на кухне. Синьор Катальдо молча терпел. Может, Катальдо и доносил фашистской полиции, ну так надо было прогнать его, а не издеваться.

Восседая на террасе, Мура куталась в шарф, которым она прикрывала свой двойной подбородок, приобретенный с годами. Я и прежде ее не любила, когда она была куда красивей и моложе, а теперь просто злорадствовала, видя, как она подурнела и расплылась. По субботам она не ходила со всеми в купальню отеля “Минерва”, довольствуясь тазиком в ванной комнате на втором этаже, – не хотела показываться перед посторонними в купальном костюме. Сумка ее была вечно набита всяческой ерундой, она ею размахивала, то и дело ее потрошила, забывала закрыть, и все из нее вываливалось. Нос у нее был слегка искривлен, она шмыгала им, сопела. И выглядела растрепой, что бы на себя ни напялила. Вот Мария Федоровна – та была элегантной дамой, пусть даже и большевичкой. Никогда я не понимала, как после Марии Федоровны Алексей мог держать в любовницах такую персону, и не временно, а целых пятнадцать лет. Алексей мне однажды сказал, что с женщинами ему не везло. И самой кошмарной, по-моему, была Мура. Она заставила весь дом пепельницами, в каждой комнате была хотя бы одна, даже в туалет брала с собой – поставит на пол, забудет там, раскричится, куда пепельница девалась, будто ее украли; и стряхивала пепел на пол, ничего, дескать, уберет прислуга. Всех подряд она поносила, лишь иногда восторгалась каким-нибудь вновь объявившимся писателем, да и то до тех пор только, пока Алексей не скажет, что все же писатель этот не слишком талантлив. И все ее существо было лживо, не было в ней любви ни к кому. Любила она только своих детей, боролась как львица за то, чтобы дать им приличное образование, на Алексеевы деньги, конечно. В 1921, если не ошибаюсь, году Алексей через Крючкова переправил в Гельсингфорс деньги, на которые Муре купили мужа с эстонским гражданством в придачу, а потом он еще посылал деньги эстонскому адвокату по фамилии Рубинштейн, помогавшему Муре отсудить у родни наследство первого мужа – Бенкендорфа, которого забили крестьяне в его эстонском поместье. А родни было много, так что потребовалось целое состояние. И на брак с бароном Будбергом ушло целое состояние, а потом на развод с ним и устройство барона в Южной Америке. Да если бы Алексей ежедневно снимал себе целый публичный дом, то, наверное, дешевле бы вышло.

Эту даму нам приходилось терпеть, потому что она была возлюбленной Алексея, и Алексей был к ней очень привязан.

Поскольку Мура больше не высказывала желания подежурить, то два-три раза в неделю меня подменяла на ночном дежурстве Тимоша. Для нее это было все же лучше, чем слушать пьяные бредни Максима. Бедная Тимоша, она думала, что с таким всемирно известным свекром будет жить как у Христа за пазухой, ради него она и развелась со своим свежеиспеченным мужем. И вынуждена была сносить все глупости нового – лысого, инфантильного, бестолкового мужа, одну за другой родила свекру двух внучек, и теперь по ночам доложна была подле него дежурить. Я сперва приняла ее холодно, потом стала жалеть, а потом полюбила. Семья думала, что я к Тимоше снисходительно отношусь из-за Марфы, предполагая, что я всех детей люблю, потому что своего потеряла. Думали, что я такая же, как Алексей. Но они ошибались.

Однажды Катерина Павловна отвела меня в сторону и попросила спасти Максима, потому что его отец о нем не заботится, а если ругает подчас, то от этого только хуже. Поговори, дескать, с Алексеем, пусть возвращается в Советский Союз хотя бы ради Максима. Он дома получит работу, наконец чем-нибудь займется и бросит пить, иначе не бросит ведь. Я как мать прошу, сказала она, а не только от имени партии.

Я ничего ей не обещала. И не призналась, что Алексей уже говорил об этом со мной, причем по своей инициативе. Ему было ясно, что Максим, не имея образования, может работать только чекистом. В 1918-м Алексей устроил его в ЧК через Дзержинского. Со своими друзьями чекистами Максим бесчинствовал в деревнях, реквизировал хлеб, пришлось, опять же через Дзержинского, забирать парня из чрезвычайки, но он даже дипкурьером не смог работать.

Максиму действительно было плохо в Италии. Мура в Сорренто приезжала редко, Крючков часто отлучался в Берлин и Москву, и переводить письма отца на немецкий и на французский нередко приходилось Максиму. Ну и что в том хорошего, если сын, вместо того, чтобы вырабатывать свое мнение, только передает мысли отца? Максим был расхлябанным, невнимательным, не мог ни на чем сконцентрироваться – на скорую руку состряпает перевод, вскочит на мотоцикл и умчится. Он часто нас зазывал с собой, но Ракицкий не ехал из принципа, я была занята, Тимоша ссылалась на ребенка, а потом на двоих, ведь горничная – не няня, детей на нее не оставишь. Алексей же, который на мотоцикл никогда не садился, иногда брал извозчика и отправлялся в Неаполь на какое-нибудь народное празднество, и сына с собою брал, который как раз от него и бегал. Одиночества Максим не переносил, свои забавы, какие бы они ни были, ему требовалось с кем-то делить. Из-за своей рассеянности он не мог дочитать ни одну книгу, хотя у Алексея в библиотеке были все шедевры, когда-либо опубликованные по-русски. Больше всего ему нравилось ходить в кино, он готов был смотреть по четыре-пять фильмов в день.

Алексей являл собой полную противоположность сына, он был человеком – если не сказать рабом – долга. Писал неимоверное количество писем, отвечая даже на самые идиотские, прочитывал до конца, с карандашом в руке все самые бездарные рукописи и смертельно от этого уставал, как и от ежедневной обязательной порции своих писаний, словом, был алкоголиком безо всякой выпивки. И говорил в свое оправдание, что Толстой вон писал по сто писем в день. Для успокоения души нужны были и эти бессчетные гости, с которыми он толковал, философствовал, обсуждал политику, сплетничал, – все эти выдающиеся писатели, режиссеры, мыслители, артисты, певцы и врачи, которые по приезде в Сорренто делались такими же инфантильными, как Максим.

Писал Алексей для того, чтобы спастись от действительности. К этому времени то, ради чего стоило родиться на свет, было им уже написано. Готовы были “Карамора”, “Артамоновы”, а после этого он писал уже машинально, как автомат. Потому и “Самгин” растянулся на полторы тысячи страниц – он мог в любое время поселиться в душе героя и оставаться там сколь угодно долго, и писал, писал его монолог, без кульминации, без развязки. Все было бессодержательно, пусто. Выдумывать героев и действие он не умел, об этом он знал, но все же строчил по пять-шесть часов в день. Когда он писал, кашель отступал. Ну и пусть пишет, думала я, все лучше, чем принимать гидрокодеин, от него трудно отвыкать. От писания же, как я это видела, вообще невозможно отвыкнуть. Мнения своего я ему не высказывала, ему это было бы неприятно, да и не помогло бы. Что бы он делал, если бы не писал? Ни к чему другому он был не способен.

Кроме него изо всей компании работал только Крючков, который переводил, занимался корреспонденцией, напоминал о делах, покупал для гостей билеты, ездил в Неаполь за почтой, вел банковские счета, словом, секретарствовал, в остальное же время занимался издательскими делами Горького в Москве и Берлине, но без особых успехов, потому что гонорары так и не поступали. И Крючков мог сколько угодно писать чиновникам, которые и так все знали. Я чувствовала некоторые угрызения совести из-за того, что недолюбливала Крючкова. Недолюбливала я его не за то, что он бросил Марию Федоровну. Он не понравился мне уже тогда, когда на Кронверкском впервые сошелся с ней. Изумляло меня, как это Мария Федоровна, такая требовательная и разборчивая, уступила его притязаниям. Видимо, переживала тогда первый шок старения. Наверное, если б вернулась на сцену, она от Крючкова спаслась бы. Позднее Крючков женился и жену свою, Лизавету Захарьевну, худую невзрачную девушку, работавшую в “Крестьянке”, привез в Сорренто; удивительным образом ей снова и снова давали и паспорт, и итальянскую визу. Ее прозвали Цеце, Крючков был у них Пе-Пе-Крю, но я их так звать не могла. Алексей вечерами подолгу беседовал с Лизаветой, у которой уже округлился живот. Сама по себе она его не интересовала, но таким образом он мог избавиться от других. От Катерины Павловны, которая, о чем бы ни шла речь, говорила всегда плаксивым голосом – наверное, оттого, что Алексей двадцать лет назад ее бросил. От Муры, которая в таких случаях бралась за кухонный персонал. От Тимоши, перед которой он испытывал угрызения совести из-за Максима. Так же, как с Лизой, он любил разговаривать только с публикой, наведывавшейся иногда из “Минервы”. Им, разумеется, заранее объясняли, мол, этот усатый худой синьор – всемирно известный писатель, и он развлекал их своими историями, рассказывая их в сотый и тысячный раз, а Крючков точно так же в сотый и тысячный раз их переводил.

Когда я прибыла в Сорренто, Алексей начал уже сходить на нет. “Живой труп”, звучало у меня в ушах название пьесы Толстого. Душой он уже почуял, что телу пора на покой.

Жизнь вернулась к нему, только когда объявился Зиновий.

Я слышала о нем от Марии Федоровны, но никогда не встречалась с ним. Представляла его себе элегантным светским мужчиной, как какого-нибудь киногероя, но он оказался другим. Носил небольшие усики, физиономия была мальчишеская, и не хватало одной руки.

Когда-то в нижегородской тюрьме Алексей познакомился с подростком по имени Залман; обоих обвиняли в использовании мимеографа для распространения подрывной литературы. И просто влюбился в смекалистого парнишку. Залман хотел поступить скрипачом в филармонию, но евреев туда не брали, и тогда Алексей уговорил его принять крещение. Сам и стал ему крестным отцом, а Залман в благодарность за это взял фамилию Пешков. У Залмана-Зиновия был отец, хозяин печатни и граверной мастерской, который, узнав о крещении, отрекся от своего сына. Зиновий поступил в школу Московского Художественного театра, но тамошняя атмосфера ему не понравилась, и незадолго до революции он уехал куда глаза глядят. В Америке он жил вместе с Алексеем и Марией Федоровной, потом вступил во французский Иностранный легион, неоднократно бывал на Капри, в том числе с женой Лидией и их маленькой дочкой, которые так и остались на шее у Алексея и Марии Федоровны. Зиновий же двинулся дальше, имел связь с королевой Италии и кучей разных графинь. В объятия его левой руки падали знаменитые красавицы, ибо правую он потерял на войне. Он служил в Китае и Японии, при Керенском находился в России во французской военной миссии, потом боролся с большевиками на стороне Колчака, а позднее – Врангеля; говорят, будто в это время он телеграфировал своему младшему брату Якову Свердлову, что, как только они войдут в Москву, первым повесят Ленина, а вторым – его. В Москву они не вошли, и Яков стал первым главой Советского государства. Он умер молодым от испанки, не успев как следует запачкать руки в крови, хотя тоже много натворил бед. Приехав в 1921 году в Берлин, Алексей сразу же вызвал Зиновия, который по первому слову примчался к нему из Марокко, где воевал уже в чине майора. Алексей написал Ленину – ему, впрочем, об этом и так доложили, – что Зиновий, которого Ленин помнил еще по визиту на Капри, назначен секретарем международной комиссии помощи РСФСР в борьбе с голодом. Ленин не возражал – во всяком случае, до тех пор, пока французские муниципалитеты и департаменты не собрали слишком уж много пожертвований. Вот тогда все и запретили.

Зиновий уже побывал в Сорренто до моего приезда, а Максим познакомился с ним на Капри еще пятилетним ребенком и заставил себя поверить в то, что искренне любит его. Но при этом, негодник, мне говорил, что Зиновий всего лишь приемный сын, в то время как он – настоящий.

У Зиновия была подкупающая улыбка. Я чувствовала, что он с первого взгляда точно определил, что я за человек. Вечером на террасе он старался не очень заглядываться на Тимошу, которая надела новое платье и уложила волосы. Его засыпали вопросами. Он старательно отвечал. Был очень остроумен – тоже мог бы стать неплохим писателем. Он весь вечер то шутил с таким блеском, что позавидовали бы артисты разговорного жанра, то рассказывал леденящие душу истории из жизни легионеров. О своих впечатлениях от гражданской войны в России не говорил. А когда он рассказывал о Китае, Максим встрял со своими чекистскими россказнями. Его тоже выслушали.

Алексей только улыбался и не говорил ни слова.

Кто-то сказал, что Зиновий владеет китайским, японским, арабским и, конечно, английским, немецким и французским языками. И он пояснил изумленной публике, что ничего сложного в этом нет, потому что арабский, в общем-то, это тот же иврит; немецкий – это как бы диалект идиша, и он эти два языка выучил еще в детстве, в семье, ну а французский на самом-то деле – латынь. Китайский и японский изучать легко, потому что многие иероглифы в них совпадают и их нужно выучить только однажды. Говорил Зиновий взахлеб и много, но при этом ему было интересно, что говорят другие; он всех внимательно слушал, что было редкостью среди гостей в Сорренто, где каждый хотел доказать свою важность. Зиновий был в это время прикомандирован к посольству Франции в Вашингтоне, свою работу считал скучным перекладыванием бумажек и собирался вернуться в Иностранный легион.

Исчез он так же внезапно, как и появился. Вечером Алексей сказал, что видел его в последний раз. И заплакал. Он плакал не так, как обычно, когда, играя на публику, пускал растроганную слезу. Я спросила, почему Зиновий больше не приедет. Он сказал, что если Зиновий с ним не порвет, то его убьют. Поэтому он просил его даже не писать ему. Иностранный легион – это мысль хорошая, там его не найдут. Я спросила, кто не найдет. Ну, наши, сказал он.

Алексей рассказывал о семье Зиновия. Отец его человек хороший, сына он любил, но, смертельно обиженный тем, что тот взял фамилию Пешков, от него отрекся. Его младший брат, душевно ущербный Яков Свердлов, почти десять лет находился в тюрьме и ссылках, и если бы в 1917 году он случайно не познакомился с Лениным, то так бы и сгинул в безвестности. Ленин поставил его во главе секретариата. В его руках были сосредоточены все персональные вопросы, а когда Ленин скрывался в Разливе, то связь с ним поддерживал именно Яков. Это он предложил расколоть деревню на два враждующих лагеря – бедняцкие элементы и кулаков, и призывал кулаков ликвидировать. При царе Яков Свердлов был в ссылке вместе со Сталиным, хозяйство у них было общее, получали они по три рубля в месяц, так что ели в основном то, что добывали охотой и рыбной ловлей. Чистюля Яков после обеда тщательно мыл тарелку и ложку, а Сталин никогда этого не делал. Поест – и поставит тарелку на пол, собака все вылижет, и порядок. А собаку свою он звал Яшкой и наслаждался, когда они оба вскакивали на его зов. Вон когда уже стало ясно, что он за человек, говорил Алексей.

Ну а критик Авербах, племянник Зиновия, был бездарь, завистник и негодяй, три этих качества, видимо, всегда вместе встречаются. Вот ведь как – две канальи и один гений в одной семье, и всех почему-то стригут под одну гребенку, говорят, мол, – евреи!

Зиновия неоднократно пытались завербовать чекисты, и французы даже были согласны на это, потому что лучший агент – это двойной агент, но Зиновий не согласился. Алексей же надеялся, что армейская служба его защитит, армия – дело серьезное.

Вскоре мы отправились в Советский Союз.

Алексей даже в царскую Россию в 1913 году вернулся, когда по случаю 300-летия дома Романовых объявили амнистию. Не выносил он эмигрантского образа жизни, точно так же, как и Мария Федоровна.

В какой бы стране и в каком бы городе он ни жил, он устраивал себе кабинет и, совсем как Ракицкий, целый день там сидел, не показывая носа. А по-русски писать ведь можно в любом месте. Вон Гоголь, Тургенев и Достоевский самые русские свои романы создавали в Париже да в Риме. Алексей запирался в своем кабинете, как в одиночной камере, и за день прочитывал не один десяток советских и эмигрантских газет. На мир надвигается катастрофа, предсказывал он, каких еще не бывало. И продолжал сидеть в своей комнате, даже в сад его было невозможно выманить. Когда-то он обожал жарить шашлыки или просто сидеть у костра, но теперь уже и на это его трудно было уговорить.

Раньше, бывало, они всей семьей ходили пешком в Сорренто. Или отправлялись на извозчике в Неаполь. В такси он не садился, боялся скорости, а в экипаже трясся с большим удовольствием. И в коляску мотоциклета он ни за что не сядет, как бы ни уговаривали. Он обожал ежегодные ювеналии, проводимые в Неаполе, был в восторге от фейерверков, жонглеров, фокусников, певцов, мандолинщиков, однако с тех пор как во время народных гуляний стали вывешивать фашистские флаги, его и от этих праздников стало воротить.

Если все же его упрашивали спуститься к корту, то он со скучающим видом сидел на скамейке, наблюдая за теннисистами. На берег по крутой лестнице он почти никогда не спускался, потому что подняться обратно ему было трудно, он задыхался, хрипел – я поначалу думала, что это, скорее всего, от нервов, и только позднее выяснилось, что у него уже, в сущности, не было легких.

Мы выехали в Берлин. Он страшно волновался, боялся, что не выдержит организм или душа надломится.

Тимоша осталась дома, Ракицкого тоже не удалось вытащить из его берлоги. Крючков с Максимом удалились в вагон-ресторан, а я сидела в купе, соседнем с купе Алексея. Он был в купе один, пытался работать в дороге. Кропал свои бесконечные “Сорок лет”. Мы взяли с собой уйму карандашей и чистых тетрадей – Алексей опасался, что в Советском Союзе бумага все еще в дефиците. Иногда я заглядывала к нему, чтобы дать напиться – в его состоянии обезвоживание недопустимо, самому же ему и в голову никогда не придут ни еда, ни питье. В дороге он чувствовал себя отвратительно. Аппарат мы взяли с собой, но использовать его в поезде было нельзя, и он, не распакованный, со всеми запчастями и кучей кислородных подушек, лежал у меня в купе. Перед отъездом Алексей сказал мне, что в Союзе наверняка сошлются на сложности с импортом этих подушек и таким образом отправят его на тот свет; на что я чуть было не ответила, что задохнется он не от нехватки кислорода, но сдержала себя, промолчала.

Берлин был промозглый, серый и многолюдный, уже на вокзале было не протолкнуться, и все люди какие-то мрачные. Алексей не уставал повторять, что Берлин он терпеть не может, на что Крючков презрительно усмехался – он в Берлине чувствовал себя как рыба в воде. Это правда, что по-немецки он говорил свободно, Алексей же не мог и рта раскрыть; он понимал французский и итальянский, а в немецком ни в зуб ногой.

В 1921–1922 годах он претерпел здесь множество унижений от русской эмиграции. Его освистали, когда он вошел в кафе, где дневал и ночевал цвет русской литературы; на устраиваемые там литературные вечера собирались сотни людей, многие даже стояли на улице. Маяковский, который в годы войны еще увивался вокруг Горького и незваным вламывался к нему в квартиру, когда находила блажь, в этом берлинском кафе, завидев Алексея, вскочил, заорал, дескать, он с такой мразью не намерен дышать одним воздухом, и умчался. И Зинаида Гиппиус визжала на него точно так же, как двадцать лет назад на премьере “Детей солнца”, когда они вместе с мужем ее Мережковским и доброй половиной зала освистывали его. Мария Федоровна тогда играла Лизу, а Качалов – оторванного от жизни ученого, и все было замечательно. В конце спектакля Алексей вышел на сцену и, с виду бесстрастный, стоял минут пять, пока все – и негодующие, и восторженные зрители – не выдохлись.

Когда мы прибыли в Берлин, там не было уже почти никого из тех, кто за шесть лет до этого так люто его ненавидел; многие перебрались в Париж, другие напросились домой, но на душе у Алексея было все же тревожно. Еще на вокзале нам сообщили, что жить мы будем не в гостинице, как было условлено, а в советском полпредстве. Алексея это совсем не обрадовало. В толпе встречавших чиновников стояла и Мария Федоровна. Мы едва удержались, чтобы не броситься друг другу на шею. Алексей вопросительно посмотрел на нее, Мария Федоровна покачала головой, а Крючков, который бронировал нам отель, понурился.

В одну машину с Алексеем, Максимом и Крючковым сел какой-то мужчина в черной шляпе и большом мешковатом пальто. Я вместе с Марией Федоровной и кем-то еще села в другую машину. Мария Федоровна потрясла головой, давая понять, что не надо мне с ней разговаривать, но я это и сама смекнула. За прошедшие шесть лет она сильно постарела, кожа одрябла и пожелтела, она осунулась, сгорбилась, а небольшой второй подбородок, который был у нее и раньше, заметно отвис. Волосы у нее поседели, она их не красила, совсем себя запустила. Ей было шестьдесят, ровно столько, сколько и Алексею. А всего десять лет назад она даже дома, на Кронверкском, в тапочках и халате, независимо от того, видел ее кто-нибудь или нет, ступала походкой царицы.

Когда мы уже подъезжали, водитель указал на целый комплекс зданий, сказав мне, что это и есть полпредство. Он, видимо, принял меня за прислугу и, обернувшись, вальяжно заметил, что вот эта широкая магистраль получила свое название от росших здесь некогда лип. Он слышал, что Мария Федоровна назвала меня Липой, и потому добавил: короче, выходит, что Унтер-ден-Линден назвали так в вашу честь, товарищ.

Я никак не отреагировала на шутку, точно так же, как незнакомый сопровождающий и Мария Федоровна.

Выйдя из машины, я заметила, что недалеко от полпредства в конце улицы высится триумфальная арка. Бранденбургские ворота, пояснил шофер. После войны я их видела уже только в фильме “Падение Берлина”, с развевающимся над ними советским флагом; самой-то увидеть не довелось: наша часть до Берлина не дошла. Уж не знаю, правда ли он там развевался, потому что ведь фильм был не настоящий, в смысле не хроника, но все его очень любили.

Над входом в полпредство советский флаг развевался уже и в 1928 году. На въезде – караульные будки с охранниками, а внутри, напротив ворот и по сторонам, – пулеметные гнезда, обложенные мешками с песком, и трое чекистов в штатском при них. Кругом чистота, тишина, порядок. Ты, Чертовка, смотри, еще в Сорренто предупреждал меня Алексей, там, в Берлине, – гнездо шпионское, без нужды не болтай ни с кем.

Пока нас заселяли, у меня наконец появилась возможность поговорить с Марией Федоровной. Она сказала, что надеется скоро покинуть этот кошмарный город, где подонки устраивают гнусные демонстрации, а граждане ими любуются. Ничего осмысленного в Берлине она не делает, торгует псевдонародным шитьем да втюхивает глупым немецким бюргерам фабричные матрешки; со дня на день она ожидает разрешения вернуться на родину. Ей хотелось бы играть или на худой конец ставить спектакли художественной самодеятельности, преподавать актерское мастерство, но пока ей опять предлагают место в ненавистном внешторге, что хуже смерти. У нее были планы заняться экспортом советских фильмов. На этот участок она была идеальным кандидатом, и компетентность, и связи имелись, но ей вставляла палки в колеса Ядвига Нетупская, любимица Крупской. Как только она не честила эту Нетупскую, и бездарность она, и нахалка, и ханжа, и завистница, и змея подколодная, фанатичная изуверка, отвратительный образец нового поколения коммунистических людоедов. Над этим образом я потом часто думала – уж очень ко многим он подходил. Влияние Крупской после смерти Ленина было ничтожно, из милости ее оставили на культуре, сделав заместителем наркома просвещения, и она как могла продвигала верную линии партии молодежь, у которой нет ни образования, ни любви к культуре. Недавно, говорила Мария Федоровна, пришлось пожаловаться Луначарскому на то, что по указанию этой Нетупской в Институте политпросвета под видом инвентаризации уничтожают переданный туда архив “Всемирной литературы”, выбрасывают сценарии Алексея и множество ценных рукописей, а также не изданные, но оплаченные переводы из зарубежных классиков; велика вероятность, писала она Луначарскому, что они никогда не выйдут. Так они и правда не вышли.

Откуда-то появилась Катя, бросилась мне на шею и стала меня целовать. Ей десять лет было, когда я стала их с ее братом Юрием опекать вместо матери. А теперь Кате было уже тридцать четыре года, и всю жизнь ее подавляла матушка, хотя они много лет жили порознь. Интересно, что сильная воля родителей может парализовать детей даже на расстоянии. Юрий от этого не страдал, все же мальчик был, а для Кати мать так и осталась недосягаемым идеалом. Катя мне рассказала, что много переводит с немецкого и английского. Одно время она жила в Лондоне, но чувствовала себя одинокой, а теперь вот живет вместе с матерью в советском торгпредстве. О своем муже, Абраме Гарманте, она не упомянула ни словом, что мне показалось недобрым знаком. Помню, когда она выходила за Абрашу, Мария Федоровна была вне себя от ярости. Твой дедушка, кричала она, бог знает какими трудами выкарабкался из евреев, а ты за этого жалкого иудея выходишь?! Отец ее носил фамилию Юрковский, а Мария Федоровна, чтобы отделить себя от отца, взяла себе театральное имя Андреева. И всегда говорила, что она происходит из семьи потомственных русских дворян; ну, наверное, я в таком случае должна считаться по крайней мере графиней. Катя – славная девушка, одна у нее беда: слишком робкая.

Наш багаж отнесли наверх. Я зашла к Алексею. Он сидел в кресле скрючившись, ломило суставы – так измучили его долгая дорога и перемена климата. Собрав агрегат, я вставила в кислородную подушку гофрированную трубку. Мало ли – решит днем прилечь. Когда он засыпает без кислорода, то потом просыпается с головной болью.

Алексей заявил, что в город он не пойдет, терпеть не может его, лучше сядет работать, а я, мол, могу идти, за мной скоро придут и покажут Берлин.

Комната у меня была высоченная, потолок под четыре метра, нетопленая, неуютная и помпезная – лепнина на потолке, ампирный стиль, тяжелая темная мебель, громадный трельяж; занавешенное окно выходило на неприветливый внутренний двор. Я закуталась в теплый плед и не раздеваясь прилегла на кровать. Ждать мне пришлось недолго. За мной явился высокий, сутулый, изысканно одетый господин лет пятидесяти, с мрачным лицом – издатель Иван Павлович Ладыжников.

Они подружились еще в Нижнем Новгороде, он печатал марксистскую литературу и произведения Алексея, доход от которых в основном шел большевикам. В 1921 году Ладыжников в выходные частенько навещал Горького в санатории недалеко от Берлина, приезжал с женой, которой отняли одну грудь, затем вторую, а потом она умерла, и он остался один.

Иван Павлович сказал, что у нас есть полдня, чтобы посмотреть Берлин. Мы прошли с ним под Бранденбургскими воротами, двинулись по широкой аллее, миновали мост через небольшую речку; кругом были роскошные виллы и красивые, недавней постройки дома; на улицах сигналили автомобили с брезентовыми крышами, и один за другим следовали автобусы, в которые на ходу запрыгивали пассажиры. Потом мы прошли под надземной железной дорогой, и Ладыжников, остановившись у одного из красивых, в пять или шесть этажей домов, сказал, что вот здесь в течение двадцати лет находилось его издательство, но потом оно обанкротилось, и он его ликвидировал. Улица эта называется Фазанья. А за углом этой Фазаненштрассе открывалась еще более широкая улица с красивыми доходными домами, сверкающими витринами магазинов, с кафе, ресторанами, с элегантно одетыми господами и дамами в шляпках – то был Курфюрстендамм, знаменитый бульвар, название которого я уже слышала. Ладыжников предложил мне взглянуть на дом, где когда-то жил Горький. И спросил, что я предпочитаю, извозчика или такси. Я сказала, что предпочитаю ходить пешком. Он тоже еще не устал. Дом под номером 203 был роскошен. А шестью домами дальше жили Варвара с Ниночкой. Он спросил, сколько комнат у нас сейчас. Я сказала: одиннадцать. Ну это минимум, что требуется Алексею Максимовичу, заметил он. И мы двинулись дальше.

Он показал мне, где жил большой австрийский писатель Йозеф Рот и где гулял другой известный австриец, какой-то Музиль. Андрей Белый долго жил на Клейстштрассе. Еще он показал мне на площади Ноллендоф кафе “Леон”, где праздновали тридцатилетие литературной деятельности Алексея. Мы зашли в кафе “Ландграф” на Курфюрстенштрассе, 75, где закатил скандал Маяковский, после чего Алексей стал питать отвращение и к Берлину, и ко всей эмиграции. Большой зал, огромные люстры и зеркала, мраморные столики, подиум, бюргеры с сигарами и газетами. Проводив меня до отеля, Ладыжников поцеловал мне руку и сказал: он знает, что я – ангел-хранитель Алексея Максимовича. Все, что он намеревался, он уже Алексею Максимовичу высказал, но попросил, чтобы я тоже сказала, что нельзя ему ехать домой. Любой ценой надо отговорить его. А еще я должна добиться, чтобы он перестал содержать всю эту ораву из тридцати дармоедов. Сам он слаб, не может им отказать. Он еще и стыдится, что они из него кровь сосут. Не позволяйте ему возвращаться в Советский Союз, сказал мне Ладыжников, погибнет он там, его будут использовать, выгоду извлекать, он будет марионеткой. А еще он сказал, что знает Алексеев характер, ему ежедневно нужна какая-то эмоциональная встряска, нужно постоянное обожание, а поскольку один человек этого ему дать не может, то он таскает за собой целый двор. Только с этим надо кончать.

Ладыжников мне понравился, благородный был человек, из старых большевиков-идеалистов. Он умер в Москве сразу после войны.

При входе охранники стали меня обыскивать, хотя уже видели меня в этот день, да и бумажку я им показала, которую мне всучили, когда уходила. Наконец один из охранников проводил меня наверх, но нас с ним отослали обратно, сказав: пускай позвонят из караульного помещения, чтобы мне разрешили войти. Охранник отвел меня вниз, стал звонить, а тем временем пулеметчики, дымя папиросами, таращились на меня из-за мешков с песком.

В комнате Алексея я застала лысого мужчину в толстых очках, с бородкой, похожей на ленинскую, а также средних лет даму и девочку лет десяти. Алексей представил их мне: Вера Моисеевна, тоже врач, их дочка Наташа, а товарищ – Николай Николаевич Крестинский, руководитель полпредства.

Волосы у Наташи были заплетены в две косички, на ней форменное синее платье и алый шелковый галстук – прямо просится на плакат, посвященный советской пионерии. Она училась в немецкой школе, где носила немецкую униформу, но вернувшись домой, тут же переодевалась. Русскую литературу и историю ей преподавала мать. Пионерского отряда в Берлине не было, но она так любила носить красный галстук, что в нем даже спала, и стирала его сама.

Алексей заверил их, что в моем присутствии можно говорить не таясь. Вот, развел он руками, товарищ Крестинский с супругой отговаривают меня от возвращения на родину, предлагают сказать, что я болен. Но оно так и есть, выпалила я. Алексей же ответил, что болезнь его – ерунда по сравнению с тем позором, что он живет в Италии по милости Муссолини. Для фашистов он – большевик, а для большевиков – классовый предатель и пособник фашистов, независимо от того, что он пишет. Надоело это ему.

Да, действительно, согласился Крестинский, эти обстоятельства выставляют Алексея Максимовича не в лучшем свете, однако советский климат для него исключительно вреден.

И это говорил советский полпред. Он видел меня впервые, но не боялся меня.

В Германии климат еще хуже, добавил он, и если бы советско-германские соглашения нужно было подписывать сейчас, то он бы не стал этого делать. Кризис в Германии будет усугубляться, коммунисты будут разбиты, и к власти придет правая диктатура, которая продержится до следующей мировой войны. Коминтерн поддерживает здешних коммунистов неохотно, сильная германская компартия Сталину ни к чему, зачем ему конкуренты в Европе. Советские провокаторы, внедренные в здешнюю партию, постараются подтолкнуть немецких коммунистов к безрассудным действиям, чтобы буржуям легче было с ними расправиться.

Алексей спросил, не думает ли сам Николай Николаевич эмигрировать вместе с семьей.

Нет, потому что его найдут в любом месте. Его отзовут, и они вернутся на родину. На какой пост назначат, там он и будет служить отечеству, хотя Сталин, конечно же, ликвидирует всех, кто когда-то работал с Лениным.

Крестинские удалились, я передала Алексею просьбу Ладыжникова не ехать сейчас в Союз. Алексей разозлился. Его положение совершенно иное, на родине все еще верят, что он – всемирно известный, влиятельный писатель, что, конечно, давно не так, но, пока в это верят, никто его не посмеет тронуть, и он запросто всех их переиграет.

Мы отправились дальше. Алексей всю дорогу читал. Мы везли с собой два ящика книг и три чемодана газет – материал для романа о Самгине. Он месяцами вел переписку, запрашивая источники, старые газеты, какие-то характерные для эпохи книги второстепенных и третьестепенных авторов; хотел написать духовную панораму нескольких десятилетий русской жизни. Из Союза материалы поступали со скрипом. Не хотят, чтобы я писал, с гордостью говорил он, намекая на трудности в сборе материала, понимают, шельмы, что уж теперь-то я опишу их всех. Не описал.

Максим также время от времени брал в руки книгу: возьмет, полистает и бросит, схватит другую, заглянет, отложит, поглазеет в окно. Он нервничал, хотел выпить, да было нечего, Алексей запретил. Я тоже не могла читать, смотрела на плоский и скучный пейзаж, на однообразной равнине весна была еще только на подходе, и я ловила себя на том, что хочу обратно в Италию.

Когда мы отправлялись из Неаполя, на вокзале наш багаж на тележке катили к вагону двое носильщиков, а потом загружали вещи через окно; в Берлине нам наняли уже трех носильщиков; я думала, что в Москве вокруг нашего багажа будут суетиться никак не меньше пяти чекистов. Но я недооценила силу советской власти. Уже на границе нас приветствовала внушительная толпа. Нас высадили из вагона, спустили на землю багаж, какие-то чиновные люди выступали с речами, размахивали флажками СССР пионеры в красных галстуках, белых рубашках и синих брюках или плиссированных юбках. Вернуться в поезд мы смогли только после того, как к нему прицепили специальный вагон-салон. До слез растроганный Алексей дрожащим голосом поблагодарил партию и правительство, всех своих читателей, строителей коммунизма и мировой пролетариат.

Салон-вагон состоял из единственного помещения, мягкие диванчики вдоль стен, медные поручни, встроенные столики, хрустальные люстры, на окнах – тяжелые драпировки, стены обтянуты красными шелковыми обоями, внушительная дорогая мебель темного дерева, вазы, ковры – в общем, в этом вагоне можно хоть мирный договор подписывать. Вот они – достижения советской науки и техники, усаживаясь на бархатную кушетку, воскликнул Алексей. Толпившиеся вокруг журналисты вытягивали шеи и записывали его слова.

Сопровождающие, прекрасно знавшие свое дело, а также местные начальники, партийные секретари, культработники, армейские и милицейские офицеры в униформе и в штатском усердно кивали. Такие вагоны делали при царе, так что и этот наверняка принадлежал кому-то из царской семьи или какому-нибудь министру, и весь вклад советской науки и техники в эту роскошь, видимо, заключался в том, чтобы чуть подновить эту чудом сохранившуюся диковину. Никто из них, разумеется, не заметил, как Алексей подмигнул мне. В такие моменты я просто таяла. Алексей сидел с непроницаемым лицом, он уже четверть века назад научился подавлять в себе смех, я тоже стояла рядом с деревянным лицом. Мне было сложнее, потому что он чуть ли не все лицо мог упрятать за свои усы. Наверное, все, кто видел меня в этот момент, считали, что я продувная чекистская бестия.

Дальше в дороге нас сопровождали какие-то важные шишки, кто такие – об этом мы не имели понятия. В Минске они сошли, и к нам посадили новых. На станции стояли тысячи людей, дружно махая руками и выкрикивая какие-то рифмованные лозунги. Алексей поприветствовал их, и опять ему удалось выжать из себя растроганную слезу, после чего мы вернулись в вагон. Тот же цирк повторился в Смоленске, где Алексей прослезился еще сильнее, но настоящий град слез он придержал для Москвы. Там он стоял у вагона, и плечи его сотрясали рыдания. Толпа встречающих, горланившая “ура”, зарыдала в ответ.

В комиссии по организации встречи был председатель правительства Рыков, от политбюро – Бухарин, Ворошилов, Орджоникидзе, был и нарком просвещения Луначарский, который в последнее время в печати стал покрикивать на Алексея, но Алексей в долгу не оставался. В Берлине Мария Федоровна жаловались, что Луначарский даже не отвечает на ее письма. Эта бездарь, трусливая тварь, добавила Мария Федоровна. Она достаточно долго кормила его на Капри, чтобы иметь о нем обоснованное мнение.

На привокзальной площади Рыков бросился ему на шею. Это он в 1919 году защищал “Всемирную литературу”, когда Зиновьев и Крупская задумали подчинить ее Госиздату; так ведь и подчинили. Во “Всемирную литературу” были вложены и солидные частные средства – Алексея, Ладыжникова и Гржебина, – государство же в это время взяло моду частные капиталы национализировать, иными словами, грабить.

Опять было много речей. Играл военный оркестр. Алексей слушал его с умилением, на сей случай у него были припасены особые слезы, хотя он терпеть не мог духовые оркестры, точно так же, как джазовые. Торжество длилось часа полтора, даже я едва не валилась с ног и боялась, что Алексей сейчас хлопнется в обморок и уже никогда не придет в себя. Лицо его было серым, он тяжело дышал, со лба градом катился пот, он ощупывал грудь, у него сводило желудок, он задыхался, но при этом благостно улыбался и в конце обнимался с встречавшими его членами ЦК.

Был на встрече и Станиславский, они долго хлопали друг друга по спине. Сильно сдал могучий когда-то красавец, как будто хребет сломали. Растроганно, долго обнимал Алексей и его жену Лилину; вражда между ними была давняя, из-за Марии Федоровны. Тут же были и остальные мхатовцы, и актеры, и служащие; по-настоящему он любил Качалова и Москвина. Качалов был в замечательной форме, а Москвин – тот вообще десятилетиями не менялся. Качалов играл ученого в пьесе “Дни солнца”, а Москвин исполнял роль Луки в “На дне”. Москвин умер пять лет назад, Качалов – три года назад, я обоих оплакала.

Наконец кавалькада из четырех машин отъехала от вокзала. Мы – на второй машине – отправились на квартиру Катерины Павловны. Сама она, тоже почетный член принимающей делегации, расположилась в машине Алексея, на заднем сиденье посередине, Максим сел позади шофера, Алексей сидел справа, а я, держа на коленях огромную санитарную сумку, которую мне вручили на вокзале, – на переднем сиденье рядом с водителем. Максим порывался даже сесть за руль, но товарищи объяснили ему, что об этом не может быть и речи.

Катерина Павловна жила в просторной квартире в Машковом переулке на Чистых прудах; да она и сейчас там живет. Большой дом в стиле модерн, словно выстроенный в Берлине. Носильщики занесли наверх чемоданы. За кислородным аппаратом я проследила лично, чтоб чего доброго не шарахнули о перила на повороте.

Алексей рухнул в кресло, он тяжело дышал, хватая ртом воздух, лицо посерело, он тер грудь, чуть не стучал в нее, как будто умоляя впустить. Ох, убьют они меня, простонал он. И укоризненно повернулся ко мне: даже Молотов, сукин сын, не приехал встретить! Да и Сталина не было! Они что о себе воображают?!

Со Сталиным ты вечером в Большом театре увидишься, сказал Максим.

Но Алексей причитал: да не выдержит он в театре, он там в обморок упадет. И потом, зачем откладывать до театра? Да что они думают? Тайно хотят с ним встречаться, в полумраке ложи?

От возмущения ему полегчало, к голове прилило немного крови.

Когда удалились носильщики, Катерина Павловна, сложив руки, упала перед креслом на колени и стала умолять Алексея ни слова не говорить никому по поводу дела о саботаже в Донбассе, а если кто будет спрашивать, сказать, что он ничего об этом не знает.

Это был первый процесс вредителей. В Колонном зале Дома Союзов, где когда-то стоял гроб с Лениным, уже десятый день шли заседания суда. Арестовали полсотни людей – инженеров, техников, бывших шахтовладельцев и акционеров. Обвинителей была целая армия, и государственных, и общественных, а адвокатов – от силы десяток. Процесс, которым дирижировал Вышинский, был открытым, но интерес был такой, что пускали только организованных посетителей. Катерина Павловна страстно доказывала, что все обвиняемые – контрреволюционеры и иностранные агенты, что они уже и в гражданскую тайно поддерживали белых, а теперь подготавливают в Донецке, в Харькове и во всем угольном бассейне почву для прихода капиталистов. Алексею будут задавать провокационные вопросы, но нельзя поддаваться на провокации, нельзя отвечать. Этим явным вредителям уже не поможешь. Да и не стоит этого делать. Приговоры им вынесли еще до того, как арестовали, кому расстрел, кому многолетний срок, и они будут приведены в исполнение. Помилований на этот раз не будет. Нужно преподать урок, с жаром говорила Катерина Павловна. В тяжелой промышленности разболтанность и головотяпство принимают такие масштабы, а производительность труда по стране так упала, что надо как следует их наказать, чтоб встряхнуть остальных. Ленинские послабления в экономике ни к чему не привели. Ужесточение тоже не дает результатов. Партия должна показать кулак. Диктатура есть диктатура, не унималась Катерина Павловна, которая руководила Политическим Красным Крестом и по должности ездила по тюрьмам и даже вытаскивала из них ежегодно десятка по полтора из многих сотен тысяч.

Как они здорово это придумали, мелькнуло у меня в голове. Пока Алексея будут с триумфом возить по стране, осудят массу невинных людей. И даже если он ни единого слова не скажет в поддержку судей, все равно будет выглядеть их сообщником.

Как же правы были те, кто предостерегал его от поездки на родину. Промолчит Горький – потеряет популярность в Европе, а если только попробует вступиться за обвиняемых, то сразу лишится всей помощи от советского государства.

Выхода из этой ловушки не было.

Мне выделили большую комнату для прислуги, с красивой старинной мебелью, которую в 1918 году Катерина Павловна лично выбрала среди конфискованного имущества. Среди прочего там было огромное зеркало в великолепной раме с резными лианами – мне говорили тогда, из какого дерева сделана эта рама, но я забыла, помню только, что из дорогого.

Вечером в Большом театре Алексей жал руку Сталину, низко кланяясь. Он это делал не от старости и не из-за болезни, а просто чтобы не так бросалась в глаза разница в их росте. Сталин был низеньким, не намного выше меня. Я изумилась, что он даже невзрачнее и плюгавее, чем Ленин. Сталин был в черных сапогах, черных галифе и белой гимнастерке, причем сапоги были на утолщенной подошве, поэтому он ступал осторожно, будто ходил по углям. Руку он подавал как-то вяло, по-женски или, как говорил Алексей, будто папа римский. Перед началом торжественного заседания все стояли на сцене; актеры, чекисты, одетые под работников театра, и чекисты, одетые под чекистов, восторженно аплодировали. В театре было все начальство, на расстоянии двух чекистов от меня высилась мрачная грузная Крупская, но ее как бы не замечали. Она уже окончательно лишилась влияния, вот ей и поручили выступить с приветственным словом.

В правительственной ложе Алексей и Сталин опять долго трясли друг другу руки. Зал аплодировал стоя.

Мы с Максимом, Крючковым и Катериной Павловной сидели в правой ложе бельэтажа. Крючкову это не нравилось, он, конечно, хотел бы покрасоваться рядом с начальством. Над нами было еще четыре яруса, а внизу – партер, и всюду сидели люди, около трех тысяч человек. Вместе с партийными работниками, профессорами и слушателями мы отмечали десятилетний юбилей Коммунистического университета. Пока бушевали аплодисменты, Сталин терпеливо стоял, улыбаясь, рядом с Алексеем, Молотовым и Рыковым, затем Сталин по-дирижерски махнул рукой публике и сел. Алексей опустился на стул рядом с ним, после чего наконец сели зрители и мы, повинуясь жесту Крючкова, тоже. Потом был концерт: взрослый хор, детский хор, оркестр из шестидесяти музыкантов, ансамбль народного танца. Я наблюдала за лицом Алексея, который уже по пути в театр жутко сипел и кашлял в машине, и я опасалась, как бы он не упал со стула. Привалившись к парапету ложи, он сидел, положив подбородок на руки, и напряженно, ни на секунду не отрываясь, с неподдельным воодушевлением следил за безумно скучной программой. Даже я поразилась тому, как он умудрялся держать себя в руках. На сцене, украшенной знаменами, Крупская своим бесцветным голосом бубнила что-то с трибуны в поставленный перед ней микрофон. Уследить за ее мыслью было невозможно, но напряженное внимание Алексея ничуть не ослабевало.

После торжественного заседания Алексей с Катериной Павловной поехали на Красную площадь, вторая машина, в которой сидели Максим, Крючков и я, следовала за ними. Остановились у мавзолея. Нас просили не выходить, мол, нас позовут, так что мы остались в машине. Сталина видно не было. А немного спустя Алексей с Катериной Павловной вышли из автомобиля, махнули нам, чтобы следовали за ними, и мы все, впятером, прошли в мавзолей. Узрев тело вождя, Алексей зарыдал, будто все еще находился в театре на глазах тысяч зрителей. Для того чтобы хорошенько разглядеть лицо облаченного в костюм Ленина, времени было мало, но и так у меня возникли большие сомнения, а стоит ли воскрешать эту восковую куклу, как это планировал Красин. Потом мы на двух машинах катались по ночной, залитой огнями Москве. Дом Союзов объехали стороной. А дома растроганная Катерина Павловна рассказывала, что Алексей всю дорогу плакал.

Еще через три дня Алексей снова попросил отвезти его в мавзолей. Постоянный шофер Катерины Павловны говорил, что товарищ Горький был в мавзолее один, и достаточно долго. Шофер этот весь был какой-то елейный, угодливый, наверняка до этого занимался на Лубянке пыточными делами; он сыпал шутками-прибаутками, но я старалась избегать его взгляда. В мавзолей Алексея не сопровождали ни фотокорреспонденты, ни партийные начальники, он играл не для них, но то, что играл, в этом я уверена, – позировал так, будто Ленин пристально наблюдал за ним со своего ложа.

Пока Ленин был жив, Алексей упорно пытался влиять на него. В эмиграции был его негласным советником, и Ленин считал полезным поближе его к себе подпустить. Во время встречи на Капри Алексея постигло тяжелое разочарование: Ленин не собирался заниматься культурным развитием масс, отобрал у Алексея рабочую школу, перетащил ее под Париж, а затем и совсем похерил – не хотел, чтобы в России распространялись еще чьи-то взгляды, кроме его. После 1917 года Алексей опять суетился вокруг него, будучи как бы советником, но при этом жестоко его критиковал. Однако же, несмотря на их разногласия, смог добиться, чтобы большевики выпустили на свободу несколько сотен людей. Он даже из Берлина, из новой своей эмиграции, пытался советовать Ленину, что и как надо делать в России, да только его не слушали.

Наверное, он позировал там для себя, играл роль скорбящего и сам для себя был публикой. Готовился к дальнейшему лицедейству. Разыгрывал потрясение, надеясь, что, может, от этого легче будет прикидываться ленинцем.

По утрам Катерине Павловне приносили “Правду” и “Известия”. К этому времени ее уже дома не было, она убегала рано – согласовывать в вышестоящих инстанциях программы Алексея. Первой газеты просматривала я и оставляла их на обеденном столе, чтобы, помимо утреннего кофе и сырого яйца, Алексей получал и духовную пищу.

Читала я и отчеты об идущем в Москве судебном процессе. “Правда” и “Известия” ежедневно осыпали подсудимых всевозможными проклятиями, подробно излагали речи прокуроров; анонимные комментаторы пересказывали пункты обвинения, расцвечивая их дальнейшей бранью; речей назначенных адвокатов в газетах не было. По силе негодования выступления обвинителей напоминали речи на процессе Бейлиса перед началом войны; волну протестов против антисемитской шумихи в то время поднял Короленко, который, когда запрещали его статьи, распространял их в виде листовок. На этот раз вместо всемирного заговора и кровожадных евреев клеймили наймитов империализма, презренных предателей и классовых врагов. Только теперь уже не было Короленко, который смог бы добиться отмены обвинений в измене родине. Очень часто использовалось изобретенное Лениным выражение “классовый инстинкт”, его даже не требовалось объяснять, потому что считалось само собой разумеющимся, что, в соответствии со своим классовым происхождением, человек обладает как бы врожденной системой взглядов, от которых он не способен избавиться. Слово “специалист” стало синонимом “саботажника” и “вредителя”. Инженеры и техники были форпостом антисоветской подрывной борьбы западного империализма, все как один они были изменниками родины, это из-за их происков снижались в стране производственные показатели, поэтому – смерть им!

Однажды утром, когда я принесла Алексею кофе, он сказал, что сейчас ничего не мог бы поделать даже Короленко.

Читатели газет, возможно, уже заметили, что Алексей вернулся в Советский Союз, а о процессе молчит. Но вообще-то он не молчал. На заводах, в школах, на стройках – каждый день для него устраивали какой-нибудь “стихийный” митинг на час-полтора, отчего и здоровый-то мог бы загнуться; он выступал в духе “Правды” и “Известий”, так, как будто никогда в жизни не имел никаких конфликтов с большевиками, и был даже правоверней, чем авторы передовиц. Правда, процесса он не касался, но саботажников в общих словах осуждал. На всех выступлениях я была рядом с ним, мало ли, вдруг ему станет плохо; возила с собой санитарную сумку, в которую даже не заглянула, чтобы поинтересоваться ее содержимым. Выступления активизировали его кровообращение. Я никогда не говорила ему ни слова, и все-таки иногда он орал на меня, мол, чего я смотрю на него, как будто убить собираюсь.

Он был в бешенстве, что опять его провели, только на этот раз его обхитрил не Ленин, а Сталин.

Заводы, фабрики, школы, профсоюзы, партийные организации следовали сплошной чередой, иногда он за день так уставал, что невозможно было его раздеть. И всюду одно и то же: Алексея приветствуют пионеры, он целует их, выступает партсекретарь, затем какой-нибудь проверенный активист, бурные овации, ответное слово Горького, опять овации, “Интернационал”. Смотрели на него, как на куклу, да он куклой и был, ходячим скелетом по имени Горький. Его ничуть не боялись. Боялись меня, думали, я человек Лубянки. У Алексея была высокая температура, он кашлял и харкал кровью. Когда кровь шла горлом, наступало временное облегчение. Каждый день приезжали врачи – профессор Левин или профессор Плетнев. Спросив, что я ему даю, соглашались со мной, потом сплетничали, рассказывали анекдоты, избегая политических тем, а больше пичкая меня какими-то сальностями из жизни актеров. Алексей, даже полумертвый, с докторами был очень любезен, на то они и доктора. Он их ни в грош не ставил – и все-таки уважал. Он боролся за то, чтобы в Москве был создан Институт экспериментальной медицины – для того, чтобы “победить смерть”, и вел переписку на эту тему с кучей разных людей. Из Сорренто ежедневно пересылали по сорок-пятьдесят писем, а многие его корреспонденты писали уже на московский адрес – в последнем случае письма читали только советские цензоры, а итальянцы могли расслабиться. В Москве, как и дома, письма сперва читал Крючков, затем передавал их Алексею, который на половину отвечал сам, на остальные же ответы кропал Крючков. Чего-чего, а трудолюбия этому бедолаге было не занимать.

В Москве писаниной всякого рода его заваливали гораздо активней, чем за границей. Он вставал ни свет ни заря и несколько часов проводил за письменным столом, после чего нас везли на какой-нибудь митинг или на заседание, а вернувшись за полночь, он, смертельно усталый, садился опять читать рукописи. Толстенные романы безнадежных дилетантов Алексей читал с карандашом в руках; читать иначе он не умел – только правя по ходу дела их жуткие фразы и все время надеясь: вдруг все же отыщется среди них талант.

Как-то в конце июня я вдруг заметила, что в прихожей Максим, Алексей и Крючков крутятся перед венецианским зеркалом, примеряя на себя парики и накладные бороды. Угольно-черный парик – изделие какого-то криворукого парикмахера – на Алексее смотрелся ужасно. Накладные усы он приладил поверх своих собственных, которые были намного длиннее фальшивых; на куске тряпки телесного цвета вместе с усами болталась длинная сивая борода. Всю эту бутафорию Крючков раздобыл в костюмерной Художественного театра, даже с лихвой приволок, на выбор. По-мальчишески ржа и показывая друг на друга пальцами, они все это примеряли. Алексей хохотал и махал руками; он хотел, чтобы я тоже надела на себя накладную бороду и усы, и очень веселился, видя, как я протестую. Максим прыгал как сумасшедший, по-детски радуясь, а Крючков примерял на себя парик с мрачным видом, чувства юмора в нем не было ни на грош – как только Мария Федоровна его столько лет выдерживала.

На следующее утро Алексей, выпив кофе, долго поправлял на себе перед зеркалом парик и фальшивую бороду. Максим и Крючков были заняты тем же самым. Они облачились в замызганные пиджаки, натянули на головы какие-то жеваные фуражки, от которых за версту разило бутафорским цехом, надели калоши и крадучись вышли из квартиры. Обернувшись на лестничной площадке, Алексей помахал мне и подмигнул.

Когда из спальни вышла заспанная Катерина Павловна, я спросила, не знает ли она, куда они подались. Она ничего не знала и в панике бросилась кому-то звонить.

Вернулись они вечером очень веселые, сорвали с себя парики и бороды, Алексей с Максимом, хохоча и перебивая друг друга, стали рассказывать об их приключениях, Крючков улыбался.

Они устроили вылазку в реальную советскую жизнь, дабы разобраться, что она собой представляет. “Инкогнито” – на все лады повторяли они волшебное слово, как будто уже своим звучанием оно делало их невидимыми. Алексей как-то дал мне роман “Человек-невидимка” Уэллса, в довоенном еще переводе. И когда в 1918-м он принимал автора у себя в Петрограде, я имела возможность с ним познакомиться. А роман был – сплошной кошмар. Особенно мне врезалась в память сцена в финале книги, когда человек-невидимка, после того как его убили, постепенно становится видимым.

Они болтались в районе Киевского вокзала, ели пельмени в какой-то столовой, пили пиво в пивной и чай в чайной. Алексея никто не узнал, это был триумф. И в общем они обнаружили, что прохожие одеты прилично, официанты вежливые, пельмени вкусные, пиво отменное, чай как чай, так что они могут подтвердить, что советский уровень жизни нисколько не уступает западному. Никто не ругается матом, не плюется на землю, все дешево, и неправда, что рядовой гражданин не может купить себе пива или папирос. На улицах так же чисто, как в Берлине, в подворотнях повсюду пепельницы и плевательницы. Кругом громкоговорители. Духовые оркестры на площадях. Не будни, а настоящий праздник. Пусть попробуют повторить это капиталисты!

Алексей хохотал, мотал головой, хлопал себя по коленкам.

Я глянула на Крючкова – он стоял с невозмутимым видом. Ну ясно, о плане Алексея он своевременно предупредил товарищей, и они расставили всюду чекистов. Чекистами были официанты и посетители, прохожие и, может быть, даже бродячие псы. На день перекрыли окрестности. Интересно, сколько понадобилось народу для такой акции? Не одна сотня. Организовали товарищи соответствующий уровень жизни, и теперь десятки агентов, поди, строчат в своих донесениях: Максим Горький – законченный идиот, и надуть его проще пареной репы.

Вечером, когда я включала машину, Алексей недовольно скривился. Несмотря на удавшийся розыгрыш, настроение у него было мрачное. Я ничего ему не сказала.

Через несколько дней он заявил, что попробует спасти Голованова. Тот был хормейстером Большого театра, профессором консерватории, музыкальным руководителем филармонии. По мнению Алексея, Голованов, лучший в мире оперный дирижер, временами немного чудит, может запросто переиначить партитуру Моцарта, вписав в “Реквием” тубу, чтобы в оркестре никто не отлынивал, но музыкант он великий и отличный руководитель, умеющий поддерживать жесткую дисциплину. Начиная с апреля его травят в “Вечерней Москве” и “Комсомольской правде” – еще хорошо, что не в “Правде” или “Известиях”, сказал Алексей. Пишут о “головановщине”, обвиняют его в буржуазно-консервативных вкусах и успели арестовать уже нескольких музыкантов.

Сталин, конечно же, представления не имеет об этих арестах, думает Алексей, скорее всего, на Голованова ополчились где-то на более низком уровне, такие сейчас времена, что все бездари нападают на всех талантливых. И это естественно, когда кроме политической благонадежности других критериев просто нет. Музыкантов, наверное, можно спасти, но если он попытается совершить невозможное, чтобы спасти инженеров, то не сможет добиться даже возможного.

Алексей попытался вступиться за арестованного Голованова, когда они вместе со Сталиным были в Малом театре. Сталин то ли никогда не слышал этого имени, то ли прикинулся, будто не знает его, понять это было невозможно. Хороший актер, сказал потом Алексей, жаль только, что не по театральной стезе пошел.

После спектакля в окружении своры чекистов я ждала у театра, пока Сталин, Катерина Павловна, Алексей и автор пьесы Тренев беседовали в театральной гостиной. К этому случаю Алексей заказал такие же китель и сапоги, какие имел обыкновение носить Сталин; портной снимал с него мерку накануне. Есть даже фотография: Сталин с двумя писателями. Тренев, в обычном костюме, косится на Алексея, который явно обставил его с этим кителем. Пьеса шла уже полтора года, называлась “Любовь Яровая”. Плоская, назидательная, персонажи говорят языком, каким нормальные люди не разговаривают. Массовки следуют одна за другой, звучат какие-то лозунги, несчастные актеры то околачиваются на сцене неизвестно зачем, то выдают бесконечные тирады. Вот какая она, новая драматургия. Актеры, до небес расхваливаемые критикой, тоже были ужасны. Зато хороша была исполнительница главной роли Пашенная – тоже выросла в театральной среде, как Мария Федоровна. Ну, раз Сталин посмотрел, то этот Тренев теперь будет у нас постоянным автором, сокрушались в фойе билетерши, каждый пук его будут ставить. Так оно и произошло. Но я, к счастью, других его пьес не видела. Алексей еще до войны одобрительно отозвался об авторе, когда тот прислал ему на Капри рукопись своей первой пьесы. Алексей был тщеславен, а Тренев ему льстил, как, наверное, ни один другой писатель.

В тот вечер пульс у Алексея подскочил до 140. Много сил отнял у него этот грандиозный спектакль, когда нужно было разыгрывать перед Сталиным энергичного, крепкого и напористого, остроумного человека.

На квартире у Катерины Павловны для Алексея провели дополнительную телефонную линию, аппарат звонил днем и ночью не умолкая, да и в прихожей толпились люди, хотя Крючков предварительно визитеров просеивал. Чего только не просили у Алексея писатели земли русской: рекомендовать их в какое-нибудь издательство или журнал, найти переводчика, издателя за рубежом, добыть пособие, отредактировать или переделать рукопись, дать отзыв, посодействовать в получении медикаментов, жилья, кредита, вызволить члена семьи из тюрьмы, усыновить ребенка, добыть денег, дров на зиму, на весну, на лето, излечить от сглаза, в общем, ждали всего на свете. И Алексей действовал, организовывал, добывал, ходатайствовал, наводил справки. Напрасно я умоляла его поберечь свое драгоценное время и силы, он через день принимал просителей. Я не знаю, сколько тысяч писателей было тогда в Советском Союзе, но казалось, что все они – от Мурманска до Владивостока – толпились в квартире Катерины Павловны. На лестнице стояла длинная очередь, как будто у нас колбасу давали. В подъезде и перед домом дежурили милиционеры. Я ворчала, что мы превратились не то в жилкомиссию, не то в дровсклад, но Алексей от меня отмахивался и принимал всех подряд, за исключением одного человека. Маяковский звонил раз двадцать, Крючков неоднократно о нем докладывал, но Алексей упрямился, не мог простить ему берлинского оскорбления.

Сверх всего, товарищи организовали для Алексея большой вояж по стране. Я диву давалась, как он не сломался в первую же неделю. Помимо меня, его сопровождали доктор Левин и доктор Плетнев, а также писатель Тихонов, его старый друг. Еще, из-за кислорода, с нами отправился техник, в котором не было никакой нужды, а также куча официальных чекистов, двое чекистов под видом водителей, которые шоферили по очереди, и, конечно, Крючков.

Мы побывали в Запорожье на строительстве Днепрогэса, которое началось годом раньше. Инженеры, бригадиры, рабочие – все были там заключенные, все, кроме охранников. Рабский труд, с горечью определил Алексей, так строили пирамиды. А потом изливал восторги перед принимающей делегацией и плакал от радости, что рабочее государство способно на такие свершения. Шесть дней мы провели в Крыму, и снова в дорогу, из одного города мчались в другой, в машине пользоваться аппаратом было невозможно, и Алексей задыхался. Баку, Тбилиси, Ереван, приемы, приветствия, здравицы, фотографирование; затем плыли на пароходе по Волге, от Царицына до Казани – со стороны хозяев это был символический жест: когда-то в молодости их драгоценный гость уже плавал по тому же маршруту, только в обратном направлении. На пароходе к нам присоединился Максим, легко нашедший среди чекистов и друзей, и выпивку, он был счастлив, раскрепощен, развлекал своих новых приятелей анекдотами. Ему бы теперь в Сорренто быть, рядом с Дарьей, второй его дочкой, которой всего восемь месяцев.

Алексей лежал в шезлонге на палубе, пытался писать, но в основном дремал, потому что в каюте не высыпался. Он похудел, почти ничего не ел, хотя пароход основательно загрузили мясом, рыбой, всяческими дарами моря, фруктами – Катальдо, увидев такое, разинул бы рот. Два дня мы провели в Казани, было сорок в тени. Максим тоже страдал, а его отец уж тем более, каждые полчаса во избежание обезвоживания я поила его водой, чаем, кофе; мы в то время еще не знали, что в таких случаях чай и кофе противопоказаны.

В приволжских городах в это время всюду шли митинги против вредителей-саботажников. На борту судна из громкоговорителей тоже неслась ядовитая ругань. Смерть предателям – врагам народа, к ответу вредителей, буржуазных спецов, инженеров, призывали ораторы. Алексей в таких случаях обычно сбегал в каюту.

В Москве прокурор Крыленко для одиннадцати обвиняемых потребовал смертной казни, и 9 июля четверо инженеров и один служащий были расстреляны, остальным высшую меру заменили на десять лет заключения. Годы спустя я слышала, что их тоже потом ликвидировали, только им перед этим пришлось помучиться. Когда приговор приводили в исполнение, мы как раз второй день находились в детской исправительно-трудовой колонии Макаренко.

Крупская незадолго до нашего приезда обрушилась на съезде комсомола с критикой на Макаренко, создавшего колонию для беспризорников. Ее речь опубликовала “Комсомольская правда”. Алексей прочел и попросил организовать ему поездку в колонию. Перековка преступников захватила педагогическое воображение Алексея. С Макаренко, этим маленьким, хрупким, болезненным педагогом, они подружились с первой минуты. В конце второго дня Макаренко приволок Алексею несколько сотен страниц своих заметок, и Алексей в тот же вечер на их основе стал писать книгу. Я возмутилась: еще один дилетант, может быть, уже хватит? Но он сказал, что это достойный человек, и видно ведь, что он болен. Как будто сам Алексей был здоров! Я заявила, что знаю многих людей, которые побольнее Макаренко, но они порядочнее него, потому что не пишут. Алексей рассмеялся, но все же продолжил писать, и писал, писал; книга вышла потом под названием “Педагогическая поэма” и под именем Макаренко.

По дороге Тихонов, которого я знала с 1905 года, в разговоре со мной отпустил по поводу окружающего несколько едких замечаний, но, наверное, не от храбрости, а потому, что ему поручили меня прощупать. Он не знал, пишу ли я тоже доносы или не пишу. Он посетовал, что вот, мол, какие картины приходится Алексею Максимовичу наблюдать: кругом нищета, бесправие, мрак. Я покачала головой, но ничего не сказала. Тихонов продолжал: он видел, как в Сталинграде Алексей собирался сойти на берег, но, увидев толпу, передумал и спрятался в каюте. Я-то видела, что он вовсе не прятался, ему просто плохо было.

Когда мы прощались с Тихоновым, я почувствовала угрызения совести. Ведь вполне могло быть, что он вовсе не провоцировал меня, а просто раскрыл мне душу, ну а я, хоть и знала его много лет, отнеслась к нему с недоверием.

По возвращении мы провели одну ночь на квартире Катерины Павловны, а на следующий день переехали на дачу под Зеленоградом, в сорока километрах от города.

Все на даче сверкало, с утра там, наверное, еще работали, потому что на косяках висели бумажки: “Осторожно, окрашено”. Видимо, не одной бригаде пришлось потрудиться ради того, чтобы всемирно известный товарищ писатель мог отдохнуть от торжеств в его честь. Дача была невероятно большая и очень причудливая, но, конечно, там было лучше, чем в Москве у Катерины Павловны. Два года назад особняк превратили в правительственный дом отдыха, и вся округа была под контролем чекистов. А я-то надеялась, что хоть за городом они нас оставят в покое.

Называлась усадьба Морозовкой, потому что была построена одним из Морозовых – Николаем, тоже богатым мануфактурщиком, как и Савва. Строение, как сказал Максим, было помесью китайской пагоды, средневекового замка и прогулочного теплохода. Алексей предпочел бы другую морозовскую усадьбу, поближе к Москве и не такую затейливую – ту, где после последнего покушения жил Ленин, но Сталин сказал, что не может турнуть оттуда младшего брата Ленина, который, распугивая окрестных дачников, гоняет по парку на самоходной коляске, закупленной для больного вождя в Англии. Только гораздо позднее Сталину удалось все же выдворить из усадьбы этого гонщика и устроить там ленинский мемориал. Несколько памятных вещиц, оставшихся от Ленина, передала в музей Мария Федоровна. Роскошную мебель выбрасывать не решились, уж больно она хороша, а накрыли ее белыми чехлами, чтобы советские люди не видели, в каких условиях жил их вождь, прославившийся своей скромностью.

От писателей в Морозовке мы были избавлены, зато появились начальники.

Еще в поездке по стране мы встретились с Ягодой. Потом нас пригласил на дачу Уханов, председатель московского исполкома, и там тоже был этот Ягода, или Земеля, как за глаза, только при мне называл его Алексей. Будучи заместителем шефа ОГПУ Менжинского, он, среди прочего, присматривал за деятелями советской культуры. Он тоже был родом из Нижнего Новгорода, Алексей знал его родителей, во всяком случае, так утверждал Ягода, а Алексей кивал. Еще поминали родню из семьи Свердловых, но эта линия для меня оставалась неясной, и Ягода не очень стремился ее прояснить. Это был низенький, с небольшими усиками человек, совершенно невзрачный – встретишь на улице, не узнаешь, идеальный, можно сказать, шпион.

“Уважаемый Генрих Григорьевич” – так я к нему обращалась, а он ко мне – “Дорогая Олимпиада Дмитриевна”. И с первой же встречи я увидала, что он на меня запал, ну просто до слез влюблен. Наконец-то нашелся еще один человек, который умеет плакать. Я так четко себе представляла, как он у себя на Лубянке листает мое досье. Главный чекист также не чаял души в Максиме – в отставном чекисте, приставленном сейчас к отцу, о чем Ягода ему даже шутливо напомнил. Ягода дарил ему заграничные альбомы для рисования и какие-то особенные кисточки, а Максим в благодарность набросал его портрет углем, и Ягода был без ума от счастья. На Алексея тоже имелось досье в ЧК, его завели в 1918 году, перенеся в него все, что было у царской охранки. В 1920 году ему говорил об этом Дзержинский.

Мы часто жарили шашлыки в саду. Огонь был слабостью Алексея, который обожал смотреть на языки пламени, любоваться углями и называл себя пироманом. Мяса чекисты привозили столько, что мы не съедали и малой части. Как-то раз охранники заложили сразу пять костров да плеснули на них бензину, чтоб как следует занялись, костры загорелись, слились в один, и заполыхало так, что насилу смогли потушить. Земеля тоже тушил, причем был он в приличном подпитии, как только изнутри не вспыхнул.

Я вынуждена была опять переквалифицироваться в экономку, столько ездило к нам народу. Ежедневно появлялся Ягода, его дача была где-то рядом. Я отдавала распоряжения поварам, что и как готовить; все чекисты меня как огня боялись. Инъекции Алексею по-прежнему делала я, хотя доктора постоянно крутились тут же: Плетнев, Левин, Горшков, Халатов, Хольцман, Сперанский – кого только не было. Их по очереди привозили из Москвы на машине. Доктора привыкли уже к тому, что во всем можно положиться на меня, а им делать ничего не надо – философствовать только да строить планы, как организовать в Москве Институт экспериментальной медицины. Так от них хоть вреда было меньше.

Последним пунктом поездки был Ленинград. Алексею стало настолько плохо, что его положили в больницу, обследовали и заключение о состоянии его здоровья опубликовали в “Правде”: туберкулез, миокардит. Я пыталась протестовать против этой идеи, мол, не надо усугублять его переживания по поводу болезни, однако меня не послушали. Выписали новые препараты, но я не стала ему давать их, а когда у него диагностировали аппендицит, то я попросту выгнала врачей из палаты. Он умрет, он не выдержит операции, орала я им. Видимо, я так напугала их своим визгом, что в течение нескольких часов никто из врачей не смел сунуть носа в палату. А через два дня Алексей поправился.

Он частенько вспоминал Манухина, который на каждую процедуру приносил две бутылки вина, одну они распивали перед процедурой, другую – после, потому что “красное вино способствует кроветворению”. Я же хвалила всегда горчичники – от них точно хуже не будет. Незадолго до нашего отъезда в Союз к нам наведался доктор Горшков, который отдыхал в Сорренто несколько недель. Так он, бывало, залепит ему всю спину горчичниками, вот и все лечение.

Врачи, говорилось в “Правде”, не рекомендовали Горькому возвращаться в Советский Союз раньше мая 1929 года. Можно было подумать, что он когда-нибудь обещал, что вернется на родину. Но он все же послал телеграмму в “Правду”: мол, уезжаю с тяжелым сердцем, в Советском Союзе чувствовал себя очень спокойно, до свидания в мае. А в поезде попросил меня придушить его, если только он вздумает еще раз ступить на советскую территорию.

Мура вернулась в Сорренто еще раньше нас. Привезла Тимоше из Парижа и Берлина кучу всякого барахла. И этим тряпкам Тимоша радовалась даже больше, чем встрече с Максимом. Второй ребенок ничего не решил, точно так же, как первый. Я провожу много времени с Марфой и Дарьей, хотя у них есть итальянская няня, но все же им надо как следует выучить русский язык. Максим ходит как потерянный и все повторяет: поехали все в Советский Союз. То есть мы, соррентинцы, и Мура с двумя детьми. Воссоединим, так сказать, семью. На что Мура ему отвечала, что своих детей она хочет воспитывать в русском, и даже в советском, духе, но делать это предпочитает на ненавистном Западе. А уехав, она написала в письме к Алексею, что жить он мог бы только в Советском Союзе, а работать – только в Сорренто. И была права. Со временем также выяснилось, что Максим сделал целую серию фотоснимков о том, как они шатались по Москве в париках и с накладными бородами, и несколько таких фотографий Алексей еще из Союза послал Муре. По почте, из Москвы, за границу! Начиная с 1902 года все письма Алексея читали почтовые цензоры – царские, большевистские и фашистские. И в своей переписке он это учитывал. Он умел формулировать мысли расплывчато, иногда получатели даже не понимали, откуда берется в его письмах какой-то детский энтузиазм. А он этим либо усыплял бдительность цензоров, либо хотел что-то донести до начальства. Если уж книг и статей его не читают, потому что ленивы или им это неинтересно, то пусть познакомятся с его мнением хотя бы из донесений секретной службы.

Фотографии с париками он послал Муре в Англию – пускай прилагают их копии к донесениям. Пусть полюбуются ими в ЧК и в Интеллидженс сервис, а по дороге пускай еще глянут немцы, как эти наивные простофили пытаются провести чекистов. Но что же это за инкогнито, если тот, кто прячется, всеми силами пытается себя выдать? Выходит, что Алексей глумился над всеми спецслужбами мира одновременно.

На следующий год вместе с нами в Советский Союз поехала и Тимоша с детьми. Душить Алексея я не стала; он то ли забыл о своей просьбе, то ли не хотел о ней вспоминать, ну а я решила ему не напоминать.

По вечерам, сидя на веранде, он слушал болтовню Земели, кивал, они дружно дымили папиросами. Катерина Павловна часто нас навещала на даче, прибывая в служебном автомобиле; тут у нее была своя комната, а для ее водителя снимали жилье поблизости.

Максим наконец-то сбежал от семьи, присоединившись к экспедиции в Заполярье. Его поездку организовал Ягода, который осыпал Тимошу сладостями и подарочками. Он, конечно, урод был, но какой-никакой, а мужчина, ну а Тимоша, с тех пор как они поженились с Максимом, жила как в тюрьме.

Ягода был женат, а человек такого высокого ранга развестись не мог. Максим тоже не мог развестись, этого не хотели ни Катерина Павловна, ни Алексей. В самом деле, пользы от развода не было бы ни Тимоше, которая не стала бы от этого свободней, ни Максиму, который если бы и сошелся с кем, то еще неизвестно – с женщиной или с мужчиной. Чекистам он был не нужен, достаточно было того, что он находится при отце; возможно, они иногда расспрашивали его о Крючкове, который и сам работал на них. В общем, жили каким-то образом, хотя ничего не было решено, да и не могло разрешиться. Тимошу пожизненный карантин, прямо скажем, не радовал, и вот наконец кто-то ее приласкал. А Максим тем временем пил в свое удовольствие с приятелями в экспедиции. Ухаживавший за невесткой Горького лубянский начальник стал, по сути, членом семьи и пытался проведать у Алексея о намерениях Сталина, который был от него не в восторге.

Помимо ухода за Алексеем, я в основном занималась детьми. Предложила нанять для малышек хорошего педагога, но с этим решили не торопиться.

Ежедневно нам поставляли свежую рыбу, раков, устриц, говядину, фрукты, которых хватало и на гостей, и на всю охрану.

Как-то вечером Ягода сказал, что один заключенный, сбежавший на Запад, опубликовал там книгу о Соловках, и надо бы опровергнуть его вранье, да только не безразлично, кто это сделает. Объяснить надо нашим друзьям на Западе, что лагеря у нас созданы для перевоспитания и что советский строй – самый гуманный строй в мире.

Я не думаю, что Алексей мог отказаться. К поездке он основательно подготовился. Катерина Павловна бывала в лагере неоднократно и кое-кого даже вызволила оттуда, так что она обо всем Алексею поведала. Недавно на Соловки завезли малолетних преступников, рассказывал ему Земеля, и педагоги на них совершенствуют гуманные методы “перековки”, разработанные Макаренко; на это стоит взглянуть. Алексей все еще возился с рукописью Макаренко, проклиная себя за то, что занимается ею вместо работы над “Самгиным”.

Он поставил условие: ему должны заранее предоставить список заключенных Соловецкого лагеря. Земеля взвыл: 60 тысяч человек, учет за актуальным состоянием не поспевает, народ прибывает и убывает, живут, умирают, ну, все как на воле. Но Алексей стоял на своем, так что в конце концов приехали двое вохровцев и привезли с собой несколько дюжин папок.

Сидели на Соловках все больше ученые, инженеры, юристы, врачи. Невзирая на все старания Алексея, не смогли большевики примириться с интеллигенцией. Уже начало вымирать первое поколение большевиков, в котором было еще немало идеалистов, более или менее терпимых к другим представителям интеллигенции и считавших, что оппонентов можно убедить с помощью аргументов. Ленин полагался только на насилие, но рядом еще находились люди, которые его сдерживали. А новые, молодые, в отличие от стариков пощады не знали, верили только в террор.

Добравшись до буквы “Д”, Алексей нашел кого-то, с кем он обязательно хочет встретиться, и сказал об этом Ягоде. Ягода не возражал.

Алексей поставил еще одно условие: Тимоша поедет с ним.

Тимоша сперва отнекивались, мол, чего она там забыла, в лагере. Не хотела показывать, что смекнула: Алексей не хочет ее оставлять тут одну с Земелей.

Он раскрыл ей веером фотографии, на которых красовались чекисты в сапогах и обтягивающих галифе. Поглядела Тимоша на них и тотчас дала согласие на то, чтоб с нее сняли мерку.

Увидев ее в новой экипировке, Земеля ахнул.

Тимоша вся в коже: черная кожаная фуражка, элегантный черный жилет с меховой оторочкой, черные кожаные галифе, высокие узкие сапоги и черный стек в придачу. Она была ослепительно хороша, кинозвезда, и только! Тимоша со смехом крутилась у зеркала; для кого-то лагерь означал неволю, для нее же поездка туда была экскурсией и, можно сказать, даже глотком свободы.

Везли их на пароходе “Глеб Бокий”, том самом, что доставлял в Соловецкий лагерь новых заключенных. А человек, в честь которого он так назван, был еще жив-здоров, возглавлял в ГПУ спецотдел, где разрабатывали какие-то препараты для воздействия на сознание арестованных, чтобы упростить допросы, и испытывали их на зэках. А в другом, еще более секретном отделе экспериментировали с гипнозом, секретным же он был потому, что психология, как наука буржуазная, тогда была под запретом. Ягода говорил, что подобные методы гораздо гуманнее, чем побои, да и более эффективны. Алексей же, испытывавший отвращение к физическому насилию, согласно кивал.

В его честь тоже назван был теплоход. Да и много чего еще – школы, улицы, многочисленные учреждения, город. Разница состояла в том, что Глеб Бокий было настоящее имя, а Горький – писательский псевдоним. Свои письма он всегда подписывал именем Пешков, за исключением адресованных зарубежным писателям и всяким международным организациям. А “Максим Горький”, во всяком случае для него, было явлением умственным, каким-то фантомом, абстракцией, с которой у Алексея, собственно говоря, не было ничего общего. За содеянное Горьким Пешков не отвечал. Он терпеть не мог критики и, выслушивая ее в качестве Пешкова, недовольно бурчал, дескать, он ни при чем тут, это все Горький.

В 1917–1918 годах Глеб Иванович Бокий был заместителем председателя питерского ЧК, и Алексей его ненавидел. Это он был организатором красного террора в Петрограде после того, как 30 августа 1918 года на Ленина совершили известное покушение, о котором в Питере все были уверены, что его устроило чекистское руководство, чтобы можно было карать всех подряд. О том, участвовал ли в подготовке покушения сам Ленин или только те люди, которые претендовали на его место, мнения были разные. Об этом же шли разговоры и после следующего покушения, в котором задействован был его водитель. Видимо, по-настоящему в то время люди еще не боялись, раз осмеливались обсуждать подобные вещи. В связи с этой историей тогда всплыло и имя Бокия, во всяком случае, в 1929 году Ягода именно его называл инициатором красного террора.

Позднее Алексею довелось плавать на теплоходе, который носил имя “Максим Горький”. Но я ему еще до того сказала, мол, не к добру это – плавать в компании людей, чьими именами еще при их жизни называют пароходы и прочее. Он только кивнул.

Когда они плыли из Кеми мимо какого-то острова, Алексей заметил с палубы, как на берегу огромная масса заключенных, будто по команде, бросилась на землю. Ну понятно – это чтобы их не заметили с корабля. Чекисты, стоявшие рядом, напряженно следили за ним: заметит товарищ Горький зэков или не заметит. Товарищ Горький никого не заметил, он стоял, привалившись к перилам, и прикуривал папиросу. Чекисты вздохнули: старый пень уже не соображает, да и глазами слаб. Но вдаль Алексей видел замечательно и очками пользовался только для чтения.

На главном Соловецком острове их провели по монастырю, подбеленному-подкрашенному к их приезду. Заключенных рассовали по подвалам или куда-то вывезли, потому что кругом были какие-то одетые зэками вполне упитанные граждане. Такого количества вохровцев в лагере быть не могло, так что наверняка их для этого случая свезли из других мест. Ему предложили осмотреть камеры, но Алексей поспешил дальше, все равно ведь не заключенных видит перед собой, да и камеры все были убраны и покрашены. Кое-где даже поснимали решетки, но следы от них все равно остались, не смогли их закамуфлировать.

Показали редакцию лагерной газеты и оборудованный в помещении бывшей трапезной театральный зал, где заключенные ставили и классиков, и современных авторов и читали собственные стихи. Они осмотрели музей тамошнего кремля, где хранились сокровища “мракобесов”-монахов. Правда, настоящие-то сокровища в основном растащили, но все же осталось на что посмотреть. А покражу, еще в 1923 году, решили скрыть, учинив пожар; чекисты валили все на заключенных, а те, в свою очередь, на чекистов, рассказывала Катерина Павловна.

Потом их отвезли на Секирную гору; вид оттуда открывается просто чудесный, кругом невероятное множество разнообразных птиц, зайцы бегают, не боясь людей; вокруг лагеря сохранилось еще много леса, замечательные, райские, видимо, были места, недаром же финны на них претендуют вместе с Карелией.

Тимоша много фотографировала своей новенькой “Лейкой” – и охранников в форме, и так называемых заключенных. С некоторыми чекистами, замаскированными под зэков, Алексей разговаривал, очень ловко они выдавали себя за малограмотных людей из народа, да чаще всего таковыми и были или родителям своим подражали.

Их прогнали бегом по кожевенному заводу, где налажено производство превосходного полуфабриката, но “имеется отставание” в деле изготовления лайки. Быстренько показали молочное хозяйство, спальни детской колонии, конный завод, кустарные мастерские, торфоразработки и все остальное. Потом был концерт в расширенном помещении бывшей трапезной. Зал был битком набит. Собралось человек семьсот, “социально опасная” публика жаждала зрелищ не меньше, чем любая другая, и с таким же, если не с большим, восторгом аплодировала артистам. Оркестр исполнил увертюру из “Севильского цирюльника”, скрипач сыграл “Мазурку” Венявского, “Весенние воды” Рахманинова; пели русские песни, танцевали “ковбойский” и “эксцентрический” танцы, кто-то отлично декламировал “Гармонь” Жарова под аккомпанемент гармоники и рояля. Изумительно работала труппа акробатов из пяти человек, выделывая такие трюки, каких не увидишь и в настоящем цирке. Во время антрактов в “фойе” духовой оркестр под управлением человека, бесспорно, талантливого, разумеется, тоже “зэка”, превосходно играл Россини, Верди и увертюру Бетховена к “Эгмонту”. Пьес они не видели, но им показали фотографии нескольких постановок.

Алексей встретил там человека, который, отбыв заключение, остался на острове и занимался выведением “хладостойкой” пшеницы. Плохой земли нет, есть плохие агрономы, сказал этот человек, о котором потом написал Алексей. Были там и другие назначенные собеседники, но через какое-то время Алексей попросил: а теперь, мол, устройте мне встречу с той, о которой я говорил. Встречу устроили. Полтора часа разговаривали они в помещении клуба; десяток чекистов дожидались снаружи, внутри не было никого.

Юлия Данзас родилась в Греции, получила степень доктора философии в Сорбонне, говорила на девяти языках и любила ездить верхом. Императрица назначила ее статс-фрейлиной, поручив заниматься благотворительными делами, но Юлия, которая терпеть не могла придворных дам, не говоря уже о Распутине, предпочла объездить полмира. Во время мировой войны работала медсестрой, затем добилась, чтобы ее взяли в казачий полк, научилась орудовать пикой и наравне с простыми солдатами курила махорку. Алексей познакомился с ней еще до войны, заинтересовавшись ее монографией, посвященной агностикам. После Октября он пригласил ее в редколлегию “Всемирной литературы”; том о Платоне для издательства написала Юлия. По предложению Алексея она стала руководить петроградским Домом ученых, как позднее Мария Федоровна – московским. Юлию арестовали в 1923 году, к тому времени она приняла католичество и постриглась в монахини. Отбыв пять лет в Сибири, в 1928 году она была переведена в Соловецкий лагерь, где работала счетоводом и громила в лагерной газете православное духовенство. На Соловках это считалось антирелигиозной пропагандой и потому приветствовалось. Догматик до мозга костей, говорил о ней Алексей, но при этом какой эрудит! О некоторых вещах она судит невероятно точно и объективно, а в других делах поразительно заблуждается.

После разговора с ней Алексей заявил чекистам, что не уедет, пока не встретится с настоящими заключенными и не примет от них все жалобы.

Чекисты перепугались, местные начальники пришли в такой ужас, что даже не стали звонить наверх. Лагерникам дали час на то, чтобы изложить на бумаге все свои беды и горести, и велели явиться в клубное помещение.

В зале постоянно находились двое чекистов, на улице – еще целая рота. Зэки молча ждали в очереди у дверей, в помещение входили по одному. Алексей стоял, отвернувшись к стене, и каждого вошедшего предупреждал, что принимает только анонимные жалобы. А то мало ли, загремит он в Бутырку, и там выбьют из него, кто тут ему жаловался. Те молча клали свои записки в его выставленную за спину ладонь и так же молча удалялись. Жалобы складывали в деревянные ящики.

Часть записок в ту же ночь прочел он, другую половину в соседней комнате читала Тимоша. Читали они до рассвета, жалоб было порядочно, да и почерк у зэков был неразборчивый. Два чемодана с этими жалобами они с Тимошей взяли с собой на корабль и продолжали читать их там. В поезде они рассказывали друг другу об ужасах, о которых узнали из этих записок. А по прибытии каким-то непостижимым образом оба чемодана пропали.

Алексей наорал на Земелю. Ягода робко оправдывался, мол, от профессиональных воров нет защиты даже у ОГПУ. Чемоданы через пару дней нашлись. Один был пуст, а в другом – небольшая коробка с пеплом.

Алексей долго-долго перечислял Земеле, чего он ждет от него после этого.

Больше десяти человек из персонала лагеря были расстреляны, в том числе изверг Курилко, на которого многие жаловались. Многих чекистов убрали или арестовали, а новый начальник лагеря якобы смягчил режим.

Я вполне допускаю, что на Соловках и правда был сущий ад, но как можно кого-то расстреливать без суда? Откуда мог знать Алексей, что жалобы те писали не сами чекисты? Ведь под расстрел в результате могли пойти наиболее порядочные охранники!

Еще до отъезда на Соловки он придумал, что запишет в лагерную книгу отзывов. И записал – пустые, дежурные слова.

А Тимоша в письме, написанном после поездки, нахваливала Максиму пейзаж и ни слова не обронила об остальном.

Внутренним надзором в лагере в основном занимались бывшие белогвардейцы, сами заключенные. Привыкшие применять оружие и командовать, они захватили власть. Чекисты вынуждены были идти на союз с лагерной “элитой”, потому что их сил было недостаточно. Захватив командные должности, “контрреволюционеры” назначали начальников помельче, и эти старосты обращались с прочими заключенными гораздо строже любых охранников.

Работу в лагере распределяли чекисты. Кого отряжали на тяжелые работы – валить лес или махать кайлом на прокладке узкоколейки, те долго не жили. Охранники из арестантов имели право стрелять, могли избивать заключенных товарищей. Причем политические быть старостами не могли – только убийцы и воры. Крепостное право, а уровнем ниже – рабство. Номинально же – большевистский перевоспитательный лагерь. Лагерь, в котором прошлое воспитывает себе будущее. Такой вот слоеный пирог, рассказывал Алексей: гнилое мясо внизу, на нем – капуста, сверху – тесто; корочка слегка подрумянена, а под ней копошатся черви.

В том случае, если на стройке нужно взрывать породу, заключенных сгоняют, привязав им на спину взрывчатку, и когда они приближаются к нужному месту, расстреливают; они взрываются, а вертухаи смеются: эй, с кирками, лопатами, налегай. Все ходят в той одежде, в которой их арестовали; кого брали летом, тот и на двадцатиградусном морозе трясется в летнем шмотье. Белья нижнего не дают. Когда одежда полностью истлевает, на зэка надевают мешок с отверстиями для головы и рук. В больших бараках в три-четыре ряда стоят нары, отдельный топчан – уже роскошь. Невыход на работу из-за болезни приравнивается к измене родине, за это со связанными за спиной руками нарушителя ведут в монастырский подвал, вталкивают в какое-то помещение и стреляют в затылок. Труп падает в яму глубиной в несколько метров, откуда со временем его вытащат зэки. Приговоренному иногда даже папиросу в рот сунут и огня поднесут – руки-то у него связаны. А иногда огонь разводят внизу и тогда не расстреливают, а сталкивают человека в яму, и он там живьем сгорает. В то же время зэки пишут стихи в лагерную газету и сочиняют частушки, высмеивающие советский строй, ставят пьесы и дают концерты, потому что артистов и музыкантов среди них более чем достаточно.

Причина жестокости состоит в стремлении к простоте. Ведь проще обвязать заключенных взрывчаткой, чем долбить камень. Больных проще убивать, чем лечить. Недостает охранников – придумали систему самоохраны. И вопрос, кому быть начальником, разрешается грубой силой. Предпочтение отдается убийцам, уже доказавшим, что совести у них нет и потому ничто не усыпит их бдительность. Да, система похуже царизма, потому что на месте убитой веры воцарился беспредел.

А немного спустя Алексей написал в “Правде”, что на Соловках воспитывают человека нового – советского – типа.

Перековывают ржавую сталь, и в результате рождается коллективист, в котором нет больше ничего индивидуалистического, ничего подлого. Более подробно о лагерной системе он написал в пятом номере журнала “Наши достижения”. Страниц тридцать пустых бредней. Треп, приправленный народными прибаутками да мудрыми изречениями живущих на Соловках заключенных. Забавные истории из жизни воров и взломщиков, с которыми автору доводилось общаться раньше. Малолетние беспризорники-наркоманы, которые из карманников делаются сознательными тружениками.

Вот что он там писал:

В Союзе Социалистических Советов признано, что “преступника” создает классовое общество, что “преступность” – социальная болезнь, возникшая на гнилой почве частной собственности, и что она легко будет уничтожена, если уничтожить условия возникновения болезни – древнюю, прогнившую экономическую основу классового общества – частную собственность.

Совнарком РСФСР постановил уничтожить тюрьмы для уголовных в течение ближайших пяти лет и применять к “правонарушителям” только метод воспитания трудом в условиях возможно широкой свободы… “Соловецкий лагерь особого назначения” – не “Мертвый дом” Достоевского, потому что там учат жить, учат грамоте и труду. Это не “Мир отверженных” Якубовича-Мельшина, потому что здесь жизнью трудящихся руководят рабочие люди, а они, не так давно, тоже были “отверженными” в самодержавно-мещанском государстве. Рабочий не может относиться к “правонарушителям” так сурово и беспощадно, как он вынужден отнестись к своим классовым, инстинктивным врагам, которых – он знает – не перевоспитаешь. И враги очень усердно убеждают его в этом. “Правонарушителей”, если они – люди его класса – рабочие, крестьяне, – он перевоспитывает легко…

Мы, – по скромности нашей или по другой, гораздо менее лестной для нас причине? – мы не умеем писать о наших достижениях даже и тогда, когда видим их, пишем о них…

Вот, например, работа Болшевской трудкоммуны. И там и тут совершается процесс коренного изменения психики людей, анархизированных своим прошлым; социально опасные превращаются в социально полезных, профессиональные “правонарушители” – в квалифицированных рабочих и сознательных революционеров.

Мне кажется – вывод ясен: необходимы такие лагеря, как Соловки, и такие трудкоммуны, как Болшево. Именно этим путем государство быстро достигнет одной из своих целей: уничтожить тюрьмы.

Это его слова.

Я тоже изучала в институте диалектику и знаю ленинский тезис об отмирании государства посредством его всемерного укрепления.

Может быть, он думал, что кое-где написал правду. “Работают под наблюдением своих же товарищей”. Ну кто обратит на это внимание. А о том, что наблюдение это осуществляют звери-белогвардейцы, все же писать не стал.

Алексей клялся-божился, что обязательно вызволит Юлию Данзас, о которой в своем большом очерке он ничего не сказал, там упомянут был только один ее родственник – карикатурист Каран д’Аш. И вызволил-таки ее через четыре года, и паспорт добыл. Она в Москве заходила к нам перед своим отъездом в Париж. Но ее уже нет, насколько знает Мария Федоровна, она умерла девять лет назад в Италии.

Своим соловецким очерком он расплатился за открытие московского Института экспериментальной медицины. Не рабский труд – перековка.

Сталина он посетил в Сочи как раз из-за эликсира жизни. Отправился туда тайно, никто из семьи его не сопровождал. На обратном пути заехал в Тбилиси, посетил тюрьму, куда был этапирован из Нижнего Новгорода вскоре после женитьбы, заглянул в камеру-одиночку в Метехском замке. Влажность была высокая; на обратном пути он свалился, в машине горлом хлынула кровь, поэтому вместо Крыма его отвезли в Москву, где едва откачали.

На следующий год он в Советский Союз не поехал. Сказался больным. Да так оно на самом деле и было. Он упорно писал “Самгина” – очень длинную и жутко романтическую часть о хлыстовской общине и ее руководительнице, в которой любой, знавший что-либо о Данзас, мог бы узнать ее, несмотря на то, что ничего общего между героиней и ее прототипом не было. Но таких людей было мало. Те же, кто хорошо знал Муру, замечали, что внешность красавицы Зотовой списана с молодой Муры. Глава секты как роковая женщина – самый недостоверный персонаж из написанных Алексеем. Наверное, это ему диктовали угрызения совести и желание, чтобы Мура, все реже появлявшаяся в Сорренто, была рядом с ним, хотя бы когда он пишет. Погруженный в мир своих грез, он исписывал десятки и сотни страниц, думая, что творит. Уж такие писатели жалкие парии, наивные, будто дети, при всем своем хитроумии.

“Правда” и “Известия” были в то время полны материалами о деле Промпартии. Шел примерно такой же процесс, что и два года назад. Злостные вредители, саботажники, агенты французской разведки; обвиняемые, разумеется, в основном инженеры. Главой Промпартии был объявлен директор Теплотехнического института, член Госплана и ВСНХ Леонид Рамзин, завербовавший, согласно обвинению, пятнадцать человек, которые, конечно, во всем сознались.

Ягода регулярно присылал диппочтой протоколы допросов. Но Алексей, даже изучив сотни документов, все никак не мог написать статью, которой от него добивалась Москва. Ягода, на нашу голову, прислал в Сорренто какого-то невозможного типа, которого Крючков с Максимом называли шутливо Мотя-Милиция. Было у него и нормальное имя, Матвей Погребинский, да, наверное, еще куча других – на каждый сезон свое. Алексей принял его любезно. И все остальные тоже. Даже я была с ним всегда обходительна. От алкоголя Мотя воздерживался, хотя выполнять инструкцию ему было тяжело, но он зато много ел и по вечерам пел народные песни. Алексей это как-то сносил, ну а мы разбегались по комнатам.

Он гужевался у нас целый месяц, надоедая всем разговорами, все терпели его. Алексей, видя по моему лицу, как он мне осточертел, заметил однажды вечером: среди них и похуже бывают.

А на родине в связи с делом Промпартии арестовали уже две тысячи человек, пятерых приговорили к расстрелу. Газеты публиковали требования “стихийно организованных” митингов: “Смерть врагам! Смерть предателям!” Пакеты со свежими протоколами допросов, уже непосредственно от Сталина, поступали чуть ли не каждый день. Дипкурьер буквально не вылезал из поезда Рим – Неаполь.

На вопрос прокурора, откуда ему известно, что ячейки вредителей насчитывают несколько десятков человек, Рамзин ответил: из обвинительного заключения. Это заключение он слово в слово пересказал на процессе, расстрел ему заменили тюремным сроком, а спустя десять лет он получил Сталинскую премию, чему я не удивилась.

Один подсудимый на суде признался, что они осушали болота с целью создания путей для наступления интервентов.

Все как один заявляли, что поддерживали тесные связи с эмигрировавшим на Запад промышленником Рябушинским. Это он предрекал в 1918 году, что революцию задушит костлявая рука голода, правда, пророчество его не сбылось. В ходе суда выяснилось, что Рябушинского, которого они собирались назначить министром внутренних дел, давно нет в живых. Прокурор Крыленко пришел в замешательство, но тут же нашелся и заявил, что речь идет о родственнике Рябушинского, который носит ту же фамилию.

Мы тогда еще не догадывались, что будем иметь отношение к этому мертвому фабриканту.

Некоторых членов Промпартии обвиняли в связях с французским Генштабом.

Алексей испугался, что возникнут неприятности у Зиновия, хоть он и порвал с ним все связи, и поэтому написал статью, которую от него требовали. Она вышла одновременно в “Правде” и в “Известиях”. Если враг не сдается – его уничтожают. Гражданская война еще продолжается. Поэтому надо нанести последний удар по капитализму и сбросить его в могилу, вырытую для него историей.

Мотя свое задание выполнил и отправился домой пить. Позднее Ягода рассказывал, что Сталин ежедневно писал Менжинскому, чтó именно нужно в этот день выбить из обвиняемых.

Вскоре после этого члены Лиги защиты прав человека Генрих Манн, Эйнштейн и другие выступили с протестом против расстрела органами ОГПУ “организаторов голода”. Тем, кого Алексей знал лично и вместе с кем он и сам участвовал в разного рода акциях, он написал открытое письмо. Оно было адресовано Ромену Роллану, Синклеру, Шоу и Уэллсу – людям, которые в 1905 году протестовали против ареста Алексея. А теперь вот выступили в антисоветском духе. Он раскритиковал их пустой гуманизм, не стоящий и ломаного гроша перед лицом справедливого суда народа, который не щадя живота, мужественно и успешно создает государство трудящихся, свободное от паразитов и хищников.

Но и этой статьи было мало. Требовали еще. Алексей, бросив все, принялся писать пьесу. Он закончил ее в течение месяца, называлась она “Сомов и другие”. Как-то утром он объявил: ну вот, пьеса готова; будь она хороша, он бы с радостью почитал ее нам, но она, к сожалению, того не заслуживает. Товарищ Сталин будет огорчен, дрянная получилась пьеса.

Максим, который перепечатывал пьесу, показал ее мне. Я прочла: в самом деле дрянь. Один из ее героев упоминает о Шахтинском деле, о котором два года назад Алексей не хотел писать; персонаж этот высказывается в таком духе, что действительно, инженеры шалили, но это и все, ничего более страшного я там не увидела.

Ракицкий, который уже двенадцать лет первым читал все написанное Алексеем, на сей раз в виде исключения поделился со мной своим мнением: очень сыро, ничего общего с реальностью, разжигание ненависти к спецам, болтовня, болтовня, никакого сюжета, картонные положительные герои, куча всяких неинтересных ничтожеств, а в конце доблестные чекисты всех накрывают, можно радоваться, молодцы ребята – даже сталинские агитки, рассчитанные на идиотов, и те лучше написаны. Я спросила его, что на это сказал Алексей. Глубоко затянулся своей папиросой, ответил Ракицкий.

Мура попыталась продвинуть пьесу на Западе, но никто не отреагировал, кроме Рейнхардта, которому она не понравилась. Может быть, Алексей переписывался с Мурой о возможности постановки за рубежом только ради того, чтобы советские органы видели, что он очень даже старается.

В Москве товарищи наверху пьесу тоже прочли и, конечно, глазам своим не поверили. Как может всемирно известный писатель написать такую ерунду? Я так думаю, рукопись дошла и до Сталина, который ее заказывал. Наверняка это он сказал последнее слово: вещь негодная и не надо настаивать на премьере.

Я не знаю, был ли еще такой писатель, который писал бы пьесу с той целью, чтобы ее никогда не ставили.

А пару недель спустя был закончен “Егор Булычов”. Его лучшая пьеса. Я тоже в ней фигурировала, поначалу под именем Липа, но имя он по моей просьбе изменил, и я стала Глафирой, единственным персонажем, который любит главного героя – купца-предпринимателя, притягательного мужчину, великого даже в смерти, на фоне которого все прочие – какая-то мелюзга. Ракицкому тоже пьеса очень понравилась.

Никчемная поделка и настоящий шедевр – с разницей в несколько недель! Разве это возможно? Но об этом пускай ученые диссертации пишут.

А когда состоялась премьера “Булычова”, уже были в разгаре репрессии против кулаков. Между тем Булычов – он как раз из этой породы, сильный, деятельный, предприимчивый, и когда он умирает, то гибнет все, что имеет какую-то ценность, а за окном разражается революция. Сталин был на премьере. Я сидела, сжавшись от страха, в глубине ложи, но Алексей оказался прав, уж очень он был тогда нужен Сталину. Сталин сказал – шедевр, и в конце аплодировал стоя. Выслуживался, конечно, выслуживался перед ним Алексей, но иногда все же вел себя смело.

Госиздат все еще не выплачивал гонораров, поэтому по поручению Алексея Мура изъяла из сейфа в берлинском банке нефритовые скульптурки и китайские резные изделия из слоновой кости и провела их оценку. В эти скульптурки Алексей по совету Ракицкого и Валентины Ходасевич вложил деньги в 1921 году и с разрешения Ленина вывез их за границу. Он всегда вкладывал деньги в подобные вещи, чтобы не остаться когда-нибудь без куска хлеба. В 1906 году в Америке ему предлагали заняться операциями на бирже, но Алексей испугался, потому что в этих делах надо разбираться. А еще он боялся, что в конце концов сам станет капиталистом и утратит моральное право бороться с буржуями.

Мура сообщила, что вместо 700, на которые она надеялась, эксперты оценили коллекцию статуэток в 350 за штуку. Алексей чертыхался, потому что она не сказала – в какой валюте, но потом выяснилось, что имелись в виду доллары. В это время на то, чтобы содержать всю эту ораву нахлебников, требовалось 15 тысяч долларов в год. Текущие расходы равнялись сумме, на которую можно было бы снимать целую небольшую гостиницу. Ганецкий обещал 10 тысяч долларов от Госиздата, но ничего не прислали. Я сказала, что надо гнать из Сорренто всех дармоедов во главе с врачами и вообще прикрывать эту лавочку, но он и слушать меня не хотел. В это время в Сорренто как раз околачивались доктора Левин и Халатов, жил Крючков с молодой женой, гостил Леопольд Авербах, старший брат Иды, жены Ягоды; оба, Ида и Леопольд, были племянниками Якова Свердлова, то есть приходились родственниками и Зиновию Пешкову. В общем, были тут жук и жаба, несколько недель приходилось готовить на два с лишним десятка человек, надоели они до чертиков. Я уж не стала ему говорить, что надо бы и Муру турнуть отсюда, да и Катерину Павловну тоже. Мария Федоровна, та хотя бы не висла на Алексее, вернулась в Москву, где ей поручили руководить Домом ученых – заниматься делом административным, неблагодарным, муторным, особенно для большой актрисы.

Когда Мура вернулась в Сорренто, в дом пригласили фотографа, чтобы сфотографировать нефритовые статуэтки и разослать по миру объявления – мало ли, вдруг где дороже дадут. Двадцать статуэток разместили в кабинете на письменном столе, покрытом темной скатертью. Расставлял фигурки Максим, недовольный, что фотографирование доверили не ему.

Дневной свет вливался в кабинет через три окна и балконную дверь. Фотограф возился долго, пытаясь уловить благоприятный момент, как будто то были не скульптурки, а прыгающие туда-сюда непослушные дети. Он без конца переставлял с места на место полотняные отражатели, похожие на зонтики, хотя света было вполне достаточно. Все мы стояли тут же, с восхищением глядя на его фотоаппараты и экспонометр. Мура сказала, что точно такими же пользуются операторы в Лондоне. Наконец фотограф принялся за работу и сделал два десятка снимков с разных точек и в разных ракурсах. Когда он собрал свое оборудование, Максим принялся упаковывать нефритовые фигурки обратно в ящик и обнаружил, что их не двадцать, а девятнадцать. Одна фигурка пропала.

Ситуация вышла конфузная. В краже обвинили фотографа, который не понимал, при чем здесь он, когда он к скульптуркам даже не прикасался. В самом деле, никто не видел, чтобы он до чего-то дотрагивался, кроме фотоаппаратов, экранов и экспонометра. Тогда обвинили Муру, потому что, не считая меня, она единственная не была родней по крови. Меня почему-то не обвиняли, может, думали: да куда ей, такой недотепе. Разразилась дикая ссора. Алексей трусливо сбежал из комнаты. Тимоша попыталась защитить Муру, на что Максим, совсем потеряв рассудок, стал дубасить кулаком в стену. Меня чуть не стошнило от отвращения. Мура тоже орала, ее голос был громче. Фотограф сбежал. Внизу, прямо под нами, от страха визжали дети. Никого из гостей, а их было человек пятнадцать, видно не было, их будто ветром сдуло. Они, конечно, не знали, что происходит в комнате Алексея, но безумных воплей было вполне достаточно. Когда все устали от крика и, как рыбы, хватали ртом воздух, я, первой нарушив молчание, сказала, что, возможно, фигурки предварительно никто не пересчитал.

Максим не смог убедить нас, что перед фотографированием он их считал, и все сделали вид, будто успокоились, даже Мура, дипломатический гений.

Алексей к делу не возвращался, точно так же, как и другие. Все притворялись, будто ничего не произошло. У Алексея это было в привычке: игнорировать, не помнить деталей, как-то скрашивать вещи, смотреть на них с оптимизмом.

Мария Федоровна, узнавшая Максима еще в Крыму, ребенком, и позднее с безупречным терпением выносившая Катерину Павловну вместе с сыном на Капри, давно говорила, что он плохо кончит. Когда-то это был милый мальчик с рыжевато-белесыми волосами, смышленый, послушный, на редкость уживчивый, я думала, вырастет человеком. Но права оказалась Мария Федоровна. Настоящий актер может в любой характер влезть, и в этом его огромное преимущество перед другими. Алексей – талантливый лицедей, паяц, но не великий актер, его интересует не человек, а идеи, а ведь идеология человеческую судьбу вам не объяснит.

Алексей делал все, чтобы Максим получил хорошее образование. Он платил за его учебу дома и за границей и, где бы ни находился, часто приглашал сына к себе, даже если из-за этого приходилось терпеть Катерину Павловну. Он обучал его рисованию и живописи, после Октября устроил в ЧК, потом забрал оттуда. Причем забрать было гораздо сложнее, чем устроить. Максиму поручили доставку изделий кустарных промыслов за границу, затем назначили дипкурьером в Берлин, а когда однажды из-за советской халатности или каких-то личных козней ему долго не выплачивали жалованье, он ради заработка подрядился танцевать нагишом в мужском баре. Об этом после приезда Алексея в Берлин ему доложил какой-то доброжелатель, а мне проболталась, подвыпив, Мура. Катерина Павловна, Мура и Алексей втроем и удумали, чтобы Тимоша развелась с мужем и вышла за Максима, который уже ухаживал за ней раньше.

Нельзя было селить Максима с Тимошей в Сорренто, даже если таково было партийное задание Максима. Пусть живут с детьми где угодно и как угодно, пусть разводятся, если считают нужным, – Алексей своих внучек ведь все равно не бросит.

Любви к Муре мне этот скандал не прибавил, но и Максима я после этого не стала меньше любить. Как не стала считать Алексея трусливей, чем он казался раньше, и любить его тоже не перестала. Может быть, со мной тоже было не все в порядке: мои чувства мне диктовал здравый смысл.

Через какое-то время Катерина Павловна передала решение Сталина: врачей в Сорренто больше не выпустят и лечить его будет только Левин – по переписке.

Статуэтки купили итальянцы, сделкой занимался Максим. Госиздат все еще не платил, было ясно, что он и не будет платить, пока Алексей окончательно не вернется на родину. На Западе Горький уже был не моден, только немцы недавно поставили “Мать”, его самый плохой роман. И тогда Алексей предложил одному американскому издателю написать для них биографию Сталина. Речь об этом заходила и раньше, Сталин очень хотел, чтобы о нем писал Горький. Американский издатель Рей Лонг ухватился за эту идею. Тщеславный Сталин пришел в восторг, политбюро идею одобрило.

Алексей взялся за дело с главы, посвященной истории Грузии, но о Сталине в ней не было ни слова. Договор же он подписал с тем условием, что книга будет называться “Правда об СССР” и один из ее разделов напишет сам Сталин. Стараниями Муры в газете “Ивнинг стэндард” появилось сообщение, что Горький заключил соглашение с Лонгом о книге, одним из авторов которой будет Сталин. После чего в Москве собралось заседание политбюро и решило дать задний ход. На этом в истории с биографией Сталина была поставлена точка. Аванс в 2500 долларов в соответствии с договором был уже перечислен, но Рей Лонг не стал требовать его возвращения, надеясь, что через год-другой сделка все-таки состоится.

Лучшего способа саботировать написание биографии нельзя было и придумать. Он попытался, поэтому упрекнуть его не в чем.

Когда в прессе начались нападки на Лосева, Алексей пришел в неописуемую ярость. Лосеву уже в 1922 году предлагали отправиться на “философском пароходе” в Германию, но он заупрямился. Вместе с женой Лосев тайно постригся в монахи, а подобные вещи Алексея всегда брали за душу. Нападки в прессе означали, что скорее всего человек уже арестован. И действительно, Лосева к тому времени приговорили к десяти годам. Обсудив с Катериной Павловной ситуацию, они нашли решение.

Алексей выступил в “Правде” с нападками против Лосева гораздо более грубыми, чем кто бы то ни было. Он удивлялся, почему профессор еще не повесился, писал, что такие, как Лосев, опоздали умереть, что они гниют и заражают воздух запахом гниения. А Катерина Павловна отправилась на строительство Беломорканала и как председатель Политического Красного Креста подала Ягоде ходатайство о досрочном освобождении Лосева, к тому времени почти ослепшего. И он был освобожден, жена его тоже, только в газетах об этом не писали. Тогда же с них была снята судимость. А профессора Алексей направил к лучшим врачам-офтальмологам.

У них сложилось разделение труда: если требовалось кого-то спасти, Алексей лягал его в прессе, а Катерина Павловна вытаскивала из лагеря. Будучи человеком гордым, Алексей не особо интересовался, что думают о нем люди. Его интересовало, что думает о нем Бог, в которого он не верил.

Я не знаю, быть может, тот хамский, калечащий души тон, который он ради маскировки позволял себе в “Правде”, причинял вреда больше, чем приносила пользы их деятельность по вызволению тех, кого он ругал.

Тем временем он добился, чтобы на полную силу заработало издательство “Academia”, выпускавшее, как когда-то “Всемирка”, шедевры мировой литературы и русской классики. Затеял серию тематических сборников с привлечением лучших современных писателей, например многотомную “Историю Гражданской войны”. Сталин согласился, хотя было ясно, что привлеченные Горьким авторы не будут восхвалять единственного Вождя, потому что во время Гражданской войны Сталин ничем особенным не отличился. Многие писатели за счет этой работы жили. Алексей прочитал тысячи страниц, исправлял, комментировал, редактировал; проделал гигантскую работу, но все это после его смерти куда-то пропало.

Сталин пошел на то, чтобы назначить Каменева директором издательства “Academia”. К тому времени он уже не раз был изгнан из партии и опять восстановлен. Его вернули из Сибири, и он выступил с очередной, четвертой или пятой, покаянной речью. Ему разрешили остаться в Москве, и Алексей так устроил, что на Малой Никитской, где мы тогда уже обитали, Каменев обменялся рукопожатием со Сталиным. У меня бы, наверно, рука отсохла. Каменева многие уважали за его эрудицию, а Алексей его даже любил и все время пытался спасти.

На Малой Никитской бывали многие: Ворошилов, Каганович, Киров, Орджоникидзе, Жданов, Бубнов, Буденный, Молотов и, пока была такая возможность, Бухарин. Из писателей, за исключением Ахматовой, Пастернака, Мандельштама и Пильняка, – практически все, в том числе Булгаков и Платонов, которых Алексей считал лучшими, рекомендовал их произведения зарубежным издателям и постоянно оправдывал их перед Сталиным. Он добился того, чтобы Бабель, которому четыре года не давали паспорт, смог поехать в Париж. И Бабель рассказывал там эмигрантам, что в Советской России Горький – второй человек после Сталина. Со стороны, может быть, так оно и выглядело. Как-то Сталин приехал к нам в сопровождении Молотова, Ворошилова, Кагановича и Бухарина, и тогда-то и прозвучали его слова о писателях – инженерах человеческих душ, а также впервые был упомянут социалистический реализм.

Особняк на Малой Никитской, выделенный Сталиным для Алексея, до революции принадлежал тому самому Рябушинскому. Проектировал его знаменитый Шехтель, а оформлением интерьеров занимался не менее знаменитый художник Врубель. Сочетание элементов английской готики с мавританскими мотивами, мрамор, хрусталь, резная волнообразная лестница, окна неповторимой формы – все это называлось стилем модерн. Многие ходили дивиться на это здание, когда оно было построено. Мне довелось там бывать пару раз вместе с Марией Федоровной, на приемах у Рябушинского. Мы тоже диву давались – но жить в таком доме не стали бы. В 1919 году там размещался Госиздат, после него – детский сад, потом – Общество культурной связи с заграницей. Но поскольку мы проводили в Советском Союзе уже очень много времени, нужно было где-то жить. У Катерины Павловны столько народу просто не поместилось бы, ведь начиная с 1931 года Алексей брал с собой всех, кроме Ракицкого. Особняк этот только усугублял ненависть к Алексею – наверное, для того Сталин это и придумал. Для Алексея же важно было, чтобы каждый имел свою комнату. Досталось и мне отдельное помещение.

Первого мая Алексей с Тимошей во время парада стояли на мавзолее. Я боялась, что он не выдержит, прямо там, на трибуне, потеряет сознание, что с ним случится удар или сердечный приступ. Накануне он долго не спал, волновался, будто актер перед выступлением, представлял себе, как будет вместе с другими руководителями стоять в обществе Сталина, перед ним будут проплывать колонны людей и он будет часами махать им. Тимошу я понимала – наконец-то есть случай принарядиться. Наконец-то на трибуне появится женщина, элегантная, молодая, то-то будут гадать: кто же это такая? Конечно, все эти старые хрычи были в ярости, потому что они своих жен взять с собой не могли, а Горький, вон, приволок невестку. Отказаться от этой чести должна была даже не Тимоша, а Алексей.

Мне дали пропуск на гостевую трибуну перед ГУМом, предназначенную для иностранцев. Я стояла в четвертом ряду, смотрела поверх голов демонстрантов, таращилась на трибуну, где, кроме Алексея, никого не могла разглядеть. Потом Алексей мне рассказывал, что внизу наготове стояли четыре дублера Сталина, у них даже одеколон был такой же, каким душился вождь.

На Красной площади Первого мая я была впервые и пришла в ужас. Страх наводили не лес знамен, не гигантские портреты Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, не транспаранты с лозунгами, не танки, не пушки, не ревущие из динамиков революционные марши, а восторженная, льющаяся нескончаемым потоком толпа.

Алексей стояние на трибуне выдержал и даже вроде бы получил заряд бодрости. Он долго расхваливал летчиков, на бреющем полете сомкнутым строем пролетевших над Красной площадью.

От ходоков не было отбоя и на этот раз. Пастернаку он помог с квартирой. Отослал Муре “Бег” Булгакова и его пьесу о Мольере с просьбой найти переводчика и театр. Взял под защиту Пильняка, хотя не любил его. Шолохова, которого обвиняли в контрреволюционности, он познакомил со Сталиным, хитрый казак вождю приглянулся, и он не сослал его. Алексей написал одну странную пьесу о дьяволе, раздающем в Москве фальшивые деньги, называлась она “Фальшивая монета”, однако когда закончил ее, то испугался, что в ней узнают Сталина, и датировал пьесу 1913 годом, как будто написал ее еще при царе. Ведь это простительная ошибка – вместо “31” в конце написать “13”. Пьеса рыхлая, но Булгакову она так понравилась, что он попросил Алексея уступить ему эту идею – хотел написать на ее основе роман. Алексей согласился. А вот написал ли в конце концов свой роман Булгаков – этого я не знаю.

В “Правде” Алексей пел Сталину дифирамбы, а нам говорил: при тысячекратном увеличении блоха будет выглядеть самым ужасным и непобедимым существом на свете.

Однажды к нам на Никитскую нагрянула подвыпившая компания: Сталин, Ворошилов, Молотов, Каганович, Бухарин и начальник охраны, лембергский парикмахер Паукер, без конца рассказывавший анекдоты. Подвыпивший Бухарин схватил Сталина за нос и крикнул: “Ну-ка, Коба, соври им что-нибудь про Ленина!” Все обмерли. А Сталин усмехнулся и говорит: “Лучше ты, Николай, расскажи Алексею Максимовичу, как ты обвинял меня в том, что я хотел отравить Ильича!” На что Бухарин: “А разве не ты, Коба, сказал в 1923 году на политбюро, что Ленин просил у тебя яду, потому что хотел покончить с собой. Но тебе никто не поверил, все поняли, что ты себе готовишь алиби”. Сталин, кивнув, с ухмылкой сказал: “Ленин мучился, понимал, что неизлечим, и обратился ко мне, потому что я был единственным, кому он доверял. И, как он сказал, самым жестоким человеком в партии”. Последнее он произнес с гордостью.

Все сразу подумали, что Бухарину теперь конец. Так оно и произошло. Но конец этот был предрешен независимо от того, что он спьяну нагородил.

Алексей читал в это время Вернадского, которого главный партийный журнал “Большевик” громил за религиозный космизм. Его арестовывали уже и при Ленине, но тогда его удалось отбить, а теперь Алексей готовился защитить его и от Сталина. Вернадский считал, что душа есть часть космоса, принцип жизни бессмертен независимо от судьбы конкретного индивидуума. Увлечения Алексея меня, конечно, не удивляли, но то, что в такое ребячество впал серьезный профессор, вызывало недоумение.

Почитывал Алексей и другую книгу – биографии римских цезарей, написанные Светонием, потому что эту же книгу читал перед сном Сталин, осваивавший роль тирана, и Алексею хотелось узнать его мысли.

А в следующий раз, отправляясь в Советский Союз, мы взяли с собой багажа гораздо больше, чем брали раньше. Тем не менее Алексей все еще надеялся вернуться на виллу “Иль Сорито” и поэтому попросил герцога ди Серракаприола еще на год сохранить за ним дом. Там оставались кое-какие вещи, картины, книги и прочее. 9 мая 1933 года на борту советского теплохода “Жан Жорес” мы отправились из порта Генуи в Одессу. Днем раньше Мура выехала из Сорренто в Лондон.

Сорренто покинули все, включая Ракицкого, который до этого всегда оставался на месте, предпочитая копаться в саду. Ему было сказано, что отныне он будет огородничать в крымском Тессели – в красивейшем и, по сравнению с Сорренто, тишайшем местечке недалеко от Фороса, где прошлым летом Максим с Тимошей присмотрели дачу. Собак передали на попечение Матильды и Елены, но Марфе и Дарье об этом не говорили, иначе они закатили бы такую истерику, что пришлось бы неделями успокаивать.

С принцессами расставаться мне было грустно, я с ними успела сдружиться.

Годом раньше перед отъездом в Союз Алексей помог Ракицкому осуществить давнюю мечту: устроил его на советский сейнер, отправлявшийся из Неаполя. Вооруженный биноклем и фотоаппаратом, Ракицкий совершил чуть ли не кругосветное путешествие до Владивостока. Гепеушным начальникам Алексей заранее написал, чтобы оказывали ему содействие, и только поэтому Ракицкий через несколько месяцев живой и здоровый добрался до Москвы. Там он поклялся нам, что никогда в жизни больше не ступит ногой на корабль. И заклинал Алексея ни в коем случае не возвращаться на родину. Через год он был с нами на теплоходе, с биноклем и фотоаппаратом, и почти не высовывался из каюты, в которую непонятно как втиснулся. Члены экипажа то и дело стучались к нему, потому что на корабле прошел слух, что Ракицкий занимается хиромантией и все его предсказания непременно сбываются. Этот слух среди матросов запустил Максим. Нам Ракицкий гадать отказывался, говоря, что аура знакомых его сбивает. Однако скорее всего он не делал этого потому, что видел наше будущее гораздо яснее, чем нам этого хотелось.

В течение двух последних лет Алексей почти не работал – в основном он писал подхалимские письма да статьи в сталинистском духе. О новом повальном голоде он не сказал ни слова. А ведь всего десять лет назад именно он занимался организацией международной помощи. В Москву мы привезли не один десяток ящиков с материалами для “Самгина” – книги, газеты, выписки. Весь его архив. Вот хорошо-то, говорил он, что годами собирал адресованные ему письма и копии своих ответов, теперь все это пойдет в роман. Тысячи, многие тысячи писем, секреты десятилетий раскачивались вместе с нами в морском тумане. В Москве он собирался обосноваться надолго, хотя и не навсегда.

На деньги, вырученные от продажи нефритовых статуэток и китайского фарфора, купить свободу не получилось. Он был прав, говоря: нельзя наслаждаться гостеприимством фашистского государства. Из Германии бежали кто мог. Там с конца января у власти был Гитлер. Мура, забрав из берлинской школы сына Павла, отвезла его в Париж; Таня была уже там.

Еще можно было поехать в Прагу, но Бенеш с Масариком Алексея не переваривали, неслучайно перед отъездом в Италию он пробыл в Праге всего полгода. Да и нецелесообразно это было теперь: Алексей был уверен, что война неизбежна и Германия первым делом нападет на Чехословакию. Так оно и случилось. В Париже было слишком много русских эмигрантов. Положение Испании, хотя гражданской войны еще не было, казалось шатким. От Англии его отговорила Мура, видимо, не желала пускать его в собственный мир; она в это время жила уже под одной крышей с Уэллсом, и все это знали – за исключением Алексея. Об Америке не могло быть и речи, настолько там некрасиво обошлись тридцать лет назад с Алексеем и Марией Федоровной: когда выяснилось, что они не женаты, их даже из отеля выставили, так что пришлось несколько месяцев жить на чужих хлебах на какой-то ферме. Тогда он в своих статьях стал называть Америку адом и страной желтого дьявола, из-за чего разгорелся еще больший скандал, – в общем, туда его не пустили бы.

Податься ему было некуда, да и не все ли равно, ведь Сталин достал бы его в любом месте.

В последнюю зиму, проведенную нами в Сорренто, у Алексея гостил Всеволод Иванов с женой Тамарой, которая раньше была подругой Бабеля и родила от него ребенка. Был Василий Яковлев, учивший Тимошу живописи и рисунку. Приезжал профессор Бурмин, несносный напыщенный тип, временно замещавший Левина, а также историк партии Исаак Минц, с которым они работали над “Историей Гражданской войны”. Даже в апреле дом был еще полон: долго гостила Катерина Павловна, отправившаяся затем вместе с нами на теплоходе. Но Николаева, друга Катерины Павловны, не выпустили и на этот раз, он остался в Союзе заложником. Из Парижа приехали Бабель с Крючковым. Молодую жену Крючкова Лизавету Захарьевну из журнала “Крестьянка” без проблем отпустили. Никулин тоже приехал из Парижа, но затем отбыл в Лондон. А Маршак, который был в Сорренто с женой, направился от нас в Париж. Он сильно болел, Алексей оплатил ему лечение в Италии и послал затем в санаторий в Арденнах. Маршака я очень любила, у него на каждое слово было по две рифмы и три каламбура, так что они с Максимом могли развлекать друг друга часами. Крупным поэтом, как на то в свое время рассчитывали Алексей и Шаляпин, он не стал, писал для детей, что было занятием безопасным, и замечательно переводил. Очень умен был Бабель, но он этого не выказывал. С утра до вечера он сыпал анекдотами. В то время он писал сценарии, за них хотя бы платили. И работал над главным произведением своей жизни – большим романом. О жизни советской верхушки он знал все, водил дружбу с гепеушными начальниками, был на хорошем счету у Ягоды. А Никулина читать было невозможно – он был революционный романтик, изо всех сил работал локтями, все вынюхивал и ко всем подлизывался, как банный лист приставал.

Целых два месяца в Сорренто отдыхал доктор Хольцман, пульмонолог. Он тоже отправился вместе с нами на теплоходе. Сталин послал его в знак благодарности, когда Алексей передал ему через Крючкова, что возвращается в СССР. Каждое утро, в полдень и вечером Хольцман прослушивал легкие Алексея; с тех пор как он прибыл, я этим не занималась. Он качал головой, неодобрительно цокал языком и принимался за завтрак, обед или ужин. Большого вреда от него мы не видели, но и кормить-поить его было не за что.

Сталин в течение многих часов беседовал в Кремле с Крючковым о создании Союза писателей и прочих делах. Крючков, ничего особенно не скрывая, отчитался о разговоре, видимо, знал, что Ягода все равно доложит.

Последняя весна в Сорренто прошла бурно, Алексей совсем выдохся и обещал, что во время плавания и в Москве будет отдыхать. За границей он оставаться не мог, но и в Москву ему ехать было нельзя. Ясно было, что опять его станут таскать по городам и весям, что его обложат просители, не давая ему ни минуты покоя. Он ехал, чтобы вмешаться в политику, думал, что от него зависит благополучие родины, социализма и всего мира. Он верил, что сможет повлиять на Сталина. Хотел добиться, чтобы Сталин заключил наконец компромисс с Бухариным и другими и вместо разжигания классовой борьбы стабилизировал обстановку в стране.

Мы вошли в порт Стамбула. Я глядела на склон холма, на маленькие домишки и большие дворцы, на зеленеющие деревья и многолюдную пристань и уже радовалась, что у нас будет полдня, чтобы побродить по этому фантастическому городу, когда на борту появилась Мура. Всего несколько дней назад она в “Иль Сорито” давала указания товарищам, прибывшим из Москвы для упаковки вещей, – она вообще обожала командовать. На следующий день мы погрузились на теплоход, а товарищи упаковщики отправились обратно в Советский Союз. Проще было бы, если бы Мура поехала вместе с нами в Стамбул, но у нее был билет на поезд в Лондон. Она объясняла поездку предстоящей операцией Павла. Но возможно, что это Уэллс требовал, чтобы она иногда бывала дома. Тимоша однажды рассказывала, что в 1932 году Уэллс, точно так же, как до этого Алексей, предлагал ей руку и сердце, но, увы, как и Алексей, получил отказ. Я могла бы даже записать это Муре в актив: ей было все равно, русский писатель или английский, главное, чтобы были слава и большие усы.

Когда этот проныра Никулин узнал в Лондоне, что Мура поедет за нами в Стамбул, он стал допытываться у нее, какого числа и каким пароходом. Мура ему сказать не могла или не хотела. И Никулин поинтересовался о том же в письме к Тимоше, дескать, он с удовольствием бы сопроводил Муру. Тимоша показала письмо Алексею, который сказал, что нечего этому Никулину совать к нам свой нос. А я подумала: зря они так от него отбиваются – одним доносчиком больше, одним меньше, какая разница?

Мура и в Стамбул привезла Тимоше кучу всяких вещей. Она всеми силами старалась остаться с ней в хороших отношениях. На борт вместе с Мурой поднялся десяток турецких носильщиков, которые подхватили помеченные особыми знаками ящики и сволокли их на берег. Алексей с Мурой ушли по каким-то делам, а мы отправились на экскурсию по Стамбулу. У меня остался неприятный осадок оттого, что Алексей сговорился о чем-то с Мурой за моей спиной.

А члены экипажа – все как один чекисты – стояли на палубе с вытянутыми рожами. Они знали, что пока доложат об этом проколе, Мура вместе с архивом будет уже далеко, спрятать его в Европе для нее не проблема. Она всюду своя – в Париже и в Ревеле, в Каллиярви и в Лондоне. Конечно, информацию из нее могут выбить, если захотят, только проверить, лжет она или говорит правду, гепеушникам будет непросто.

Свой архив Алексей забрал из Сорренто вовсе не для того, чтобы пользоваться им как источником. В нем была вся его переписка начиная с 1905 года – с русской эмиграцией, с большевиками, меньшевиками, эсерами, с белыми, зелеными, красными, с многочисленными политиками, выдающимися европейскими философами и писателями и бог знает с кем еще. Были там письма от Короленко, которые он в 1921 году вывез в Берлин. По этим материалам можно было проследить за идейными кульбитами Ленина и других, за ссорой Ленина с богоискателем Богдановым и бесхарактерным Луначарским на Капри, которая так травмировала Алексея. Были здесь даже письма из царского окружения, от Керенского, от Милюкова, от участников антисталинской оппозиции, то есть все то, что в конечном счете он не включил в “хронику русской жизни” под названием “Жизнь Клима Самгина”. Были письма Бухарина, Рыкова, Бабеля, Станиславского, Немировича-Данченко, Мейерхольда. А также тайно доставленные из Союза разоблачительные жалобы и вопли о помощи.

Разговоры об архиве я слышала еще в Сорренто. Максим предлагал все сжечь, но Алексей об этом не хотел и думать. Кто-то предложил попросить Зиновия, чтобы забрал все к себе, – против этого энергично протестовали Максим и Тимоша. Мура держалась того же мнения: Зиновий – французский дипломат, так что французы в любой момент могут злоупотребить этими материалами. Я позднее подумала: так ведь могут злоупотребить ими и британцы, если Мура отдаст им архив или они отберут его у нее. Но об этом я ни с кем не говорила.

Алексей предвидел, что будут большие процессы, и не хотел, чтобы сталинские прокуроры заполучили улики против его корреспондентов, узнали их мнения и раскрыли связи. По-прежнему важнее всего были для него конкретные индивиды. Он все еще собирался спасать людей. И почему-то не думал о том, что если кого-то хотят осудить, то улик никаких не нужно, сфабрикуют все что угодно. Так было уже и в Шахтинском деле, и в процессе Промпартии. Как я теперь начинаю думать, Алексей хотел показать, что улики, которые могли обнаружиться в письмах, имели какое-то значение и что, скрывая их от убийц, он совершает похвальный поступок, который спасет его от обвинений в сотрудничестве с властью. Непонятно, перед кем он все это разыгрывал? Перед собственной совестью? Этого я не знаю.

Но тогда, в Стамбуле, я была еще очень наивна. Мне казалось хорошим знаком, что он не сжег архив, что хочет спрятать его в надежном месте: значит, на что-то надеется. На то, что он еще вернется в Европу. Что у Европы есть будущее. Что есть будущее у России.

Вечером мы отправились дальше. Любовались с палубы вечерними огнями города. Фантастическим зрелищем Босфора. И я думала, что доверить архив Муре – совсем неплохая идея. Это будет ее золотым запасом. Она будет беречь его и ни за что не отдаст Советам. Но все же не следовало скрывать это от меня.

Позднее выяснились кое-какие детали. В это время в Дубровнике состоялся конгресс ПЕН-клуба, на котором председательствовал Уэллс. Из Лондона Мура отправилась в Дубровник в обществе Уэллса, оттуда, уже одна, поехала в Стамбул и из Стамбула вернулась в Дубровник. Алексею она изменила с Уэллсом еще на Кронверкском, в самом начале их отношений. Но изменницей она была верной, даже через пятнадцать лет изменяла ему с тем же самым.

Алексей позднее признался мне, что в Стамбуле он еще уговаривал ее жить вместе с ним, теперь уже в Москве. Он потратил немало денег на то, чтобы вывезти обоих детей Муры из Эстонии сначала в Париж, а затем в Лондон. Таня изучала стенографию и машинопись, и на ее двадцатилетие Уэллс подарил ей портативную пишущую машинку. Павел учился в агрономическом колледже. В войну они уцелели.

Едва мы доехали до Москвы, как Алексей свалился: температура под сорок, ужасный кашель; он харкал кровью, ничего не ел и не пил. Я думаю, это была не простуда, а следствие пережитых волнений. Лечил его Левин, пригласивший на консилиум Хольцмана с Кончаловским. Все трое – три знаменитых светила, – пытаясь нащупать пульс, хватали его за запястье. Алексей попросил Хольцмана отправить его в туберкулезный диспансер – бывшую больницу для бедных, литературное место, там когда-то служил лекарем отец Достоевского. Врачи засмеялись: хорошая шутка, но Горький не может, как простой смертный, лежать в больнице, так что придется ему их молитвами поправляться дома.

Спустя полтора месяца, вопреки всем стараниям докторов, ему полегчало, и нас на автомобиле отвезли в Горки-10 на дачу. Туда и приехал к нему изувер Зиновьев, его старый заклятый враг.

Предварительно он позвонил и поинтересовался, разрешит ли Алексей Максимович его навестить, на что Алексей ответил: мы с вами, дорогой Григорий Евсеевич, враждуем настолько давно, что это само собой разумеется. Зиновьев признался, что через Крючкова уже получил согласие на этот визит у Ягоды.

Точно так же, как Каменева, Сталин вернул из ссылки и Зиновьева и даже ввел его в редколлегию журнала “Большевик”.

Старинного врага угостили чаем. Он исхудал, осунулся, из свирепого питерского палача превратился в добродушного дяденьку. Когда-то он был вторым после Ленина человеком в партии, стоял у руля Коминтерна. В благодарность за то, что Алексей ходатайствовал о его освобождении, он подарил ему “Мою борьбу” Гитлера, которую самолично перевел и откомментировал по заданию Сталина. Мало ли, вдруг заинтересует Алексея Максимовича.

Алексей поблагодарил его, Григорий Евсеевич допил чай, и водитель Ягоды отвез его обратно в Москву.

Книгу Алексей прочитал и пришел в отчаяние. Не то чтобы он не знал, кто такие нацисты и чего они добиваются, ведь уже полгода они были у власти. Отчаялся он оттого, что Сталин наверняка сговорится с Гитлером, и Советскому Союзу тогда конец. Используя Коминтерн, Сталин всюду вобьет клин между антифашистскими партиями Европы и европейскими коммунистами; это ленинской метод. Война будет в любом случае, предсказывал Алексей. Справедливо Зиновьев подчеркивал в своих комментариях, что Гитлер глубоко презирает славян, считая их тоже неполноценной расой, следующей сразу за евреями. Сталин – тварь, злодей, ограниченный человек, дурак, трус, негодяй, физический и моральный урод, но не сумасшедший. Он никогда ни во что не верил. А вот Гитлер – безумец. Однако постичь безумие может только писатель, способный разжечь его пламя в самом себе. Таких писателей в мире мало, сегодня, пожалуй, и нет никого, или только один, он сам, но вот описать это он не осмелится.

В октябре все мы съехали в Крым на дачу. Дом в Тессели привели в порядок. Мы с Катериной Павловной отправились вперед, чтобы обустроиться. Максим, Тимоша и дети последовали за нами; затем, разумеется, прибыл Крючков; из врачей на сей раз – Плетнев. Подтянулся Ракицкий, он вообще был единственным, кто умел хоть немного развеселить Тимошу. Во всяком случае – не Ягода, любовник. Конечно, были там и охранники, которые прятались по кустам в одичавшем заросшем саду. Бывало, Алексей крикнет им, товарищи чекисты, можете выходить; они в замешательстве выбирались из-за кустов и иногда помогали нам собирать для костра валежник. Тридцать один год назад, когда он был сослан в Арзамас и к нему, приехав из Нижнего, присоединилась Катерина Павловна, тайные агенты точно так же подглядывали за ним, только агенты те были царские. В Тессели вместе с нами жил и водитель, сыпавший шутками-прибаутками Кошенков, старый чекист, который возил Алексея и раньше.

Вместе с нами уже была также Магда Александровна, это я предложила взять ее воспитательницей, потому что знала ее еще по Питеру, и девочки Магду сразу полюбили. Помощь ее была очень нужна, тем более что Максим и Тимоша вместе с Крючковым уехали вскоре в Сорренто, чтобы окончательно ликвидировать тамошнее хозяйство. Целыми днями они неустанно паковали вещи. Книги доставлены были морем, но все же значительная их часть так и осталась там, в том числе бросили и мои книги. Мне было жалко их. Но для всех я так и осталась прислугой, чья собственность никого не интересует. Добро Муры, которое тоже там оставалось, – какие-то книги, полочки, платья и побрякушки – отправили в Лондон.

Тессели, как кто-то мне объяснил, по-гречески значит “тишина”. Здесь действительно было тихо, словно в одиночной камере. Ни одного дома поблизости. Форос, где Максим и Тимоша в прошлом году подыскали было отличную виллу, наверняка, с точки зрения “органов”, был слишком оживленным местом. Здесь же тихими были даже чекисты, которым не разрешалось разговаривать ни друг с другом, ни с остальными. Я тогда еще думала: как жаль, что из-за эмигрантских козней Нобелевскую премию получил не Алексей, а Бунин. Но теперь понимаю, что товарищей не остановила бы и Нобелевская премия, они бы его и с премией изолировали.

К этому времени он сделал для них уже все что мог. Написал предисловие к сборнику о строительстве Беломорканала. Для прославления гигантской стройки отрядили тридцать шесть известных писателей. Их отвезли на место, неделями кормили-поили, устраивали встречи. Писатели могли увидеть своими глазами, что канал строили тысячи зэков. Но они этого не заметили и сразу взялись писать. Алексей от приглашения отказался, болезнь на сей раз была очень кстати. Но в своем предисловии он без устали воспевал достижения и писателей, и строителей. Забыл только об охранниках.

Алексей подолгу шушукался с Ягодой. И чего он добился? Спасет пять человек, арестуют пять тысяч, расстреляют пятьсот. При Ленине пропорции были такими же, как теперь, при Сталине. Одна вещь его очень обрадовала: ему раздобыли альбом Босха, о котором он давно мечтал. Он всем показывал его, приговаривая: вот ведь черт, как людей знал маэстро Иероним! Он решил подарить альбом Максиму, надеясь, что тот вдохновится и снова начнет рисовать. Альбом Максим пролистал, но 11 мая скончался от воспаления легких.

После того как они с Тимошей вернулись из Сорренто, где ликвидировали хозяйство, Максим совершенно сломался. Своей цели власти добились, Алексей уже не покинет Советский Союз, поэтому развлекать Максима отныне не обязательно. В экспедиции его больше не посылают. Он понял, что у него не будет ни должности, ни работы, что нет у него никакого места в жизни. Карикатуры и живопись он забросил. На Никитской, а тем более в Тессели интересных гостей было мало, это в Сорренто они сменяли друг друга и было на кого рисовать шаржи. Ну а здесь разрешение на визит нужно было запрашивать по телефону у Крючкова, который получил указание строго просеивать гостей Алексея. И он это указание выполнял, потому что охрана тоже докладывала куда надо, и прежде всего о нем. Все данные посетителей записывали на вахте, бесконтрольно нельзя было ни войти, ни выйти. Максим тоже не мог больше носиться на мотоцикле, как делал это в Сорренто, водить мотоцикл или машину ему запретили из-за пьянства. Книги он не читал. Смотрел с приятелями-гепеушниками кинофильмы. В кинозале ОГПУ им показывали те же ленты, что и Сталину, – голливудские комедии, Чаплина, но новые фильмы привозили нечасто, и между двумя просмотрами не оставалось ничего другого, как пить. Я не раз предлагала Алексею направить его на лечение, и он даже советовался об этом с Ягодой, но тот отмахнулся, сказав, что непьющий человек не внушает доверия.

Однажды Максим неожиданно уехал в Ленинград. Никого не предупредил – просто не явился ужинать.

Ленинградские чекисты содержали в городе несколько борделей, началось это еще во времена Зиновьева, который об этом знал и негласно приветствовал. Магда считала, что Максим потому и сбежал туда. В Москве тоже были бордели из заключенных женщин, но здесь Максим был на виду, и о нем сразу же донесли бы Ягоде. Алексей немедленно позвонил Ягоде, тот связался с ленинградским ОГПУ, и едва Максим прибыл, его встретили ленинградцы и ближайшим рейсом отправили обратно в Москву.

Доходили до меня и такие слухи, что якобы Горький послал Максима к Кирову обсудить с ним заговор против Сталина, но Ягода их выдал. В самом деле, Кирова вскоре убили, но все эти разговоры – чистой воды небылицы, потому что нормальному человеку и в голову не пришло бы, учитывая тогдашнее состояние Максима, доверить ему важное сообщение.

Я об этом ничего не знала, на Малой Никитской Максим с семьей жили в другом крыле, мне же хватало забот и с Алексеем, которому Первого мая опять предстояло стоять на трибуне мавзолея. Чтобы физически поддержать его, я заранее вколола ему камфару, обычно она помогала. Я видела, что Максим вернулся домой, но при мне никаких разговоров не было. Тимоша на сей раз на Красную площадь не поехала, решила остаться с детьми. Я тоже осталась дома. На трибуну для дипломатов в этот раз приглашение получил Максим, он уехал. Ночевал он дома, а на следующий день, второго, отправился со своими приятелями-чекистами в Серебряный Бор.

Домой его привезли четвертого. Секретарь Ягоды Буланов присоединился к их компании третьего мая, а перед этим, еще второго вечером, они, пьяные, легли спать на холодную землю, с которой только что сошел снег, остальные быстро проснулись, а Максим продолжал спать. Там его и забыли на всю ночь. Это неправда, что они перед этим купались в реке, как неправда и то, что слышала где-то Магда: будто Максима убили. Наплевательство, пьянство да безответственность – вот что его убило. Уж такой наш народ, каким был, таким и останется.

Сбить Максиму температуру мы не смогли, по тревоге подняли Сперанского, Левина, Хольцмана и Плетнева, а до их приезда за ним ухаживала я. Горчичники и компрессы не помогали, а других средств против пневмонии не было. Пенициллин появился уже после войны. И если организм не сопротивлялся, то помочь ему было невозможно.

Мы с Магдой не знали, что говорить детям. Тимоша не хотела, чтобы они были на похоронах. Ракицкого спросить было невозможно, он отсиживался у себя в комнате. Крючков тоже не смел ничего сказать, его еще не проинформировали, какова будет в этом деле позиция партии. Не знал он и о том, будет ли на похоронах Сталин. Алексей же сказал, что девочки непременно должны присутствовать, и не надо им врать, не надо рассказывать обычные в таких случаях сказки про загробную жизнь.

Но мы с Магдой решили, что все-таки Бог должен быть, и должен быть рай, и воскресение должно быть. Сама я давно неверующая, но я понимала, что немецкое протестантское воспитание Магды имеет свои преимущества. Немецкого языка она уже не знала, но веру в ее семье сохранили. Стоит все же ценить то, что люди за тысячи лет придумали для облегчения связанных со смертью переживаний, ведь наши предки, поди, были не глупее нас. Они так же не веровали, как не веруем мы, но на этот случай непременно должны были что-то придумать.

Приглашенных было немного, официальное уведомление о похоронах не публиковали. Катерина Павловна позвонила друзьям; у кого не было телефона, те ничего не узнали. Вход в дом со стороны Малой Никитской был перекрыт, пройти можно было только через сад. Всех дважды проверяли чекисты, как будто в доме прощались с каким-то выдающимся революционером. В столовой, где был установлен открытый гроб, суетился сожитель Катерины Павловны Михаил Константинович. От имени Алексея, который не спустился из своей комнаты, гостей учтиво приветствовал сухопарый согбенный Ладыжников. Друзья подходили к гробу и целовали в щеку худого лысого старика, каким стал к тридцати шести годам этот когда-то такой симпатичный белокурый ребенок. Облачала его я, словно бы репетируя предстоящее вскорости облачение Алексея.

На кладбище я стояла слева от Алексея, готовая подхватить его, если вдруг станет падать. Катерина Павловна стояла справа и беспрерывно рыдала: вот и сына приходится провожать. Но у нее от Алексея хотя бы был сын, который, прожив почти полных тридцать семь лет, добровольно спился.

С Марией Федоровной мы обнялись, расцеловались, она просила меня звонить, дала свой домашний номер, говорила, что хочет со мною встретиться, поплакаться на свою судьбу. Я действительно всем ей обязана: она вывела меня в люди, платила за обучение, благодаря ей в моей жизни появился Алексей.

На Малой Никитской Мария Федоровна никогда не бывала. Видимо, не хотела встречаться с Крючковым, который бросил ее. Те, кто слышал ее популярные лекции в Доме ученых, рассказывают, что иностранные источники она неизменно цитирует наизусть, причем, кроме русского перевода, приводит также оригинал – на английском, французском, немецком или итальянском, и даже указывает на расхождения между оригиналом и переводом. В свое время Москвин сказал: жаль, не дают ей спектакли ставить, режиссер из нее получился бы замечательный. Но ее задвинули, хорошо еще, что жива осталась. Не простили, что ее любил миллионщик Морозов. Не простили главных ролей, ее отношений с Лениным, ну а в первую очередь – того, что она жила с Горьким. Как будто это было такое уж удовольствие.

На похоронах присутствовал племянник Зиновия Авербах, ненавидевший все талантливое. Была сестра Авербаха Ида с мужем – Ягодой. Было несколько десятков каприйских и соррентинских гостей во главе с Бабелем. Всю эту компанию сплачивала глубочайшая взаимная ненависть. Алексей как-то заметил о них: сожрать готовы друг друга, а еще говорят о какой-то еврейской солидарности. Были наркомы, чекисты, большая часть ЦК и политбюро; тоже мало кто среди них не еврей – Сталин, Молотов, Ворошилов. Алексей все хотел написать, почему так сложилось, планировал большой сборник о роли евреев в российской истории, да ему отсоветовали.

Когда Сталин выражал Алексею свои соболезнования, он сказал: да чего уж теперь об этом.

Бывает такое – родится человек под несчастливым созвездием, и напрасны любые родительские усилия. Не совпали друг с другом Катерина Павловна и Алексей, о чем и свидетельствует судьба их детей. Катя умерла от менингита на шестом году жизни, Максим спился. А ведь он был не обделен талантами, только воли не было. Что, конечно, тоже талант, может быть, самый главный.

В наиболее тяжелые моменты, когда он задыхался даже с кислородом и вся ночь проходила без сна, Алексей говорил, бывало: рано или поздно придется признать человеку, что он так же не властен над будущим, как и над прошлым. Что родился человек, что нет, все равно: и прошлое без него прошло, и к будущему он не причастен. Но писать о таких вещах он остерегался, писал прямо обратное.

В июле вся семья десять дней плавала по Волге. Теплоход, на котором мы совершали круиз, был назван в честь Клары Цеткин. Роскошный правительственный “Максим Горький” еще не был готов, его спустили на воду лишь в августе. Клара Цеткин умерла годом раньше в Архангельском, недалеко от Барвихи, через которую мы проезжали по пути в Горки-10. Алексей думал, что, возможно, ей помогли умереть, потому что слишком уж активно она выступала за антифашистский фронт. Он спросил у Ягоды, что с ней произошло, но вразумительного ответа не получил. Может быть, Ягода и правда ничего не знал.

На теплоходе были Тимоша с детьми и Магдой, и Катерина Павловна, и Ракицкий. Там же была и Мура.

Уэллс любой ценой хотел встретиться со Сталиным, вместе с ним советскую визу дали и Муре. От участия в круизе он отказался, к чему я отнеслась одобрительно.

Но с Алексеем он все-таки должен был встретиться. 25 июля его принимали в Горках-10. Увидев меня, Уэллс закивал, я даже не ожидала, что он помнит меня по Кронверкскому. Максим Максимович Литвинов, который на тот момент был наркомом иностранных дел, тоже меня признал и бросился мне на шею. Чекисты остолбенели. А Литвинов хлопал меня по спине, приговаривая: ах, Липа, Липа, Липочка, боже мой, тридцать лет не видались! Разве можно забыть Липу с ее пирогами?!

В 1905 году Мария Федоровна с Алексеем выпускали газету “Новая жизнь”, и действительно, я частенько носила в редакцию пироги.

Уэллс говорил без умолку, Литвинов переводил. Два дня назад Уэллс был у Сталина, встреча его взволновала, но он все же был разочарован.

Сталин человек обаятельный, учтивый, умный, хорошо информированный, образованный, и все было бы с ним замечательно, говорил Уэллс, да вот не может он уяснить, что в длительной перспективе реформистские идеи социал-демократии более эффективны, чем жесткий марксистский радикализм. Сталин также не хочет понять, что свобода слова есть неотъемлемое условие нормального функционирования современного общества. Уэллс пытался убедить Сталина разрешить в Советском Союзе деятельность ПЕН-клуба, что пошло бы на пользу и человечеству, и советской литературе, но Сталин был непреклонен.

Он расспрашивал присутствующих о характере Сталина, о его жизни, о формировании его взглядов, но узнал немного. Алексей рассказал ему что положено о современном этапе строительства социализма, Литвинов только переводил, свое мнение не высказывал. Уэллс, казалось, даже не замечал, что в переводчиках у него нарком.

Он расспрашивал Алексея о процессах. В последние годы Уэллс вместе с Томасом Манном и другими подписал не один международный протест. Алексей что-то врал ему на голубом глазу, Литвинов усердно толмачил.

Алексей затем перевел разговор на Муру, их “общую добрую знакомую”, любезно поинтересовавшись у Уэллса, когда он в последний раз с ней виделся. Уэллс ответил, что они вместе запрашивали в Лондоне визы и планировали вместе приехать в Москву, но их общая добрая знакомая передумала. Таня, дочь общей знакомой, сейчас в трудном возрасте, а сын Павел еще не совсем оправился после операции. К тому же их общая знакомая подвернула ногу и поэтому решила ехать в Эстонию, где будет проводить лето и дожидаться его, ну а он на недельку-другую остановится там на обратном пути, чтобы описать свои впечатления от поездки в Союз.

Алексей, пожалуй, впервые со времени похорон оживился, глаза его заблестели. С их общей знакомой, сказал он, они только что плавали на теплоходе по Волге, она провела целых десять дней с его семьей и от этого круиза была просто в восторге. Тут Уэллс побледнел и только спросил: когда? Алексей посчитал, загибая пальцы, и ответил, что они расстались четыре дня назад.

В глазах Алексея сверкали коварные огоньки. Литвинов закашлялся. Я чуть не расхохоталась.

Значит, Мура и Уэллсу лгала.

Алексей же умильным голосом рассказывал дорогому другу Герберту о том, что общая их знакомая регулярно заглядывала к нему в Сорренто, каждый год проводя там по два-три месяца, и чувствовала себя восхитительно.

Уэллс молчал. Я догадывалась, что в Каллиярви их с Мурой ждут трудные дни.

Алексей предложил ему поучаствовать в Первом съезде советских писателей, который планировали на май, но перенесли. Он начнется в Москве через три недели. Его добрый друг Герберт сможет много узнать о беспримерных и удивительных достижениях в строительстве коммунизма. Было бы очень полезно, если бы Герберт смог разнести по миру весть о сталинских стройках; с этой целью можно было бы организовать его поездки на строящиеся каналы и ГЭС; и пусть пригласит с собой членов ПЕН-клуба, им окажут здесь самый радушный прием.

Я подвинула бедному Уэллсу чай и печенье; он, видимо, был уверен, что беседует со свихнувшимся на старости лет сталинистом, с которым ему, к сожалению, все еще приходится делить любимую женщину.

Алексей же потом сказал, что этот дурак ни бельмеса не понимает, потому что ему не хватает фантазии; а вся научная фантастика, которую Уэллс выдумывает, гораздо слабее, чем самые примитивные народные сказки.

Первый съезд советских писателей открылся в Колонном зале Дома Союзов. Членов президиума посадили там же, где на Шахтинском процессе сидели судьи, а Алексея – на то самое место, где восседал Вышинский. Все это можно было увидеть на фотографиях в “Правде”. Слева от него сидел чахоточный Федин – по мнению Алексея, писатель малоталантливый, а стало быть, проходимец. А справа красовался какой-то молодой стукач, его имени я даже не запомнила. Большие писатели и ничтожества, стукачи и их жертвы. Алексей признался, что Колонный зал – место зловещее, но все же не следует забывать, что в конце XVIII века он был залом Благородного собрания, где проводились благотворительные балы, и это, черт побери, хорошо. Как и вся его жизнь, это было самообманом. Когда он умрет, его тоже выставят здесь, подобно многим советским знаменитостям до и после него. Он об этом знал.

Когда в Ленинграде убили Кирова, вся семья сумасшедшего террориста была арестована, а затем еще тысячи людей в Ленинграде и в Москве.

Земеля уверял Алексея, что, пока он глава Лубянки, семье Алексея ничто не грозит. Максим в это время был уже полгода как мертв. А за день до Максима умер Менжинский, в июле 1934 года Ягода уже официально возглавил НКВД. Вот несчастный – два дня подряд ему пришлось быть на похоронах.

Съезд закончился, был создан Союз писателей, председателем правления стал Алексей. Его лихорадило, шла горлом кровь. Своих внучек он подпускал к себе редко. Во всех домах они жили как можно дальше от его кабинета. Марфой и Дарьей в основном занимались мы с Магдой. Тимоша, случалось, что-то рассказывала им, иногда рисовала, но в основном скучала. Всеми делами ведал Крючков. Во всех трех домах нас окружали повара, охранники, слуги. Нам с Магдой не разрешали даже ходить на рынок, и мы без дела слонялись по дому.

Иногда наведывались Сталин, Молотов, Каганович, они приезжали обычно вечером или ночью, навеселе, и продолжали пить, говорить о политике и всяческой ерунде. Алексей держался, стараясь выглядеть энергичным. Сталин, который обычно женщинами не интересовался, обратил внимание на Тимошу, но Бог ее уберег.

А тем временем в стране свирепствовал голод, погибло семь или восемь миллионов человек. Но Алексей об этом помалкивал. Некоторые оправдывали Сталина, говоря, что о голоде он не знал, что Каганович скрывал это от него. Беспредельна все-таки глупость людская. Готовы в песок сунуть голову, лишь бы не видеть реальности. В этой огромной стране творилось и продолжает твориться то, чего хочет один-единственный человек – узколобый, средних способностей, сухорукий и малорослый, беспринципный, грубый, трусливый и любящий выпить пошляк. Если бы он был царем, его уж давно бы пришибли.

Алексей добился, чтобы на съезде писателей выступал Бухарин. Сталин этого не хотел, но Алексей не слезал с него, пока он не согласился, хотя было известно, что он его ненавидит. Бухарин с докладом выступил, после чего съезд стоя несколько минут аплодировал ему. Все вылилось в антисталинскую демонстрацию. Во время перерыва бледный Бухарин сказал Алексею: “Вы подписали мой смертный приговор”. Алексей застыдился. Дернул черт его добиваться у Сталина, чтобы разрешил Бухарину выступать. Но, с другой стороны, ведь Бухарин мог отказаться. Но он тоже был слаб – хлебом его не корми, дай выступить.

Было ясно, что рано или поздно его расстреляют, но пока он не покладая рук трудился над новой конституцией СССР. Иногда он зачитывал Алексею фрагменты текста, и они обсуждали их, как какие-нибудь юристы при либеральном царе. Алексей восторженно повторял, что готовится самая прогрессивная конституция в мире. И автор ее, Бухарин, тоже был полон энтузиазма. Они знали, конечно, что ни одна из статей этой конституции соблюдаться не будет, но делали вид, будто формулировать главный закон страны было делом осмысленным.

В декабре, когда мы находились в Тессели, были арестованы Зиновьев и Каменев. Зиновьев уже много раз каялся перед Сталиным, то же самое – Каменев. Сталин несколько раз прощал их. И опять сажал. Алексей умолял отпустить их, те выступали с очередной самокритикой, но снова оказывались в ссылке или в тюрьме. Сталин просто обожал, когда Алексей о чем-нибудь умолял его. Но после убийства Кирова Алексей сказал, что теперь он уже не сможет помочь. Этот изверг Зиновьев только начал делаться человеком, и вот, извольте видеть, теперь с ним покончат.

К тому времени, как мы вернулись в Москву, уже было готово обвинительное заключение. Алексей звонил Сталину и Ягоде, в секретариате обещали перезвонить, но никто не звонил.

Он опять был в ужасной форме, температура зашкаливала, он задыхался и харкал кровью. Такого еще не бывало, чтобы ему не перезвонили. Он набрасывался на Крючкова, тот отмалчивался. А несколько дней спустя набросились на него самого, и не где-нибудь, а в “Правде”.

Его имя носили уже города, пароходы и самолеты, школы, улицы, переулки и закоулки, и вдруг на него нападает какой-то Давид Заславский.

В 1907 году на Лондонском съезде партии, где Алексей с Марией Федоровной были почетными гостями, Заславский вился вокруг них ужом. Потом перешел в лагерь меньшевиков, в 1917-м обзывал Ленина германским шпионом. На такие вещи Ленин обычно не реагировал, он лучше кого бы то ни было знал, от кого и сколько он получал денег, но этого Заславского он неоднократно публично называл негодяем и грязным клеветником. В 1919-м, в Киеве, Заславский сотрудничал с деникинцами, потом выступил с самокритикой, заявив, что он за большевиков, занялся литературной критикой и обвинил практически всех русских классиков в юдофобстве. Алексей, который всегда защищал евреев, Заславского этого называл “еврейским пакостником”. После смерти Ленина Сталин, который любил всяких вернувшихся на путь истинный путаников, продвинул его в “Правду”. В редакции его ненавидели и трижды отказывались принимать в партию, но когда он принес рекомендацию Сталина, его все же приняли.

Говорили, будто он обожает музыку и литературу, не пропускает хороших концертов и с карандашом в руках читает все важные книги. Беспрецедентная бездарь, отзывался о нем Бухарин, который, пока был главным редактором, пытался вышвырнуть его из газеты, но Сталин взял Заславского под защиту. Мы не знали, была ли направленная против Горького статья всего лишь заказом Сталина или он тоже приложил к ней руку. Как рассказывали правдисты, если статья Заславского выходила без его подписи, это значило, что в работе над ней принимал участие Сталин. На этот раз статья была с подписью.

Если бы главным редактором оставался еще Бухарин, то можно было бы что-то придумать, но “Правдой” уже заправлял Мехлис, тупой солдат партии, который когда-то работал под руководством Сталина, потом был его личным секретарем. Тем, кто был недоволен “Правдой”, Сталин говорил так: “Страшный человек этот Мехлис, я сам ничего не могу с ним поделать”. Ягода же говорил, что тех, кто глупее его, Сталин презирает, любит поиздеваться над ними, публично унизить, но доверяет он только таким.

Алексей предсказал, что Сталин уберет всех, кто будет мешать его союзу с Гитлером, и ликвидирует либо сошлет в лагеря всех евреев, принадлежавших к ленинской гвардии. Литвинова тоже куда-нибудь денет – ведь не может гитлеровский министр иностранных дел вести переговоры с евреем. Расовая теория Сталину будет на руку, считал Алексей, так как 90 процентов ленинской гвардии по происхождению были евреями. На что я заметила, что Заславский ведь тоже еврей и даже числился членом Бунда. А он будет тем исключением, изрек Алексей, которое подтверждает правило.

До появления статьи в “Правде” он считал, что стратегия, которую он применял против Ленина, все еще может быть эффективной. Ведь каким бы мерзавцем он ни был, Ленин все же был человек образованный. Но Сталин, хотя и читал много, знал греческий и латынь и немного немецкий, как был, так и остался неучем.

А потом грянула страшная катастрофа с “Максимом Горьким”.

Крючков созвал семейный совет: говорить ли Алексею о случившемся или скрыть это от него? Все проголосовали за то, чтобы скрыть, – Тимоша, Катерина Павловна, Крючков, даже Магда. Только я была против. Потом Магда сказала, что, поскольку Марфа учится в одном классе с дочерью Сталина Светланой, она все равно от нее узнает, на что Крючков возразил: мол, Светлану в такие вещи не посвящают, и с отцом она видится редко, но даже в том случае, если Магда откажется от своего мнения, результатом голосования будет 3: 2 в пользу того, чтобы все утаить.

“Правду” и “Известия” в этот день от Алексея спрятали. А когда он спросил, то я соврала ему, что я тоже газет не видала. Но от этого мне сделалось так противно, что я пошла к нему и все рассказала. На что он отреагировал так, что, мол, это только начало: города, названные в его честь, разбомбят немцы, теплоход подорвется на мине, а все улицы Горького через пятьдесят лет будут названы в честь царя либо в честь Сталина.

Помню, когда “Максим Горький” с размахом крыла в 63 метра пролетал над Красной площадью, я стояла, держа в руках сумку с медикаментами, на лестнице под трибуной мавзолея. Самолет я не видела, слышала только жуткий рев исполина, который, разбрасывая листовки, пронесся над головой. На Красной площади в тот день встречали героев-летчиков и спасенных ими челюскинцев. Всего было спасено 104 члена экипажа, погиб один человек. Летчики, совершившие за два месяца 23 вылета, получили звания Героев Советского Союза и ордена Ленина.

Год спустя на “Максиме Горьком” летал знаменитый француз Антуан де Сент-Экзюпери, а в следующий полет на борт взяли создателей самолета, 36 инженеров и техников ЦАГИ. Самолет на небольшом истребителе сопровождал известный пилот-испытатель Благин, который при совершении третьей мертвой петли задел за крыло АНТ-20. Оба самолета рухнули на землю, и все погибли.

Впоследствии Крючков все же признал мою правоту, потому что потоком шли письма и телеграммы, начинавшиеся словами: в связи с гибелью “Максима Горького”… Разве можно было тут что-нибудь утаить?

Распространялись слухи, будто Благин хотел покончить жизнь самоубийством. Политбюро же постановило как можно скорее построить еще целый ряд самолетов-гигантов, присвоив им имена Сталина, Ворошилова, Молотова и Калинина. Имя Горького в этом постановлении даже не упоминалось. Крючков снова созвал семейный совет: надо ли выкладывать “Правду” и “Известия” с этой информацией? На этот раз вместе со мной “за” проголосовали Тимоша и Магда, и Алексей смог прочесть это постановление. А прочитав, сказал: это месть Сталина за то, что в 1929 году, когда в Москве пышно отмечалось 50-летие Сталина, он послал ему лаконичную телеграмму: “Поздравляю, жму руку”.

Тимоша и Катерина Павловна в сопровождении знаменитого журналиста и дипломата Михаила Кольцова отправились в Лондон, чтобы попытаться выманить у Муры архив Алексея. И об этом Крючков ничего не сказал Алексею, остальные тоже молчали. А я рассказала. Алексей надеялся, что Мура не сдастся.

Он тяжело переживал отсутствие Муры, которая в своих письмах по-прежнему льстила ему, называя его “мой единственный человек” и “единственный друг”, и продолжала “горячо обнимать”. Все знали, что, хотя она и не переехала к Уэллсу, они целыми днями не расстаются и вместе бывают на приемах. Алексей уже не надеялся снова увидеть Муру, однако послал в Лондон с Тимошей деньги, чтобы Павел мог отправиться на учебу в Америку.

Мура то говорила, что спрятала архив на какой-то даче в Эстонии, то рассказывала про сейф в берлинском банке, от которого она потеряла ключ. Она даже не особенно притворялась, что говорит правду. Кольцов при этих разговорах присутствовал и потом засвидетельствовал, что Тимоша и Катерина Павловна усердно работали над заданием.

Тимоша накупила в Лондоне столько тряпок, что пришлось брать взаймы у Уэллса; деньги по поручению Алексея Крючков перевел затем Муре.

Сам Крючков вместе с женщинами в Лондон поехать не смог. К Алексею он допускал все меньше людей, в иные дни вообще никого. Алексей сиротливо бродил по дому, девочки были в школе, дома находились только мы с Магдой да молчаливая охрана.

Организовав Союз советских писателей, Алексей сыграл свою последнюю роль. Ездить за рубеж на конгрессы он уже не мог, настолько был слаб. Убить его ничего не стоило, но его оставили, пусть подыхает сам. Иногда наведывался Сталин со своими дружками, он любил выпивать в компании, одному, видно, было скучно, жена его к тому времени уже покончила с собой, а может, ее убили по его указанию.

Из Лондона Тимоша и Катерина Павловна отправились в Сорренто, чтобы продать еще остававшиеся там вещи. Когда ликвидировали тамошнее хозяйство, герцог ди Серракаприола позволил остатки имущества складировать в какой-то пристройке. Оказалось, что во время последней поездки Максим с Крючковым разобрали не все, осталась еще кое-какая мебель, одежда, какие-то безделушки, может быть, даже книги мои, о которых никто и не вспоминал.

Мне стало ясно, что Алексей собирался вернуться в Европу и расстался с этой надеждой только теперь. Я в слезах ушла к себе в комнату. И оплакала его наперед, чтобы потом уже слезы не лить.

В конце июня в Горки приехал Ромен Роллан, французский писатель из левых. Они с Алексеем переписывались уже несколько десятилетий. Вместе с ним прибыл доктор Левин. Он встретил Роллана в Варшаве и всю дорогу заботился о его здоровье.

Роллана сопровождала жена, Майя Кудашева. Она была дочерью французской гувернантки, имя отца осталось неизвестным. Я познакомилась с ней в середине 1910-х годов через Марию Федоровну, она всегда интересовалась писателями. Говорила, бывало: меня их душа волнует, а тело – это второстепенное. Своим трепетным взглядом она беспрерывно высматривала очередную жертву и даже в кругу эксцентричных поэтесс и актрис казалась столь экзотическим существом, что мы с Марией Федоровной от души потешались над ней. Она писала стихи на французском и русском, Марина Цветаева считала ее талантливой и, как могла, поддерживала. Ее муж, некий Кудашев, погиб на войне. После революции Майя стала работать в издательстве, от имени которого переписывалась с Ролланом относительно его публикаций в Советской России. Переписка закончилась тем, что ее выпустили к Ромену Роллану и он женился на ней.

Майя начала разговор по-французски, Крючков замер в растерянности, он знал только немецкий. А Майя еще пощебетала и умолкла, ожидая, что ответит ей Алексей. Но тот молчал. Наступила неловкая тишина, Роллан сказал что-то по-французски, но Алексей продолжал безмолвствовать.

Наверное, мало кто знал, что Алексей понимал французский. Еще в Петрограде, на Кронверкском, к нему часто наведывалась симпатичная актриса французской труппы Михайловского театра Генриетта Роджерс. Я ее тоже видела. Они обычно встречались днем, когда дома никого не было, кроме Ракицкого, безвылазно сидевшего в своей конуре. И вели долгие разговоры, при этом Генриетта говорила по-французски, а Алексей по-русски. Понимал он и итальянский, хотя и не говорил на нем; принцессы самозабвенно что-то рассказывали ему, а он их слушал. А когда приходилось вести официальные разговоры, он всегда приглашал переводчика, чтобы было время обдумать, как ответить на щекотливый вопрос.

Генриетта Роджерс в то время жила в Париже, и, наверное, это она сказала Майе, что с Алексеем можно разговаривать по-французски. Наконец Майя спохватилась, повторила по-русски то, что перед этим сказала по-французски, и дальше уже переводила все как положено.

Я поняла, что хотел сказать своим молчанием Алексей, но Роллану, конечно, это было невдомек. Алексей хотел сказать ему: не при твоей жене.

Роллан с восторгом рассказывал нам о Доме на набережной, где они были в гостях у сопровождавшего их дипломата Аросева. Тот провел их по нескольким этажам дома, заглядывая в квартиры жильцов. Соседи были, естественно, польщены возможностью лично приветствовать прославленного писателя. У Роллана даже возникло впечатление, что в Советском Союзе по-французски читает больше народу, чем во Франции и Швейцарии вместе взятых. Выходит, не зря он трудился.

Это просто фантастика, что во всех квартирах одинаковая современная мебель, и в общем-то все равно, куда человек возвращается после работы, – он везде будет чувствовать себя дома! А чего стоит вид на Кремль! В мире мало найдется таких домов – на целых пятьсот квартир! Беспримерное достижение, что жильцы бесплатно питаются в столовой, достаточно предъявить прописку. И свой кинотеатр в доме есть, тоже бесплатный! Какая жалость, что этот удивительный коммунизм пока что не распространяется на всех жителей СССР, на все 160 миллионов! Алексей заверил его, что это всего лишь вопрос времени. Я едва удержалась от смеха. Майя перевела, Роллан испытующе глянул на Алексея, не шутит ли он; Алексей ответил ему серьезным взглядом. И мне вдруг показалось, что Роллан все же что-то понял.

Я бывала в том доме, там обитало множество генералов, писателей и поэтов, чекистов, партийных работников. Попасть туда было непросто, посетителей проверяла куча вахтеров, полы под каблуками гулко звенели, чтобы охрана слышала, когда кто-либо приближался по коридору. Мой пропуск подписывал лично Ягода, такие были только у очень важных чекистов, но, несмотря на это, вахтеры все-таки придирались. Их, кстати, меняли здесь раз в полгода, чтобы не снюхались с кем-нибудь из жильцов. В принципе квартира Ягоды была в том же доме, но в ней жила только его семья. Тимошу он принимал у себя на Лубянке, за его кабинетом находился альков с диваном, так что было где порезвиться. Но там же он ночевал и один, без Тимоши. Был у него умывальник, в туалет ходил в коридор, а завтракать обычно являлся к нам. Алексей до полудня из своей комнаты не спускался, ну а выпить с Ягодой можно было и вечером.

Аросев предложил Ролланам остановиться в его квартире, но Ягода на это не согласился: мало ли, еще встретятся с кем не надо, ведь контролировать несколько тысяч жильцов не в состоянии был даже он. Так что Роллан с женой жили в “Савойе”. И им там нравилось, Красная площадь недалеко.

Накануне Роллан был в Кремле у Сталина. Их беседу на русский переводил Аросев, а на французский – Майя. Техник в штатском изготавливал фонограмму, за полтора часа использовав шесть пластинок.

За год до этого Роллан уже писал в одной из своих статей об исключительном уме Сталина, его способности выражать мысли непосредственно, живо и убедительно – и вместе с тем сдержанно. Его поразила твердость сталинской мысли, сочетающей практические человеческие нужды и богатый, многообразный житейский опыт. Сталин – великий государственный деятель, написал Роллан и выразил пожелание встретиться с ним. Эта статья и была его пропуском в Кремль.

Роллан говорил о Сталине как об умном и проницательном, предупредительном, скромном человеке и хвалил его с большим энтузиазмом, чем Уэллс. Алексей кивал.

А какая скромная, даже пуританская обстановка в его кабинете!

Это так, сказал Алексей.

Как просто он одевается!

Этим он знаменит, сказал Алексей.

Роллан осторожно заметил, что из машины он видел, что все же народ живет скудно. Сказал, что люди боятся говорить открыто, что в мировой прессе полно информации о сфабрикованных процессах и всякого рода зверствах. Алексей промолчал. Роллан подписывал все протесты, которые западные писатели публиковали в связи с судебными процессами в СССР; так что не мог он быть таким уж наивным, каким прикидывался.

Роллан обожал слушать собственный голос. Он понял, что вытянуть слово из Алексея будет непросто. И все же ему это удалось. Они вышли в сад, сели на скамейку попозировать фотографам и киношникам, которые дико защелкали и застрекотали своими камерами. Сидели они терпеливо, как кинозвезды. И вдруг Алексей повернулся к Роллану и что-то сказал ему. Не сомневаюсь, что он сказал это по-французски, потому что Роллан прислушался, потом засмеялся и покачал головой, а Алексей утвердительно закивал.

Поздней я спросила его, что он сказал. Алексей рассмеялся. Он признался Роллану, что Чехов – писатель более крупный, чем он, потому что у Чехова было три тысячи женщин, а у него не больше двух тысяч; оно и понятно, ведь у Чехова еще пациентки были.

Когда они уходили, Майя шепнула мне: Роллану показалось, будто Горького заперли в клетку. Старый медведь с медным кольцом в носу. И глаза у него очень грустные. Майя недоумевала, почему он все время молчал. Ведь он – Горький, чего он может бояться?

Я ответила, что Горький думает так же, как и они.

Когда я это ему рассказала, он рассмеялся. И это спрашивает Майя! С тех пор как он почувствовал себя совершенно беспомощным, он много смеялся.

К поезду их провожал Крючков. На вокзале он сказал Роллану, что Сталин прочел и одобрил запись их беседы и вскоре ее пришлют в Вильнёв. Роллан обрадовался, но так ничего и не получил. Он писал Крючкову, Алексею и Сталину. Из них, насколько я знаю, ему ответил лишь Алексей. На статью об этой беседе у Роллана был контракт, так что его финансовые потери были существенными. Непонятно, жаловался он, зачем нужно было лгать ему.

Алексей не один год писал Майе письма, звал их в Тессели, где они смогут жить в его доме, Роллан мог бы там прекрасно работать в условиях лучших, чем у них в Вильнёве, на берегу Женевского озера. Может быть, Роллан считал Алексея наивным мечтателем, даже не подозревая, что вся эта болтовня нужна была для цензуры.

У него был проект двух книг, очень серьезный замысел, о котором он переписывался с Ролланом, – создать антологии “День мира” и “День Советского Союза”. Из нескольких тысяч газет составители должны были отобрать наиболее характерные события конкретного дня: бракосочетание миллионера, выселение безработного из квартиры и тому подобные вещи для одной книги и блестящие достижения социалистического строительства – для другой. Но при личной встрече они эти планы не обсуждали.

За год до поездки Роллан просил Алексея устроить в Советском Союзе одного венгра – писателя-коммуниста Эрвина Шинко, который в то время нищенствовал в Париже. Алексей эту просьбу выполнил, но тут же и пожалел: дескать, опять кого-то приговорил к смертной казни.

Летом за две недели мы проплыли 5700 километров по Волге и Каме на “Максиме Горьком”. На борту теплохода были только семья, мы с Магдой и охранники. Алексей иногда купался, на берегу разводили костер, жарили шашлыки. Все было как раньше, только чувствовалось, что это не настоящая, не реальная жизнь – как будто мы уже давно умерли. Алексей много времени проводил с внучками, потому что всю зиму мы прожили в Тессели, а они ходили в школу в Москве. Тимоша тоже жила в Москве, Крючков же бывал то в Москве, то в Тессели. Постоянно с нами находились только охранники и шофер Кошенков. Посетителей к нам не пускали. Приблизительно раз в два месяца наведывалась Катерина Павловна, но, побыв пару дней, уезжала обратно. В общем, ссылка с прислугой. При царе так иногда поступали с аристократами. Алексей говорил, что неподалеку от нас, близ нынешней Констанцы, жил в изгнании поэт Овидий.

Лично мне было хорошо, Алексей наконец стал моим и больше ничьим. Мне досталась развалина, в которой мне виделся иногда молодой, сильный и сокрушительный Горький. Общего между ними двумя, молодым и старым, было немного, ну разве что я сама.

Не думала я в 1902 году, когда увидала его впервые, когда в него влюбилась Мария Федоровна, что с ним будет связана вся моя жизнь. И вот, тридцать четыре года спустя, мне досталась живая мумия. Наперекор усилиям медицинских светил я удерживала его в жизни, хотя от меня зависело тоже не очень много. Иногда в Тессели присылали Левина или Плетнева. А однажды к нам завернул Сперанский, отчитался о достижениях Института экспериментальной медицины: мы близки к радикальному продлению жизни, и поможет нам в этом китайская медицина.

Алексей оживился и в тот день чувствовал себя гораздо лучше.

Весной в Тессели приезжали французский писатель Андре Мальро, Бабель и Михаил Кольцов. Разговор шел об антифашистском единстве писателей. Бабель сказал, что участие в мировой войне для СССР неизбежно. Алексей же на это: вопрос только в том, на чьей стороне мы начнем. Все согласились, что потери будут ужасными. В то время Алексей говорил, да и в письмах писал, что в протестах и международном единстве нет никакого смысла, но все-таки надо что-то предпринимать.

Они планировали создание международной “Энциклопедии XX века”, главным редактором которой должен был стать Бухарин. Алексей все еще пытался помочь ему. Мальро перед этим был у Мейерхольда, с которым познакомился в Париже. У Мейерхольда, кроме Бабеля и Кольцова, был также Пастернак, но в Тессели ехать с ними не захотел, хотя Алексей помогал и ему, даже ордер на квартиру выбил. Но как писала Зинаида Гиппиус, Горького ненавидели все, кому он когда-либо оказал помощь. И в этом немало правды.

Когда мы трогательно прощались с Ролланом, то обратили внимание, что он очарован Тимошей. В Тессели ее не было, иначе наверняка в нее бы влюбился Мальро. Еще при жизни Максима, в Сорренто, Алексей Толстой, который гостил у нас вместе с женой, предлагал Тимоше руку и сердце. Но Алексей пристыдил его, сказав, что негоже пятидесятилетнему мужику разыгрывать из себя героя-любовника. После чего Алексей Толстой развелся с женой и женился на молодой секретарше.

Алексей мучительно пытался работать. Иногда ему удавалось, как он выражался, собрать мозги в кучку, но случалось, что он, как парализованный, сидел перед чистым листом бумаги и не мог придумать первую фразу. Когда в мозг не поступало достаточно крови, он не мог даже читать и весь день бродил как потерянный. Или, собравшись с силами, выходил в сад, ковырялся в земле, собирал валежник и разводил костер. Глядя на пламя, на взлетающие вверх искры, он делал вид, будто не замечает охранников.

От дома до Севастополя на машине можно было добраться за два часа, до Ялты – за час, но для того чтобы Кошенков нас туда отвез, требовалось разрешение из Москвы. Алексей, впрочем, не особенно и настаивал. Довольно того, говорил он, что товарищу Кошенкову приходится ездить для нас за продуктами. До моря было всего двести метров, но мы к нему не ходили, потому что обратно приходилось подниматься в гору, и этот подъем давался ему трудней, чем в Сорренто. Никаких зданий поблизости не было. Ближайший сосед жил километрах в двух от нас, но и он куда-то исчез. Иногда неожиданно объявлялись какие-нибудь местные комсомольцы или чекисты, и Алексей добросовестно разыгрывал из себя большого писателя-коммуниста, после чего часами сидел как побитый, не общаясь даже со мной.

Он плохо спал, ночью кашлял, в полусне срывал с себя кислородную маску и, забыв надеть ее, задыхался. Вообще-то, я спала в комнате по соседству, но, бывало, зайду к нему ночью и прикорну поблизости на ковре. Ковер мягкий, персидский, но когда Алексей замечал это, то скандалил, считая, что на полу спать жестко, и мы подолгу ругались с ним.

На его шестьдесят восьмой день рождения приехали Катерина Павловна, Тимоша, Крючков и писатель Всеволод Иванов – все поместились в одну машину. А Петр Павленко, как важный товарищ, приехал в отдельном автомобиле. Бабель рассказывал нам, как два года назад на Лубянке Павленко присутствовал на допросе Мандельштама. Он сам этим хвастал перед Ахматовой и Надеждой, женой Мандельштама. Как утверждал Павленко, Мандельштам во время допроса отвечал невпопад, порол ерунду и смешно поддергивал брюки, чтобы не свалились, потому что у него отобрали ремень. Когда Бабель рассказывал об этом, Алексей не реагировал. Мы тоже читали стихотворение Мандельштама, высмеивающее Сталина. Алексей даже не пытался спасти его, понимая, что только разъярит Хозяина и уменьшит шансы на то, чтобы спасти других.

Присутствие Павленко мы бы еще могли выдержать, если бы он не читал отрывки из готовящегося романа, в котором Советский Союз под мудрым руководством Сталина покоряет Японию. Алексей читку высидел, но при этом едва не свалился со стула. Меня ужасало, что он все еще пытается сдерживаться в присутствии всяческих негодяев. Самому ему бояться уже было нечего, он опасался за других. В таких случаях он говорил: помочь – не поможет, а навредить – может. После читки Павленко похвастался, что они с Эйзенштейном пишут сейчас сценарий для кинофильма об Александре Невском. В этот момент я увела Алексея в постель, а остальные продолжали вежливо слушать болтовню напившегося Павленко. На следующий день он спросил меня, кто из врачей Алексея – лучший, потому что он тоже болен туберкулезом. На что я искренне посоветовала ему крымский климат, который лучше всех докторов.

Мария Федоровна на день рождения не приехала, написала, что врачи опять уложили ее в больницу на сорок дней. Мы не знали, что с ней случилось, я спросила ее об этом в письме, но она не ответила. А недавно, когда мы встретились, она объяснила: суставы.

Сталин с Ягодой его не поздравили и уже полгода не отвечали ему на письма.

В тот год, 1936-й, в конце января “Правда” обрушилась на Шостаковича.

Никакой музыки Шостаковича до этого я не слышала, Алексей тоже мало о нем знал, но люди, ушам которых он доверял, утверждали, что это великий талант. Обычно таким рекомендациям Алексей верил, хотя потом часто разочаровывался. Таких людей он не задумываясь защищал, наверное потому, что его в свое время тоже провозгласили великим талантом, хотя это было не так.

Автором редакционной статьи мог быть Сталин, но мог быть и тот самый Заславский, что выступил с нападками на Алексея. Алексей сперва возмутился, но когда об этом заговорил Мальро, он отмолчался. Мальро считал недопустимым постороннее вмешательство в работу людей искусства, потому что настоящие произведения могут рождаться только в атмосфере свободы. А Шостаковича, говорил он, ценят на Западе, и эти нападки Советскому Союзу только вредят.

Кольцов рассказывал о большом возмущении в литературных и музыкальных кругах. Платонов говорил о всеобщем падении вкусов, о том, что, сколько бы ни издавали на Западе советских писателей, в них видят только экзотику, как если бы это были индусы или японцы, а качество никого не волнует.

Бабель считал, что дело не столь серьезно, вон, Буденный из-за “Конармии” нападал на него посильнее, и ничего, даже волос с головы не упал. Он в то время еще не знал, что не только волос – вся голова его пропадет. Меньше всех Шостаковича защищал Голованов, хотя признавал в нем большой талант. Бабель при этом косился на Алексея – все знали, что это он вытащил Голованова из лагеря. Голованов, заметил Бабель, однажды уже обжегся, ему в Сибирь возвращаться не хочется. В наше время высовываются только те, кто еще не сидел.

Алексей долго мучился, потом написал письмо Сталину, взялся его переписывать, переделывать; между тем был еще не дописан “Самгин”, оставалось, по его прикидкам, страниц 150–200. Раньше он это сделал бы запросто, но теперь быстро уставал, и если не удавалось поработать с утра, то к полудню сил уже не было.

В письме к Сталину он застрял на том месте, где нужно было написать, за что критикуют великих театральных режиссеров. Мейерхольда – за то, что отдает главные роли своей жене Зинаиде Райх, а Таирова – за то, что поручает ведущие роли своей жене Алисе Коонен. Он понял, что это нехорошо, потому что тем самым он может подать Сталину идею, как их можно дискредитировать. Он был в отчаянии, не зная уже, что может причинить больший вред: если он попытается защитить кого-то или если не сделает этого.

Первого июня мы прибыли из Тессели в Горки. Девочки болели гриппом, и Алексей хотел во что бы то ни стало увидеть их. Я пыталась его отговаривать – все напрасно. А еще он хотел поехать на кладбище – посмотреть, какой памятник поставили тем временем на могиле Максима, и надгробный памятник Аллилуевой хотел посмотреть. Дул холодный ветер, Крючков его отговаривал – тоже безрезультатно.

Восьмого июня казалось уже, что все кончено. В Горки-10 съехались доктора: Сперанский, Кончаловский, Левин, некий Ланг из Ленинграда – целых семнадцать светил медицины. Жили все на соседней даче, совещались внизу в кабинете, за круглым столом. Прислали кучу обслуги и поваров, как будто мало было усиленной охраны. То и дело наведывался со своей дачи Ягода. Можно было подумать, что Алексей, который и шагу ступить не мог, вот сейчас убежит в Сорренто и нужно ему помешать. Сперанский с Левиным сцепились из-за новокаиновой блокады, пришлось мне разнимать их. В доме были Катерина Павловна, Мура, Тимоша, Крючков, Ракицкий и я. Катерина Павловна устроилась в соседней комнате на диване и иногда заглядывала в спальню, где Алексей сидел в кресле, потому что ему так удобнее было – из-за пролежней. Алексей иногда бормотал: чего ей надо? то бишь Катерине Павловне, ее что, караулить меня приставили?

Кресло было мое, высокое, с подлокотниками, до этого перепробовали разные стулья и кресла, подошло только это. Алексей был в сознании и демократично предложил нам проголосовать, сделать ли ему укол. Большинство высказалось “за”. Я впрыснула камфару. Доктора предлагали еще дигален и глюкозу, от глюкозы я отказалась, игла слишком толстая, ему больно. Тогда укол сделал врач по фамилии Белостоцкий и вышел. У Алексея началась аритмия, и глюкозу потом отменили. Об аритмии Левину сказала я, он все же был не такой идиот, как все остальные. Он пригласил меня на консилиум. Белостоцкий стал говорить, что нарушение ритма заметил он, я промолчала.

На теле Алексея от уколов уже места живого не было. Уши и кисти распухли вдвое. Он изумленно разглядывал свои руки. Несколько раз просил застрелить его, мол, зачем на покойника тратить медикаменты. Кроме меня, он подолгу никого при себе не выдерживал и по большой и даже по малой нужде ходил только в моем присутствии – всех других стеснялся. И только передо мной не стыдился. Говорил, бывало: начал я жить с акушеркой и кончаю жить с акушеркой. Я не думаю, что он подразумевал свою первую и последнюю свою любовь, скорее, имел в виду ту повитуху, что на свет его приняла, и ту бабку – то есть меня, – что поможет ему отойти в мир иной.

Иногда он мне говорил, ты запиши в блокнот, что мне снилось сегодня, для романа может сгодиться. А когда бредил, то целые фразы произносил, по-русски или по-итальянски – причем безупречные итальянские фразы, даже по выговору. Ладыжников, который уже к тому времени перебрался в Москву и помогал Крючкову с зарубежной корреспонденцией, однажды сказал, что Алексей знает все языки, но не благодаря тому, что его, как Набокова, в детстве пестовали французские бонны да английские гувернантки. Говорить же на них он из гордыни не хочет.

Пришел Крючков, сказал, что звонили – едут Сталин, Молотов, Ворошилов.

Алексей оживился: и Ворошилов?!

Крючков и Тимоша приняли это за выражение радости, а я чуть не рассмеялась: Ворошилова он считал идиотом.

Приехали уже выпивши, попросили красного принести. Шеф-повар наш бросился со всех ног, притащил три бутылки бургундского и все три откупорил.

Сталин сделал нам выговор: “Что тут столько народу толпится?” Ему не понравилась Мура, сидевшая рядом с больным, вся в черном. “А это кто в черном сидит тут? Монашка, что ли?” Крючков объяснил, что это Мария Игнатьевна. “Свечки только в руках не хватает”, – сказал Сталин и кивнул в мою сторону: “Эта, в белом, что за ним ухаживает, пускай останется, а остальных – вон отсюда!” Мура, Катерина, Тимоша пристыженно удалились, Крючков – за ними. Еще внизу, в столовой, Сталин заметил Ягоду и набросился на него с руганью, велел убираться к чертям. Генрих ретировался. Ракицкий же ушмыгнул из комнаты, едва услышав, как подъехал автомобиль.

Алексей завел разговор о женской литературе, женщин надо бы поддержать, много среди них больших талантов, например Анна Караваева. Ладно, ладно, сказал Сталин, обсудим это, когда вы поправитесь. Но Алексей продолжал дифирамбы в честь Караваевой; товарищи, изо всех сил крепясь, откровенно скучали.

Караваеву Алексей особенно не терпел, все романы ее – дешевые выдумки, полные высосанных из пальца конфликтов, никто в жизни не говорит так, как ее герои. За год до этого Караваеву посылали в Париж, на конгресс писателей в защиту культуры; Алексей же счастливо отделался, сославшись на нездоровье.

Потом Алексей перешел к “Истории Гражданской войны”, мол, как это важно все, как хорошо продвигается редактирование, замечательные писатели пишут. На товарищей эта тема навела еще большую скуку.

Вино выпили, Сталин попросил шампанского, принесли. Иосиф Виссарионович, великий целитель народов, сказал Алексею: “Вам, пожалуй, лучше не пить”. Сами выпили. Сидели, как будто уже поминки справляли. У Ворошилова физиономия была особенно красная. На прощание он Алексея расцеловал.

В следующий раз Сталин, Молотов, Ворошилов приезжали двенадцатого, в два часа ночи. Кое-как выбрались из автомобиля. Из докторов на дежурстве был Кончаловский, остальные тогда отдыхали. Кончаловский вошел, вернулся и доложил, что Алексей спит и будить его он не станет. Трое пьяных полезли обратно в машину. Кончаловского я не любила, уж больно заносчив был, но этот дерзкий поступок, за который он мог схлопотать десять лет, оценила.

На следующий день Мура не помня себя кричала в спальне и не прекратила, даже когда я вбежала. Она размахивала какой-то бумагой, да, я имею на это право, как оглашенная орала она, подпиши!

Алексей криво усмехнулся, махнул рукой, Мура подложила под лист бумаги книгу, и он с отвращением подписал документ. Потом уже он рассказал мне, что передал права на западные издания Муре, которая сама написала заранее завещание. Да не все ли равно? Ведь девочки в любом случае будут жить не на это.

Душа моя ликовала. Он наконец-то увидел, какую особу любил, кому посвятил “Самгина”, книгу, которую он считал своим главным свершением!

Еще в Тессели Мура повздорила с Алексеем и, взбешенная, уехала через день, раньше, чем намечала; Алексей тогда еще ничего ей не подписал. А когда мы уже были в Горках, Мура позвонила из Москвы, по-моему, пьяная. Трубку взяла я, Алексей даже не подошел к телефону, мол, не о чем ему разговаривать с “баронессой” – так он ее называл в последнее время.

Оглядываясь назад, я задумываюсь, а только ли о правах на западные издания шла тогда речь, или Мура, возможно, хотела заполучить какие-то материалы, которые Алексей где-то спрятал; но теперь уж спросить больше некого.

Алексей как-то попросил меня подать кофе, только кофе должна была сварить непременно я. Отправилась я на кухню, что на втором этаже, а Катерина Павловна спрашивает: что такое? Просил кофе сварить, говорю. Она мне: я только что приготовила. На что я: Алексей просил, чтобы я сварила. Катерина-то Павловна тут как фыркнет и весь кофе – в ведро!

Уж не знаю, которая из них была кошмарней – Катерина Павловна или Мура; я могу их ругать, потому что они еще живы. Катерина Павловна действовала тихой сапой, а Мура еще и дралась: однажды так ущипнула меня, прогоняя из спальни, что синяк на руке остался. И стоило только Крючкову или Тимоше зайти к Алексею, как Мура влетала за ними, хотя Алексей уже не хотел перед ней говорить.

Он как-то сказал, что надо наконец объявить о наших отношениях официально, но я была против: до этого никому дела нет.

Я сговорилась с другими о том, чтобы привести к Алексею девочек, пусть увидят его еще раз в своей жизни. Крючков согласился, так что и остальные не возражали. Врачам было все равно. Марфу я предупредила: как только скажу, что достаточно, сразу чтоб уходили. Алексей страшно обрадовался, он был в ясном сознании и стал им рассказывать о Максиме, об их чудесном отце, у которого было столько талантов, он рисовал прекрасно, сочинял замечательные стихи, потрясающе разбирался в технике и чем только не увлекался: и освоением Заполярья, и машинами, и гонками, всем на свете; и пусть внучки будут такими же любознательными, как их папа, пусть гордятся своим отцом. Это было блестящее представление, незабываемое, бьющее на эффект, девочки были растроганы. Алексей так всю жизнь себя вел – ведь ежели ты писатель, то должен уметь воздействовать на людей, чтобы в память им врезалось то, что хочешь внушить. Когда я сказала, что им пора, что надо еще уроки готовить, Дарья возразила: “Какие уроки! Нет у нас никаких уроков!” Алексей рассмеялся. А Марфа – сестре: “Как нет, а по немецкому языку?”

“Вижу, вижу, что Дьяволина вас прогоняет!” – сказал Алексей.

Когда сообщили, что снова едет начальство, я сделала девять уколов камфары, в общей сложности 20 кубиков, что против всех предписаний. Алексей ожил. Мы приподняли его в кресле. “Точно вознесение!” – сказал он. Я обмыла ему спину, присыпала пролежни. Сперанский снова настаивал на блокаде, но я воспротивилась. Когда вошли важные гости, Алексей оживленно заговорил о положении французских крестьян, и Сталин с приспешниками озадаченно замерли. Алексей подмигнул мне. Я отвернулась, чтобы не видно было, как смеюсь. Он, наверное, думал, что опять победил их – он нес околесицу, а им приходилось слушать. Опять провел Сталина. Что в течение многих лет было его основным занятием.

Гости выпили по две бутылки вина да и отбыли.

Семнадцатого доктора сказали, что начался отек легких. Я приложила ухо к его груди. И вдруг он меня как обнимет – крепко-крепко обнял и поцеловал. И больше уже в сознание не приходил.

В ночь на восемнадцатое, хотя смысла в том никакого не было, в него закачали 300 мешков кислорода, их привозили на грузовике, мы, выстроившись конвейером, передавали по лестнице в спальню. Крючков с горя напился, не могли его добудиться. Чекисты на кухне чего-то объелись, так что прошиб понос и начальника их, и жену его. Испугались, уж не холера ли, разразилась паника, пришлось мне призвать их к порядку. Чекисты поджали хвосты и вернулись к службе.

Восемнадцатого утром поставили клизму. Он жил еще полтора часа, но был как бы уже не живой. Бушевала гроза, но он не слышал. Скончался в кресле, перестал дышать. Было это в одиннадцать.

Врачи тут же бросились к телу, вскрытие производили в спальне, на письменном столе. Я ушла, до мертвого мне дела не было. На Крючкова было жалко смотреть. Он остался. Мозг бросили в ведро, и Крючков отвез его в Институт мозга. Он рассказывал, что вскрытие проводили радостно, с облегчением, и ликовали, когда обнаружили, что оба легких и бронхи целиком заизвестковались, чем он дышал в последние годы – непонятно. А что ликовали, вовсе не удивительно, ведь результаты вскрытия ограждали их от возможных обвинений – так они тогда думали. Сердце было совершенно здоровым, говорили врачи, хотя нагрузки ему приходилось выдерживать сумасшедшие, пульс был то шестьдесят ударов в минуту, то сто шестьдесят, но сердце могло бы служить еще тридцать лет. Если бы не чахотка. Крючков говорил: не лечи его столько врачей, то остался бы жив. Он по-своему тоже его любил.

По словам докторов, плевра у него приросла, и когда ее отдирали, она рассыпалась. Так вот почему, когда я переворачивала его в постели, он всегда стонал. Сперанский сказал, что за последние десять лет он мог умереть в любой момент. Как раз за то время, когда я за ним ухаживала.

Марии Федоровне разрешили войти, когда тело уже зашили; раньше, к живому, ее не допускали. Выглядела она ужасно, целый год проболела. Когда Алексей однажды спросил меня, как ей живется, я сказала – хворает. Алексей только молча кивнул. Я думаю, обижался он, что она у него не бывает.

Как-то давно я поинтересовалась, почему они разошлись. Он сказал: два медведя в одной берлоге не уживаются.

Когда Катерина Павловна увидала, что Мария Федоровна вошла в комнату Алексея, то завизжала: гони ее, гони вон! Я сказала, что этого я не сделаю.

Мура попросила Катерину Павловну передать завещание, которое она написала сама, а Алексей только подписал, на одобрение Сталину. Я видела, как Катерина Павловна положила его в конверт и запечатала. А когда прах замуровывали в Кремлевскую стену, она подошла к Сталину и протянула ему конверт. Сталин от нее отмахнулся, и завещание она отдала Ворошилову. Уж не знаю, кто там его одобрил в конце концов, если его вообще одобрили.

Еще вечером накануне похорон Катерина Павловна звонила Сталину и просила, нельзя ли половину праха захоронить в стене, а другую пусть отдадут ей. Сталин ей не ответил и бросил трубку.

В последние две недели для Алексея печатали специальные номера “Правды” и “Известий”, потому что в неспециальных ежедневно печатались бюллетени о состоянии здоровья Горького. В его экземплярах таких бюллетеней не было. Возможно, было бы лучше, если бы он получал обычные номера – был бы повод повеселиться.

Я не знала, что его ждет. Я врач, и все-таки я не верила, что он умрет. Он в это и сам не верил.

После смерти Алексея на дачу привезли Тихонова, его старого друга, и тот в спальне расспрашивал всех нас о том, что происходило в последние дни. Это ему поручила партия. Он принимал нас по одному. Я не знаю, что рассказывали другие. Я рассказала ему то, что видела.

А несколько дней спустя я получила фотографию, сделанную, когда урну с прахом помещали в Кремлевскую стену. Крючкова и Ягоды на фотографии нет, они уже впали в немилость, не видно и Сталина с Молотовым, которые только что несли урну, но все равно нас достаточно много. Всеволод Иванов, писатель, Орджоникидзе, Булганин, французский писатель Андре Жид, болгарин Димитров, Микоян, убийца культуры Жданов и подлинные убийцы: Ежов с Кагановичем. Тут же – Катерина Павловна, Мура, а посередине, рядом с детьми – с Дарьей, маленьким Петей Крючковым – стою я, будто их воспитательница. Стою в белой блузке, в черном сарафане, полная, как всю свою жизнь, – даже на фронте не похудела. Мы красуемся у Кремлевской стены. Да и то сказать – будто камень с души свалился, и не у меня одной.

А недавно на улице Горького я столкнулась с Марией Федоровной, с трудом узнала – так она сдала. В прошлом году она ушла из Дома ученых на пенсию. Мы расцеловались. Во время войны она была в эвакуации в Казахстане, пыталась там продолжать работу Дома ученых.

Я рассказала ей, что в сорок втором попросилась на фронт, в основном ампутировала. С девочками, Марфой и Дарьей, все хорошо. Марфа вышла замуж за Серго Берию, чей отец теперь – главный палач. Мария Федоровна знала об этом, но не знала, что в Серго была влюблена и Светлана, дочь Сталина, школьная подруга Марфы, а познакомилась Марфа с джигитом Серго на сталинской даче в Ялте.

Дарья в этом году закончила Щукинское училище, но уже раньше, в шестнадцать лет, выступала на сцене в Омске, где они были в эвакуации. Я тоже начала в этом возрасте, одобрительно сказала Мария Федоровна. Я видела Дарью в выпускном спектакле, славная, симпатичная, но, по-моему, театр – это не ее. Влюбилась по уши в своего педагога – актера в летах, не знаю, что и сказать. Тут она быстро переменила тему: одноклассницей Дарьи была дочка Молотова – тоже Светлана. Ее мать, Полину Семеновну, арестовали, и когда Сталин поставил на политбюро вопрос о ее исключении из партии, все высказались “за”, Молотов воздержался, но не нашел ни слова в защиту своей жены. Сразу после заседания он позвонил Полине на работу и сказал, что им следует незамедлительно развестись. А преступление Полины состояло в том, что она на приеме говорила на идише с послом Израиля Голдой Меир. Ей дали пять лет ссылки. Сестру и брата Полины тоже забрали, но что с ними стало, не знаю.

Мария Федоровна рассказала, что ее дочь Катя работает переводчицей, личная жизнь у нее не сложилась. Выходит, Абрам окончательно бросил ее, а заново она замуж не вышла, заключила я. Юрий во время войны руководил охраной здания ВГИКа, он и сейчас там преподает; ареста он избежал, хотя в начале двадцатых возглавлял группу кинохроники, снимавшей Ленина.

Сестра Марии Федоровны Екатерина с детьми и мужем пропали в блокаду. Война застала их в Ленинграде. Я тоже пыталась их разыскать, но не нашла. Мария Федоровна еще надеется, через шесть лет после войны, что они все же отыщутся.

Мы перебрали знакомых – как же много людей истребили.

Через полтора года после смерти Алексея по обвинению в убийстве Горького и Максима, а также Куйбышева, Менжинского и Кирова был расстрелян Ягода. Все сознались во всем, но Ягода отрицал, что убил Максима, и, ссылаясь на личные чувства, просил дать ему слово в закрытом заседании. Кто бы подумал, что он был способен на настоящие чувства к Тимоше. Ида, жена Ягоды, и ее младший брат, воинствующий молодой критик Леопольд Авербах, этот ужасной карлик, также были расстреляны. И отец Иды тоже. Из семьи Свердлова в живых осталась только мать Иды и Леопольда – в последний раз ее видели на Колыме.

Да жив приемный сын Алексея Зиновий Пешков, национальный герой Франции, участник Сопротивления, генерал, теперь он французский посол в Китае.

Дочь Зиновия, Лизочка, после того как Зиновий оставил их, годами жила вместе с матерью у Алексея и Марии Федоровны на Капри, потом вышла замуж за второго секретаря нашего полпредства в Риме. Я Лизу не знала, хотя она бывала в Сорренто – и одна, и с Зиновием, но было это еще до моего приезда. Мария Федоровна сказала, что Лиза попросила советское гражданство и в тридцать седьмом приехала с мужем в Москву. В тридцать восьмом их арестовали, двухлетнего малыша отправили в детский дом для детей репрессированных, а мужа, Ивана Маркова, осудили на десять лет без права переписки. В то время многие еще думали, что это не расстрел, а действительно десять лет лагерей. Лизочке выбили на допросах все зубы. Из лагеря ее через годы вытащила Катерина Павловна, и с сорок четвертого до сорок девятого она преподавала в Военном институте иностранных языков, но потом снова была арестована. Берия, который ее допрашивал, соврал ей, что муж ее жив. Лизочку опять выслали, она теперь в Сочи живет, в бараке.

Докторов Левина, Плетнева и Казакова тоже казнили – обвинили в убийстве Максима и Горького. Я не знаю, почему оставили в живых меня – Мария Федоровна тоже не понимает, может быть, предположила она, просто нет желающих занять мое место. Насколько известно Марии Федоровне, Плетнев вел себя очень смело, хотя уже за несколько лет до того ему предъявляли самые отвратительные обвинения – в изнасиловании и развратных действиях, так донесла на него какая-то уродливая чекистка. С Вышинским, будущим палачом, Плетнев рассорился, когда тот был еще ректором МГУ. Плетнева оговорил профессор Бурмин, он тоже бывал в Сорренто – мы терпеть его не могли. Плетневу дали 25 лет, а в сорок первом году расстреляли. В тридцать девятом был арестован профессор Хольцман, директор Института туберкулеза, и тоже был в сорок первом расстрелян. Сын его вместе с родителями гостил в Сорренто, он в то время учился на журналиста и постоянно встревал в разговор; Алексея это настолько бесило, что однажды, против своей привычки, он резко его оборвал. После ареста отца сын взял фамилию жены и под этой фамилией, Яковлев, публикует свою оголтелую сталинистскую писанину.

Дело об убийстве Горького объединили с процессом Каменева – Зиновьева, оба были расстреляны, как и Бухарин, которого так упорно защищал Алексей, в нем он видел единственную надежду и, помнится, говорил: вот кто был бы хорошим диктатором. Зиновьев, этот садист, перед казнью скулил и просил пощады, и Каменев на него прикрикнул, призвав вести себя по-мужски. Об этом рассказывал младший Берия, а ему – отец. Наблюдать за расстрелом был делегирован Паукер – львовский цирюльник, телохранитель Сталина, чтобы потом в деталях, талантливо разыграть, кто и как умолял, пресмыкался, визжал; этот Паукер лицедействовать научился в будапештской Опере, где служил парикмахером. Сталину его представление страшно понравилось, тем не менее он и Паукера пустил в расход.

Чаще всего можно было предвидеть, кто станет палачом, а кто – жертвой. Мария Федоровна согласилась со мной, что как минимум в 85 процентах случаев это можно определить заранее. Остальные 15 процентов – случайность или судьба, то есть воля Божья.

Доктор Сперанский, например, уцелел. Видно, нужен кому-то его эликсир жизни, над которым он до сих пор работает.

По обвинению в убийстве Горького и Максима был расстрелян Крючков. Петю, сына его, отдали в детдом и, наверное, там поменяли ему фамилию, как это заведено, чтоб не помнил свою родню; с тех пор я о нем ничего не слыхала. Как и Мария Федоровна. А узнав о судьбе Цеце – жены Крючкова, из-за которой тот ее бросил, она даже всплакнула, потому что Цеце тоже расстреляли. Ягода использовал эту несчастную для доносов, непонятно зачем, будто мало было доносов Крючкова, да и сам он, Ягода, без конца ошивался у Алексея. На беднягу Крючкова, призналась Мария Федоровна, она до сих пор в обиде за то, что отставил ее, но чего еще может ожидать старуха, заведя себе хахаля на двадцать лет моложе себя, сказала Мария Федоровна. И добавила: его уже и на свете нет, а она все скрипит, вот что плохо-то.

Катерина же Павловна до сих пор живет со своим Николаевым, который моложе ее на те же двадцать лет, – чудеса да и только, пошутила Мария Федоровна. Политический Красный Крест после смерти Горького сразу прикрыли, ну да он и так был одно название, целых пятнадцать лет Катя Пешкова защищала этот мухлеж своим именем.

Расстреляли Кольцова, Бабеля. Расстреливали подряд и правых, и виноватых, и стукачей, сволочь всякую, и равнодушных, не поймешь, что у них за система. Чистками занимался Ежов, а потом и его расстреляли, главного душегуба.

Расстреляли Аросева, который сопровождал Ромена Роллана с женой и о них докладывал. Расстреляли практически всех, кто бывал у нас в Сорренто, в Горках и в Тессели. Выжил, кажется, только милейший Маршак, почему – можно только гадать.

Сталин, как Алексей и предвидел, стал союзничать с Гитлером. Уничтожил генералитет – всех, кто выступил или мог выступать против пакта с фашистами. Вместе с Гитлером он ударил по Польше, а потом удивлялся, что Гитлер напал на Советский Союз. Так что на совести у него десятки миллионов советских людей.

Никогда у нас еще не было столь бездарного и тупого, ограниченного царя, сказала Мария Федоровна. Как же горько она жалеет, что верила в большевизм. И стыдится, что Ленин ее так любил.

Я рассказала, что Тимошин возлюбленный, литературовед Иван Капитонович Луппол, с которым она познакомилась во время организации музея Горького, был арестован в Тбилиси, приговорен к высшей мере и находился уже в расстрельной камере, когда Тимоша вымолила для него пощаду. Приговор изменили благодаря Берии, следующему после Ежова главному палачу, но даже и он был не в силах добиться, чтобы Луппола выпустили на свободу, и два года спустя он умер в тюрьме. Следующего возлюбленного Тимоши, архитектора, тоже арестовали. Берия снова вмешался – не осудили того архитектора, но что с ним будет, никто не знает. Сталин дал как-то понять Тимоше, что не прочь бы на ней жениться, но Тимоша прикинулась, будто не поняла предложения, и теперь ждет покорно своей судьбы. Мужчин, решила она, в ее жизни больше не будет, соответственно и ведет себя.

Мария Федоровна пришла в ужас и после некоторых раздумий сказала: ей кажется, Сталин – бесполое существо и всегда был таким, и если он до сих пор не убил Тимошу, то теперь уж не тронет. Тимоша ведь не еврейка, а в ближайшее время начнут убивать евреев, предположила Мария Федоровна, о которой мало кто знает, что она наполовину еврейка, и дай Бог, чтобы не узнали.

Мария Федоровна встречалась тут как-то с Катериной Павловной, и та ей рассказывала, что Мура живет себе припеваючи в Лондоне, архив до сих пор так и не отдала, несмотря на оказываемое давление. Бумаги, как утверждает Мура, спрятаны были в Эстонии, в какой-то лесной избушке, сгоревшей во время войны. Но это, конечно, неправда, считает Мария Федоровна. И Мура правильно делает, что не выдает архив, ведь скольких людей бы казнили, заполучи его Сталин. Я спросила, а не боится ли Мура стать жертвой покушения. Но Мария Федоровна полагает, что бояться ей нечего. Настоящей шпионкой она, скорее всего, не является, но может вполне пригодиться, ибо вхожа в высшие круги Лондона.

Когда взяли Мейерхольда, рассказывала Мария Федоровна, его жена, знаменитая актриса Зинаида Райх, выразила протест против грубого обращения чекистов, после чего ее зверски убили. Самого Мейерхольда пытали неделями, переломали все кости, он писал Молотову из тюрьмы, что ему уже шестьдесят шесть лет, как же можно так издеваться над стариком. Молотов не ответил, и Мейерхольда расстреляли. Он был прекрасный актер и самовлюбленный, пустой режиссер; никогда мы с Марией Федоровной и Алексеем не могли взять в толк, как уживаются в одном человеке дар Божий и дилетантство.

Я рассказала Марии Федоровне, что последнее письмо Сталину Алексей писал, чтобы спасти Шостаковича, но так и не кончил его – колебался, не навредит ли он композитору своим заступничеством. В том письме упоминал он и Мейерхольда, и Бабеля, собственно, их имена были последним, что он написал. Шостакович все-таки уцелел, а Мейерхольда с Бабелем расстреляли.

Заславский, который печатал в “Правде” гнусные пасквили, по-прежнему занимается своим грязным делом. Но таких негодяев не трогают – не хотят мараться.

А еще Мария Федоровна рассказала, что любезный полпред, с которым я тоже встречалась в Берлине, Николай Николаевич Крестинский, один из самых достойных людей в старой большевистской когорте, тоже расстрелян. Замечательный был человек. Он единственный, кто в первый день на процессе отрицал обвинение в антипартийной враждебной деятельности, хотя от побоев на теле живого места не было; но к вечернему заседанию его так отделали, что он все признал. Жена Крестинского, врач по профессии, и их дочь, та самая девочка в пионерском галстуке, которую мы видели в Берлине, получили большие сроки, мы о них ничего не слышали.

Мне очень хотелось поговорить еще, однако Мария Федоровна торопилась на электричку. Она ехала в Барвиху, на дачу, которую подарил ей Сталин. Ну, прощай, моя Чёртушка, – расцеловала она меня, – ты только не пропадай, звони.

Content

Дердь Шпиро
Дьяволина Горького