Владислав Романов

ВРЫВАЛАСЬ БУРЯ

Повесть

I

Егор Воробьев спал. Точнее, это было странное состояние между сном и бодрствованием, когда сладкая дремота, почти заполнив его, все же позволяла слабому свету электрической лампочки беспрепятственно проникать в сознание. Любой посторонний шум или тревожный сигнал мог быть вполне им услышан и тотчас призвал бы к действию. Так уж Егор приучился, а посему всякий знал по огоньку, пробивавшемуся сквозь свежевыстиранные занавески, что Краснокаменский отдел ОГПУ не дремлет, он всегда на боевом посту.

В последние месяцы в связи с организацией колхозов кое-где в округе завелись кулацкие банды. В Быстровке, например, были убиты райуполномоченный и предсельсовста, бандиты разграбили зерносклад, разогнали скот, учинив полный разор хозяйству. Такого открытого и наглого разбоя давно уже не наблюдалось.

Обнаружили банду в Выселках, крохотной, из пяти домов, деревеньке, что разместилась прямо в лесу. Жили здесь лесорубы, и бандиты заняли целиком два дома, выселив хозяев. Дочь Петрунькова, одного из выселенных, известила активистов в Быстровке, а те бросились за помощью в Краснокаменск.

К рассвету следующего дня группа из десяти вооруженных милиционеров и сотрудников ОГПУ, возглавляемых Егором, добралась до Выселок. Старенький АМО оставили в километре от лесной деревеньки, оцепив ее и прижавшись как можно ближе к двум крайним домам, занятым бандой.

Брали бандитов на Герасима-грачевника, что отмечался в народе четвертого марта, но грачей еще не было, горланили лишь звонко петухи да месяц лежал на спинке, как бы поворачиваясь к теплу, и точно, теплый ветерок уже юлил возле уха. Воробьев вздохнул, сдвинул на затылок шапку-ушанку — взопрела голова. Еще густилась синь, полшестого утра, и брать бандитов в таких сумерках Егор Гордеич не решался: им легко шмыгнуть в лес, лови их потом по всему району. Сергеев попреками заест. Сам начальник не поехал, впервые доверив такое дело Воробьеву. Поэтому надо все по уму… Приехать, доложить: мол, все в порядке. Сергеев только хмыкнет, покрутит ус, скажет: «Ну и бублики!» Такая у него забавная присказка есть. Чуть что — бублики. «Какие бублики?» — спросил раз Егор. «А такие круглые, пшеничные, сахаром обсыпанные», — усмехнулся Василий Ильич.

Воробьев вспомнил Антонину. Видела бы его сейчас, может, уважения бы прибавилось. А то фыркает: табачищем несет, сапогами топает… Тут со страха обмерла бы. А чего сапогами не топать, коли сапоги?.. Весной пахнет в воздухе, воздух терпкий, смолистый, заместо курева. Ветер гудит в соснах. Благолепие, как говаривал дед. До Егора волнами долетало это свежее верховое бормотание, ветер тепло и влажно касался щеки, и свежий смолистый дух щекотал ноздри.

Невдалеке токовали глухари, и их петушиный клекот будил в Егоре охотничьи повадки. Конечно, хорошо бы привезти домой пару глухарей да запечь, но тут теперь не до охоты. Девять человек ждут его приказа, да такого, чтобы всем благополучно воротиться.

Егор смотрел на глухо занавешенные окна, высчитывая в уме, кто и как спит, сколько всего оружия, и поневоле вздыхал, ибо с чердака крайнего к лесу дома торчал пулеметный ствол. Значит, этот ствол надо ликвидировать в первую очередь. На втором чердаке такого ствола не имелось, но наверняка спали двое с винтовками. Чердаки на Урале рубят большие, чтобы сушить рыбу, грибы, ягоды, чего запасают немало на зиму. Там же венички, белье вывешивают зимой и копят старую рухлядь. Егор любил в детстве сидеть на чердаке. Сидишь, желтое зеркало перед тобой, смотришь и черт знает до чего досмотришься. В миг все заскрипит, заходит, шорох, шепот, шаги, черти… страх до помертвения… Бандитов человек двадцать, а их десять, поэтому Егор, помолчав, негромко сказал всем, что если кто и укокошит кого, большой беды не будет, поэтому если бить, то лучше наверняка. Не раз бывали случаи, когда бандиты сбегали, подлечившись да отдохнув на тюремных харчах.

— Так-так-та-ак… — промычал Егор, набрал в пригоршню снега и растер лицо: всю ночь ехали, а дороженька выматывает, да и не высыпается он ни черта. Однажды даже во сне приснилось, что он лег и спит. Чудно! Дед обычно говорил: «На том свете отосплюсь». «Что ж, на том свете все только тем и занимаются, что спят?» — спрашивал у деда Егор. Дед немного думал, а мотом отвечал. «Нет, еще в карты играют!» — и сам же до красноты заливался тоненьким смехом, как колокольчик. Чего это его веселило?..

Снег немного взбодрил Егора. Ребята сидят, ждут, на него поглядывают. Думай, Егорка, думай! Времени у тебя пшик, надо торопиться. Интересно, что бы сделал Сергеев? Пошел напролом? Глупо. Ребята устали да и по лесу не очень-то побегаешь. Значит, что?.. Так-так-та-ак! Это интересно!..

Егор достал из кармана сухарь, захрустел. Когда очень уж нервничал, то обязательно чего-нибудь грыз. Теперь у Егора созрел план мигом захватить чердак, пока бандиты еще храпят и видят сны. Начнет светать, обезвредить их будет труднее. А кого взять? Из своих он мог положиться только на Семенова, молодого, восемнадцатилетнего парнишку, ловкого и расторопного. Прихватов наел живот и стал ленив, хоть в прошлом Егор восхищался им, вместе служили в разведке у Сергеева. Прихватов на десять лет старше Воробьева и стрелок был такой, что стрелял даже не глядя. Поэтому Егор раньше смотрел Прихватову в рот, слушая рассказы о его подвигах. Но то ли слава вскружила голову, то ли страсть к спиртному, но постепенно Прихватов растерял свою именитость, и Сергеев разжаловал его даже в рядовые сотрудники ОГПУ, приблизив к себе Егора. Прихватов поначалу обижался, а потом привык.

Воробьев знаком позвал Семенова к себе. Рядом с Егором в цепи сидел еще один их работник, молодой комсомолец Лынев, пришедший в ОГПУ по путевке комсомола. Лынев в отличие от Семенова больше походил на учителя. Рассеянный, в очках, он все время рассказывал про спартанцев, Александра Македонского, Наполеона и других не наших полководцев. Егор как-то даже спросил у Лынева: «А наши-то были?» Лынев тут же назвал Суворова, Кутузова и Буденного, но про них он знал меньше. «Книжек нет, — пояснил он, — а про этих много пишут!» Егор больше не стал спрашивать, но Лынев, чуткий ко всяким замечаниям, понял вопрос Егора правильно и рассказы свои прекратил. Хотя Егор и не к тому спрашивал, чтобы урезонить Лынева или обвинить в контрреволюционной пропаганде. Просто интересно стало. Этих, не наших, действительно много, там еще и Цезарь, и Карл Великий, и Нельсон, а у нас кто? Петр? Суворов да Кутузов, вот и все, о ком говорят. Да еще этот, Александр Невский…

Егор прервал свои размышления, ибо подскочил Семенов.

— Ты кого из милиционеров знаешь хорошо? — спросил Егор. — Ну чтобы там посмелее и посноровистее?..

— Гришуха Чекалин, Петр Миков, остальные тельные какие-то! — вздохнул Семенов.

— Так-так-та-ак, — Воробьев вдруг почувствовал, как ногу стянула судорога, да так стянула, зараза, что он даже побелел от боли. Еле пересилил ее и шумно вздохнул.

— Вы чего?.. — прошептал Семенов, не понимая, в чем дело.

— Ничего! — обрезал его Егор. — Бери их и сюда!

Семенов кивнул и убежал.

— Ну вот что бы твой Македонский сделал в такой ситуации, а? — неожиданно спросил Воробьев у Лынева.

— Внезапность — вот чем всегда брал Македонский, — поправив кругляшки очков, невозмутимо сказал Лынев. — Тогда враги терялись, а он действовал всегда хладнокровно и точно…

— Внезапностью их не возьмешь, — вздохнул Егор. — Тут умом надобно! И еще кое-чем…

Семенов привел Микова и Чекалина.

Парни Воробьеву понравились. Особенно Миков. Невысокий, коренастый, спокойный. Взгляд пристальный, цепкий, руки крепкие. Такой не упустит, не струсит. Чекалин немного пожижистей. Худой, долговязый и боязливый, а точнее несобранный. Егор уже заметил: как долговязые, так не цепкие. Но это ничего, пройдет. Егор вдруг улыбнулся: сам тоже не коротышка, тоже долговязый, поначалу даже боялся, так ведь?.. Так, так-та-ак! Стал проситься и Лынев, но Егор его не взял. «Доклад потом мне сделаешь о Македонском, изучать надо и не наш опыт», — наставительно проговорил Егор.

Старшим по цепи оставил Прихватова. Тот даже обрадовался, повеселел. В засаде все надежнее. А лихость та, партизанская, у него пропала. С кашей съел. А что бы Прихватов на его месте стал делать? Интересно, интересно! Вот что бы?!

Перебежками добрались до крайнего дома. Когда бежали, снег скрипел так, что, казалось, они перебудят всех на свете. Но бандиты, видно, крепко надрались. Когда страшно, то страх глушат самогонкой, это уж Егор заметил. Ну пусть глушат! Стоя уже у дома, Воробьев углядел: чердачная дверца заперта на навесной крючок. Петли старые, заржавевшие, наверняка скрипят. Знаками Егор оставил внизу Семенова и Чекалина и, взяв с собой Микова, полез на чердак. Добраться до него можно было лишь с угла. Егор по перекрестью сруба влез на крышу, достал проволочку, которую согнул в виде хомутка, и осторожно просунул ее в щель. Довел до крючка и, придерживая рукой дверцу, снял его. Дверца теперь была открыта, но Егор не спешил ее распахивать. Он кивнул Микову, и тот подобрался к дверце. Тогда Воробьев слегка приподнял ее, дабы петли не заскрипели, и стал отворять. Могло случиться всякое, и перед тем как идти на захват, Егор отдал приказ: едва пойдет шум, тотчас всем врываться в дом, стрелять напропалую, чтобы не дать бандитам опомниться. Однако все обошлось. Вслед за Миковым на чердак проник и Воробьев.

Бандитов на чердаке оказалось четверо. Дверцу Воробьев снова прикрыл, дабы не потревожить спящих. Миков вытащил нож, но Егор отрицательно мотнул головой. Так-так-та-ак, — вздохнул он. Для начала Воробьев кивнул Микову на оружие, и они осторожно вытащили у бандитов самопалы, прошарили карманы. У одного оказался даже наган. На чердаке стоял стойкий сивушный запах, на их счастье, кулацкие морды перепились и теперь спали без задних ног. Срезав на чердаке веревки, Егор с Миковым сделали четыре петли и осторожно набросили на каждого. Трудность заключалась в том, чтобы связать всех четверых без шума. Кто-то обязательно начнет горланить, поднимет на ноги дом, а это уже перестрелка…

Воробьев присел на корточки и внимательно вгляделся в бандитские рожи: с кого же начать? Кто не взбрыкнет, почуяв у виска дуло нагана, и послушно даст себя связать?.. В глубине чердака спал толстощекий губастый парень лет двадцати пяти. Даже во сне он сохранял испуганное выражение лица, и Воробьев, кивнув Микову следить за остальными, подобрался к губастому, разбудил его и, приставив наган к виску, заставил сесть, а потом связал. Парень на все согласился, но Воробьев все же сунул ему в рот кляп. Рожи остальных доверия не внушали. Тогда Миков знаками предложил оглушить их, на что Воробьев согласился. Так они связали четверых, и Егор жестом приказал Семенову и Чекалину влезать на чердак. Чекалин влез, а Семенова Воробьев послал к Прихватову с приказом обложить второй дом, отрезав его от леса, и велел тотчас бежать обратно.

Еще двоих, спящих в сенях, они тоже взяли без шума — чердачная лестница свела Воробьева прямо на них. Выбрав бандита попугливее и приставив наган к виску, Воробьев узнал, что в самой горнице спят еще четверо во главе с атаманом Катьковым Игнатом Кузьмичом, тридцатисемилетним мужиком. Вчера отмечали его именины, поэтому все изрядно и выпили. Катьков спит отдельно за занавеской с девкой Анастасьей. Остальные — вповалку на полу. У окна еще один пулемет. Во втором доме двенадцать человек, но у них одни винтовки, даже боеприпасы здесь.

На удачу Егора, вышел в сени, как потом оказалось, сам Катьков, спеша по нужде во двор и забыв спьяну о всякой осторожности. В сенях его и повязали.

Остальных троих взяли уже без труда, один даже не проснулся. Анастасья оказалась высокой, чернобровой, белолицей. Шея лебяжья, тонкая, надо вот, красота такая, что Егор даже и не видывал. Темная родинка на щеке. Воробьев долго ее разглядывал, а она, сидя в одной рубашке на кровати и свесив босые ноги вниз, не спеша, заплетала косу, задумчиво глядя в стену.

— Чекалин! — позвал Воробьев.

Вошел Чекалин, стукнувшись лбом о низкую притолоку двери.

— Этак ум последний отобьешь! — усмехнулся Егор. — Покарауль королеву, — кивнул он. — Начнет баловать, не церемонься, понял?!

— Ага! — кивнул Чекалин, тараща глаза на красавицу, на которой одна рубашка нательная. «А ей хоть бы хны, даже глазом не моргнет, — усмехнулся Егор, — хоть голой бы застали. Есть еще такие натуры нахальные, к ним ворьё да кулачье и липнет»…

Егор велел привести Катькова. Атаман очухался и теперь смотрел волком. Семенов, успевший уже вернуться, усадил его на лавку перед столом, который еще ломился от разносолов: соленые огурцы, капустка, грибы, моченая ягода, картошка, ломти вареного мяса, сало, куски курицы…

У Семенова от одного вида такого пиршества заблестели глаза и потекли слюнки. Он отвернулся, опустил глаза. Воробьев возмутился в душе, наметив после взятия банды обязательно поговорить с Семеновым. Ведь бандитская жратва! Как он может зариться на нее?! От этого мяса и сала Егора отвращение берет, а Семенова точно неделю не кормили!..

Катьков облизнул запекшиеся губы, мутным взором уставившись на бутыль с самогоном.

— Слышь, Игнат Кузьмич, давай без дураков, а?! Пулеметы здесь, боеприпасы здесь, второй дом окружен, ну чего хлопцев под пули выставлять? А велишь сдаться, возьму грех на себя, скажу, что все сдались, глядишь, и зачтется кое-кому!.. — заговорил Воробьев.

— Вот именно, кое-кому! — усмехнувшись, прохрипел атаман. — А мне уж поздно каяться!..

— Сосунков этих пожалей! — кивнул Егор на связанных. — О крале своей подумай! Прольется наша кровь, и ей не сдобровать! — зло бросил Воробьев.

За занавеской повисла тишина, Егор кожей почувствовал, как болезненно отозвались его последние слова в Анастасии. Помрачнел и атаман.

— Ну, что?!

— Налей! — прорычал Катьков, кивнув на бутыль.

— Услуга за услугу: велишь сдаться своим — налью! — предложил Егор.

— Налей! — взревел атаман.

— Нет уж, сначала выводи дружков, а потом получишь, — отрезал Егор.

Катьков задумался.

— Ладно, — сдавленным голосом проговорил он, — развяжи!

— Пойдешь так! — ответил Воробьев. — Но учти: мы будем держать тебя под прицелом. Вздумаешь дурака свалять — прихлопнем. Понял?..

Катьков не ответил, помолчал, потом кивнул Семенову, и тот поднял его. Егор сам проверил веревку, которой был связан атаман.

— Ноги завяжи! — приказал Воробьев.

— Как же я?.. — Катьков даже задохнулся от возмущения.

— Ничего, целее будешь! — усмехнулся Егор.

Они вывели атамана во двор, поставив в метре от крыльца второго дома. Воробьев выстрелил в воздух и спрятался с Семеновым в сенях, держа Катькова на прицеле. Во втором доме проснулись бандиты, прильнули к окнам.

— Хлопцы! — прохрипел, помолчав, атаман. — Видно, вчера мы отпраздновали не только именины, но и конец нашей вольной жизни. Повязали нас!.. Дом окружен, их поболе вас, да и пулеметы у них теперь. Будь какая надежда, я бы не вышел сюда и не стал бы срамиться. А так, коли сдадимся, вам выйдет поблажка, это ихний комиссар обещает… Все не червей кормить. Оружье скидывайте и стройтесь туточки, супротив меня…

Атаман выдохся, голос у него захрипел, он, облизнув пересохшие губы, оглянулся.

Воробьев молчал, в упор глядя на атамана.

— Что еще?.. — прорычал Катьков.

— Стой! — приказал Егор.

Атаман стоял на теплом весеннем ветерке, закинув голову и открыв рот, точно наслаждаясь первыми запахами весны. Никто не выходил из второго дома. Воробьев уже пожалел, что затеял переговоры, как вдруг дверь бандитского дома с шумом распахнулась и на крыльце появились хлопцы. Через пять минут все двенадцать стояли напротив связанного Катькова, а перед ними в куче валялись винтовки. Воробьев с ребятами вышел из дома, снова выстрелил в воздух, призывая к себе Прихватова. Вскоре прибыл и он, изумленно охая и с восхищением глядя на Егора.

— Егор Гордеич, это прямо как по заказу! — пробормотал он. — Ты прямь эт, как его… Наполеон!

— Но-но! — пресек его Воробьев. — Без намеков!

— Комиссар, обещал ведь! — проговорил, горько усмехнувшись, Катьков.

— Веди в дом! — кивнув на атамана, приказал Егор Семенову.

В горнице Воробьев самолично налил Катькову полстакана, сам влил их ему и даже дал закусить огурцом. Атаман крякнул, похрустел огурцом, порозовел, глаза заблестели.

— Еще одна просьбица, комиссар! Мне бы на двор по-большому, иначе сам понимаешь, — он криво усмехнулся влажным губами, взглянул на Анастасию, сидевшую уже у окна в горнице в кофте и юбке. — И вас в неудобство введу, да и при Настеньке как-то… Ноги хотя бы развяжи, иначе-то как…

— Развяжи! — согласился Егор, дав знак Семенову.

Пока тот развязывал, Егор снова взглянул на катьковскую зазнобу. Бывают бабы, хочешь не хочешь, а морду все равно к ним воротит, глаза так и тянет к их бесовскому огню. Вот и Настя вроде в окно смотрела, а все говорили ради нее, и она была главной во всем, что происходило. Прилип мигом и Егор, ощущая странный озноб по всему телу. Это его злило, а главное, он никак не мог понять, отчего такое происходит. И ведь не сладишь с собой, вот в чем заноза, вздохнул он.

Семенов развязал ноги атамана.

— Своди! — приказал Воробьев. — Да смотри в оба, головой отвечаешь!..

Что тогда случилось с Егором, он до сих пор не понимает. В голове еще вертелась эта глупая фраза: «Уборную проверь!» Но глаза косились на Настю, она сидела притихшая, грустная, точно разом прозрела и поняла, в какую историю влипла. И Воробьев указание такое не дал. Он думал, брать с собой эту двадцатилетнюю статную девку или нет. Брать — значит портить ей всю жизнь, а так она еще могла начать ее по-новому, уехав, конечно, из поселка туда, где ее никто не знал. Знали о ней лишь Миков, Чекалин и Семенов, и Егор мог бы с ними поговорить, объяснить им, почему он так делает, наконец, они могли бы решить этот щекотливый вопрос сообща. Сергеев обязательно заведет дело, припишет соучастие в грабежах, убийствах, а какое у ней соучастие?! Наверняка Катьков и жить с собой ее принудил, вот и выходит, что она кругом пострадавшая…

Егор вздохнул, походил по комнате, сел.

Но и не взять нельзя. А вдруг Катьков или кто другой из бандитов выложит про Настю такое, от чего без нее следствию нельзя никак. Тогда Сергеев отыграется на Егоре всласть. Уже давно меж ними черная кошка пробежала, хоть Воробьев и считается сергеевским выкормышем. А Воробьев такую оказию обязан предусмотреть, на то он и старший оперуполномоченный и вроде как заместитель Сергеева.

Так раздумывал Егор, не зная, как решить сей щекотливый вопрос, как вдруг раздался выстрел, потом еще один и еще, и Воробьев, ошалев, выскочил во двор. Семенов бледный стоял возле уборной, руки у него тряслись, он не мог выговорить ни слова.

— Что?! — вскричал Воробьев, но без семеновских объяснений все тотчас понял: в уборной еще загодя Катьков припрятал нож и наган, а заднюю дверцу сделал съемной. На полу валялись обрезанные веревки. Уборная стояла у леса, из глубины которого доносились теперь выстрелы: за Катьковым гнались Миков и Чекалин. Но сердце у Воробьева тревожно сжалось и не зря: Катьков ушел, ранив Микова…

II

Очнувшись от дремы и уже трезво глядя перед собой, Егор вдруг ясно осознал, что промашка с Катьковым была только его, и ничья больше. Причем, Катьков, может, и углядел даже то, как Воробьев с интересом косится на Настю, невольно оглядывая ее крепкое тело, и точно в этот момент попросился, не решившись больше откладывать побег. И если б голова Егора была занята им, Катьковым, он не допустил бы того, что отправил атамана с одним Семеновым. Даже уловка-то была наивная и не раз уже употребляемая бандитами: то уборная, то баня, но здесь подвело еще и то, что Воробьев без единого выстрела захватил живьем всю банду. Неожиданная победа вскружила голову, и он профукал самое главное.

Теперь Сергеев ходил мрачный, с ним здоровался сквозь зубы и, дабы уязвить Егора сильнее, отстранил не его, а Семенова, заведя на него особый допросный лист, который вместе со своим рапортом по ликвидации банды Катькова отослал в Свердловск ПП, полномочному представителю ОГПУ по Уралу Свиридову.

Егор попробовал было возразить и взять все на себя, но Сергеев оборвал его, заявив, что есть для этого дополнительные интересные детали, а на него, Воробьева, Сергеев уже наложил взыскание в виде выговора и что, как только эта копуша Антонина отпечатает приказ, Сергеев также пошлет его ПП в Свердловск. На том разговор и окончился.

Егор поднялся из-за стола, за которым дремал, зевнул, сладко потянулся, привстав даже на носки. Поежился, сбросив с себя озноб. Дрова в печке давно прогорели, а вьюшку закрыть он забыл. Теперь, задвинув ее, Воробьев подумал, что не грех будет протопить снова, зима хоть и отходила, но спуску не давала, заворачивая под тридцать. Егор выскочил в коридор, снял гимнастерку, оставшись в одной нательной рубахе. Вода в умывальнике замерзла, и он, разбив лед, плеснул ледяной водой на лицо. Щеки ожгло, Егор вытерся полотенцем, и они враз запылали.

— Мы красные кавалеристы, и про нас… — вдруг запел он и осекся: нет, не про него, не про него эта песня.

Лампочка горела слабым красноватым светом, подмигивала, и Воробьев, подойдя к ходикам, подтянул гирьку. Часы показывали пять утра, и за окном откуда-то сверху накатывала мутная синька.

До побега Катькова Егор был герой, и даже Прихватов глядел на него с восхищением. После же, несмотря на то, что везли всю банду и гору оружия, особой радости не ощущалось, будто дело не доделали, да так оно и было.

— Так-так-та-ак! — стараясь взбодриться и не падать духом, пробормотал Егор, принес дров и снова затопил печь. Согрел воды и, намылив щеки, стал бриться, все еще размышляя о Катькове и Семенове. Дважды порезался, ибо бритва брала хорошо. Воробьев ею даже гордился. Побрившись и для форсу побрызгав на себя одеколоном, Егор осмотрел свое лицо в тусклое зеркальце. В детстве он крепко переболел оспой, и следы ее делали лицо грубым и корявым. «Твоей рожей только заборы прошибать», — шутил Сергеев, и он был в чем-то прав. Во всяком случае, бандиты и прочие враждебные элементы чувствовали и уважали в его лице ту грубую силу, с которой шутковать много не следовало. И хотя в ярости Егору не было равных, все же он был человеком ранимым и любую несправедливость, обиду, даже невнимание переживал очень остро и болезненно. Теперь, по прошествии двух дней, он все никак не мог успокоиться, казнил себя то за Катькова, то за Семенова, сердце жгла боль, ибо по его ротозейству страдал хороший парень, который мог бы стать настоящим чекистом. Все это мучило Егора. Хотя, если вдуматься, это была самая удачная операция за многие годы: взять живьем с оружием целую банду редко кому удавалось. Всех, кроме Воробьева и Семенова, отметили в приказе. Даже в местной газетке «Вперед» напечатали про ликвидацию банды, приписав в конце, что ликвидацией руководил старший оперуполномоченный Краснокаменского отдела ОГПУ т. Воробьев Е. Г. Но восторгов в заметке не было. Просто сообщили, и все.

И все бы не так было обидно Егору, если б в той же газетке на первой полосе не поместили бы другую заметку: «Геройский поступок» — с портретом дежурного по вокзалу Николая Митрофановича Левшина. Проходя мимо разъезда, что при выезде из Краснокаменска, он заметил горящую буксу у одного из вагонов и, вскочив на ходу, добрался до паровоза, остановив весь состав и предотвратив тем самым возможное крушение. Левшина премировали сапогами, в газетке дали колонку про его подвиг и пузырчатый блеклый снимок, на котором, правда, Левшин на самого себя походил мало. Но именно этот портрет Антонина, секретарша Сергеева, вырезала из газеты и повесила на стенку. За одно это Егор был готов все бросить и отправиться на поиски Катькова.

Странная штука жизнь. Какая-то горящая букса делает человека героем, а ликвидация банды — чуть ли не преступником, ибо Сергеев с Воробьевым разговаривал грубо и небрежно. Не мог он себе представить, как это Воробьев, вот так запросто, отпустил в уборную главаря банды, развязав ему ноги и не проверив места, куда бандит идет!

— Ну не проверил, что теперь, ставить к стенке! — сердился Егор. — Я и без того казнюсь!

— Мало, мало казнишься! — возмущался Сергеев. — А я-то уже считал тебя опытным чекистом! И потом, как это Семенов мог спокойно упустить его? Как он мог так безболезненно убежать?!

— Я не знаю, — вздыхал Егор.

— А у тебя не закрадывается такое подозрение, что все подстроено?.. Что Семенов нарочно отпустил его?..

— Да ты что?! — аж подпрыгивал со стула Воробьев. — Да откуда Семенов мог быть связан с Катьковым?!

— А ты знал, что Семенов раньше жил в Краснокаменске на одной улице с подружкой Катькова Анастасией, а Катьков сам знаком с ней уже десять лет?!

— Откуда мне знать?! — удивился Воробьев.

— Семенов знал Катькова, так-то! Во всяком случае, сразу узнал его. Узнал и скрыл этот факт от тебя. Так? — в упор спросил Сергеев.

— Мне он ничего не сказал, — оторопело признался Егор.

— Вот и бублики! — сказал Сергеев. — А ведь я просил тебя хорошенько изучить дело Катькова, все его связи, И выговор за потерю бдительности при поимке опасных государственных преступников — еще малая цена твоему ротозейству… Понял?

— Понял, — вяло проговорил Воробьев. — А что с Семеновым-то будет? Не виноват он! Я за него как за себя ручаюсь, — сказал Егор. — Если надо, меня еще накажи!

— А вот я после такого заявления твоего и за тебя не поручусь! — зло отрезал Сергеев. — Ступай, и не слышал я ничего! Не узнаю я тебя, Егор, совсем не узнаю! Точно подменили тебя там, в Выселках!

Егор вспомнил, как сам в 19-м совершил непростительную ошибку. Против их отряда выслали полк карателей, и Щербаков послал его и Сергеева добыть «языка».

Они прискакали к Быстровке, где остановились белые, уже к вечеру. Стоял март. Колчак полновластно хозяйничал в Зауралье, и важно было, зная намерения карателей, ловко уйти из их железного кольца. Зорко оглядев село с опушки леса, Василий Ильич заприметил издали баньку богатея Шушарина, из трубы которой курился дымок. Догадка его оправдалась: парились беляки и, видно, знатного чина, так как стояла охрана. Часовых они сняли без шума. Напялили их шапки и тулупы, стали ждать. В баньке бухали веники, слышался смех. Через минуту с ревом выскочили в снег пять человек. Повалявшись да поохав, четверо умчались обратно, а пятый все еще елозил по сугробу, когда Сергеев вмиг накрыл его тулупом, а Егор накрепко запер дверь в баню.

Едва они доскакали до леса, как Сергеев, неожиданно остановившись, спросил насмерть перепуганного офицерика:

— Кто в бане остался, ну?! — Василий Ильич вытащил наган. — Кугель там?! — взревел комразведки, называя имя командира полка.

— Да, — прошептал офицерик.

— Черт! — проскрежетал зубами Сергеев.

Бросив офицерика на снег и приказав Егору дожидаться, он ринулся обратно.

Егор не успел прийти в себя от столь неожиданного поворота событий, как вдруг офицерик, вымахнув из тулупа, в прыжке выбил его из седла и, удержавшись в нем, бросился к селу. Медлить было нельзя, Егор выстрелил в темноту и попал точно в голову офицерику Примчался его верный конь Гришка, волоча за собой бездыханное тело врага, послышались выстрелы со стороны села, и вернулся Сергеев: надо было уходить.

Щербаков тогда никого не наказал, хотя Егор остро переживал свою вину. И вот теперь такая же обидная промашка у Семенова. Стоит ли судить его так строго?..

Так закончился вчерашний день, и теперь Воробьев неотступно думал о Семенове, его судьбе. Ну жил он с этой Анастасией на одной улице, ну узнал, испугался, поэтому и не сказал сразу — это понятно. В чем же вина его?.. То, что упустил, в этом и моя доля вины, как и его. Только за что же казнить?..

Всю банду отправили в Свердловск, отпустили только Настю, приказав ей жить здесь, в Краснокаменске, а Семенов так и остался не у дел. Он кружил вокруг отдела О ГПУ, занимающего бывший каменный особняк купца Чугуева, и, завидев Воробьева, каждый раз кидался к нему со всех ног. Но что ему мог сказать Егор?.. Сергеев, видимо, чувствовал, что для ареста Семенова и предъявления ему обвинения в связях с бандой улик мало. Кроме того, комитет комсомола механического завода, направившего Семенова в ОГПУ, аттестовал его хорошо, хотя то, что он скрыл от Воробьева факт раннего знакомства с Катьковым, говорило не в его пользу. «Завтра надо бы поговорить с ним», — подумал Егор. Слово «поговорить» означало в данный момент «помочь», но Воробьев не мог даже выговорить это слово про себя, ибо, узнай об этом Сергеев, он бы тотчас расценил такую помощь как сговор, Егор понимал, что стечение обстоятельств теперь может вполне исковеркать парню судьбу.

«И что важнее здесь государству, — разволновавшись и заходив по кабинету, думал про себя Воробьев, — сохранить работника, который в будущем принесет несомненную пользу, или же отторгнуть его от себя, сломать и тем самым лишить его воли и надежды?! Конечно же, первое, ибо вон на какой масштаб замахиваемся, какую стройку начинаем! Сколько нужно деловых, крепких парней, чей хребет выдержит эти невиданные задачи?! За одну только первую пятилетку построить тысячу пятьсот заводов, тридцать электростанций! И это с людьми, которые еще только заканчивают ликбез! Так стоит ли мне, Егору Воробьеву, бороться за Семенова или одним кивком, соглашаясь с Сергеевым, отказаться от него, помогать искать фактики, его компрометирующие, хотя я, как коммунист, на сто процентов уверен в его невиновности?!»

Воробьев остановился посредине комнаты и, подумав, решительно тряхнул головой. Лампочка мигнула раза два, словно в подтверждение его слов, и погасла.

Егор не сразу понял, что случилось, ожидая, что свет снова вспыхнет. Он подошел к окну и насторожился: света не было во всем городке.

III

Егор в одной гимнастерке выскочил на улицу, огляделся. Кое-где уже вспыхнули керосиновые лампы, люди, привычные ко всяким переменам, не особенно-то волновались, однако, Воробьев встревожился не на шутку. Остановка турбины дело чрезвычайное, ибо потом нелегко запускать снова, учитывая особый режим пара, необходимый для ее постоянной работы. Поэтому электростанция и котельная работали круглые сутки. А когда требовалась чистка труб и котлов, то всех заранее предупреждали, в горкоме собирали совещание руководителей, которые обсуждали, как с наименьшими затратами провести этот день, а тут в начале рабочего дня да еще без всякого объявления…

Сергеев просыпался обычно в шесть и у Воробьева имелось полчаса все спокойно обдумать.

Первую мысль — позвонить на электростанцию — Воробьев отбросил тотчас же, ибо у телефона на пропускном пункте дежурит Лукич, этот звонок старика только напугает, и никаких сведений он Егору не даст, поэтому он набрал телефон Никиты Григорьевича Бугрова, главного инженера, а также временно исполняющего обязанности начальника электростанции. Но трубку взяла жена Бугрова, Нина Васильевна, взяла сразу же, и Воробьев понял: в их доме уже переполох. Так оно и оказалось, Бугров ушел, а Нина Васильевна на вопрос Воробьева: «Что случилось?» — все рассказала. Турбина стала греться, и Русанов, техник, вынужден был остановить ее.

— Пока не надо никому об этом рассказывать, — попросил Воробьев.

— Хорошо-хорошо, — согласилась Бугрова и положила трубку.

«Вот и бублики… — ругнулся про себя Воробьев. — Ну какого лешего Бугров посвящает жену в подробности секретного значения?!» Сколько раз он говорил Никите, чтобы тот не делился сведениями о работе узлов электростанции с посторонними. Ведь сам подписывал документ о неразглашении служебных тайн, а там записано: запрещается рассказывать посторонним лицам о всякого рода неполадках, происходящих на электростанции и способах их устранения! Записано же! Ну что теперь делать?! Он обязан доложить об этом Сергееву, а последний просто слышать имени Бугрова не может. Ох, Бугров! Бугров!..

Двухметровый силач, внешне чем-то похожий на Маяковского, застрелившегося год назад, — с таким же крутым лбом, широкой улыбкой, обаятельный неутомимый Бугров был тайной любовью всего Краснокаменска. Местная поэтесса напечатала даже стихотворение в городской газете, ему посвященное, называя Бугрова «рыцарем электричества». Сергеев же считал иначе. Да и как не считать, коли Василий Ильич за нарушение инструкции по количеству осветительных приборов, положенных на всю территорию действующей ГРЭС, а также строящейся второй ее очереди, наложил арест на электростанцию. То есть потребовал работу прекратить и привлечь к ответственности виновных. Никто, естественно, этому не подчинился, а горком попросту позвонил полномочному представителю ОГПУ по Уралу Свиридову, и тот отменил это незаконное решение, пропесочив Сергеева по телефону и приказав в десятидневный срок исправить положение с освещенностью территорий. Тут подоспела городская партийная конференция, где Бугров в клетчатом костюме да при галстуке выскочил на трибуну и подверг резкой критике местный отдел ОГПУ и, в частности, товарища Сергеева за самоуправство.

— Сегодня товарищ Сергеев арестовал электростанцию, — под одобрительные смешки говорил Бугров, — а завтра, глядишь, арестует социализм за то, что некоторые его индивиды опять стали носить клетчатые костюмы вместо гимнастерок, да еще шляпы и галстуки!

В зале все засмеялись, Сергеев побагровел от стыда, и Воробьев, сидевший рядом, увидел, как побелели его руки, вцепившиеся в подлокотники кресла. Но этого Бугрову показалось мало, и он упомянул, помимо самоуправства Сергеева, еще и его политическую незрелость. «Тут уж он перегнул палку», — подумал Воробьев. У Сергеева кровь разом отхлынула от лица, и Воробьев заоглядывался, ища медсестру, стоявшую где-то в проходе.

— Сиди, — хрипло оборвал его Сергеев.

— …Надо сделать так, чтобы ни ОГПУ, ни милиция не были самоцелью при социализме. Ведь их существование продиктовано тем, чтобы наши электростанции, фабрики, заводы работали бесперебойно, ритмично и были ограждены от посягательств всяких враждебных элементов. Тогда и станет понятно, что ОГПУ работает на рабочий класс, на социализм!.. — сняв кругляшки очков, победно улыбаясь, закончил под аплодисменты Бугров.

Воробьеву последняя мысль понравилась, что-то похожее он читал у Дзержинского, но Сергеев уж ничего не слышал. Жгучая обида заслонила все вокруг.

Каким-то странным и быстрым образом тогда через неделю подоспела анонимка. В ней утверждалось, что Бугров отвергает принцип демократического централизма, круто забираясь вверх по волюнтаристической лестнице руководства, а также имеет место факт разглашения служебной тайны, ибо товарищ Бугров впрямую называет мощность Краснокаменской ГРЭС после ввода второй очереди, говоря, что она станет лишь чуть поменьше Днепрогэса, и указывает при этом мощность будущего Днепрогэса.

Сергеев хотел уже было привлечь Бугрова к ответственности за разглашение тайны, даже уже нашел свидетелей — Бугров приводил эти данные на митинге строителей, — но Воробьев показал ему статью Куйбышева, который называл в ней конкретную мощь Днепрогэса.

— Но мощность-то нашей ГРЭС он разглашает? — не унимался Сергеев.

— Он же не называет точную цифру, — парировал Воробьев.

— Но он говорит, что чуть поменьше Днепрогэса! — настаивал Сергеев.

— А нам, кстати, никто и не указывал, что эти данные засекречены, — заметил Егор, — отчего бы ему их не приводить и не воодушевлять ими строителей. Пусть знают, что строят не мельницу!..

— Твоей роли защитника я что-то не пойму, — процедил Сергеев.

— Опомнись, Василий Ильич! — не выдержал Воробьев. — Обида глаза застит?.. Мы же политическое управление, мы не только преступников искать должны, а помогать строить социализм, разъяснять его!..

— Хватит! — оборвал Воробьева Сергеев. — Банда в Выселках обнаружена, поедешь, встряхнешься да заодно делом поможешь социализм строить, а не языком! Цицеронов набрали, и откуда только эта зараза в тебе объявилась, вроде сын пролетария!..

Сергеев хлопнул дверью и ушел. Уже потом, после этой истории с Семеновым, глядя на молчаливого и притихшего Воробьева, Сергеев вдруг усмехнулся и сказал:

— Ты вот давеча про то, что мы не преступников искать должны, краснобайствовал. И вроде так оно и есть. Только я почему-то с восемнадцатого года и по сию пору тем все время и занимаюсь, что навозные кучи преступлений разгребаю!.. Конечно, про Бугрова ты прав, я охолонился, и анонимщик этот на мою личную обиду рассчитывал, но когда изо дня в день под пулями ходишь, не долго и душу сорвать, не железными же болтами она к хребту прикручена!.. Бдительность терять не надо, об этом нам с тобой еще Ленин наказывал. Видишь, как с Семеновым. Катьков теперь новую команду соберет да похлеще зверствовать будет, не одна голова упадет, а все из-за копеечной вроде оплошности. Вот и считай, во что эта копеечка нам всем теперь обойдется!

Ныне же Сергееву предстояло столкнуться с Бугровым лицом к лицу. Егор взглянул на ходики: без десяти шесть. Василий Ильич просыпается как часы, ровно в шесть, а значит, тотчас зазвонит да еще наорет, что не Воробьев, а он докладывает ему об отсутствии света. Егор услышал, как скребется за шкафом мышь, и спохватился о кошке. Василий Ильич лично ему приказал найти кошку. Да, именно кошку, а не кота, так как кошка — зверь чистоплотный, до мышей злая, а то последние добрались до протоколов. О кошке Воробьев и позабыл, а худо это, распоряжения начальства забывать…

Он снял трубку и попросил 2-16. Через секунду на другом конце провода сняли трубку.

IV

Труба котельной Краснокаменской ГРЭС не дымила. Самая высокая в городе, она была видна отовсюду, и жители по ней определяли свою жизнь: раз дымит, значит, свет будет. А где свет, там тепло и уют. Да и двухэтажное кирпичное здание станции, сделанное из красного обожженного кирпича, выглядело праздничным и нарядным. Рядом с ним вздымались леса, шла стройка, строился еще один машинный зал уже не для одной, а для двух турбин, и краснокаменцы с гордостью всем показывали: а вон и наш Днепрогэс!

Сергеев в черном, обитом смушкой тулупчике и шапке-кубанке стоял посреди двора электростанции, выслушивая сбивчивые объяснения сторожа Ильи Лукича Зеленого. Широкоскулое, обветренное лицо Сергеева с резкими морщинами еще больше подчеркивало ту угрюмость, которую Василий Ильич напускал на себя при расследовании любых дел. Дул злой, не по-весеннему резкий ветер. Сергеев ежился, пряча в густые усы тонкогубый рот, хмуря и сдвигая к переносице пышные черные брови. Воробьев, увидев мрачное лицо Сергеева и устрашенного им Лукича, тоже нахмурился. Теперь начальнику не перечь, иначе вообще отстранит от дел.

— …Я, это… чую, сон-то одолевает, — рассказывал Лукич, — ну, решил кипяточку позлее да заварки покруче. Ну, сладил чаек, попил, а меня еще боле! Кто знал, что они в заварку-то сыпанули!.. Хорошо ить осталась заварка, а то бы кто виноват был? Лукич Зеленый…

— Кто сыпанул, чево плетешь? — взвился Сергеев.

Еще утром Воробьев сам отвез остатки заварки в лабораторию, и там обнаружили частицы сонного зелья. Состав последнего был неизвестен, заварку отправили в Свердловск, но кто-то о зелье уж проболтался, что и взбесило Сергеева.

— Да ить все бают, — пролепетал старик.

— Кто тебе сказал, ну? — взяв Лукича за отвороты полушубка и притянув к себе, спросил Сергеев.

— Да Петро тот же Русанов и сказал, да все уж знают, — захрипел старик, и Сергеев отпустил его.

— Русанов, значит, — повторил Василий Ильич. — Бублики!.. А кто чаи разрешил распивать на охранном объекте, а? — прохрипел Сергеев.

— Дак ночью-то без чая как? — удивился Лукич.

— А в инструкции что записано? — язвительно спросил Василий Ильич.

Когда он чувствовал свою правоту и уже загонял противника в угол, ярость неожиданно уступала злой усмешке, что вконец изводило собеседника.

— А что записано? — не понял Лукич.

— Ты, значит, еще и инструкций своих не знаешь?! — усмехнулся Сергеев, в упор глядя на Лукича. Тот вспотел, замигал глазами, швыркая носом.

— Как не знаю, — забормотал Лукич. — Наше дело охранять!..

— Ты кто есть? — устав разводить антимонии, вспылил Сергеев.

— Как это кто? — не понял Лукич. — Я вить энтот…

— Ты боец охранного поста! — перебил его Сергеев. — Тебе доверено оружие, ты охраняешь особо важный объект. Любой шорох или появление на территории подозрительных лиц должны производить немедленную тревогу по всему караулу! А вы что здесь развели? Чаепития, закусывания, продовольственный ларек на посту!

— Дак я это, не всегда ем, я…

— Кто заходил к тебе вчера вечером? — перебил его Сергеев.

— Вчера?.. Петро Русанов заходил. Заварочки попросил. Парень одинокий, житье трудное, без родных, — вздохнул Лукич, — я уж его приваживаю, нам чо со старухой надо?.. Он заместо сына нам…

Сергеева точно кипятком ошпарило.

— Что?! Заварочки попросил? Какого же ты… — непонятно какой силой начотдела сумел себя удержать. — Вот так бублики! И Русанов, значит, вечером заходил, а потом насчет зелья сообщил?

— Ну да! Опоили, грит, нас Лукич, кому-то мы понадобились!..

— Больше никто не заходил? — спросил Сергеев.

— Больше никто, Василий Ильич, — подумав, сообщил старик.

— Иди, понадобишься — вызовем, — сказал Сергеев.

— А разговор, эт, значит, в тайне? — спросил шепотом Лукич.

— В тайне, — думая уже о своем, пробурчал Сергеев. — Язык проглоти лучше!

— Ага! — кивнул старик. — Ну если что вспомню, я это… — Лукич, облеченный тайной, удалился.

— Русанов говорит, что тоже напился чаю и ничего не помнит, — доложил Воробьев, вытащил папиросы. — Правда, есть тут любопытный момент, деталь одна…

— На территории станции не курят, — сурово заметил Сергеев.

— Дак все же… — удивился Воробьев.

— Вот именно, что все! — Сергеев в сердцах выругался. — А по инструкции курить запрещено! Развели тут содом и бардак!.. Русанова проверь основательно!

— Ты думаешь, он… для отвода глаз? — шепотом спросил Воробьев.

— Я ничего пока не думаю, я думаю… — Сергеев осекся, метнул испытующий взгляд на Воробьева. — Я тебе даю заданье, и бублики! Дело твое исполнять!.. — уже шепотом проговорил он, поежился, вытер кончики усов, — Да и поговори с Бугровым! Я с этим… — он махнул рукой, — еще скажут, что придираюсь, в общем, допроси его как следует: что, почему, зачем!

— Так-так-та-ак! — кивнул Воробьев.

— Я к Щербакову, — бросил на ходу Сергеев.

Сергеев ушел, а Воробьев поспешил к Бугрову, подальше от этого сиверка, резавшего лицо как бритвой.

Как-то уж быстро и убедительно сложились улики против Русанова, подумал Воробьев, поднимаясь по узкой лестнице на второй этаж управления станцией к Бугрову. «Раз, и бублики», — усмехнулся он. Сергеев сделал вид, что не хочет наперед доверять этим уликам против Русанова, хотя версия у него сложилась, и скорее всего такая: Русанов исполнитель. А кто же главный тогда? Бугров?.. Он нарочно и проверить Русанова послал Воробьева, чтобы потом сказать: «Вот, Воробьев проверял, я лишь сопоставляю факты, а факты — штука упрямая!» А Никита действительно распустил охранников, никакого контроля за их службой!.. Говорил же ему!

Бугров в своем кабинетике, узком, точно пенал, разговаривал с Москвой. Кабинет напоминал не то мастерскую, не то склад, и портрет Сталина на стене выглядел даже как-то неестественно в столь захламленной комнате. У окна громоздилась чертежная доска, заваленная рулонами и чертежами. На полу были свалены книги. На продольной стене, уже ближе к чертежной доске, висели портреты Маяковского и Ньютона. На подоконнике возвышался примус, на единственном стуле — макет будущей Краснокаменской ГРЭС, на табуретке — старый мотор, гаечные ключи. Из-за чертежного стола выглядывал слесарный верстак, на нем возвышалась огромная лампа с большим розовым колпаком, лампа странной, оригинальной конструкции, которую Бугров, по всей видимости, мастерил сам, потому что колпак был сплетен из тонкого провода, служившего обмоткой старого мотора. «Подарок жене делает, что ли?» — подумал Воробьев.

— Я понимаю, Костя, но дело сделано, фирму «Пакс» я уже оповестил… Хорошо, хорошо, ничего не буду предпринимать. У меня тут начальник станции болеет, и я в одном лице: и швец, и жнец. Да заводу еще помогаю на правах главного энергетика… Хорошо… Обнимаю… Пока… — Бугров положил трубку, снял очки и, закрыв глаза, помассировал переносицу. — Я сейчас, — не открывая глаз, промычал он. — Снимайте макет, Егор Гордеич, и садитесь! — он вздохнул, открыл глаза и радостно улыбнулся Воробьеву. — Хронический насморк, забивает пазухи. — Никита махнул рукой, надел очки. — Бедлам, как видите! Но я привык и, знаете, даже полюбил его отчасти… — Бугров помолчал и без перехода вдруг прочитал:

Я спал. В ту ночь мой дух дежурил,

Раздался стук. Зажегся свет.

В окно врывалась повесть бури,

Раскрыл, как был, — полуодет!

— Ну, спрашивайте! Я же знаю, что не в гости зашли чаю попить, спрашивайте! Сам в растерянности, не понимаю одного: как механик, заливая масло, не мог не увидеть этого песка наждачного. А так все просто: он не растворяется, попал в ходовую часть, турбина стала греться. Ничего, мы промоем, прочистим, масло процедим…

— А где масло хранится? — спросил Воробьев.

— Масло?.. На складе. Но там сейчас черт ногу сломит— стройка, хранить стройматериалы негде, у нас же, знаете, все на ходу, авто на ходу ремонтируем и собираем… Но механик обязан был проверить.

— А кто дежурил?..

— В том-то и дело, что дежурил Петя Русанов, мой воспитанник, талантливый умелец, я голову за него положу. Он клянется, что ни одной соринки не было! — Бугров замолчал, уставясь в одну точку.

— Так-так-та-ак! — потирая подбородок, пробормотал Воробьев. — А масло когда заливают?

— Обычно в начале смены. Я был еще здесь и, уходя, спросил у Петра: залил? Он ответил: да, все в порядке, бодрый был, тут этот чай дурацкий, там что, что-то нашли, говорят? — поинтересовался Бугров.

— Да нет, слухи, — поморщился Воробьев.

Сергеев уже направил Прихватова в химлабораторию, чтобы проверить, откуда могла произойти утечка сведений. Первый случай, чтобы так быстро всем стало известно.

— Вот я и говорю, не мог Петро!

— А кто тогда? — спросил Воробьев.

— Почему «кто»? — усмехнулся Бугров. Он поднялся, потянулся и снова сел. — Это недоразумение! Я же объясняю: идет стройка, на складе черт-те что, вот вполне мог этот песок просыпаться в бак из-под масла. А когда заливали, то могли не заметить. Я уже Русанова отругал, думаю, такое не повторится. Вот все, что могу сообщить, — он зевнул. — Не выспался… Лег в два, в четыре подняли… Сергеев, наверное, шпионов уже ищет? — усмехнулся Бугров, выдержал паузу, насмешливо сощурив глаза. — Все эти истории про шпионов вообще-то хороши, но не для Краснокаменска. Кулаки — да! Верю. Но здесь, на станции, кулаков нет, за каждого я могу поручиться головой!

— Головой не надо, Никита Григорьевич, — заметил Воробьев. — Голова еще пригодится…

— Вы уж извините меня, Егор Гордеич, — не выдержав, вскочил Бугров, — но ваша многозначительность, она попросту смешна! Я понимаю, вам для отчетов там, для всяких рапортов очень хочется записать: «На Краснокаменской электростанции разоблачена группа шпионов в составе трех человек…» — но, увы, такого отчета у вас не-по-лу-чит-ся! Не получится, ибо еще раз повторяю: за каждого человека могу поручиться!.. Тут одна загвоздка, — Бугров поежился. — Турбина на гарантии, и я вынужден был сообщить представителям фирмы «Пакс». Это немецкая фирма, и теперь придется ждать приезда их представителя, а у Парфенова поставки, и он начнет кричать как оглашенный, но это уж пусть руководство решает, — Бугров стал делать гимнастику, чтобы согреться. Потом сел за стол, зевнул, потянулся, и лицо его приобрело по-детски благодушное выражение, какое бывает у людей беспечных, считающих, что все сделано и можно со спокойной душой завалиться спать. Да, уж Парфенов, директор механического завода, чьи станки ждал строящийся в Свердловске машиностроительный завод, устроит здесь истерику. Да и Щербакову, первому секретарю горкома, будет не легче, он не меньше Парфенова за поставки отвечает, так что главные объяснения у Бугрова впереди. А уж «Паксу» спешить некуда.

— А без «Пакса» турбину не пустить? — спросил Воробьев.

— Почему не пустить, хоть сейчас! Четыре часа — и мы в дамках! Но надо срывать пломбу. Сорвем без немцев, они аннулируют гарантию. А это значит: полетит турбина — новую покупать за золото, а так — гарантия на десять лет. Полетит — они обязаны поставить новую.

— Понятно, — пробормотал Воробьев. — А немцы выехали?

— Должны сегодня… — вздохнул Бугров. — И не вызвать я их не мог: пломба!

Здесь будут только завтра, прикинул Воробьев, да еще неделю на разбирательства, препирательства… Нет, для Парфенова это смерть. Значит, что же? Такая авария очень выгодна для немцев?! Так-так-та-ак, Егор Гордеич! Этак мы и на международную арену выйдем. Но другой-то логики нет! То-то и оно!

Взгляд Воробьева упал на гитару, прислоненную к слесарному верстаку. Видно, струны порвались, и Бугров их перетягивал. Ходили слухи, что Бугров с женой по вечерам поют царские романсы, мол, тоскуют по той старой жизни. Была даже анонимка на этот счет. Егор посмеялся, а Сергеев спрятал ее в стол. Хода не дал, но спрятал. «Вообще-то, конечно, старые романсы распевать ни к чему, не то время, хотя кому какое дело, что я, к примеру, распеваю по вечерам, — думал Егор. — И все же, ни к чему это, ни к чему… Даже если просыпался наждачный песок, то он тяжелый и должен был осесть на дно, и, уж сливая остатки, нельзя ведь этого не заметить? Нет, налицо факт умышленного вредительства, что тут говорить! Если б Русанов вовремя не выключил, загорелась бы обмотка… Значит, кто-то не со станции, иначе зачем ему усыплять Лукича? Он усыпил, прошел, насыпал… Так-так-та-ак, что это значит? Ведь надо еще знать, куда сыпать!»

— А кто, кроме вас и Русанова, разбирается в турбине? — спросил Воробьев.

— Господь бог, — лукаво усмехнулся Бугров.

— Я серьезно, — проговорил Воробьев.

— Ну, а если серьезно, то, пожалуй, господин Шульц, инженер-эксперт фирмы «Пакс», и я, так как потратил полгода на детальное изучение этих турбин, — заметил Бугров.

— Даже и Русанов не знает? — удивился Воробьев.

— Я его натаскал немного, но… — Бугров иронически поджал губы. — Турбина — это ведь не расческа и даже не двигатель внутреннего сгорания, это чуть посложнее…

— То есть, иначе говоря, вы утверждаете, что, кроме вас, песок в масло никто бы не мог подсыпать? — впрямую спросил Егор.

— Ну, песок-то и Русанов мог, — подумав, сказал Бугров. — Но, кроме меня и Русанова, на электростанции никто. Да и в городе тоже. Ну а господин Шульц поскольку в Москве, то…

— Значит, либо вы, либо Русанов, — закончил Воробьев.

— Совершенно верно! — подхватил Бугров. — Но я спал дома, а Русанов… — Бугров усмехнулся. — Ну это смешно, не правда ли: механик в свою смену, за которую несет ответственность, выводит турбину из строя! Нелепо! Да и Петя Русанов, пролетарский юноша, сирота, комсомолец, чистая душа… Да нет! — Бугров махнул рукой. — Не верю и еще раз повторяю: дам голову на отсечение…

— Неужели больше никто не знает?! — настаивал Воробьев. — Вспомните, может, кто-то интересовался, подходил, спрашивал…

— Ну, во-первых, турбина — стратегический объект и вход на станцию, а уж тем более в машинный зал, посторонним запрещен! Это первое. Второе — это неразглашение служебных тайн. Если кто-то бы стал интересоваться, я обязан доложить об этом вам… — Бугров вдруг осекся, точно кого-то вспомнил, но, взглянув на Воробьева, тотчас подавил это воспоминание.

— Вы кого-то вспомнили? — не выдержав, спросил Воробьев.

— Нет-нет, это не относится к делу, — поспешил сказать Бугров. — Так что подозревать кого-то нелепо! Единственно, что может быть… — Бугров улыбнулся.

— Что «может быть»? — насторожился Воробьев.

— Ну, о турбине мог подробно рассказать кому-то господин Шульц. Он замечательно говорит по-русски.. Но это уже ваша компетенция…

Бугров замолчал, насмешливо глядя на Воробьева.

Егор взглянул в окно, увидел, как по двору, направляясь к Бугрову, идут Парфенов, Щербаков и сзади злой Сергеев. Видимо, Щербаков прошелся и по нему. Парфенов аж подпрыгивал от нетерпения, что-то доказывая Щербакову и вытирая платком лысину, потеющую под шапкой. Видимо, убеждает Щербакова в немедленном пуске, хотя к чему убеждать секретаря горкома, он и сам понимает, чем ему лично грозит срыв поставок. Вот теперь кого надо убеждать, подумал Воробьев, переводя взгляд на Бугрова. Насмешливая улыбочка все еще теплилась на его губах.

«Надо идти, здесь и без меня будет жарко» — вздохнул про себя Егор.

— Спасибо за разговор, пойду, — направляясь к выходу, проговорил Воробьев.

— Заходи! — подмигнул Бугров.

— Да уж придется, — улыбнулся Егор.

Бугров протянул руку, но, вспомнив, тотчас отдернул, усмехнулся. Воробьев считал рукопожатия антисанитарным моментом на данном этапе. И не только потому, что он был активным членом Общества Красного Креста и Полумесяца и обязан был вести санитарное просвещение у себя на работе. Чисто по-человечески он считал рукопожатие ненужной привычкой. Почему надо обязательно хвататься за руку и сжимать ее что есть мочи? Вон, рассказывают, в Африке есть племя, где все здороваются носами. Увидят друг друга, подбегут, хлоп нос в нос и радешеньки. И поголовный насморк. В Африке, правда, тепло, а у нас точно бы все чихали! А сейчас мода пошла и женщины стали руку подавать. Нет уж, это надо искоренять! Вон раньше: присела, улыбнулась, а мужик поклонился. И гимнастика и вежливость! Забываем хорошее-то, забываем! А Сергеев зря негодует на костюм и галстук Бугрова. Воробьев хоть и носит кепку, шинель и гимнастерку, а про себя тайком мечтает о шляпе и галстуке, И плохого тут ничего нет. Когда-нибудь все будут носить шляпы и костюмы, вспомнят нас и скажут: вот дураки-то! И чего в гимнастерках ходили?.. Правда, в ней удобно, тут слов нет, а пиджак — это даже как-то налагает… Ну, точно артист или кавалер какой-нибудь…

Егор покрутил головой и улыбнулся, представив себя в роли кавалера да еще с Антониной. Не-е, не для него. Он снова вспомнил о Семенове. Надо бы зайти к Щербакову поговорить. Пропадет парень! Пусть назначат расследование его связей с Катьковым, что ли, зачем же так не доверять? Этак и до петли можно довести!.. Воробьев остановился. Куда же он идет?..

Он и сам не заметил, как выбрался на угор и теперь улица шла прямо к отделу ОГПУ. Не доходя два дома, живет Семенов. Зайти бы, ободрить… Воробьев вытащил папиросы, закурил. Задумался. Сергеев попросил его повертеться вокруг Русанова. Странную задачку загадал Бугров. Или он, или Русанов, или Шульц. Но Шульца нет и не было, а вот Бугров или Русанов? Бугров спал, значит, остается Русанов. И ведь зелье он мог нарочно подбросить Лукичу, засыпать песок в масло, выпить чаю с этим сонным порошком и объявить, что его опоил Лукич. Да выпил, видно, немного, потом испугался и остановил турбину. А может, побоялся, что взорвется и сам пострадает? Убежать же нельзя… По всем догадкам выходит, что Русанов враг, хоть парень, действительно симпатичный, простой, открытый, и вроде посмотришь на его веснушчатую, веселую физиономию, так всякие дурные мысли улетучиваются, жить хочется. Как говорит Щербаков — такие люди «барометр социализма». А тут диверсия. С другой стороны, в последней инструкции сказано, что враги используют наш социалистический образ мыслей, чтобы маскировать свои истинные цели. Тут на веру полагаться нельзя. Надо проверять.

Воробьев свернул на соседнюю улицу, где жил Русанов, дошел до его дома. Помедлил у калитки, потом вошел. Домишко этот, наполовину вросший в землю, а теперь засыпанный снегом, раньше принадлежал старухе Кугушевой, властной, злой татарке, которую мало кто любил из соседей. Поговаривали, что и глаз у нее ведьминский, и любую порчу нагнать может. Русанова она взяла сама из приюта и держала его за мальчика на побегушках. Комсомольцы даже требовали отнять у нее Русанова, которого, как они писали, старуха капиталистически эксплуатирует. Но он уже был взрослый и сам этого не захотел. И правильно сделал, потому что старуха померла, а дом отошел к нему. Не было у нее родственников. Старуха держала раньше огромного волкодава, еще более злющего, чем сама, по ночам спуская его с цепи. И упаси прохожего забраться к ней на двор: вмиг разорвет! После смерти старухи сгинул куда-то и пес, но все равно Воробьев нс без опаски вошел во двор. Залаяли собаки с соседних дворов, будто вызывая к жизни волкодава. Егор быстрехонько вскочил на крыльцо, толкнул дверь.

— Есть кто?! — крикнул он.

Никто ему не ответил. Перед уходом Воробьев не зашел к механикам, но будучи там перед разговором у Бугрова, слышал, как Русанов заявлял всем, что пойдет домой отсыпаться, голова не соображает ничего. Поэтому он мог спать, подумал Егор и вошел в сени.

Они были длинные, заполненные всяким барахлом, оставшимся еще после старухи: кадки, косы, коробы, сундуки — все свалено как попало. Налево вход в избу, а чуть подале дверца в кладовку. Обычно хозяева эту дверцу запирали на замок и хранили там особо ценные вещи, делая из кладовки клеть. Сейчас же замка не было и дверца была даже плотно не прикрыта. Значит, дома хозяин, потому что замок висел рядом на петле.

Воробьев вошел в избу. Узкий коридорчик вел ка кухню, прихожая чуть больше метра: вешалка и умывальник. Егор шагнул прямо в горницу, рассчитывая увидеть хозяина, но она была пуста.

В дальнем углу, покрытая наспех лоскутным одеялом, стояла кровать, тяжелая, деревянная, резная, видно, еще старухина. У окна — стол. На нем кувшин, миски, хлеб, накрытый полотенцем. В углу следы от икон. Их-то хоть снять догадался, вздохнул Воробьев. Слева в углу — груда железяк, полусобранная, странная непонятная машина с пропеллером, со шкивами, колесом и колесиками. Такой Егор еще не видел. «Перпетуум-мобиле»? — усмехнулся он. О вечном двигателе был диспут в рабочем клубе механического завода, принимал в этом диспуте участие и Русанов. Газета «Вперед» даже писала о нем, и корреспондент уверял читателей, что летом в клубе откроется первая городская выставка вечных двигателей, лучший из них поедет на областную выставку, а оттуда, может быть, на всесоюзную.

Воробьев присел на корточки, рассматривая диковинное устройство, как вдруг увидел рядом кусок пакли. Пакля была в масле, и на ней блестели зернышки наждачного песка. Точно такой же Егор видел и на полу у турбины. У Воробьева тревожно забилось сердце. Он, еще не веря своим глазам, чуть приподнял паклю и увидел горсть наждачного песка, завернутого в тряпицу. С первого взгляда песок был один и тот же.

Послышался скрип половиц в сенях. Точно кто-то быстро прошел к выходу, заюлили петли на дверях, и все стихло. Егор еще подождал несколько секунд, ему на какой-то миг показалось, что пришел Русанов, что он был на чердаке или в кладовке и что сейчас войдет в дом. И вдруг страшная догадка бросила Воробьева в жар: Русанов удирает! Он узнал Воробьева и теперь дал деру!..

Егор бросился из дома. Уже на бегу к нему пришла вторая догадка: это мог быть и преступник, которому сейчас важно, чтобы подозрения пали на Русанова, и он принес в его дом наждачный песок — главную улику диверсии. Воробьев выскочил из калитки, огляделся: впереди по дороге, удаляясь от дома Русанова, спешно уходил человек. Егор бросился за ним следом, но уже через несколько метров по каракулевой боярке он узнал Бугрова.

— Никита Григорьевич! — остановившись как вкопанный, закричал Воробьев.

Бугров оглянулся и удивленно взглянул на Воробьева. Егор подошел к нему.

— Что случилось? — с тревогой спросил Бугров.

— Вы… откуда сейчас?! — в упор спросил Воробьев.

— Я? Со станции, на обед иду, — Бугров пожал плечами.

— Так-так-та-ак!.. — промычал Егор. — Вы же на соседней улице живете, — с горечью усмехнулся он. — Там же прямо от станции до вашего дома дорога!..

— Ну и что?! — весело удивился Бугров. — Я к Русанову хотел зайти, да потом вспомнил, что сам же отослал его на завод, там у них распредщит барахлит. Парфенов замучил просьбами, так что…

— Неубедительно, очень неубедительно, — срывающимся от волнения голосом проговорил Воробьев. — Как это сами послали и забыли!

— А кого мне надо убеждать? — обиженно надув губы, удивился Бугров. — Я никого не собираюсь убеждать. И вообще, где мне хочется, там я и хожу! В чем дело?

— Да так, извините, — Воробьев засунул руки в карманы и, развернувшись, пошел обратно.

— Егор! — окликнул его Бугров.

Воробьев остановился, взглянул на Бугрова.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Что решили с турбиной? — переводя разговор, спросил Воробьев.

— А-а! — Бугров махнул рукой. — Щербаков требует немедленно запускать, но у меня есть еще начальство в Свердловске и в Электроимпорте, пусть там решают. Прикажут — запущу!

— Понятно, — вздохнул Воробьев и, не простившись, отправился дальше. Бугров, Егор это чувствовал спиной, еще потоптался на месте, не зная, как понимать этот странный разговор, но потом, решив, что не стоит обращать внимания, поплелся дальше.

«Вот история, так история, — усмехнулся Воробьев, возвращаясь в дом Русанова, — рад бы не верить, да глаза не закроешь»!

«Неужели Бугров? — вдруг мелькнула другая, совсем страшная мысль, и Воробьев даже остановился, снял шапку и вытер пот — А что, вполне могли завербовать. Общается с Шульцем, бывает в столице, из Москвы чиновники приезжают… Ну уж нет! — усмехнулся Воробьев. — Здесь, в Краснокаменске, он один такой знающий, увлеченный и преданный социализму главный инженер, его стараниями и дело движется, и все это понимают. А жена, кажется, из бывших?.. Во всяком случае, родитель ее — бывший буржуазный адвокат екатеринбургский, но сейчас работает в суде, перешел на сторону Советской власти. Сам-то Бугров сын сапожника, тот, правда, перед революцией завел чуть ли не лавочку, это тоже Сергеев быстро к делу приобщит. Еще ничего не значит, скажет Василий Ильич, что Бугров принимал участие в революции, гражданской войне и коммунист! У многих, если посмотреть, биография безупречная… Одного, правда, тут разоблачили. Служил у белых, поехал в Свердловск на конференцию, там его и опознали. Сергееву влетело, и теперь он никому не верит…».

Воробьев вернулся в дом, зашел в кладовку. Там на полу явно проступали следы валенок. Бугров как раз в валенках и ходит. Вот еще одна улика, подумал Егор. Он вернулся в дом и внимательно обшарил все углы и все вещи. Под подушкой нашел пачку денег. Ровно три тысячи.

V

Часы на вокзале Краснокаменска показывали 12.10.

Вокзал был старый, сложенный еще в конце прошлого века, из красного кирпича с башенкой и зубчатой под средневековую стенку замка накладью сверху.

Народ уже толпился на перроне, высматривая московский, прибывающий через каждые сутки в 12.20 и вызывающий заметное оживление в городе. Старики, например, специально приходили посмотреть на приезжающих, ибо узнавали по ним больше, чем по газетам, об изменениях в жизни. Как люди одеваются, как смотрят, как говорят, как ходят — по многим приметам можно было получить сведения о новой жизни, как говорится, из первых рук, чтобы потом со знанием дела обсуждать ее или пересказывать другим. Иные смотрели для серьезного интереса. Например, вошли в моду белые бурки с простежкой, и важно было углядеть, как эта простежка делается. Для умельца стоит раз взглянуть, чтобы перенять и делать самому. Или те же зимние пальто с шалевыми воротниками, это у мужчин, женщины же теперь в Москве стали стричься по-мужски, а пальто у них, как юбка, обтянуто сзади и не очень длинное, чулки темного цвета и такие же туфли. Курят длинные сигареты, танцуют фокстрот и так малюют лицо, что трудно понять, какое оно на самом деле. Про женщин Воробьеву и Сергееву рассказывал Щербаков. Он недавно ездил в Москву.

Егор увидел на вокзале плакат, призывающий подписаться на заем «Пятилетка в 4 года», и зябко поежился. Сергеев его назначил ответственным за подписку, а Егор, закрутившись с бандой, забыл про него. Первый тираж займа состоится 8 апреля в Ростове-на-Дону, неделя еще есть, и надо всех охватить. Сам-то он подписался сразу, да и, кроме Семенова, подписались все. Семенов скуповат, надо с ним провести работу. Как теперь только, если он фактически отстранен от дел? А что там среди милицейских, он и не узнавал. Партячейка одна, надо и с ними работу провести.

На вокзал Сергеев послал Егора. Приезжал Шульц, и Василий Ильич коротко бросил: «Встретишь!», хотя мог послать любого, того же Прихватова. Отношения между ними расползались, как дратва на валенках, рвались сразу во многих местах. Сергеев смотрел на Егора хмуро, исподлобья, точно предупреждал: еще один фортель — и выгоню к чертовой матери из отдела.

На вокзал Егор явился за полчаса и, ожидая прибытия московского, решил почитать газетку.

Сообщалось, что в Льеже бельгийский премьер Жаспар охарактеризовал советскую пятилетку как «дьявольский план» и в заключение заявил: «До тех пор, пока я у власти, отношения с СССР возобновлены не будут».

В последние месяцы, «Правда» и другие газеты помещали много заметок о переходе немецких рабочих в компартию и разрыве с фашистским движением, так что у Егора создавалось довольно прочное мнение, что фашизм в Германии держится на волоске и за ним ни рабочие, ни молодежь не пойдут, а значит, и угрозы Германии со стороны фашизма нет. Тем непонятнее было, как при таком шатком положении фашисты не только держались, но и проводили свои сборища, да еще убивали коммунистических лидеров. Егору так и хотелось крикнуть коммунистам Германии: «Ребята, вас же много! Соберитесь вместе да вышвырните вы этих фашистов, чего возитесь с ними?..»

Начинался апрель, солнышко пригревало все сильнее, и пора было менять полушубок на кожанку. Егор сунул газету в карман и, оглядев перрон, увидел дежурного по вокзалу Николая Митрофановича Левшина, зябко кутавшегося в шинельку. Шинель из толстого черного драпа сполна спасала и в холода, но, видно, нездоровилось Левшину. «Да и лицо вон бледное, осунувшееся, одни глаза чернеют», — подумал Егор.

Высокий, с худым нервным лицом и тяжелым давящим взглядом, сорокапятилетний Левшин слыл в Краснокаменске не меньшей знаменитостью, чем Бугров. Известность пришла к нему после того случая с горящей буксой, хотя до этого Николай Митрофаныч жил тихо и незаметно. Но именно эта житейская таинственность и придала ему романтический ореол героя, который сразу вскружил головы женской половины Краснокаменска. «Пламенное сердце патриота бьется под черной железнодорожной шинелью, — писала газета „Вперед“. — Скромность Левшина не напоказ, она указывает нам на великого труженика, у кого одна забота: всего себя без остатка подчинить нуждам социализма, чтобы без остановок летел вперед локомотив нашей пятилетки».

Заметка, да еще с фотографией (на ней, правда, Левшин мало походил на себя) никого не оставила равнодушным. Егор знал, что Левшина приглашали выступать на завод, в клуб железнодорожников, в школу. Но выступать он никуда не ходил, сославшись на болезнь. Воробьеву это понравилось.

— Приветствую героя дня! — улыбаясь, дружелюбно проговорил Воробьев, подходя к Левшину.

— Взаимно, — кивнул Левшин, бросив на Егора пристальный взгляд, точно прощупывая его. На лбу Левшина блестел пот, и в глубине зеленоватых глаз горел черный огонь, точно крутила его незримая болезнь.

— Нездоровится? — закуривая и предлагая папиросы «Максул», спросил Егор.

Левшин кивнул, но папироску не взял. Может, оттого, что папиросы были самые дешевые из тех, что привозили, — 20 копеек за 25 штук в пачке, а может быть, Левшин и не курил вовсе. Воробьев не помнил.

Из прохода между вокзалом и пакгаузом с тележкой для поклажи вынырнул Валет с лихим кудрявым чубом из-под заломленного картуза. Второй месяц он работал на вокзале носильщиком, неожиданно бросив свое воровское ремесло. Может быть, отсиживался после крупных воровских дел, а может, и решил взяться за ум.

Егор оглянулся, поискал глазами Рогова, станционного милиционера, но нигде его не нашел. Он уже хотел спросить о Рогове у Левшина, но тот, буркнув «извините», отошел. На перрон въезжал московский.

Воробьев отвлекся, увидев Бугрова, его робкий, застенчивый взгляд за кругляшками очков, и снова усомнился в своих подозрениях. Что-то его резануло сейчас в Левшине?.. Ах, да, это его «извините». Механически брошенное словечко, но именно с той привычной естественной интонацией, какая больше подходит буржуазных корней интеллигенту, чем деревенскому мужику, каким проходил по своей биографии Левшин. Хотя он много воевал, был еще на первой империалистической и кто там знает, среди каких чинов вращался, но все же… Все же странно…

Подошел поезд. Толпа загудела, двинулась к вагонам, перемешались встречающиеся и те, кому нужно было ехать в Свердловск.

Неподалеку от Егора вертелся толстяк со стершимся, точно медный пятак, одутловатым лицом и кепкой, надвинутой на лоб. Испуганные глазки цеплялись за полушубок Егора, инстинктивно чувствуя в нем защиту. Толстяк крепко сжимал в руках саквояж и до прихода московского все время держался близ Егора. Но толпа, ринувшаяся к вагонам, увлекла его, и на мгновение Воробьев даже забыл о нем, потеряв из вида. Вспомнил, когда увидел на перроне Аркашку Изотова, мелкого вора-карманника. Аркашка выскочил из-за пакгаузов, держа в руке точно такой же, как у толстяка, саквояж. Это и насторожило Егора, и он отыскал глазами толстяка: тот уже влезал на подножку. Аркашка пролез под вагоном и забрался на подножку с другой стороны. Противоположные двери были обычно закрыты, но подобрать ключ ничего не стоило, тем более, что по напряженным переглядам Валета Егор понял, что они в сговоре. Заскочил в вагон и Валет, нырнув туда вслед за толстяком. Воробьев уже хотел кинуться на выручку толстяку, чтобы прищучить воришек, но увидел Шульца и остановился.

Немец был похож на огородное пугало в своем клетчатом пальто, котелке и наушниках от мороза. Низенький, рыжий, с выпуклыми навыкате зелеными глазами, он, отпихивая локтями баб, наседавших на него, и во всю мочь ругаясь по-немецки, помог сойти с поезда своей секретарше, накрашенной так ярко, что все вокруг заохали, а деревенские старухи даже заплевались, узрев такую стыдобищу.

Бугров из-за своей нерешительности долго не мог пробраться сквозь толпу к Шульцу, пока тот, выругавшись, сам не проложил себе дорогу.

Все это позабавило Егора. Увидев Валета с тележкой около Шульца, Воробьев удивился, стал искать Ар-кашку, но тот, видно, уже улизнул, и скорее всего с саквояжем толстяка. Только вот что в нем было?.. Судя по тому, как ловко воришки разыграли всю операцию, они хорошо знали, что в том саквояже, и готовились заранее. Да, видно, кто-то еще руководил ими со стороны, самим такое не придумать, тут крепкая голова нужна.

Левшин, стоя в стороне, зябко кутался в шинель, поминутно вытирая с лица пот. «Совсем расклеился, бедняга! Вот уж поистине герой, коли себя не щадит», — подумал Егор, но тотчас же к этой мысли что-то примешалось неприятное, тягостное. Егор хотел разобраться в этом, но из-за спины вынырнул линейный уполномоченный Рогов.

— Беспорядков нет, Егор Гордеич? — весело спросил он, вытирая усы от пивной пены. — Ребята пивком угостили, задержался, — извиняясь, проговорил он.

— Порядка нет! — хмуро бросил Воробьев, отправляясь следом за Шульцем.

— Это как это нет? — заволновался Рогов. — Товарищи, соблюдаем железнодорожную деликатность и дисциплину, особенно в отношении с женским полом. Говорят ему, даже в Париже дорогу уступают, а мы тут с вами еще в большей сознательности пребываем, так что посторонимся и женщин пропустим вперед! — уже зычно кричал Рогов. — Ну, что я сказал?!

«Надо бы Валета с Аркашкой потрясти, — подумал Егор, уходя с вокзала. — Дело, правда, милиции, пусть они с ними разбираются…» Егор вдруг остановился, постоял, оглянулся. Рогов разнимал бабью свару с проводником у вагона. «Так ведь Рогова нарочно и пивком угощали, чтобы лишних глаз не было! — пронеслось у Егора. — Ловко все придумано! А значит, и дельце это непростое… Так-так-та-ак! Что же это значит?..» — промычал он, отправляясь в столовку. В желудке уже давно посасывало от голода.

VI

Воробьев возвращался из горкомовской столовки, к которой был прикреплен, когда по площади, распугивая собак, поднявших лай, устрашающе дребезжа, с шумом пронесся старенький «форд» Щербакова. В салоне сидели Бугров, Шульц и раскрашенная секретарша немца. Никита, видно, вез их в гостиницу. «Интересно, до чего они договорились?» — подумал Егор. Он вспомнил, как еще в партизанах у костра Сергеев рассказывал о том, что все капиталисты без баб никуда не ездят, а если она заболеет, то они тут же отменяют все поездки. Тогда Егор командиру не поверил. Не такие уж капиталисты дураки, чтобы от баб так зависеть. Теперь, глядя на Шульца, Егор засомневался. Может, оно так и есть, а все ж интересно, для чего они их берут?.. Неужели для услады, как утверждал Сергеев?..

«Конечно, если женщину возить с собой как куклу, то тогда другого предназначения она за собой знать и не будет, — подумал Егор. — А вот ударники Челябинска и других городов поступили правильно, начав вербовку домашних хозяек в производство. В одном только Челябинске уже вовлечено 10 тысяч женщин, хлопотавших ранее лишь на кухне, а теперь влившихся на заводы и фабрики. Там, во-первых, женщина укрупняется, как социальный элемент, во-вторых, она двигает социализм и повышает свой политический уровень, ну, а в-третьих, ей уже не до любви и прочей буржуазной одури, которыми угнетают женщину на Западе. Правильно женский пол на вокзале завозмущался, потому что наверняка малевание себя да одевание занимает больше часа и в таком виде посуду мыть не будешь. А когда не работаешь, что еще делать, как не разлагаться морально и физически…»

Дойдя до этого пункта размышлений, Егор даже запнулся, ибо его моментально бросило в жар от самого слова «разлагаться», за которым он представлял если женщин, то непременно в полуголом виде, а мужчин — перемазанных в помаде, как изображалась эта «малина» в советском звуковом фильме «Путевка в жизнь».

Раскрыли такую «малину» год назад и в Краснокаменске, на дому у бывшей подкулачницы Любки Ерыкаевой, жившей в ветхом домишке на окраине городка. Собирала она девочек и зазывала на свои вечера не просто парней, а некоторых и руководителей с портфелями, кто втайне от своих жен (нашлись и такие!) бегали на Любкины перины. Не даром, конечно. Платили деньгами, мануфактурой и продуктами.

Егор участвовал в этой операции, и среди всего шума, ругани, слез его вдруг поразило тихое, помертвевшее от ужаса лицо черноволосой девушки, размалеванной под стать всем. Сквозь толстый слой румян и помады проступало почти детское личико, невинное в своих помыслах и мечтаниях. Она, видно, и попала сюда случайно, заманили коробкой конфет или другими посулами, а может быть, кинулась в этот омут от нужды отчаянной, но, так или иначе, грязь еще не успела к ней прилипнуть и все в ней дышало стыдом, гневом и ужасом. Егор еще подумал, что надо будет с ней переговорить да отпустить, не внося фамилию в общий протокол. Да опоздал. Наутро она повесилась в камере. Наверное, тогда ночью еще можно было спасти ее, если б сразу же отправить домой, в общежитие завода, где ее нашла Любка. Но их всех сгребли скопом и отвели в тюрьму до выяснения. Егор потом долго переживал, хотя Сергеев этих переживаний не понимал и удивлялся его чувствительности.

— Была бы моя воля, я бы их самолично из пулемета, как сорную траву, выкосил! Да! Из пулемета! — кричал он. — Эти шваловки хуже диверсантов! Они, воздействуя на слабую мужскую струнку, разлагают всех мужиков поголовно, превращают их в животных, убивают в них всякую сознательность! И твои переживания из-за этой дряни мне просто непонятны! И даже оскорбительны! — багровел Сергеев.

— А как же семья? — возражал Егор. — Ведь там тоже они воздействуют… — краснел Воробьев.

— А я бы и семью запретил, особенно в нашем деле! — горячился Сергеев. — Дети — это понятно. Тут есть необходимость. Но сделал свое дело и все, больше не подходи, пусть они воспитывают до десяти лет, а после десяти — в коммуну, под начало командира! Вон Лынев рассказывал, как в древности было… Лынев, где одних воинов воспитывали? — крикнул Василий Ильич в приемную.

— В Спарте, в Древней Греции… — отвлекаясь от книги, кричал оттуда Лынев.

— Во, спартаковцы! Так какие ребята потом вырастали!.. Другое дело женщина-боец, когда она сама это паскудство презирает и борется с тобой рука об руку за здоровый коммунистический быт! Взять хотя бы Ленина и Крупскую! Ведь детей у них не было. А могли бы завести кучу! Но они понимали, что борьба за идеалы человечества, революцию и дети несовместимы! Тюрьмы, ссылки, эмиграция, шпики, опасности — вся жизнь в борьбе!

— У Карла Маркса было четверо детей, и они ему не помешали, — пожал плечами Егор.

— Ты что же, против Ленина?.. — опешив, гневно сверкнул глазами Сергеев.

— Я не против Ленина, кстати, он сам стоял за семью и в семье Ульяновых…

— Ну хватит! — рявкнул Сергеев.

Он не любил, когда с ним не соглашались. А в последнее время Егор часто с ним схватывался в споре, чувствуя, что к добру такие стычки не приведут. Причем, Василий Ильич уже потом, успокоившись, даже шел на попятную, признавая егоровскую правоту и выдавая ее за свою, но сразу согласиться никак не мог. Такой уж был у него характер.

Теперь предстояло посвятить Сергеева в странную историю с посещением дома Русанова, и Егор, оттягивая этот момент посвящения, никак не мог сам во всем разобраться, чтобы изложить начотдела сразу свою версию. Пакля, песок, деньги — все говорило о причастности Русанова к аварии. Да и то, что турбину, кроме него и Бугрова, никто не знал — тоже. И с заваркой он мог сам провернуть, это тоже факт. Но кто тогда прятался у Русанова и почему? Зачем так наглядно выставлять улики против себя? По неопытности?! По чьей указке он действует? Нет, здесь явно что-то не то. И кому-то явно выгодно свалить всю вину на Русанова. Но кому? Бугрову?.. Чушь! Но, кроме Бугрова и Русанова, турбину никто не знает! Шульц?! Это огородное пугало?! Но он только что приехал, да и подозревать его смешно. Это все равно, что подозревать Пуанкаре. Кто же тогда? Снова Бугров и Русанов. Но для чего? Их завербовал Шульц? Ради денег? Не похоже! Но кто тогда? Вот черт!

Егор остановился, зачерпнул пригоршню снега, растер лицо. После обеда хочется спать и голова совсем не соображает. Главное — не пороть горячку. Но как же выложить все факты Сергееву?.. Они будто нарочно выстраиваются против Русанова и Бугрова. И не сказать нельзя. Не имеет Егор такого права. Обязан.

В отделе Сергеева не оказалось. Пришлось идти домой. Год назад у Василия Ильича умерла жена, Клавдия Петровна, воевавшая вместе с ними еще в партизанском отряде. Там ее ранили, рана вроде зажила, не тревожила, но детей из-за этого она иметь не могла, и Сергеев поначалу тяжело переживал такую беду. Из-за этого и семью, как ячейку общества, стал отрицать. Однако жену не бросил, сделавшись еще злее и беспощаднее к врагам революции. А полтора года назад у Клавдии Петровны неожиданно открылось сильное кровотечение. Василия Ильича, как назло, дома не было, вызвали в Свердловск на совещание, и, пока она дошла до больницы, пока нашли врача, слишком много потеряла крови.

Воробьев без стука ввалился в дом к Сергееву. Василий Ильич обедал, хлебая густые, горячие щи. После смерти жены он жил один, но дом не запускал, убираясь и готовя себе сам.

— Садись, наливай вон! — кивнул Сергеев на чугунок. — Перцу лишку сыпанул, продирает аж всего!.

Воробьев выложил на стол тряпку с крупинками песка.

— Что это? — крякая и вытирая от щей усы, спросил Сергеев, уставясь на песок.

— Наждачный песок. По виду тот же, что подсыпали в турбину. Надо послать на экспертизу!.. И деньги еще, три тыщи под подушкой… — Егор вытащил пачку денег.

— Где нашел? — загорелся Сергеев.

— У Русанова дома…

— Вот и бублики! — Василий Ильич вылез из-за стола, стал натягивать сапоги. — Где он сейчас?

— Был на станции… — Воробьев пожал плечами.

— Собирай ребят, будем брать! — распорядился Сергеев.

— Когда я был у Русанова, — продолжал Егор, — кто-то, видно, раньше еще вошел к нему, а заметив меня, затаился и выскользнул, когда я в комнатах был…

— Кто?! — дернулся Сергеев. — Чего не схватил?!

— Когда выскочил, чтоб схватить, — никого! Смотрю, кто-то идет по дороге. Я к нему… — Воробьев осекся.

— Ну?! — грозно спросил Сергеев.

— Оказался Бугров, — договорил Воробьев.

— Так-та-ак!.. — промычал Сергеев, наливаясь азартом. Егор даже пожалел, что поспешил с таким сообщением, попробуй останови теперь Сергеева!

Все решалось сейчас здесь. Егор уже предвидел, что скажет Сергеев в ответ на его возражения, хлебные крошки еще висели на усах, но глаза уже горели, как в те горячие денечки, когда они громили колчаковцев. Щербаков как-то, слушая сетования Егора на злейшую лютость Сергеева, обронил: «А ты что ж, в стороне? Его заносит, а останавливать его должен я, у самого силы не хватает?!» — «Какой силы?» — не понял Егор. «Партийной, — отозвался Щербаков. — Ты коммунист! Если по службе не имеешь еще прав, то обязан, как партиец, высказать все то, что считаешь нужным. Пусть обижается! Будет зарываться — поправим, а молчать нельзя. Особенно в вашем деле. Тут за ошибки дорого платить приходится… Да что тебе говорить, сам все знаешь. И коли уверен — стой до последнего!»

Разговор этот происходил сразу же после той конференции, когда Бугров раскритиковал Сергеева. И Щербаков не зря спросил Егора о том, как чувствует себя Василий Ильич. Сам знал про крутой нрав и замашки бывшего комразведки. Знал, хоть сам же рекомендовал его в ВЧК. Впрочем, тогда и требовалось, не щадя живота, искоренять белогвардейскую нечисть. Теперь время другое, и различить, где враг, а где друг, совсем не просто.

Сергеев сдернул с крючка полушубок.

— Поехали! — приказал он. — Возьмем обоих!

— Я категорически против и считаю, прежде, чем хватать людей, надо доподлинно установить их причастность к диверсии! — резко ополчился на Сергеева Воробьев. — Выяснить: тот ли это песок? Чьи деньги, с кем поддерживал связь Русанов? Иначе, это беззаконие и самосуд! — выпалил он.

Сергеев, не ожидавший столь решительного сопротивления, накалился от таких слов.

— Это я-то самосуд творю?! — еле сдерживая гнев, зашипел он. — Да только что мне Щербаков выговаривал, что мы спим и мышей не ловим! И он прав! Мы для чего есть на этой земле?! Мы есть для того, чтобы наш рабочий человек трудился спокойно и строил социализм? А что сейчас? Завод стоит, график поставок летит!

— Но надо проверить же!.. — не выдержав, вскричал Воробьев. — Песок еще не улика, его могли подбросить, а Бугров вообще не виновен! В чем его можно подозревать?! Да мало ли кого я мог встретить?! — горячился Егор. — Нужны факты, а не… симпатии!..

Сергеев неожиданно успокоился, стер крошки с усов, прищурив глаз, взглянул на Егора, усмехнулся.

— Ты что же, меня за самодура держишь?.. — проговорил он. — Не ожидал от тебя! Думал, за десять лет ты меня… — Он не договорил, достал из нагрудного кармана листок. — Вот читай, бублики!

В заключении химэксперта говорилось, что «белый порошок, принесенный Сергеевым В. И., происхождения неизвестного, но соответствует аналогичным частицам, найденным в заварке бойца военизированной охраны т. Зеленого И. Л.».

— А пузырек с этим белым порошком я обнаружил в кабинете Бугрова, — проговорил Сергеев. — Уж больно он мне подозрительным показался, вот я и отсыпал немного…

— Где он был?..

— В шкафу…

— Вы что, обыск проводили? — не понял Егор.

— Ну уж, куда хватил! — Сергеев хитровато прищурился. — Бугров на обед пошел, а я вроде как варежки забыл, нарочно оставил, вот и вернулся и осторожненько так осмотрел все… Кстати, и песочек вот такой же там имеется! А то и другое, Егор Гордеич, уже не симпатии, как ты изволил выразиться, а самые натуральные фактики, горяченькие и весьма щипательные!.. И потом, давай-ка рассуждать: кто в Краснокаменске, кроме Бугрова и Русанова, еще так хорошо знает турбину. Вот, скажи?

— Еще Шульц, инженер-эксперт фирмы «Пакс», — не задумываясь, сказал Егор.

Сергеев пристально посмотрел на Воробьева.

— Ты его, кстати, встретил?..

— Встретил…

— Будем его, значит, подозревать? — усмехнулся Василий Ильич.

— Но он мог кого-нибудь обучить?! — пожал плечами Воробьев.

— Он приезжал сюда трижды, — не без насмешки заметил Сергеев. — И ты, между прочим, знаешь, что нам известен его каждый шаг в Краснокаменске. Но, может быть, ты имеешь какие-то особые сведения? Список знакомых, их адреса… — не без язвительности пропел Сергеев.

Егор молчал. Этот порошок и экспертиза выбили его из седла.

— И все же я считаю арест Бугрова и Русанова преждевременным! — вздохнув, угрюмо проговорил он. — Уж слишком все как-то легко… Факты надо проверить, а за ними установить наблюдение. Куда они денутся?..

— Они-то, может, и никуда не денутся, а турбину угробить могут! — жестко сказал Сергеев. — Кто будет тогда отвечать?.. Ты возьмешь на себя эту ответственность?

Егор помедлил, потом, качнув головой, ответил:

— Я отвечу!

— Тебе ее пока не доверили! — не выдержав, вдруг зло вскрикнул Сергеев. — Когда доверят, тогда будешь и командовать. А пока твое дело подчиняться! Все! — Василий Ильич схватил полушубок.

— Я оставляю за собой право написать рапорт о несогласии с вашими действиями, о чем обязуюсь известить Свиридова! — жестко заявил Воробьев.

Сергеев, уже стоявший в кубанке на пороге, вдруг развернулся, пронзил бешеным взглядом Егора и хлопнул кубанкой о пол.

— Змееныша пригрел на груди! Под монастырь меня подвести хочешь, мое место занять? — вскричал он. — Не выйдет!.. Подавишься! Ну, бублики! — захрипел нач-отдела. — Черт с тобой! Даю сутки разобраться во всех вопросах и представить мне рапорт о диверсии на электростанции со всеми вытекающими последствиями. Сутки, и ни часом больше! Всю ответственность за сохранность турбины возлагаю на тебя! Понятно?

— Разрешите идти? — спросил Воробьев.

— Иди! — задыхаясь от злобы, рявкнул Сергеев.

Воробьев выскочил на морозец, вздохнул глубоко, и в глазах даже потемнело. «Ну вот и бублики! — усмехнулся он. — Что ж, сутки, это сутки!..»

Егор закурил и направился вверх по улочке к площади, на которой стоял каменный чугуевский особняк ОГПУ. Здесь в приречной части Краснокаменска Егора в девятнадцатом выследили беляки, когда он, семнадцатилетний парень, пробрался по заданию Щербакова и Сергеева на явку. Кто и как его выследил, до сих пор остается загадкой. Тогда он спустился по этой же улочке, постучался в предпоследний от конца дом Огневых. Хозяев уже нет, их расстреляли в ту же ночь вместе с семнадцатилетней дочкой Таиской. Схватили и Егора. Война подходила к концу, и к Краснокаменску приближалась Красная Армия. Поэтому партизанский отряд Щербакова и решил захватить беляков врасплох. Иван Огнев должен был предупредить станционных и не дать колчаковцам уйти по железной дороге. Так тогда из-за этого провала они и выпустили всю колчаковскую верхушку, умчавшуюся на бронепоезде.

Егора пытали всю ночь, а утром его освободил Василий Ильич, ворвавшись, как вихрь, в городок. Потом они два года с Сергеевым ломали головы, пытаясь понять причину столь неожиданного провала, но так ни к чему и не пришли. То ли белая разведка выследила Огневых, то ли кто-то из соседей донес на них, сказать трудно. В доме Огневых и поселился Василий Ильич. Через дом двор Афанасия Мокина, чья дочь Антонина работает теперь секретаршей в отделе. Антонине в девятнадцатом было одиннадцать лет, мать умерла неожиданно через месяц после ухода белых… Егора это тогда даже насторожило: ничем не болела и вдруг, в одночасье. Но как влезешь в чужую жизнь? Тогда, в горячке дней, митингов, субботников, когда, не жалея себя, забывали о еде и болезнях, что значило чье-то горе в этой общей разрухе? Странно, странно и все. Там поджог, там убийство, там банда, людей не хватало, и кто будет разбираться в странной смерти. Захворала и померла.

Егору вспомнилась эта история еще и потому, что ему нравилась Антонина. Да и кому она не нравилась? Высокая, стройная, белолицая, с резким разлетом черных бровей и лукавыми озорными глазами, она вносила в суровую жизнь отдела ту нечаянную радость жизни, от которой вмиг теплело на душе. Ей одной прощался и звонкий смех, и лукавая усмешка, каковую терпел даже Сергеев. Одно время Егор даже думал, что Василий Ильич влюблен в Антонину, так заботливо он ее опекал. Может быть, что-то и вспыхнуло поначалу в сердце лихого рубаки, но то ли он устыдился этой внезапной любви, то ли почудилась она в ревнивом угаре Воробьеву, но дальше нежной приветливости со стороны Сергеева к новой работнице дело не пошло. А у Егора в его сердечной смуте случались разные перепады. Взглянет Антонина ласково — неделю сам не свой ходит, холодом окатит — и весь мир почернел. Порой и сам Егор забывался в работе, мог по неделям даже не замечать, какие глаза у Тони, добрые или злые, а потом снова будто оживал и томился, страдал, терзаясь новой болью и новой радостью. Несколько раз надумывал он открыться ей, но каждый раз, глядя на себя в зеркало, на свое изрытое оспинами грубое лицо, он вздыхал и, вздыхая, качал головой: нет, нельзя, не время. Вот, если выйдет в герои, тогда еще есть резон или она сама подаст какой-нибудь знак, тогда что же, он немедля откроется. А так последует отказ, и как жить после этого?.. Так хоть есть надежда.

На свое несчастье, Егор уродился однолюбом, и как ни старался он порушить свою любовь, завязать хоть какую-нибудь дружбу с другой каменчанкой, у него ничего не получалось. И нельзя сказать, что на него вообще никто не обращал внимания. Дважды он ходил в кино с библиотекаршей Катей из клуба железнодорожников «Луч». И, сидя в полутемном зале, он чувствовал, как она замирала, ожидая, что сейчас его рука коснется ее, но Егор сидел, как статуя в городском парке, и лицо Кати выглядело печальным после сеанса. Он знал, что она из бедной многодетной семьи и будет верной, настоящей женой, другом на всю жизнь. Катя же понимала, сколь трудна и опасна его работа, и ее восхищение, нежный взгляд сердечно трогали Егора, но, как ни старался, он не мог ответить ей взаимностью. Она это понимала и терпеливо ждала, насмешливо рассказывая о притязаниях на ее сердце какого-то завскладом, который, приходя к ним в дом, задаривает отца и мать продуктами, и родители допекают ее просьбами выйти за него замуж. Егор мрачно выслушивал эти рассказы и вздыхал. А как раз перед захватом банды в Выселках Егор увидел и жениха. Катя торопилась с ним в кино. Встретив Воробьева, она очень смутилась, опустила голову, а жених, круглолицый, гладкий и усатый, как кот, точно почувствовав опасного соперника, гоголевато вздернул головой. Воробьев усмехнулся и больше не стал заходить в библиотеку. Катя прибежала сама и тот же день, когда вышла заметка о ликвидации банды. Прибежала в слезах, вызвала его на крыльцо и, запинаясь, сообщила, что поступила книга о героях Бородина и что если Егор Гордеич имеет времечко ее почитать, то она ему ее отложит. Воробьев поблагодарил Катерину Кузьминичну и сказал, что он обязательно зайдет за книгой в обед. И не зашел. Потому что в обед он вызвался провожать до дома Антонину и потом весь день ходил шальной, но наутро она на него снова не взглянула, и сердце опять оборвалось, повисло на ниточке, и жизнь показалась глупой и неудачливой.

Умом Егор понимал, что не стоит вот так терзать себя понапрасну, а сделать ничего не мог. Вот и теперь, стоило ему пройти мимо дома Мокиных, и точно кто за веревочку память потянул, и пошло, поехало, это вместо того, чтобы думать о Бугрове, Русанове и Шульце… И ведь видно, как все ловко закручено вокруг Бугрова и Русанова, но кто, для чего?.. Он вздохнул, выбравшись на угор, и оглянулся. Приречинская улица теперь была как на ладони, вытянувшись вниз до самых мостков через Каменку. За речкой луга, а дальше лес, вздымающийся на очередной угор, а за ним уж горы. Самые настоящие Уральские горы. Урал-батюшка…

Постояв на угоре, Воробьев вдруг вспомнил слова Бугрова о том, что господин Шульц замечательно говорит по-русски… Значит, что?.. О турбине можно рассказать, объяснить! Но если так, то выходит, что в городе сидит агент немецкой разведки?

От этих слов Егору даже стало жарко, и он сдвинул на затылок шапку-ушанку. Вот черт! А что? Сергеев поручил наблюдение за Шульцем Лыневу. Надо его найти и предупредить.

Но перед, тем как идти в отдел, Егор забежал к Микову, в милицию.

VII

Ему не давала покоя история с саквояжем. Поручить ее проверку Рогову — значит завалить дело, поэтому Егор и выбрал Микова, который понравился ему еще при ликвидации банды. Известия, преподнесенные Миковым, Егора еще больше насторожили. За последнюю неделю не только не поступало никаких сигналов о пропажах, но и не было зафиксировано никаких крупных грабежей. Значит, либо Егору все померещилось, либо Аркашка с Валетом приняли того одутловатого толстяка за «гуся» и прокололись сами, утащив дырявые подштанники в саквояже. Либо у них ничего не получилось. Воробьев усмехнулся, махнул рукой.

— Ладно, проверь! — сказал он. — Встряхни Аркашку! Вдруг что обнаружится?.. Пока!..

Уже на пороге он вспомнил про заем и остановился.

— На заем «Пятилетка в 4 года» все подписались?

— Я не подписался, это что — обязательно?

— Обязательно! — тряхнул головой Егор. — Чтоб сегодня же подписался! И всем накажи!

В отделе Лынева не оказалось. За «ундервудом» сидела одна Антонина. Сергеев был у Щербакова.

— Вы читали, Егор Гордеич, — спросила Антонина, — что с 8 апреля вводят страхование пассажиров от несчастных случаев?

— Где это? — стираясь не смотреть на Антонину, спросил Егор.

А вот, в «Правде»… — Антонина подала газету. — Это что, теперь билеты дороже будут или как?.. А если я не хочу страховаться?..

Воробьев взял газету. В «Правде» на четвертой странице сообщалось, что Совнарком СССР постановил ввести с 8 апреля 1931 года обязательное страхование пассажиров от несчастных случаев на путях сообщения железнодорожного и водного транспорта, а также автомобильного, совершаемого на постоянных линиях госпредприятий за пределами пригородной зоны. На пригородных сообщениях обязательное страхование не вводится.

— «Страховой сбор устанавливается, — начал читать вслух Егор, — в размере 50 копеек при цене билета от 2 до 5 рублей и в размере 1 рубля при цене билета в 5 рублей и выше. Билеты стоимостью ниже 2 рублей оплате страховым сборам не подлежат…» Н-да!.. — Егор вздохнул, снял шапку, дочесал затылок. — Это, конечно, дополнительно к билету, — сказал он.

— А если я не хочу? — спросила Антонина.

— Тебе и билет иначе не продадут, — вздохнул Егор и продолжил чтение: — «Страховое вознаграждение устанавливается в размере 1000 рублей в случае смерти или 100-процентной утраты трудоспособности пассажиров…»

— Да теперь на поездах никто и ездить не будет! — испуганно заявила Антонина. — Погибнешь, а тебе тыщу рублей?!

— Вообще-то правильное дело! — кивнул Воробьев, возвращая газету. — А то случаи бывали, мало ли что, погибали люди, все-таки тысячу рублей семье — это справедливо…

— А если несчастных случаев не будет?..

— Государству деньги пойдут на усиление безопасности того же транспорта, — рассудил Егор. — Да рубль — это немного. Не часто же мы ездим!..

— Я вот вообще никуда еще не ездила, — вздохнула, задумавшись, Антонина. — Хоть в Свердловск съездить?.. Вы бывали в Свердловске? — загоревшись, спросила Антонина.

— Бывал один раз, — кивнул Егор. — Одну контру сопровождал…

— И что там?.. — сияя лицом, спросила Антонина.

— Город, — пожал плечами Егор.

— А магазины, магазины какие?

— Всякие магазины, как у нас… Только улицы пошире наших и почище, и еще трамвай ходит… Электрический… — Егор улыбнулся.

— Электрический трамвай! — восхищенно пропела Антонина. — Вот бы прокатиться!..

Она замолчала, мечтательно глядя в окно, и Егор невольно залюбовался ею. Ему захотелось сказать Тоне что-то нежное, ободряющее, он даже кашлянул, чтобы собраться, но вдруг с ужасом обнаружил, что все слова будто испарились.

— Там еще театр в прошлом году драматический открыли! — вспомнила Антонина. — Настоящие представления давать стали!

Егор кивнул, вытер пот, взглянул на часы: половина четвертого.

— Я на электростанцию, пусть меня Лынев найдет! — попросил он.

— Я передам, — вздохнула Антонина. — Тут к вам опять эта библиотекарша забегала, — Антонина со значением улыбнулась. — Какую-то книгу она вам оставляла, а вы все не заходите! Так велела передать, что, если сегодня не зайдете, она ее другому передаст, невозможно больше ее держать…

— Хорошо, — опустив голову, промычал Егор.

Антонина хмыкнула. Воробьев нахлобучил шапку и, ни слова не говоря, вышел, ощущая на себе насмешливый взгляд Антонины.

«Боже мой, какие муки!» — невольно вырвалось у Егора, и он даже испугался, что помянул на словах «бога» — этак, неизвестно куда скатишься!.. Неужели он не избавится никогда от этой болезни? Прихватов как-то между делом рассказывал о «присухе», что есть болезнь такая. Некоторые бабенки нарочно ее на мужиков нагоняют, дабы влюбить в себя или привязать навек, и что есть наговор, полностью излечиться с помощью которого от этой «присухи» можно. Бабка та, что наговором этим владеет, в Приречье живет. Прихватов даже дом называл. Егор, конечно, разговор этот пресек, чтобы религиозный опиум на молодых бойцов не распространялся, но в душе к этому сообщению отнесся вполне серьезно. Ибо знал по своему детству, что есть еще среди старух такие элементы, которые нагоняют и болезнь и порчу и сами же за деньги или продукты потом излечивают. Его самого в пять лет клюнул в темечко петух, он стал заикаться, но бабка его пошептала над ним, Помазала чем-то лоб, и заикание прошло. Знал он и любовные наговоры, те действовали безотказно, точно на самом деле существовала колдовская сила по части сердечной кручины. Ведь и с ним все происходящее не чем иным, как болезнью, не назовешь. Вот и сейчас усмехнулась Антонина, а у него даже жар поднялся, в глазах потемнело, и попадись ему под руку Катерина Кузьминична, он в тот момент мог наговорить ей всяких грубых слов множество. А кто вот его заговорил влюбиться в Антонину — неизвестно. Конечно, она сама по себе хороша, спору нет. И глаза у нее огнем полыхают, так что смотреть в них страшно, можно совсем голову потерять. Вот Егор и старается не смотреть, иначе пропадет вконец. О том, чтобы в глаза не смотреть, он помнил еще бабушкин завет. Со змеей да колдуньей чтоб справиться, нужно одно — в глаза им не смотреть и, наоборот, свой взгляд прятать. А если Антонина и не колдунья, то отчасти колдовскую силу имеет. Может, и сама про то не знать. Так тоже бывает…

Егор неожиданно остановился. О чем это он думает? В сей грозный час, когда в стране заговоры, а в Краснокаменске, возможно, свила свое змеиное гнездо германская разведка, он идет и рассуждает о колдовской силе любви! Что же получается? Если он, коммунист, не в силах с ней справиться, то что же говорить о рядовых членах общества? Да расскажи он о таких мыслях на партячейке, его мигом заставят партбилет выложить! Либо он сам должен со всем этим буржуазным дурманом покончить, либо честно признаться, что революционного бойца из него не получилось, и он заслуживает страшной кары за предательство социалистических идеалов.

Воробьева окликнул Лынев. Егор обрадовался, бросился к нему.

— Где Шульц? — тотчас спросил Егор.

— Сейчас в гостинице, но он посылал свою секретаршу с запиской к Бугрову! — сообщил Лынев.

— Как к Бугрову? — воскликнул Егор.

Лынев рассказал подробности. После завода Шульц решил с секретаршей погулять. Пошли они на рынок. Ну, Лынев, естественно, за ними. Ходят по рядам, про цены расспрашивают, всяким товаром интересуются. Игрушки из дерева увидели, стали прицениваться. Лынев поближе подобрался. Стоит почти за спиной у них и слышит, как Шульц секретарше своей и говорит: «Надо срочно вам, Адель, по делу съездить! Я записку напишу». Пишет он записку, отдает Адели этой, та отправляется. Что Лыневу делать? Шульц игрушки рассматривает, покупать хочет, а секретарша с запиской уходит. Как бы на его месте Егор Гордеич поступил?..

Егор задумался.

— Наверное, бы проследил за секретаршей? — пожал плечами Воробьев.

— Вот и я так же решил! Пошел за ней следом. Она дошла до дома Бугрова, постучалась. Он ей сам открыл, она отдала ему записочку. Он кивнул, сказал: «Хорошо! Я буду ждать» — и закрыл дверь.

— Так-так-та-ак! — загорелся Егор. — И куда эта Адель пошла?..

— В гостиницу…

— А где Шульц был?..

— Не знаю… В гостинице, наверное!..

Воробьев неожиданно переменился, помрачнел.

— Черт! — вдруг воскликнул он. — Да он же тебя специально отослал, чтоб с кем-то встретиться! Так-так-та-ак!.. А ну пойдем в гостиницу!

Они побежали с Лыневым в гостиницу. Дежурная сообщила, что немецкий товарищ только что пришел и поднялся к себе в номер. Егор с Лыневым вышли на улицу.

— Когда он отправил секретаршу с запиской? — спросил Егор.

— В час тридцать, — доложил Лынев.

— В час тридцать… — Егор вытащил часы. — Сейчас четыре. Он отсутствовал два с половиной часа. Вероятнее всего свидание происходило с двух до трех в районе базара. Вот так-то!..

— Но записка и этот разговор… — промямлил Лынев.

— Он заметил слежку и разом избавился от двух свидетелей: секретарши и тебя!

— А если б я не пошел за секретаршей?

— Тогда бы он либо отменил свидание, либо постарался избавиться от тебя другим способом! — заключил Егор.

— Каким? — не понял Лынев.

— Я не знаю, как бы он стал действовать… — Егор закурил. — Ясно теперь одно: его кто-то ждал, а значит… Воробьев не договорил.

Что мне делать-то теперь? — пробормотал Лынев.

Следи дальше, — усмехнулся Егор и пошел на электростанцию.

Егор вдруг подумал: будь он на месте Бугрова и Русанова и захоти причинить вред турбине, он бы сделал это в чужое дежурство и в то время, когда Бугров, к примеру, отправился бы в командировку. Надо быть идиотом, чтобы так открыто навлекать на себя подозрения, или же чрезвычайно изощренным преступником. А вот с кем встречался Шульц с двух до трех?.. Для этого надо убедиться, что записка, посланная Бугрову, была лишь отвлекающим маневром!

Егор направился было на электростанцию, но вдруг раздумал, свернул на Красногвардейскую, где жил Русанов. Интересно, как сам Русанов объяснит появление в его доме наждачного песка и денег? Скорее всего никак. И тот, кто был сегодня утром дома у Русанова, кого вспугнул Егор, тот наверняка и встречался с двух до трех с Шульцем. Ну вот я — шпион. Где бы я назначил встречу? Конечно, на базаре, в толчее, где незаметнее всего что-то передать. А может быть, продавец игрушек и был тем самым агентом?.. Нет, это должен быть человек, который как-то связан с электростанцией, может быть даже работает на ней. А может быть, встреча происходила на дому? Спровадив «хвост», Шульц спокойненько отправился домой к своему агенту. Нет, это опасно, вряд ли. Значит, на базаре. Скорее всего человек, с кем договорился встретиться Шульц (а как договорился, когда?), уже пришел, но, заметив Лынева, не стал подходить. Тот, кто живет здесь, хорошо знает Лынева…

Егор остановился, постоял на месте. Хоть беги обратно. Он уже стоял в двух шагах от дома Русанова, а догадка жгла сознание Егора, и он, помедлив, побежал обратно к гостинице, где оставил Лынева. Пока у него намять свежая, надо спросить.

Пока бежал до гостиницы, Егор вспотел. Надо переходить на кожанку, в полушубке уже жарко. Лынев сидел в вестибюле и читал газету. «Хорош гусь! — подумал Воробьев. — Лучшего места не нашел?..»

— Ну что нового пишут? — спросил Егор, присаживаясь рядом с Лыневым на диван.

— Да так… — Лынев поправил очки, не понимая, чем вызвано возвращение Воробьева. — Вот расстрел за порчу паровозов в Петрозаводске.

— Постарайся вспомнить, кого ты видел на базаре сегодня днем, когда шел за… — тихо проговорил Егор и оглянулся, точно Шульц стоял за спиной. — Был ли кто-нибудь с электростанции?..

— Русанов был, — кивнул Лынев.

— Точно?.. — прохрипел Егор.

— Точно, — кивнул Лынев.

Сообщение о Русанове застало Егора врасплох.

— Еще кто?.. — спросил Егор.

— Да много было, — пожал плечами Лынев. — Это же базар!

— Ну? — промычал Воробьев.

— Из наших Семенов, потом с вокзала дежурный, Левшин, из райисполкома трое, и Русанов был не один…

— С кем?

— С Ершовым, заводской парнишка, около Русанова крутится… Да много было…

— Придешь в отдел, сядешь и всех перечислишь в рапорте! Понял?

— Понял, — кивнул Лынев.

Егор ушел. Словно какой-то злой рок подталкивает в их сети Русанова. Улик против него столько, что теперь уже нельзя оставлять его на свободе. Одной случайностью объяснить все эти совпадения трудно. «Постой, постой! — вдруг, остановившись, пробормотал Воробьев. — Сергеев обнаружил в кабинете Бугрова пузырек с белым порошком, которым усыпили Лукича и якобы, Русанова! Не Бугров же его оставил на виду?! Значит, кто-то подбросил. А чаще других к Бугрову заходит тот же Русанов! Теперь еще этот Ершов… Что за фигура?»

Егор постоял и двинулся к дому Русанова.

VIII

В детстве Егорка был большим затейником. Он и пел, и плясал, да так мастерски, что дед Егорки от радости пускал слезу и говорил: «Ну, Егорий, быть тебе артистом кислых щей!»

— Это еще к чему? — ворчала бабушка.

— А что сделаешь, коль бес в нем сидит! — хмыкал дед.

— Это почему «бес»? — удивлялся Егорка.

— А потому, что заставь меня энтот стукоток ногами выкинуть — ни в жисть не сделаю, а тебе в удовольствие!

— Это ты просто старый, — говорил Егорка.

— Я и молодой не мог! — вздыхал дед.

Отца Егора убили в 1905 году во время разгона демонстрации. Мать отвезла Егорку в деревню к деду, и больше ее он не увидел. Ее арестовали через полгода за революционную агитацию и сослали в Сибирь. Оттуда она не вернулась. Так Егорка стал сиротой. Потом уже, в революцию, его разыскал Губернаторов, большевик, и взял над ним шефство. Рассказал о смерти матери. В гражданскую, когда взбунтовались белочехи, а потом пришел Колчак, Егор уже партизанил вместе с Сергеевым, был его адъютантом в разведотряде. После войны Сергеева назначили председателем Краснокаменского отдела ВЧК, в 1923 году переименованной в Объединенное государственное политическое управление. Воробьев так и остался работать с Сергеевым и работал с ним уже десять лет. За это время они немало разоблачили всякой контры, недобитых беляков и колчаковцев, кто не успел уйти за кордон и маскировался под честных тружеников. Некоторые из тех, кто служил у Колчака, всерьез раскаивались и хотели честным трудом искупить свою вину. Егор таким сочувствовал. Сергеев же ненавидел люто, стараясь выискать во всей их жизни тот зловредный смысл, каковой, по его мнению, надлежало выжигать каленым железом.

— Ради чего? — спросил однажды Воробьев.

Сергеев удивился. Не ожидая услышать подобного политически незрелого вопроса, он даже не знал, как на него ответить.

— Как это «ради чего»? — наливаясь тотчас гневом, переспросил Сергеев. — А ради чего убили твоего отца? Ради чего мать твоя погибла на каторге? Ради того, чтобы мы сейчас беспощадной рукой расправлялись с врагами революции, оберегая чистоту ее рядов! Вот для чего, Егор Гордеич, дадена тебе власть и сила?.. А для того, чтобы не было от тебя пощады врагам!

— Вы правильно сказали — врагам! — согласился Воробьев. — Но перед нами сломленные духом люди, запутавшиеся, осознавшие свою ошибку! Разве не призваны мы помочь им найти свое место в революции, раскрыть им глаза, обратить их в своих соратников. Еще Ленин говорил…

— Не трогай Ленина, Егор Гордеич! — побагровев, прошептал Сергеев. — Не мешай его со всякой сволочью! Каждый из ныне живущих должен знать одно: нет двух путей у революции! Кто не с нами, тот против нас! И неважно, когда это было — вчера, десять или двадцать лет назад. Он должен знать: мы помним все! Расстрелы в 1905, 1912-м, войну в 1919-м. И не простим предательства!.. И если б не память о твоих родителях, я бы немедля посадил тебя под домашний арест на двое суток за такие речи!

— Да послушайте меня, Василий Ильич! — начал было Егор…

— Не хочу! Не слышал я твоих сомнений. Слабость духа непростительна для чекиста. Иди!..

Разговор этот происходил давно, и Егор, вспомнив сейчас о нем, нахмурился. Все его радостное настроение точно корова языком слизнула. Он подходил уже было к Русанову, как вдруг у калитки наткнулся на Семенова.

— Здрасте, Егор Гордеич! — виновато проговорил Семенов.

— Здравствуй, Гена! А ты чего здесь делаешь? — удивился Егор.

— А я живу рядом. Увидел вас еще в начале улицы, решил узнать, как там у нас? Нашли этих? Ну, кто турбину угробить хотел? — спросил Семенов.

— Ищем, — вздохнул Воробьев.

Помолчали. Воробьев знал, чего ждет от него Семенов. Единственный человек, к кому хоть как-то прислушивался Сергеев, был Егор, но тут и он не в силах был переломить упрямство Василия Ильича. За что же невзлюбил Сергеев этого парня? За насмешливость, ум, расторопность? Или за то, что больше вертелся рядом с Егором? А вот невзлюбил и все, это факт, против которого не попрешь! Прихватова бы выматерил, посадил на сутки-двое под арест, но далее бы дело не повел. А с Семеновым надо показательный урок провести! Зачем? Может, ждет, что этот парень упадет в ноги, будет ползать, просить прощения…

Воробьев вздохнул. Посмотрел на Семенова, подмигнул. Гена грустно улыбнулся. Егор вытащил часы, посмотрел: без десяти пять.

— Мне тут надо по делам к Русанову зайти… — проговорил Егор.

— Ага, — мотнул головой Семенов.

— Вот… А ты сбегай в горком, узнай, у себя ли Щербаков и примет ли он меня часов этак в шесть?.. Я на станцию еще к Бугрову зайду. Понял?..

— Понял! — замотал головой Семенов.

— Давай! — Воробьев сжал в кулак руку, потряс по, точно пригрозив кому-то, и направился к Русанову. Привычку он завел себе такую вместо рукопожатий.

Нет, Семенова он в обиду не даст. Хватит этого своеволия! Бугров правильно заострил вопрос: кто для кого существует и что есть ОГПУ?.. Сергеев еще не все ОГПУ, и прежние заслуги перед революцией не должны ставить его вне критики товарищей. Да, мы живем в напряженное время, мы окружены врагами, они не дремлют, и отщепенцы буржуазного строя еще скрывают свой истинный облик. Мы должны быть всегда начеку, бороться до последнего дыхания, не щадя своих сил и жизней. Но мы должны научиться и верить людям. Доверять им. Прощать те ошибки, которые совершены ими но незнанию или отсутствию опыта. И что же выходит, товарищ Щербаков? За что мы губим, не разобравшись, судьбу молодого парня, который по неопытности упустил матерого преступника? Это ли цель нашей организации?

Воробьев вздохнул. На словах выходило все гладко и хорошо, а на деле… Он улыбнулся, вспомнив разговор с Антониной. Сколько раз, мечтая остаться с ней наедине, он произносил вдохновенные речи о любви, дружбе, семье и государстве и в который раз — вот, как сегодня, — уходил от прямого объяснения. Это было выше его сил. У него язык не поворачивался сказать ей даже самое обычное нежное слово, точно в нем, в этом слове, чудилась ему чуть ли не измена революции. Конечно, в последнее время он стал шире смотреть на вещи, а прочитав работу Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», в чем-то даже изменил свою точку зрения на семью. Да, необходимо продолжение рода… Слова-то какие: продолжение рода! Они одни в краску вводят. Он вдруг вспомнил слова деда: «Отец твой мать любил. Бывало, утром встанет, сядет у окна и сидит, улыбается. Мать твоя спросит: чего ты, Гордей, улыбаешься? А он: это я о тебе вспоминаю…»

Но оказывалось, одно дело понять умом, а другое — переделать себя. Вот уж действительно отлили его из такого прочного металла, что впору гвозди делать, как недавно сказал о ком-то лектор в клубе. Перековка нужна серьезная.

Русанов спал. Дверь по-прежнему была открыта, и та же пакля с крупинками наждачного песка валялась рядом с его «перпетуум-мобиле». Разбуди сейчас Русанова да спроси, откуда пакля и песок, он, пожалуй, и не ответит… Нет, преступник бы так не наследил… А тут точнехонько подброшена, будто там и лежала. После всей свистопляски Русанов спал мертвым сном, и Егор неожиданно для себя решил его не будить. Пусть выспится. На ясную голову, может быть, ясные мысли найдут. Сергеев дал время. До завтра, до обеда. Надо пойти поговорить еще раз с Бугровым.

Бугров сидел у себя в «пенале», изучал чертежи будущего машинного вала второй очереди ГРЭС, дымил самокруткой, и в комнате висел такой густой и крепкий запах самосада, что хоть топор вешай. У Егора даже запершило в горле.

— У кого табачище такой берешь ядовитый? — разгоняя клубы дыма и отыскивая табуретку, спросил Егор.

— На базаре у осиновцев покупаю, — весело отозвался Бугров. — Ты, вон фортку лучше открой!..

Егор встал, открыл форточку. Взгляд его нечаянно скользнул на полку, приделанную рядом с окном, и то, что он увидел, заставило Воробьева вздрогнуть: среди груды колец, шестерен, болтов валялся кусок промасленной пакли с прилипшими к ней зернышками наждачного песка.

Егор мог поклясться, что пакля у Русанова и здесь у Бугрова есть один целый кусок, который для чего-то разорвали на две части, причем разрыв даже явственно проступал, ибо концы волокон не были запачканы в масле.

— Так-так-та-ак! — забормотал он, возвращаясь и усаживаясь перед Бугровым. — У осиновцев табак с перцем, эт точно!..

Галстук у Бугрова съехал вбок, густая щетина очернила щеки, видно, за всей этой свистопляской Никита и побриться забыл, а это на него было не похоже. Егор любил чистоту и, чтобы не ходить вонючим козлом, подобно Прихватову, сам стирал гимнастерку каждые два дня.

— Что? — не понял Бугров.

Вид у него был усталый, темные круги лежали под глазами, нервничал Никита Григорьевич. А может, страх разоблачения мучает? Пакля-то откуда?

— Давеча вы что-то запнулись, когда разговор мы вели о том, кто турбину, кроме вас, знает. Запинка эта мне покоя не дает, вы уж не скрывайте ничего, Никита Григорьевич, дело серьезное…

Бугров в упор посмотрел на Воробьева, и Егор глаз но отвел, не стал скрывать взглядом, что и на него подозрения есть и немалые. Бугров это понял. Понял и тотчас помрачнел, видно, вспомнил, сколь нелюбим Сергеевым.

— Я все же считаю, что это недосмотр и… — он осекся.

Егор молчал, разглядывая попутно длинноволосого седобородого старичка, мудро взиравшего на него со стены, с портрета, точно говорившего: не суетитесь, мой друг, не торопитесь с выводами, так все не просто в мире этом… Егор мог поклясться, что еще утром этого портрета у Бугрова не было.

— Кто это? — спросил Егор.

— Леонардо да Винчи, величайший художник и конструктор, изобретатель…

— Не наш? — спросил Воробьев.

— Итальянец, эпохи Возрождения… — кивнул Бугров. — Он давно умер, а портрет подарил Шульц… Это автопортрет…

— Понятно, — обрадованно вздохнул Егор, значит, память его не подвела. — А пакля там лежит, откуда?.. — вдруг, не выдержав, спросил Воробьев.

— Где? — не понял Бугров и даже привстал.

— Там, — Егор мотнул головой на полку.

— A-а, это с Русановым его «перпетуум-мобиле» мастерим… При чем тут пакля, не пойму… — пожал плечами Бугров.

— А о чем записочку от Шульца приносили?.. — спросил Егор.

— От Шульца? — вздрогнул Бугров. — Просил разрешения сегодня зайти вечером…

— Зачем вечером?..

— Не знаю… Секретарша его принесла, передала…

— А где записочка? — поинтересовался Егор.

— Записочка?.. — Бугров поискал в карманах. — Выкинул, по-моему…

— Как же так, такую записочку и выкинули? — Егора даже пот прошиб, он снял шапку.

— А какую записочку? — усмехнулся Бугров. — Обычную! Прошу прийти… Что здесь такого?

— Действительно… — стараясь удержать себя в рамках, не гневаться, кивнул Воробьев. — Каждый день ведь от иностранцев записки получаете…

— Не пойму вашей иронии, — пожал плечами Бугров.

— А я вашей беспечности! — не выдержав, поднялся Егор, заходил по кабинету. — Вы газеты читаете? Вот! — Воробьев вытащил газету. — Вот, в Балашове срыв плана хлебозаготовок! В Баландине — четырех приговорили к расстрелу за порчу скота! В Нижнем Тагиле вредители в металлургии! В Варшаве подкладывают бомбы в наше полпредство! А вы, церковный святоша, все твердите, что вокруг ангелы летают! Что потребовал Шульц?

— Экспертизы масла и приезда своих электриков, но это невозможно… — пробормотал Бугров. — Это как минимум две недели!..

— …Что означает срыв поставок Магнитке и Уралмашу… — Воробьев усмехнулся.

— Но иначе будет аннулирована гарантия, а турбина стоит колоссальных денег, мы тратим последнее золото на их покупку, и чтобы… вот так просто лишаться гарантии… Я понимаю, что и Щербакова с Парфеновым за срыв поставок по головке не погладят…

— Это мягко сказано… — усмехнулся Егор.

Только теперь до него дошла эта хитрая механика с гарантией. Пустяковая поломка, потом остановка турбины, и… Бугров вызывает Шульца. Тот приезжает, заламывает неимоверные сроки, заранее зная, что мы никогда на них не согласимся. Но Шульцу только этого и надо. Мы пускаем турбину без немецких электриков и акта, подписанного Шульцем, последний аннулирует гарантию, и теперь уже можно ломать турбину окончательно. Тот же песок, сгорает вся обмотка и миллионы рублей псу под хвост! Вот почему и остановили турбину, было невыгодно ее гробить! Тогда бы согласно гарантии Шульц обязан был привезти новую! Хитро! Этак любое, самое богатое государство разорить недолго, а нас-то и подавно!.. Вот чего они добиваются, сволочи! Разорить, поставить на колени, втянуть в экономическую кабалу!.. А что же мы-то сидим? И, может быть, прав Сергеев, действовать надо? Бугров в этом плане самая удобная фигура. Подговорил Русанова, сделали, ждут… Так-так-та-ак!..

Это внезапное открытие так поразило Егора, что он несколько минут не мог вымолвить ни слова. Молчал и Бугров. В нем уже не было того игривого веселья, с каким он разговаривал утром. Все понемногу — и Парфенов, и Щербаков, и Шульц, и Сергеев — видно, крепко намяли ему бока. Да и сам уразумел наконец, что дело нешуточное…

— Может быть, мне отказаться от встречи с Шульцем? — спросил Бугров.

— Но вы же сами согласились? — усмехнулся Воробьев.

— Я же думал, что… — Бугров не договорил.

И снова повисла пауза. За окном стемнело, и сумерки наползали и комнату, устраиваясь в углах. Бугров закурил. Он, казалось, совсем скис, а утром Егор даже поразился его необычайной бодрости. «Странно, — вдруг подумал Егор, — хочешь помочь человеку, а час за часом все больше убеждаешься в обратном…»

— И все же у меня такое ощущение, что вы прошлый раз чего-то недоговорили. Ведь есть еще кто-то, кто немного знает турбину. Я не имею в виду техников… Но вы о ком-то умалчиваете?..

Бугров молчал. По его молчанию Егор понял: этот «кто-то» — личность нежелательная для отдела Воробьева.

— Ну?.. Так и будем молчать?

— Да есть парнишка один, тоже тянется к технике, вот я с ним и занимаюсь…

— Кто такой? — перебил Егор.

— Ершов Алексей, два года назад кончил школу, работает на заводе, тоже «перпетуум-мобиле» изобретает.

На этой почве он с Русановым и сошелся. Петро перетащить его на станцию хочет. Парень башковитый, все на лету схватывает, способности поразительные! — Бугров, рассказывая о Ершове, зажегся, даже заулыбался. — Ну какой из него вредитель?.. Нежный парнишка, теленок, даже подозрений быть не может!..

— Чего же тогда скрывали? — не понял Егор.

— Да!.. — Бугров махнул рукой. — Брат у него с колчаковцами ушел… Подумал: скажи вам, Сергеева же знаете, у него все на подозрении!..

— Так-так-та-ак! — Егор насупился, прошелся по кабинету. — Хорошенькая история у нас с вами получается, товарищ Бугров! — Воробьев не выдержал, скинул полушубок.

Бугров зажег свечу.

— Даже в жар бросило от ваших сообщений! — вздохнул Егор. — Как же вы так, товарищ Бугров? Турбина — стратегический объект, а вы тут втайне обучаете ее премудростям посторонних! Да еще каких посторонних! Лиц, связанных с Колчаком!

— Да какое же он лицо, связанное с Колчаком, товарищ Воробьев? — взмолился Бугров. — Это же парнишка, чистая душа! И потом, Петро с ним возится…

— Но вы же знаете, в курсе, так сказать, этой истории! — вскричал Егор. — Эх, товарищ Бугров, товарищ Бугров! Да вы права не имели никакого посвящать! А если узнали, что техник ваш Русанов кого-то посвящает в секреты стратегического объекта, то обязаны были немедленно известить нас! Немедленно! А сейчас что же выходит? Что вы — пособник диверсантов, соучастник терактов! Вы же коммунист, вы обязательство подписывали! Э-э-х!.. — Егор надел полушубок.

— Это… диверсия?.. Настоящая диверсия? — шепотом спросил Бугров.

— К сожалению, да! Я бы сам с удовольствием поверил в обратное, но увы! А вы брата колчаковца…

— За Ершова я могу поручиться, честное слово! Парнишка, верящий в наши идеалы…

— Кто теперь поручится, что братец его тайком не вернулся сюда со спецзаданием и не воспользовался знаниями чистой души? Враг хитер и опасен, мы повторяем это всем ежедневно, но такие, как вы, своим разгильдяйством… — Егор махнул рукой, надел шапку, собираясь уходить.

— Что же мне делать теперь?.. — спросил Бугров.

— Где живет этот ваш Ершов?..

— Тут, на взгорье, рядом с электростанцией, улица Коммунаров, 4…

— Работает на механическом?..

— Да грузчиком…

Лицо Бугрова было бледным, глаза горели на белом, как мел, лице.

— О нашем разговоре никому! — бросил Егор и ушел.

Он пошел было к Ершову, но вдруг одумался. Если это сделал Ершов или его братец-колчаковец (а вполне может быть и такое), то он вспугнет «милое семейство». Сейчас надо к Русанову, узнать поподробней о «нежной душе» да и пощупать самого Петра, чем черт не шутит!

В ночь еще подмораживало, и полушубок ввечеру кстати. Месяц сиял тонкий, обрезистый, ясный на холодном небе. Уши пощипывало, и Егор поднял воротник. После того, как в декабре снова отморозил их, они чувствовали малейший холод, а с поднятым воротником ничего не слышно, будто ватой слух обложило. Теперь глухим ходить опасно: бандит даже шальной забоится, не сунется, а вот если эти, агенты германские, у тех жалости нет, тут ухо востро держи: вмиг крылья подпалят.

Егор отогнул воротник, огляделся: тихо, ни души. Дым валит столбами вверх, значит, жди мороза. Последний, видно, морозец, да потом враз река вздуется, и пошло-поехало, не остановишь. Воробьев подошел к русановскому дому: темень в окнах. Спит, наверное, еще, за вчерашнюю ночь отсыпается. Он скрипнул калиткой, взбежал на крыльцо, по привычке потопал валенками. В сенях ударил в нос ядреный запах березовых веников, видно, любитель баньки Петро, а своей нету. К кому же ходит?.. Это тоже вопрос, ибо баня, как и гулянка, хороша под душевный деревенский разговор, а в одиночку только самоеды моются. После баньки хорошо опрокинуть стопку, закусить груздем или капустной, что тоже располагает к беседе. Бугров ходит в коммунальную, это Егор знал. Значит, кто-то другой…

Воробьев вошел в прихожую — пахнуло кисловатым потом и дегтем от сапог — достал спички, зажег, вошел в комнату. Постель была пуста, одеяло откинуто, точно хозяин выскочил по малой нужде во двор. Егор даже потрогал простыню: еще теплая, видно, разминулись в каких-нибудь пяти-десяти минутах. Но куда же он мог так спешно убежать? Что его подняло с теплой постели невыспавшегося (он проспал часа два, а после бессонной ночи да нервотрепки дня встать не так легко!) и выгнало на мороз?.. Побежал не на станцию, иначе бы они встретились. А куда в такой час побежишь? Не в кино же? Значит… Черт!..

Егор снял кепку, сел в темноте на стул, решив подождать хозяина. Тревога кольнула сердце, и Егор, напряженно вслушиваясь в тишину, неожиданно для себя подумал, что тот, неизвестный, кто сегодня ускользнул из этого дома, разбросав Русанову улики, кто проник в кабинет Бугрова, наследив и там, с кем сегодня встречался Шульц, так ловко обведя вокруг пальца Лынева, тот снова опередил Егора, успев раньше его прийти сюда и увести Русанова.

Воробьев вдруг поймал себя на мысли, что утром тот побежал не на улицу, а скорее всего спрятался за дом, позади сеней, где был зазор между наружной стеной и забором, за которым шел огород. А уж за огородом овраг, и по его дну скрытно можно уйти куда угодно! И пока Егор догонял Бугрова и переговаривался с ним, тот вполне безопасно ушел, оставив его в дураках! Так-так-та-ак! — Егор поднялся, вздохнул, заходил по комнате. Эта догадка так заела Воробьева, что он, нахлобучив шапку, вышел на крыльцо и пролез за дом. Так оно и есть: в заборе дыра и можно запросто пролезть в огород. Надо завтра прийти сюда и все еще раз осмотреть при свете дня. Вдруг какие «гостинцы» остались. Хотя преступник опытный и следов своих вот так запросто живешь, не оставит. Эх, ядрена вошь, рядом был с такой фигурой и не встретился. А может, благодаря этому и спасся. Вот он поэтому и решил Русанова замести, коли на него уже вышли. Видно, Петро что-то знает, а может, и сообщник. Похоже, что действует рука опытная, из колчаковских офицеров. Давненько их не бывало…

Егор усмехнулся. Ну, вот, кажется, все и решил. Всех раскусил, распознал, теперь только взять осталось. Послышались шаги. Кто-то вошел в калитку, торопливо взошел на крыльцо. Помедлил. Слез, постучал в окошко. Подождал, снова взошел на крыльцо и дернул дверь. Странно, подумал Егор. Коли не хозяин, а это ясно, то что же лезть в дом, когда никто не отозвался? А может быть, проверили: нет ли чужих? Может быть, пришли забрать то, что оставили или улику, из-за которой и выгнали Русанова на мороз? Егор вытащил наган, повернул барабан, заправив пулю в ствол. Ну вот, кажется, и дождался, подумалось ему. Где же только брать его?.. Судя по шагам и стуку его, противник настроен решительно, он легок и быстр. Значит, одет во что-то удобное, не в полушубок, и морозец его только взбадривает. Стрелять будет тотчас, первым, и вот здесь Егору надо не спасовать, суметь увернуться и опередить выстрел, да так, чтобы врага не свалить наповал. У Егора во рту все пересохло. Он уже хотел снять полушубок, чтобы он ему не мешал, но послышались шаги и незнакомец объявился на крыльце. Егор прыгнул, сбил врага с ног и тотчас, ухватив правую руку, резко завернул ее за спину, окунув «гостя» башкой в сугроб.

Незнакомец застонал, задрыгался, и Егор почувствовал что-то неладное, точно бросился на льва, а он обернулся козлом. Егор мигом обшарил «гостя», но оружия не нашел. Только тогда, отпустив его, отпрыгнул сам в сторону, вытащил наган.

— А ну встать! — рявкнул Егор.

Неизвестный поднялся, и Воробьев тотчас признал в нем Семенова.

— Это еще откуда? — удивился Егор.

— Да я же вас, Егор Гордеич, ищу! — жалобно проговорил Семенов. — Два раза на станцию забегал, там нет, потом вспомнил уж про Русанова… Щербаков вас ждет! — выпалил Семенов.

— Так-так-та-ак! — пробормотал Егор. — Ты это… про мои действия — молчок!

— Я понимаю, — вздохнул Семенов.

— Иди домой и жди!.. Или вот что… Иди в дом Русанова и дожидайся его! Если придет, веди в отдел, понял?

— Ага! — Семенов кивнул.

— Любого, кто зайдет, под арест и в отдел! Попятно?

Семенов кивнул. Егор помедлил — протянул наган.

— Это только в крайнем случае! Понятно?

Семенов затряс головой.

— И жди! Я скоро! В дом иди…

Семенов ушел в дом, а Егор, постояв и отдышавшись, направился к Щербакову.

IX

«Ну вот, теперь уже что-то прояснилось, — азартно размышлял Воробьев, вышагивая в сторону горкома. — Теперь хоть ясно, что Русанов каким-то боком замешан во всем — тут и деньги и песок, а главное, кто-то очень хочет его сделать главным действующим лицом. А может быть, Русанов сбежал?.. Вот черт, а говоришь, все ясно, а ни черта пока не ясно! Надо еще разобраться с Ершовым. Или с Ершовыми. Вот тут рыбка покрупней… Но то, что они связаны с Русановым, это факт! И в баньку вместе ходят… — Егор помолчал, потом грустно вздохнул. — Все подвергай сомнению!.. И все же за Русановым что-то есть. Что-то он знает». Утром, когда Егор его допрашивал, Петро говорил о каких-то следах, мол, обнаружил следы сапог прямо у турбины. Фигурная набойка. У кого-то он ее даже видел. У кого — не вспомнил. На станции все ходят в сапогах, и у многих затейливые набойки. Может, улика, а может, Русанов хочет все запутать?

Потом Егор сам смотрел, но никакой набойки не углядел. Правда, к тому времени все, кому не лень, толпились у турбины.

Воробьев лично к Русанову относился хорошо. Как, впрочем, и к Бугрову. Оба заметно выделялись, особенно Бугров. Да и у Русанова под влиянием Бугрова, что ли, появилась забавная манера: похмыкивать. Мол, мы кое-что знаем да скоро мир удивим! Вот и удивили. Все только и говорили об электростанциях на торфе, угле, строительстве Днепрогэса, а Русанов на диспуте в клубе «Луч» стал доказывать, что самые экономичные, безвредные и эффективные — это электростанции, работающие на ветре. Их можно понаделать множество и держать вместо флюгера у каждого дома. Благодаря этому мы сэкономим уголь, воду и другие ресурсы, а энергию будем получать бесплатно.

— А если ветра нет? — спрашивали Русанова.

— Ветер всегда есть! — самоуверенно заявил он.

— Что же, в Москве дураки сидят? Не понимают? — выкрикнул кто-то.

— Возможно, и не понимают! — без тени смущения заявил Русанов.

Русанова освистали, а кое-кто даже посоветовал Егору взять парня на заметку. Правда, и Сергеев, кроме фанфаронства, в этом ничего не усмотрел, и на том все кончилось.

Щербаков был один. Краснокаменское начальство в большинстве вышло из партизан. Сергеев возглавлял разведку, Парфенов был начальником штаба, председатель горисполкома Каменков ходил в адъютантах Щербакова, комотряда. В городке негласно шутили «щербаковские партизаны», когда они вместе все собирались за столом президиума. Воевал у Щербакова и Воробьев, поэтому секретарь относился к нему неизменно тепло и приветливо. В свое время Егор даже спас Щербакову жизнь, примчавшись на помощь командирскому разъезду, неожиданно попавшему в засаду.

Секретарь горкома говорил по телефону с Москвой. По отдельным напряженным репликам Воробьев понял, что там даже мысли не допускают о срыве поставок и что турбину пускать надо, не медля ни секунды. Поэтому, попросив жестом Воробьева подождать, Щербаков тотчас позвонил Бугрову.

— Никита Григорьевич? Щербаков… — секретарь горкома выдержал паузу. — Ну что, будем запускать!..

Бугров начал что-то говорить, и Щербаков, хоть и слушал, по делал это скорее из вежливости, нежели стараясь вникнуть в его, Бугрова, проблемы.

— Я все понимаю. И рад бы чем-нибудь помочь, да другого выхода нет. Единственно, что могу сделать, это попросить Сергеева удвоить бдительность и разрешить нам усилить охрану… Это в нашей власти… Остальное, увы, невозможно. Запускайте, и немедленно! Все!.. — Щербаков положил трубку, взглянул на Воробьева. — Вы все слышали, поэтому лишних слов говорить не буду. Что дало расследование? Бугров все же считает, что произошла, как он выразился, «преступная небрежность». Ваше мнение?

— Я считаю, это диверсия, — ответил Воробьев.

— Та-ак… — Щербаков потянулся за папиросами.

Егору нравилась эта неторопливая сосредоточенность Щербакова. Он все время был таким. И двенадцать лет назад, когда они партизанили, и потом, когда Егору приходилось с ним сталкиваться по тем или иным вопросам. Щербаков никогда в отличие от Сергеева не рубил сплеча, не порол горячки. Слушал, взвешивал, обдумывал, не спеша с выводами. Вот и сейчас, закурив, он прищурился, выпустил дым в усы и стал внимательно разглядывать Егора, точно прикидывал, а так ли уж прав замначотдела ОГПУ и как стоит расценить его слова.

— Наждачный песок достаточно тяжелый. Даже если учесть, что он случайно попал в бак с маслом, чего быть не должно, ибо баки все закрыты плотными крышками, то все равно он осядет на дно, и, сливая масло, техник его тотчас обнаружит. А в турбине оказалось больше килограмма этого песка. Потом, в чае у охранника обнаружен сильнодействующий снотворный порошок, что тоже говорит об умышленной акции… Состав порошка, между прочим, нашим экспертам неизвестен. И еще, у меня такое ощущение, что преступник был прекрасно осведомлен о приезде Шульца, о его требованиях, о том, что мы на это не пойдем и сделаем все для того, чтобы дать Шульцу возможность аннулировать гарантию… — уверенно рассуждал Воробьев.

Услышав последние слова, Щербаков насторожился.

— Откуда у тебя это ощущение? — заинтересовался он.

— Во-первых, песку наждачного засыпано немного. Уж коли преступник пробрался в машинный зал, то почему бы не сыпануть килограмма три-четыре, тогда турбина бы точно полетела. Достаточно также бросить в ротор какой-нибудь металлический предмет. Но бросили именно песок и столько, чтобы турбина лишь нагрелась. Значит, и задание было такое: остановить ее…

— Значит, и действовал человек, знающий все эти тонкости? — поразился Щербаков.

— Безусловно! — горячо кивнул Воробьев. — Он даже знал, что Русанов, к примеру, ходит за заваркой к Лукичу и любит пить чай, — Егор помолчал. — Словом, преступника надо искать на самой станции.

— У вас есть уже какие-то предположения? — спросил Щербаков.

— Пока много неясного, — уклонился от прямого ответа Егор. — Я ведь, собственно, по другому делу пришел…

— Ну, выкладывай, — кивнул Щербаков.

Егор рассказал ему всю историю с Семеновым. Щербаков выслушал ее внимательно, потом снял трубку и пригласил зайти Гневушева, секретаря горкома комсомола.

— А как же он не сказал, что знаком был с Катьковым этим? — переспросил Щербаков.

— Семенову тогда четырнадцать лет было, — усмехнулся Егор, — об этом Сергеев и слышать не хочет! Взрослый, говорит, был!.. А какой взрослый в четырнадцать лет? Ну знал он Настю эту, так даже сразу не признал, пять лет прошло. А в том, что случилось, я не меньше его виноват, судите и меня… — Воробьев замолчал.

Пришел Гневушев. Щербаков расспросил его о Семенове. Тот дал последнему хорошую характеристику.

— Ну вот! — вздохнул Воробьев.

— А что произошло? — осторожно спросил Гневушев. — Что-то натворил Семенов?.. Вообще-то водились за ним грешки…

— Какие? — спросил Щербаков.

— Ну, разные взгляды высказывал, — замялся Гневушев. — Вот, по части коллективизации. Нельзя, мол, так круто, надо добровольно, а мы, мол, принудиловку осуществляем! Конечно, это в порядке дискуссии было сказано, и я тогда не дал принципиальной оценки такому заявлению, должен сознаться в своем упущении… — Гневушев даже вспотел, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом Щербакова.

Гневушев носил куртку, сшитую под гимнастерку, тогда это только входило в моду в Москве. Подражая Щербакову, он отпустил усы и сейчас мало чем отличался от секретаря горкома. Разве что глаза бегали да щеки жег румянец.

— Собственно, не я подписывал ему направление, я был тогда на курсах в Москве, подписывал Козлов…

— А то бы не подписал? — спросил, перебив Гневушева, Щербаков.

Гневушев помолчал, не зная, что ему ответить. Ситуация была щекотливая, он уже почувствовал некоторое раздражение в голосе Щербакова и теперь недоумевал, не понимая, для чего его вызвали.

— Ну, вообще-то парень исполнительный, расторопный, смелый, вот только насчет коллективизации обнаружил явную политическую незрелость, это уже настораживает, а так…

— Так подписал бы или нет? — в упор спросил Щербаков.

— Скорей всего нет… — выдавил из себя Гневушев.

Он вытащил платок, вытер лицо.

— Если я ошибаюсь, то готов исправиться, — пробормотал он.

— Идите и подумайте над своим поведением! — вдруг поднявшись, строго проговорил Щербаков. — Завтра в 8.30 утра жду вас здесь! До свидания!

— До свидания, — пробормотал Гневушев, постоял, не зная, подавать руку или нет, и, не решив, ушел как-то странно, боком выскользнув за дверь.

Щербаков помолчал, покачал головой, заходил по кабинету. На столе горела керосиновая лампа, отбрасывая длинные тени по сторонам. Вошел сторож, принес дров, затопил печь. Щербаков велел Кузьмичу принести чайку.

— А ведь я знаю, кто он такой! — неожиданно для Воробьева заговорил Щербаков. — Знаю, вижу, но как-то все некогда да неудобно. Думаешь, молодой еще, робкий, выправится. Сам не лезет вперед, уже хорошо, значит, не карьерист, исполнительный, чуткий к приказу вышестоящих, — качество любимое нами: дров не наломает!.. — Щербаков снова закурил. — А вот, коснулось человека, его судьбы, и видишь как?.. Ну скажи прямо: знаю его плохо, поддержал мнение комитета комсомола на заводе и все.

— Нельзя, — вмешался Воробьев. — Вы первые же влепите ему: кого тогда рекомендовал?

— Влепим! — поддержал Щербаков. — Потому что это его обязанность — знать людей! Вызвать, поговорить, изучить биографию…

— Бумагами они у вас заросли, бумагами от людей заслонились! Резолюции, протоколы… Я помню, как меня в партию принимали… — Егор взглянул на Щербакова и улыбнулся. Улыбнулся и Щербаков.

— Ну тогда война шла, воевали… — вздохнул Щербаков, усаживаясь за стол. — Тогда легче было…

— Легче? — удивился Егор. — Каждый день жизнью рисковали, в землянках жили, недосыпали, где уж легче?..

— А вот легче, и все! повысил голос Щербаков. — Слышал, наверное, про АИКи, колхозы-комбинаты?

— Слышал, — кивнул Егор.

— Ну вот, нам и спустили организовать такой. Их уже триста по стране. У нас предполагается создать аграрно-индустриальный комбинат общей площадью сто пятьдесят тысяч га. Это, конечно, с расчетом на пуск второй очереди ГРЭС. Вроде заманчиво: агрогород, агрокомбинат, город-сад, дом-коммуна… Слова такие, что во рту тают, так сладко их произносить. Ну, поехал я в колхоз, на базе которого АИК этот самый создавать надо, поговорил с людьми, со стариками, с молодежью. Хозяйство вроде на ноги только встает. Ну, куда, они спрашивают, нам столько земли? Всего три трактора. К чему маслобойня? Дома кирпичные?..

Мы, конечно, поможем и деньгами и рабочими, да только зачем? Ведь больше обработать земли они своими силами не смогут. Расстояния будут огромные, а всех собирать с деревень в один колхоз смысла нет! Человек живет там, где работает. Вышел утром, вот его поле. А так надо везти его. Туда и обратно. Словом, столько чепухи всякой, что у меня голова кругом идет, а не исполнять нельзя: директива! Вот и получается: вижу, что, глупая для нас директива, не умная, а не исполнять не могу! Это все равно как, помнишь, в девятнадцатом? Колчаковцы стали нас окружать, пушки подтягивать, и вроде можно было напасть на них, бой затеять, чтобы лагерь отстоять, а зачем? Мы ушли в другое место, тихо, незаметно, а они палили по пустым полянам почем зря. Умно? Умно! А здесь что? То же и с твоим Семеновым. Не понравился он Сергееву, вот и дело уже пришить готов, а парень, по твоим словам, толковый… А ведь ты мог и не связываться с Сергеевым, кому охота врагов наживать? Ан, нет! И молодец! Все бы у нас так! — Щербаков задумался.

— Напишите о своем мнении в ЦК, — предложил Егор.

— Я уже писал, — грустно усмехнулся Щербаков. — Теперь одно остается: проситься на хозяйственную работу…

— И кого назначат? Юрьева? — заинтересовался Воробьев. — Да он такой же, как Гневушев!.. Нет уж, Владимир Петрович, я тебя прошу: повремени! А то иначе колесо наше скособочится и совсем не в ту сторону покатится. А так есть надежда, что справимся… — Егор усмехнулся. — Вот и лесть выползла…

Едва Егор пришел в отдел, как Василий Ильич, еле сдерживая злобу, спросил, почему это через его голову он полез к секретарю горкома. Егор правду таить не стал, сказал как есть, что привело Сергеева в неописуемую ярость. Он закричал, что теперь и вовсе разговоров о Семенове не потерпит и лично займется расследованием его отношений с бандой. Тем более, что из Свердловска уже запросили личное дело Семенова. На что Егор спокойно ответил, что Семенова он в обиду не даст и что, если понадобится, он поедет сам в Москву, на прием к товарищу Менжинскому и расскажет о том произволе, который чинит Сергеев. Это был уже явный перехлест. Егор высказался так в запальчивости, однако слово было брошено, и Сергеев аж побелел от столь открытой угрозы в его адрес.

— Какие новости? — пересилив каким-то чудом гнев, глухим голосом спросил он.

— У Бугрова я обнаружил кусок точно такой пакли, что и у Русанова, с теми же крупинками песка. Русанов куда-то исчез… Я оставил у него дома Семенова. Вы мне дали время до обеда, я думаю, составлю кое-какую диспозицию…

— Если к утру пропадет и Бугров, я прикажу арестовать тебя! — жестко проговорил Сергеев. Он помолчал и добавил: — Под твою ответственность возвращаю Семенова! Да пусть пока в караульных походит, в дело сразу не вводить. Пусть почувствует, сколь велика вина!

— Миков из милиции просится, Чекалин… — сразу же предложил Егор. — Не хватает же людей!

В сенях загремело, и через несколько секунд в кабинет вошел Лынев.

— Хочу доложить, что Шульц у Бугрова, час уже сидит! — выпалил он.

— Что делают? — Василий Ильич даже подскочил.

— Ну… ужинают, выпивают, смеются… — пожал плечами Лынев.

— Смеются, значит… — проговорил Сергеев.

— Мне кажется, кто-то специально наводит нас на Бугрова!.. — сказал Егор.

— Кто? — усмехнулся Сергеев. — Шульц?

— Как знать, может быть, и Шульц, — кивнул Егор.

— Ну вот что! — Сергеев снова налился гневом, однако договорить он не смог, в кабинет ворвался Прихватов. Гимнастерка у него была расстегнута, ремень болтался.

— Василий Ильич, ну-ка глянь сюда! — заговорил он, бросаясь прямо к столу, не заметив, не поздоровавшись даже с Воробьевым и выкладывая перед Сергеевым бумагу. — Лично дождался! Сказал, не уйду домой, пока анализы не сделаете! Здорово, Егор! — пробасил он, углядев Воробьева. — Чего нос повесил?.. Али Щербаков какую горестную беседу прочитал? Я смотрю в окно: сначала Семенов в горком, потом ты, не случилось ли чего, позвонил Василию Ильичу… А то с бандитским выкормышем по горкомам бегать не с руки нашему брату!..

Егор усмехнулся. Сергеев перехватил эту усмешку и окоротил Прихватова.

— Хватит языком чесать! Семенова восстанавливаем мы! Разобрались, и ты брось мне эту привычку людей хулить!.. Ну чего уставился?! Где у тебя пост?! Разболтался совсем! Что за вид? Ты где служишь?

— Да я это, Василий Ильич, — облизывая пухлые губы, забормотал Прихватов, — рассупонился, чтоб бежать быстрее, поспешил новость принести…

— Поспешил! — передразнил его Сергеев. — Марш на пост! Упустишь девку — под трибунал пойдешь!

— Да за что же это, Василий Ильич, я, как верный слуга, верой и правдой…

— У нас слуг давно нет! — обрезал Сергеев. — Ишь, слуга выискался! Марш на пост и чтоб смотреть в оба!.. Иди!..

Прихватов ушел обескураженный, не понимая, за что получил разнос. «Самому стыдно, что такого наушника воспитал», — подумал Воробьев.

— На-ка, прочитай! — Сергеев пододвинул Егору бумагу. Лаборатория сообщала, что «отпечатки пальцев на денежных купюрах принадлежат гражданину Бугрову Н. Г., так как совпадают…»

— Ну, что будем делать? — спросил Сергеев.

— Надо спросить разрешение горкома, — пробормотал Егор.

Сергеев помедлил, снял трубку, попросил соединить его с Щербаковым.

X

Воробьев шел арестовывать Бугрова. То, что еще два часа назад казалось невероятным, теперь стало реальностью. Ордер был подписан прокурором. Русанов исчез. Семенов, за которым сходил Лынев, только развел руками. Кусок пакли, крупинки наждачного песка, деньги с отпечатками пальцев Бугрова в доме Русанова. Преступление совершил Русанов по приказу Бугрова, но не выдержал, сбежал, а Бугров действует в контакте с Шульцем и, вероятно, работает на немецкую разведку— такова была версия Сергеева. Воробьев верить в нее отказывался, Щербаков тоже. Оставались факты. Упрямые, умело подогнанные, они действовали неотразимо. Тщетно Воробьев с Щербаковым пытались убедить Сергеева взвесить еще раз их, вызвать специалистов из Москвы, понаблюдать за Бугровым. Сергеев был неумолим. Сам съездил к прокурору, привез ордер, приказав Воробьеву и Семенову произвести арест. Шел уже одиннадцатый час ночи.

Подойдя к дому Бугрова, Воробьев окликнул Лынева. Тот подошел.

— Ну что? — спросил Егор.

— Шульц пробыл два часа и ушел в десять, — сообщил Лынев.

Егор кивнул, вытащил свои «Максул», закурил.

— Проверь, вернулся ли Шульц в гостиницу, когда вернулся, с кем. Ночевать придется там. Утром тебя сменят… — сказал Воробьев.

— Понял, — кивнул Лынев и ушел.

Окна бугровской квартиры уже не светились. Инженер, намаявшись за день, спал. Предстояло провести еще и обыск, значит, надо понятых. Кого только, все спят… Воробьев смял папироску, выкинул. В первый раз он испытывал такое чувство неловкости. Ведь он шел арестовывать человека, в виновность которого не верил, более того, симпатизировал ему…

Семенов ежился от колючего ветра, подняв воротник своего матросского бушлата. Он выменял его на рынке в обмен на крепкий дедовский овчинный тулуп и очень этим гордился. Носил бушлат в холода, форсил в нем, как заправский балтиец.

— Замерз, черт! — ежась и подпрыгивая, проговорил Семенов.

— Пошли, — вздохнув, буркнул Егор.

Бугров долго не мог понять, зачем пришли Воробьев с Семеновым. Наконец инженеру вручили ордер. Он долго в него всматривался, силясь прочесть, но, так ничего и не прочитав, отдал обратно, проговорив:

— Что там… написано?

— Здесь сказано, что вас надо заключить под стражу, — четким голосом и даже с каким-то воодушевлением произнес Семенов. — Вы обвиняетесь в совершении диверсии на вверенном вам объекте, электростанции…

Наступила тишина. Бугров стоял посредине комнатки в белой нательной рубахе и брюках. Нина прижималась к нему, постоянно обращаясь взглядом к Воробьеву, точно говоря: вы же были у нас, вы же знаете его, это ошибка, недоразумение, помогите же!.. Но что мог сделать Егор?

— Я обвиняюсь в диверсии на электростанции?.. — прошептал Бугров. — Нина, я обвиняюсь в диверсии на электростанции? Да что вы?! Вы там с ума посходили?!

Проснулся, закричал сын в кроватке. Нина заплакала, принялась раскачивать кроватку.

— Мы вынуждены произвести обыск, — чужим голосом проговорил Воробьев. — Семенов, пригласи понятых…

Семенов тотчас сорвался с места, нашел понятых, точно его даже радовала эта работа, сам произвел обыск. Бугров в продолжение его стоял молча, опустив голову, но, когда Семенов нашел в сенях пачку денег, Бугров вдруг очнулся, как будто до него дошел наконец смысл всего происходящего.

— Кто-то хочет списать все на меня, — пробормотал он. — Егор, ты слышишь, кто-то хочет списать все на меня, меня вывалять в грязи, запятнать, Егор, ты понимаешь?..

— Я понимаю, — глухо ответил Егор.

— Это нелепость, чушь, это произвол, в конце концов! — снова закричал Бугров. — Я коммунист, ты слышишь, Егор, я коммунист, и нельзя так с коммунистами обращаться!..

— Перед законом все равны, — вставил Семенов. — Больше ничего нет…

— Вам лучше пройти с нами, — мягко проговорил Воробьев, обращаясь к Бугрову. — Сожалею, но у меня приказ, — Егор взглянул на Нину.

Соседи, пожилые люди, не мигая смотрели на Бугрова, не смея шевельнуться.

— Я никуда не пойду! Я протестую! — громогласно заговорил Бугров. — Это произвол!

— Сопротивление только усугубит ваше положение, — напомнил Семенов.

— Я никуда не пойду! — Бугров рубанул рукой воздух, сел на табурет. — Вяжите меня, тащите волоком, я никуда не пойду! Стреляйте, стреляйте в меня! Убейте!.. Ну что же, доставайте наган и стреляйте! Стреляйте, стреляйте!

Снова заплакала Нина, вместе с ней завсхлипывала и соседка, заплакал ребенок.

Семенов беспомощно взглянул на Воробьева. Егор стоял белый как полотно.

— Вам лучше пойти с нами, товарищ Бугров! — набрав воздух, проговорил Воробьев. — Нина, да скажите вы ему!..

— Никита! Я тебя умоляю, все разъяснится! Ведь все разъяснится, да, Егор Гордеич?.. Ведь правда?!

Воробьев закивал.

— Ну вот, все разъяснится, иди с ними, Никита, иди!.. — Нина плакала, ее трясло.

— Нина, успокойся, я пойду, хорошо, я схожу, я схожу, я… А Щербаков знает?! — вдруг вскинулся Бугров.

— Знает, — тихо сказал Егор.

Лицо Бугрова как-то странно вспыхнуло и тотчас погасло. Больше он не сопротивлялся. Оделся и первым шагнул к двери. Прежде чем открыть ее и выйти, Никита Григорьевич остановился, замер, оглянулся на Нину, пытаясь взбодриться и даже ободрить ее, но судорога вдруг свела его лицо. Нина кинулась к нему, зарыдала, и он долго ее успокаивал. Семенов хмыкнул и заявил, что пора прекращать эту комедию, но Егор так на него посмотрел, что тот умолк. Уже потом, на следующий день, Семенов подошел к Егору и спросил: нужна ли такая деликатность с арестованными? Вопрос был с подвохом, язвительный. Воробьев ничего не ответил, а только взглянул на Семенова и долго смотрел на него. Потом глухо проговорил:

— Смотри, не стань сволочью, Гена!

И ушел. Семенов лишь пожал плечами и усмехнулся.

XI

На следующий день Егор принес заявление с просьбой вывести его из рядов ОГПУ в силу политической близорукости, а также непонимания им текущего момента. Сергеев прочитал заявление, насупился, разорвал его и выбросил в корзину.

— Это почему? — не понял Воробьев.

— А потому! — сверкнул гневным взором Сергеев. — Потому, что если рассматривать всерьез его, то тебя надо судить военным трибуналом, но я думаю, что дурь твоя пройдет, кое-чему подучим и отличным бойцом ОГПУ сделаем. Еще спасибо скажешь!

Егор молчал, засунув руки в карманы кожаной тужурки. Жара пошла весенняя, и в полушубке ходить стало невозможно.

— Ты лучше скажи: на заем всех подписал?

— Всех…

— Вот и бублики! — весело проговорил Сергеев, просматривая принесенную газету «Правда».

— Вот, Белоедова, Шатова, сына попа Введенского, Цыганова, неоднократно судившегося, кулака Чистоногова и кулака Галиева к расстрелу. Остальные 22 обвиняемых приговорены к строгой изоляции от 10 до 2 лет! Во как! Это Нижне-Волжский край, и ОГПУ там не дремлет, раскрыв контрреволюционный заговор. «Рабочие, колхозники и трудящееся крестьянство отвечают на вылазку кулака выполнением промфинплана, массовым вступлением в колхозы и укреплением колхозного строительства!» Вот так, а мы ворон считаем!.. «Пленум общества воинствующих материалистов-диалектиков!..» — не отрывая глаз от газеты, читал Сергеев. — У нас кто член этого общества? Лынев?..

— Кажется, — вздохнул Егор, усаживаясь на стул.

— И тебе бы вступить не мешало! — подсказал Василий Ильич. — А то в облаках витаешь!.. Во, Свердловск! Ну-ка? «Тагильский завод, обязавшийся еще в августе подготовить для Магнитогорска 272 квалифицированных рабочих, не подготовил ни одного!..» Во как! — Сергеев загорелся. — В Нижнем Тагиле Бородавкин отдел ОГПУ возглавляет… Хм, интересно! Ты смотри-ка! — вдруг воскликнул Сергеев, — О, це бублики!.. Слушай: «Такое наплевательское отношение к подготовке кадров для гигантов проявляют Алапаевское рудоуправление, Златоустовский металлургический, Лысьвенский, Краснокаменский механический и другие заводы!» Каково, а?.. Парфенов! Ну-ка! Спросим Щербакова, читал ли он про своего друга. — Сергеев снял трубку. — 3-20! Владимир Петрович? Сергеев!.. — Василий Ильич, разогнавшийся было спросить со всей строгостью о директоре механического Парфенове, вдруг запнулся, нахмурился, выслушивая сердитую речь Щербакова. По отдельным словам, долетавшим из телефона, Егор понял: речь идет о Бугрове.

— Ладно, за это мы ответим, не беспокойся!.. Доложу, доложу лично. Ты «Правду» от 8 апреля читал? Ну что скажешь? Тут попахивает политическим саботажем, Владимир Петрович! Мало ли что у самих не хватает! Приказ партии — закон для всех, и кто, как не вы, должен следить за неукоснительным его исполнением? Ах, это вы разрешили Парфенову? Тогда мне непонятно ваше поведение! Хорошо, поговорим! — Сергеев положил трубку, откинулся на стуле, сведя густые черные брови к переносице. — С огнем Щербаков играет! Парфенова из-под удара вывести хочет!.. Как бы самому не нарваться!.. Вот тебе и бублики!.. А ты, как гимназистка, в истерику впадаешь! Я вот шлепну тебя за эту политическую близорукость и поминай, как звали!.. Нет уж, тут теперь кто кого! У кого нервы крепче! Ладно, за работу, надо срочно переворошить всех, с кем Бугров имел дело. Опросить станционных, соседей, словом, всех! Возьмешь Семенова в помощники…

— Семенова не возьму! — твердо ответил Егор.

— Что? — не понял Сергеев.

— Семенова не возьму!

— Чево это?.. — усмехнулся Василий Ильич. — Сам вчера кипятком изошел, к Щербакову жаловаться на меня бегал, а теперь «не возьму»? Ну?

Егор молчал. Рассказывать свои ощущения смешно, да и Сергеев не поймет, а как объяснишь?

— Не доверяешь что ли?

— Не доверяю, — согласился Егор.

— Тэкс, бублики! — Сергеев внимательно смотрел на Егора, стараясь понять причины столь быстрой его перемены к Семенову. Однако перемена эта пришлась Василию Ильичу по душе. В такие минуты он чувствовал себя на коне, победителем.

— Ну что ж… — Сергеев подошел к двери, приоткрыл ее, крикнул. — Семенов?

Семенов вынырнул, лихой и бравый в своем бушлате, сияя от радости, как начищенный самовар.

— Чево рожу надраил? — не понял Сергеев.

— Рвусь в бой, — вздохнул Семенов, — хочу оправдать доверие!

— В бой он рвется! — усмехнулся Василий Ильич, скосил взгляд на Егора. Тот смотрел в пол.

— Ну вот что! Егор Гордеич хоть и заступился за тебя, а вот на дело брать не хочет! Не доверяет!

— Как это?.. Да я же… Я ведь… — лицо у Семенова скуксилось. — Да за что же?!

— Ну хватит! — обрезал его Сергеев, — Сменишь Прихватова, постоишь на часах у своей красавицы да подумаешь, отчего и почему, понятно?

— Егор Гордеич? Я не пойму? Вы что это? За что мы на меня нападаете? За то, что я Бугрова вашего не поддерживаю, когда вы ему потворствуете? Так выходит? — озлобился Семенов.

— А ну замолчь! — побагровев, рявкнул Сергеев. — Смирно!

Семенов вытянулся, побледнел.

— Ты на кого, сосунок, голос повышаешь? — задыхаясь от гнева, прошептал Василий Ильич. — Да когда ты под стол пешком ходил, Егор Гордеич уже кровь свою в борьбе за Советскую власть проливал! Уже пытки колчаковские терпел! А ты его уличать будешь? Да если б не он — под трибунал бы пошел! — взревел Сергеев. — Исполнять приказ!

— Есть! — дрожащими губами выговорил Семенов и вывалился из кабинета. Сергеев сам закрыл за ним дверь. Прошелся по комнате. Налил в стакан воды и залпом выпил.

— За кого хлопотал, за кого глотку драл, э-э, бублики! — обиженно протянул он. — Иди, бери Лынева!

«А он прав, — шагая к Ершову, размышлял Егор. — Может статься, что и в отношении Бугрова он окажется правым, ну не на все сто, а процентов на восемьдесят. Что тогда? Вырвать собственные глаза и сердце и доверять только фактам? Нет, Русанов и Бугров не преступники. Ротозеи, люди, лишенные бдительности, это пожалуйста, но преступники — нет!..»

Дом Ершова Егор нашел быстро, хотя раньше в станционном поселке, что тянулся за железной дорогой вплоть до болот, бывать ему не приходилось. Он уже знал, что Алексею Ершову через месяц стукнет восемнадцать, что он пришел с ночной и сейчас, вероятнее всего, отсыпается, что живет паренек с матерью, дедом и бабкой. Мать, Татьяна Федотовна, работает кассиршей на вокзале, жалоб и наветов на нее нет, а за аккуратность и трудолюбие ей даже дали квартиру в только что построенном дорожниками бараке. На иждивении у Ершовой старики-родители, отец тоже потомственный железнодорожник, а мать-старуха занималась хозяйством. Муж, как записано с ее слов, погиб в Красной Армии. Старший сын не пришел с империалистической.

Это уже интересно. Муж, Михаил Васильевич — это верно, погиб Егор его даже знал, так как он по-геройски входил с частями Красной Армии в Краснокаменск. Ему предлагали возглавить депо, но он почему-то решил довоевать до конца, и погиб через неделю в первом же бою. А вот старший сын, Петр Михалыч, действительно вроде бы канул в безвестность еще с империалистической, но по процессам бывших колчаковцев в ряду других называлось имя ротмистра Петра Ершова, якобы уроженца этих мест. Другого Петра Ершова в Краснокаменске не числилось. Однако поскольку более конкретных данных не появилось и связей семьи со старшим сыном установлено не было, то Сергеев не счел пока необходимым проводить какое-либо расследование. Хотя сама семья на заметку была им взята и занесена в специальную картотеку, откуда Егор и узнал все сведения.

Михаил Ершов наверняка что-то знал о судьбе сына, может, даже то, что он воюет на стороне врагов. Такое случалось в те годы. Недаром он захотел идти с полком дальше. Может быть, хотел встретить сына в бою и самолично решить свой правый отцовский суд, чтобы, вернувшись, честно сказать всем: я сам, сам стер с фамилии позорное пятно и нет больше у меня сына!.. Теперь уж про ту боль не узнать, но, видимо, жене он ничего не сказал. Однако как младший сын узнал обо всем этом?.. Может, Ершов с отцом поделился, а дед с внуком?.. Хотя вряд ли у деда повернется язык на такое! Но кто? Сам Петр возвращался? Или сейчас здесь, и все происшедшее дело его рук?

Ершовы жили на втором этаже. Егор поднялся по скрипучей лестнице, постучался в седьмую квартиру. Женский голос спросил нараспев: «Кто там?..» Егор назвался. Открыла старуха, взглянула на Егора и, точно прочитав все по его суровому лицу, впустила его в квартиру. В «фатеру», как звали старики.

В прихожую вышла низенького роста женщина с тихим робким лицом, тоже взглянула на Егора и долго молчала, не понимая, чем вызван приход Егора, которого она сразу же узнала. Не могла не узнать. Она кивнула, пригласила его пройти в комнату, бедно обставленную, с огромным кованым сундуком в углу, иконами, крепким тесовым столом, лавками у стола. На столе в миске — еда, накрытая полотенцем, видимо, для сына, когда он проснется.

По первым же ответам Егор понял, что Татьяна Федотовна ничего не знает и вряд ли старший сын здесь объявлялся, уж слишком спокойно она вела себя, не чувствуя ни за собой, ни за сыном никакой вины. Да это и понятно. Если Петр здесь, то матери он не покажется, она первая его и выдаст, не сумеет скрыть. Была в лице Татьяны Федотовны, однако, и некая печальная тайна, точно болезнь, подтачивающая ее. Егор обратил на это внимание и подозрение подлое шевельнулось: а вдруг? По, видя постоянно перед глазами пример Василия Ильича, хватавшегося за любое такое подозрение как за факт, Егор попридержал себя и ничем не выдал своего волнения. Попросил разбудить сына, извинившись на занятость и срочность одного неотложного вопросика.

Алексея разбудили. Худой, долговязый, губастый, с нежным, как и говорил Бугров, прямо-таки девичьим лицом, краснеющим по каждому поводу. Алексей без утайки выложил все, что знал о Русанове, даже то, чему он его учил по части турбины. О том, куда делся Петро, Ершов не знал и терялся сам в догадках, так ни о каких родственниках, даже дальних, Русанов ему не говорил, да и как мог говорить, если числил себя сиротой.

— Ну а с Бугровым какие отношения тебя связывали? — спросил Егор.

Ершов молчал, хлопая глазами и не зная, что ответить. «Знает уже про арест, — подумал Воробьев. — Да и вопросик я ему предложил суровый, — вдруг мелькнуло у него. — Сам вот как бы ответил? А ведь и дома у Бугрова бывал, чаи распивал, селедку ел. Н-да…»

— Я имею в виду, про турбину он тебе что-нибудь рассказывал?.. — уточнил Егор.

— Нет, не рассказывал, — покраснев, прошептал Алексей. — Мы только о «перпетуум-мобиле» говорили и так, о жизни…

— А что же о жизни?..

— Ну, куда учиться, кем быть… — Ершов вдруг осекся, задергал желваками, силясь сдержать подступающие к глазам слезы.

— Ну и кем он советовал быть? — спросил Егор.

— Человеком… — выговорил Алексей и отвернулся. Худенькие плечи затряслись от рыданий, однако ни один звук не сорвался с губ. Говорили они в комнате одни, и он, видно, не хотел посвящать в свою боль мать. А боль эта — брат…

— Ну-ну!.. — Егор сжал Алексея за плечо. — Успокойся, ну?

Парнишка затряс головой, вытер слезы, даже попытался улыбнуться.

— Откуда о брате узнал? — спросил Воробьев.

Алексей вопросительно посмотрел на Егора.

— Так Никита Григорьич и сказал… когда я на электростанцию переходить хотел. Он уже взять надумал, а вы не разрешили, то есть, не вы лично, а начальник ваш, он ему и сказал, что такое подозрение имеется… — губы у Алексея задрожали. — Меня и на заводе в цех не берут!..

Он снова закрыл руками лицо, впился зубами в руку, чтобы не разреветься в голос. Егор молчал, опустив голову и хмуро глядя в пол. Ему хотелось по-доброму обнять этого паренька, приласкать. И без того растет безотцовщина, а тут еще и такое на его плечи. Конечно, сын за отца не ответчик, а тем более за брата, но Сергеев соблюдает осторожность. Имеет право, чего там, имеет право. И все равно, ох как оно несправедливо, это право, особенно вот к таким пацанам, которым теперь, при Советской власти, вроде бы расти и расти. Но что тут поделаешь, когда еще полно врагов и приходится обороняться каждый день?..

— Я твоего отца знал, — вдруг сказал Егор. — Отличный был красный боец! Храбрый, смелый и мужественный до предела. И, будь сейчас он на моем месте, он бы тебе сказал: «Не куксись, Алеха! Смело смотри жизни в лицо и не бойся правды. Да, горька она временами, но тебе нечего скрывать и нечего таить от людей! Ты живешь свою жизнь и живи ее честно и хорошо!» Вот так бы он сказал, я думаю…

— А я так и живу, — успокоившись, вдруг проговорил Алексей. — И про Бугрова Никиту Григорьевича, кроме хорошего, больше ничего сказать не могу. Он не виноват. Может, кто-то другой и виноват, а он нет! — решительно заявил Ершов.

— Ну, хорошо! — Егор поднялся. — Если что… приходи ко мне, помогу! Договорились?

Алексей кивнул. Егор уже стоял на пороге, когда он вдруг попросил его:

— Вы только маме и деду не говорите про брата, а то…

— Не скажу, — кивнул Егор.

Поговорив с дедом, Воробьев узнал, что в ночь диверсии Алексей спал дома, а значит, он кругом чист, и Сергееву о пареньке Егор сообщать не будет, возьмет такой служебный проступок на душу, а иначе, кто знает, что взбредет в голову Василию Ильичу.

Узнал Егор и про печаль Татьяны Федотовны. Оказалось, что сватает ее один дед зажиточный, с деньгами. Деду шестьдесят лет, свой дом, две коровы, овцы, куры, огород. Старики велят ей идти за него, а она не хочет, хоть и нужда в доме, да и тесно всем четверым в одной комнатенке. Самой Татьяне Федотовне уже пятьдесят два. Вроде еще не старуха, но и молодой не назовешь…

Вот и еще одна версия отпала. Снова остались Бугров и Русанов. Да еще этот Шульц… Да приказ Сергеева: добыть факты.

XII

В это же время, когда Егор, удрученный результатами визита к Ершовым, шел в отдел, чтобы, взяв Лынева, идти делать обыск в кабинете Бугрова, случились два события, которые неожиданным образом повлияли на ход поисков.

Первым было убийство Прихватова и вместе с ним исчезновение Насти. Это обнаружил, придя в ее дом, Семенов, которого послали сменить Прихватова. Сергеев тотчас сам поспешил на место убийства и, конечно же, стал лихорадочно соображать, как все это вписать в общую цепь последних происшествий. Трагическая смерть Прихватова не вписывалась в нее, и он рычал на Семенова, который за час, что провел вместе с Василием Ильичом, уже жалел о своем разрыве с Егором Гордеичем.

Воробьев тем временем, возвратившись в отдел, застал там сухонького, в пенсне, с козлиной профессорской бородкой старомодного старичка с саквояжем, который Антонине не объявлялся, а требовал начальство.

— Вот, Егор Гордеич, натоптали тут ихние галоши, — тыча пальцем в ноги старорежимного гостя, с ходу завозмущалась Антонина. — А плакатик на стене вон висит! Для чего его прилепили? Для всяких непонятливых! «Галоши для грязи, чтоб чище в мире было у нас и в нашей квартире!» — с вызовом прочитала Антонина. — А получается, что грязь эту несем с собой!..

На полу действительно темнели большие мокрые следы, и старичок, оглядев их, смущенно улыбнулся.

— Вот улики налицо, так сказать! — почему-то обрадованно произнес он. — Сыро на улице, весна!.. — Он улыбнулся, снял пенсне, протер платком и снова надел.

— Вам что, гражданин? — спросил Воробьев.

— А вы кто, позвольте узнать? — заинтересовался старичок.

Воробьев недоуменно посмотрел на Антонину.

— Во! — с удовлетворением кивнула Антонина. — Никак не хотят себя называть!

— Старший уполномоченный Воробьев и в отсутствие начальника отдела имею право его замещать.

— Егор Гордеич! — вспомнил старичок. — Очень хорошо! Пойдемте! — гость энергично указал на дверь кабинета.

Егор взглянул на галоши.

— Ах да! — старичок снял галоши, поставил их недалеко от печки. — Прошу, Егор Гордеич! — уже нахально предложил пройти в кабинет «профессор», как окрестил про себя незнакомца Воробьев.

Егор хотел возмутиться, одернуть строптивого старорежимника, желающего во что бы то ни стало пролезть в кабинет (кто его знает, с какой еще целью), но что-то удержало его, и он, помедлив, даже предложил гостю пройти первым. Профессор, покряхтев, засеменил в кабинет, и Егор перехватил недовольный взгляд Антонины. «Эх, нет Василия Ильича, — говорило ее лицо, — он бы показал этому буржую кабинет!»

Егор прошел следом за «профессором», разрешил ему сесть.

— А можно я разденусь? — спросил незнакомец. — У вас здесь тепло и хорошо! Только фикус вот я бы убрал. Ну что это, оранжерея?.. Это деловой кабинет, а кроме того, он весь свет из окна загораживает… — ворчливо пробурчал гость.

Егор удивленно посмотрел на него. Старичок любовно погладил старинный резной на львиных лапах письменный стол, занимавший почти половину сергеевского кабинета, даже слегка подпрыгнул в мягком старом кресле, оглядел старинный темно-вишневый шкаф, печку, выложенную изразцами, холодный камин…

— А что не топите? — поинтересовался старичок.

Егор пожал плечами.

— Хозяин кабинета Василий Ильич Сергеев… — Егор осекся: вот уж хамство, этот «старорежимник» еще допрос учиняет. Воробьев хотел возмутиться, но старичок его предупредил.

— Моя фамилия Ларьев Виктор Сергеевич, вот мой мандат… — Ларьев протянул мандат, подписанный Менжинским, который уполномочивал сотрудника ОГПУ Ларьева В. С. разобраться по акту диверсии на Краснокаменской ГРЭС.

— У меня просьба: о том, зачем я сюда прибыл, должны знать только вы и Сергеев. Для остальных я ревизор, приехавший проверять вашу отчетность, акты сдачи изъятых и реквизируемых ценностей государству, то есть старичок-бухгалтер, дотошный, въедливый и несносный. Я проведу свое дело и уеду. Все понятно?..

— Да… — Егор обалдело кивнул.

— Ну вот и хорошо!.. — Ларьев энергично потер сухонькие ручки, прошелся по кабинету— Хорошо у вас, тепло!

— Печка, — объяснил Егор.

— Хорошая печка, — добавил Ларьев. — С умом сложенная! — он протер пенсне.

В большую, служившую приемной комнату кто-то вошел.

— Прихватова убили! — взволнованно проговорил голос, и Егор узнал Семенова. — Василий Ильич велел Егору Гордеичу немедленно прибыть! Где он? — спросил Семенов.

— Кто это Прихватов? — спросил тут же Ларьев.

— Наш сотрудник, — сообщил Егор.

Заглянул в кабинет Семенов.

— Егор Гордеич…

— Я слышал, сейчас буду! — отрезал Воробьев.

— Ага… — Семенов взглянул на Ларьева и закрыл дверь.

— Н-да… — задумался Ларьев.

— Вам, наверное, надо в гостиницу? — спросил Егор.

— Да нет! — Ларьев махнул рукой. — Пойду с вами…

— А как же…

— Конспирация? — усмехнулся Ларьев. — Да это я сам в Москве с товарищами надумал, чтобы в случае чего не вспугнуть кое-кого… Но теперь вижу, что не получится. Мне надо знать все, видеть, а так я многое пропущу… Пойдем в открытую, Егор Гордеич, что ж поделаешь! Ну, пошли, коли зовут?

По дороге, когда они спешили к дому Насти, Ларьев успел подробно выспросить у Егора про аварию, арест Бугрова, исчезновение Русанова, посещение Воробьевым Ершова, про ликвидацию банды и Настю, отлучение Семенова и о самом Прихватове. О том, что слабину в отношении баб последний имел, любил выпить, прихвастнуть и что, по мнению Егора, послужило, наверное, причиной его небдительности и смерти.

— У вас что, принято, вот так во всеуслышание объявлять обо всем, как сделал сейчас Семенов? — спросил Ларьев.

— Да в общем… — Егор пожал плечами.

— Я понимаю, что ваша секретарша человек проверенный, но она женщина! Утерпеть и не рассказать про такое трудно. А ведь вы даете происшествиям еще и политическую оценку, выдвигаете свои версии… И все при ней?

— Не всегда… — замявшись, проговорил Егор.

— Честным ответ, — кивнул Ларьев. — А Катьков этот замечен в городе не был?

— Да нет…

— А вы в милицию о нем данные давали? Словесный портрет, описание, приметы? — спросил Ларьев.

Егор не ответил. Самое-то главное они сделать и забыли. Занялись перепалкой вокруг Семенова, а милицию подключить забыли!

— Вы сколько лет работаете в ОГПУ? — спросил Ларьев.

— С двадцатого… — ответил Егор.

— Тогда просто непростительно, — сурово сказал Ларьев. — И вот ваша ошибка к чему привела!

Егор прошел еще несколько метров и остановился. Сердце сдавило с такой силой, что перехватило дыхание. Он представил, что его увольняют из рядов ОГПУ, отдают под суд. Еще утром, передавая заявление о своем несогласии с методами работы Сергеева, Егор и не думал, что сам работает еще хуже, допустив грубейшую ошибку, которая привела к гибели сотрудника. Остановился и Ларьев, порасспросив Егора о его житье-бытье и распорядке дня.

— Н-да, вижу, что придется мне серьезно заняться и вашим образом жизни. Сколько вы спите?

— Пять-шесть часов, — пожал плечами Егор.

— Безобразие! — возмутился Ларьев. — Я вот вам прочту лекцию о сне! Сои — лекарство от всех болезней.

Мой хороший знакомый архитектор Мельников разрабатывает сейчас даже проект жилого дома, в котором СОН будет играть главную роль. Хороший сон — залог успеха и в нашей, батенька, работе. А потом физкультура. Ведь людям нашей профессии как никому необходимо быть что? Здо-ро-вым! Так? Так! А иначе что? Голова не соображает, ноги не бегают, так, спрашивается, какой вы работник ОГПУ? Вы — инвалид! Нет, хватит! Прошли те времена, когда люди на работе спали. Вы просто обязаны отдыхать. Обя-за-ны! Ведь это что такое? Сколько дней прошло, а вы еще ничего об аварии нс знаете! Ни-че-го! Стыдно, стыдно, а главное — никаких версий, никаких идей! Не годится!

Они подошли к дому Насти, у которого уже дежурил Лынев. Вид у него был взволнованный.

— Василий Сергеевич все уже обследовал, побежал тут к одному родственнику Насти, Ефиму, его потрясти! — бодро говорил Лынев.

— Что? — не понял Ларьев.

— Ну, допрос снять! — радостно пояснил Лынев. — Этого Ефима видели соседи, он вечером приходил к Насте зачем-то…

— Та-ак-с! — Ларьев пожевал губами. — А эксперты где?

— Так, Василий Ильич же все сам расследовал! — удивился Лынев. — Он дотошный.

— Ну, вот что, — помолчав, проговорил Ларьев. — Сходите за экспертами, и немедленно.

Лынев удивленно посмотрел на Воробьева. Егор кивнул, и Лынев побежал за экспертами, В доме на табуретке у окна сидел перепуганный Семенов. Труп Прихватова лежал на лавке, прикрытый простыней.

— Как все было? — спросил Ларьев, оглядывая залитую кровью комнату.

— Прихватов, видимо, приставал к ней, соблазнить хотел, — начал объяснять Семенов, но Ларьев его перебил.

— Я не про то. Вот вы пришли сменить Прихватова, что вы увидели? Где лежал труп Прихватова?

— Труп лежал возле кровати, он был без одежды, изуродованный… — Семенов осекся, испуганно выпучив глаза.

Ларьев приподнял простыню, и Егор, видавший уже всякое, и то вздрогнул: лицо и тело были изрезаны с невероятной жестокостью. Ларьев вздохнул, опустил простыню. На стене в сенях кровью было написано «От Катькова…» и дальше следовали ругательства.

— Отчаянный атаман, — заметил Ларьев. — Далеко, правда, не убежит…

— Почему? — удивился Воробьев.

— Побежит только глупый да неопытный, а умный останется, — взглянув на часы и вытаскивая лекарство, проговорил Ларьев. — Водички принесите, — попросил он Семенова. Тот принес воды, и Ларьев запил лекарство. — Почему? Да очень просто. Что ему в чужой стороне? Кто ему рад? Там своих бандитов хватает, а Катьков ваш еще с девкой. А тут места знакомые и кому приветить есть, у кого пересидеть до лета. Вот-вот распутица начнется, куда бежать? Катьков, видно, и хотел лета дождаться да забрать девку потом, а Прихватов, как вы его аттестовываете, сластолюб, склонял ее к любви, вот она и пожалилась Катькову…

— Как пожалилась? — не понял Воробьев. — Она же все время под наблюдением!

— Э-э, под таким наблюдением одно удовольствие сидеть! Вы вот не заметили в углу кружочки от бутылок, а следы есть, и проверять не надо. Да и с ваших слов знаю, что попивал Прихватов, а уж спьяну какое наблюдение… Вот и захаживал к пленнице вашей Катьков…

— Да как же, если Прихватов в соседней комнате? — удивился Семенов.

— Дак снотворное есть, трудно ли подмешать… Но от него голова чумная на утро, вот Прихватов, видимо, и стал догадываться, да решил обмануть Настю… Обмануть-то обманул Прихватов, да, видно, обхитрил его атаман. И убить поначалу Катьков хотел как бы случайно, мол, к Насте голый полез, на голове, вон, вмятина есть, — та ударила и убила случайно да сбежала. Но, видно, крепко он Катькову с Настей насолил, коли так изуродовали!.. Не побоялся и подпись свою оставить!.. Н-да…

Ларьев замолчал. Егор с Семеновым слушали раскрыв рот. Через полчаса Лынев привел экспертов.

— Через час обедать, у меня режим, — объявил Ларьев. — Кстати, запросите Свердловск, — говорил он Егору по дороге, — пусть там пороются в протоколах и назовут места прежних укрытий банды. Наверняка Катьков остановится в одном из них…

— Почему вы так думаете? — спросил Воробьев.

— А что это вы все время меня спрашиваете, господин старший уполномоченный? — вскинув на Егора сухонькое лицо, удивился Ларьев. — Вот подумайте: почему?

Воробьев задумался.

— Ну, наверное, Катьков подумает: раз нам его места известны, то мы туда не пойдем, а, значит, там можно укрыться, искать не будут, — ответил Егор.

— Слабое объяснение, путаное. Катьков умнее! — возразил Ларьев. — Ну, думайте, думайте! Ну?

— Надеется, что дружки эти места не откроют?.. — неуверенно спросил Егор.

— Опять глупо, потому что ни на кого Катьков положиться не может, тем более на банду, которая сдалась и ждет поблажек. Думайте!

Воробьев наморщил лоб, нахмурился.

— Не напрягайтесь, — посоветовал Ларьев, — а то не только мысль не придёт, ни один факт из прошлого не вспомнится… — Ларьев помолчал, пожевывая губами воздух. — А все просто. Надо только своего противника ставить чуть выше себя, ведь он ищет решение в десятки раз быстрее, так как от верного ответа зависит его жизнь. Катьков знает, что здесь дружков его не допрашивали, а отправили в Свердловск, что из Свердловска сюда копии допросов не пришлют, не принято, что сами вы ими не поинтересуетесь, другой работы полно, вот и выходит, что места прежних его укрытий вам не знакомы. Это первое, но не главное. Катьков этот вариант, как бы соблазнителен он ни оказался, всерьез не примет, ибо всегда есть: а вдруг?! А вдруг найдется такой Егор Воробьев да проверит?! Да еще после такого разбоя! Но и в чужое место идти не гоже, не те времена. Значит, он спрячется в прежнее, верное укрытие, но в такое из них, в которое вам сразу не сунуться, такое, какое имеет хорошее оповещение, откуда можно легко уйти, и так далее. Ему теперь надо переждать весну. А это месяца полтора…

Воробьев был поражен столь убедительной проницательностью Ларьева.

После обеда посланец Москвы познакомился с Сергеевым и стал изучать дело диверсии. Приездом Ларьева Василий Ильич был недоволен.

— Ну вот, ворчал он, — прикатил, когда все сделано! Теперь, конечно, весь успех этот, из бывших, заберет себе, и они останутся с носом, хотя все уже раскрыто и делать больше нечего.

Василий Ильич выговаривал эти слова Воробьеву, а в присутствии Ларьева сидел хмурый и насупленный. Ларьев же будто и не торопился заканчивать чтение дела и допрашивать Бугрова. Он прогулялся по городу, отобедал, вздремнул часок и попросил Воробьева подробно рассказать ему события последних дней. Воробьев снова рассказал ему, что знал, ничего не утаив, прибавив свое мнение по поводу ареста Бугрова. История Бугрова, собственно, и волновала Ларьева, и о нем он попросил Егора рассказать буквально все, каждую мелочь.

— Это интересно, это интересно! — бормотал Ларьев, хотя ничего интересного в этой истории Егор не видел, кроме ужасных и рвущих душу подробностей. Нина Бугрова на улице упала в обморок и теперь лежала дома с высокой температурой. Воробьев через знакомых попросил соседей-старушек поухаживать за ней. Сам появиться не мог, ибо сгорел бы от стыда. Перед глазами, как наяву, стояла картина ареста.

XIII

Прошло два дня. Из Свердловска прислали сведения о местах укрытий Катькова, и Ларьев попросил Воробьева назвать ему наиболее вероятное из них, сам вместе с ним изучив на карте все названные села и деревни. Егор целиком погрузился в работу, забыв на время о Бугрове, хотя чувство вины продолжало его терзать постоянно, едва он вспоминал об инженере и его семье. На третий день Ларьев собрал всех в кабинете Сергеева. Начал он издалека. Заговорил о сложной мировой обстановке, о том, что Ватикан начал крестовый поход против нашей страны, Япония развязала вооруженную агрессию против Китая, что президент США Гувер в интервью газете «Сан-Франциско-ньюс» заявил, что цель всей его жизни состоит в том, чтобы уничтожить Советский Союз. Не лучше обстояло дело и в Германии, где с каждым часом набирали свою мощь фашисты во главе с фюрером Адольфом Гитлером, словом, обстановка очень серьезная, врагов много и необходимо крепить бдительность. А она заключается и в том, чтобы не совершать грубейших ошибок, выгодных врагам.

— Недавно мы получили кое-какие сведения из-за рубежа, из которых стало ясно, что против нашей страны готовится новый большой заговор. В нем принимают участие многие разведки западных стран, а также промышленные концерны. Их цель ясна — сорвать индустриализацию, планы первой пятилетки, затормозить темп всей нашей поступательной мощи, скомпрометировать наше стремление догнать передовые капиталистические державы и тем самым утвердить социализм. Ведь если мы не поднимем нашу индустриализацию, не построим агрогородки, то капиталисты скажут: вот, посмотрите, к чему ведет ваш социализм! Хотите жить в нищете — идите за совдепами, хотите счастья и довольства— благословляйте нас! Спор за социализм идет повсюду, в том числе и в Краснокаменске. К примеру: произошла остановка турбины, выявлена диверсия. Все правильно. Но при чем здесь, извините, главный инженер Бугров, который за этой турбиной как нянька ухаживал?.. А? — Ларьев взглянул на Сергеева, и Егор заметил, как багровый румянец прилил к шее и лицу Василия Ильича. Один этот вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. — Ведь бандиты, преступники, и это надо помнить, сверху, как камни, не падают. Ведь не день и не месяц проработал в Краснокаменске Бугров, зарекомендовал себя с наилучшей стороны и вдруг… диверсант! Я знаю, что вы мне ответите, товарищ Сергеев, а улики?.. Но ведь достаточно просто поверхностного взгляда, чтобы насторожиться: улик так много и так они аккуратно везде понатыканы, что сами себя дискредитируют! Пузырек с сонной отравой, деньги, отпечатки пальцев, даже наждачный песок — не много ли?! — Ларьев взглянул на часы, нашел взглядом Егора. — Егор Гордеич, водички принесите, пожалуйста!..

Воробьев вскочил, принес воды. Ларьев достал лекарство, забросил в рот две таблетки, запил водой. Сергеев сидел неподвижно, как монумент.

— Одна из целей заговора, о котором я говорил вначале— дискредитация и компрометация советских специалистов. Так вот, мы уже столкнулись с этим в ряде районов. Вы, наверное, знаете, что на сторону Советской власти в ее первые годы перешло работать довольно много технической и творческой интеллигенции, специалистов. Так вот, наиболее уязвимым звеном и явились эти специалисты. Как же их дискредитируют? Пишутся анонимки, совершаются преступления, которые спаливаются на них, в иных случаях имеет место открытый террор, запугивание, шантаж, подкуп. Одним из объектов компрометации и стал ваш Бугров. Вот и получается, товарищ Сергеев, хотите вы этого или нет, а вы сыграли на руку нашим врагам!

Ларьев говорил просто, даже с некоторой долей веселости, так что его речь звучала совсем вроде бы безобидно, и можно было слышать лишь эту шутливую интонацию, как и делал Семенов, постоянно похмыкивая, а можно было воспринимать лишь то, что он говорил. Сергеев слышал последнее, ибо юмора не понимал вообще и любое его проявление считал за насмешку и издевательство. И услышанное да еще в таком насмешливом, уничижительном тоне так потрясло его, что, выслушав последние слова, он вдруг поднялся и, ничего не видя вокруг себя, сшибая стулья, вышел в приемную.

Ларьев обескураженно взглянул на Воробьева, и Егор выскочил следом за Сергеевым. Василий Ильич, расстегнув гимнастерку, сидел в сенях и тяжело дышал, неподвижно гляди в одну точку.

— Иди обратно! — приказал Сергеев.

— Пойдем вместе, — предложил Егор.

— Я тебе что сказал? — тяжело выговорил Сергеев. — Ну?.. — Он в упор взглянул на Егора, и Воробьев не выдержал его жутковатого взгляда. — Я сейчас приду, — добавил он. — Скажи, по нужде вышел, приспичило!.. — раздраженно выговорил Василий Ильич, и Егор вернулся. Он вдруг понял, что Сергеев не раздавлен, нет, он взбешен и вышел лишь потому, чтобы не сорваться и не наговорить грубостей этому старорежимному интеллигенту из Москвы, коего считал теперь злейшим врагом Советской власти.

— Что, Василий Ильич? — встревоженно спросил Ларьев, когда Егор вернулся.

— Все в порядке, — кивнул Воробьев.

— Н-да… — Ларьев кашлянул. — Я понимаю, нелегко сознавать, что совершил ошибку, но что же делать? Наша профессия такова, что ошибки, которые мы совершаем, стоят очень дорого, порой не только одному человеку, но и всему государству. Мы, ленинцы, а я состою в партии с тысяча девятьсот одиннадцатого года, когда еще вели эту борьбу в условиях подполья, поклялись, что создадим государство, основанное на правде, что правда станет нашим государственным принципом, как бы горька она ни была! — голос Ларьева вдруг обрел силу, зазвучал мощно и звонко. — И народу мы обязаны говорить правду. Поэтому, согласно данных мне товарищем Менжинским полномочий я отменяю приказ об аресте Бугрова. Пока на этом все, товарищи, спасибо! Дальнейшие указания получите от товарища Сергеева! — едва Ларьев закончил, вошел Василий Ильич, сел у стола.

— Можно вопрос, товарищ Ларьев? — хрипло выговорил Сергеев.

— Пожалуйста! — с готовностью подхватил Ларьев.

— А как быть с вредителями? Выходит, прощать?!

— Этого я не утверждал, Василий Ильич, это во-первых. И в среде старой интеллигенции есть хорошо замаскировавшиеся враги, что ж, тем сложнее наша работа, вот и все. Это второе. Ну, а третье, что касается Бугрова, то ведь он не из рядов старой интеллигенции, а наш, советский, социалистический инженер! Могла ли появиться в нем контрреволюционная закваска?.. Нет, утверждаю со всей ответственностью: не могла!

— Я категорически против освобождения Бугрова и требую направить его для допросов в Свердловск со всеми собранными на него материалами. — Сергеев поднялся, и лицо его выражало решительный протест.

— Н-да… — Ларьев пожевал губами воздух, взглянул на Воробьева. — А вы что скажете, Егор Гордеич?.. Забудьте, что я говорил, давайте начистоту! Ведь вы его арестовывали, значит, согласились с мнением Василия Ильича?

Ларьев заходил по кабинету, потирая сухие ручки, покряхтывая и заметно нервничая. Сергеев ждал от Егора поддержки. Он даже был уверен, что Егор поддержит: сколько раз Сергеев выручал его, брал под защиту, прощал оплошности и промашки. Даже последний выговор за Катькова и тот самолично аннулировал. Антонина напечатала, трудившись над ним два дня, — как же, надо в Свердловск отправлять. Сергеев прочитал, а потом смял и бросил в печь. Антонина чуть в обморок не упала: такие труды и в печь. А у Сергеева просто гнев прошел. Узнав об этом от Антонины, Егор даже почувствовал прилив нежности к Сергееву; гневлив, а отходчив и зазря никого не обидит, подумалось ему тогда. Что же теперь? Если вспомнить все хорошее, что сделал для Егора Василий Ильич, то надо непременно его поддержать, а вот, если по правде идти, то Воробьев согласен с Ларьевым: нет вины на Бугрове!

— Что же молчите, Егор Гордеич? — переспросил Ларьев.

— Зря мы Бугрова арестовали, — проговорил Воробьев. — Нет на нем вины, так я считал и считаю…

— Та-ак, — прорычал Сергеев. — Ветер переменился…

— А что же раньше молчали? — спросил Ларьев. — Ведь вы вроде заместитель Василия Ильича?.. Второе лицо, и как же он, без вашего согласия, что ли, арестовал главного инженера?..

— Нет, в тот миг, когда принесли заключение из лаборатории, и я усомнился. Против улик идти трудно, тем более, что их скопилось немало. Но потом я протестовал…

— Да, улик много, — согласился Ларьев. — Вот это и должно было в первую очередь всех вас насторожить!.. Более того, необходимо было самым тщательным образом проверить эти улики, заинтересоваться ими! Как же так, братцы?! Улик, как камней на дороге, будто нарочно их для вас припасли! Так не бывает! Тем более, что Бугров умнейший человек… О-хо-хо!..

Ларьев вдруг спохватился, вытащил часы.

— Я прошу прощения, но мне надо вовремя обедать, иначе вы отправите отсюда мои останки! Пригласите Бугрова! — попросил Воробьева Ларьев.

Егор ушел за инженером.

— Я, Виктор Сергеевич, хочу остаться при своем мнении и буду вынужден доложить о нем Свиридову и товарищу Менжинскому! — глухо проговорил Сергеев.

Ларьев помолчал.

— Это ваше право! отчужденно сказал он.

— Разрешите идти?

— Идите, кивнул Ларьев.

Сергеев вышел. На пороге своего кабинета он столкнулся с Бугровым и, метнув на него зловещий взгляд, ушел.

Никита, обросший за эти дни, вошел в кабинет, затравленно взглянул на Егора, потом перевел взгляд на Ларьева. У Воробьева дрогнуло сердце от боли.

— Вы свободны, Никита Григорьевич! — объявил Ларьев Бугрову.

Несколько секунд Бугров стоял, ничего не слыша.

— Вы свободны! — повторил Ларьев.

— Значит, я… я невиновен?.. — хрипло выговорил Бугров.

— А вот это предстоит нам еще доказать или, иначе говоря, опровергнуть те факты, которые сегодня так ловко сфабрикованы, чтобы сделать виновным вас! И здесь без вашей помощи нам не обойтись. Поэтому приступайте к работе и подумайте, кто из ближайшего вашего окружения мог оказать вам такую в кавычках услугу. До свидания!..

XIV

Из пяти мест, что прислали по допросам банды из Свердловска, Егор выбрал два пункта, в которых мог укрыться Катьков. Это те же Выселки, где когда-то брали банду и где у Анастасии жил родной дядька, и еще поселок Талица, куда частенько, по рассказам бандитов, наведывался Катьков. Но Талица стояла на горе, вдали от леса, и в случае бегства можно было легко организовать погоню. А Выселки прямо в лесу, шагнул — и нет тебя за деревьями. Поэтому Выселки Егор предпочел бы более всего, будь он на месте Катькова. Эти соображения он и выложил Ларьеву.

— Ну что ж, просто чудесно, батенька! Вы прирожденный сыщик! Берите ребят и поезжайте за своим Катьковым. Вы же его упустили?

— Да вроде я… — Егор вздохнул.

— Ну вот, реабилитируйтесь!.. — Ларьев задумался. — А мы поищем Русанова…

— Где вы его собираетесь искать? — удивился Воробьев.

— Судя по рассказам Бугрова, он честный парень и скорее всего что-то заподозрил на электростанции, поэтому его и убрали!..

— Так-так-та-ак! — воскликнул Егор. — Он мне про след еще рассказывал!

— Про какой след? — не понял Ларьев.

— Когда он возвратился, то обнаружил рядом с турбиной след с набойкой особенной, фигуристой… — загорелся Егор.

— Что же вы раньше-то молчали?! А?! Ему свидетель о важнейшей улике рассказал, за которую он скорее всего жизнью поплатился, а он молчит! Как это называется?!

Егор еще не видел Ларьева столь раздраженным. Когда он говорил, у него даже губы затряслись от гнева.

— Я три дня потратил на то, чтоб изучить Русанова и прийти к такому выводу, а вы мне подсовываете его готовеньким! Этак, батенька, нельзя! Вы-то вот почему прекратили искать преступника?! Ждете, что я его вам найду и за ручку приведу?! Вы знаете, что, пока ваш Лынев бегал за секретаршей, Шульц встречался с каким-то мужчиной в шубе и лисьей шапке, в очках, с бородкой. Все, кто его видел, окрестили «профессором». Вот кто этот «профессор»?! Знаете? А ведь просто: пойти на базар да расспросить людей. Шульц хоть и говорит по-русски, а все его не за своего приняли, не за русского! И денег не считает, и держит их в бумажнике, и говорит гладко, не по-нашенски! Вот что люди сказали. И видели, кто подходил, с кем словом перебросился, хоть оба вид делали, будто не знакомы! Это Лынева вашего в два счета провести, а народ не обманешь! Так-то!

Егор молчал, сконфуженный доводами Ларьева.

— И речь-то, видимо, идет о резиденте немецкой разведки здесь, в Краснокаменске! Да-да, не удивляйтесь, мой милый. — Ларьев пожевал губами воздух. — Вы думаете у вас тут диверсия, поломка, поэтому меня и прислали? Не додумались, почему я здесь?.. Или считаете, что мы там без работы сидим?! — сердито вопрошал Ларьев.

— Из-за Шульца?

— Да, из-за Шульца! Из-за него родимого! Он нам спать не дает… И вот тут, в этом маленьком городке сидит его резидент. Поймай мы его, мы будем иметь улики против Шульца, а через него и дальше, наверх, а это, брат, уже политика!.. А знаете ли вы, — помолчав, проговорил вдруг Ларьев, — что здесь, в Краснокаменске, проживал купец Сахаров, мильонщик, один из самых богатых людей на Урале. Он исчез из Москвы, появился в Екатеринбурге, но, как рыбка, вильнув хвостом, исчез и оттуда. Почти год он прожил на Красноармейской улице и вдруг пропал. Труп его милиция обнаружила два дня назад, а вот драгоценности исчезли. И какие драгоценности! А видели здесь его племянника, сына заводчика Никиту Шумкова. И этот пропал. Теперь надо искать его, искать «профессора», хотя, по всему, был просто ряженый, а значит, мы имеем дело с хитрейшим врагом! Он ходит рядом вот… И ведь все мимо, мимо вас! Вот какие пироги! А вы чем, спрашивается, занимаетесь?! — Ларьев вытащил часы, потом достал таблетки. — Принесите воды!

Егор принес воды. Ларьев проглотил таблетки, запил их водой, поморщился. Помолчал. Походил по кабинету, собираясь с мыслями.

— Конечно, меня пригласили сюда не в качестве заемного сыщика… Приехал, поймал да уехал… Меня прислали помочь вам в становлении вашей профессиональной работы. А я могу помочь только тогда, когда вы сами этого захотите!.. Вот, где Сергеев?..

Егор пожал плечами.

— Что, не знаете, где ваш начальник?!

— Знаю, — проговорил Воробьев.

— И знаете, чем он занимается уже целую неделю?..

Егор кивнул.

— И вас это устраивает?! — вскричал Ларьев.

— Нет, — ответил Егор.

— Так какого же черта вы делаете вид, что все в порядке?! Мы выпустили Бугрова не для того, чтобы Сергеев его преследовал! Мы выпустили его потому, что он не виновен, а Сергеев самостоятельно учредил за ним слежку! Всему есть предел, в конце концов! Хочу поставить вас в известность, что я написал рапорт об отстранении Сергеева от должности! Ибо человек, не умеющий исправлять свои ошибки, извлекать уроки из них, не имеет права работать в рядах ОГПУ… Тем более руководителем отдела!

Ларьев взглянул на часы, хмыкнул, снял пенсне, закрыл глаза, чуть откинувшись на спинку стула.

— Будь проклята эта язва! Мне иногда кажется, не я, а она живет на этом свете… — проговорил он, не поднимая усталых век. Видно было, как пульсировала синяя жилка у виска. — Но боли такие жуткие, что на стенки лезешь, вот и лелеешь ее. Даже моя жена превратилась в ее прислужницу! — Ларьев помолчал. — Впрочем, это я так, расхныкался… Как он сказал? Набойка фигуристая?..

— Нет, фигур… ная… Фигурная! — уточнил Егор.

— Фигурная… — промычал Ларьев. — Значит, какая-то фигура или набойка в виде фигуры?

— Скорее всего в середине фигурка, — подсказал Егор.

— В середине… Вот надо заняться этим! — подсказал Ларьев. — Катьков обождет, а ты завтра с ребятами незаметно проверь все сапоги…

— Может, медосмотр организовать? — подсказал Воробьев.

— Прекрасно! — одобрил Ларьев. — Иди договаривайся с больницей!.. — Он вытащил часы. — Но сначала пообедаем!..

Бугров спешил домой на обед. Он шагал быстро, изредка оглядываясь, ибо за ним на расстоянии двадцати метров шел Сергеев. Так продолжалось уже седьмой день, и Сергеев никогда не переходил границы отведенных им самим двадцати метров. Если Бугров останавливался, с кем-то заговаривал, то останавливался и Сергеев, делая вид, будто что-то потерял или тоже вступал с кем-то в разговор.

За эту неделю Сергеев почернел, высох, но на жестком почти пергаментном теперь лице начальника отдела еще сильнее, яростнее горела решимость доказать свою правоту, еще упорнее он вел постоянное наблюдение за тем, кого считал врагом побеждающего социализма. Ему казалось, что истина рано или поздно восторжествует и рапорт, посланный им неделю назад, обязательно дойдет до людей, умеющих отличать черное от белого, что если на купюрах, изъятых у врага, имеются отпечатки пальцев, если все улики прямо или косвенно подтверждают очевидную мысль, то незачем огород городить, а так ведь получается какая-то ерунда. Сергеев арестовывает человека, приезжает другой, старший по должности, и выпускает его. Что же выходит, кто враг народа? Бугров или Сергеев?.. Вот и получается, что если не Бугров, то Сергеев! Он, Василий Ильич Сергеев, отчаянный командир разведки Первой уральской партизанской дивизии!

Предположим, предположим, что не Бугров диверсант! Предположим! Но кто отвечает за безопасность стратегического объекта?! Бугров! Кто распустил охрану до того, что половина не умеет обращаться с боевым оружием, а на ПэПэ пьют чай и хлебают щи?! Кто еще раньше просаботировал приказ об освещенности стратегических территорий?! Кто не является на планерки и сборы по военизированной охране?! А если это происходит в течение полутора лет?! Как это можно назвать, если не замедленная диверсия?! И все это отбрасывается, отвергается, не берется во внимание. Очевидные улики не рассматриваются только потому, что возникла новая мода: все подвергать сомнению и проверке! Может быть, и строй кому-то захочется подвергнуть сомнению? Отчего же, коли можно одно, давай и другое!

И на приказ, переданный Егором от Ларьева, Сергеев только усмехнулся, пробурчав свое любимое присловье «Ну и бублики!», что означало на данный момент одно: передал и хорош, а твою словесную размазню слушать уволь!

Егор закурил, стоя под теплым солнышком. Уже земляные проплешины торчали повсюду и почки набухали на деревьях. В Варшаве начался суд по делу Полянского, и все, затаив дыхание, следили за процессом. Этот Полянский 26 апреля 1930 года взорвал бомбу в советском полпредстве в Варшаве, и газеты называли дело Полянского звеном в цепи подготовки интервенции против СССР. Даже адвокаты Эттингер (он в свое время защищал Коверду, убийцу Войкова!) и Сканчинский отказались защищать Полянского.

— Как вы думаете, его осудят? — спрашивал Егор.

— Вряд ли! — вздыхал Ларьев. — Во всяком случае, они сделают все, чтобы его оправдать!

— Мы же этого не потерпим! — возмутился Егор. — Взрыв в посольстве — это вызов к войне!

— Да, положение серьезное, — кивнул Ларьев, хитро прищурился. — Но и у нас не лучше, с нашим резидентом… А? Надо его найти, Егор, найти и взять живым, тогда мы сможем поймать за хвост Шульца, а Эрих Шульц выведет нас еще дальше наверх… Мы должны знать, что они затевают против нас! Должны. Понимаешь ты или нет?!

— Понимаю, — вздыхал Егор.

— А уж диверсия на электростанции — это Шульца рук дело. Шульца и этого нашего крестника! — говорил Ларьев.

Лампочка мигала, выхватывая из тьмы их лица, то внезапно заливая красноватым светом, то снова погружая их во тьму, то опять, отвоевывая у ночи, являя на свет, возвращая прежние думы и тревоги…

Медосмотр проводили прямо на электростанции, в кабинете директора. Два врача слушали каждого, смотрели горло, проверяли зрение, пока Егор с Лыневым осматривали сапоги.

В тот день впервые на работу вышел Бугров. Многие его еще сторонились, боялись подавать руку, да Никита Григорьевич и сам, понимая это, держался отчужденно, в сторонке, ни с кем не разговаривал. Сам попросился в техники. Новый начальник станции, присланный из Свердловска, раньше он работал у Свиридова, вообще не хотел его брать, пока не вмешался Егор, не позвонил Ларьеву, и только благодаря его нажиму, а проще говоря, скандалу, Тиунов уступил. И то потому, что хорошо знал, каким авторитетом пользуется Ларьев у Менжинского. Однако попросил от него личное письменное поручительство и довольный тем, что застраховался, принял Бугрова.

На Егора вся эта история произвела оглушающее впечатление. Он представлял, каково Бугрову встречать повсюду настороженное отношение. Бороду Никита Григорьевич сбрил и стал почти неузнаваем. Из богатыря, плечистого, розовощекого, веселого, он превратился в сутулого перепуганного доходягу. Щеки ввалились, и на бледном малокровном лице, казалось, жили одни глаза. Они еще несли в себе слабый огонек веры.

Фигурные набойки оказались у половины станционных, а вскоре Егор выяснил, что набивались они одним сапожных дел мастером Афанасием Мокиным, который подрабатывал этим на дому. Лынев аккуратно переписал всех, у кого оказались набойки, и Егор послал Лынева узнать о каждом хотя бы поверхностные сведения, а сам, посоветовавшись с Ларьевым, отправился к Мокину, который занемог и второй день лежал дома. Как сказала Антонина, у отца жар, кашель, и она сама запретила ему идти на работу, а вечером лечила его, поила травами и горячим молоком.

Придя к Мокину, Егор, к своему удивлению, застал его во дворе. Афанасий Гаврилович возился с керосином, переливая его из банок в одну литров на десять бутыль. Увидев Егора, Мокин перепугался и от страха не мог первое время выговорить ни слова. Пришлось его успокаивать, просить помочь следствию в важном деле. Мокин, поняв, что ему опасность не угрожает, заулыбался, стал оправдываться. Эта внезапная пугливость показалась Егору странной. Через полчаса, когда Мокин подробно все объяснил и пересчитал тех, кому он ставил набойки, их оказалось столь много, что Егор даже вспотел.

Ставил Мокин набойки Бугрову и Русанову. «Странно, — подумалось Воробьеву, — Бугров пришел на работу в ботинках, а не в сапогах, надо проверить…»

— А сами-то носите? — спросил Егор.

— Я?.. — снова испугался Мокин. — Не-е! Сапожник без сапог, эт завсегда, тут уж правило сапожное: не носи тех сапог, что людям шьешь!

Заговорившись, Егор и не заметил, как пришла Антонина на обед. Он спохватился: ведь его ждал Ларьев, но Антонина сообщила, что Ларьев обедать уже ушел и велел Егору либо бежать в столовку, либо обедать у нее, он, мол, не в обиде будет, если Егор Гордеич проведет час в обществе столь прелестной особы, кокетливо заметила она и смутилась.

— Это что за «особа»? — не понял Мокин.

— Да это я, папаня! — засмеявшись, ответила Антонина.

Егор засобирался, но Антонина с Мокиным в голос стали его упрашивать остаться, и он, махнув рукой, остался… Обед был славный: жирные щи с квашеной капустой, а потом соленые рыжики с горячей картошкой и салом. Афанасий Мокин достал было заветный самогон, но Егор от спиртного решительно отказался: некогда, да и Ларьев очень чувствительный к запахам, может не понять.

Антонина решила вместо чая заварить смородинный лист с душицей и подбросила пару полешек, чтобы вскипятить воду. Мокин достал газетку и справился у Егора, не читал ли он про «Гигант», где собираются вводить какую-то «аику»…

— Аграрно-индустриальное коллективное хозяйство, — подсказала Антонина.

— Во, все знает! — удивленно, немного подделываясь, как показалось Егору, под дурачка, воскликнул Мокин.

— «Приехавшего товарища спросили, — по складам стал читать Мокин, нацепив кругляшки очков на нос, — живы ли товарищи Пушкин и Тургенев…» Н-да, — Мокин поднял голову на дочь. — Это кто такие? — спросил он. — Из Совнаркома что ли?

— Да ну вас, папаня, чево плетете! — возмутилась Антонина. — Какой Совнарком!..

— Ну если не Совнарком, то про кого еще пишут? — пожал плечами Мокин и стал читать дальше: — «Учителя в „Гиганте“ открыли две ШаКээМ», — Мокин запнулся. — ШаКМ, — пробормотал он, пробуя буквы языком, — Это что?

— Школа колхозной молодежи, — ответила Антонина, заваривая чай, от какового тотчас же распространился по дому ароматный дух смородинного листа и душицы. Егор украдкой посматривал на нее, и сердце его сладко замирало, трепыхалось, как птаха в силках, стоило ему лишь представить себе, что все это происходит у него дома, Антонина — его жена и заваривает ему такой душистый чай. И что можно подойти, обнять ее, приласкать…

В дверь постучали. Мокин встрепенулся, вытянул голову к двери.

— Это кто ж такой?.. — удивился Мокин, за очками испуганно забегали глазки. — Вроде не ждали… Антонина!

— Да щас! — огрызнулась Антонина, разливая чай.

Она поставила чайник и пошла открывать, Мокин аккуратно сложил вчетверо газету и вместе с очками сунул на подоконник.

Послышались голоса. Антонина вернулась вместе с Левшиным.

— Николай Митрофанович пожаловал, — порозовев, так что у Егора это вызвало даже ревность, пропела Антонина.

— Я на секунду перед работой… Добрый день, Егор Гордеич! — поприветствовал Воробьева Левшин кивком головы. — Я прошу прощения за то, что разрушаю хорошую компанию, но вот тут должок занес, Афанасий Гаврилович!.. — Левшин положил увесистый сверток на лавку. «Ого, ничего себе должок!» — мелькнуло у Егора.

— Какой должок? — нс понял Мокин.

— Да как же! — улыбаясь, объяснил Левшин, — месяц назад брал у вас костюм справить, запамятовали уж, Афанасий Гаврилович!

— А, костюм, — торопливо закивал Мокин.

— К столу садитесь, отобедайте с нами, Николай Митрофанович! — предложила Антонина.

— Да нет уж, благодарствуйте, отобедал, побегу, а то сменщик заждался! Спасибочки, ухожу! До свидания, Егор Гордеич!

Воробьев попрощался. И сам неожиданный приход Левшина, и это путаное объяснение, и пугливость Мокина — все показалось Егору снова странным, как и то, что Левшин имеет какие-то дела с Мокиным, хотя в списке постоянных клиентов он не числится. Что же их связывает? Антонина?.. Как ни старался Егор это по мять, ни тогда, сидя еще в гостях у Мокина, ни потом, другого объяснения он не находил. А через два дня Антонина сообщила, что выходит замуж за Николая Митрофановича Левшина. Егор даже дара речи лишился. Поразился в душе он и другому. Едва только решился он поделиться своими сомнениями с Ларьевым, как Антонина одним махом разбила их напрочь, будто подслушав его мысли. Но это, последнее, уже так, между прочим, как факт удивительных совпадений.

Ларьев, посмотрев список тех, кому Мокин ставил набойки, особо выделил станционных. Лынев к тому времени собрал их биографии и среди всех выделил котельщика Грязного Ефрема Васильевича. В ту ночь он работал, значит, мог спокойно пройти и насыпать песок в масло. Набойки ему ставил Мокин, и, кроме того, Лынев откопал другую подробность: отец Грязного был раскулачен в 29-м. Правда, года за четыре до этого он сошелся с середнячкой, у которой после смерти мужа остались три девочки, а Ефрем с матерью переехали в город. В анкете Грязнов везде писал: отец неизвестен, но то ли разболтал кому-то по пьянке, то ли где-то пооткровенничал сверх меры, и Лыневу сразу же доложили. Лынев к нему: так или не так? Грязнов и сознался.

— В чем сознался? — не понял Ларьев.

— Ну как, в происхождении! — усмехнулся Лынев. — А это уже говорит о многом. Во-первых, скрывал. Почему? Значит, что-то замышлял. А какова классовая цель кулака? Угробить социализм, я так понимаю!..

Ларьев, покачав головой, отпустил Лынева.

— Мы чем с вами занимаемся? — спросил он Егора. — Расследованием, то есть исследованием, так ведь? И все это называется криминальной наукой. На-у-кой! Наука же требует тщательнейшего учета мотивов преступления. То, что Грязнов сын кулака — это еще не мотив. Его поведение говорит о том, что он стыдится своего отца, только и всего. А фигурная набойка тоже не улика. Где-то кто-то чего-то видел! Так теперь получается… — он вздохнул. — Н-да, труба наше дело, коли мы так будем расследовать.. — Ларьев взглянул на часы. — Вот что, после обеда соберите-ка всех, я по этому поводу кое-что расскажу… Н-да! — Ларьев часы не закрывал.

— Водички?.. — спросил Егор.

Он кивнул. Егор принес водички. Ларьев запил таблетки, поморщился.

— Красиво сделано… — вздохнул он, и, сняв пенсне, покрутил им в руках.

— Что? — не понял Егор.

— Улики разыграны… Русанов был, Русанов спал, Русанов исчез… Эта история с заваркой наверняка подсмотрена и красиво вписана в ход действия. Надо искать кого-то умного, хитрого, матерого… Ну такого, как Бугров, к примеру, только похитрее, покрепче, посильнее… Вот кого, батенька! А вы Грязнов! Даже для исполнителя он простоват… И потом…

Ларьев вдруг загорелся, прошелся по кабинету, потирая сухонькие ручки.

Ну-с, батенька, вот что еще скажу! Искать организатора всей диверсии не обязательно на ГРЭС! Даже скорее всего он работает где-то в другом месте… Где?.. Ну, к примеру, на железной дороге! А?

— Почему? — удивился Егор.

— Да потому, что я бы, к примеру, получив задание организовать ряд диверсий на ГРЭС, непременно с нее бы ушел. Ибо начнется следствие, начнут дергать, и мало ли что!.. Надо списки всех, кто ушел с электростанции полгода и даже год назад, или три месяца… А может, он просто работает в другом месте, но у него есть сообщник на ГРЭС… А? Я вижу, батенька мой, вы квелый совсем!.. Поезжайте-ка за своим Катьковым! Это, конечно, не отдых, но все же прочистит мозги! А? Да и пора брать его.

XV

Брать Катькова поехали в Выселки втроем: Воробьев, Семенов и Миков. Ларьев же в это время решил с помощью милиции поискать труп Русанова.

Он все больше склонялся к тому, что техника убили, а труп спрятали. А поскольку была зима, то вряд ли стали бы рыть могилу и закапывать, скорее всего куда-то отвезли и бросили. Близ Краснокаменска это могли быть Сухой Лог и Чертова пещера — два глухих места, куда обычно прятали бандиты награбленное. Туда с милицией и отправился Сергеев, хоть и не верил он Ларьеву, лелея в душе лишь одно: всеми силами разоблачить Бугрова и доказать свое. Нервничал и Ларьев. Еще бы: приехал, дел наворочал, все переменил, Сергеева опозорил, а у самого-то где доказательства? Говорить все горазды, язык без костей, мозоль разве набьешь… Из всего Краснокаменского отдела один Егор относился к Ларьеву с доверием и пониманием, остальные же терлись вокруг Сергеева, точно чуяли: помается, помается Пинкертон московский да не солоно хлебавши уедет, а Сергеев останется и всем припомнит, кто Ларьеву в рот смотрел. Первым переметнулся Семенов, за ним взятый из милиции Сергеевым Чекалин. Лишь Миков да Лынев вели себя пристойно… Миков, уважая себя, — жило в нем это степенное неторопливое достоинство, а Лынев, видимо, вследствие постоянного чтения исторических книг, кои читал по-прежнему запоем и ничем другим почти не интересовался. Егор раз в шутку предложил ему стать библиотекарем, и Лынев отнесся к предложению вполне серьезно. Но, поразмыслив, сказал, что чтение — это удовольствие, а работа не должна приносить удовольствие, иначе это будет не работа, поэтому стать библиотекарем он не может.

После обеда Егор собрал всех в кабинете, и Ларьев долго говорил о науке криминалистике, о мотивах преступления, о том, как факт можно вывернуть наизнанку и как надо уметь отличать подлинный факт от сфабрикованного. В общем, много дельного говорил, и все слушали хорошо. Сергеев опять попытался задать провокационный вопрос по поводу фактов у Бугрова, но Ларьев очень точно разъяснил, что мотива преступления у Бугрова нет, а значит, факты эти — набор побрякушек. Ну, тут поспорили…

Вечером накануне отъезда Егора Ларьев затащил его к себе в холодный гостиничный номер, и они проговорили допоздна сначала о деле, потом без дела. Ларьева мучил один вопрос: во всех трех отчетах о Шульце фигурирует базар, и каждый раз на базаре Шульц терялся на некоторое время, значит, встречи у Шульца происходили либо на базаре, либо рядом, и по приезде Егора надо будет этот базар разгадать. Несомненно, что Шульц научил кого-то из здешних, скорее всего не работавших на ГРЭС людей, как и куда засыпать песок, чтобы сорвать турбинный ход. Шульц приезжает в Краснокаменск третий раз, одно это уже наводит на подозрение. Надо искать связного, резидента, а от него легко будет выйти на остальных. К сожалению, два раза в предыдущие приезды следил за Шульцем Прихватов, теперь его нет и нельзя узнать, кого из знакомых он встречал в это время на базаре. А это очень важно.

— Так-так-та-ак! — вдруг заволновался Егор, вспомнив, что во время пуска турбины, когда приезжал Шульц уже второй раз, Прихватов очень удивился, увидев, что Левшин на базаре покупает деревянные игрушки…

— Деревянные игрушки?! — воскликнул, как дитя, Ларьев. — Так и в третий раз он приценивался именно к ним!

— Прихватов-то чего удивился, — досказал свою мысль Егор. — У Левшина ни жены, ни детей, а вдруг игрушки! Странно! Он еще подошел и спросил у Лев-шина, кому он берет, а Левшин ответил, что племяннику дальнему какому-то. Ну Прихватов больше расспрашивать не стал…

— Интересно, интересно! — потирая ручки, заходил по гостиничному номеру Ларьев. — Это чрезвычайно интересно! Это… подарок! Дайте-ка я вас обниму, дорогой вы мой!

Ларьев действительно обнял Егора, к его немалому удивлению.

— Но это ведь еще не факт! — усмехнулся он. — Мало ли кто покупает игрушки?!

— Нет, мой милый! — погрозил шутливо пальчиком Ларьев. — Как еще писал Владимир Ильич: различайте факты и фактики! В привычном смысле — да, это не факт, не улика. Но трижды в одно и то же время, когда Шульц был на базаре, там был и Левшин. К тому же оба замечены на деревянных игрушках! Факт странный! Для чего Левшину эти игрушки? Да я уверен: нет у него никакого племянника! Но это мы теперь проверим, это мы проверим… С кем общается Мокин здесь?

— С Левшиным… — проговорил Егор и запнулся, вдруг ощутив, почувствовав, как все ловко увязывается между собой.

— С Левшиным?! — снова воскликнул Ларьев, сверкнув радостно глазами.

— Жениться на Антонине хочет! — добавил Егор. — И вот еще что… — Воробьев рассказал всю сцену прихода Левшина к Мокину, их странное, путаное объяснение по поводу долга. И вдруг это объявление о свадьбе.

— Н-да, — промычал Ларьев. — Что-то тут есть! Хотя я считал Мокина человеком не очень подходящим для такой роли. Труслив, простоват и в технике вряд ли разбирается… Но надо теперь присмотреться внимательней. Хорошо, что вы все это видели! Ну что ж, теперь у нас есть еще кое-какая версия, которую мы будем отрабатывать. Это лишь заготовка, мой дорогой Егор Гордеич, а вся главная работа впереди!

Ларьев вдруг вздохнул, задумался, снял пенсне, закрыл усталые глаза. Синяя жилка пульсировала у виска. Егор вдруг поразился, глянув на изрезанное морщинами старое, совсем старое лицо Виктора Сергеевича.

— Сколько уже раз так было, — помолчав, заговорил Ларьев. — Вроде все известно, вроде нашел, даже улики есть, а нет, ошибочка! В последний момент вся версия рушится, будто кто-то смеется над тобой… Я понимаю Сергеева. Обидно. Он искренне верит в свою версию, он ее выносил, сжился с ней, и не так легко переубедить себя, нелегко…

Ветерок дул свежий, теплый, и дыхание весны даже здесь, в лесу, несмотря на еще ослепительный белый снег, лежащий повсюду, уже чувствовалось. Воробьев полулежал в санях, завернувшись в шубу, не то дремал, не то вспоминал, ощущая на лице нежный ветерок. До Выселок километров четырнадцать, проехали уже половину.

Рассвело совсем. Надо было с вечера ехать, к утру бы добрались, а теперь приедем днем и сиди в засаде до вечера. Да, может, его и нет там…

Ларьев вчера спросил, почему Егор не женится? А на ком? Егор вспомнил Катю. Она тогда, видимо, обиделась, что он не зашел, и теперь держит сама фасон: не звонит, не приходит, даже приветов не передает. Вчера Егор домой шел и видел, как Антонина от Левшина выскочила. Быстро он прибрал ее к рукам…

Егор зарылся с головой в тулуп и заснул. И проспал до самой Быстровки.

В селе уже поджидал участковый Семен Жеребятников. Он сообщил, что Катьков действительно в Выселках, да только не в самой деревеньке, а в километре от нее, зимует в охотничьей избушке. Вместе с ним волкодав и пропасть всякого оружия. А Настя носит ему еду каждые два дня. Подойти скрытно к избушке невозможно; открытый сосняк, и за десять метров собака вмиг учует… Лыжи Семен, если надо, приготовил, сам готов пойти четвертым, да только с налету Катькова не взять, исхитрится и уйдет, подранив или убив кого-нибудь. Стреляет отменно, собака!

Семенов молчал, нахмурившись. Видно, не очень хотелось ему лезть в такой поединок с атаманом.

— А охотников если поднять? Обложить, как зверя в берлоге! — проговорил Воробьев.

Жеребятников кашлянул, опустил голову.

— Говорил уже… Не пойдут… — вздохнул он.

— Это что ж получается, бандита отъявленного покрывают?! — вскипятился Семенов. — А ты им сказал, что мы можем их как сообщников приписать!

— Не пойдут они, Егор! — вздохнул Жеребятников. — Я уже по-всякому говорил. Срок ему положили, чтоб, как снег сойдет, уматывал из леса и все. Остальное, говорят, ваше дело… Тут видишь, Настькиного дядьку все уважают, да и у Катькова родни полно, поэтому такое дело никто на себя не возьмет.

— Уйдет он, — помолчав, сказал Жеребятников. — Осторожный стал… А если до ночи ждать, то предупредят. Вон вы как открыто подкатили… Да и хитростей он напридумывал вокруг избушки. Капканов понаставил, ловушек, голыми руками не возьмешь!

— Значит, поехали! Разговоры — в дороге! — скомандовал Егор.

Добираясь до Выселок, все прикидывал Воробьев план захвата. Но как ни прикидывай, а без перестрелки не обойдешься. Вот тут и капканы его сработают, ловушки. Мужик он дюже хитрый, чего доброго еще всех четверых в оборот возьмет да скрутит. Один выход — через Настю попробовать. Чем только ее взять?..

До Выселок доскочили быстро. Егор велел гнать прямо к Настиному дому. И вовремя. Дядьки не оказалось, с утра сладил за тетеревами и до сих пор не возвращался. Настя одна домовничала. Судя по обилию пирогов, стряпала она не только для себя да дядьки.

— Вы вот, ребята, во дворе подождите, а у меня тут разговор будет. Да особо не торчите, в сарае, вон, побудьте! — приказал Егор.

Семенов, уже жадно набросившийся глазами на пироги, тяжело вздохнул.

— Пирожков бы! — пробурчал он.

— Иди, сказал! — рявкнул Егор да так, что Настя вздрогнула.

«Выехали в четыре утра, сейчас одиннадцать, порастрясло в дороге, обедать пора. А он тоже не у матери за печкой живет. Детдомовский, сирота», — тотчас попытался оправдать его Егор, и сам же ухватил себя за этот жалостливый тон: вот ведь, чуть что, каждому оправдание ищет.

— Пирогов отведаете? — помолчав, спросила Настя.

— Отведаю, — усаживаясь за стол, снимая кожанку и кепку, кивнул Егор.

Пироги были с дичатиной, сочные, сытные, пахучие. Настя села напротив, уставилась в окно. В тот первый приезд, когда они обменялись несколькими взглядами, — Егор сразу же почуял, как устала она от такой насильственной жизни, и возникло у него какое-то особое к ней отношение, тогда и красота ее поразила его. Оставалось в ней еще что-то нежное, девичье, неразломленное до конца. Теперь перед ним сидел пустой, почти мертвый человек. Выбеленное, насурьмленное лицо с резкими разлетами бровей оставалось по-прежнему красивым, а вот теплоты, нежности в нем уже не было. «Видно, там, в городе, это убийство и доконало ее, — мелькнуло у Егора. — Как же теперь разговаривать с ней?..»

— Буду откровенен, Настя, — заговорил Егор. — Если б тогда не сбежал Катьков, хотел я тебя не трогать совсем, оставить здесь, а дальше уж твоя воля… Но видишь, как все обернулось… Что теперь? Куда с ним после снега? В Сибирь, а там через границу в Монголию или Китай? Но и там его заставят разбойничать или убьют, а тебя — в наложницы к баю, а то и еще что-нибудь похуже. Ну а здесь — тюремная жизнь, если доказать не сумеешь, что с Прихватовым твоей вины нет. Спета песня атамана!

— А я ничего доказывать не собираюсь, — усмехнулась она.

— Тебе двадцать еще, а что в жизни видела, кроме грязи да пьяных ласк?! Ничего! — проговорил Егор, чувствуя, как не туда сворачивает разговор.

— А я уж ничего больше и не хочу, — помолчав, отозвалась Настя.

— Учиться пойдешь? — вдруг спросил Воробьев.

Настя оторвалась от окна, взглянула на Егора.

— Чего смотришь?.. У Катькова теперь одна дорожка— на тот свет, а одному ему туда идти не хочется, страшно! Только тебе туда идти не резон. Рано еще, и ничего ты такого не сделала, чтобы его злодейства на себя повесить. Он снасильничал над тобой, а ты простила?! Это не прощают! Пусть за это ответ держит в первую очередь. Кто, кроме тебя самой, теперь отомстит ему? Дядя? А он, что, не знал?!

Настя не выдержала, заплакала, закрыв лицо руками. Потом вскочила, ушла в горницу.

Живым взять Катькова не удалось. То ли кто-то уж предупредил его, то ли пес, признав Настю, излишне разволновался. Жеребятников увязался за ними, хоть Егор оставлял его. И не зря. Не успели они подойти к дому — а шли след в след за Настей, да и тьма колыхалась такая, хоть глаза выколи, — как Катьков выстрелил прямо в нее, сразив наповал. Жеребятников тотчас повалил Егора в снег, пес же бросился на Катькова, почуяв, откуда пришла опасность хозяйке. Жеребятников, падая, и выстрелил туда, куда бросился пес, задев Катькова в плечо. Атаман сдуру, перепугавшись оцепления, заперся в избушке.

Подстрелил Катькова Семенов. Под утро, очухавшись, Катьков попытался сбежать, поняв, что долго в такой осаде не протянет. Выбирался он через крышу, и Семенов точно попал в голову.

XVI

На обед они ели луковый суп.

— В Париже миллионеры такого не хлебают, — шутил Ларьев.

Потом шла гречневая каша с куском жирного налима и чаи. Налима Ларьев отдал Егору, слишком жирный, нельзя.

— Я тут прочитал, — рассказывал Егор, — что дирижабль «Граф Цеппелин» вылетел в Каир с 24 пассажирами из этого…

— Из Фридрихсгафена, — подсказал Ларьев.

— Ага, — поддакнул Егор. — Ну, у вас и память! — восхищенно проговорил он. — Я тоже на наш дирижабль «Правда» сдал 30 рублей. Надо не отставать!

— Мы еще перегоним их! — кивнул Ларьев.

Он вдруг посерьезнел, погрустнел, поднялся из-за стола.

— Вчера разговаривал с Москвой, — сообщил он, — видимо, отзовут они меня. Там тоже дела разворачиваются, ребята не справляются, а тут… Начать да кончить! — он улыбнулся.

На улице они разговорились о Семенове. Воробьев считал, что Семенов нарочно выстрелил в голову, чтобы покончить с Катьковым.

— Может быть, скрыть более серьезное? — осторожно спросил Ларьев.

— Я не думаю. Скорее всего по злобе, из-за того, что Катьков доставил лично ему столько неприятностей, — уверенно сказал Егор.

— Но это пока домысел, — пожал плечами Ларьев.

— Семенов лучший стрелок ОСОАВИАХИМа, а стрелял он с пяти метров! — возразил Егор.

— Вот это убеждает, — согласился Ларьев. — Пишите рапорт, я поддержу, о наложении взыскания.

— Мне кажется, он не имеет права работать в ОГПУ, — вдруг сказал Воробьев. — Он злой, бессердечный, а без сердца в нашем деле никак нельзя. Надо по-человечески подходить…

Ларьев молчал, задумавшись.

— Ты рассуждаешь с позиции своей личной неприязни, — помолчав, сказал Виктор Сергеевич. — А ведь надо думать шире… — Ларьев остановился, поморщился. — Что-то сердце стало прихватывать, вот уж ни к чему!.. — он постоял помолчал, лицо его вдруг сделалось серым, землистым.

— Вам плохо? — испугался Егор.

— Ничего-ничего, это пройдет… Съел лишку, пожадничал… Ты не спеши, — сквозь боль улыбнулся он. — Поспеем, дойдем до отдела. Ведь тоже не о пустяках речь ведем. К человеку надо по-человечески и относиться: не спеша, внимательно, подробно… Вот и секрет… Что это?

Егор оглянулся и увидел Лынева, который, размахивая руками, бежал к ним.

— Нашли труп Русанова, — подбежав, выпалил он. — В старой церкви, внизу!.. Сергеев уже там, расследует, велел вас звать…

— Опять он расследует! — возмутился Ларьев и первым решительно двинулся вперед, но тут же вдруг остановился, застонал: — Черт ее возьми! Ну где же ты, куда провалился, когда по делу зовут?!

— Кто? — оглядываясь вокруг, удивился Егор. — Вы кого зовете?

— Да дьявола зову, чтоб он боль эту мою утащил! — лукаво улыбнулся сквозь запотевшее пенсне Ларьев.

— А вы верите в чертей? — набравшись смелости, удивленно спросил Лынев.

Ларьев помолчал, точно не зная, как отвечать на этот несуразный вопрос, после чего все же проговорил:

— Хочу совет вам дать, товарищ Лынев! Читайте и книгу жизни, да внимательнее, а то Македонские не в тот поход вас утянут!

— Понял, товарищ Ларьев, — покраснев, сказал Лынев. — Только про Македонского меня товарищ Воробьев попросил доклад сделать, — объяснил он.

— Доклад — это неплохо, да и Македонский фигура занятная, только больно уж далеко от нас… У нас ведь тоже были свои герои, так?

Когда они добрались до старой церкви, труп уже вытаскивали наверх. Внизу, в яме, поддерживая его снизу, копошились милиционеры.

— А где эксперты? — не понял Ларьев.

— Я сам уже все осмотрел, — махнул рукой Сергеев. — Убит ножом, нож охотничий, вот такой примерно. — Василий Ильич показал примерные размеры. — Я знаю эти ножи. Прямо в сердце, он и охнуть, бедняга, не успел!

— Кто вам дал право самому, без экспертов, осматривать место преступления?! — Ларьев чуть не задохнулся от гнева.

— Да я лучше и быстрее всех их разобрался! Они бы два дня ковырялись! — усмехнулся Сергеев.

— Как вы посмели?! Вы за это ответите!

— Посмел и отвечу, — жестко ответил Сергеев. — Труп в морг на вскрытие! — распорядился он. — Я пока начальник отдела! — обернувшись, добавил он Ларьеву.

— Хорошо, — кивнул Ларьев, — извольте немедленно прибыть в отдел! Пойдем, Егор! — подойдя к Воробьеву, побелев, прошептал Виктор Сергеевич.

Всю дорогу Ларьев молчал. Лишь подойдя к отделу, он вдруг остановился и сказал:

— Ну как будто все подтверждается. Он исчез вроде бы в день диверсии или позже?

— Вечером в день диверсии… — подтвердил Егор.

— Все сходится, все сходится! — Ларьев потер руки, поднялся на крыльцо.

Антонина, увидев Ларьева, поднялась из-за машинки, поклонилась. Ларьев кивнул, прошел в кабинет Сергеева.

— Это еще старая кровь, — пробормотал он.

— Что? — не понял Егор.

— Входит начальник, подчиненный кланяется. Хорошо это или плохо?

— Наверное, плохо, — сказал Воробьев.

— А почему плохо? — допытывался Ларьев.

— А что хорошего?! — усмехнулся Егор. — Теперь нет рабов и господ, все равны, зачем же кланяться?

— Да-да… — Ларьев помолчал. — Но вернемся к нашему разговору. Шульц пишет записку Бугрову: «Я хотел бы зайти к вам через час, переговорить по весьма важному делу. Не обессудьте, что прошусь домой, это касается дел ГРЭС. Эрих Шульц». Он приходит, сидит весь вечер, заговаривает зубы, ибо говорить нечего, а в это время убивают Русанова. Понятно?

— Ага, — пробормотал ошарашенный Егор.

— Вот вам и бублики! — вздохнул Ларьев. — И Бугров здесь ни при чем… А ведь ловко сработано! Какая тонкая организация всего действия, как все продумано! И деньги, и отпечатки пальцев, и пакля, и крупинки песка, и знание турбины, и Русанов якобы в сговоре с Бугровым!

— Так-так-та-ак! — закивал Егор.

— Хотя купюр таких в местном банке нет, купюры эти имеют хождение в Москве… Здесь просчет! Однако не грешно ошибиться при таком раскладе, нс грешно!.. — Ларьев помолчал, пожевал губами воздух. — И все же налицо явная подтасовка! Ведь достаточно тщательно все проверить, как та версия, что именно Бугров был в доме Русанова, рушится. Я проверил и выяснил, что в тот день Лукич видел, как Бугров уходил с электростанции ровно в час, а вы его встретили в час десять, правильно?

— Да, — кивнул Егор.

— И если посчитать, то как раз десять минут и требуется, чтобы от электростанции дойти до дома Русанова! А ведь нужно еще зайти в дом, положить деньги…

— А как же отпечатки пальцев на купюрах? — спросил Егор.

— Это важная улика, — согласился Ларьев. — Зарплату Бугров получает в бухгалтерии, там заставляют его пересчитывать деньги, кроме того, он несколько раз давал свои деньги на покупку то материи, то тонкого провода. Деньги дома хранятся открыто — в вазе. Квартира хоть и запирается, но ключ наверху, на двери, все знают. Приходи, открывай, бери, точнее обменивай. Бухгалтер дотошный, заставляет пересчитывать по нескольку раз, Бугров сбивается…

— Значит, и бухгалтер причастен? — вырвалось у Егора.

— Подозревать можно всех, даже соседей… Просто тот, кто это придумал, ты прав, Егор, он это знал. Рядом с Бугровым надо искать. Я выписал на отдельные карточки всех, кто непосредственно с ним общается. Их двадцать пять человек. Будем всех проверять, делать нечего… Но в первую очередь, конечно, Мокина.

Вошел Сергеев, снял кепку, бросил взгляд на Воробьева.

Егор вернулся с Выселок под утро и успел сообщить Василию Ильичу лишь о том, что живым Катькова взять не удалось.

— Втроем с одним справиться не могли! — усмехнулся Василий Ильич, проходя к столу и усаживаясь на свое место. — Хороши оперативнички, нечего сказать!..

— Старались, Василий Ильич, — не без иронии заметил Егор.

— В другое время взыскание бы наложил, да ладно, меньше возни, важно, что ликвидировали этого гада!

— Вы что-то хотели спросить, Виктор Сергеич? — обратился Сергеев к Ларьеву.

— Я хотел сообщить, — уточнил Ларьев.

Он подошел к столу, вытащил из своей папки бумагу.

— Вот приказ полномочного представителя ОГПУ по Уралу Свиридова, — Ларьев положил приказ перед Сергеевым. — В нем значится, что за неверное ведение дела и нарушения законности вы отстраняетесь от занимаемой должности. Исполняющим обязанности начальника отдела назначается Воробьев…

Сергеев какое-то время сидел неподвижно, потом медленно взял бумагу, стал читать. Василий Ильич не ожидал ничего подобного. Ему всегда казалось, что за любой проступок могут отругать, наказать, посадить на несколько суток под арест, но чтобы вот так, одним махом отстранить — этого он даже в самых страшных снах не предполагал. Ему казалось это невозможным.

— Как это… отстранить?! — поднимаясь, пробормотал он. — Это заговор! Я немедленно подам рапорт! Я… Вы кого хотите отстранить!.. Меня?.. От кого отстранить? От партии? От народа? От власти, которую я же и завоевал?! Не-ет, этого вам сделать не удастся! Его! — Сергеев ткнул пальцем в Воробьева. — На мое место?! Не-ет, я не позволю! Не позволю! — вскричал Сергеев, окинул всех бешеным взглядом, поднялся и, нахлобучим кубанку, вышел из кабинета. Ларьев вздохнул, пожал плечами и, вызвав экспертов, направился с Егором туда, где нашли Русанова.

Они третий час стояли с Ларьевым в пустой, продуваемой всеми ветрами церкви. Внизу в яме работали эксперты. Виктор Сергеевич, сосредоточенно о чем-то размышляя, прохаживался по крепким каменным плитам. Егор сидел у окна, засунув руки в карманы и оглядывая сверху Краснокаменск, лежащий в низине. Дымила труба электростанции.

Ларьев подошел к краю ямы, заглянул вниз.

— Ну, есть что-нибудь? — крикнул он.

— Пока ничего, — отозвался снизу голос.

Когда взрывали церковь, то обрушился пол и внизу оказался огромный подвал. Для чего он был сделан, никто так и не знал. Необходимы были, видимо, специальные раскопки, а заниматься ими было некому.

— Поищите, поищите, — попросил Ларьев. Он вздохнул, подошел к Егору. — Если нож охотничий, надо будет проверить всех охотников и рыбаков, — сказал он.

— Здесь каждый второй охотник или рыбак, — усмехнулся Воробьев.

— Ну что за сергеевская привычка! — не выдержав, рассердился Ларьев и, переходя уже на примирительный тон, добавил: — По-твоему, если таких ножей много, то и искать не надо?..

— Да это я так, — вздохнул Воробьев.

— Понимаешь, если верна твоя идея относительно того, что преступники нарочно не сожгли турбину, а лишь остановили ее, чтобы лишить нас гарантии, а я думаю, что здесь ты прав, то теперь они должны готовиться к этому, так? — заговорил Ларьев.

— Так-так-та-ак! — загорелся Егор, польщенный тем, что Виктор Сергеевич сказал «твоя идея».

— Ну?! А мы сидим в небо глядим, звезды считаем?.. Так?

— Так-так-та-ак! — вздохнул Егор.

— Ну чего растакался? Беспокоит меня затишье это, ох как беспокоит! Сколько уже прошло, месяц?

— Да чуть поболе будет…

— Тем более, что мы их основательно вспугнули! Бугрова выпустили, Русанова нашли, даже Сергеева, вон, сместили! Встревожиться они должны, ускорить свои злодейские планы! Так, что ли, господин Шерлок Холмс?.. — усмехнулся Ларьев.

— А можа, наоборот, затаились, решили переждать? — пропустив мимо ушей ироническую реплику насчет Шерлока Холмса, задумался Егор.

— Можа не можа! — передразнив, рассердился Ларьев. — Нам гадать негоже! Посты удвоили?

— Да, и охрана теперь вдоль забора…

— Значит, чужой не пройдет, а своего станционного мы еще не знаем…

— Всех вроде проверили… — нахмурился Егор.

— Видишь, как бывает? Зайдешь в тупик и вроде выхода нет, хоть караул кричи! Ходи, вот, мерзни по этой церкви да жди чуда какого-то! Бывает и так. Но главное, надо работать, и верить, и работать вдвое, втрое больше, чем враг! Тут уж другого нет…

Ларьев помолчал, пожевал губами воздух, глядя на дымящего свой «Максул» Егора. В кожанке на сквозняке — церковь продувало со всех сторон — он закоченел, и красный нос, будто морковка, горел на его темном, изрытом оспинами лице.

— И чего ты такие гнусные папиросы куришь? — морщась, спросил Ларьев.

— Не знаю, — пожал плечами Егор.

— Вот, например, папиросы «Леда»! Как это была реклама?! А, вот, вспомнил: «„Леда“ — табак вкусный и легкий, даже бабочке не испортит легких» А? Или вот эти: «Папиросы „Шутка“ не в шутку, а всерьез — вкусней апельсинов, душистей роз». А «Максул» твой дегтем отдает!

— Дешевые зато… — пробурчал Егор.

— Не гонялся бы ты, поп, за дешевизною, — промычал Ларьев, глядя в оконный пролом церкви.

Эксперты что-то увлеченно рассматривали через луну, и Егор даже присел около ямы на корточки.

— А кто это идет вон? Я не узнаю… — Ларьев кивнул на человека, быстро шагающего вдали по улице. Воробьев подошел, присмотрелся.

— Это Левшин, — усмехнулся Егор.

— Шагает он… — Ларьев осекся. — Выправка есть…

— Он же воевал, — подсказал Воробьев.

— Да-да, знаю… — кивнул Ларьев, думая о своем. — Так вот, факты, Егор Гордеич, можно иногда раскладывать и так и этак, бывает, они словно сами в ряд прыгают, но ведь ты по-человечески-то видишь, к примеру, что Бугров честный, порядочный специалист, что нет у него двойного дна, а это тоже факт, не так ли?

Воробьев кивнул.

— И важный, заметь, факт, а мы вроде его стыдливо обходим: мол, мало ли что, это еще ничего не значит! Значит, еще как значит! Если человек завел семью, дорожит ею, дорожит своей работой, влюблен в нее, имеет твердый авторитет, снискал уважение и популярность, это очень много значит, и нельзя одним махом это перечеркивать. А мы порой привносим в работу свою зависть, обиду, и вот тогда до роковой черты совсем недалеко. Ведь мы — политическое управление, и уж для кого-кого, а для нас политический авторитет человека должен иметь первостепенное значение. Вот и получилось с Бугровым нехорошо… Я все думаю об этом и все больше убеждаюсь в том, как надо осторожно к человеку подходить. А то ведь неровен час и наш авторитет подсечется… Он на германской воевал?.. — помолчав, вдруг спросил Ларьев. — Левшин этот?..

— Да, вроде…

— И в каком чине?

— Не помню сейчас…

— Ногу уж очень характерно выбрасывает, словно его постоянно на плацу муштровали… И, судя по походке, характер сильный, волевой, властный…

— Черт! — Ларьев снял пенсне, достал платок, протер стекла. — Знаешь, я уже отговариваю себя от этого Левшина! — усмехнулся он. — Я тебе рассказывал, как несколько раз вот так, увлекшись версией, ошибался. Вот и теперь постоянно себе внушаю: не торопись, проверь, спокойнее, без пафоса!.. А сам все больше и больше к этому Левшину склоняюсь. Уж больно часто его имя в наших делах мелькает. Сегодня утром чуть на вокзал снова не пошел, еле остановил себя! И вот опять! Увидел, как он вышагивает, и ну себя взнуздывать! А улик никаких… А что Мокин?..

Егор молчал, глядя в проем церкви.

— И к Мокину у нас пока ключика нет, — проговорил Ларьев. Надел пенсне. — Что же, будем искать!

Они помолчали, каждый думая о своем.

— А Лынев твой, вон, книжку читает, — Ларьев покрутил головой. — В библиотеку его что ли сдай, а то убьют!

Лынев действительно, стоя в оцеплении, читал книгу и грыз сухарь. Егор нахмурился.

— Я сейчас скажу, — кивнул Егор и направился было к Лыневу.

— Не надо, — вдруг остановил его Ларьев. — Пусть читает… Не в засаде же!.. И потом… — вдруг потянувшись, радостно проговорил Виктор Сергеевич, — если вдуматься, это, батенька мой, и есть социализм во всей своей прекрасной чистоте! Боец использует каждую свободную минуту, чтобы черпать сокровища, которые накопило человечество, и к такому богатству у нас для каждого дверь открыта!

Вылезли из ямы эксперты.

— Ну что?.. — улыбаясь глазами сквозь пенсне, спросил Ларьев.

— Ничего, — виновато развели те руками.

— Ну и хорошо! — вдруг радостно проговорил Ларьев. Айда, ребята, к Егору Гордеичу чай пить! Он всех нас приглашает! — взмахнул руками Виктор Сергеич, и Егору, ни сном ни духом не ведавшему о таком приглашении, ничего не оставалось делать, как подтвердить его и лихорадочно соображать, чем гостей потчевать, так как он не был дома более суток.

XVII

Однако зря Егор волновался: нашлась дома заварка и даже кусок сахара. Его вмиг покололи, вскипятили чайник на примусе, расселись на кровати и подоконнике.

— Я думаю, скорее всего убили его наверху, а в яму просто сбросили, потому что, кроме следов сапог наших милиционеров, — рассуждал старший эксперт Николай Николаевич Елин.

— …И их же окурков, — вставил, усмехаясь, его помощник Платон Гусев, — больше ничего и нет.

— Следы были наверху, но прошло уже немало времени, да навалилось зевак сразу множество, стали разгонять, — продолжил Елин, деликатно продолжая пить чай. Он пил с достоинством, неторопливо, не мешая своему сообщению. — Рады бы другим чем помочь, да чем уж богаты…

— Крови много вылилось, — заметил Гусев.

— Да, крови много, он, видимо, еще долго жив был, даже стонал, наверное, ночь, к утру отошел… поддержал Елин.

Ребята еще пожаловались Ларьеву на отсутствие всяких химпрепаратов, технического оборудования, и Виктор Сергеич обещал помочь. Потом Егор заторопился на дежурство к девяти, и пришлось заканчивать чаепития.

На следующий день Ларьев заявился в отдел еще затемно, часов в шесть.

Ночью позвонили из больницы и сообщили, что к ним в бессознательном состоянии был доставлен Сергеев Василий Ильич с сильным сердечным приступом. Почувствовав боль, он сам дошел до больницы и рухнул на крыльце. Пока находится без сознания. Егор, встревоженный происшедшим, позвонил утром в больницу, однако на этот раз его успокоили: после двух уколов Сергеев пришел в себя, но самочувствие пока не пришло в норму. Егор лишь успел поведать все это Ларьеву, как в сенях послышался шум, и не успел Егор сообразить и меры предосторожности принять, — отвыкли уж за десять лет мирной жизни, — как дверь распахнулась и в кабинет ворвался Бугров. Егор уж потом подумал: войди кто другой, кому они мешают, — уложил бы их в два счета и ушел бы непойманным.

Глаза Бугрова горели, он шагнул к столу и выпалил:

— Посадите меня! Я — враг народа, и посадите меня!

— Не понял, Никита Григорьевич, — пробормотал Егор.

— Коли вы считаете меня виновным, то посадите, посадите сразу, я подпишу ваши бумаги! — голос у Бугрова дрогнул. — Чего же тянуть, зачем так мучить человека?! Он ходит и ходит, и все смотрят, шарахаются от меня, точно я прокаженный! А теперь уж другой, и все видят, боятся… Так нельзя! Нельзя!

Бугрова затрясло, он не мог выговорить больше ни слова.

— Я сейчас! — Воробьев сбегал, принес воды. Бугров залпом выпил.

— У меня жена музыку преподает, так кто-то слух пустил, что она с детьми белогвардейские песни разучивает, к ней детей отпускать боятся! Я член партии, я обязан знать, что я совершил, вы обязаны по-человечески подходить!

Бугров не выдержал, закрыл лицо руками, зарыдал. Воробьев не знал, как его успокоить. Принес еще воды.

Даже Ларьев растерялся, не зная, как успокоить Бугрова.

— Вот, выпейте еще воды, — предложил Егор.

Бугров выпил воды и затих. Сидел, опустив голову, изредка всхлипывая и сотрясаясь всем телом.

— Кто другой, Никита Григорьевич, объясните толком? — спросил Егор.

— Ну сначала Сергеев все ходил по пятам… Я ночью по нужде в четыре часа утра вышел, а он стоит… Когда, говорит, признанье свое принесешь, контра?! Я и работать не могу, хожу под конвоем, ко мне люди подойти бояться… С женой припадок…

Бугров не выдержал, снова закрыл лицо руками, заплакал.

Егор и Ларьев молчали. Ларьев поднялся, отошел к окну. Оглянулся, точно говоря взглядом: успокой, что стоишь?!

— Успокойся, Никита! Кто еще-то теперь?

— Семенов… Вышел, я дежурил на станции, а он стоит… Я больше так не могу, все, сил уже нет… Согласен подписать, что скажете… — почти шепотом добавил он.

— Я хочу попросить у вас прощения за самовольные действия нашего сотрудника, — поднявшись и помолчав, проговорил Воробьев. — Мы, то есть, ни я, ни Виктор Сергеевич Ларьев из Москвы, таких указаний никому не давали… Вы, наверное, слышали, что Сергеев отстранен от должности начальника отдела. Причиной тому, одной из причин, ваш незаконный арест… Я давно собирался зайти к вам и принести извинения, но вот, пользуясь случаем, приношу их…

— Идите и спокойно работайте, — сказал Воробьев. — Я вам обещаю: больше ничего подобного не повторится! Еще раз извините!

— А… нашли их? — спросил Бугров.

— Таких сведений я вам дать не могу, — сухо сказал Егор.

После ухода Бугрова Егор долго не мог прийти в себя.

Виктор Сергеевич молчал, неподвижно глядя в окно, потом поднялся, достал из кармана телеграмму, в которой ему предписывалось немедленно выехать и Москву.

Егор дважды перечитал сухой лаконичный текст приказа и растерянно взглянул на Ларьева.

— Когда?..

— Сегодня, — он вздохнул. — Через три часа…

Егор кивнул. Схватился за папиросы.

— Надо поговорить, — Ларьев вытащил часы-луковку. — Все подробно обсудить, время еще есть… — он встряхнулся и, грустно улыбнувшись, посмотрел на Егора. — Ты молодец, с Бугровым говорил выдержанно. Люди могут кричать, плакать, биться в истерике, ты — не имеешь права.

Ларьев задумался, помолчал, барабаня пальчиками по столу, точно пробегая мысленно готовую речь перед выступлением.

— Итак, у нас на сегодняшний день наиболее серьезная версия Левшин — Мокин. Серьезная в том смысле, что есть некоторые косвенные улики, подтверждающие причастность их обоих к диверсионной деятельности. Улики не прямые, их нельзя предъявить им обоим в качестве обвинения и арестовать их. Поэтому твоя задача, во-первых, найти прямые улики. Или доказать, что оба, Левшин и Мокин, не причастны к диверсиям. Будем рассуждать. Шульц — глава шпионской сети германской и не исключено, — Ларьев поднес палец к губам, — английской разведки. О его агентуре мы кое-что знаем. Но приоткрывать этот канал информации мы не имеем права. Сам понимаешь, откуда он исходит. Значит, чтобы разоблачить Шульца, надо искать здесь. Мы уже действуем сейчас и по другим направлениям его деятельности. Однако о существовании резидента здесь мы узнали тоже из надежного источника. Более того, диверсии на электростанциях — часть задуманного крупнейшими промышленниками и правителями Запада контрудара по нашим планам построения социализма. «Социализм не должен быть построен! Этот миф мы должны похоронить под обломками их электростанций, фабрик и заводов» — это подлинная фраза одного из руководителей западной разведки. План этот финансируют Детердинг, Крупп, Сименс и другие воротилы капитала. Как видишь, корни местной диверсии уходят слишком далеко. Но вернемся в Краснокаменск. Шульц трижды приезжает в этот городишко, и я представляю, как он мучился, бедняга, в холодных номерах вашей гостиницы, проклиная все на свете. Но ездил не зря. Здесь его агент, агент крепкий, и Шульц готовит, я бы сказал даже, разыгрывает точно по нотам прекрасную операцию. Остановка турбины, все улики на прекрасного специалиста и… Пока не все ноты сыграны. Итак, кто он? Кем Шульц дирижирует? Мы вместе неожиданно вышли на Левшина. И я начал думать о нем. И вот что получается!.. — Ларьев разволновался и, потирая руки, заходил по комнате. — Нет, тут, брат, кое-что есть, кое-что я сумел зацепить. Во-первых, Левшин живет и работает здесь семь лет. Переехал в тот момент, когда достраивали электростанцию. И ровно через два месяца пожар — разлили «случайно» керосин. Ладно, кое-кого вы арестовали, даже осудили, я тут пролистал протоколы допросов. Поначалу человек все отрицает, у одного даже алиби железное имелось, и вдруг, на тебе — признание, раскаяние и прочее. Открытый суд, на суде снова отрицание всего. Да видно, что люди невиновны, фактов мало, а крика много. Потом построили каменное прочное здание. Тут все в порядке. Пустили турбину, а через месяц она встала. Вину свалили на немцев, якобы турбина плохая, но они вину не признали, а мы им не доказали. Опять пустили. И время от времени с периодичностью в полгода раз что-то выходило из строя. Безусловно, нельзя все списывать на некие тайные враждебные силы — никто об этом, кстати, не задумывался, что тоже плохо, — и все же закономерность тут есть! Словно кто-то помогал этим авариям, подталкивал их. И вот еще факт. С этого же времени работает Мокин на станции… Исчез один техник Спиридонов, по отзывам, пил в последнее время, имел сомнительное прошлое. Потом появился Русанов…

Ларьев помолчал, глядя в окно. Пожевал губами воздух.

— Ну с Русановым, — продолжил он, — мне самому не все ясно. Есть тут кое-какие закавыки. А вот с Левшиным ситуация любопытная. Да, был он на империалистической, тяжело ранили, даже посчитали убитым, но выжил. Что делает обычно солдат, пережив такое? Едет домой к матери! Левшин едет в Тверь, из нее в Симбирск, находится там в то время, когда в городе орудуют белочехи, затем неожиданно выплывает сначала в Екатеринбурге, потом в Омске и работает там в железнодорожных мастерских, правда, помогает подпольщикам, партизанам, вступает в партию после разгрома Колчака… Не настораживает биография?

— Что-то есть такое… непонятное, — пробормотал Егор.

— Во-во! — встрепенулся Ларьев. — Безусловно, в каждой биографии есть свои невнятицы, но тут… уж больно легко он пронырнул в наше время. И заметь, до сих пор домой не съездил! Вот ты поступил бы так?

— Да как это, мать ведь?! — оторопел Егор.

— Вот то-то и оно! И еще ты мне сам сказал: умен, хладнокровен, в стороне держится… Вроде как таится… От чего? И разговор с Мокиным о деньгах, и внезапная женитьба. Это ведь чтоб подозрение отвести! Кстати, Мокин в день аварии ушел поздно, в одиннадцать вечера. А еще чуть позже Лукич с Русановым пьют чай, так? — раскладывал, как пасьянс, факты Ларьев. — И Антонина не помнит, во сколько отец пришел, легла полдвенадцатого, словом, вопрос об алиби Мокина очень сомнителен… И еще одно. Мокин начисто отрицает набойки на своих сапогах, отделываясь шуткой, что сапожник без сапог. А ведь Мокин человек бережливый, копейке счет ведет, так?

— Так-так-та-ак! — внимательно слушая Ларьева, отозвался Егор.

— Что же это получается, он нарочно будет стаптывать задники, приводить в негодность сапоги?.. Думаю, если сейчас осторожно проверить, то можно увидеть на каблуках у Мокина след от набоек!..

— Как это?.. — не понял Егор.

— Он их снял, ибо Русанов знал, что набойки были у Мокина особенные, фигуристые. Он ведь мастер по сапожным делам, и, дабы чем-то отличиться от других, поставил себе набойки особо затейливые, с таким рисунком, что враз отличишь… Поэтому Русанова в одночасье и убрали. Другого мотива нет… А сейчас, когда таять начало, Мокин вдруг в валенки вырядился…

— У Антонины бы спросить, в чем сегодня ушел?! — загорелся Егор и, поднявшись, хотел уже бежать в приемную.

— Не надо, только вспугнешь! Сапоги он не сегодня завтра наденет. Вот тогда и вызовешь его в больницу, будто с анализами что-то. И посмотришь. Терпение, выдержка, хладнокровие и большие, чем у врага, — вот наше оружие! Только тогда мы выиграем…

Ларьев уезжал. Договорились, что по своим каналам Виктор Сергеевич затребует все сведения о Левшине, а Егор пошлет Микова в Сопени, где родился Левшин и куда ни разу не ездил, все выспросит о нем и привезет человека, хорошо его знавшего. «Возможно, что мы зря подозреваем Левшина, — задумчиво сказал Ларьев. — Но скорее всего мы все же на верном пути!..»

— Я с Левшиным встречался два раза, — уже прогуливаясь с Егором по перрону и поджидая московский, размышлял Ларьев. — Первый раз в столовой, когда ты ездил в Выселки, второй, уже из любопытства, недавно. Левшин по биографии до двадцати лет прожил в деревне, и это не могло не отложить на него свой отпечаток. Но у Левшина окающий московский выговор, выправка вышколенного офицера, хоть он ее и прячет. Помнишь, мы в церкви стояли? Выброс ноги, взмах руки — безукоризненны. Он забывается, видимо, время от времени, и срабатывает привычка. Потом взгляд — холодный, отчужденный, изнутри. Вообще-то можно предположить, что не очень ему наш социализм и нравится, но чтоб до такой степени — вряд ли. Левшины были бедняки, они ничего не потеряли при революции. Все это тоже факты. Пусть и лирические, но факты. И закрывать на них глаза мы не имеем права… — Ларьев вздохнул.

Подошел московский. Они обнялись, расцеловались как старые друзья. Ларьев оставил свои телефоны, рабочий и домашний, попросив держать его в курсе расследования и обращаться с любой просьбой.

Провожал Ларьева и Левшин. После отхода поезда даже подошел к Егору и угостил его «Посольскими».

— Ну что, до чего-нибудь докопался этот?.. — закурив, спросил он, кивнув в сторону ушедшего московского.

— Да нет, — махнул рукой Егор. — Выпустил Бугрова, снял Сергеева, чтобы видимость работы показать, и уехал. А как дальше быть, прямо не знаю!

— Н-да, — помолчав, сочувственно промычал Левшин. — Все-таки Сергеев у вас человек опытный, он зря упорствовать не станет, что-то есть, видно, за Бугровым этим!

— Да если ничего больше не найдем, снова им займемся, — согласился Егор. — Когда свадьба-то?

— Да по теплу сыграем, — улыбнувшись, вздохнул Левшин. — Родственниками тогда станем! — толкнул он в бок Егора. — Один коллектив!

— Эт точно! — согласился Егор. — Эх и гульнем мы свадьбе! — весело проговорил он.

— Сам-то че не женишься? — спросил Левшин.

— Не берут! — по-простецки посетовал Егор. — Нашел бы какую-нибудь, не очень старую. Я, видишь, рябой да неказистый, а ты вон у нас какой богатырь.

— Ладно, сыщу я тебе кого-нибудь по дружбе… — закручивая ус, задумался Левшин. — Вдвоем с Антониной что-нибудь придумаем. Теперь ты начальник, жену надо, а то не так этот момент изобразить могут…

Они попрощались. А через день Мокин вышел на работу в сапогах. Тогда Егор и заставил его прийти на повторный осмотр. Ларьев как в воду глядел: на каблуках Мокина были видны еще свежие следы от набоек.

XVIII

Никогда еще Егор не попадал в такой переплет. Если преступники Левшин и Мокин, то вот они, хватай, допрашивай, уличай. А как схватишь, если улик нет? То, что биография странная у Левшина, так странности еще не улики. А как, где их искать — неизвестно. Ну, хорошо, были у Мокина набойки. Ну снял, оборвались, отлетели, мало ли что… Хотя не тот Мокин человек, чтобы задники зазря стаптывать. Не тот…

Антонина хохотала в приемной, слушая нашептывания Семенова. Уж очень он хорохорился перед ней, словно отбить хотел у Левшина. Так Егор с ним и не поговорил по поводу убийства Катькова. Да и Семенов его сторонится, точно чувствует вину за собой.

Егор сидел в кабинете, курил, ощущая, что с отъездом Ларьева расследование зашло в тупик. Лынев ходит проверяет ножи, хотя Егор понимает, что дело это бесполезное. Миков уехал в Сопени по опознанию Левшина. «В парламент Боливии вынесен законопроект об отделении церкви от государства и национального церковного имущества, — прочитал Егор в газете, лежащей на столе. — Интересно, — подумал он, — они тоже за социализм или это временная уступка давлению социалистов?.. „В Сан-Маргарете проделаны удачные опыты радиопередачи на волне всего в 18 см. Для передачи и приема понадобилась совершенно незначительная мощность в полкиловатта…“. Где этот, Сан-Маргарет? Что это за 18 сантиметров, что за волна?..»

Егор вздохнул. Ничего он не знает, а еще за преступниками поставлен гоняться. Такого пустяка, как Сан-Маргарет, не знает! А вот еще: «В связи с успешным наступлением повстанцев в Никарагуа, туда из САСШ направлены крейсер и канонерка. В Никарагуа сейчас находится четыре военных корабля САСШ». Никарагуа, где это?.. И политической карты мира нет! Как же так? Вот сейчас бы посмотреть, где это Никарагуа, а посмотреть нельзя. Егор встал, заходил по кабинету. Антонина снова захохотала. Воробьев не выдержал, выглянул в приемную.

— Антонина Афанасьевна! — строго сказал он. — Зайдите в кабинет!

Семенов смотрел в окно.

— А вы, товарищ Семенов, напишите объяснение, как это с четырех метров попали Катькову в голову, имея приказ Сергеева взять бандита живым и являясь лучшим стрелком ОСОАВИАХИМа! — на той же интонации проговорил Воробьев.

— Вы что же… меня подозреваете?.. — опешив, спросил Семенов.

— Да, я вас подозреваю, — сказал Егор и закрыл дверь.

Вошла напуганная таким разговором Антонина.

— Вот что, Антонина Афанасьевна, — походив по кабинету, строго сказал Егор. — Необходимо срочно купить политическую карту мира!.. И желательно прямо сейчас!

Антонина ушла. Егор еще помотался по кабинету, и ему стало совсем худо. Он привык действовать, наступать, а тут не знал, за что уцепиться. Следить за ними нельзя, учуят, это верно, но как же иначе? Ждать, когда еще больших дел натворят?.. Негоже! А что делать?..

Егор набросил куртку, решив сходить к Бугрову, расспросить его о Мокине. Стоял конец апреля, снег уже сошел, но погода не спешила баловать теплом, ветер дул холодный, северный, и хмурые тучи грозили новым снегом. Белые мухи летали в воздухе. Егор уже пересек площадь, когда его окликнули. Он оглянулся. Девушка в красной косынке и кожанке бежала к нему, размахивая руками. Это была Катя. Егор не сразу ее узнал в этой странной кожанке, в черной юбке и сапожках. Она похудела, вытянулась, и на скуластом лице теперь горели светлые яростные глаза, преобразившие в один миг все лицо. Егор смотрел на тихую раньше Катю с удивлением и любопытством.

— С революционным приветом, Егор Гордеич! Забыли меня совсем?

Егор молчал, потом улыбнулся, давая Кате понять, что и не забывал ее надолго.

— Увидела вас и вспомнила, как была влюблена без памяти, — весело, задиристо сказала она. — Ночами ревела, ужас, стыдно вспоминать!

Она вздохнула, щуря свои красивые, чуть раскосые глаза.

— Я так изменилась, что вы не в силах выговорить ни слова?.. Я была на курсах агитаторов в Москве и теперь работаю в школе организатором по внеклассной работе, — еще смущаясь, говорила она. — И хотела вас пригласить выступить…

— Меня?.. — удивился Егор.

— Мы проводим серию диспутов в том, что такое революционное сознание и как его выработать. — Катя, не отрываясь, смотрела на Егора. — У меня есть один ученик Стулов. Он вчера довел до истерики преподавательницу литературы, доказывая, что Пушкин был контра и помещик, а, значит, изучать его не надо. Ведь известно, что во время восстания декабристов он отсиживался в деревне, порол крестьян по субботам и спаивал няню-старушку. Даже сам признавался: «Выпьем, бедная старушка!» Я перечитала его стихи и пришла к выводу, что Стулов прав. Почти через стихотворение восхваление вина, любви, утех и полное отсутствие коллективизма. Одно «я» и больше ничего! Кстати, как вы относитесь к тому, что Канада запретила ввоз советских товаров лишь на том основании, что СССР не является участником версальского договора? — спросила Катя. — Соединенные Северо-Американские Штаты и Китай тоже не являются участниками договора в Версале, однако им почему-то Канада не запрещает ввозить свои товары?! Не есть ли это новый этап интервенции против пашей страны?.. Полянскому дали десять лет, слышали?..

— Нет, — пробормотал Воробьев, ошарашенный столь неожиданным напором.

— Кстати, мы в этом вопросе поступили совершенно правильно, запретив со своей стороны ввоз канадских товаров! — торжествующе проговорила Катя. — Проживем без канадской тушенки!.. Не женились еще, Егор Гордеич?.. — вдруг спросила Катя.

— Нет, — робко ответил Егор.

— А когда назовем виновников аварии на ГРЭС? — в упор спросила Катя. — Трудящиеся ждут результатов вашего затянувшегося расследования. Молодцы, что ликвидировали Катькова, но город должен знать и вредителей наших турбин! Бугров действительно непричастен к аварии?..

— Да, — вздохнул Егор. — Он…

— Не будь к обороне глухим, тебя призывает ОСОАВИАХИМ! — весело продекламировала Катя, перебив Егора. — Я тоже отказалась выйти замуж, решив окончательно порвать с буржуазными пережитками в своем сознании! Семья, кстати, самый стойкий из всех пережитков! Ведь надо же было придумать такую хитрую западню! Все эти кровати, подушки, все эти предметы пошлости, которые до сих пор мы не стесняемся даже продавать, за ними гоняются, ими спекулируют — это было ловко придумано буржуазией, чтобы отвлекать народ, особенно женскую половину от классовой борьбы. Я чуть было не угодила в эти сети, но теперь, как видите, вырвалась из них и рада видеть вас, Егор Гордеич! Так придете к нам?

— Сейчас не знаю, столько работы… — пробормотал Егор.

— Ничего, работа не уйдет, а дети — наше будущее. Расскажите им хотя бы о ликвидации банды и непримиримости ко всяким проявлениям буржуазных замашек, еще существующим в нашем быту. Надо, надо, товарищ Воробьев! — решительно тряхнув головой, сказала Катя. — Ну мне в женсовет! До встречи! — она крепко пожала ему руку и смело взглянула в лицо, тотчас вспыхнув, и, дабы скрыть смущение, немедля ушла, но Егор видел, что она еще любит его и яростно борется с этой любовью. И странное дело: ему даже захотелось ее догнать, но Егор сдержал себя.

Бугров был дома, уходил вечером в ночную смену и в свободное время мастерил полки для посуды.

— Растем бытом, — точно оправдываясь, проговорил он. — Нужны полки, что делать… — он прервался, закурил. — Чай будете?

Егор кивнул, снял фуражку, сел. Никита Григорьевич ушел в сени разжигать примус, загремел чайником. Воробьев оглядел уютное жилище Бугровых. На стене портрет Маяковского и еще одного с бородкой, кого — Егор не знал. «А портреты украшают, — подумал Егор. — Надо Маяковского тоже прилепить, пусть смотрит».

Сидя в комнатке Бугрова, Егор вдруг подумал: а смог бы он один без помощи Ларьева выйти на Левшина? Конечно, Ларьев многое знал о Шульце, и про то, что в городе есть немецкий агент, но ведь и Егор сам тоже пришел к этой мысли. Более того, он внимательно перечитал отчеты Прихватова о действиях Шульца в Краснокаменске… «Постой-постой, — вдруг спохватился Егор, — а ведь фамилия Левшина в этих отчетах не фигурирует! Это ему Прихватов рассказал на словах, а в отчет не вписал, видимо полагая, что нечего всякую ерунду вписывать. А если бы вписал, Егор бы обратил внимание!» Он вдруг вспомнил, как его резануло левшинское «извините» тогда на вокзале, когда приезжал Шульц. «Эх, жаль Ларьеву не успел рассказать, — подумал Егор. — А может быть, тогда Левшин и не болен был вовсе, а нервничал, ожидая тайного знака от Шульца, поэтому и бросил, не контролируя себя, это „извините“. Так-так-та-ак! — Егор радостно вздохнул, снова почувствовал прилив сил и боевого духа. — Нет, Ларьев прав, раскисать не стоит, рано или поздно Егор бы и сам, без Виктора Сергеевича, докопался бы до этого Левшина! Уже много таких странных несообразностей собиралось у него относительно этого ухажера Антонины, и они все равно бы указали верный путь. Искать и не сдаваться в полон трудностям — вот закон, по которому стоит жить!»

Вернулся Бугров, сел к столу, пригласив придвигаться со стулом и Егора, вытащил варенье, две голубые чашки.

— Чем обязан? — расставляя чашки, спросил натянуто Бугров.

— Я бы хотел услышать о Мокине, — спросил Егор.

— Кисель, а не человек, — махнул рукой Бугров.

— Какие у вас отношения?

— Сейчас никаких, а раньше каждый день виделись. Я же был за начальника, а он завскладом, сами понимаете… — Бугров развел руками. — Счета, подписи, накладные…

— А набойки ставил вам на сапоги? — спросил Егор.

— Набойки?.. — Бугров недоуменно пожал плечами. — Вроде ставил, я не помню… — Бугров задумался. — Да, ставил…

— Какие денежные вопросы решали?.. Деньги давали ему?

— Свои как-то давал, топорища он тут заказал одному, тот привез, денег не оказалось в кассе, а я собрался шубу жене покупать, вот и отдал…

— Пересчитывать заставлял? — спросил Егор.

— Да. Он аккуратный…

С Левшиным Никита Григорьевич не был знаком.

Они попили чаю с вареньем, Егор еще поспрашивал Бугрова о Мокине, но тот ничего вразумительного сказать больше не мог.

— А это, кто с бородой? — спросил уже на пороге Егор.

— Чайковский Петр Ильич… Композитор, — добавил Бугров.

— A-а, слышал, — кивнул Егор. — Хорошее лицо…

Воробьев ушел, взяв слово хранить разговор в тайне.

Уже выходя, Егор столкнулся с Ниной, она бежала домой и, увидев Воробьева, остановилась, с тревогой глядя ему в лицо.

— Мне соседка сообщила, что вы снова пришли, — побледнев, прошептала она. — За ним…

— Да так, кое-что спросить заходил, — улыбнулся Егор. — Чаю попили.

Нина кивнула, даже попыталась улыбнуться.

— Все в порядке, — сказал Егор и направился дальше, а Нина еще долго стояла у калитки, не в силах идти дальше: ноги не шли.

На обратном пути он зашел в больницу и с удивлением узнал, что Сергеева выписали еще утром. Он направился было к нему, но на полпути остановился, может быть, он в отделе и Егор зря только время потеряет. Но в отделе Сергеева тоже не было. В это время приехал Миков, привез Митяя Слепнева из Сопень, и Егор о Сергееве забыл на время. Митяй, низкорослый мужичок с рыжеватой свалявшейся бороденкой, с Колькой Левшиным бегал еще в детстве в ночное, пас лошадей и коз, но как забрали Левшина на войну, с тех пор его не видал. Не понимая толком, зачем его привезли бесплатно на «чугунке» да с таким мандатом, какой был у Микова, Митяй соображал слабо и все время просил отпустить его обратно даже без билета и проездных, которые ему обещал Миков. Если продержать его сутки, подумал Егор, то он, пожалуй, совсем перепугается, и тогда его опознание совсем ничего не будет стоить. Поэтому Егор сказал, что Митяя отпустят сегодня же, и стал растолковывать ему смысл их просьбы: посмотреть со стороны на одного человека и, если это не Левшин, то виду не подавать, а промолчать. Митяй затряс бороденкой, стал вытаскивать яйца и сало, чтобы Егор забрал их себе, но Воробьев приструнил его тут же, приказав забрать обратно. Он велел Микову выдать предписание товарищу из Сопень, чтобы в колхозе, куда вступил Митяй, знали, что он, Митяй Иванович Слепнев, выполнял поручение Краснокаменского отдела ОГПУ.

Митяя с его мешком усадили на перроне на лавочку и сказали, сейчас должен прийти один товарищ, смотри внимательней. Митяй разволновался, затеребил свою рыжую бороденку, беспокоясь вслух о том, что за столько лет отсутствия Кольки Левшина, он может и не узнать его.

— Ничего, — успокаивал Воробьев, — не узнаешь, тоже хорошо!

— Ну как, — волновался Митяй, — столько везли, денег на меня тратили, а я не узнаю… — Митяй еще что-то бормотал, а Воробьев подумал, что если Слепнев Левшина не узнает, то его надо будет брать, хотя бы для выяснения личности. Ларьев хотел навести еще кое-какие справки, взяв с собой фото Левшина из газеты.

— Идет! — выскочив на перрон, доложил Миков.

— Пошли, — кивнул Егор Микову. — А ты смотри! — бросил он Митяю, и они ушли в кабинет начдороги, откуда был виден Митяй.

Вышел на перрон Левшин, Митяй впился в него, привстав от усердия. Левшин прошел мимо, но сердце точно кольнуло, он остановился и, оглянувшись, взглянул на мужичка.

Где-то он его уже видел, только где вот и почему мужик так странно на него смотрит? Левшин выдавил полуулыбку, развернулся, сделал даже шаг к Митяю.

— Что тебе? — спросил Левшин.

— Кольша?.. Левшин!.. — пробормотал Митяй.

Левшин подошел ближе, кивнул головой.

— Это я, Митяй, Матрены-то Ивановны, что рядом с вами жила, сын…

— Митяй! — помедлив, проговорил Левшин, крепко обнял его. — Ты как здесь?

— Да вот, — Митяй заоглядывался. — Сказали, будто ты жив, поехал сам поглядеть… А то у нас болтают черт-те что, дом даже твой заняли уж после смерти Лукерьи. Петрова Степана сын Михаил живет, дак скажу теперь, что жив ты…

— Ну, пойдем ко мне, поговорим! — Левшин стоял на месте, пытаясь справиться с судорогой, связавшей лицо.

— Да, я это… — Митяй заулыбался, развел руками. — Я, это, на день токо, дак с товарищами и проездом, значить…

— С товарищами проездом, — тоже оглянувшись, проговорил Левшин. — Жалко!

— Да вот, они тут велели ждать! И поезд через час опять же. Приехал бы, за милу душу твое возвращение бы отпраздновали. А?

— Заеду, Митяй! Летом приеду, жди!

Левшин вдруг обнял его, похлопал по спине.

— Вот уж порадуешь всех! — запел Митяй.

— Передавай там всем поклон от меня! — бросил напоследок Левшин.

— Передам, как же теперь, передам! — затряс головой Митяй.

— Ну, бывай! — Левшин ушел.

Митяй постоял, потом сел на лавку. Вышел Миков, кивнул, приглашая Митяя в вокзал.

Митяй встрепенулся, побежал в вокзал.

Егор видел и судорогу, связавшую лицо Левшина, и пот на лбу, и страх, и растерянность, но Митяй, похоже, узнал его, откуда тогда страх, судорога? Непонятно…

Миков ввел Митяя в кабинет начальника дороги, сел писать протокол.

— Ну что? — спросил Воробьев.

— Да вроде бы он, — пробормотал Митяй.

— Что значит «вроде»? — спросил Воробьев.

— Ну, чернявый, такой же, — пожал плечами Митяй. — Глаза только чужие, вроде…

— Может быть, ты обознался, Митяй? — спросил Воробьев. — Сначала показалось, будто он, а потом…

— Да нет! — уверенно сказал Митяй. — Он меня тоже признал. «Здорово, грит, Митяй!»

— Так и сказал? — уточнил Воробьев.

— Так и сказал. Поклон всем передал и в деревню хотел приехать, а как же… Только здорово он изменился, видно, потрепало на двух войнах!.. — Митяй вздохнул.

Воробьев молчал. Разговор он слышал плохо, форточка в кабинете начдороги была закрыта, а сквозь щели рамы разговор еле долетал. Видел Егор и то, с какой радостью Левшин обнял Митяя. Радость, правда, вымученная, пополам с испугом.

— Глаза вот только чужие, холодные, точно душа выстужена… — вдруг сказал Митяй. Миков перестал писать, взглянул на Егора.

— Про душу указывать? — спросил он.

— Не надо, — вздохнул Воробьев: взглянул на Митяя, — Ну, спасибо, Митяй Иванович. Извините, что побеспокоили. Товарищ Миков, посадите Митяя Ивановича на поезд и выдайте проездные!

— Слушаюсь!..

Миков увел Митяя, а Егор направился на обед.

Не дойдя до столовой, он вдруг решительно повернул к речному спуску, к дому Сергеева.

XIX

Если б Митяй не признал Левшина, Егор бы тотчас арестовал его. Он уже предчувствовал этот шаг, распорядился взять вокзал под наблюдение и не спускать глаз с Левшина. Егор был уверен в разоблачении. Неужели же Ларьев, а с ним и Егор ошиблись? Виктор Сергеевич просил немедля ему телеграфировать результаты этой проверки. Воробьев долго раздумывал, как ему быть, но в последний момент дисциплина взяла верх, и он отправил сообщение о неудаче, понимая, как это расстроит Ларьева. Что же делать теперь?.. Отказаться от этой версии?.. Но в ней еще многое остается туманным, поэтому отказываться от нее совсем нельзя. Да, нельзя… И в то же время надо искать и другие варианты. Все начинать сначала…

Егор шел к Сергееву, размышляя таким образом и снова возвращаясь к доводам бывшего начотдела. И, вновь взвесив на весах крепкие улики Бугрова и пока хлипкие Левшина, все же склонился к последнему. Ларьев прав: есть еще улики человеческие, нравственные! Вот хоть Левшин и совершил геройский поступок, но чужой он нашему делу, наблюдатель холодный. Осторожный, скользкий, опасный. А Никита весь нараспашку. Невозможно сыграть так. А если возможно, то это либо дьявол настоящий, либо он, Егор, вконец работник никудышный! Другого нет.

Василий Ильич оказался дома. В комнате было прохладно, видно, как пришел, печь не топил, а завалился на кровать, судя по смятому покрывалу.

— Дров принести? — спросил Егор.

— Есть там, — Сергеев кивнул на печь. — Хотел подбросить, да сердце сжало, прилег на минуту и заснул…

Василий Ильич на Егора старался не смотреть, но в душе был рад его приходу. Егор чувствовал.

— Давай растоплю, — предложил он.

Сергеев кивнул, и Воробьев растопил печь. Сухие березовые полешки занялись быстро, и через полчаса в комнате потеплело. Егор даже снял кожанку. Вскипел чайник. Василий Ильич принес из погреба сала, и они перекусили. Говорили мало, Егор рассказал версию Ларьева и про то, как Митяй признал Левшина, упомянув про страх и судорогу.

— Вполне, вполне может быть, — приговаривал Василий Ильич, имея в виду Левшина и Мокина. Потом он помолчал и неожиданно остро взглянул на Егора.

— Еще одного забыли, если брать по силе да по смекалке, — сказал Сергеев. — Рогов! Одно время он даже к нам рвался, но я его не взял. Между прочим, он Мокина на станцию пристроил и Антонину мне сосватал. Они же свояки по женам.

— Как? — удивился Егор.

— А вот так! Но друг к дружке, вишь, не ходят и делают вид, что незнакомы, — Василий Ильич поднял вверх указательный палец. — Жены Мокина и Рогова сестры. Афанасий взял старшую, Рогов — младшую, бабы середняцкие, куркулистые. Рогов в отряд когда пришел? — спросил вдруг Сергеев, и в глазах у него блеснул огонек. — За два месяца до разгрома колчаковцев, якобы, сбежал от них. А при них жил. здесь пять месяцев. Дом его не тронули, подозрительно опять же. Могли его колчаковцы заслать? Могли вполне, чуяли гады, что конец приходит. После разгрома беляков Рогов устроился в милицию. Как он работает, ты знаешь. Такой горящий состав спасать не бросится! — заключил Сергеев.

Егор молчал, размышляя о словах Сергеева. Единственное, что его смущало, это безалаберность Рогова. Любил тот выпить, особенно на дармовщинку, положением своим козырял, гоношился, если его задевали, то есть, умом особым не блистал, а тут умный враг должен быть.

Другое дело, если прикидывается таковым, тогда положение меняется. «Во всяком случае, Ларьеву про это отписать надо», — подумал Егор.

— А отпиши-ка, отпиши Ларьеву! — точно угадав мысли Егора, поддакнул Сергеев. — Проверить все-таки стоит… Могли его колчаковцы поприжать… — Василий Ильич вздохнул.

Егор ушел от Василия Ильича уже в пятом часу вечера. На площади вывешивали первомайские лозунги: «Хозрасчет — необходимый рычаг управления хозяйством. За проверку, производства рублем! За выполнение промфинплана!»

В отделе в сумерках у окна сидела одна Антонина.

— Где Миков? — недовольно спросил Егор. — Где все?..

— Миков на обеде, Лынев приходил, списки оставил на столе, Чекалин из района не вернулся, Семенов только что звонил, вас спрашивал… Щербаков еще просил позвонить, с завода вами интересовались…

Егор кивнул, постоял в приемной.

— Ну что, когда свадьба? — вдруг спросил он.

Антонина вспыхнула, стыдливо отмахнулась рукой.

— Да ну вас, скажете тоже! Прямо уж свадьба сразу!

— Дак сама же объявила, что замуж выходишь?! — удивился Егор.

— Да это папаня с Николай Митрофанычем настояли, — объяснила она.

— Как настояли? — не понял Егор.

Он даже сел на лавку возле стола, за которым работала Антонина.

— Да так! Я не хотела за него выходить, а папаня настаивал, про деньги какие-то говорил, что, мол, богатый жених, что взял в долг у него… Ну тут Левшин пришел, говорит, всем уж сказал на станции с папашиного согласья да с того, что я на него приветливо смотрела, улыбалась, а я на всех приветливо смотрю, что с того?

— Так-так-та-ак! — загорелся Егор, заставляя ее рассказывать дальше.

— Мне девятнадцать еще будет, а Николаю Митрофановичу сорок шесть. Конечно, не старик, но и не молодой уже, правда ведь?.. Через десять лет он старик уже, а я молода еще, что мне сиделкой его быть… Антонина покраснела. — Конечно, я не к тому, чтобы там поселиться только, но надо и наперед о себе думать, разве не так?..

— Так-так-та-ак! — кивнул Егор.

— Ну вот, он пришел, и давай они меня вдвоем уговаривать: объяви да объяви, брошку подарил дорогую, а потом, мол, скажем, расстроилось все… Левшин жалостливо так: «Ну хоть на молве твоим женихом побывать, хоть в этом мне уступи, не губи уж репутацию мою…» Чуть не заплакал. Я и уступила.

— Понятно, — проговорил Егор. — А заходила потом к нему чего?..

— Да папаня послал, что-то из Москвы Николаю Митрофановичу привезли для отца, я не знаю…

— Та-ак…

— Еле вырвалась! Обниматься полез, — Антонина смутилась. — Да и рада, что объявила, а то Семенов уж замучил своими приставаниями!..

— А чего он? — не понял Воробьев.

— Да обниматься лезет и к себе вечером приглашает. Сейчас хоть присмирел.

Они сидели в приемной, не зажигая света, и Егор залюбовался ее лицом, выступающим из сумрака, горящим мягким внутренним светом.

— Что это вы смотрите, Егор Гордеич? — смутившись, проговорила Антонина, и, помолчав, добавила: — Сами почему не женитесь?

— Не берет никто, — отшутился Егор.

— Как никто? — удивилась Антонина. — А Катя из библиотеки? Я тут ее встретила, она так изменилась, похорошела и про вас снова спрашивала. Мне кажется, она вас любит…

Егор чуть было не спросил: «А вы?», но, поднявшись, пробормотал: «Вряд ли» — и ушел к себе в кабинет и там еще долго сидел, приходя в себя. Его била дрожь, и он старался не думать об Антонине.

Через десять минут пришел Семенов, принес объяснение. Ссылался на темноту, на ухудшение зрения, да и месяц после той истории в Выселках он не стрелял. Егор положил объяснение на стол.

— Пока объявляю вам, Семенов, замечание, — объявил Егор.

— Я не понимаю, за что вы меня ненавидите? — вдруг спросил Семенов. — За то, что я тогда у Бугровых вел себя не должным образом? Так я осознал… — Семенов стоял, опустив голову.

— Я не верю твоему объяснению, — сухо проговорил Егор. — Но надеюсь, что тобой руководила безотчетная ненависть к врагу. Однако и это проступок в нашем деле. Вранье — второй. Делай выводы сам. Еще раз замечу — выгоню со всеми вытекающими отсюда последствиями! — сурово заключил Воробьев. — Иди!

Семенов ушел. Сумерки уже вовсю наползали в окно, но Егор не торопился включать свет. В сумерках хорошо думается, а сергеевская догадка стоит того, чтоб поломать голову. И все же Рогов мелковат для резидента немецкой разведки. Болтун, хвастун, выжига, сластолюб — столько пороков, что сразу играть их все попросту невозможно. А вот новые факты, сообщенные Антониной про Левшина, любопытны. Конечно, может быть и такое, но вот в жалостливость Левшина верится с трудом. Испугался за свою связь с Мокиным, за эти странные разговоры о деньгах, долге, да и посылки какие-то Антонина носит… А Митяй попросту был напуган. С испугу не то померещится! Он подумал: не опознаю, возьмут и не отпустят. Мог такое придумать?

Егор посмотрел списки, оставленные Лыневым. Нож есть у Мокина. А вот у Грязнова, кочегара электростанции, такой нож пропал. Проверять нож Мокина бессмысленно, а вот куда делся нож Грязнова?.. На рукоятке Грязнов процарапал букву Г. Отметина серьезная. Есть нож и у Рогова.

Зазвонил телефон, и Егор вздрогнул, вспомнил про Щербакова. Но звонила Катя. В клубе механического завода трамовцы показывали политическое представление «Пуанкаре — война», и она приглашала его прийти. Егор чуть было не согласился, но представление начиналось через полчаса, и он, сославшись на дела, отказался. Ему хотелось дождаться Лынева, а кроме того, неизвестно, зачем еще он понадобился Щербакову. Последний, однако, беспокоился о судьбе Сергеева, и Егор рассказал о своем посещении Василия Ильича. У Лынева тоже особых новостей не оказалось, и Егор даже пожалел, что не пошел на представление. Антонина ушла домой, а на дежурство оставался Миков, с которым Егор поговорил о Митяе и Левшине. Митяй, обрадовавшись, что его отпускают, покупают обратный билет, да еще дают талоны на обед, так обрадовался, что рассловоохотился и успел многое порассказать о Левшине. Кольша, по воспоминаниям Митяя, был веселый, задиристый, лихо играл на гармошке, научившись за два дня этой хитрой премудрости, сам хорошо пел и подбирал любую мелодию. За словом в карман не лез, любого мог отбрить и довести до белого каления. Хохотун, острослов, бабник, таким рисовал его Митяй. Под конец он даже стал сомневаться, тот ли этот Кольша, которого ему показали, а, увидев Левшина в профиль, даже не узнал его. Все это говорит за то, что необходима более тщательная проверка. Однако дело осложняется тем, что, кроме Митяя и двух баб, никто Левшина больше не помнит, а бабы ехать с Миковым наотрез отказались. Тут надо было думать, как и что. Егор рассказал о догадке Сергеева про Рогова. Рассказал умышленно, поскольку Миков работал два года в милиции, и Рогова знал неплохо: соседствовали они и домами.

Однако эту версию с Роговым Миков тут же отверг. При Колчаке он скрывался у бабы в подполье, об этом все знают, а потом сбежал в лес к партизанам, да, кроме того, умишком Рогов слаб, ему такое придумать не под силу. А к Мокину не ходит потому, что обвиняет его чуть ли не в убийстве свояченицы. Это еще в гражданскую было. Ну да тут их сам черт не разберет, а вот умишко у Рогова и впрямь еле теплится, да и трусоват он. Оплошает, прищучат его, он визгом потом лает, чтобы загладить вину.

Они засиделись до девяти вечера. Миков вскипятил чайник, попили чайку. Егор уже собрался уходить, когда послышал звон рельса. Загудел гудок.

— На электростанции, — сразу же определил Миков.

Они выскочили на крыльцо. Со стороны станции полыхало зарево.

— Вот черт! — вскричал в сердцах Егор и помчался на пожар. Миков бросился было за ним, но Егор, заметив его, отослал обратно.

Пламя уже тушили, выстроившись в цепь с ведрами, растаскивали головешки баграми. Егор уже нашел Илью Лукича, начал расспрашивать его о том, как все случилось, когда раздались крик и стоны. Он бросился к дверям станции, протиснулся сквозь толпу: на земле лежало обожженное тело Бугрова.

Часа через четыре, когда он умывался уже в отделе, стараясь смыть с себя запах гари, в голове сложилась четкая картина пожара. Дежурил Бугров. Без десяти девять он выскочил на проходную, заявив Лукичу, что звонили из ОГПУ и просили немедля прибыть для опознания вещей и что через десять минут он будет на месте. Бугров побежал, но до отдела не добежал, так как, взобравшись на угор, видимо, оглянулся, увидел дым и бросился обратно. Вбежал он через десять минут с криком «Пожар!» и первый бросился в машинный зал.

Тогда Лукич стал бить в рельс, дал гудок и после этого бросился на помощь Бугрову. Но едва он открыл дверь, как на него полыхнуло пламя, и он отскочил. Турбина еще работала, надсадно выла, видимо, Бугров пробирался к щиту с рубильником. Наконец вой прекратился, Бугров сумел отключить ее, тут примчались пожарные колымаги, подбежал народ, Лукича закрутили, схватил его и Егор, а Бугров выбраться сам не смог. Вынесли его пожарники наполовину обгоревшего. Турбина, плотно закрытая стальным кожухом, не пострадала, спас ее Бугров ценой своей жизни. Сгорели приборы, распредщиты, проводка, стол, стулья, хотя покушались главным образом на турбину, ибо поджог совершили с помощью разлитого вокруг нее керосина. Осталось даже ведро, в котором этот керосин принесли. Через проходную никто не проходил. Кто-то проник днем, пронес керосин, спрятался, подождав, когда Бугров выскочит, потом прошел в машинный зал, разлил керосин, поджег и ушел так же скрытно, как и пришел. Опять действовал человек, хорошо знающий станцию.

Егор составил рапорт о случившемся, заказал разговор с Ларьевым, позвонил в Свердловск полномочному представителю ОГПУ Свиридову. Тотчас справился о Левшине. Тот дежурил и с вокзала не отлучался. Чистое алиби. Однако кто звонил и откуда? Егор послал Микова на телефонную станцию.

Еще перед уходом с электростанции Егор встретил Мокина. Тот, увидав Воробьева, заохал, запричитал о несчастье. Тогда впопыхах Егор не обратил внимания на фальшь в его голосе. Теперь, вспомнив причитания Мокина, он насторожился.

— Опять сбег Бугров, да и полыхнуло тут без него, вредитель он и есть вредитель, прав был Василий Ильич, когда арестовал, а теперь вот что?!

Егор оглянулся, глазки Мокина суетливо забегали, он согнулся в три погибели, зашептал:

— Грязнов, кочегар, когда заступал, уже пьяный был! И от этого могло!

— Спасибо за известия, — машинально выговорил Егор, чтобы не вспугнуть Мокина своим недоверием.

— Да что уж там, свои люди, — залебезил Мокин, придвинулся поближе, и Егор почувствовал запах керосина. Тогда он еще не знал, что пожар случился из-за него, за экспертами только послали, и он, увидев Сергеева, Чекалина и Семенова, поспешил к ним, приказав тотчас опросить всех и все показания записать. Теперь же, вспоминая этот короткий, почти на бегу разговор, Егор обнаружил и фальшь интонаций, и намерение Мокина пустить следствие по ложному ходу. Тогда он не обратил внимания на первую фразу Мокина: «Опять сбег Бугров, да и полыхнуло тут без него», ибо знал об этом со слов Лукича, но теперь, раздумывая о ней, удивился: откуда же Мокин об этом узнал, коли только что прибежал из дома? Конечно, он мог вбежать и тотчас спросить Лукича, но вряд ли это сделал, да и Лукич после наказа Егора прикусить язык вряд ли бы Мокину об этом сказал… А то, что прибежал Мокин после этого разговора, это уж точно, если, конечно…

«Так-так-та-ак!» — Егор поднялся, заходил по кабинету, бросился к телефону, попросив проходную. Ответил Лукич.

— Товарищ Зеленый?

— Так точно, он самый слушает! — гаркнул Лукич.

— Воробьев, ОГПУ, скажи-ка, ты говорил о нашем разговоре кому-нибудь? — спросил Егор.

— Как можно, коли вы приказали?! — заголосил Лукич.

— Тихо! — оборвал его Егор. — Значит, никому?

— Так точно, никому! — выпалил Лукич.

— Ну и хорошо, — сказал Егор. — А кто-нибудь спрашивал?

— Спрашивали… — начал было Лукич, но Егор его оборвал.

— Напиши, кто и о чем, на бумаге, понял?

— Понял! — гаркнул Лукич.

— Все! — Егор бросил трубку, подкрутил фитиль у лампы.

Зазвонил телефон, снова звонила Катя, спросила о пожаре. Голос звучал взволнованно, и Воробьев, услышав его, потеплел и неожиданно для себя, проговорил:

— Я рад, что ты позвонила!..

— Правда?! — выкрикнула Катя.

— Да… — уже более сдержанно сказал Егор.

— Берегите себя, товарищ Воробьев, до завтра! — крикнула Катя и повесила трубку.

Егор поднялся, покрутил головой, прошелся по кабинету. Вернулся Миков.

— Ну что? — Егор бросился к нему. — Узнал?

— Да, — Миков сел на стул. — Звонили с вокзала…

— Так-так-та-ак! — загорелся Егор, кинулся за папиросами.

— Звонили из комнаты милиции, — упавшим голосом доложил Миков.

— Вот оно что… Ошибки нет?

— Нет, — ответил Миков.

Невысокий, плотный, с крепкой головой и короткой шеей на широких борцовских плечах, Петр Миков внушал уважение не только всем своим видом, но и поступками.

— Остается только узнать, как Левшин проник в комнату Рогова, если последний сегодня на дежурстве и обязан там находиться либо запирать ее, когда выходит… — вздохнул Миков.

— Может быть, послать экспертов? Отпечатки пальцев на трубке должны остаться, — предложил Егор.

— Отпечатки есть, но Рогова, — усмехнулся Миков.

— Ты так в этом уверен? — удивился Егор.

— Мы имеем дело с опытным врагом, а уж предусмотреть такую мелочь… — Миков махнул рукой. — Левшин прекрасно понимает, что мы узнаем, откуда был звонок, и выйдем на Рогова… — Миков вдруг задумался. — Я не удивлюсь, если найду у Рогова нож! — проговорил он.

— Ты думаешь, он уже успел его подбросить?.. — удивился Егор.

— Да! Именно это Левшин и сделал!.. — маленькие, глубоко посаженные глазки Микова загорелись. — Виден почерк Левшина! Поначалу он фабриковал дело Бугрова — Русанова. Потом приехал Ларьев, его отверг. Нашли Русанова, все провалилось. Но!.. Левшин знает: мы ищем преступника. Ищем долго, упорно, мы в тупике! И начинает постепенно готовить для нас Рогова. И вдруг проверка его! Он ошеломлен, сбит с толку, где провал?! Я сегодня наблюдал: он не выходил от себя часа четыре. Проверил все концы и, видимо, понял, что мы пошли напрямик, стали искать человека умного, сумевшего бы организовать такое дело. И вышли в одной из догадок на него. Но улик у нас нет, иначе бы мы давно его взяли. А тут провалили и пустячное опознание. Значит, надо действовать активнее. Если я прав, а я почти уверен в этом — нож, которым убили Русанова, в столе у Рогова. Поеду съезжу за экспертами и туда! — Миков поднялся. — Можно?

— Поезжай! — одобрил его Егор.

Миков уехал, а Воробьев только покрутил головой.

— Так-так-та-ак! — пробормотал он, дивясь не столько хитроумию Левшина, сколько неотразимой логике Микова.

Пламя лампы несколько раз качнулось, размыв на стене тень Егора. Хлопнула входная дверь, Егор вздрогнул, прислушался. На всякий случай вытащил из стола наган, положил на стол. Незнакомец загремел кружкой бачка, налил воды, напился, шумно вздохнул. По вздоху Егор узнал Сергеева. Но когда он вошел, Егор поразился его виду. Лицо было в саже, черное, рубаха разорвана, прогорела в нескольких местах и кожаная куртка.

— Здравия желаю! — угрюмо сказал он.

— Здравствуй, Василий Ильич, — вздохнул Егор.

— Смотрю, свет, зашел… — он замолчал, опустив голову и, глядя в пол, вдруг заговорил: — Не поверишь, в гибели Бугрова свою вину чую!.. Это же надо так кому-то все было закрутить… Бегал сегодня по огню да одно думал: вот, кабы и мне сгореть в огне, как Бугров! А вышел, глянул в глаза Нины Васильевны, и так резануло болью, что чуть сознание не потерял. Хорошо, хоть стыд остался, не конченый, видно, еще человек, одно теперь утешение…

Егор слушал, глядя в темное окно. Черная ночь плескалась теперь за ним, лишь кое-где угадывались светлые точки, горели за оконницами керосиновые лампы. Сергеев еще говорил, клял себя, да Бугрову уже не поможешь, надо теперь похоронить по-человечески, да жене с дитем помочь. Егор ждал Микова. Пришел Семенов, принес листки с опросами. Почерк в лупу надо рассматривать, буковки маленькие, закорючки, а не буквы.

— Садись, переписывай, чтоб к утру было готово, а Антонина придет, начнет печатать… Мокин еще там?

— Там был, — отозвался Семенов.

— Ты сделай-ка, Василий Ильич, чаю! — вдруг сказал Егор. — А я тут сбегаю одну вещь спрошу… Миков придет, пусть ждет!..

Егора точно вынесло из отдела. Как угорелый, он помчался к Антонине. Ведь если она подтвердит, что отца дома не было, значит, это где он мог быть, как не на станции, ждать, когда выбежит Бугров, чтобы поджечь турбину? И этот запах, и эти суетливые глазки, и подобострастный шепот, все говорило о его причастности. Егор ворвался как очумелый в дом Мокиных.

— Слыхала? — спросил он.

— Ага, — испуганно закивала Антонина.

— Где отец-то?.. — как бы ненароком спросил Егор.

— Дак на станцию побежал…

— Он что, дома был? — удивился Егор.

— Да, а как же? — Антонина испуганно взглянула на Воробьева. — Мы вечерять сели, припозднились седни немного, отец уж в семь пришел, а корова-то тельная была, дак разродилась, ну мы пока обмыли да вытерли, до восьми аж провозюкались, в восемь я ужин только стала собирать, тут соседка с шитьем прибежала, отец пришел, раскричался, ну, сели вечерять…

— Во сколько? — спросил Егор.

— Да уж где-то в девятом, если не около, я на часы-то посмотрела, когда в рельс бить стали…

— Сколько было, когда стали бить?.. — уточнил Егор.

— Минут десять десятого, — вспомнила Антонина.

— И отец побежал?..

— Да побежал… — кивнула она.

— Понятно… — помрачнел Воробьев.

Егор так огорчился происшедшим, что, выйдя от Антонины, долго не мог двинуться дальше, будто отойди он сейчас от дома Мокиных, и все пропало. Ведь так все убедительно складывалось, одно к одному, так логично и то, что еще невероятным казалось вчера, сегодня становилось неопровержимым. Даже убийство жены и собственный провал вписывались в зловещую фигуру Мокина, и близкая надежда на разоблачение злодея придавала Егору сил. А тут как обухом по голове. Еще полчаса назад, торопясь в мокинский дом, он летел сюда как на крыльях, а сейчас голова свинцовая, дала себя знать усталость. Если не Мокин, то кто тогда? Кто? Кто?!

Егор вздохнул и стал медленно подниматься на угор.

Если это все-таки Левшин или кто-то другой, то надо отдать ему должное: пока он хитрее, изворотливее и точнее их. Пока…

Миков был уже на месте и, увидев Егора, расплылся и торжествующей улыбке.

— Что?.. — не смея еще поверить, спросил Егор. — Из Москвы не звонили? — спохватившись, спросил он у Сергеева.

— Нет, не звонили, — покачал головой тот. — Чай готов! — объявил Василий Ильич.

— Нож на экспертизе, но чую: тот! — выпалил Миков.

— А их опросил? — закуривая, сел в свое кресло за столом Егор.

— Подожди! — остановил его Миков. — Опросил только Рогова, поскольку ему предъявил официальное обвинение, иначе как объяснить появление экспертов. Любопытная картина получается.

— Я тебе, помнишь, что давеча про Рогова говорил, — встрял в разговор Сергеев. — Вот оно! — глаза у Сергеева загорелись.

— В общем, дело такое… — заговорил Миков. — Рогов был вместе с Левшиным, а тому вдруг сделалось плохо, у него осколок какой-то под сердцем, и Рогов его еле откачал. Ну, по этому поводу Рогов побежал в буфет за стопарем и жратвой, на деньги Левшина! — Миков хитровато сощурил глазки и поднял вверх указательный палец. — Потом они выпили, стали чай пить, и рельса зазвонила…

— Сколько Рогов отсутствовал? — спросил Егор.

— Он говорит, минут пять-десять…

— В это время Рогов и позвонил! — вставил слово Сергеев.

— Да, в это время кто-то и позвонил, — кивнул Миков.

— Заскочил к себе и позвонил! Что тут гадать?! — махнул рукой Сергеев. — Надо брать, я считаю! Рогов, вот и вся разгадка!

— Вся, да не вся, — задумчиво проговорил Миков, — Станцию он не поджигал…

— Мокин поджег, тут же ясно!.. — рубанул воздух Сергеев.

— Мокин был в это время дома, — вздохнул Егор.

Миков и Сергеев вопросительно взглянули на него.

— Как это… дома?.. — не понял Сергеев. — В шесть часов, в седьмом его еще видели на станции!..

— В семь он был уже дома, я проверял…

— У Антонины?! — вскинулся Сергеев. — Да врет она! Покрывает отца! — заявил Василий Ильич.

Егор помолчал, дернул желваками.

— У вас есть доказательства, Василий Ильич, — спокойно выговорил Егор, — не доверять нашему товарищу?!

— Да какой она… товарищ?! Подкулачница! — крикнул Сергеев.

Егор поднялся.

— Я попрошу прекратить оскорбления в адрес нашего товарища! — изо всех сил сдерживаясь, проговорил Воробьев.

— Да ладно, не кипятись, — махнул рукой Сергеев. — Вижу, как сохнешь, чо там…

Егор долго молчал, сжимая столешницу, и даже попробовал про себя посчитать до двадцати, как советовал ему в таких случаях Ларьев, но со счету сбился, однако и волю своему гневу не дал. А, помолчав, Егор даже очень спокойно сказал Сергееву:

— Соседка, Василий Ильич, прибегала к ним в это время и Мокина видела.

— Ну, вот, соседка, это уж… — Сергеев покрутил головой.

— Да, это загадка, я тоже, в общем-то, не сомневался, — промычал Миков.

— Ты думаешь, Левшин все же?.. — спросил Егор.

— Вполне допускаю… — Миков хитровато прищурился.

— Не понимаю другого, — заговорил, поднявшись и налив себе кипятка, Егор. — Я работаю на вокзале, звоню оттуда на станцию, ясно же, что в это время звонков вообще немного и будет легко понять, откуда звонили…

— Ну, во-первых, не так уж легко, — заметил Миков. — Если б не распоряжение Ларьева записывать, откуда звонят на электростанцию, распоряжение, которое он забыл отменить, то вряд ли бы мы узнали, что звонили с вокзала. Но Левшин и здесь все предусмотрел: позвонил из комнаты милиции, позвонил в тот момент, когда с ним случился, якобы, приступ…

— Думаешь, якобы?..

— Теперь уже все равно! — махнул рукой Миков. — Он выбрал чертовски удобное время. В восемь сорок пять уходит местный поезд и вокзал минут на пять пустеет. Левшин в это время и позвонил…

— А в девять тридцать уходит иркутский в Москву… — вспомнил Егор.

— При чем здесь иркутский? — не понял Миков. — На него люди приходят лишь в девять, не раньше… — он не договорил, взглянул на Воробьева.

Егор загадочно молчал. Миков задумался, наморщил лоб, потом вдруг хмыкнул.

— А что, это, пожалуй!.. Как звали этого английского сыщика, про которого рассказывал Виктор Сергеевич?

— Шерлок Холмс, — подсказал Егор.

— Это достойно Шерлока Холмса! Дьявол, а?! — Миков восхищенно покрутил головой. — Нет, если это так, то самое лучшее — его убить сразу, а то он нас вокруг пальца обведет!.. — Миков вдруг замолчал. — Да, но если возник третий, то как он попал на ГРЭС?

— Очень просто! Идет строительство, он нанимается рабочим…

— Через Мокина! — подхватил Миков.

— Да, через Мокина! — загорелся Егор, соскочил со стула. — Прячется, выходит, поджигает, успевает на поезд и уезжает, пока идет суматоха!

— Стройка, правда, отделена забором от станции, и вокруг часовые, — усмехнувшись, заметил Миков.

— Да, тут кое-что не сходится, — согласился Егор. — Но зато это… — Егор улыбнулся.

— Да, неплохо… — вздохнул Миков.

Затопали шаги, загремела дверь, вошел Семенов.

— Старуха Макариха, что живет рядом с электростанцией, видела, как кто-то бежал от станции по соседней улице к вокзалу, — выпалил он. — Когда загорелось, она вышла и стала смотреть. Ну, бежал народ, все само собой на электростанцию, а один кто-то, наоборот, побежал от станции. И когда пробегал мимо, то от него таким керосинищем шибануло, что она чуть не задохлась. Он, говорит, и поджег! — договорил Семенов.

— А почему он? — спросил Егор.

— Вид, говорит, был такой, поджегщика! — усмехнулся Семенов. — Сама пришла рассказала. И еще сказала, что не местный, таких, грит, здесь не видала… Я спрашиваю, деревенский, может?.. Нет, грит, городской, по лицу круглый, упитанный, барин!..

— Что ж, остается узнать, как он попал на станцию? — Егор взглянул на Микова.

— И керосинщиков надо искать! — вставил Сергеев. — Ведра два-три бухнули, полыхало хорошо!

— И завоза месяца два не было, — подсказал Миков.

— Да, запасы керосина у населения и на складе Мокина проверить надо! — согласился Егор.

Телефонного звонка в ту ночь из Москвы Воробьев так и не дождался. Телефоны у Ларьева молчали. А через два дня, сразу же после первомайских праздников, он узнал о его смерти.

«Правда» поместила портрет в траурной рамке и некролог. Егор был потрясен его смертью. С блеклого портрета смотрело мужественное лицо Виктора Сергеевича. Он снялся, видимо, еще молодым, без бородки и пенсне.

Егор срезал траурную рамку и приклеил портретик на стенку. Сергеев увидел портретик, долго смотрел, потом хмыкнул и отвернулся, ничего не сказав. А через час проговорил как бы между прочим:

— Я на Ларьева зла не держу… Даже наоборот, чего там! Боевитый был мужик.

XX

О неизвестном подтвердил и Рогов, добавив, что Левшин на две минуты задержал поезд. Последним толстомордый и прибежал, после чего Левшин, точно спохватившись, засигналил отправление. Рогов сообщил это утром на второй день, когда иркутский в Москву уже прибыл, и Егор, схватившись было за телефон, махнул рукой. По описанию Рогова и Макарихи Егор вспомнил толстяка, у которого подменили саквояж Аркашка и Валет. Миков притащил в ОГПУ Валета, но после двухчасового допроса его пришлось отпустить: ни Егор, ни Миков от него ничего не добились, хотя чувствовалось, что Валет знает многое.

Лукич сообщил, что о Бугрове расспрашивал Мокин, но это сообщение мало что прибавляло к общим догадкам и подозрениям. Егор лишь понимал, что допросом Валета они себя выказали и перестали работать в секрете. А это только осложнит розыск. Нужны были улики, хоть какие-нибудь, а не общие рассуждения относительно Левшина и Мокина. Нож, обнаруженный у Рогова, принадлежал ему, и эксперты нашли в его щели крапинки ссохшейся крови. Крови Русанова. Объяснить это обстоятельство Рогов не мог, хоть и твердил, что в ночь исчезновения Русанова он дежурил и ножом этим самым резал хлеб. Левшин же показал, что в тот вечер Рогов куда-то уходил, на перроне случилась драка, а милиционера на месте не оказалось. Про драку подтвердили еще двое: буфетчица Ерохина и сцепщик вагонов Чегодаев. Подтвердили они и то, что дерущихся разнимал Левшин, а Рогова не было. Рогов, поюлив, сознался, что действительно в тот вечер отлучался на полчаса по одному щекотливому делу, а когда Егор его прижал, Рогов назвал и другую половину этого «дела», вдову Тарбаеву, работающую на вокзале уборщицей. Все это давало повод для более серьезных подозрений, и Сергеев стал снова настаивать на аресте Рогова, но Егор медлил, чуя сердцем «липу». Уж очень все опять выходило доказательно, словно кто-то больше их беспокоился об уликах, запасая для Рогова впрок, с запасом.

Ничего не дала и проверка керосинщиков. На складе у Мокина расход и остаток сходились, а техники, протирающие керосином узлы турбины, подтвердили расход и точности, Миков проверял сам особенно тщательно. Два месяца назад Мокин купил в лавке двадцать литров, и фляга оказалась полной. Проверял дома у Мокина Лынев, и Егор допросил его с пристрастием, но последний поклялся, что заглядывал во флягу и, пальцем мазнув, даже понюхал: керосин.

— Это так и должно быть, — кивнул Миков. — Они были бы последние дураки, если б стали использовать те запасы, которые можно легко проверить. Вот тебе нужен керосин: чтобы ты сделал?

— Можно поехать в соседнее село, купить там… — пожал плечами Егор.

— Правильно! — оживился Миков. — Здесь покупать опасно, а в селе, скажем в Сосновке или Шучьем, это можно без труда!

— Придется ехать, — вздохнул Егор.

— Думаю, надо! — согласился Миков.

Егору, однако, поехать не пришлось. Его с утра вызвал к себе Щербаков для доклада о результатах расследования. Егор ничего не таил. Рассказал о Рогове, о неизвестном, о подозрениях на Мокина и Левшина. Щербаков выслушал внимательно, потом показал гневное письмо, подписанное рабочими механического завода, в котором говорилось, что, несмотря на неопровержимые улики, доказывающие причастность милиционера Рогова к убийству Русанова и поджогу электростанции, начальник отдела ОГПУ т. Воробьев Е. Г., видимо, защищая честь мундира, делает все, чтобы скрыть от общественности и правосудия страшные факты преступления и спешно ищет другое лицо, дабы взвалить на него всю тяжесть преступления… «Для чего же это делается? — говорилось в письме. — А делается для того, чтобы покрыть своего дружка, с кем нынешние сотрудники ОГПУ Миков и Чекалин, работавшие ранее в милиции, делили награбленное Роговым барахло, изъятое им у поездных жуликов и воров. В пушку рыльце и у Воробьева, получившего недавно взятку от Рогова (три тыщи рублей), которые он хранит дома за зеркалом…».

Лист задрожал в руках у Егора, и он удивленно посмотрел на Щербакова. Владимир Петрович нахмурился, опустил глаза.

«Копию письма мы направляем в Свердловск, Свиридову, а если не будут приняты меры, то напишем от своего лица товарищам Сталину и Менжинскому. Помыслы и поступки бойцов нашего боевого политического управления должны быть кристально чистыми. Рабочие механического завода».

Далее шли подписи.

— Подписи фальшивые? — помолчав, хрипло спросил Егор.

— В том-то и дело, что не совсем, — вздохнул Щербаков. — Часть подписей реальных, некоторые, правда, установить мы не смогли…

— А что эти-то, кто подписывал, говорят? — Егор даже привстал со стула.

— Что говорят?! — откинулся на спинку стула Щербаков. — Прочитали, подписали, а вдруг правда?.. Вот то и говорят! — секретарь горкома, прищурившись, взглянул на Воробьева, потом вздохнул. — Неприятная история, что и говорить… А деньги эти за зеркалом?..

— Я не знаю, — пожал плечами Егор. — Приходил в последние дни в двенадцать, в час, валился на постель, утром убегал, а чаще спал в отделе… Клянусь партийным билетом, что чист перед партией и народом! — взволнованно проговорил Егор.

— Я тебе верю, — глухо ответил Щербаков. — Иначе бы создал комиссию, и пусть разбирается. А тут вижу, что крепко ты кому-то на хвост наступил и просто так они не сдадутся!.. Даю тебе неделю доказать невиновность Рогова и найти настоящих преступников. Мне уже звонил Свиридов. Ему я ответил то же самое! А деньги сдай на экспертизу.

— А письмо? — спросил Егор.

— Найдешь, кто писал, сравним. — Щербаков спрятал письмо в стол.

Деньги действительно лежали за зеркалом, вся пачка. Егор занимал угловую и дальнюю комнату на втором этаже. Кроме него, в квартире жили еще два хозяина: секретарь парткома механического завода Гнедков с женой и главный инженер механического Мехоношин. Все работали, и днем квартира пустовала. Свою комнату Егор никогда не запирал, поэтому важно было подобрать ключ или отмычку от общего замка, что труда для опытного человека не составляло. И как написано, и подписи, и деньги — все продумано тщательно, так что если искать, то вряд ли сразу докопаешься. Это еще хорошо, что Щербаков его знает и в нем не сомневается. И неделя отпущена по дружбе, Сергеев бы — сутки, и точка. И Ларьева нет. Защиты искать не у кого. Остается надеяться только на себя… Егор ходил и ходил по пустой комнате. Гулко печатались шаги.

«Берлин. На стрельбище в Берлин-Ваннзее перед кругом приглашенных гостей Кельнской фирмы Роозен и Карл Виланд демонстрировали новое изобретение — пуленепробиваемое стекло. В стекло были произведены выстрелы из пистолетов калибра 6,65 мм и 9 мм. Пули расплющились о стекло, которое имело в толщину 20 мм и было совершенно прозрачным».

Егор наиболее интересные сообщения вырезал, особенно то, что касалось его работы. Вырезал и наклеивал на старый стенд, сделанный, видимо, для каких-то сводок. Раньше на втором этаже особняка в его комнате размещался волостной наркомзем. Стенд так и оставили, а Егор снимать его тоже не стал: все не пустая стена.

Егор ходил, курил, размышляя о письме с механического. Ведь если поджегщики Левшин и Мокин, то, значит, они и писали, им выгоднее сейчас убрать Егора, вернуть Сергеева, чтобы тот скоренько арестовал Рогова и закрыл дело. А как вот их извлечь на свет божий? Как?

Не успел он вернуться в отдел, как позвонила Катя. Она ездила на праздники в Свердловск, полна впечатлений от города, трамваев, которые почему-то останавливаются и стоят часа по три, в восторге от театра, где давали «Шторм», от новых знакомств — за ней ухаживал один культпросветчик и даже делал намеки, но она его мигом оборвала. Катя болтала без умолку, забыв, зачем позвонила. Вспомнила и объявила, что завтра та лекция, о которой она его просила. Егор помолчал и попросил отодвинуть лекцию на неделю, сейчас не время и начинаются самые серьезные дела.

— Опасные? — спросила Катя.

— Опасные, — сказал Егор.

Катя помолчала и вдруг пригласила его на обед.

Егор поначалу хотел отказаться, уж слишком мрачное на него напало настроение, но подумал, что до приезда ребят он все равно ничего не сможет предпринять (а может быть, они привезут новости), и согласился. Уж слишком скверное настроение, а когда один, еще хуже.

Шел май, зеленела повсюду трава, и кое-где у заборов мигали желтыми глазками одуванчики, но погода не выправлялась. Моросил дождик под стать хмурости душевной. Егор зашел по дороге на базар и купил баночку деревенской сметаны. Не идти же с пустыми руками, а покупать цветы вроде неудобно. Однако, уже выйдя с базара, Егор устыдился такому подарку и, подумав, вернулся, купив снова не цветы, а разноцветный коврик, сшитый из лоскутков, на кровать или стол.

Катя всплеснула руками, увидав коврик, долго охала, так что Егор даже почувствовал себя в некотором роде именинником. Глаза ее по-прежнему горели таким волнующим огнем, что Егор оробел. Однако он все же отметил, что Катя слегка подкрасила губы и положила румяна на щеки. Здесь, дома, она была совсем другой. И волосы, пусть остриженные коротко, по умело и ловко зачесаны, слегка завивались, и блузка из хорошего ситчика в горошек, и даже черный бант, и строгая темная юбка — все красило ее, заставляя Егора робеть и волноваться. И говорила Катя скромно, просто, о вещах будничных, житейских, и Егор оттаял. Отошел, отогрелся, и вот ведь, как ни странно, почувствовал себя вроде хозяина, что ли.

Катя вытащила бутылку красного крепкого вина, но Егор запротестовал, и Катя тотчас убрала его. Она налила ему полную, до краев, миску густого красного борща, положила кусок мяса.

— Вот перчик, соль, Егор Гордеич, вот хлебушек, борщ горячий, осторожно…

— А сами-то? — удивился Егор, предлагая ей сесть, только после этого Катя, улыбаясь, села.

Глаза у Кати блестели, она еще больше раскраснелась, и Егор, точно желая угодить ей, вдруг ни с того, ни с сего проговорил:

— Выходите за меня замуж, Катерина Кузьминишна, что уж тут… — Егор вздохнул.

Катя, как сидела, так и обмерла. Густая краска стыда покрыла ее лицо, и слезы вдруг, точно горошины, брызнули из глаз. Она вскочила и выбежала из комнаты, закрыв лицо руками.

Егор вздохнул. Его, как порядочного человека, пригласили пообедать, так радуйся, бестолочь, что покормят, похвали хозяйку, похвали обед, скажи хорошее слово о доме, а не лезь со свиным рылом в калашный ряд!

Борщ еще дымился, но уж тонкая жировая пленочка покрыла его сверху. «Остывает», — подумал Егор.

Он поднялся, взял фуражку, не зная еще, как лучше поступить: то ли дождаться хозяйку, извиниться и тогда уйти, то ли уж вовсе не попадаться ей на глаза. Тем более, что при встрече он не посмеет ей и в лицо взглянуть. Он вздохнул, надел фуражку и сделал шаг к двери, как на пороге объявилась Катя.

— Я, наверное, обидел вас, — пробормотал он, глядя в пол.

— Разве этим обижают… — радостно вздохнула она. — Просто я… — она не договорила.

Еще не доходя до отдела, он свернул к дому Мокина. Все объяснялось просто: Лынев проверял керосин у Мокина, и что-то странное еще тогда почудилось Егору в ответе Лынева: «Пальцем мазнул». Этак можно мазнуть поверху, а внутри-то что? Да и другое странно: во фляге литров двадцать пять — тридцать, а Мокин покупал всего за год десять, откуда столько керосина? Из каких запасов?.. Да еще Егор вспомнил, как торопливо переливал Мокин керосин в стеклянную бутыль, точно куда-то нести собрался. Все это и требовалось еще раз проверить.

Мокин был дома и, завидев Егора, сам вышел во двор.

— Доброго здоровьичка, Егор Гордеич, зачем пожаловали? — заюлил Мокин.

— Керосин надо проверить…

— Так проверяли уже? — удивился Мокин.

— Кто? — удивился Егор, разыгрывая из себя дурачка.

— Так Лынев ваш был!

— А мне ничего не сказал! — вздохнул Егор. — Ну давайте еще посмотрю…

— Пошли! — охотно согласился Мокин.

Он отпер холодную клеть, впустил Егора. Клеть была без окон, и фляга стояла в глубине. Свет едва вползал на порог, и трудно вообще было что-либо рассмотреть здесь. Мокин звякнул крышкой.

— Во, полнехонька! — бодро проговорил он.

Егору ничего не оставалось, как тоже «макнуть пальцем» и принюхаться. Но в отличие от Лынева, насморочный нос которого вряд ли бы отличил два самых крепких запаха, Егор сквозь керосин почуял и устойчивый дух машинного масла. Керосина тут литра два, не больше, а остальное — машинное масло, уворованное на станции. «Оно тяжелее керосина и осело вниз, а керосин сверху», — догадался он.

— Закрывай! — махнул рукой Егор и первым вышел из клети во двор. Выскочил за ним Мокин.

— Ну, сколь еще проверок учинитя?! — весело спросил он.

— Да теперь все, сам вижу! — виновато проговорил Егор.

— А могли бы вообще… того… чай, не посторонние из-за Антонины! — упрекнул Мокин и захихикал.

— Да себя больше всех и проверяем! — стараясь отшутиться, вздохнул Воробьев. Извиняй, Афанасий Гаврилыч, теперь все, шабаш, ты у нас вне всяких подозрений! — весомо произнес Егор.

— Э-э, нашли кого подозревать! — запел Мокин. — Старика! Ты лучше этого… — Мокин запнулся, прикусил язык.

— Кого? — не понял Егор.

— Ну кого-кого, сам знаешь, кого! — огрызнулся Мокин. — Про кого народ говорит!

— Про Рогова, что ль? — спросил Егор.

— То-то и оно, что говорит! А вы спитя! Надо, как Сергеев раньше, чтоб боялись!..

— Ладно, сам вижу, что пора уже… — Егор выразительно крякнул, не договорил. — Прощай, Афанасий Гаврилыч!

В какой-то миг Егору почудилось, что скрипнула половица в мокинских сенях, будто кто-то подслушивал их. Он насторожился.

— Ты один дома-то? — спросил Егор.

— А кому там еще быть? — испуганно заюлив глазками, отмахнулся Мокин. — Антонина на работе…

— А ты чего? — не понял Егор. — Болеешь?

— Да нет, щас иду, задержался вот…

— Ну бывай!

Все это произошло в три часа дня, а уже в четыре Воробьев получил ордер на арест Мокина, обыск на складе и дома. Однако один он идти не решился. Это Сергеев, захватив понятых, самолично бы произвел обыск. Но коли уж так хитро все у них было заведено, то обыск требуется тщательный, не простой. Керосин еще не улика. Можно обвинить Мокина в воровстве машинного масла, если будет обнаружена недостача (для этого Егор привлек к обыску бухгалтера-ревизора), а так поди докажи, что тем самым керосином подпалили. Тем более, что ведро, которое нашли в машинном зале, оказалось не складское.

Антонина беззаботно печатала, предлагала поставить чайку, но Егор отказался. О Мокине он уже сообщил Щербакову, тот обрадовался, что нашлись хоть косвенные улики. Завтра придется искать новую секретаршу. Дети, конечно, за отца не отвечают, но тут положение особое, у работника ОГПУ должна быть безупречная репутация. Он подумал о Кате, но тотчас отверг эту мысль. Обвинят еще в семейственности. А завтра они решили расписаться и тут же сыграть свадьбу. Катя уже побежала к своим, обрадовать их. Жить решили у Егора, а комнату Кати отдать отделу Наркомпроса.

Осторожно вступил в кабинет кот. Важно прошел к столу и, прыгнув на него, уселся на самом краешке. Кота принес Семенов, и все за ним поочередно ухаживали. Кота звали Васька, но из уважения к Сергееву его переименовали в Спартака.

Шел уже пятый час, старинные часы подвигали день к вечеру, Егор мерил кабинет шагами, а никто из работников не подъезжал. Воробьев уже начал нервничать. Позвонила Катя, спросила, увидятся ли они вечером. Егор сказал, что зайдет часов в девять, не раньше. Голос у нее был счастливый, и Егор, поговорив с ней, немного отошел, поуспокоился.

Зашла Антонина, попрощалась, взглянув на Егора как-то особенно тепло и долго не уходила домой, хотя уже шел седьмой час, предлагая то заварить чайку, то разжечь печь. Но Егор от всего отказался.

Только в семь двадцать приехала первая группа: Миков и Лынев. Трое из Краснокаменска покупали керосин в Сосновке, причем один из них, некто Барсуков, купил сразу в Сосновке и Щучьем пятнадцать литров.

— Пусть милиция займется, проверит все эти факты, — познакомившись с ними, бросил Егор Микову. — Только осторожно, не спеша. А мы к Мокину! — Егор вкратце рассказывал новости, позвонил на электростанцию: Мокин был там.

Понятых взяли в соседнем доме. Дежурил на проходной Лукич.

— А, вон, сидит еще, окошко светится… — глянув в сторону мокинского склада, бросил Лукич.

Егор с группой двинулся туда. Дверь была заперта. Воробьев постучал, но никто на стук не отозвался. Постучал еще и еще раз. Свет внутри склада горел, но за дверью было тихо, точно Мокин вышел куда-то. Егор послал Микова с Лыневым поискать его в управленческом корпусе и машинном зале, который уже заново привели в порядок. Нигде Мокина не оказалось.

— Ломайте дверь! — приказал Егор.

Миков с разбега вышиб ее, Воробьев вошел первым и тотчас увидал труп Мокина. Старик в шапке-ушанке лежал перед столом лицом вниз.

XXI

Экспертиза показала, что смерть наступила в результате спазмы сердечной мышцы, вызванной, возможно, введением в организм непонятного вещества, частицы которого были обнаружены в крови. Это все, что смогли установить в лаборатории местной больницы, переслав все данные в Свердловск.

Обыск, проведенный Воробьевым, доказал причастность Мокина к поджогу электростанции. Была обнаружена потайная дверь, выводящая прямо ко входу в машинный зал станции. В тайнике эксперты нашли следы керосина и четкий след от ведра. Дома на чердаке в старом бауле под рухлядью было спрятано сто пятьдесят тысяч рублей.

Привезли сведения о скупке керосина и Сергеев с Семеновым. Получилось, что в городе и районах орудует целая банда спекулянтов, дело о которых Егор велел передать в милицию. Шел уже одиннадцатый час вечера, когда в отдел прибежала встревоженная Катя. Егор сидел в кабинете с Сергеевым, обсуждая смерть Мокина и поджидая возвращение Микова и Лынева. Смутившись, он вышел с Катей в приемную, хотел объясниться, но она приложила ладонь к его губам.

— Я все знаю, — проговорила она. — Ты голодный?

— Да нет, я…

— Я принесла, вот поешьте, — она достала из сумки кастрюльку. — Тут картошка, селедочка, хлеб…

Егор принес кастрюльку, поставил на стол. Сергеев с удивлением и любопытством наблюдал за ним.

— Давай порубаем, что ли, — вздохнув, проговорил он, снял крышку, пододвинул кастрюльку к Василию Ильичу.

— Ты женился что ли? — воскликнул Сергеев.

— Да, вот, женюсь, — вздохнул Егор.

— Ну бублики! Чего молчишь-то? — радостно пропел он. — Откуда воробьиха такая? — Сергеев мотнул головой на дверь и крякнул. «Воробьиха» выскочила у него непроизвольно.

— Из школы, Чеснокова, — сообщил Егор, первый взял картофелину, кусок селедки и хлеба.

Они поели, напились воды, закурили. Егор угостил куском селедочки и Спартака. Тот проглотил ее, потом доел хлеб и картошку и ушел спать в арестантскую, на топчан.

— Мышей-то хоть нет теперь? — спросил Василий Ильич.

— Да вроде нет, — усмехнулся Егор.

— Кстати, в этой школе твоей намечают демонстрацию провести за освобождение восьми негров, ну, которых к смерти-то приговорили, так Щербакова тут встретил, он просил выступить от отдела. Я сказал: тебе передам, кого назначишь, тот и выступит… — Сергеев хитро прищурился. — Может, сам и выступишь?..

— Нет, лучше ты, — помолчав, сказал Егор, — из меня оратор, сам знаешь! — Воробьев вздохнул.

— Надо привыкать, положено, — отозвался Сергеев.

Они помолчали.

— Ну, за негров-то я выступлю, — сказал вдруг зло Василий Ильич. — Они и без того в рабстве натерпелись, без того обездоленные из-за кожи своей, так нет, надо им еще головы отвернуть!.. Я бы этих империалистов, Егор, не поверишь, без военного суда к стенке — и бублики! Вот такое зло у меня на них, когда я в газетах про их расправы читаю!

Сергеев не выдержал, заходил по кабинету.

— И женщин бы к стенке? — усмехнулся Егор.

— А бабы тут при чем? — не понял Сергеев.

— Тоже капиталистки, — заметил Воробьев.

— Ну если злостные, то есть, которые эксплуатируют рабочий класс или негритянских товарищей, всенепременно! — заключил Василий Ильич. — А ты, что, против?

Договорить им не удалось, пришли Миков с Лыневым, принесли еще банку с царскими золотыми монетами и украшениями, а также предписание колчаковской контрразведки, по которому «господину Мокину А. Г. разрешается взять себе в качестве презента за некоторые услуги личные вещи пособников партизанских бандитов Огневых…». Егор не смог дочитать до конца предписание. Точно что-то толкнуло в спину чуть пониже сердца, и он ощутил странную падающую пустоту; вовремя схватился за край стола, потом уже сел на стул. Прочитал предписание и Сергеев.

Егор вспомнил Таиску, длинноногую, круглолицую, с большими черными глазами, с любопытством и симпатией, как казалось ему, поглядывающую на него. Они виделись всего раза три, когда Егор приходил передать поручение хозяину дома Ивану Огневу, работавшему в подполье, в железнодорожных мастерских. Всего три раза, а ему вполне хватило и этого, чтобы по-юношески влюбиться. Ее расстреляли вместе с родителями в ночь перед освобождением города.

— Во кого мы с тобой проворонили! — налившись гневом, громыхал Сергеев. — За одни эти бублики под трибунал нас отдать стоит!..

— Левшин весь день дежурит сегодня, никуда не отлучался, кроме как на обед, — сообщил Лынев, получив донесение Чекалина, которого Егор послал на вокзал наблюдать за Роговым и Левшиным.

— Когда обедал? — спросил Егор.

— С двух до трех, — ответил Лынев.

— С двух до трех… — пробормотал Егор. — Так-так-та-ак!

Он вспомнил, что в это самое время был у Мокина, вспомнил, как скрипнула половица в сенях, как боязливо насторожился Мокин. Левшин, значит, и был у него в это время, наблюдал за Егором в щель. Увидел лицо Егора, и все понял. И решил с Мокиным покончить…

— А где был Рогов? — спросил Сергеев.

— У него выходной сегодня, — доложил Лынев.

Сергеев нахмурился, взглянул на Егора, но говорить не стал.

— Ладно, по домам! — объявил Егор. — Деньги, драгоценности в сейф! Лынев на дежурстве!

Катя вскипятила чай, и они до двух чаевничали, говорили о том, как будут жить, а потом Катя рассказала, как она влюбилась в Егора, как выводила веснушки, чтобы ему понравиться, как дежурила возле его дома, а он не замечал ее.

Егор усмехнулся. Он вспомнил об Антонине, и сердце у него защемило.

Он взглянул на часы: половина третьего. Засобирался идти. Катя растерялась.

— Поздно уже, куда ты пойдешь? — она смутилась. — Оставайся!

Он взглянул на ее узкую кровать, улыбнулся.

— Тебе ведь тоже завтра на работу. Надо отдохнуть… — Они помолчали.

— Я не хочу с тобой расставаться, — прошептала она. — И потом такая ночь, я боюсь за тебя!

— Ничего, у меня оружие с собой, — успокоил он ее.

Он стоял не в силах выдавить из себя даже улыбку.

В голове то и дело вспыхивала Антонина, ее истошные крики: «Нет! Это ложь! Вы нарочно!», ее лицо, перекошенное от боли, глаза, в которых одна мольба о помощи, глаза, обращенные к нему, Егору. И точно Егор пробудился, точно ожила давняя любовь, которую он годами прятал в себе, не давая волю чувствам. И слова, и жесты Кати показались ему наигранными, фальшивыми по сравнению с жестокой болью Антонины.

Егор ушел. Катя обиделась, в глазах мелькнули слезинки, хоть она и старалась не выдать своего огорчения.

Егор шел и думал об Антонине, сердце его оживало, и он ни о ком больше думать не мог. Присуха, присуха и есть, та болезнь, о которой любил болтать Прихватов.

Не случись несчастья и выйди Антонина за Левшина, Егор бы переболел этой «присухой», с великой радостью женился бы на Кате и зажил спокойно. А тут все переплелось в одно: и за Левшина она вроде не собиралась, и Егору особых надежд не давала, так, жила и жила, полагая, видно, что срок придет и хомут найдется. Так рассудил Егор и решил свою судьбу сам одним махом. Надоело бобыльничать, это он особенно остро почувствовал у Кати и раздумывать не стал. И все бы решилось, как он и рассудил, да, видно, кому сгореть, тот не утонет. В одночасье судьба перевернула все, и вот уже одна дума об Антонине заполонила душу, и хоть что тут делай, хоть кричи, хоть плачь.

Егор остановился, закурил, вечерок привалился теплым боком к домам, краснокаменцы уж спали, лишь переругивались собаки. Воробьев вспомнил о Мокине. Теперь он мог поклясться кому угодно, что в тот же час, когда он приходил к Афанасию с проверкой керосина, в доме кто-то был. И был это не кто иной, как Левшин. И где-то же он хранит свои немецкие порошки, деньги, оружие. И где-то прячет. Антонина должна знать, хоть вряд ли он откроет ей свои тайники. Вряд ли…

Егор заснул уже в шестом, но через два часа проснулся и ушел в отдел. Все уже были в сборе. Егор отозвал Лынева и строго-настрого наказал ему не спускать глаз с Антонины. Не исключено, что Левшин попробует отравить и ее.

— Надо брать! — посоветовал Сергеев. — Уйдет, гад!

— Надо, чтоб не ушел, — ответил Егор. — Брать пока погодим. До вечера. А вот взять его под неусыпное наблюдение надо! Вместе с Семеновым, Василий Ильич, установи дежурство возле его дома. Но до моего распоряжения — никакого самовольства! Я к Антонине… — Егор заметил недовольную мину на лице Сергеева и, кашлянув, вышел.

«Я в конечном счете по делам!» — строго сказал он себе.

На улице вывешивали большой кумачовый призыв вносить деньги в фонд помощи гражданской авиации. Егору еще неделю назад звонили из горкома по поводу этого фонда, он дал поручение Чекалину, сам сдал десять рублей, а спросить забыл. Дело нужное, размышлял он. Теперь матрицы «Правды» доставляют самолетами, и в Краснокаменск газета приходит с опозданием на один-два дня, а не на неделю, как раньше. Скоро тираж уже третьего займа «Пятилетка в четыре года», надо тоже будет проверить, все ли подписались на него. Забот полон рот, как говорил дед.

То, что он шел к Антонине по делам, было чистой правдой. Предстояло решить сразу несколько вопросов. Во-первых, выяснить вопрос причастности. Что знала, какие поручения выполняла. Егор, конечно, был уверен, что Антонина касательства к делам отца не имела, но все же могла что-то и рассказывать из оперативной сводки, что имелась на каждый день в ОГПУ или передавать, в каком русле идет расследование, а это уже разглашение служебной тайны. Во-вторых, вопрос с работой, в-третьих, тайники Левшина. Так что разговор предстоял серьезный.

Кончался июнь, стояла теплынь, и Егор с Антониной разговаривали в саду на лавочке позади дома. Ее белое лицо с разлетом черных бровей, точно стерлось, посерело, а красивые большие глаза, обычно завораживающие Егора, теперь погасли, потускнели, но все равно, стоило Егору ее увидеть, как он оробел и беспокойно смял кепку.

— Левшин тоже… враг?.. — сразу же спросила она.

Егор не ответил, нахмурился.

— Этого я сказать не могу, — проговорил он. — Просто не знаю…

— Мне теперь, конечно, уже нельзя будет работать вместе с вами, я знаю, я хочу только, чтобы вы, именно вы, Егор Гордеич, верили мне в том, что я… — голос у Антонины дрогнул, — что я ни сном, ни духом не ведала ни о чем! Вы верите мне?..

— Я-то верю, — вздохнул Егор, взглянул на Антонину, и она опустила голову.

— Расскажи мне, интересовался ли отец нашим расследованием, что ты ему отвечала, какие вопросы он задавал или Левшин, словом, все, что помнишь! Это очень важно, Тоня!

Антонина понемногу стала рассказывать. Да, отец интересовался, но она старалась от этих разговоров уходить. Спрашивал два раза и Левшин. Первый раз относительно Бугрова: по правде ли его выпустили или сообщников на него, как на приманку, хотят поймать.

— А ты что ответила?

— Я сказала, что по правде… Разве не так?..

— Так-так-та-ак! — кивнул Егор.

— А второй раз спросил, когда московский уедет и что происходит… Это перед пожаром еще… Я сказала, не знаю. Ищут…

— Вспомни, есть дома у Левшина тайники?

— Тайники? — удивилась Антонина.

— Ну да, где он прячет что-то.

— Не знаю… — Антонина пожала плечами. — Я один раз и была всего.

— А вот деньги? Он действительно занимал у отца или ты тоже не поняла?

— Я тоже не поняла, — кивнула Антонина— Обычно отец всегда брал у Николая Митрофановича в долг, а тут отец в долг дал…

— У отца не спрашивала потом? — спросил Егор.

— Нет, забыла…

Антонина замолчала, глядя перед собой. Сад сходил вниз, к речке, а за речкой — луга, за ними — лес, а еще дальше уже синели горы. Изредка налетал прохладный ветерок, касался их лиц, а они молча сидели на скамейке, словно завороженные этим тихим июньским деньком, теплом и тишиной.

— Неужели отец враг? — спросила Антонина.

— Да… — твердо ответил Егор.

— И его бы расстреляли?..

— Судили бы сначала…

— Но он же… — Антонина запнулась. — Если это и так, то его втянули, заставили, и я знаю, кто!.. Знаю! — выкрикнула она.

— Он работал еще на Колчака, — помолчав, сказал Егор. — Так что… Тебе надо вот что, Тоня… — Воробьев впервые назвал ее так, и она вздрогнула. — Тебе надо, наверное, пойти работать на завод. Я позвоню Парфенову, Щербакову, если надо, и тебя возьмут. Нельзя одной с этими мыслями сидеть дома. Дети за отцов не отвечают. Конечно, трудно примириться с этой мыслью, но что делать. Вспомни о матери, ты молода, выйдешь замуж, все забудется. Время многое стирает из памяти. Ты комсомолка, вникни в общественную работу… Вот такой тебе совет!..

Егор, хоть, казалось, и все слова сказал, но с места не двинулся. Оставалось меж ними еще невысказанное, чего ни она, ни он никогда не касались, но Антонина знала о том давнем чувстве Егора к ней, чувстве, к которому она раньше относилась лишь уважительно. Не один Егор заглядывался на нее, не раз засылали к ней сватов, но Антонина все выжидала, надеясь, то ли на принца заморского, то ли на чудо, но уж очень ей хотелось уехать из Краснокаменска, и, предложи ей это любой, она бы согласилась. Время шло, ухажеры сменялись, Егор оставался. Он никогда не заговаривал об этом, точно зная, что пока не время, и теперь она ждала его слов, хоть в глубине души понимала, что именно-то теперь это и невозможно.

— Я вот что еще хотел сказать, — хрипловато начал Егор.

— Не надо, Егор Гордеич, — неожиданно для себя оборвала его Антонина. — Отец хоть и мертв, но всегда будет стоять меж нами… Видно, не суждено при этой жизни свидеться нам! — она медленно поднялась и, больше не сказав ни слова, ушла.

XXII

Егор вернулся в отдел уже после обеда. Лынев доложил, что после ухода Егора Антонину приходил проведать Левшин. Разговора как такого между ними не состоялось. Он уговаривал ее уехать на Волгу, там зажить по-новому, она молчала. Он принес ей две плитки шоколада, бутылку яблочного сока. Сок и шоколад отправлены на экспертизу.

Миков доложил, что Левшин очень нервничает, ходит мрачный, запирается у себя, в комнате дежурного, и никого не впускает. Штора тоже плотно занавешена. Похоже, что готовится к побегу. Егор медлил, не зная, что ему предпринять.

В шесть снова позвонил Миков. Левшин работает, но его, Микова, засек и неизвестно что может выкинуть.

— Что ты предлагаешь? — спросил Егор.

— Надо брать, Егор Гордеич, в ночь уйдет! — вздохнул Миков.

— Та-ак!.. Буду собирать всех! — Егор бросил трубку. Не успел он подняться, как ворвался Сергеев, поставил на стол баул с драгоценностями.

— Во! Бублики! В бане в трубе, сволочь, хранил! — выпалил радостно Василий Ильич, раскрыл баул: кольца, серьги, украшения грудой лежали внутри. — А ты гляди, что на низу! — Сергеев разгреб драгоценности и вытащил пузырек с белым порошком. — Тот самый, что Бугрову подсунул! Головой ручаюсь!

Егор не выдержал, сорвался. Велел отнести баул на место и писать объяснение, на каком основании он самолично, не имея на это никаких прав, произвел обыск, а пока Егор отстраняет его от работы.

Сергеев побагровел, но Егор уже гнал его вон.

— Все, надоело! — рубанул рукой воздух Воробьев. — Надоела твоя партизанщина, Василий Ильич! Или до сих пор ничему не научился?! — кипел Егор.

— Неужели выгонишь, рука не поднимется на того, кто тебя спас тогда, в девятнадцатом?! Да не подними тогда я отряд, не возьми город мы, гнить бы тебе в земле! Опомнись, Егор!

— Иди отнеси баул на место, я отстраняю тебя от участия в операции, — глухо проговорил Егор.

— Э-э-э-х, бублики! — Сергеев вышел, так хлопнув дверью, что посыпалась штукатурка.

Позвонил Лынев, сообщил, что в бутылке сока обнаружены частицы такого же вещества, что и ранее в крови Мокина. Сообщение о данных химанализа из Свердловска запрашивается. Егор приказал ему взять Семенова, понятых, экспертов и произвести обыск дома у Левшина. Потом он позвонил на вокзал Чекалину.

— Будем брать Левшина через двадцать минут, — сообщил он. — Подключайте к наблюдению Рогова. Я выхожу!

Он вышел на крыльцо, запер на ключ отдел. Остановился, усмехнулся, вытер рукой лицо. «Антонине надо будет помочь, — подумал он. — Она нарочно ему отказала, чтобы его не запятнать. Вот уж натура! В кого только? Мокин всего боялся. В мать?.. А что он-то? Что, Егор Гордеич, скажешь?.. Когда враг, даже такой, как Левшин, то его рано или поздно, но можно поймать, уличить, а вот себя в таких деликатных вещах не всегда поймаешь за хвост. Ведь она понимает, какие последствия относительно ее могут быть. Шутка ли, отец — враг народа! Прав ли он с Сергеевым?.. Неизвестно. Был бы Виктор Сергеевич, он рассудил. Но тут хоть ясно одно: страдает дело. Если кто увидит, как Сергеев затаскивает обратно этот баул, то вполне могут сказать, что ОГПУ подбросило его Левшину. А драгоценности да порошок уже улики серьезные, повод для ареста. Если не извести, не вытравить у Сергеева эту черту, то надо его убирать из отдела».

Миков встретил Егора на перроне.

— Где он? — спросил Воробьев.

— Был у себя…

— Заперся?

— Да вроде… Не пойму. Свет горит, а тихо, точно и нет никого! Подозрительно, — сбивчиво пояснял на ходу Миков. Они подошли к двери дежурного по станции, постучали. На стук никто не отозвался. Из-под дверей пробивалась полоска света.

— Зови начальника вокзала, пусть открывает!

Миков убежал, привел начальника вокзала Мокшанцева, маленького, бритоголового, с большой головой. Мокшанцева боялся даже Щербаков.

— Николай Иваныч, откройте или попросите Левшина выйти, он заперся, — предложил Воробьев.

— А что такое? — нахмурился Мокшанцев.

— Вот ордер на арест. — Егор показал ордер.

Мокшанцев прочитал ордер, пожал плечами.

— Чушь какая-то! — заявил он. — Левшин — лучший работник у нас. Хватаете всех подряд, а потом до гибели доводите…

— Так-так-та-ак! Вы отказываетесь нам помочь? — холодно спросил Егор.

— Да нет, я… — Мокшанцев направился к комнате Левшина. — Николай Митрофанович. Это я, Мокшанцев, откройте!

Ответа не последовало.

— Николай Митрофаныч! — крикнул Мокшанцев.

— Есть другая дверь из дежурки? — спросил Егор.

— Да, но она заколочена была, с кассой соединялась, — почесал затылок Мокшанцев.

— А касса куда выходит, наружная дверь есть?! — вскричал Егор.

— Да, прямо на перрон… — пробормотал Мокшанцев.

Егор выскочил на перрон, подскочил к двери кассы, открыл ее. На столике лежала без сознания кассирша.

— Мокшанцев, займитесь кассиршей! Миков, Чекалин, за мной! — выхватывая наган, крикнул Егор.

Он добежал до конца перрона, огляделся. Никого не было. Часы показывали семь тридцать вечера. Поездов в течение этого часа вроде быть не должно. Иркутский до Москвы в девять тридцать. На восток пассажирский еще позднее… Егор вдруг вспомнил о бауле. «Ну, конечно, без него он никуда не денется!» Подбежали Миков и Чекалин. Егор спрятал наган в карман.

— План такой: Миков остается здесь! Но не на станции, а чуть подальше, он попытается уехать, деваться ему некуда. Свяжись с милицией: пусть поднимут всех, везде поставят заслоны. Предупреди: вооружен! Мы с Чекалиным к нему домой! Все!..

Левшин уже торопливо шел мимо пакгаузов к улочке, ведущей вниз, чтобы попасть к дому со стороны огородов, так как кто-то из огэпэушников наверняка сидел в доме напротив. Левшин свернул за угол последнего пакгауза, когда навстречу ему выскочил Рогов. От неожиданности оба растерялись, и Рогов тут же выпалил:

— Ты куда это? — Рогов даже вспотел от такой встречи.

— А тебе чего? — усмехнулся Левшин. — Вроде не подчиненный!

— Да мы, это, человека одного ищем, кража свершилась, — заюлил, соврал Рогов, оглядываясь по сторонам и расстегивая торопливо кобуру нагана.

Уловив это, Левшин всем телом вдруг подался вперед и сильным ударом сбил Рогова с ног. Рогов упал, откатился к стене пакгауза и тут же вскочил на ноги, выхватив наган.

— Руки! — прохрипел Рогов. — Контра!.. Сволочуга!.. Долго же мы тебя ловили, а ты вон где окопался!.. Руки! Ну?!

Левшин медленно поднял руки и вдруг стал оседать, выпучив глаза и хватая ртом воздух.

— Ты чево?.. Не балуй, ну?! — забеспокоился Рогов, таращась по сторонам.

Левшин рухнул как подкошенный на землю, захрипел, забился в судороге. Пена выступила изо рта.

— Вот черт! — выругался Рогов, засовывая наган за пояс и не зная, что предпринять: то ли бежать за помощью, то ли действовать самому.

— Ну чево опять с тобой?! — Рогов подошел к Левшину, перевернул его, стал расстегивать гимнастерку, наклонившись над ним. Левшин, мгновенно сориентировавшись, выхватил из-за пояса Рогова наган и головой, подпрыгнув, ударил Рогова в лицо, опрокинув его на землю. Вскочил и что есть силы ударил сапогом в голову. И еще несколько раз, так что Рогов затих.

Левшин затащил его в пакгауз, закрыл дверь. Вышел, поднял фуражку. Огляделся. Выбросил ее тоже в пакгауз. И неторопливо, засунув руку в карман пиджака, направился к дому.

Баул спрятан в бане, это он помнил, но идти туда сам не рискнул. Добрался до Валета, вытащил его, приказал взять баул и принести его к последнему пакгаузу, где он встретил Рогова. Валет поворчал, но за баулом отправился. Левшин выбрал удобную позицию во дворе Русанова и стал наблюдать.

Едва Валет вышел с баулом из бани, как его тотчас взяли. Левшин видел это сам и зябко поежился. Деньги у него еще были, по пути выгреб, слава богу, все из ящиков кассирши. На первое время хоть есть. Левшин взглянул на часы: восемь ноль пять. Иркутский через полтора часа.

Егор затащил Валета в дом Левшина, выложил на стол наган.

— Где он? Ну?

— Он сказал, будет ждать у последнего пакгауза… — пролепетал Валет, глядя на наган.

— Надо бежать! — метнулся к двери Чекалин.

— Туда он не придет… — Егор усмехнулся.

Он прошляпил, проиграл, это без сомнения. Левшин наверняка проверил бы, сам убедился, что Валет взял баул и теперь идет к пакгаузу, и что за ним нет хвоста. Только тогда он пошел бы следом. Надо же так глупо попасться на крючок! Чего стоило бы устроить засаду в бане и заставить Валета пойти с баулом к пакгаузу, там Левшина и взять. Откуда же он мог наблюдать за ними? Из дома Русанова? Да, пожалуй! Дом стоит пустой, можно там и переждать…

— Приказ такой! Семенов, Валета в камеру, баул в сейф, милицию на проезд Коммунаров, оцепить с двух сторон. Я, Чекалин и Лынев к дому Русанова… Пойдем и обход!

Левшин достал уже папиросу, чтобы закурить, но вдруг насторожился. Этот Воробьев не Сергеев, он быстро поймет, что я, прежде чем бежать к пакгаузу, удостоверюсь в надежности Валета. А откуда я еще могу наблюдать за своим домом? Значит, надо смываться. Куда только? Левшин вспомнил: два дня назад в клубе железнодорожников столкнулся с учительницей, женой Бугрова. Она взглянула на него так, словно узнала. Где он мог раньше ее видеть? Когда? Она, кажется, из дворян… Но больше все равно идти отсюда некуда… А там искать не будут.

Егор Левшина в русановском доме не застал. «Неужели все-таки побежал к пакгаузу? Со страха мог забыть и о предосторожности»… Егор походил по русановскому двору, стараясь отыскать хоть какую-нибудь примету недавнего пребывания здесь Левшина, но не нашел. Лето, вечер…

— К пакгаузу! — бросил он и первый побежал к вокзалу.

Нина не успела открыть дверь, как Левшин вломился, набросил крючок с обратной стороны.

— Что вам нужно?

— Тихо! — он грубо сжал ей рот. — Пикнешь — пристрелю. Кто дома?

— Сын… — прошептала она в страхе.

Они прошли в комнату. Илья рисовал, навалившись на стол.

— Здрасьте, — увидев Левшина, вежливо проговорил он.

— Здравствуй, — Левшин спрятал револьвер. — Чай есть? Хлеб, масло? Что-нибудь поесть! Быстро! — Левшин взглянул на часы: восемь двадцать.

Около пакгаузов Егор никого не нашел. «С кем он еще водился, кроме Мокина? — подумал Егор. — Бежать в лес из города бессмысленно. Железная дорога — это хоть какой-то выход. Хотя кто его знает, может быть, за годы жизни в Краснокаменске он приготовил себе убежище, обязан был приготовить. Однако в такие минуты любой преступник стремится подальше уйти от преследователей».

— Все на вокзал! — приказал Егор.

Миков сообщил об убийстве кассирши, похищении денег, исчезновении Рогова. Егор приказал Лыневу привести Антонину в ОГПУ.

— Как арестованную? — спросил Лынев.

— Попросить ее прийти в отдел, — повторил Егор. Воробьев рассказал Микову о том, как они упустили Левшина.

— У кого он в Каменске? Знать бы! — проскрежетал зубами Егор. — Пойду поговорю с Антониной. Останешься с Миковым! — бросил Воробьев Чекалину.

Левшин съел все, что ему принесли. Захотелось спать.

— Чаю! — приказал он.

На часах — восемь пятьдесят. Через десять минут надо уходить. Оставлять ее в живых?..

— Ты узнала меня? — спросил он, когда Нина принесла ему чай.

Солгать она не смогла, хотя каким-то чутьем вдруг поняла, что правда сейчас для нее убийственна. Но секунды колебаний затянулись, и она проговорила:

— Да, я видела вас в Екатеринбурге…

— В офицерской форме?

— Да…

— Где? — спросил он.

— Мой отец адвокат, и вы…

— Помню, — оборвал он ее.

Егор взглянул на часы: девять. Иркутский через полчаса. Антонина сидела в кабинете, они пили чай.

— Вспомни, Тоня, может быть, он с кем-то дружил, ходил в гости, просто проводил время?..

Она помолчала, вспоминая, потом качнула головой.

— Не помню… Ни с кем, вроде бы…

— Куда он хотел уезжать?

— В Сарапул на Каме…

— Почему в Сарапул?

— Не знаю…

— Подарки дарил?

— Да… Кольцо с камнем один раз и брошку… Дома остались…

— А по воскресеньям, что же, он дома сидел?

— Читал, у него книг много на чердаке в сундуках…

— Почему на чердаке? — не понял Егор.

— Я тоже не понимала, — она пожала плечами. — Толстого… Книги Толстого, Пушкина, правда, еще те, царского времени, хотя того и другого в школе проходят, но он боялся чего-то…

— Ну читал, а еще?.. — допытывался Егор.

— На охоту с папаней… — Антонина запнулась. — Два раза…

— А ружья откуда?.. — спросил Егор.

— Не знаю…

— Еще?..

Антонина помолчала, вспоминая.

— Вроде, все.

Левшин спешил к вокзалу. Они дежурят везде: на разъезде, у пакгаузов, у водонапорной башни. А он сядет в поезд на вокзале. Проводники все его знают. Укроют, он найдет такого, кто пожадюстей, кто и родную мать продаст, такие еще остались. Какая прекрасная мысль ему пришла переодеться в костюм Бугрова. Тот был щеголь. Галстук, шляпа. И разом посчитался за все. Мальчишку жалко, но все равно в России этой его сделают большевиком. Жаль, что не удастся посчитаться ему с Сергеевым. Вот кого он бы помучил всласть. Да и Воробьев не лучше. Рубашка с галстуком натирают шею. «Как денди лондонский одет…» Бог даст, и оденется.

Иркутский уже стоял под парами. Две минуты до отхода. Левшин прошел к вагону. Проводник не узнал его и хотел было задержать.

— Архипыч, ты чего?.. — улыбнувшись, проговорил Левшин, рука уже потянулась к нагану, но проводник заулыбался, пропустил, и Левшин легко запрыгнул в вагон, заметив боковым зрением крепыша чекиста, разгуливавшего по перрону. Он, кажется, ничего не заметил.

Но Миков засек щеголя в светлом костюме и шляпе, который почему-то зашел в вагон без билета, однако Левшина в нем не признал. Взгляд его уже цеплялся за других, а в памяти все еще стоял щеголь непонятно почему… Миков хотел уже отделаться от него, как вдруг вспомнил: точно в таком же костюме и шляпе щеголял Бугров. Что же выходит? Либо в городе двое имеют такие костюмы, либо…

Иркутский свистнул и стал медленно уходить с перрона. Мелькнул вагон, в который заскочил щеголь.

Выбежал на перрон Воробьев.

— Ну что? — вне себя выкрикнул он.

— Я проверю! — бросил Егору Миков и, догнав последний вагон, вскочил на подножку. Левшин наблюдал за всем из окна и брезгливо поморщился, увидев, как вскочил в вагон чекист. До вагона, в котором Левшин находился, идти минут двадцать, время есть, и, конечно же, ничего не стоит этого оперативника убрать. Но тогда в том же Кунгуре или Перми набежит целый рой чекистов. Что делать? До Кунгура два часа. Сейчас бы поспать, черт его возьми! А что с Архипычем делать? Мужик он честный, продаст ни за грош. Но и убьешь, тоже все поймут…

— В Москву, Митрофаныч?.. — весело спросил Архипыч.

— Туда, туда, — кивнул Левшин.

— Да, лето, едрена вошь, тут бы с удочкой на бережку, а вот трясись, некому, грят, подменять!

— Бригадир кто? Викулов? — перебил его Левшин.

— Он самый! — кивнул Архипыч.

— К нему зайду… — проговорил Левшин, двинулся в тамбур, но остановился: нет, так оставлять нельзя, продаст…

Левшин вернулся, углядел нож в купе на столике.

— Слышал про аварию-то на Западной дороге? — увидев снова Левшина, спросил Архипыч, — в платформу Алабьино самолет врезался, да какие-то чины летели, говорят, чуть ли не главнокомандующий армии!

Левшин огляделся. Из соседнего купе спешил к Архипычу молодой проводник. «Повезло старому хрычу!» — исчезая, прорычал Левшин.

Он спрыгнул на повороте, пассажирский сбросил как раз скорость, и Левшин даже не упал, так удачно все вышло. Проводив последний вагон и оглядев светлый костюм и шляпу, Левшин усмехнулся: наряд для гроба, не иначе. Ухнул в ночном лесу филин, и Левшин вздрогнул, взглянув на часы: 23.30. Пусть его ждут в Москве, встречают с оркестром, он этим лапотникам еще утрет нос! Терциум нон датур. Третьего не дано.

XXIII

Егор доложил о происшедшем Свиридову в Свердловск. Через час позвонили из Москвы, сообщили, что делом заинтересовался товарищ Менжинский и отдал распоряжение подключить к поимке Левшина все силы уральского управления, милицию и общественность. И еще: крайне важно взять Левшина живым.

Позвонили из Свердловска. Егор попросил перехватить в Кунгуре иркутский.

Антонину Воробьев отправил домой, шел уже двенадцатый час ночи. На всякий случай, если Левшин заявится туда, он отправил вместе с ней Лынева. У Егора оставались Чекалин и Семенов.

Выходит, что Левшина они упустили! От Микова сведений тоже нет, а каждый час, каждая минута играет теперь на руку врагу.

— Вот что! — Егор поднялся, взглянул на Чекалина и Семенова. — Оба на вокзал, один принесет расписание всех поездов, товарняков тоже, до утра, второй подберет людей, кто знает в лицо Левшина для организации ночного дежурства. Другого выхода нет. Фотографию завтра размножим!

— В Москву Левшин не поедет, — вдруг проговорил Семенов.

— Почему? — не понял Егор.

— Легче затеряться, если бежать на Восток, кроме того, он, кажется, работал в Омске, могли остаться связи…

Егор задумался.

— А что? Молодец, Гена, мысль интересная! Дуйте на вокзал!

Семенов вспыхнул, посветлел лицом. Они ушли, а Егор подумал, что Ларьев опять прав: не надо торопиться с выводами.

Он вдруг вспомнил о Кате. Чертовщина какая-то! Ни позвонить, ни зайти! Неужели всерьез обиделась, и теперь все: от ворот поворот. Егор усмехнулся: быть век бобылем!

Заскрипела входная дверь, и Егор первый бросился в приемную, но то был Сергеев.

— Вот объяснительная, — подавая бумагу, вздохнул Василий Ильич. — Ты только это… Не выгоняй меня… — он смотрел в сторону.

— Ладно! — Егор скомкал бумагу, выбросил ее в печку. — Я тебя, Василий Ильич, по-товарищески предупреждаю: в последний раз! Сам знаешь что железная дисциплина — это главный наш козырь, а ведешь себя как последний анархист!

— Осознал! — махнул рукой Сергеев. — Чево тут деется? — загораясь, спросил он.

— Левшина упустили, вот чего! — проговорил Егор. — Возьми всю милицию и каждый товарняк обыщите на станции, каждый вагон. Он мог и там засесть, вагонное-то хозяйство хорошо знает! И вот еще что! Пусть найдут Микова с иркутского, что у него там?

Миков позвонил уже из Шального. Левшин выпрыгнул, не доезжая километров пяти до станции. Сам он организует дрезину и поедет на ней. Вокруг густой лес и всего пять сел в округе. Надо дать туда телеграфные инструкции, но по его, Микову, мнению, Левшин теперь будет прорываться на восток, и главное — перехватить его в Краснокаменске.

В течение ближайших трех часов в Краснокаменск прибывало четыре поезда. Три товарняка и один пассажирский. Левшин мог прибыть любым из них. Четверых во главе с Семеновым Егор отослал на разъезд. Из оставшихся он самолично скомплектовал три бригады. Приказ был один: тщательно проверять каждый вагон, стрелять только в исключительных случаях и в ноги.

К трем часам утра ни в одном из поездов Левшина не обнаружили. Ни с чем вернулась и группа Семенова. К этому времени прибыл в Краснокаменск и Миков.

Они сидели втроем в кабинете Егора: Воробьев, Сергеев и Миков. Да еще чуть в стороне кот Спартак, который, всласть выспавшись, еще зевал, удивляясь своим хозяевам, заявившимся в такую рань.

— Дорогу обыскали досконально, да и поезда тоже… Если ушел в лес, то рано или поздно объявится в одном из сел. Надо будет подключить охотников, чтобы те прошарили охотничьи избушки. Но… глупо ведь! — Миков стукнул кулаком по столу. — Без карты, компаса, в белом костюмчике залезть в лесную глушь? Это сумасшедший только полезет!

— Бандит, он и есть бандит! — хмуро отозвался Сергеев.

— Да нет, не бандит, — вздохнул Миков. — Думаю так, что из бывших. Офицер, белая кость, привык к чистой постели и сортиру. Я, вон, посмотрел, как он жил. Перина пуховая, простыни шелковые, в доме чисто, книжечки разных графов на чердаке, винцо, конфеточки, пастила… Не пойдет он в лес! И наверняка был в одном из тех поездов, что мы встречали!

— Почему же не встретили? — удивился Сергеев.

— Очень просто, — вдруг посерьезнев, ответил Миков. — Где вы дежурили? На разъезде?

— Мы залегли у насыпи, — пожал плечами Сергеев. — Вообще-то я позаботился о маскировке!

— Видно, недостаточно, — вздохнул Миков. — И скорее всего он, обнаружив засаду на разъезде, спрыгнул при подходе к станции…

— Места ему знакомые, наверняка у него и здесь было заготовлено укрытие, — предположил Егор.

— Безусловно! — согласился Миков.

— В город он не пойдет, — размышлял Егор. — Если верить Антонине, то у него здесь никого нет!..

— Ей надо осторожно верить, — тихо проговорил Сергеев, глянув на Егора.

— Да теперь уже верь не верь, а она у нас не работает, — вздохнул Егор. — Куда вот он делся?

— В город не пойдет, это точно, — поддержал Егора Миков, — станция полна милиции. Одно остается: идти в лес…

— Так-так-та-ак! — задумался Егор. — Следующий разъезд в двенадцати километрах, удобнее идти через лес, расписание поездов он знает… — рассуждал он.

— А рядом Лесное озеро со сторожкой, — напомнил Сергеев, — о ней он знать должен!

— Вообще-то он вымотан, устал, соблазн появится, — кивнул Миков. — Да и утро на подходе, днем прорываться он не рискнет.

— Да уже светает! — воскликнул Сергеев, взглянув в окно. — Гаси электрию!

Миков встал, выключил лампочку.

— Поэтому лучше всего переждать, отсидеться! Бублики! — энергично рассудил Сергеев. — Коли он считает, что выпрыгнул у Шального, то там его и будут искать, не подумают, мол, что он обратно в Краснокаменск сунется, тем более что проверки наши ничего не выудили!..

— В любом случае надо эту сторожку проверить! — кивнул Егор.

Бричку взяли у милиции, Миков сел на козлы. Егор давно просил Сергеева завести для отдела такую же, теперь надо будет договориться с Щербаковым и взять на содержание.

В суматохе этих розысков Егор и думать забыл о Кате, вспомнив о ней тотчас, лишь выехали за город на лесную дорогу.

«Она, видимо, почувствовала мои эти сомнения и решила сама не звонить. Гордость обуяла, — вздохнул Егор. — А что, ничего зазорного в этом нет! У девушки должна быть гордость. Антонина, вон, тоже гордая… Каково ей теперь? Опоганили ее папаша с женишком, трудно ей будет с гордыней-то такой жить. Вот и от меня вроде жалости принять не захотела…»

Егор снова вздохнул. Сергеев, сидевший рядом, положил ему руку на плечо, точно разгадав эти его вздохи.

— Ты это, по ней вздыхать брось, Егор! — тихо, чтоб не слышал Миков, проговорил Василий Ильич. — В ее положении ухватить сейчас такого мужика, как ты, самая главная задача. Она тебе поначалу даже от ворот поворот даст, чтоб раззадорить, а потом сам не заметишь, как у нее под юбкой окажешься! Это она сейчас такая страдающая, а дай-ка оживет, снова глазами выбирать пойдет. Она, думаешь, не видела, как ты сох по ней? Видела! Очень даже хорошо видела! Но выжидала. Мне глазки строила. Да захоти я — давно бы на моей половине щи варила. Но я ее разглядел. Ей ведь не мы нужны. Ей вообще другая жизнь нужна, где бы она могла царствовать. Такие уж бабы этой породы! Именно этой, Егор!.. — Сергеев помолчал. — Потом, ты же ведь жениться хотел?.. Ну, эта, учительница?..

— Да собираюсь, — усмехнулся Егор.

— Вот и женись, брат, на ней! Один раз видел, а чую, хорошая жена будет!.. А там, может, и я соберусь?.. Сына хочется или дочку. Так стосковался по деткам, не поверишь — по ночам стало сниться: будто дети у меня… Да, представь себе: сына будто несу на загривке в праздник…

За разговором они и не заметили, как промелькнуло восемь километров. С востока сквозь сосны уже катил огромный красный шар солнца. Бричку оставили метрах в трехстах от озера и пошли пешком. Вскоре наткнулись на сторожку. Уже вовсю оглашенно кричали птицы, и это помогло тихо подобраться к избушке. Егор легонько потянул дверь на себя, и сердце у него радостно екнуло: изнутри заперто на крючок.

Воробьев подмигнул Микову: кто-то есть. Оконце в избушке крохотное, в него не влезть. Значит, одна дверь или через крышу. Егор мотнул головой Сергееву и приказал держать весь дом под наблюдением, а они с Миковым попробуют взять его изнутри.

Крючок сенной двери сняли без труда, вошли в сени. Под Миковым скрипнула половица. Этот скрип и разбудил Левшина. Он увидел, как медленно поползла назад дверь, но крючок сдержал ее.

Доски потолка были уже разобраны. Левшин встал на табурет и легко вылез на чердак, а из него на крышу. Увидел Сергеева, стоящего у дерева.

Когда Сергеев заметил Левшина, было уже поздно. Прозвучал выстрел, и Василий Ильич упал как подкошенный.

Левшин спрыгнул и побежал в противоположную от озера сторону. Выскочили Егор с Миковым, последний прицелился, но Егор выбил наган из рук Микова.

— Живым и только живым! — взревел Воробьев.

Рядом с ухом просвистела пуля. Левшин выстрелил снова, целясь в Воробьева, но рука уже дрожала, и он промахнулся, побежал, петляя, в лес. Оглянулся: за ним гнались двое.

У спуска в лог Левшин резко остановился, нырнул за куст.

Миков и Воробьев промчались мимо, и надо было подождать, когда они спустятся на самое дно, но Левшин не выдержал, кинулся в обратную сторону.

— Назад! — крикнул Миков и первый бросился за ним. Теперь важно было отсечь Левшина от брички, а он бежал именно к ней, легко догадавшись, что оперативники прибыли не пешком. Поэтому Миков, оставив прямое преследование на Егора, взял еще круче, сиганув по прямой к тому месту, где они оставили бричку.

Он добежал до нее, привалился к сосне, стараясь отдышаться и поджидая Левшина как раз напротив зарослей ельника, откуда он, по его расчетам, должен был выскочить.

Но никто не появлялся. Было тихо. Где-то рядом стучал дятел. Неужели этот гад перехитрил их?

Миков хотел уже бежать на помощь Егору, который обязан был гнать Левшина по пятам, как вдруг послышался треск. Миков приготовился к выстрелу в ногу, даже присел, чтобы случайно не попасть в туловище, треск усилился, и из зарослей выскочил Воробьев. Огляделся, не зная, куда бежать дальше.

— Где он? — ничего не понимая, спросил Миков.

Егор вздрогнул, оглянулся.

— А его… не было?.. — тяжело дыша и вытирая пот, растерянно пробормотал Егор. Миков отрицательно покачал головой.

— Я же гнал его, я видел, как он бежал сюда! — прошептал Воробьев.

Миков прислушался. Ни шороха, ни треска, точно все вымерло.

— Он где-то здесь, — прошептал Егор.

— Т-с-с-с! — Миков приложил палец к губам, и они медленно пошли назад.

Они шли открыто, не таясь, вглядываясь в каждый куст, цепко ощупывая все видимое пространство вокруг себя. Они прошли метров пять, когда за спинами сухо треснул сучок. Они оглянулись, послышался выстрел, и пуля оцарапала щеку Егора.

— Не стрелять! — крикнул Егор, бросаясь в ту сторону, откуда прозвучал выстрел.

Левшин рванулся, запрыгнул в бричку, ухватившись за поводья, и лишь на одно мгновенье поднялся.

Миков выстрелил, попав в плечо. Левшин рухнул в повозку. Лошади понесли. Они бежали за ними почти с полкилометра, призывая их остановиться. На счастье Егора и Микова, дорога пошла резко вверх на угор, и лошади остановились.

— Убил! — зарычал вне себя Егор, подбегая к бричке.

Осмотрев Левшина и убедившись, что рана неопасная, Егор разделся, разорвал нательную рубаху и перевязал его.

— Ничего, пуля даже кость не задела, так чиркнула, — радуясь, проговорил Егор.

— Сам-то, — вымолвил Миков. — Вся щека в крови!..

Они вернулись, чтобы забрать Сергеева. Умылись в ручье, сели перекурить. Левшин, связанный по рукам и ногам, лежал рядом с убитым Василием Ильичом. Воробьев, жуя травинку, подошел к Сергееву, вытащил из нагрудного кармана партбилет. Он был густо залит кровью. Левшин не отрываясь смотрел на Егора. Воробьев завернул документы в платок и молча передал Микову.

— Сорви пожевать, — попросил Левшин, кивнув на травинку.

Егор помедлил, не зная, стоит ли выполнять просьбу этой сволочи. Столько людей загубил!.. Но Москва настоятельно просила взять живым, видать, он им очень нужен…

Воробьев сорвал травку, сунул ему в рот.

— Спасибо, — прошептал Левшин.

«Неужели и это человек?» — задумался Егор и, помолчав, вдруг признался себе в страшном открытии: да, и это человек. И это, наверное, самый большой ужас, какой только сыщется на земле, а, может быть, и во Вселенной! Нет, он не дьявол, не черт, не оборотень! Он человек, и сейчас ему вот так же, как Егору, приятен и сладок вкус травинки. Он лежит и, как в детстве, жмурится на солнце. Он человек, у него были мать и отец, братья, сестры, любимая или даже жена, возлюбленная. Он жил, как все, и чувствовал ничуть не хуже, чем все, а, может быть, еще тоньше, изысканнее. Он — человек, и это-то вот страшнее всего, ибо он человек, уже не умеющий сострадать, для которого непонятна чужая боль и чужое горе. И вот ведь, лиши человека всего одной черточки, и вместо нее может вырасти такая короста, что однажды и душа умрет, и не заметит никто, как мертвый, уже без души человек, ходит по улицам, ест, пьет…

Миков поднялся, тронул Егора за плечо.

— Поедем, что ли? — спросил он.

Егор кивнул.

Так и повезли их обратно вдвоем: рядом — мертвого и живого, бойца за социализм и его поверженного врага…

Шумно пели птицы, день всходил, набирал силу, и Егор задумался о предстоящем разговоре с Катей, о том, что глупо себя так вести, не звонить, не давать о себе знать, точно что-то могло перемениться в их жизни. Ведь дело это непростое — сближенье двух сердец, двух характеров, и что он только сейчас начинает понимать, что любит ее и как она ему дорога. Надо, конечно, ему сделать все честь по чести: прийти к ее родителям и попросить ее руки, сказать о своих чувствах, что не просто так у него, чтоб старики ее не беспокоились за них. Еще надо бы сходить в магазин да на талоны, что лежат без пользы, купить хорошей материи и сшить себе костюм по всем правилам. А к нему справить рубашку в полоску, и галстук, и шляпу… Это уж, конечно, на свадьбу, которую они справят под выходной, пригласив много гостей. Потом у них родятся дети, их будет трое или четверо, лучше четверо, дети вырастут, выучатся, родятся внуки, и он им когда-нибудь расскажет эту страшную историю, про такого вот, может быть, последнего врага Советской власти…

Егор шел рядом с бричкой, рассуждая таким образом, хоть и знал сам по опыту, что хуже нет загадывать про себя наперед, никогда не сбудется, примета такая есть, хоть в приметы, конечно, Егор не верил. Просто ему хотелось, черт подери, думать о чем-то светлом, хорошем, о таком, от чего сердце бы замирало и ради чего не жалко было ни сил, ни жизни.

Content

Владислав Романов
ВРЫВАЛАСЬ БУРЯ
Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII