Фрэнсис Хардинг

Девочка с медвежьем сердцем

Frances Hardinge

Skinful of shadows

Copyright © Frances Hardinge 2017

© OOO «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Моей дочери Харриет, которая разделяет мою жажду к чтению и невероятным приключениям

Часть 1

Облизывать детеныша

Глава 1

Когда Мейкпис в третий раз с воплем проснулась от ночного кошмара, мать рассердилась.

– Я же запретила тебе видеть такие сны! – прошипела она тихо, боясь разбудить весь дом. – А если и увидишь, нечего вопить!

– Но я ничего не могла с собой поделать, – прошептала Мейкпис, напуганная яростным тоном матери.

Та взяла дочь за руки. Лицо ее при свете раннего утра казалось суровым и неулыбчивым.

– Ты не любишь свой дом. Не хочешь жить со своей матерью.

– Люблю! Люблю! – воскликнула Мейкпис, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– В таком случае ты должна научиться не видеть эти сны. Если станешь орать каждую ночь, может случиться ужасное. Нас просто выкинут из дома!

За стеной спали тетка и дядя Мейкпис, владельцы пирожковой лавки, расположенной на первом этаже дома. Тетка была крикливой и прямолинейной, а дядя вечно мрачным и всем недовольным. Угодить ему было невозможно.

С шести лет Мейкпис приходилось следить за четырьмя маленькими кузенами, которых нужно было кормить, мыть, перевязывать, если поранятся, одевать или снимать с соседских деревьев. В промежутках она выполняла самые разнообразные поручения и помогала на кухне. И все же мать и Мейкпис спали на тюфяке в продуваемой сквозняками маленькой комнате, подальше от остальных членов семейства. Казалось, они жили здесь в кредит и могли лишиться крова без всякого предупреждения.

– Всего хуже, что кто-то может послать за священником, – продолжала мать. – Или… другие могут услышать.

Мейкпис понятия не имела, кто эти «другие», но они всегда были угрозой. Десять лет жизни с матерью научили девочку одной истине: доверять, в сущности, нельзя никому.

– Я пыталась!

Ночь за ночью Мейкпис истово молилась, после чего лежала в темноте, заставляя себя не спать. Но кошмар все равно приходил за ней – полный лунного света, шепотков и неясных образов.

– Что мне делать? Я хочу это прекратить!

Мать долго молчала, а потом стиснула руку дочери.

– Позволь рассказать тебе одну историю, – начала она, как обычно, когда нужно было обсудить нечто серьезное. – Однажды маленькая девочка заблудилась в лесу и наткнулась на волка. Она бежала и бежала, пока не стерла ноги в кровь, хотя понимала, что волк преследует ее по запаху и в конце концов настигнет. И ей пришлось сделать выбор. Можно бежать, скрываться и снова бежать… или остановиться и заострить палку, чтобы защитить себя. Как по-твоему, какое решение было верным?

Мейкпис поняла, что это не просто сказка и ее ответ очень много значит.

– Разве можно сражаться с волком палкой? – с сомнением спросила она.

– Палка дает тебе шанс, – ответила мать с едва заметной грустной улыбкой. – Небольшой. Но останавливаться опасно.

Мейкпис надолго задумалась.

– Волки бегают быстрее людей, – выговорила она наконец. – Даже если девочка будет бежать без остановки, волк все равно поймает ее и съест. Ей нужна острая палка.

Мать медленно наклонила голову в знак согласия. Больше она ничего не сказала и не закончила рассказ.

Кровь у Мейкпис похолодела. Иногда мать бывала в таком настроении, когда беседы с ней таили загадки и ловушки, а всякий ответ имел последствия.

Сколько Мейкпис себя помнила, они жили в маленьком оживленном Попларе, не совсем городке, но уже и не деревне. Она не могла представить мир без проникавшей всюду вони угольного дыма и дегтя с огромных, вечно грохочущих верфей, без тополей, отбрасывавших узорчатые тени и давших название местечку[1], и без заросших густой зеленой травой болотистых пустошей, где пасся скот. Всего в нескольких милях отсюда находился Лондон, огромный, туманный, полный опасностей и искушений. В Попларе же все ей было знакомо до мелочей, так же естественно и привычно, как дыхание. И все же Мейкпис не чувствовала себя здесь своей. Мать ни разу не произнесла: «Это не наш дом». Но ее глаза говорили лучше всяких слов.

Как только они приехали в Поплар, мать сменила имя малышки дочери на Мейкпис, чтобы их легче приняли в незнакомом месте. Мейкпис не знала своего настоящего имени, и эта мысль заставляла ее чувствовать себя не совсем настоящей. Имя Мейкпис вовсе не ощущалось истинным. Скорее наводило на мысли о жертвоприношении. Оно было способом примириться с Богом и благочестивыми жителями Поплара. Извинением за ту темную дыру, на месте которой должен был находиться отец Мейкпис.

Все соседи и знакомые были людьми благочестивыми. Именно так называли себя члены общины. Но делали они это не из гордости, а чтобы обособиться от тех, кто шел по темной дороге прямо в разверстую пасть ада, поджидавшую в конце пути. Мейкпис была не единственной, носившей странное, благочестивое имя. Были и другие: Верити, Уот-год-уилл, Форсейкен, Деливиренс, Килл-Син[2] и так далее.

Раз в два дня, по вечерам, тетина комната превращалась в место религиозных собраний, на которых читали молитвы и Библию, а по воскресеньям все шли в высокую серую церковь, выстроенную из твердого известняка.

Священник был неизменно добр, когда встречался на улице, но, стоя на кафедре, поистине устрашал. Судя по восторженным лицам других прихожан, Мейкпис могла заключить, что в его душе сияло немало великих истин, а также любовь, подобная холодной белой комете. Он проповедовал стойкость перед порочными искушениями: пьянством, азартными играми, танцами, театром и праздным весельем по субботам – это все силки, расставленные дьяволом. Он рассказывал, что происходит в Лондоне и всей стране: о недавнем вероломстве при дворе, заговорах мерзких католиков. Его проповеди пугали и одновременно волновали.

Иногда, выходя из церкви, Мейкпис трепетала, представляя паству солдатами в сверкающих доспехах, выступающих против сил тьмы. Миг-другой она верила, что все они – и мать, и соседи – стали частью чего-то большего, чего-то чудесного. Но это ощущение длилось недолго. Вскоре мать и дочь снова становились одинокой армией из двух человек.

Мать никогда не произносила вслух: «Это не наши друзья», но, когда они покидали церковь, шли на рынок или останавливались поздороваться с кем-то, еще крепче сжимала руку дочери. Поэтому Мейкпис приветствовала детей полуулыбкой, точно такой, с какой мать встречала их матерей. У этих детей были отцы.

Дети, подобно маленьким священникам, взирали на родителей, следя за каждым их жестом и выражением лица в поисках знаков Божественной воли. С самого раннего детства Мейкпис знала, что им постоянно грозит опасность и другие люди в любую минуту могут наброситься на них. Поэтому она научилась находить утешение и нежность, наблюдая за бессловесными созданиями. Понимала деловитую злобу оводов, испуганный гнев собак, тяжеловесное терпение коров.

Иногда это приводило к неприятностям. Например, к разбитой губе и расквашенному носу, когда пришлось криком отгонять мальчишек, швырявшихся камнями в птичье гнездо. Для Мейкпис вполне естественным было резать птиц на обед или красть у них яйца на завтрак, но бессмысленная, глупая жестокость пробуждала ярость, которую она так и не смогла внятно объяснить.

Мальчишки сначала ошеломленно уставились на нее, но, опомнившись, забросали камнями. Чему тут удивляться? Жестокость была обычным явлением. Такой же частью их жизни, как цветы и дождь. Они привыкли к палке учителя начальной школы, визгу свиней в загонах мясников и крови, пропитавшей опилки арен для петушиных боев. Уничтожение крохотных, едва оперившихся жизней приносило им привычную радость, как прыжки в лужах.

Если часто высовываешься, будешь ходить с разбитым носом. Хочешь выжить – нельзя выделяться. Нужно оставаться незаметным. Но матери и Мейкпис это не очень удавалось.

На следующую ночь после рассказа о волке мать без всяких объяснений повела Мейкпис на старое кладбище.

Ночью церковь казалась в сто раз больше. Колокольня выглядела неумолимым прямоугольником абсолютного мрака. Трава под ногами росла пучками и казалась серой в свете звезд. В углу кладбища стояла маленькая кирпичная, давно заброшенная часовня. Мать отвела Мейкпис туда и бросила в темный угол охапку одеял.

– Может, вернемся домой?

По коже Мейкпис полз озноб. Что-то было совсем рядом. Какие-то существа сгрудились вокруг нее. Она ощущала тошнотворную щекотку их близости, словно от паучьих ножек, пробравшихся в мозг.

– Нет, – ответила мать.

– Но здесь какие-то существа! – ахнула Мейкпис, борясь с надвигавшейся паникой. – Я чувствую их!

Девочка с ужасом узнавала ощущения. Ее кошмары начинались так же: с уколов страха, с ожидания нападения.

– Демоны в моих снах…

– Знаю.

– Какие они? – прошептала Мейкпис. – Они… мертвы?

Но в глубине души она уже знала ответ.

– Да, – ответила мать тем же холодным, ровным тоном. – Послушай, мертвые подобны утопленникам. Они плавают в темноте, размахивая руками и пытаясь схватить все, что удастся. Может, они и не хотят причинить тебе зло, но обязательно сделают это, если позволишь. Сегодня ты переночуешь здесь. Они попытаются когтями процарапаться тебе в голову, но, что бы ни случилось, не дай им взять верх.

– Что?! – воскликнула пораженная ужасом Мейкпис, на мгновение забыв об осторожности. – Нет! Я не могу здесь остаться!

– Ты должна, – отрезала мать, черты лица которой казались чеканными в серебристом свете звезд. В них не было ни мягкости, ни готовности уступить. – Тебе необходимо остаться и заострить палку.

Мать всегда вела себя очень странно, когда речь шла о важных вещах, словно хранила свое второе «я», своенравное, непостижимое, потустороннее «я», в сундуке с одеждой, под выходным платьем, и пользовалась им в самых крайних случаях. В такие моменты она становилась не матерью, а Маргарет. Глаза казались глубже, волосы под чепцом – гуще и непокорнее, словно у ведьмы, внимание устремлено на что-то, чего не способна видеть Мейкпис.

Когда мать становилась такой, девочка старалась не поднимать головы и не спорить. Однако на этот раз ее поразил ужас. Она молила так, как никогда раньше. Спорила. Протестовала. Плакала и с яростным отчаянием цеплялась за руку матери. Мать не может оставить ее здесь, не может, не может…

Мать вырвала руку и так резко оттолкнула Мейкпис, что та отлетела в сторону и едва не упала. Не обращая внимания на дочь, мать вышла, захлопнула дверь, погрузив помещение в непроглядную тьму. Послышался стук задвигаемого засова.

– Мама! – вскрикнула Мейкпис, больше не заботясь о том, что их здесь застанут. Подбежала к двери и стала ее трясти. Дверь не поддавалась. – Ма!

Мать не откликнулась. Вместо ответа слышался шорох ее удалявшихся шагов. Мейкпис осталась наедине с мертвыми, мраком и доносившимся издалека безрадостным уханьем сов.

Следующие несколько часов девочка провела без сна, скорчившись в гнезде из одеял, дрожа от холода и слушая отдаленный лисий лай. И чувствовала, как существа населяют уголки ее разума, выжидая нужного момента. Выжидая, пока она заснет.

– Пожалуйста, – умоляла их она, прижав руки к ушам, пытаясь не слушать шепотки. – Пожалуйста, не надо. Пожалуйста…

Но в конце концов сон против воли затуманил ей голову, и пришел кошмар.

Как и прежде, Мейкпис увидела темную узкую комнату с земляным полом и стенами из обожженного черного камня. Она пыталась закрыть ставни, чтобы в окно не проникал лунный свет. Нужно отсечь его. Отсечь шепот, который он несет. Но ставни никак не сходились, а задвижка была сломана. В щели разверзлась тошнотворная ночь. Звезды покачивались, поблескивая, как болтающиеся пуговицы. Мейкпис изо всех сил налегала на ставни, но ночь выдыхала в ее комнату мертвых. Выдыхала десятками. Они с воем устремлялись вниз, к ней – расплывающиеся, тусклые лица… Мейкпис закрыла ладонями уши, зажмурилась, стиснула губы, зная, что они намерены пробраться внутрь. В ее голову. Они стонали и завывали у самых ушей, а она отказывалась понимать их. Пыталась не допустить, чтобы тихие, тоскливые звуки стали словами. Бледный свет проникал сквозь веки, а шепотки сочились и лизали уши, и существ было столько, что воздух сгустился, а ей приходилось вдыхать его…

Вздрогнув, Мейкпис проснулась. Сердце билось так громко, что ее затошнило. Девочка инстинктивно протянула руку, надеясь получить тепло и утешение от спящей матери. Но матери не было. Мейкпис вспомнила, где находится, и сразу пала духом. На этот раз она не дома, в уюте и безопасности. Она в ловушке. Похоронена заживо. Окружена мертвыми.

Неожиданный звук заставил ее оцепенеть. Прерывистый шорох на полу, поразительно громкий в холодной свежести ночи. И тут кто-то маленький и легкий пробежал по ноге Мейкпис. Она невольно вскрикнула, но уже в следующий момент пульс забился медленнее. Девочка ощутила легкое прикосновение меха, укол крохотных коготков.

Мышь. Где-то в комнате мышь, ее светящиеся глазки следят за ней. Значит, Мейкпис не оставлена наедине с мертвыми. Конечно, мышь ей не друг. Мыши все равно, если мертвые существа убьют Мейкпис или сведут с ума. Но девочку успокаивали мысли о животном, нашедшем убежище от сов и ночных хищников. Мыши было безразлично, любят ее или нет. Она знала, что может рассчитывать только на себя. Где-то там, в укромном углу, ее сердце размером с ягодку смородины билось яростной волей к жизни. И сердце Мейкпис вскоре последовало его примеру.

Она не видела и не слышала мертвых, но ощущала, как они шарят и царапаются по краям ее сознания. Ждут, когда она устанет, поддастся панике или расслабится. И тогда они нанесут удар. Но Мейкпис нашла в душе маленький узелок упрямства.

Труднее всего было не заснуть. Мейкпис щипала себя и долгими темными часами вышагивала по комнате, пока наконец не увидела, как ночная тьма уступила место серенькому свету раннего утра. Ее тошнило, трясло от слабости, голова горела, израненное сознание кровоточило, но она, по крайней мере, выжила.

Мать пришла перед самым рассветом. Мейкпис молча последовала за ней, склонив голову. Она понимала: мать ничего не делает без причины. Но впервые она не могла ее простить и знала: их жизнь уже никогда не будет прежней.

Почти каждый месяц мать отводила Мейкпис на кладбище. Иногда проходило пять или шесть недель, и Мейкпис начинала надеяться, что мать отказалась от своих намерений. Как вдруг Маргарет сообщала, что, по ее мнению, «ночь будет теплой», и сердце Мейкпис сжималось: она слишком хорошо знала, что это значит.

Девочка не могла заставить себя протестовать. При воспоминании об отчаянном унижении в первую ночь ей становилось плохо.

Если кто-то забывает о гордости и молит всем сердцем, но его мольбы напрасны, он уже никогда не станет прежним. Что-то в нем умирает, а что-то рождается. Словно после пережитого в душе Мейкпис, подобно зимней росе, осело новое восприятие мира. Она сознавала, что больше не сможет чувствовать себя в безопасности или любимой, как раньше. А еще знала, что ни за что на свете не станет никого умолять.

Поэтому каждый раз с застывшим лицом шла за матерью на кладбище. Она кое-чему научилась у церковной мыши. Призраки – не жестокие задиры, которых можно урезонить. Они – хищники, она – добыча. Поэтому, чтобы выжить, следует быть упрямой, свирепой и бдительной. Потому что никто другой ее не спасет.

Мало-помалу, с величайшим трудом Мейкпис принялась выстраивать собственную защиту. Под стук дождя и звуки собственного дыхания, вырывавшегося паром в холодном воздухе, девочка повторяла придуманные молитвы и сочиняла заклятья изгнания. Училась противостоять настойчивому царапанью, шевелению и попыткам вторжения духов мертвых и даже давать отпор, хотя всякий контакт был омерзителен. Она воображала себя библейской Юдифью, стоявшей во вражеском лагере с украденным мечом, залитым кровью Олоферна… «Подойдите ближе, – говорила она ночным шептунам, – и я изрублю вас на кусочки!»

И все это время живые создания на кладбище помогали ей оставаться спокойной и в здравом уме. Шуршание в кустах, чей-то посвист, мелькание летучих мышей – все это становилось для нее утешением. Даже их настоящие зубы и когти. Человеческие существа и мертвецы могут внезапно наброситься на тебя, но дикие создания просто живут в своем диком мире, где им нет до тебя дела. Умирая, они не становятся призраками. Когда мышь погибала от лап кота, курице сворачивали шею, а рыбу вытаскивали из реки, Мейкпис ясно видела, как бледные клочья их душ быстро тают, подобно утреннему туману.

Кипящий котел негодования Мейкпис требовал выхода. Вместо того чтобы пожаловаться на ночные вылазки, она стала спорить с матерью по каждому пустяковому поводу, не уступая ни в чем, задавая запретные вопросы, чего никогда не делала раньше. И самое главное, девочка начала расспрашивать об отце. Раньше мать пресекала такие вопросы взглядом, так что Мейкпис приходилось довольствоваться мелкими деталями, которые невольно срывались с материнского языка. Отец жил далеко, в старом доме, и не желал видеть ни мать, ни Мейкпис. Но этого вдруг оказалось недостаточно, и Мейкпис злилась на себя за то, что слишком боялась расспросить подробнее.

– Почему ты не скажешь, как его зовут? Где он живет? Знает ли он, где нас найти? Откуда ты знаешь, что он не хочет жить с нами? Ему хотя бы известно обо мне?

Мать по-прежнему не отвечала на подобные вопросы, но ее грозные взгляды больше не укрощали Мейкпис. Обе не понимали, как им быть. С самого рождения Мейкпис мать решала все, и девочка безропотно соглашалась. Мейкпис сама не знала, почему больше не может оставаться покорной. А мать… раньше ей не приходилось идти на компромисс, и она не знала, с чего начать. Возможно, если давить на Мейкпис силой своей личности, все будет как прежде? Нет. Не будет. Все изменилось.

Два года спустя после первого опыта по «заострению палки» Мейкпис, которой пришлось провести особенно холодную бессонную ночь в часовне, вернулась, дрожа от холода. Через два дня она горела в лихорадке и страдала от боли в мышцах. Целых две недели язык у нее был покрыт пятнами, а на лице выступила отчетливая сыпь оспенных папул.

Некоторое время мир был раскаленным, темным и ужасным. Мейкпис утопала в удушливом бездонном кошмаре. Она сознавала, что может умереть, и понимала, что представляют собой мертвые.

Она не могла мыслить связно и иногда гадала, жива ли еще или уже мертва. Но черная приливная волна болезни потихоньку отступала, оставив ей жизнь и всего пару оспин на щеке. Каждый раз, когда девочка видела их отражение в ведре с водой, она ощущала слабый спазм животного страха. И представляла, как мрачный жнец – скелет по имени Смерть – тянется к ней, чтобы коснуться лица двумя костлявыми пальцами, после чего медленно отводит руку.

С момента ее выздоровления прошло три месяца, но мать ни разу не упомянула о кладбище. Мейкпис предположила, что оспа, похоже, напугала мать и заставила отказаться от своего плана. К несчастью, она ошибалась.

Глава 2

Однажды солнечным майским днем они отправились в большой город, чтобы продать сплетенное матерью кружево. Весна выдалась мягкой, но Лондон потрескивал напряжением, как грозовая туча. Мейкпис пожалела, что оказалась там.

По мере того как Мейкпис менялась, постепенно всё больше озлобляясь, с Попларом и Лондоном происходило нечто подобное. Если верить сплетням молодых подмастерьев, то же самое творилось и во всей стране. Красноносая няня Сьюзан возвещала на молитвенных собраниях о видениях конца – о море, переполненном кровью, и шествующей по главной улице Поплара библейской Жене, облеченной в солнце.

Остальные разглагольствовали в той же манере. Поговаривали, что пару лет назад во время сильнейшей грозы гигантские тучи приняли форму двух грозных армий. Но теперь у многих возникло неприятное предчувствие, что две такие армии действительно собираются по всей стране.

Жители Поплара всегда усердно молились, но сейчас они молились, как люди, осажденные врагом. И казалось, всей стране грозит опасность.

Мейкпис не могла уследить за всеми подробностями, но суть понимала. Католики задумали дьявольский заговор, стремясь совратить короля Карла с пути истинного и восстановить против собственного народа. Добрые люди из парламента пытались урезонить его, но он отказывался слушать.

Никому не хотелось прямо обвинять короля. Это государственная измена, за которую отсекают уши или клеймят лицо раскаленным железом. Нет, все соглашались, что вина лежит на порочных советниках: архиепископе Лоде, «черном Томе-тиране» (известном также как граф Страффорд) и, конечно, королеве Марии, постоянно отравлявшей разум короля своими французскими уловками. Если их не остановить, король сделается проклятым тираном. Он обратится к ложной религии и пошлет войска перебить всех преданных, богобоязненных протестантов в стране.

Сам дьявол проникал повсюду, нашептывал в уши, леденил разум и кроил дела людские хитрыми невидимыми руками. Казалось, на дороге вот-вот появятся опаленные следы копыт.

Страх и возмущение в Попларе были очень зримы, но Мейкпис ощущала и некое подводное течение свирепого возбуждения. Если все действительно рухнет, если пришло время суда, если действительно настал конец мира, благочестивые жители Поплара будут готовы. Они – воины Господни и будут стойко держаться, проповедовать и маршировать.

И сейчас, шагая по лондонским улицам, Мейкпис чувствовала знакомое покалывание – предчувствие того же возбуждения, той же опасности.

– Здесь дурно пахнет, – пробормотала она. Сегодня мать была в другой своей ипостаси, так что было вполне естественно выразить вслух свои полуоформленные мысли.

– Это из-за дыма, – отрывисто ответила Маргарет.

– Вовсе нет, – возразила Мейкпис.

Речь шла совсем не о запахе, и девочка знала, что мать ее поняла. Дело в предостерегающем обострении чувств, как перед грозой.

– Пахнет металлом. Давай вернемся домой?

– Давай, – сухо процедила мать, не сбавляя шага. – Давай вернемся домой и будем есть камни, поскольку ты не желаешь, чтобы мы заработали на хлеб.

Мейкпис всегда находила Лондон угнетающим. Здесь слишком много людей, зданий, запахов. Однако сегодня воздух был насыщен незнакомыми доселе брожением и свирепостью. Почему она нервничает больше обычного? Что изменилось?

Девочка огляделась по сторонам и увидела десятки листков, недавно расклеенных на дверях и столбах.

– Что это? – прошептала она.

Бессмысленный вопрос. Мать умела читать не лучше Мейкпис. Жирные черные буквы словно кричали с бумаги.

– Рев чернильных львов, – заметила мать.

Лондон захлестнули яростные памфлеты, печатные проповеди, пророчества, обличения короля, а иногда парламента. Мать шутливо называла все это «чернильными львами».

– Только рев и никаких когтей, – повторяла она. Последние два дня этот безмолвный рев постоянно усиливался. Две недели назад король впервые за много лет созвал парламент, и все, кого знала Мейкпис, облегченно вздохнули. Но всего через двое суток он в порыве монаршей ярости снова распустил парламент. Теперь слухи приняли оттенок зловещего ропота.

Бледное солнце, казалось, покачивалось в небе, и все ждали, когда случится нечто. Если в толпе раздавался внезапный крик, люди резко вскидывали головы.

«Началось?» – молча вопрошали они.

Никто не знал точно, что именно должно начаться, но что-то явно назревало.

– Ма… почему на улице так много подмастерьев? – тихо пробормотала Мейкпис.

И действительно, десятки молодых людей слонялись по двое-трое в переулках, торчали в дверных проемах – коротко стриженные, взбудораженные, с мозолистыми руками, привычными к работе на ткацких и токарных станках.

Самым младшим было около четырнадцати, самым старшим – лет двадцать. Им всем следовало бы сейчас трудиться, выполняя приказы хозяев, но они находились здесь.

Подмастерья служили барометром, отражавшим настроение города. Когда Лондон был спокоен, они оставались обычными парнями, что убивали время, флиртовали, задевали окружающих грубыми, но остроумными шуточками. Но в грозовом Лондоне они менялись. Темные гневные молнии невидимыми разрядами проскальзывали между ними. А порой они сбивались в буйные, неукротимые толпы, разбивали двери, а то и головы сапогами и дубинами.

Мать оглядела слонявшиеся повсюду маленькие компании и встревоженно нахмурилась.

– Их слишком много, – негромко согласилась она. – Нам лучше вернуться. Все равно солнце уже садится. И… и тебе понадобятся силы. Сегодня ночь будет теплой.

На какую-то секунду Мейкпис почувствовала облегчение. Но тут же до нее дошел смысл последней фразы. Девочка застыла, переполненная неверием и возмущением.

– Нет! – отрезала она, удивленная собственной решимостью. – Я не пойду! И больше никогда не вернусь на кладбище!

Мать смущенно огляделась, крепко схватила Мейкпис за руку и потащила в ближайший переулок.

– Ты должна! – настаивала она и, сжав плечи дочери, заглянула ей в глаза.

– В последний раз я едва не умерла, – запротестовала Мейкпис.

– Ты заразилась оспой от дочери Арчера, – не колеблясь, парировала мать. – Кладбище тут ни при чем. Когда-нибудь ты мне спасибо скажешь. Говорю же, я помогаю тебе заострить палку.

– Знаю! – воскликнула Мейкпис, не в силах сдержать раздражения. – «Волки» – это призраки, и ты хочешь научить меня быть сильной, чтобы я умела их отгонять. Но почему бы мне просто не держаться подальше от кладбищ? Если не приближаться к призракам, мне ничего не грозит. Ты постоянно бросаешь меня волкам!

– Ошибаешься, – мягко ответила мать. – Эти призраки не волки. Просто голодные тени – никакого сравнения. Но волки где-то здесь, Мейкпис, они ищут тебя и когда-нибудь найдут. Молись, чтобы к тому времени стать взрослой и сильной.

– Ты просто хочешь напугать меня, – не уступала Мейкпис. Голос дрожал, но на этот раз не от страха. От гнева.

– Хочу! Ты считаешь себя бедной мученицей, которой по ночам лижут лицо маленькие блуждающие огоньки? Но это ничто. Где-то рядом таится кое-что похуже. Гораздо хуже. Вот чего надо бояться.

– В таком случае почему бы не попросить моего отца помочь нам? – Мейкпис ступила на опасную дорогу, но зашла слишком далеко, чтобы повернуть обратно. – Бьюсь об заклад, он не оставил бы меня на кладбище!

– Он последний, к кому мы можем обратиться за помощью, – ответила мать с горечью, которой Мейкпис раньше в ее голосе не слышала. – Забудь.

– Почему? – Мейкпис внезапно поняла, что больше не может выносить в своей жизни недомолвок. Всего того, о чем ей не позволялось говорить и спрашивать. – Почему? Почему ты мне никогда ничего не рассказываешь? Я больше тебе не верю! Ты просто хочешь, чтобы я навечно осталась с тобой! Завладеть мной навсегда! Ты не позволяешь мне встретиться с отцом, потому что знаешь: он захочет быть со мной!

– Ты понятия не имеешь, от чего я тебя спасла! – взорвалась мать. – Останься я в Гризхейзе…

– Гризхейз… – повторила Мейкпис и увидела, как побледнела мать. – Он там живет? В старом доме, о котором ты рассказывала?

Она знает название. Наконец она знает название. Стало быть, можно поискать дом. Кому-то где-то должно быть известно это место.

Название казалось старым. Девочка никак не могла представить дом, которому оно принадлежало, словно тяжелый серебристый туман лежал между ней и его древними башнями.

– Я не вернусь на кладбище, – повторила Мейкпис. Ее сила воли воткнула копье в землю и приготовилась к нападению. – Ни за что. Если попробуешь заставить меня, я сбегу. Клянусь. Отыщу Гризхейз. Найду отца. И никогда не вернусь.

Глаза у матери словно остекленели от гнева и изумления. Она так и не научилась справляться со вспышками неповиновения Мейкпис. Потом все тепло словно стекло с ее лица, сделавшегося холодным и отчужденным.

– Беги, – процедила она ледяным голосом. – Если хочешь именно этого, скатертью дорога. Но когда окажешься в руках у этих людей, не говори, что я тебя не предупреждала.

Мать никогда не сдавалась. Никогда не смягчалась. Мейкпис бросала вызов – мать в ответ поднимала ставки, разоблачала уловки дочери и давила еще сильнее. А Мейкпис блефовала, угрожая сбежать, но, глядя в неумолимые глаза матери, впервые подумала, что действительно может поступить именно так.

Но тут мать посмотрела через плечо Мейкпис в сторону главной улицы и застыла от возмущения, выдохнув несколько слов. Так тихо, что Мейкпис уловила только два:

– Помяни нечистого…

Мейкпис оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть проходившего мимо высокого мужчину в добротном камзоле темно-синего сукна. На вид он был не так стар, хотя волосы были совсем седыми.

Девочка знала старую пословицу: «Помяни нечистого, и он тут как тут». Мать говорила о «тех людях» – жителях Гризхейза – и вдруг увидела незнакомца. Это кто-то из Гризхейза? Возможно, даже отец Мейкпис?

Мейкпис перехватила взгляд матери. Глаза девочки неистово сверкали возбуждением и торжеством.

– Нет, – прошипела мать, обхватив ее обеими руками. – Мейкпис!

Но собственное имя резануло слух Мейкпис, она устала мириться с бедами, причину которых так и не могла объяснить. Она вырвалась и помчалась к главной улице.

– Ты в могилу меня сведешь! – крикнула мать вслед. – Мейкпис! Постой!

Но Мейкпис не послушала, потому что вдалеке маячили синий камзол и грива седых волос, через секунду исчезнувшие за углом. Прошлое уплывало от нее!

Она добралась до угла как раз вовремя, чтобы увидеть, как незнакомец растворился в толпе, и побежала за ним, хотя слышала, как мать зовет ее. Но не оглянулась, а вместо этого продолжала преследовать удалявшуюся фигуру, сначала по одной улице, потом по другой, третьей. Несколько раз она, казалось, теряла его из вида, но тут же замечала в отдалении копну седых волос.

Мейкпис не сдавалась, даже когда обнаружила, что бежит по огромному Лондонскому мосту прямо в Саутуарк. Здания по обеим сторонам улицы становились все более убогими, а запахи более затхлыми. Она слышала смех, доносившийся из прибрежных кабаков, ругательства и скрип весел с реки. Начинало темнеть. Солнце почти спустилось за горизонт. Небо потускнело до оттенка окрашенного олова. Но, несмотря на это, на улицах было необычайно много людей. Они путались под ногами, загораживали седого мужчину.

Лишь когда улица выплюнула Мейкпис на большое открытое пространство, она остановилась, внезапно испугавшись. Под ногами росла трава, и Мейкпис поняла, что оказалась на краю Сент-Джордж-Филдз[3]. Вокруг бурлила мрачная, шумная толпа. Только головы отчетливо выделялись на фоне темнеющего неба.

Девочка не могла определить, насколько далеко протянулась людская масса: поднимавшихся из нее голосов, казалось, были сотни. И все мужские. Никаких следов седого незнакомца.

Задыхаясь, Мейкпис оглядывалась по сторонам, сознавая, что привлекает пристальные, любопытные взгляды. Хотя ее одежда была из простой дешевой шерсти и полотна, все же шейный платок и чепец были чистыми и приличными, а здесь этого было достаточно, чтобы привлечь внимание.

– Привет, крошка! – окликнула одна из темных фигур. – Пришла подхлестнуть наше мужество, верно?

– Не-а, – протянул другой. – Ты здесь, чтобы маршировать с нами, так ведь, мисс? Можешь, как шотландские леди, швыряться в ублюдков табуретками! Покажи-ка нам свою правую руку!

Несколько человек оглушительно рассмеялись, и Мейкпис ощутила некую опасность в их поддразнивании.

– Да это никак дочка Маргарет Лайтфут? – неожиданно раздался молодой голос. Вглядевшись в темноту, Мейкпис едва различила знакомое лицо жившего по соседству четырнадцатилетнего подмастерья ткача. – Что ты здесь делаешь?

– Заблудилась, – поспешно объяснила Мейкпис. – Что происходит?

– Мы вышли на охоту! – В глазах у подмастерья появился неистовый, яростный блеск. – Загоним старого лиса Уильяма, архиепископа Лода!

Мейкпис слышала это имя сотни раз – Лода проклинали как одного из греховных советников короля.

– Мы всего лишь собираемся пойти постучаться ему в дверь, поздороваться. Как добрые соседи. – Он взвесил на руке дубинку и с силой шлепнул ею по ладони, не находя себе места от возбуждения.

Слишком поздно догадалась Мейкпис об истинном значении листков. В них объявлялось о большом собрании недовольных на Сент-Джордж-Филдз.

Когда глаза Мейкпис привыкли к темноте, она поняла, что здесь полно подмастерий и все принесли импровизированное оружие: молотки, палки от метел, кочерги и доски – с очевидным намерением пустить все это в ход. Судя по свирепой веселости, они были серьезно настроены и полны решимости выволочь порок из дворца и расколотить его корону. Но Мейкпис видела в их сверкающих глазах, что это было еще и игрой, кровавой игрой, вроде травли медведя.

– Мне нужно домой, – начала Мейкпис, но слова имели горький привкус. Она потеряла единственный шанс больше узнать о своем прошлом, но что, если при этом потеряла и дом? Мать распознала ее уловки, потому и предложила сбежать, а Мейкпис так и поступила.

Подмастерье нахмурился и приподнялся на цыпочки, обшаривая взглядом толпу. Мейкпис последовала его примеру, пытаясь что-то рассмотреть, но оказалось, что дорога, по которой она прибежала сюда, уже запружена людским потоком, вливавшимся на Сент-Джордж-Филдз.

– Держись рядом, – встревоженно велел подмастерье, когда толпа стала продвигаться вперед, подхватив их своим течением. – Со мной тебе ничего не грозит.

Мейкпис было трудно разглядеть что-то за массой высоких мужчин, но по мере того, как толпа уносила ее за собой, воинственные крики, смех и грубые шуточки становились все громче, сыпались отовсюду Армия подмастерий казалась бесчисленной. Неудивительно, что они так уверены, так полны решимости добиться цели!

– Мейкпис! Где ты?

Оклик почти поглотил оглушительный рев, но Мейкпис услышала. Это голос матери, она уверена! Мать побежала за ней и теперь увязла в толпе, где-то сзади.

– Ма! – откликнулась Мейкпис, хотя толпа неумолимо тащила ее вперед.

– Вот он, Ламбетский дворец! – крикнул кто-то впереди. – И в окнах свет горит!

Мейкпис снова ощутила речной запах и увидела впереди, на берегу, огромное здание с высокими квадратными башнями, резко очерченные зубцы которых впивались в вечернее небо.

Где-то впереди, из головы толпы, раздались яростные крики споривших. Остальных охватило лихорадочное, неустойчивое напряжение.

– Поворачивайте назад! – прогремел чей-то голос. – Расходитесь по домам!

– Что там впереди? – требовательно спрашивали стоявшие сзади.

Сразу же до них долетел с десяток различных ответов. Кто-то утверждал, что это солдаты, кто-то – что это люди короля, а некоторые были уверены, что это сам архиепископ.

– Да заткнитесь вы! – прокричал наконец какой-то подмастерье. – Вытащите на улицу Лиса Уильяма – или мы разнесем двери и поприветствуем всю шайку во дворце!

Толпа ответила громовым ревом, и люди стали яростно проталкиваться вперед. Клочок неба над Мейкпис сжался и усох, когда ее стеснили более массивные спутники. Впереди слышались боевые кличи, вопли и рык дерущихся.

– Разносите двери! – выкрикнул один. – Тащите ломы!

– Бейте светильники! – вторил другой.

Когда прогремел первый выстрел, Мейкпис показалось, что кто-то уронил на булыжники что-то тяжелое. За первым выстрелом последовал второй, третий…

Толпа всколыхнулась. Кто-то подался назад, кто-то ринулся вперед. Мейкпис получила коленом в живот, а в глаз ей нечаянно ткнули дубинкой.

– Ma!

Люди вокруг Мейкпис заметались, но она упорно пробиралась через толпу, на звуки материнского голоса:

– Я здесь!

Впереди кто-то вскрикнул – резкий, короткий звук, – и Мейкпис сначала не поняла, кто кричит. Она никогда раньше не слышала материнского крика. Но, протолкнувшись ближе, увидела женщину, лежавшую на земле у стены. Слепая, обезумевшая толпа шагала прямо по ней.

– Ма!

С помощью дочери мать с трудом поднялась на ноги. Она была пепельно-бледной, и Мейкпис даже в темноте увидела черные струйки крови, ползущие по левой щеке. Каждый шаг давался ей с трудом. Один глаз был закрыт, а правая рука неловко дергалась.

– Я отведу тебя домой, – прошептала Мейкпис пересохшими губами. – Прости, ма. Мне так жаль.

Несколько мгновений мать невидяще смотрела на Мейкпис, словно не понимая, кто это. Но вдруг ее лицо напряглось и исказилось.

– Нет! – хрипло завопила она и, выбросив вперед руку, ударила Мейкпис по лицу и оттолкнула. – Не подходи ко мне! Проваливай! Проваливай!..

Мейкпис, потеряв равновесие, упала, правда успев увидеть лицо матери, застывшее в ярости и отчаянии, но тут же получила пинок в лицо, от которого по лицу заструились слезы. Кто-то наступил ей на щиколотку.

– Готовьтесь! – раздался громкий вопль. – Идут!

Снова прогремели выстрелы, словно взрывались звезды.

Внезапно сильные руки подхватили Мейкпис за подмышки и подняли с земли. Высокий подмастерье бесцеремонно перекинул ее через плечо и унес с передней линии, хотя она сопротивлялась и звала мать. В начале переулка он сбросил ее с плеча.

– Беги домой! – заорал он на Мейкпис, покраснев от гнева, а сам с высоко поднятым молотом ринулся назад, в свалку.

Она так и не узнала, кем был тот парень и что с ним случилось. И больше не видела мать живой.

Тело Маргарет нашли уже после того, как восставших вынудили отступить. Так и осталось неизвестным, кто нанес смертельный удар. Возможно, невольный убийца слишком сильно, не обернувшись, замахнулся кочергой, а может, всему виной был случайный пинок в голову подбитым гвоздями сапогом, или она пала жертвой шальной пули.

Мейкпис не знала и знать не хотела. Мятеж убил мать, и это Мейкпис привела ее сюда. Во всем виновата она.

А прихожане, охотно покупавшие кружево и вышивки матери, решили, что их драгоценный церковный двор – не место для женщины с внебрачным ребенком. Священник, что был таким добрым при встречах, теперь, стоя за кафедрой, объявил, что Маргарет Лайтфут не войдет в число спасенных.

Мать похоронили в неосвященной земле на краю болот Поплара, на пустоши, заросшей колючей ежевикой и радушно принимавшей только ветер, птиц да людей, которым есть что скрывать, как Маргарет Лайтфут.

Глава 3

«Ты сведешь меня в могилу».

Мейкпис никак не могла забыть слов матери. Они стали ее неразлучными спутниками с рассвета до поздней ночи. Она все время представляла, как мать произносит их, но теперь уже ровным, холодным тоном.

«Я убила ее, – думала Мейкпис. – Убежала, а она последовала за мной в опасное место. Во всем виновата я, и перед смертью она возненавидела меня за это».

Мейкпис думала, что теперь ей позволят спать в одной постели с маленькими кузенами, но ей по-прежнему приходилось довольствоваться тюфяком, который она делила с матерью. Возможно, все чувствовали, что она убийца. А может, тетя и дядя просто не знали, что с ней делать, особенно теперь, когда больше не было кружев на продажу, чтобы оплатить еду и кров.

Она была одинока. Мать и дочь были словно отгорожены от всех частоколом, а теперь он окружал только девочку, отсекая от остального мира.

Все в доме молились как обычно, добавляя дополнительную молитву за мать. Но Мейкпис обнаружила, что больше не может молиться так, как ее учили, обнажая душу перед Господом. Она пыталась, но ее, казалось, переполняла неистовая, белая, как октябрьское небо, пустота, которую невозможно облечь в слова. Она опасалась, что окончательно лишилась души.

На вторую ночь одиночества в комнатушке Мейкпис попробовала силой открыть крышку души, под которой клубились чувства. Заставила себя молиться о прощении, за душу матери и свою. Закончилось тем, что она затряслась, как в ознобе. Но не от холода – от страха, что Бог слушал ее с ледяной неумолимой яростью, заглядывая в каждый прогнивший уголок души. И одновременно страшилась, что Он вообще не слушает, никогда не слушал и впредь слушать не станет.

Это усилие вымотало ее. Потом она заснула.

Тук. Тук-тук.

Мейкпис открыла глаза. Она замерзла, потому что была одна в постели, и теперь уже не суждено прижаться к материнской спине, чтобы согреться. В непроглядной тьме потеря казалась совершенно безмерной.

Тук-тук-тук.

Стук доносился со стороны ставен. Возможно, они просто неплотно закрыты. Если так, то будут дребезжать всю ночь, не давая уснуть.

Мейкпис неохотно поднялась и ощупью пробралась к окну. Свеча не понадобилась: она слишком хорошо знала дорогу. Девочка потрогала задвижку. Закрыта. Но вдруг почувствовала пальцами дрожь, словно кто-то под окном постучал снова. Из-за деревянных дощечек донесся шум, такой тихий и сдавленный, что казался не более чем щекоткой в ухе, но звучал как человеческий голос, и в тоне было что-то пугающе знакомое. От ужаса волоски на затылке Мейкпис встали дыбом.

Вот он снова, придушенный всхлип по другую сторону ставен. Единственное слово. «Мейкпис».

Мейкпис тщетно сражалась с сотней кошмаров, чтобы держать ставни сна закрытыми и не дать обезумевшим призракам ворваться и напасть на нее. При этом воспоминании у нее задрожали руки, но пальцы по-прежнему лежали на задвижке. «Мертвецы подобны утопленникам», – говорила мать. Мейкпис представила, как мать тонет в ночном воздухе, медленно колышется, черные волосы разметались… Вообразила ее беспомощной, одинокой, отчаянно пытающейся за что-нибудь уцепиться.

– Я здесь, – громко прошептала она. – Это я, Мейкпис.

Она прижалась ухом к ставне и на этот раз, казалось, сумела разобрать слова приглушенного ответа:

– Впусти меня.

Кровь у Мейкпис застыла, но она велела себе не пугаться. Мать вовсе не такая, как другие мертвецы. Она другая. Что бы ни ждало Мейкпис за ставнями, это все равно мать. Мейкпис не может покинуть ее… снова покинуть.

Она отодвинула задвижку и открыла ставни. За окном, в угольно-черном небе, поблескивали редкие тусклые звезды. Сырой ветер просачивался в комнату, щекоча кожу, которая сразу покрылась мурашками. Грудь стиснула уверенность, что вместе с ветром в комнату вошло что-то еще. Тьма приобрела новую текстуру, и больше Мейкпис не была одинока.

Жуткий страх внезапно овладел ею, мешаясь с чувством, что она совершила нечто непоправимое. Кожу покалывало, и девочка снова ощутила знакомую щекотку паучьих ножек в мозгу. Нерешительное касание мертвых. Она отпрянула от окна и попыталась укрепить мысленную защиту. Но стоило подумать о матери, и все заклинания становились такими же бесполезными, как детские считалки.

Мейкпис крепко зажмурилась, держа в памяти лицо матери в ту первую ночь в часовне. Странное, неумолимое создание с непроницаемым, застывшим лицом. Шею овеяло ледяным сквозняком – дыхание чего-то бездыханного. Снова что-то пощекотало лицо и ухо – должно быть, выбившаяся прядь волос. Девочка замерла, часто, неглубоко дыша.

Ответил голос. Почти голос. Расплавленная мешанина звуков – слюнявого бормотания идиота, ломаных, расплывающихся, подобно яичному белку, согласных. Он звучал у самого уха. Вернее сказать, зудел. Глаза у Мейкпис распахнулись. Вот! Вот оно! Перед глазами возникло колеблющееся, серое, как крылья моли, искаженное лицо. Вместо глаз дыры. Рот широко раскрыт, челюсть отвисла, кажется, до пола, словно мертвец кричит.

Мейкпис отшатнулась и, не помня себя, стала отступать, пока не прижалась спиной к стене. Смотрела, смотрела неотрывно, желая ошибиться, даже когда мертвец жадно потянулся к ее глазам сотканными из дыма пальцами. Она успела в последний момент зажмуриться и ощутила холодное прикосновение к векам. Это кошмар. Всему виной ее кошмары, но сейчас надежды проснуться нет.

Она заткнула уши, но слишком медленно и успела разобрать пугающие звуки: «Впусти меня… Впусти меня… Мейкпис, впусти меня…» Голос пробирался в разум, через все линии обороны. Нашел щели, проделанные печалью, любовью и воспоминаниями, и стал раздирать их жестокими, нетерпеливыми пальцами. Отрывал кусочки от сердца и рассудка, просачиваясь все глубже. Он знал, как миновать любую защиту. Знал дорогу к мягкой, беззащитной сердцевине.

Но Мейкпис с ужасом сопротивлялась. Неистово, всеми силами разума набросилась на туманную мягкость существа, калеча и разрывая ее, чувствуя его вопли. Растерзанные бесплотные клочья беспомощно извивались, подобно разрезанным червям, и пытались проникнуть ей в душу. Существо боролось, цеплялось и царапалось. Не в силах произнести ни слова, оно только скулило и жалобно выло.

Мейкпис не собиралась снова открывать глаза. Но все же открыла. На кратчайшее мгновение. В самом конце. И потому увидела, что стало с лицом, и это сделала с ним она. В нем был страх, а пасть кривилась в жалком подобии ненависти. Искаженные, исчезающие черты – трудно было назвать это лицом. И все же это была мать.

Мейкпис в беспамятстве кричала, кричала, кричала. Очнулась она на полу, мигая от бьющего в глаза света тонкой свечи, которую держала тетка. Семейство сгрудилось вокруг, снедаемое вопросами. Ставня была откинута и с легким стуком покачивалась на ветру.

Тетка сказала, что Мейкпис, должно быть, упала с кровати, когда ей приснился кошмар. Мейкпис хотелось, чтобы она оказалась права! Конечно, это не особенно ободряло, ведь призраки, воюющие с ней в кошмарах, порой бывали вполне реальными. Но, пожалуйста, Боже, только не этот призрак. Этот не мог напасть на нее, и Мейкпис не могла разорвать его в клочья. Сама мысль об этом была невыносимой.

То был только сон – Мейкпис в отчаянии цеплялась за эту мысль.

Всего неделю спустя пошли слухи о нашествии призраков на болотах. Говорили, что они населяют самый заброшенный уголок: слишком тинистый, чтобы пасти там скот, исчерченный топкими, опасными тропинками.

Какое-то невидимое существо напугало бродячего торговца, когда ломилось сквозь камыши, оставляя за собой неровную дорожку. Местные грачи покинули гнезда, а водоплавающие птицы перебрались в другие болота. Вслед за тем на постоялый двор «Ангел», ютившийся между городом и зарослями тростника, стали захаживать не только матросы.

– Дух мщения, – назвала его тетка. – Говорят, он является на закате.

Неизвестное создание крушило все подряд, сломало дверь и до полусмерти избило какого-то силача.

Мейкпис была единственной, кто слушал эти истории с болезненным уколом надежды и одновременно страхом. Могила матери находилась на краю болот, не так уж далеко от «Ангела». И хотя девочку охватывал ужас при мысли, что где-то буйствует обезумевший дух матери, но, выходит, Мейкпис не разорвала его в клочья. Отрадно сознавать, что она не убила мать во второй раз.

– Я должна найти ее, – твердила себе Мейкпис, хотя при мысли об этом ей становилось плохо. – Я должна поговорить с ней. Спасти.

Среди прихожан церкви, в которую ходила Мейкпис, не было завсегдатая «Ангела», если не считать старого Уильяма в периоды его грехопадений. Когда тот приходил домой в подпитии, священник обличал его в проповедях и просил всех помочь вернуть беднягу на путь истинный и молиться за грешника.

Мейкпис с чувством неловкости побрела по изрезанной колеями дороге на постоялый двор, гадая, не обвинят ли ее в пьянстве в ближайшее же воскресенье. Каменные строения «Ангела» выстроились изломанной линией, словно обнимая маленький двор. Грузная женщина с массивным подбородком, в грязном полотняном чепце, подметала крыльцо, но, услышав шаги Мейкпис, подняла голову.

– Привет, куколка! Пришла отвести домой отца? Кто он?

– Нет… я хочу узнать о привидении.

Женщина, как будто не удивившись, коротко, деловито кивнула.

– Если хочешь посмотреть, купи кружку чего-нибудь.

Мейкпис последовала за ней в темное помещение и, терзаясь угрызениями совести, выложила монету из теткиных денег за кружку пива послабее. Только после этого ее вывели через заднюю дверь.

За постоялым двором тянулся покрытый опилками участок голой земли. Мейкпис предположила, что именно здесь развлекались гости постоялого двора, особенно когда народа собиралось достаточно, чтобы как следует повеселиться и поглазеть на обритых боксеров, дравшихся на кулаках, петушиные бои и травлю барсуков, а также предаться менее кровавым занятиям: метанию колец в цель, кеглям или игре в шары. Повсюду на земле виднелись темные пятна от эля или крови. Чуть подальше стояла низкая ограда с перелазом, а за ней тянулись мили болот: колеблемый ветром, мягко поблескивавший в свете позднего дня тростниковый лес.

– Пойдем! Взгляни на это!

Женщина, казалось, испытывала профессиональную гордость, демонстрируя Мейкпис причиненные разрушения. Засов задней двери был сломан, одна панель раздроблена в щепки. Окно разбито, рама погнута, несколько стекол поменьше побелели от густой сети трещин. Полотняная вывеска разорвана в клочья, на которых все еще можно разглядеть намалеванные трубу, барабаны и темный силуэт какого-то зверя. У двух стульев поломаны спинки. Стол опрокинут.

Мейкпис с упавшим сердцем слушала рассказ женщины, слишком поздно сообразив, что никто из призраков, с которыми она имела дело, не причинял разрушений, видимых всем и каждому. Они атаковали ее разум, но никогда и чашки не разбили. Ей подумалось, что, возможно, это была обычная кабацкая драка. Она украдкой бросила взгляд на изнуренное, хитрое лицо хозяйки. «Возможно, она сама все натворила, а теперь рассказывает, что это проделки призрака, чтобы любопытные приходили сюда и покупали спиртное».

Хозяйка подвела Мейкпис к двум мужчинам, мрачно прихлебывавшим из кружек. Оба были худыми и тощими, с продубленной солнцем кожей. Явно не местные и, судя по валявшимся у ног узлам, бродяги.

– Пришла послушать насчет призрака, – пояснила женщина, кивнув в сторону Мейкпис. – Вы можете рассказать об этом, так ведь?

Мужчины переглянулись и дружно насупились. Похоже, вряд ли эта история добавит им хорошего настроения!

– Она купит нам выпивку? – спросил тот, что повыше.

Хозяйка, вскинув брови, уставилась на Мейкпис. Чувствуя подступающую к горлу тошноту и еще больше уверенная в том, что ее надувают, Мейкпис рассталась со второй монетой, и хозяйка поспешила принести еще эля.

– Оно появилось из темноты. Видишь это? – Бродяга, что повыше, протянул руку, обмотанную грязным, запятнанным кровью платком. – Располосовало куртку моего друга и так шмякнуло меня об стену, что мозги едва не вышибло. И нашу скрипку разбило.

Он взмахнул скрипкой, выглядевшей так, словно на нее наступили.

– Мистрис Белл называет его призраком, но я вот что скажу: это дьявол. Невидимый дьявол.

Его гнев казался достаточно искренним, но Мейкпис по-прежнему не знала, стоит ли ему доверять.

«Для тебя все невидимое, особенно если пьян в стельку», – подумала она.

– Оно что-нибудь говорило? – Мейкпис невольно вздрогнула, вспомнив тягучий голос то ли из сна, то ли кошмара наяву.

– Только не нам, – сказал тот, что пониже, протянув кружку вернувшейся с кувшином эля хозяйке. – Оно истолкло нас, словно в ступе, а потом ушло туда. – Он показал на болота. – А по пути сбило столб.

Мейкпис осушила кружку и собралась с духом.

– Смотри под ноги, куколка! – завопила хозяйка, увидев, как Мейкпис перебирается через перелаз, откуда начинались болота. – Порой тропинки выглядят надежными, но могут выскользнуть из-под ног. Нам бы не хотелось, чтобы и твой призрак вернулся сюда!

Шорох и хруст шагов громко отдавались в ушах Мейкпис, когда она шла по болотам. Девочка вдруг поняла, что не слышит пения птиц. Только сухую музыку шелестевшего от ветра тростника да бумажный шепот редких молодых тополей, листья которых на ветру переливались тусклой зеленью и серебром. На нее снизошло удивительное спокойствие, но в то же время появился страх, что она снова совершает ужасную ошибку.

Мейкпис нервно оглянулась, и ее пробрала дрожь. Оказывается, она отошла от постоялого двора на довольно большое расстояние. Девочка ощущала себя маленькой, отвязавшейся от причала лодочкой, которую уносит в море. И тут застывшую на месте Мейкпис неожиданно ударило и захлестнуло невидимой волной. Ощущение. Нет, запах. Крови, осеннего леса и старой влажной шерсти. Запах несильный. Он покалывал и задевал сознание едва заметно, подобно вздоху. Наполнял чувства Мейкпис, туманил зрение и вызывал тошноту.

«Призрак, – пришла беспомощная мысль. – Призрак».

Но это было совсем не похоже на холодные, ползучие атаки призраков, которых она помнила. Это существо не пыталось процарапаться в нее, – просто не знало, что она здесь. И двигалось ощупью: горячее, устрашающее, ничего не сознающее.

Мир поплыл перед глазами. Сейчас Мейкпис вряд ли давала себе отчет, кто она и где находится. Ее поглотили воспоминания, ей не принадлежавшие.

Солнце жалило. Душила вонь опилок. Губу разрывала ужасная боль, и никак не удавалось облечь мысли в слова. В ушах стоял жужжащий гул и жесткий, ритмичный, глухой стук. И с каждым ударом кто-то больно дергал ее за губы. Когда она попыталась ускользнуть, раскаленный нож боли ударил по плечам. Она горела яростью, рожденной страданиями.

Волна улеглась, и Мейкпис съежилась. Окружающий мир все еще пылал солнечным светом, выбивая в голове барабанный ритм и по-прежнему вызывая тошноту. Зрение затуманилось. Девочка неуклюже шагнула вперед, пытаясь обрести равновесие, но почувствовала, что нога заскользила по влажной неровной почве. Мейкпис скатилась с тропинки и растянулась в тростниках, едва ощущая боль от царапин на лице и руках. Потом привстала, наклонилась, и ее стало рвать, снова и снова, пока едва не вывернуло наизнанку.

Голова постепенно прояснилась. Странная боль стихла. Но она осознала, что все еще ощущает какой-то запах, смешанный с удушливой вонью. И жужжание по-прежнему не унималось. Но теперь звук был иным. До того он казался слабой, скребущей сердце музыкой, теперь же превратился в гул насекомых. Гудение десятков крошечных крыльев.

Неловко поднявшись на ноги и раздвинув тростник, Мейкпис направилась дальше. Дорога шла под горку. С каждым шагом почва становилась все более мягкой и вязкой. Очевидно, она не единственная проходила здесь. Повсюду сломанные стебли тростника, вмятины в грязи… А чуть дальше – что-то распростертое в заросшей канаве. Что-то темное. Что-то размером примерно с человека.

Мейкпис ощутила, как переворачивается желудок. Она ошибалась. Во всем. Если это тело, значит, призрак вовсе не мать. Возможно, Мейкпис только что нашла жертву убийства. И вполне вероятно, убийца прямо сейчас наблюдает за ней. Или это просто путник, сраженный свирепым призраком и нуждающийся в помощи. Нет, она не могла бежать, хотя каждый нерв в ее теле требовал убраться поскорее. Девочка подошла ближе, слыша, как чавкает под ногами грязь. Существо было темно-коричневым и большим, оно вздымалось горой, и его облепили тучи блестящих черно-зеленых мух.

Человек в меховой куртке?

Нет.

Теперь Мейкпис лучше разглядела непонятную фигуру. Наконец-то она поняла, что это такое. И на пару секунд почувствовала облегчение. Но тут же ее захлестнула тяжелая волна грусти, подавив страх и отвращение. Даже смрад. Гибким движением девочка присела рядом с лежавшим, прикрыла рот носовым платочком и очень нежно провела рукой по темной, мокрой фигуре.

Ни признака жизни. Грязь вокруг была изрыта – очевидно, результат слабых попыток выбраться из канавы. А на трупе краснели кровоточащие ссадины с пожелтевшими краями, похоже оставленные цепями и кандалами. Девочка с трудом могла смотреть на разорванную пасть – разверстую рану и ручеек засохшей крови. Она знала: у нее все еще есть душа. И душу жег огонь.

Мейкпис добралась до заднего двора «Ангела», с ног до головы перепачканная болотной жижей и исцарапанная колючим шиповником. Но ей было наплевать. На глаза попалась маленькая деревянная табуретка – вполне подходящее оружие. Мейкпис схватила ее, слишком обозленная, чтобы почувствовать тяжесть.

Странствующие актеры о чем-то яростно шептались в углу, не обращая внимания на Мейкпис. Они не замечали ее, пока она не замахнулась табуретом. Удар пришелся в лицо тому, что повыше.

– Эй! Спятившая маленькая дрянь! – завопил он, изумленно уставившись на девочку и зажимая окровавленный рот.

Мейкпис, не отвечая, ударила снова. На этот раз в грудь.

– Ты рехнулась? Убирайся!

Тот, что пониже, попытался отнять у Мейкпис табурет, но она с силой лягнула его в живот.

– Вы оставили его умирать! – вопила она. – Избивали, мучили, таскали на цепи, пока не разорвали пасть! А когда он больше не мог выносить ваших пыток, сбросили в канаву!

– Что на тебя нашло? – Рядом оказалась хозяйка, она обняла Мейкпис сильной рукой, пытаясь удержать.

– О чем ты?

– Медведь! – рявкнула Мейкпис. – Медведь.

Мистрис Белл озадаченно воззрилась на актеров:

– О господи! Значит, ваш танцующий медведь сдох?

– Да, и теперь я не знаю, как заработать на хлеб, – отрезал коротышка. – Это место проклято! Ничего, кроме несчастий! Невидимые дьяволы, спятившие девчонки…

Высокий плюнул кровью в ладонь.

– Эта маленькая шлюшка выбила мне зуб! – воскликнул он, не веря глазам, и окинул Мейкпис убийственным взглядом.

– Вы даже не дождались, пока он умрет, прежде чем вырвать из губы кольцо! – продолжала орать Мейкпис. В голове звенело. В любую секунду мужчины могли наброситься на нее, но ей было все равно. – Неудивительно, что он вернулся! Неудивительно, что разъярен и буйствует! Надеюсь, вы не сможете сбежать! Надеюсь, он вас прикончит!

Теперь уже вопили мужчины, да и хозяйка пыталась всех успокоить, не щадя голоса. Но Мейкпис ничего не слышала за зелено-черным гудением гнева в мозгу. Она с силой дернула табурет, но коротышка потянул его на себя. Мейкпис не стала сопротивляться, наоборот, приподняла табурет и ослабила хватку, так что коротышка получил удар по носу и, взвизгнув от ярости, выпустил табурет и метнулся к прислоненному к его узлу дубовому посоху. Хозяйка бросилась наутек, призывая на помощь, а Мейкпис очутилась лицом к лицу с двумя разозленными окровавленными мужчинами.

Однако их гнев был ничем в сравнении с яростью медведя, вырвавшегося из болот.

Мейкпис первая увидела его. Медведь был дымчато-темной складкой на теле мира, четырехлапой и горбатой, и казался больше, чем на самом деле. Он с пугающей скоростью галопировал по направлению к дерущимся. Его глазки и разверстая пасть казались полупрозрачными дырами.

Столкнувшись с Мейкпис, он сбил ее с ног. Оглушенная ударом, она лежала на земле. Тьма, бывшая медведем, нависла над ней. И все же девочка не сразу поняла, что смотрит в его огромную черную спину. Он стоял между ней и врагами. Словно защищал детеныша.

Сквозь сумрачный силуэт медведя она по-прежнему видела обоих врагов. Они дружно шагнули вперед. Один поднял посох, чтобы ударить Мейкпис. Медведя они не замечали! И не поняли, почему удар не достиг цели: огромная призрачная лапа одним взмахом отбила палку.

Одна только Мейкпис могла видеть медведя. Одна только Мейкпис могла наблюдать, как ярость сжигала зверя, как он с каждым движением растрачивал себя. И когда он ревел безмолвным ревом, призрачные клочья разлетались, словно брызги крови. Бока, казалось, исходили паром. Он исчезал, испарялся и даже не знал об этом.

Мейкпис усилием воли встала на колени. Голова кружилась от медвежьего смрада и песни его ярости в ее крови. Она машинально вытянула руки, обняв буйствовавшую тень. Все, что она хотела в этот момент, – остановить разлетающиеся клочья, удержать медведя и не дать ему растаять, превратиться в ничто.

Ее руки сомкнулись на тьме, и Мейкпис провалилась в эту тьму.

Глава 4

– Она уже много дней в таком состоянии, – раздался голос тети.

Мейкпис не понимала, где находится и почему. Голова раскалывалась и была слишком тяжелой, чтобы попробовать ее приподнять. Окружающий мир казался призрачно-смутным, а голоса долетали словно откуда-то издалека.

– Так больше не может продолжаться, – донесся голос дяди. – Половину времени она лежит здесь как мертвая, а вторую половину… Что говорить, ты ее видела! Скорбь помутила ее рассудок. Мы должны думать о детях! Им небезопасно оставаться с ней!

Мейкпис впервые различила в его голосе нотки страха.

– Что подумают о нас люди, если мы выбросим на улицу свою же кровь? – спросила тетя. – Она наш крест, нам его и нести.

– Мы не единственная ее родня, – возразил дядя.

Последовала пауза, после чего тетя громко вздохнула. Мейкпис почувствовала, как теплые, натруженные руки нежно сжали ее лицо.

– Мейкпис, дитя мое, ты меня слышишь? Твой отец… как его зовут? Маргарет так и не сказала нам. Но ты, конечно, знаешь, верно?

Мейкпис качнула головой.

– Гризхейз, – прошептала она хрипло. – Он живет… в Гризхейзе.

– Я так и знала, – прошептала тетя – голос звучал благоговейно и одновременно торжествующе. – Сэр Питер! Я так и знала.

– Он что-нибудь сделает для нее? – поинтересовался дядя.

– Нет, но сделают родственники, если не хотят, чтобы их имя вываляли в грязи, – твердо заявила тетя. – Вряд ли им будет приятно, если кто-то с такой благородной родословной будет брошен в Бедлам[4], не так ли? Если они ничего не предпримут, я расскажу, куда ее отправят.

Но слова снова рассыпались на звуки. Мейкпис опять погрузилась во мрак.

Следующие несколько дней проплыли мимо, ничем не различаясь, прошли как копье сквозь мутную воду. Родные почти все время держали Мейкпис туго запеленутой в одеяло, как новорожденное дитя. Когда сознание прояснялось, одеяло разворачивали. Но она не понимала, что ей говорили, не слушала приказаний и ничем не могла заниматься. Пошатывалась, спотыкалась, роняла все, что пыталась взять в руки. От аромата пекущихся на кухне пирогов, раньше такого знакомого и привычного, ее тошнило. Запахи жира, свежего мяса, трав стали невыносимыми. Мало того, слепили. И сливались в медвежий смрад, преследовавший ее. Ей никак не удавалось отскрести сырую, теплую вонь его сознания.

Она пробовала вспомнить, что произошло после того, как потянулась к медведю и тьма поглотила ее, но воспоминания становились темным водоворотом. Правда, она, кажется, видела двух бродяг, и они вроде бы орали во весь голос, а их бледные лица были залиты кровью.

У зверей не бывает призраков – по крайней мере, она всегда так думала. Но, очевидно, ошибалась. К этому времени он, возможно, выгорел дотла и превратился в ничто из-за своей жажды мести. Она надеялась, что в конце медведь обрадовался такому повороту. «Возможно, – смутно вертелось у нее в голове, – от сумасшедших призраков зверей можно заразиться лихорадкой».

Она и в самом деле считала, что больна лихорадкой, когда однажды ее привели в большую комнату, где у очага стоял высокий незнакомец в темно-синем камзоле, с большим носом и гривой белоснежных волос. Именно за этим человеком она гналась в вечер мятежа, как за блуждающим огоньком.

Мейкпис уставилась на него, чувствуя, как наполняются слезами глаза.

– Это мастер Кроу, – медленно, осторожно объяснила тетя. – Он приехал забрать тебя в Гризхейз.

– Мой… – Голос по-прежнему был хриплым. – Мой отец…

Тетя неожиданно обняла Мейкпис и коротко, но сильно стиснула.

– Он умер, дитя мое, – прошептала она. – Но его семья сказала, что примет тебя, а Фелмотты присмотрят за тобой лучше, чем я.

С этими словами она поспешила собрать вещи Мейкпис, проливая слезы нежности, беспокойства и облегчения.

– Мы постоянно пеленали ее в одеяло, – пробормотал дядя мистеру Кроу. – Возможно, вы поступите так же, когда она начнет буйствовать. Уж и не знаю, что эти негодяи на постоялом дворе с ней сделали. Думаю, избили до полусмерти, прежде чем кто-то их отогнал.

Мейкпис едет в Гризхейз! В тот последний роковой день она сказала матери, что собирается сделать именно это. Возможно, ей следовало чувствовать себя счастливой или по крайней мере ощутить хотя бы что-то. Но Мейкпис была совершенно разбита и опустошена, словно выеденная яичная скорлупа. Охота за призраком матери привела ее к мертвому медведю. А теперь мистер Кроу, казавшийся ключом к разгадке тайны отца, привел Мейкпис еще к одной могиле.

Священник годами разглагольствовал о конце света, и вот теперь он настал. Мейкпис знала это. Ощущала.

Пока экипаж проносил ее по улицам Поплара, она, все еще ошеломленная, задавалась вопросом, почему не трясется земля, почему звезды не сыплются с небес, подобно спелому инжиру, и почему ей не удается увидеть ангелов или сияющую женщину из видений няни Сьюзан. Пока что она видела лишь сохнущую одежду, слышала грохот тачек и скрежет, с каким отскребали ступеньки. Словно ничего не случилось. И почему-то это было хуже всего.

Экипаж катился на северо-запад, а Мейкпис по-прежнему старалась осознать все, что ей рассказали. Ее отец, сэр Питер Фелмотт, мертв. Он происходил из очень старого благородного рода, и его родные согласились ее принять.

Все это звучало сладостно-горьким концом баллады, но Мейкпис словно оцепенела. Почему мать отказывалась говорить о нем? Она вспомнила предостережение матери: «Ты понятия не имеешь, от чего я тебя спасла. Если бы я осталась в Гризхейзе…»

Мысли о матери были ошибкой. На Мейкпис снова нахлынули воспоминания о кошмарном призраке с чертами материнского лица. Невнятный голос. Серое разодранное лицо…

Мейкпис снова вернулась в то темное место. А когда вырвалась оттуда, тошнота вновь подкатила к горлу, а вместе с ней обрушилась усталость. Мейкпис по-прежнему сидела в экипаже, но уже была туго завернута в одеяло из овечьей шкуры, так что и рукой шевельнуть не могла. Для верности поверх одеяла ее обмотали веревкой.

– Теперь ты стала спокойнее? – не повышая голоса, спросил мистер Кроу.

Девочка недоуменно заморгала. Мистер Кроу молчал. Мейкпис нерешительно кивнула. Спокойнее? Чем когда?

На подбородке набухал новый синяк. Синяк был и в ее памяти. Неуловимое, смутное ощущение, что она сделала что-то, чего делать не следовало. Похоже, она попала в беду.

– Я не могу допустить, чтобы ты выпрыгнула из экипажа, – выговорил наконец мистер Кроу.

Одеяло из овечьей шкуры было толстым, теплым и хранило запахи животного. Мейкпис цеплялась за эти запахи: хоть что-то, что она понимала. Мистер Кроу больше ничего ей не сказал, и она была благодарна за это.

В течение длинного путешествия под непрерывным дождем ландшафт постепенно менялся. В первый день он был привычен Мейкпис: затянутые туманом луга и пышные светло-зеленые нивы. На второй день подняли гребни низкие холмы. К началу третьего нивы уступили место вересковым пустошам, на которых паслись тощие черномордые овцы. Наконец, очнувшись от дремоты, она увидела, что экипаж почти плывет по забиравшей в гору дороге, превращенной дождями в жидкий суп. По обе стороны лежали голые поля и пастбища. Горизонт охранялся линией темных холмов. Впереди, за небольшой рощицей темных искривленных тисов, стоял дом с серым фасадом, огромный и непривлекательный. Над ним возвышались две башни, похожие на бесформенные рога.

Это и был Гризхейз. Хотя Мейкпис никогда раньше его не видела, но все же сразу узнала, словно в глубине души зазвенел огромный колокол.

К тому времени, как они приехали, Мейкпис замерзла, устала и проголодалась. Ее развязали, распеленали и передали рыжей служанке с утомленным лицом.

– Его милость захочет увидеть ее, – предупредил Кроу, прежде чем оставить Мейкпис на попечение женщины.

Та переодела ее, обтерла лицо мокрой салфеткой и расчесала волосы. Она не была злой, но и доброй не казалась. Мейкпис сознавала, что ее приводят в порядок не затем, чтобы позаботиться о сироте. Ребенка необходимо представить новым родственникам.

Женщина заохала, увидев грязные, обломанные ногти Мейкпис. Сама девочка не могла вспомнить, как и почему это случилось.

Когда Мейкпис обрела почти приличный вид, служанка повела ее по темному коридору, затем молча втолкнула в комнату и плотно закрыла за ней дубовую дверь. Мейкпис оказалась в просторном теплом помещении с самым большим и ярко пылающим камином, который она когда-либо видела. Стены были затянуты шпалерами со сценами охоты, на которых раненые олени закатывали глаза, а с их боков стекала вышитая кровь. На постели распростерся очень старый мужчина.

Мейкпис с трепетом и страхом уставилась на него, пока ее измученный рассудок пытался припомнить, что ей рассказывали. Это мог быть только Овадия Фелмотт, глава семьи, сам лорд Фелмотт.

Он серьезно беседовал о чем-то с седовласым Кроу. Похоже, никто не заметил ее появления. Смущенная и растерянная, Мейкпис переминалась у двери, невольно вслушиваясь в их тихие голоса.

– Итак… те, кто обвинял нас, больше не смогут ничего сделать?

Голос Овадии походил на слабый, дребезжащий скрип.

– Один покончил с собой после того, как потерял свое состояние, а все его суда утонули, – спокойно пояснил Кроу. – Другого сослали, когда нашли его письма к испанскому королю. Любовные похождения третьего стали достоянием сплетников, и муж любовницы убил его на дуэли.

– Хорошо, – одобрил Овадия. – Очень хорошо. – Помолчав, он прищурился. – А о нас все еще ходят слухи?

– Их трудно задушить, милорд, – осторожно заметил Кроу. – Особенно те, где речь идет о колдовстве.

Колдовстве?

Мейкпис ощутила дрожь суеверного ужаса. Правильно ли она расслышала? Священник в Попларе иногда говорил о колдунах – нечестивых, продажных женщинах и мужчинах, заключивших тайную сделку с дьяволом, чтобы получить греховную силу. Они могут сглазить любого. Заставят твою руку усохнуть, уничтожат урожай на корню, сделают так, что твой ребенок заболеет и умрет.

Конечно, колдуны были вне закона, их ловили и предавали суду, а иногда даже вешали.

– Если мы не сумеем оградить короля от подобных слухов, – медленно выговорил старый аристократ, – значит, нужно помешать ему ими воспользоваться. А для этого следует сделаться полезными ему, слишком полезными, чтобы с нами расстаться. Необходимо обрести над ним власть. Удерживать его чем-то, чтобы он не посмел нас обличить. Ему отчаянно требуется занять у нас деньги, не так ли? Уверен, мы сможем заключить нечто вроде сделки.

Мейкпис, окончательно онемев, продолжала стоять у двери. Жар от камина пощипывал лицо. Не все услышанное она поняла, но была твердо уверена, что подобные мысли и слова никогда, никогда в жизни не должны были донестись до ее ушей.

Но тут старый лорд повернул голову и, заметив ее, слегка нахмурился:

– Кроу что это дитя делает в моей комнате?

– Дочь Маргарет Лайтфут, – тихо ответил Кроу.

– А, бастард. – Морщины на лбу Овадии немного разгладились. – Давай-ка посмотрим на нее.

Он знаком подозвал Мейкпис. Рухнули ее последние надежды на теплый прием. Она медленно приблизилась и остановилась возле кровати. Ночная рубашка и сползший на лоб колпак Овадии были обшиты дорогим кружевом, и Мейкпис принялась беспомощно вычислять, сколько недель потребовалось бы матери, чтобы сплести такое же. Но тут она сообразила, что уставилась на лорда, и поспешно опустила взгляд. Глазеть на богатых и могущественных было опасно. Все равно что смотреть на солнце.

Поэтому она стала наблюдать за ним сквозь полуопущенные ресницы. Разглядывала унизанные кольцами пальцы, голубые вздувшиеся вены. Он пугал ее.

– О да, она одна из детей Питера, – пробормотал Овадия. – Взять хотя бы ямочку на подбородке! И эти светлые глаза! Но ты говоришь, она спятила?

– Большую часть времени покорная, но очень медлительная и буйная во время припадка. Родные говорят, что всему виной скорбь и удар по голове.

– Если разум из нее выбили, вбей его обратно, – отрезал Овадия. – Нет смысла жалеть розгу, когда речь идет о детях и сумасшедших. Они очень похожи. Становятся дикарями, если оставить без присмотра. Единственное лекарство – наказание. Ты! Девчонка! Можешь говорить?

Мейкпис вздрогнула и кивнула.

– Мы слышали, что у тебя бывают кошмары, дитя мое, – продолжал Овадия. – Расскажи о них.

Мать запретила Мейкпис говорить о своих снах. Но мать больше не мать, и обещания, похоже, теперь не имеют особого значения. Поэтому девочка, заикаясь, пролепетала несколько несвязных предложений о черной комнате, шепотках и летающих лицах.

Овадия с довольным видом не то хохотнул, не то тихонько кашлянул.

– Ты знаешь, кто эти существа, которые являются тебе в кошмарах? – осведомился он.

Мейкпис сглотнула, прежде чем кивнуть.

– Мертвые создания, – ответила она.

– Сломленные мертвые создания, – поправил лорд, словно речь шла о важном отличии. – Слабые. Чересчур слабые, чтобы укрепиться и держаться, не имея тела. Они хотят получить твое… Ты ведь знаешь об этом. Не так ли? Но здесь они до тебя не дотянутся. Это паразиты, и мы уничтожаем их, как крыс.

В сознании Мейкпис всплыли расплывшиеся мстительные лица. «Слабые, мертвые, сломленные существа. Паразиты, которых следует уничтожать». Она поскорее захлопнула дверь за этими мыслями, но они не собирались оставаться взаперти. Мейкпис затрясло. Она ничего не могла с этим поделать.

– Они прокляты? – выпалила она. «Мать пойдет в ад? И это я послала ее в ад?» – Священник сказал…

– О, чума ему в глотку! – рявкнул Овадия. – Тебя, глупая девчонка, вырастили в пуританском логове! Стриженая ханжеская шайка пустословов! Этот священник когда-нибудь точно попадет в ад и утащит за собой свою разношерстную паству! И если ты не забудешь весь бред, который вбили тебе в голову, пойдешь той же дорогой. Они хотя бы крестили тебя? – спросил он и одобрительно крякнул, когда она кивнула. – Что же, по крайней мере хоть это. А создания… которые хотят пробраться тебе в мозг… Им это удалось?

– Нет, – заверила Мейкпис, невольно вздрогнув. – Пытались, но я… я сопротивлялась.

– Мы должны быть уверены. Подойди сюда! Дай посмотреть на тебя.

Мейкпис, занервничав, приблизилась. Старик протянул руку и с удивительной силой сжал ее подбородок. Мейкпис, растерявшись, встретила его взгляд и тут же учуяла запах зла, разлитого в воздухе, как дым. Его морщинистое лицо, напоминавшее географическую карту, было тусклым. В отличие от глаз – холодных, цвета мутного янтаря. Девочка не понимала, что это означает, но точно знала: с Овадией что-то неладно. Находиться рядом с ним не хотелось. Потому что отныне она в опасности.

Его лицо собралось мелкими морщинами и складками, словно беседовало само с собой. Потом он прикрыл древние глаза и стал изучать Мейкпис сквозь полуприкрытые веки.

Что-то происходило. Что-то касалось свежих ссадин в ее душе. Исследовало. Прощупывало. Мейкпис протестующе вскрикнула и попыталась вырваться из рук Овадии, но его хватка была болезненно сильной. На мгновение ей показалось, что она снова вернулась в кошмар, в свою темную комнатушку, в ушах звучит растекающийся голос и безжалостный дух рвет когтями ее рассудок…

Девочка коротко, резко вскрикнула и попробовала дотянуться до своих солдат – защитников сознания. И, когда стала мысленно сопротивляться, ощутила, как прощупывающее присутствие отступило. Пальцы Овадии отпустили ее подбородок. Мейкпис отпрянула, упала на пол и свернулась клубочком. Стиснула веки, зажала уши кулаками.

– Ха! – Выдох Овадии прозвучал скорее смехом. – Возможно, ты и сумела их отогнать. О, прекрати ныть, дитя! Пока что я верю тебе, но пойми вот что: если один из этих мертвых паразитов свил гнездо в твоем мозгу, тебе грозит опасность. Ты не сможешь выжечь его без нашей помощи.

Сердце у Мейкпис стучало молотом. Дышать было трудно. Всего на секунду она скрестила взгляд со злом. Видела его, и оно видело ее. Что-то коснулось ее сознания. Совсем как это делали мертвецы.

Но Овадия не мертв, верно? Мейкпис видела, как он дышит. Должно быть, она ошиблась. Возможно, все аристократы такие же страшные.

– Усвой одно, – объявил он без всякой теплоты. – Никто не хочет тебя взять. Никому ты не нужна. Даже родственникам матери. Интересно, что будет с тобой в этом мире? Бросят в Бедлам? А если и нет, полагаю, ты умрешь от голода или замерзнешь на улице. А может, тебя убьют из-за тех лохмотьев, которые ты называешь одеждой… Если только мертвые паразиты не найдут тебя раньше.

Немного помолчав, старик заговорил снова, на этот раз нетерпеливо:

– Посмотри только на это дрожащее, мокроглазое существо! Поместите ее там, где она ничего не сможет разбить. Девочка, ты должна выказать хоть какую-то благодарность и послушание и прекратить эти припадки, или мы выкинем тебя на пустоши! И тогда никто не защитит тебя, когда паразиты явятся за тобой. Они пожрут твой мозг, как мясо или яйцо.

Глава 5

Молодой долговязый слуга повел Мейкпис сначала по одной лестнице, потом по другой и наконец показал ей маленькую узкую комнатенку где стояла кровать с тюфяком и ночным горшком под ней. На окне были решетки, зато на стенах порхали нарисованные птицы, и Мейкпис подумала, что здесь, возможно, была детская. Молодой слуга казался почти мальчиком. Глядя на его большой горбатый нос, совсем как у седого мистера Кроу, Мейкпис сквозь пелену усталости задалась вопросом, уж не родственники ли они.

– Считай, что тебе повезло, и прекрати свои выходки, – посоветовал он, ставя на пол рядом с ней кувшин с легким пивом и миску с похлебкой. – Не смей визжать и кидаться на людей, поняла? На такие проделки у нас всегда найдется палка.

Дверь за ним закрылась. В скважине повернулся ключ. Мейкпис осталась наедине со своим недоумением. Кидаться на людей? Разве она на такое способна? Теперь она была окончательно сбита с толку.

Мейкпис принялась за похлебку, глядя сквозь прутья решетки на серое небо, двор, поля и пустоши за окружающей дом оградой. Неужели отныне это ее дом навсегда? Эта комната в башне, ставшая ее тюрьмой? И ей суждено состариться здесь, подальше от людских глаз и всяких бед, в качестве домашней сумасшедшей при Фелмоттах?

Мейкпис не могла заснуть: слишком много мыслей теснилось в голове. Она вдруг поняла, что меряет шагами комнату. Иногда девочка сознавала, что разговаривает сама с собой. Или что бормотание застряло в горле и она издает гортанные звуки.

Стены вращались, пока она металась, кидаясь то в одну, то в другую сторону. Обои сходили слоями, как серебристая березовая кора. Она спорила с жарой и шумом в мозгу. В комнате находился кто-то еще, он был не один, и вся компания вела себя безрассудно. Но каждый раз, когда девочка оборачивалась, оказывалось, что за спиной у нее никого нет.

Наконец ноги у нее подкосились, она рухнула на пол и осталась лежать, чувствуя себя слишком огромной и тяжелой, чтобы пошевелиться. Словно часть земли, состоявшая из гор и долин, где путешественников одолевали боль и зуд. Мейкпис без всякого интереса рассматривала этих путников, пока дремота не одолела ее.

В снах она шла по лесу, и через каждые несколько шагов перед ней вырастал древесный ствол. Она натыкалась на них, и от этого на теле оставались синяки. На ветвях сидели самые разные птицы, заливаясь трелями. Насмехаясь над ней. Небо отливало серо-черным, как галочье крыло, а горло Мейкпис саднило от криков.

Она проснулась в сумерках и тупо уставилась на фиолетовое небо с жирными лохмотьями облаков, на фоне которых метались стайки летучих мышей, будто мрачные мысли.

Она лежала на полу. Не на кровати. Все тело надсадно ныло. Мейкпис поморщилась, осторожно села, опираясь рукой об пол. Болело все. Даже ладони щипало. Рассмотрев их, она обнаружила темные ссадины на костяшках пальцев. Теперь ногти были не только поломаны, но некоторые сорваны. На левом виске и правой щеке появились болезненные припухлости. Ощупав себя, она нашла синяки на руках и бедре. «Что со мной случилось?» – спросила она себя.

Возможно, с ней приключился припадок. Другого объяснения просто нет. Пусть слуга угрожал ей палкой. Но она, наверное, заметила бы, если бы он вошел и избил ее. «Должно быть, я сама себя покалечила. Здесь никого нет, кроме меня».

Словно в насмешку, она услышала шум за спиной. Мейкпис обернулась в поисках источника звуков. Ничего. Пустая комната и протянувшийся по полу восьмиугольник света из окна.

Сердце бешено заколотилось. Звук был ошеломляюще отчетлив, как чье-то дыхание на шее, щекотавшее ухо. И все же минуту спустя она не могла бы его описать. Грубый. Животный. Вот и все.

И тут девочка учуяла запах. Вонь горячей крови, осенней лесной земли, мокрой лошадиной или собачьей шкуры. Сильный. Мейкпис сразу его узнала.

Она была не одна.

«Но это невозможно! Он выжег себя! И мы в трех днях пути от Поплара! Как он мог меня найти? Здесь же уничтожают призраков! Как он мог пробраться в Гризхейз незамеченным?!»

Но он пробрался. Эту вонь нельзя не узнать. Каким-то непонятным образом медведь оказался в одной с ней комнате.

Мейкпис попятилась к двери, прекрасно понимая, что это бесполезно. Обежала глазами темную комнату. Слишком много теней. Откуда за ней наблюдают полупрозрачные глаза? Почему? Почему он последовал за ней?

Мейкпис была напугана и чувствовала себя преданной. Он хотел отомстить своим мучителям, но она-то ничем его не обидела! Честно говоря, тогда в «Ангеле» она подумала, что между ними промелькнула искра взаимного сочувствия, совместно разделенной боли и ярости и он вступился, чтобы спасти ее…

«Но это призрак. А призраки хотят одного: пробраться в твою голову. И он к тому же зверь и ничем тебе не обязан! Идиотка! Неужели ты в самом деле подумала, что он твой друг?»

А теперь она заперта в одной с ним комнате. Бежать некуда. Спастись невозможно.

Внезапно в ухе раздался мощный, докрасна раскаленный рык. Оглушительный! Ближе близкого. Слишком близко. Мейкпис запаниковала и, с визгом метнувшись к двери, заколотила в нее кулаками.

– Выпустите меня! – завопила она. – Вы должны меня выпустить! Здесь что-то есть! Здесь призрак!

«О, пожалуйста, пожалуйста, пусть поставят стражника перед дверью! И пусть кто-нибудь во дворе меня услышит!»

Мейкпис подбежала к окну и попыталась протиснуть лицо между прутьями.

– Помогите! – завопила она во всю силу легких. – Помогите!

Холод прутьев обжигал лицо. Они прижимались к правому виску и левой щеке, как раз в тех местах, где были синяки. Ощущение потрясло ее, вернув смутные воспоминания. Однажды она уже пыталась просунуть голову между прутьями. Очевидно, рвалась на свободу, к ясному небу.

Мейкпис услышала, как ее собственный вопль превращается в гортанный бесконечный рев. Теперь ее лицо прижималось к прутьям с калечащей силой, поворачивалось, протискивалось вперед. Перед глазами девочки плавали темные пятна. Руки бесплодно царапали камень, кожа на кончиках пальцев стерлась…

«Прекрати, – велела она себе. – Прекрати. Что же ты делаешь?»

Истина поразила ее, словно падающая звезда.

«О Боже! О Боже небесный! Какая же я дура! Конечно, медведь смог войти в Гризхейз. И конечно, он здесь! Он во мне!»

Ослепленный, отчаявшийся, озлобленный призрак, вселившийся в Мейкпис. Ее худшие страхи оправдались. Теперь медведь будет двигаться в ней ощупью и окончательно повредит рассудок! Искалечит, раздерет в кровь ее тело в лихорадочном стремлении покинуть комнату в башне…

«Прекрати!»

Смертельно напуганная, она снова призвала на помощь так долго дремавшие силы обороны, ангелов ее сознания. Они сплотились и ринулись в бой, и она услышала рев медведя. Сверхчеловеческим усилием воли Мейкпис закрыла глаза, заключив в темноту себя и медведя. Эта ночь была наполнена безмолвным шумом, и ее сознание ревело в такой же панике, какая обуревала и медведя.

Что-то произошло. Внезапный удар сотряс ее сознание до самой сердцевины. На какое-то мгновение она ощутила, как душа бьется и борется за то, чтобы выровняться, обрести равновесие. Воспоминания истекали кровью, мысли рвались в клочья. Медведь набросился на нее. И все же именно этот удар стал той встряской, что вывела Мейкпис из паники.

«Боится. Он боится».

Она представила огромного медведя, затерянного во мраке, без друзей, пойманного в ловушку, и это продолжалось очень долго. Зверь не мог понять, где он, почему здесь оказался, почему его тело стало таким странным, так ослабло. Он сознавал одно: на него нападают, как нападали всегда.

Мейкпис осторожно, но решительно взяла себя в руки и стала управлять дыханием. Спокойно вдыхала и выдыхала, стараясь замедлить сердцебиение, изгнать страх, что медведь разорвет ее изнутри. «Тише», – мысленно прошептала она медведю. И снова представила зверя. Но теперь она стояла рядом с ним, вытянув вперед руки, как в тот момент, когда они пытались защитить друг друга.

«Тише, медведь. Тише. Это я».

Безмолвный рев сменился таким же безмолвным прерывистым рычанием. Возможно, он успел узнать ее. Совсем немного. Возможно, понял, что теперь на него никто не нападает.

«Я твой друг, – сказала она ему, а затем: – Я твоя пещера».

«Пещера».

Медведь не понимал слов, но Мейкпис чувствовала, что он нерешительно принял мысль, взяв ее в лапы, как берут яблоко. Может, он никогда не был диким и с младенчества рос на цепи. Но все же оставался медведем и в глубине души знал, что такое пещера. Пещера – не тюрьма. Пещера – это дом.

Успокоившись, Мейкпис задалась вопросом, как она могла не заметить, что медведь пробрался к ней в голову. Может, постоянная тошнота и странные ощущения – это все оттого, что медведю нужно было место в ее сознании.

Он большой, если можно применить такое слово для описания чего-то призрачного. Теперь Мейкпис чувствовала его бездумную силу. Он, возможно, способен разрушить ее рассудок так же легко, как одной лапой перервать ей горло, если бы они встретились в жизни. Но он стал спокойнее, и она поняла, что его власть над ее телом немного ослабла. Теперь она, по крайней мере, могла глотать, расслабить плечи, шевелить пальцами.

Мейкпис еще какое-то время собиралась с мужеством. И только потом открыла глаза, убедившись перед этим, что стоит спиной к окну. Для медведя решетка могла означать тюрьму, а она не хотела, чтобы он снова взбунтовался. Поэтому опустила глаза на собственные ладони. Позволила медведю их увидеть. Медленно согнула и разогнула пальцы, чтобы он знал: это ее единственные лапы. Позволила ему рассмотреть сорванные ногти, окровавленные кончики пальцев.

«Никаких когтей, медведь. Прости».

Легкое содрогание – похоже, медведь что-то почувствовал. Он нагнул голову Мейкпис и стал зализывать израненные пальцы.

Он животное и ничем ей не обязан. Он призрак, на которого нельзя положиться. Возможно, медведь лечил собственные раны. Но лизал он очень осторожно, словно покалеченного детеныша.

К тому времени, как в комнате появился молодой слуга с розгой, чтобы выпороть Мейкпис за то, что «выла, как язычник, и подняла переполох», девочка приняла решение. Она не предаст медведя…

Лорд Фелмотт говорил, что держать в голове буйствующий призрак опасно, и, возможно, это правда. Но она невзлюбила Овадию. Чувствовала себя под его взглядом, как мышь в царстве сов. Если она проговорится о медведе, лорд каким-то образом вырвет его из нее и уничтожит.

Конечно, рискованно хранить секреты от такого человека. Если он узнает, что Мейкпис что-то скрывает, ужасно разозлится и, верно, исполнит угрозу – выкинет ее на пустоши или отошлет в Бедлам, где она будет сидеть на цепи и каждый день терпеть порку. Но Мейкпис была рада, что никто не пришел на помощь, когда она кричала. Медведю ни разу в жизни не дали шанса на справедливость. Она все, что у него есть. А медведь – все, что есть у нее.

Поэтому она молчала, когда розга несколько раз со свистом обожгла плечи и спину. Боль была сильной, и Мейкпис знала, что останутся рубцы. Но зажмурилась и постаралась успокоить медведя. Если она выйдет из себя и начнет сопротивляться, как, видимо, делала все это время, рано или поздно кто-то может заподозрить, что в ней обосновался призрачный жилец.

– Знаешь ли, мне это совсем не по душе, – ханжески заметил молодой человек, и Мейкпис подумала, что он, возможно, верит в то, что говорит. – Но это ради твоего же блага.

Она заподозрила, что раньше он никогда ни над кем не имел столько власти.

После его ухода глаза у Мейкпис слезились, а спина горела, словно ее прижали к раскаленным прутьям. И эта боль вернула воспоминания, правда не ее собственные.

Гитарные переборы и шум табора пульсировали у нее в костях и пробуждали воспоминания о горящих угольях, брошенных под нежные, еще довольно маленькие лапки, чтобы заставить танцевать. Она пошатнулась и попыталась встать на все четыре лапы, но тут же получила болезненный удар по морде.

Это были детские воспоминания медведя о том, как его дрессировали. В Мейкпис снова вспыхнул гнев за несчастного зверя. Она обняла себя руками, потому что это был единственный способ обнять медведя.

В этот момент они вместе что-то поняли – Мейкпис и медведь. Иногда приходится терпеть боль, иначе люди причинят тебе еще большую боль. Иногда приходится выносить все и терпеть побои. Если повезет и если все сочтут тебя укрощенным и дрессированным… возможно, настанет момент, когда ты сумеешь нанести удар.

Глава 6

Мейкпис разбудило слабое позвякивание. В первую секунду она не поняла, где находится, но саднящие раны быстро заставили вспомнить все. Видимо, ей не доверяли настолько, чтобы оставить свечу или светильник, так что свет пробивался только в окно.

Девочка приподнялась и с испугом сообразила, что в окне, на фоне густо-фиолетового вечернего неба, торчит чья-то голова, а в прутья решетки постукивает рука. Звяк-звяк-звяк.

– Эй! – прошептал человек.

Пошатываясь, Мейкпис встала и похромала к окну. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила тощего парнишку лет четырнадцати, цеплявшегося за стену. Он с трудом удерживался на узком карнизе, цепляясь одной рукой за решетку. Каштановые волосы, славное, хотя и очень некрасивое, упрямое лицо. Похоже, его не пугала перспектива упасть с четвертого этажа. Его одежда была лучше, чем у Мейкпис, пожалуй, слишком хороша для слуги.

– Кто ты? – резко спросила она.

– Джеймс Уиннерш, – ответил он, словно это все объясняло.

– Чего тебе надо? – прошипела Мейкпис в полной уверенности, что он не должен находиться здесь. Ей доводилось слышать, что люди иногда посещали Бедлам, чтобы поиздеваться над сумасшедшими, и была не в настроении беседовать с зеваками или насмешниками.

– Пришел посмотреть на тебя, – прошептал он. – Иди сюда! Я хочу с тобой поговорить.

Она неохотно направилась к окну. Похоже, медведь не любил слишком приближаться к людям, и она не хотела, чтобы он взбунтовался.

Когда на лицо девочки упал свет, парень за окном не то торжествующе, не то недоверчиво усмехнулся:

– Так это правда! У тебя такой же подбородок, как у меня! Да, – ответил он в ответ на ее изумленный взгляд. – Это наше маленькое наследство. Подпись сэра Питера.

Кровь бросилась в лицо Мейкпис, когда до нее дошло, что он имеет в виду. Значит, она не единственный побочный ребенок сэра Питера!

В душе ей хотелось верить, что родители любили друг друга и, следовательно, ее собственное существование хоть как-то оправдано. Но нет, всего вероятнее, мать была кратковременным увлечением, не более того.

– Я тебе не верю, – прошептала Мейкпис, хотя на самом деле поверила. – Немедленно откажись от своих слов!

Этого она не могла вынести. Ослепленная, словно в приступе горячки, она больше всего хотела вырвать прутья решетки и исполосовать ими мальчишку.

– Да у тебя горячий нрав, – заметил он с некоторым удивлением. Мейкпис тоже изумилась – впервые кто-то сказал о ней нечто подобное, да еще с оттенком одобрения. – Ты и вправду похожа на меня. Тише, не разбуди весь дом.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Мейкпис, понизив голос.

– Все слуги только о тебе и говорят, – тут же ответил парень. – Молодой Кроу сказал, что ты спятила, но я ему не поверил.

Мейкпис предположила, что носатый слуга, который ее избил, и есть молодой Кроу.

– На другой стороне башни тоже есть окно. Я вылез в него и добрался сюда по карнизу, – ухмыльнулся парнишка собственной изобретательности.

– А если ты ошибаешься? Если я действительно спятила и сейчас столкну тебя вниз и ты разобьешься?

Мейкпис все еще была безумно зла и чувствовала себя загнанной в угол. Почему люди, не важно, живые или мертвые, вечно чего-то от нее хотят? Почему не могут оставить ее в покое, наедине с медведем?

– Мне ты спятившей не кажешься, – заверил Джеймс с раздражающей уверенностью, – и не думаю, что у тебя хватит сил меня столкнуть. Как тебя зовут?

– Мейкпис.

– Мейкпис? О, я и забыл, что ты пуританка.

– Вовсе нет! – Мейкпис покраснела.

Благочестивые жители Поплара никогда не называли себя пуританами, да и Овадия упоминал о них таким тоном, что она чувствовала: это слово вовсе не комплимент.

– Там, откуда ты пришла, у всех такие имена? – поинтересовался Джеймс. – Я слышал, эти люди зовутся Борись-за-Правое-Дело, Плюнь-в-Глаза-Дьяволу, Прости-за-Грехи, Все-Мы-Жалкие-Грешники и тому подобное.

Мейкпис не ответила. Не совсем понимала, серьезен он или издевается. Кроме того, среди паствы Поплара действительно была одна Прости-за-Грехи, которую обычно сокращали до Про.

– Убирайся, – выдавила она наконец.

– Неудивительно, что тебя заперли, – хмыкнул Джордж. – Они не любят строптивых. Послушай, я найду способ вызволить тебя отсюда. Скоро в Гризхейз вернется сэр Томас, наследник Овадии и старший брат сэра Питера. Он меня любит. Постараюсь замолвить за тебя словечко.

– Почему? – спросила сбитая с толку Мейкпис.

Джеймс уставился на нее с таким же недоумением.

– Потому что ты моя младшая сестра.

После его ухода Мейкпис долго не могла забыть эти слова. Похоже, у нее появился брат. Но что слова Джеймса означали на самом деле? В конце концов, если он сказал правду, значит, лорд Овадия ее дед, но она не видела в глазах старика ни доброты, ни родственных чувств. Даже если в ком-то течет та же кровь, что у тебя, вовсе не обязательно делиться с ним секретами. Однако Джеймс, казалось, был вполне уверен в том, что он и Мейкпис – на одной стороне.

Дни шли за днями, но Джеймс не возвращался. Мейкпис переживала, не была ли с ним чересчур враждебна. Вскоре она была готова отдать все на свете, лишь бы увидеть дружелюбное лицо.

Молодой Кроу оказался не только ее надзирателем, но и судьей. Если она спорила, кричала или угрюмо молчала, это объявлялось признаком ее «меланхолического» помешательства. Наказание было одно: несколько сильных ударов палкой по рукам или голеням.

Мейкпис изо всех сил старалась сдерживать готового к ответным ударам медведя, особенно когда в глазах темнело, а его ярость угрожала поглотить обоих. После визитов Молодого Кроу медведь заставлял ее часами метаться по комнате, а иногда и несвязно реветь его голосом. Были и моменты душевной связи, когда он, казалось, понимал ее. А она могла его успокоить. Но иногда казалось, что легче уговорить грозовую тучу, чем медведя. Он не понимал, почему на окне решетка. Почему свободу Мейкпис ограничили. Почему необходимо пользоваться ночным горшком.

После того как медведь швырнул их миску через всю комнату и та разбилась, ноги Мейкпис заковали в кандалы. Отныне каждое утро ее силой удерживали на кровати, чтобы закапать в нос красноватое зелье с запахом свеклы, «охлаждающее оболочки мозга».

Немного позже ее застали плачущей и дали отвар, от которого началась рвота. Все для того, чтобы избавить ее от «черной желчи», вызывавшей «меланхолию».

Медведь был странным и опасным, его присутствие все осложняло. И все же девочка цеплялась за него. У нее появился тайный друг, и благодаря этому она не позволяла отчаянию взять над собой верх. Был кто-то, кого она хотела защитить и кто был готов безмолвно буйствовать, чтобы защитить ее. Засыпая, она сворачивалась клубком, прижимая к себе кого-то маленького, круглого, похожего на детеныша и в то же время большого и теплого. А он, в свою очередь, заключал ее в свое тепло, чтобы оградить от мира.

Как-то Молодой Кроу велел привязать ее к носилкам и накрыть лицо тряпкой. Мейкпис ощущала толчки, когда ее переносили с одной лестницы на другую. Иногда носилки опасно кренились, и девочка едва не падала. Наконец она очутилась в комнате, где было нестерпимо жарко и плавали густые кухонные запахи дыма, мяса, крови, пряностей и лука.

– Сметите горячие угли – кирпичи и без них достаточно нагреты. Помогите мне: ее голову нужно сунуть в печь, но неглубоко.

Мейкпис сопротивлялась, но ее связали слишком добросовестно. Она чувствовала каждый толчок, пока носилки устанавливали как следует, а потом и обжигающий жар печи, даже сквозь тряпку на лице. Было трудно дышать, горячий, дымный воздух опалил легкие. Кожу жгло и покалывало, и она в панике закричала, боясь, что глаза начнут поджариваться, как яйца.

– Что это ты делаешь, Кроу? – спросил незнакомый голос.

– Сэр Томас!

Судя по тону, Молодого Кроу застали врасплох.

– Мы лечим девчонку Лайтфут от меланхолии. Жар печи заставит ее пропотеть, а вместе с потом выведет все ее беспорядочные фантазии. Это испытанная практика… В книге есть картинка…

– И что ты собирался делать потом? Подать ее под хреном и горчичным соусом? Вынь девочку из печи, Кроу. Я хочу поговорить с ней, но вряд ли мне удастся сделать это, пока она запекается.

Уже через несколько минут Мейкпис, с красными от дыма и слез глазами, сидела в маленькой комнате наедине с сэром Томасом Фелмоттом, наследником Овадии, – человеком с блестящими карими глазами, пугающей манерой говорить и голосом, которому было тесно в закрытом помещении. Приглядевшись, она заметила седину в длинных, изящно завитых волосах, морщины, избороздившие его печальное лицо, и предположила, что он далеко не молод. Подбородок рассекала знакомая вертикальная ложбинка. Мейкпис запоздало вспомнила, что сэр Томас – брат ее отца.

К ее величайшему облегчению, он не вызывал такого же ледяного страха, как Овадия. Взгляд его был теплым, человечным и немного тоскливым.

– Да, – тихо сказал он, – у тебя действительно глаза моего брата. Но, думаю, куда больше ты унаследовала от Маргарет.

Некоторое время он молча рассматривал Мейкпис, словно ее лицо было магическим кристаллом, в котором посверкивали лица умерших.

– Мейкпис, верно? – спросил он наконец прежним отрывистым тоном. – Имя пуританское, но довольно красивое. Скажи, Мейкпис, ты хорошая, трудолюбивая девочка? Джеймс говорит, ты так же нормальна, как полдень, и не боишься работы. Это правда?

Мейкпис, едва смея надеяться, энергично закивала.

– В таком случае я уверен, что смогу найти тебе место среди слуг, – тепло, задумчиво улыбнулся он. – Что ты умеешь делать?

«Все, что угодно, – едва не выпалила Мейкпис. – Я сделаю все, если спасете меня от Птичьей комнаты и Молодого Кроу. – Но в последний момент она подумала о смертоносных глазах Овадии. – Все, что угодно, лишь бы не прислуживать его милости».

– Я умею готовить, – поспешно сказала она в приливе вдохновения. – Сбивать масло, печь пироги и хлеб, варить супы, ощипывать голубей…

Первая встреча с кухней Гризхейза была неприятной, но если она будет там работать, то сможет избегать Овадию.

– Тогда я что-нибудь устрою, – заявил сэр Томас и направился к двери, но, поколебавшись, остановился. – Я… часто думал о твоей матери после того, как она сбежала из Гризхейза. Маргарет была слишком молода, чтобы остаться одной в этом мире: ей едва исполнилось пятнадцать, и к тому же она ожидала ребенка. – Нахмурившись, он стал вертеть пуговицу жилета. – Она была счастлива в новой жизни?

Мейкпис не знала, что ответить. Воспоминания о матери были слишком болезненными и ранили, как осколки стекла.

– Иногда, – выдавила она наконец.

– Полагаю, – мягко заметил сэр Томас, – это все, о чем каждый из нас может просить…

Глава 7

В тот же день Мейкпис получила чистую одежду и была представлена слугам, глазевшим на нее с неприкрытым любопытством. После темноты и долгого заключения в комнате все казалось очень шумным и ярким. Перед глазами мелькало, и Мейкпис никак не могла запомнить имена.

Другие служанки сначала посматривали на нее подозрительно, а потом засыпали вопросами о ее имени, Лондоне и опасном мире за пределами Гризхейза. Однако никто не спросил о родных, и Мейкпис предположила, что ее происхождение уже стало предметом домашних сплетен.

Казалось, все считали, что Мейкпис должна быть очень рада и благодарна за «спасение» из прежнего дома. Таким же единодушным было мнение, что лишние руки на кухне не помешают.

– Поверьте, кухня – лучшее место для нее, – прямо заявила одна женщина. – Не такая она красавица, чтобы прислуживать господам! Посмотрите на нее: маленькая пятнистая кошка!

– Здесь есть повар-француз, – сообщила Мейкпис другая. – Но ты не обращай на него внимания. Это все только для видимости. Французские повара приходят и уходят, как яблоневый цвет. Главное, постарайся угодить мистрис Гоутли.

Мейкпис сразу принялась за работу. Кухня казалась огромной, как пещера. Потолок был черен от многолетних наслоений сажи. В гигантском очаге могли бы поместиться шесть таких, как Мейкпис. С потолочных балок свисали пучки трав, на полках блестели ряды оловянных тарелок.

С тех пор как медведь стал ее тайным жильцом, обоняние у Мейкпис обострилось. Кухонные запахи обрушились на нее со сводящей с ума силой: пьянящий аромат трав и пряностей, жареного мяса, вина, подливы и дыма. Она ощущала, как ворочается медведь, голодный и ошеломленный запахами.

Мистрис Гоутли по должности была всего лишь помощницей повара, но на деле считалась королевой кухни: высокая женщина с широким подбородком и подагрической ногой, не выносившая дураков. И конечно, Мейкпис казалась просто дурой, неуклюжим недоумком, да еще и не в себе.

Боясь, что ее снова отправят в Птичью комнату, девочка отчаянно старалась доказать, что чего-то стоит. Очень тяжело снова оказаться в тюрьме, а уж тем более если у тебя внутри живет призрачный медведь. Он не любил жару, темноту или шум. Запах крови сводил его с ума, и приходилось постоянно успокаивать зверя.

После невразумительного, поспешного знакомства со сложным устройством кухни, буфетной, маслодельни и подвалов мистрис Гоутли повела Мейкпис во двор – посмотреть на насос, амбар и поленницу.

Гризхейз в солнечном свете выглядел другим. Серые стены с пятнами лишайника местами казались почти золотистыми. Мейкпис подмечала детали, делавшие дом больше похожим на людское жилье и меньше – на замок призраков. С подоконников свисали ковры, которые нужно было выбить, из больших красных труб струился дымок.

Дом строился без особого плана: старый обветренный камень сменялся аккуратными серыми брусками, крыши из сланцевого шифера перемежались башнями и похожими на церковные арками.

«Это настоящий дом, – сказала себе Мейкпис. – Люди живут здесь. Я могла бы здесь жить».

Она моргнула, глядя на освещенные солнцем стены, но тут же невольно вздрогнула. Все равно как видеть, что кто-то улыбается губами, но не глазами. Этот дом каким-то образом леденил даже дневной свет.

Здание вместе с конюшней и вымощенным каменными плитами двором окружала каменная стена высотой футов семь. У стены на цепях сидели три громадных мастифа. Стоило Мейкпис подойти поближе, как они мгновенно вскочили, натягивая цепи, и зарычали: очевидно, чуяли незнакомый запах. Девочка поспешно отпрыгнула. Сердце бешено колотилось. К тому же она ощущала страх медведя, подобный алому туману. Бедняга не знал, что делать: кинуться на врага или удрать от ощеренных пастей.

В стену были врезаны массивные ворота, достаточно широкие, чтобы пропустить запряженный четверкой коней экипаж.

Девочка вспомнила угрозу Овадии выбросить ее на пустоши, где она замерзнет или блуждающие призраки сожрут ее мозг.

«Думай о хорошем, – сказала она себе, повторяя слова Молодого Кроу. – Лучше работать здесь, на кухне, чем сидеть в кандалах в Птичьей комнате.

А Птичья комната все же лучше, чем настоящий Бедлам. И даже Бедлам будет лучше, чем смерть от голода и холода или обезумевшие призраки, пожирающие твой мозг».

Она глубоко вдохнула свежий воздух и еще раз оглядела высокие, массивные, залитые солнцем стены.

– Мне повезло, – сказала она себе. – Лучше здесь, чем за оградой.

Гризхейз был странным и пугающим, но это крепость, которая не пропустит мрак. И все же, пытаясь убедить себя в этом, она гадала, почему мать сбежала отсюда. На память приходили слова: «Ты понятия не имеешь, от чего я тебя спасла. Останься я в Гризхейзе…»

Весь день Мейкпис героически пыталась угодить мистрис Гоутли. Но, спеша помочь в приготовлении обеда, все испортила.

Рядом с очагом в деревянном колесе, прикрепленном к стене, бегал маленький песик, вращавший над огнем большой вертел. Вместо хвоста у него был уродливый обрубок, нос потрескался от жары и возраста, а от дыма он постоянно чихал. Однако у мистрис Гоутли вошло в привычку швырять ему под лапы горящие угли, чтобы заставить бегать быстрее. А этого Мейкпис вынести не могла. В ней жили воспоминания медведя о собственном детстве. Ему тоже бросали уголь под лапы, чтобы заставить танцевать. Каждый раз, когда раскаленный осколок отскакивал от колеса, исходя дождем искр, она вспоминала – чувствовала – жгучую боль в лапах.

– Прекратите! – взорвалась наконец Мейкпис. – Оставьте его в покое!

Мистрис Гоутли изумленно уставилась на нее, а Мейкпис и сама поразилась своему взрыву. Но ее ярость была слишком велика. Она и не подумала извиниться. Могла только, дрожа от гнева, загородить собой колесо.

– Что ты сказала?

Помощница повара дала ей увесистую пощечину, сбив Мейкпис на пол. Медведь рвал и метал, щека горела. Как легко было сдаться, ускользнуть в темный угол, позволить медведю впасть в слепое буйство…

Девочка судорожно сглотнула, стараясь прояснить разум.

– Он бегал бы быстрее, – хрипло выдавила она, – если бы его лапы не были покрыты ожогами и волдырями! Позвольте мне о нем позаботиться. И тогда он побежит быстрее обычного!

Мистрис Гоутли схватила ее за шиворот и подняла с пола.

– Мне плевать, как воспитала тебя твоя своенравная мать, – прорычала она. – Это моя кухня! И орать здесь имею право я одна! Никто другой.

Она отвесила Мейкпис пару быстрых, тяжелых тумаков по голове и плечам, после чего нетерпеливо фыркнула.

– Так и быть! Отныне пес – твоя проблема. Если будет лениться, займешь его место и начнешь вращать вертел. И никаких жалоб на жару!

К облегчению и удивлению Мейкпис, старая кухарка, похоже, не спешила донести на нее или потребовать, чтобы ее снова заковали в кандалы. Так или иначе, но с этого дня они вели себя друг с другом более непринужденно, хотя и в сдержанной, угрюмой манере. Находили острые грани характеров друг друга, как зазубренные камни под спокойной гладью воды.

Когда они наконец уселись за обед перед большим очагом, мрачное молчание казалось почти дружелюбным. Кухарка жевала кусок жесткого темного хлеба, который Мейкпис ела всю жизнь. Однако, к изумлению девочки, мистрис Гоутли протянула ей ломоть белого хлеба с золотистой корочкой, какой ели только богатые.

– Нечего на него глазеть, – коротко бросила кухарка. – Ешь. Приказ лорда Фелмотта.

Мейкпис нерешительно откусила, дивясь сладости и легкости, с которой хлеб поддавался зубам.

– Будь благодарна и не задавай вопросов.

Мейкпис молча жевала, поражаясь странной доброте заледеневшего Овадии. Но вопросы все равно посыпались.

– Вы сказали, что моя мать была своенравной, – промямлила она с полным ртом. – Вы ее знали?

– Немного, – призналась мистрис Гоутли, – хотя она в основном работала наверху.

– Правда, что она сбежала? Или ее выкинули, потому что забеременела? – Мейкпис знала, что подобные вещи иногда случаются.

– Нет! – коротко ответила мистрис Гоутли. – Ее они бы не выгнали. Она сбежала ночью, по собственной воле, никому ни слова не сказав.

– Почему?

– Откуда мне знать? Она была скрытным созданием. Неужели никогда и тебе не рассказывала?

– Она ничего мне не рассказывала, – ровно ответила Мейкпис. – До ее смерти я не знала даже, кто мой отец.

– И… теперь ты знаешь? – спросила старая кухарка, искоса, но внимательно глядя на нее.

Мейкпис, поколебавшись, кивнула.

– Что же, рано или поздно ты все равно обнаружила бы правду, – медленно кивнула кухарка. – Здесь все знают. Это так же очевидно, как твой подбородок. Но… я бы на твоем месте не слишком болтала об этом. Господа могут счесть тебя слишком дерзкой и претендующей на что-то. Будь благодарна за то, что имеешь, тогда не навлечешь на себя беду и заживешь спокойно.

– Но вы хотя бы можете рассказать, каким он был? – не унималась Мейкпис.

Старая кухарка вздохнула и потерла ногу. Вид у нее был задумчивый и почти нежный.

– Ах, бедный сэр Питер! Ты видела Джеймса Уиннерша? Он очень похож на сэра Питера! Джеймс – дерзкий плут, но сердце у него доброе. Он совершает ошибки, но совершает их искренне.

Мейкпис начала понимать, почему сэр Томас по-своему любит Джеймса. Очевидно, парень напоминал ему умершего брата.

– Что случилось с сэром Питером? – допытывалась она.

– Пытался перескочить через слишком высокую ограду на слишком уставшей лошади, – вздохнула кухарка. – Лошадь упала и придавила его. Он был так молод… едва отпраздновал двадцатый день рождения.

– Почему его лошадь так устала? – невольно вырвалось у Мейкпис.

– Теперь его не спросишь, так ведь? – резко бросила мистрис Гоутли. – Но некоторые говорят, что он извел себя, пытаясь разыскать твою матушку. Видишь ли, это случилось через два месяца после ее исчезновения. – Посмотрев на Мейкпис, она слегка нахмурилась. – Ты была ошибкой, девочка, – добавила она просто. – Но ошибкой искренней.

Вечером Мейкпис узнала, что, как самая молодая и стоящая на низшей ступеньке кухонной иерархии, не станет делить постель с другими служанками. Отныне ей предстоит каждую ночь спать на соломенном тюфяке под огромным кухонным столом и следить, чтобы огонь не погас. Одну ее не оставят. Пес, вращающий вертел, и два огромных мастифа тоже станут ночевать у огня.

Медведю не нравилось общество собак. Но он, по крайней мере, привык к запаху. У собак громкий лай и острые зубы, но от них никуда не денешься. Собачий запах на рынках, собачий запах по ночам у таборных костров.

Среди ночи Мейкпис разбудило длинное, раскатистое рычание у самой головы. Один огромный пес проснулся. Девочка было испугалось, что он унюхал ее и решил, что она вторглась в чужие владения. Но тут же услышала едва слышное шарканье шагов, слишком легкое и осторожное, чтобы принадлежать старой кухарке. Сюда шел чужой.

– Выходи, – пробормотал голос Джеймса. – Ниро не укусит, пока я ему не прикажу. – Он широко улыбнулся, видя, как неуклюже Мейкпис вылезает из-за стола. – Говорил же, что вытащу тебя оттуда.

– Спасибо, – нерешительно выговорила Мейкпис, не спеша приближаться к нему. Она начинала понимать, на каком расстоянии медведь предпочитал держаться от людей, к которым не привык. Даже сейчас девочка чувствовала его беспокойство. Желание подняться во весь рост и угрожающе фыркнуть, чтобы отпугнуть чужака. Но она уже стояла, полностью выпрямившись, а на большее у нее не хватало роста.

– Ты правильно выбрала работу на кухне, – заявил Джеймс, усевшись на столе и скрестив ноги. – Идеальное место. Теперь мы можем помогать друг другу. Я стану приглядывать за тобой и учить, как все здесь устроено. А ты можешь сообщать мне все, что подслушала. Таскать еду с кухни, когда никто не видит.

– Хочешь, чтобы я воровала для тебя? – Мейкпис свирепо уставилась на него, гадая, уж не поэтому ли он и помог ей. – Если что-то пропадет, сразу подумают на меня! И тогда меня вышвырнут из Гризхейза!

Джеймс долго смотрел на нее, прежде чем очень медленно покачать головой:

– Нет. Не вышвырнут.

– Но…

– Я не шучу. Тебя могут наказать. Избить. Может быть, даже снова запереть в Птичьей комнате и заковать в кандалы. Но не вышвырнут. Даже если будешь умолять.

– О чем это ты?

– Вот уже пять лет я пытаюсь сбежать, – пояснил Джеймс. – Снова и снова. А они пускают по моему следу погоню и привозят обратно. Каждый раз.

Мейкпис уставилась на него. Разве у богатых в обычае гоняться за сбежавшими слугами? Она слышала о наградах за поимку беглых подмастерий. Но полагала, что тут иной случай.

– У тебя случаются кошмары, верно? – вдруг спросил Джеймс, ошеломив Мейкпис. – Сны такие жуткие, что ты просыпаешься с воплем? Призраки, когтями раздирающие голову, чтобы пробраться внутрь…

Мейкпис попятилась, наблюдая за ним с бурлящей смесью недоверия и нерешительности.

– У меня тоже были такие сны, – продолжал Джеймс. – Начались пять лет назад, когда мне исполнилось девять. Вскоре после этого Фелмотты прислали за мной. Сначала мать возражала. Но они ей заплатили, и она перестала спорить. – Он горько усмехнулся. – Фелмотты не обращают внимания на таких, как мы, бастардов, пока нас не начинали мучить кошмары. Тогда они вспоминают о нас. Собирают, как урожай, и привозят сюда. Они услышали о твоих снах и тоже доставили тебя сюда. Верно?

– Но зачем? – спросила заинтригованная Мейкпис. Джеймс сказал правду. Овадию больше всего, казалось, интересовали ее кошмары, чем все остальное. – К чему им наши сны?

– Понятия не имею, – признался Джеймс. – Но мы не единственные. Иногда к нам приезжают родственники лорда Фелмотта, и у всех имеются слуги с фамильными чертами семейства. Думаю, все Фелмотты забирают своих бастардов, когда оказывается, что они страдают кошмарами. Забирают и больше не отпускают. Я удостоверился в этом, когда пытался сбежать домой. Но теперь и не подумаю сделать это. Мать просто продаст меня Фелмоттам еще раз.

Джеймс поморщился, явно пристыженный.

– По ночам, – продолжал он, – входные двери накрепко запирают на огромный засов и цепи, а под дверями спит младший лакей. Ворота тоже заперты, дворовых псов спускают с цепи. Поэтому я каждый раз удирал днем. Но за оградой на три мили тянутся голые поля, и я выделялся, как кровь на снегу.

Во второй раз я успел убежать дальше, прямо на вересковые пустоши, ужасно унылые – мили вереска и лесов. Там такие холодные ветра, что у меня даже пальцы почернели. Полузамерзший, я ввалился в деревню, но ничего хорошего из этого не вышло. Стоило фермерам рассмотреть это, – он показал на подбородок, – как они взяли меня за шиворот и привели сюда. Знали, кто я такой и кто будет меня искать. И все выглядели очень испуганными.

В прошлом году я решил, что мне все удалось. Пятьдесят миль через три реки до самого Брейбриджа, в соседнем графстве. – Джеймс снова покачал головой и скорчил гримасу. – За мной послали Белого Кроу. Ты его видела. Это он привез тебя сюда. Семейка использует его для важных дел, которые нужно провернуть без лишнего шума. Он их тень, правая рука. И все из кожи вон лезли, чтобы помочь ему поймать меня. Даже люди могущественные. Фелмотты не просто знатная семья. Все их боятся.

Мейкпис прикусила щеку, но ничего не ответила. Возможно, он хвастает, как подмастерья в Попларе, которые были не прочь расписать свои приключения, но все-таки его слова породили в мозгу крошечные искорки сомнений.

– Но разве ты не видишь, что можешь помочь? – воскликнул Джеймс. – Со мной они осторожны, но тебя не заподозрят. Можешь стать моим наблюдателем. Или откладывать все, что понадобится для нашего побега: припасы, пиво, свечи…

– Я не могу бежать! – воскликнула Мейкпис. – Мне просто некуда идти. Если я лишусь этого дома, то умру от голода или замерзну на улице еще до Духова дня!

– Я сумею тебя защитить, – настаивал Джеймс.

– Как?! Страна вот-вот погибнет, все так говорят, и я сама это видела! Ты не можешь защитить меня от обезумевших толп или от пуль. Или от призраков, которые хотят пожрать мой мозг. Здесь у меня есть крыша над головой и еда, а это куда больше того, что я получу на пустошах! Сегодня я даже ела белый хлеб!

– Да, кровь нашего отца – залог некоторых благ, – кивнул Джеймс. – Меня тоже кормят лучше, чем остальных слуг. Иногда в свободные минуты мне даже дают уроки. Чтение. Языки. Верховая езда. Может, и тебя начнут учить. Остальные слуги и бровью не ведут. Они знают, чей я бастард, хотя не говорят об этом вслух.

– В таком случае почему ты пытаешься сбежать?

– Ты видела старого Овадию? – резко спросил Джеймс.

– Да-а-а, – протянула Мейкпис, не в силах сдержать дрожь в голосе. – Он…

Последовала долгая пауза.

– Ты тоже это видишь, верно? – прошептал Джеймс с явным облегчением, хотя выглядел при этом ошеломленным.

Мейкпис боялась смотреть ему в лицо, неожиданно испугавшись, уж не подстроено ли все это Овадией. Если сейчас она скажет что-то неуважительное, возможно, Джеймс донесет обо всем, и тогда ее вышвырнут из дома или снова закуют в кандалы и запрут в Птичьей комнате.

Людям нельзя доверять. Собаки рычат, прежде чем укусить, но люди зачастую улыбаются.

У Джеймса загорелое лицо и широко расставленные глаза. Однако прежде всего Мейкпис заметила его пальцы со сбитыми костяшками. Руки человека бесшабашного, драчуна и задиры, но также и руки честного трудяги. Мейкпис позволила себе зернышко доверия.

– Не знаю, что это означает, – прошептала она. – Но есть что-то…

– … в нем странное, – докончил Джеймс.

– Это чувствуется… когда я смотрю ему в глаза… Очень похоже на мертвецов в моих кошмарах…

– Знаю.

– Но он живой!

– Да. И все же от его взгляда мороз идет по коже. Никто не видит этого, кроме нас, а если и видят, то никогда об этом не говорят. И… – Джеймс подался вперед и прошептал ей на ухо: – Старшие Фелмотты все такие.

– Только не сэр Томас!

Мейкпис вспомнила ясные карие глаза наследника.

– Пока что нет, – серьезно ответил Джеймс. – Они не становятся такими до тех пор, пока не унаследуют все земли и титулы. И тогда что-то происходит. Они меняются. Словно за одну ночь их кровь леденеет. Все люди знают, что в них есть что-то иное. Слуги называют их «Старшие и Лучшие». Они слишком проворные. Слишком умные. Знают слишком много из того, что знать не следует. И им невозможно солгать. Видят тебя насквозь. Поэтому мы должны уйти! Этот дом – гнездо дьявола! Мы не слуги! Мы узники! И они даже не объясняют нам, в чем дело!

Мейкпис, терзаемая нерешительностью, прикусила губу. Все ее инстинкты подсказывали, что с Овадией в самом деле что-то неладно. Мать сбежала из Гризхейза и сделала все возможное, чтобы Фелмотты не смогли ее найти. И нужно подумать о медведе, которого они могут вырвать из нее и уничтожить, если Овадия прознает о его существовании.

Но все это лишь неопределенные ужасы. Страх снова быть закованной и избитой, оказаться на улице, стать голодающей бродяжкой, сведенной с ума призраками, был таким ощутимым, что она могла прикоснуться к нему. Одолевала также мучительная мысль о том, что, возможно, безумный, почти разорванный в клочья призрак матери бродит где-то там, за защитными стенами Гризхейзха, и ищет Мейкпис. Сама эта мысль подогревалась надеждой и страхом, и сознание всячески от нее уклонялось.

– Прости, – тихо сказала Мейкпис. – Я не могу бежать с тобой. Мне нужен дом. Даже такой, как этот.

– Я не виню тебя за недоверие, – довольно мягко ответил Джеймс. – Но даю голову на отсечение, что этого дома следует бояться гораздо больше, чем любого другого места. Надеюсь, ты передумаешь. И передумаешь достаточно быстро, чтобы уйти со мной.

Мейкпис не привыкла к доброте и опасалась ее принять. С самой смерти матери в ее мире зияла огромная болезненная дыра, и она отчаянно нуждалась в том, кто сумел бы ее заполнить. На какую-то секунду Мейкпис почти решилась рассказать Джеймсу о медведе. Но тут же прикусила язык, и момент миновал. Тайна была слишком велика для того, кого она почти не знала. Джеймс мог предать ее. Мог не понять. Мог испугаться или решить, что она все-таки безумна. Дружба с ним, новорожденная и такая хрупкая, была просто необходима Мейкпис!

Глава 8

Неделя проходила за неделей, и Мейкпис сумела завоевать невольное одобрение помощницы повара. Оказалось, что она не только прекрасно работает, но и быстро учится. И поскольку, как уже было сказано, находилась на низшей ступени кухонной иерархии, то по утрам всегда вставала первая, успевала наносить воды, собрать золу, накормить цыплят и притащить растопку. Труд был тяжелым, а жар и дым по-прежнему тревожили медведя, но Мейкпис постигла секреты вращавшего вертел колеса, гудевшей, как улей, печи, брызгавших водой кастрюль и подъемника для котла в дымоходе. Она больше не паниковала, когда слышала приказ бежать к ящику с солью, принести сахарную голову или наведаться в мясную кладовку.

Миссис Гоутли иногда видела, как Мейкпис бросает объедки собакам, которые спали на кухне, или позволяет им слизывать с рук подливу.

– Ненормальная дурочка, – пробормотала она, качая головой. – Они сожрут тебя с костями, если им позволишь.

Но подлива уже начала наводить медленные, вкусные чары на собак. Теперь ни одна не рычала на нее по ночам. Мало того, иногда девочка спала в обнимку с ними. Их дыхание и тепло успокаивали ее бессонное сознание. Уродливый маленький песик, вращавший вертел, нежился у нее на руках.

Как и надеялась Мейкпис, дружелюбие собак несколько умерило настороженность медведя. В его голове все животные, будь то люди или звери, делились на «безопасных» и «возможно опасных». Знакомым, безопасным животным позволялось подобраться ближе. Незнакомых, подозрительных созданий нужно отваживать кашлем и угрозами.

«Какой же ты напуганный детеныш», – думала Мейкпис.

Куда больше неприятностей доставляли ей уроки письма. Раз в неделю, поздно вечером, после целого дня работы, Молодой Кроу, ставший тюремщиком на все время жизни Мейкпис в Птичьей комнате, обучал ее и Джеймса. Судя по самодовольной ухмылке, он считал, что его «лечение» помогло исцелить ее так называемое безумие.

Теперь Мейкпис знала, что Фелмоттам служит целая семья Кроу. Другие слуги в своей прямой, практичной манере дали им прозвища, чтобы как-то различать. Отец Молодого Кроу, управитель Гризхейза, был Старым Кроу. Как уже говорил Джеймс, седой мужчина, который привез ее сюда, был Белым Кроу.

Мейкпис пока что научилась писать только букву «М» как свою «метку». Она видела, как люди читают, как их взгляд плавает по строчкам, словно листок, уносимый течением. Но когда смотрела на буквы, то они смотрели на нее, похожие на следы насекомых – кружки и широко расставленные ножки. Ее непривычная рука не могла придать им форму, отчего Мейкпис чувствовала себя глупой. К тому же обычно к концу дня она слишком уставала, чтобы думать связно.

Молодой Кроу был снисходителен и философски относился к неудачам Мейкпис.

– Знаешь, как выглядит новорожденный медведь, который только вышел из чрева матери? – спрашивал он. – Всего лишь бесформенная масса. Матери приходится облизывать его несколько часов, чтобы придать детенышу форму, пока не определятся морда, уши, маленькие лапки – все, что понадобится ему на оставшуюся жизнь.

Мейкпис невольно улыбнулась. Интересно, мать ее медведя тоже придавала ему форму в счастливые времена, пока он не столкнулся с жестокостью? Ей понравилась мысль о том, как малыш обретает глаза и удивленно мигает при виде большого материнского языка.

Молодой Кроу заметил улыбку и выудил откуда-то бестиарии, сборники сказок и историй о животных, чтобы Мейкпис могла прочитать и скопировать слова. Дело пошло быстрее. Мейкпис очень нравилось писать о животных.

«Жаба и паук – смертельные враги и станут драться друг с другом до полного уничтожения, – усвоила она. – Пеликан кормит птенцов кровью своего сердца. Передние лапы барсука длиннее задних, так что по склону он бежит быстрее».

Постепенно Мейкпис лучше изучила повадки медведя. Он не всегда бодрствовал в ее сознании. Большую часть времени спал и словно вообще отсутствовал. Чаще всего он просыпался и метался, не находя себе места, в серые часы раннего утра и сумерек, но предсказать его поведение было невозможно. Иногда он появлялся неожиданно, и его эмоции хмельным потоком вливались в эмоции Мейкпис. Жил он вроде бы в настоящем. Но носил с собой воспоминания, как застарелые шрамы. Время от времени он натыкался на одно из них и, ошеломленный, летел в бездну боли.

Он был любопытным и терпеливым, но его страх мгновенно вспыхивал, превращаясь в ярость. Мейкпис жила, опасаясь этой вспышки. Пока что они оба были в безопасности, но существовала постоянная угроза, что Фелмотты сочтут Мейкпис безумной или, хуже того, поймут, что в ней обитает призрак.

Она привыкала к жизни в Гризхейзе и все же никак не могла успокоиться окончательно. Даже маленькие знаки предпочтения: уроки, лишняя ложка похлебки за обедом – лишали ее равновесия. Напоминали о гусях и лебедях, которых она помогала откармливать для стола, и заставляли гадать, уж не припасен ли и для нее спрятанный до времени нож.

В начале осени в доме поднялась суматоха: в Гризхейз вернулись двое долго отсутствовавших членов семейства Фелмоттов. Первый – сэр Мармадьюк, обладавший большими связями троюродный брат лорда Фелмотта, владелец огромного поместья на валлийских болотах, второй – Саймонд, старший сын и наследник лорда Томаса.

Покойная мать Саймонда исполнила свой долг и, прежде чем умереть от лихорадки, родила восьмерых детей, услужив мужу. Четверо из них выжили. Две взрослые дочери были удачно выданы замуж. Их девятилетнюю сестру препоручили заботам кузена, который обещал выдать ее за сына баронета. Саймонд был единственным выжившим сыном.

Саймонд и сэр Мармадьюк приехали прямо из лондонского королевского двора, так что всему дому не терпелось услышать последние столичные новости. В обмен на несколько кружек пива кучер был рад удовлетворить любопытство публики.

– Граф Страффорд мертв, – сообщил он. – Парламент арестовал его за государственную измену. Теперь его голова насажена на пику и выставлена на Воротах изменников.

Среди собравшихся раздались испуганные возгласы.

– Бедный граф, – пробормотала мистрис Гоутли. – И это после всего, что он сделал, сражаясь за короля. Что за игры ведет парламент?

– Они хотят больше власти для себя, вот и все, – пояснил Молодой Кроу. – Лишают короля друзей и союзников одного за другим. Не все члены парламента прогнили до основания. Но там обосновался маленький ядовитый рой пуритан, который и сеет смуту. Они и есть настоящие изменники, и к тому же больны бешенством и совершенно безумны.

– Все пуритане безумны, – пробормотала рыжая прачка по прозвищу Длинная Элис. – О, я не хотела обидеть тебя, Мейкпис, но это правда.

Мейкпис давно перестала объяснять всем, что она не пуританка. Ее странное благочестивое имя отдаляло девочку от остальных слуг. В какой-то степени она радовалась своей отчужденности. Было опасно слишком близко сходиться с кем-то.

Кроме того, Мейкпис не знала, кто прав и с кем соглашаться. Она слушала жителей Гризхейза, обсуждавших новости, и мозг, казалось, выворачивало наизнанку. В Попларе всем было известно, что короля сбивали с толку порочные советчики и католики-заговорщики и что парламент полон храбрых, честных, проницательных людей, которые хотели всем добра. Все было так очевидно! Так диктовал здравый смысл! Прямо сейчас жители Поплара, возможно, празднуют казнь порочного графа. Слава Господу, лорд, Черный Том-тиран, мертв!

Но здесь, в Гризхейзе, всем было точно так же очевидно, что рвущийся к власти парламент, доведенный до неистовства безумными пуританами, пытается украсть эту власть у законного короля. Ни та ни другая стороны не казались глупыми и обе были равно уверены в своей правоте.

«Была ли я воспитана пуританами? Тогда я верила в то, во что верили они. Неужели все мы больны бешенством? Или тогда я была здорова, а сейчас безумна?»

– Но такие новости господа могли послать письмом, – заметила мистрис Гоутли. – Почему они так внезапно приехали сами?

– Привезли домой кое-что, – объяснил кучер с таинственным видом. – Я видел это всего секунду, оно похоже на пергамент с восковой печатью размером с ладонь. – Он понизил голос до шепота, несмотря на то, что вокруг сгрудился десяток любопытных ушей. – Могу предположить, что это королевская печать.

– Это королевская грамота, – сказал Джеймс Мейкпис в конце того же дня, когда выдалась возможность поговорить с глазу на глаз. – Мне все поведал мастер Саймонд.

– Разве ты и мастер Саймонд друзья? – поразилась Мейкпис.

Она успела увидеть Саймонда, когда тот спешился во дворе и бросил слуге поводья красивой серой кобылы. Лет девятнадцати на вид и роскошно одет в кружева и бархат небесного цвета. Очень привлекательный, с льдисто-светлыми волосами, всем своим видом олицетворявший элегантность истинного придворного, он казался редкой дорогой птицей, словно ледяные лебеди, которых мистрис Гоутли иногда делала для важных гостей. И совсем не походил на сэра Томаса, если не считать маленькой ямочки на подбородке. По правде сказать, Мейкпис очень впечатлило, что Джеймс находился на короткой ноге с таким экзотическим созданием.

Джеймс раздулся от тщеславия и уже хотел было сказать «да», но честность возобладала.

– Иногда, – нехотя выдавил он наконец. – Я был его компаньоном, когда он здесь рос, и время от времени мы бывали друзьями. Он подарил мне эту одежду и дорогие туфли, когда-то принадлежавшие ему. А еще он оставил мне на память это.

Джеймс откинул волосы, и Мейкпис увидела белый шрам, тянувшийся через левый висок у самых волос.

– Однажды мы охотились вместе верхом на красивых кобылах. Перепрыгнули через живую изгородь, и у меня получилось лучше, чем у него. Я это знал, и он знал это. И помрачнел, как грозовая туча. Я видел, как он смотрит на меня. И когда мы приблизились к следующей изгороди, подальше от посторонних взглядов, он перегнулся в мою сторону и ударил меня кнутом по лицу. Я пошатнулся, моя кобыла в изумлении остановилась, и я перелетел через ее голову прямо на изгородь.

Джеймс рассмеялся, похоже находя случившееся куда более забавным, чем Мейкпис.

– Но ты мог сломать шею! – воскликнула она.

– Я крепче, чем кажусь, – ответил Джеймс спокойно. – Но тогда получил урок. Пусть он кажется сотканным из молока и меда, но под ангельской внешностью скрываются гордость лорда и горячий нрав. Потом он признался, что я не оставил ему выбора. Что ему необходимо быть лучшим. Полагаю, в его устах это вполне может сойти за извинение.

Мейкпис так не считала. По ее мнению, это вовсе не было извинением.

– Он уехал в Оксфордский университет, и с тех пор сэр Мармадьюк успел представить его ко двору. Каждый раз, когда он возвращается, сначала ведет себя надменно и горделиво и вроде бы совсем меня не узнает. Но как только мы потолкуем с глазу на глаз, все становится прежним… на некоторое время.

Мейкпис ощутила укол ревности при мысли о том, что Джеймс доверительно беседует с кем-то другим. Но у нее не было никаких прав ревновать, и она это знала. Джеймс стал ее ближайшим другом и доверенным лицом на этом свете. Она доверяла ему больше, чем любому человеку, и все же до сих пор не рассказала о медведе. Чем больше времени проходило, тем сложнее было признаться Джеймсу, что она скрыла от него такую важную тайну. Спустя три месяца такое признание уже казалось невозможным. Мейкпис терзалась угрызениями совести, иногда немного грустила, словно опоздала на корабль и теперь навечно обречена застрять на пустынном берегу.

– Так мастер Саймонд сказал, что' в этой грамоте? – спросила она.

– Он ее не читал и не знает, что в ней. Клянется, что это страшная тайна. Еще добавил, что королю она совсем не понравилась и сэру Мармадьюку пришлось немало потрудиться, чтобы он ее подписал. В конце концов его величество согласился, но только потому, что Фелмотты ссудили ему целое состояние, а сэр Мармадьюк помогает продать кое-какие драгоценности короны.

Мейкпис нахмурилась. Рассказ Джеймса пробудил смутные зловещие воспоминания о первом дне в Гризхейзе.

– Королю так отчаянно нужны деньги?

По крайней мере, так говорил лорд Фелмотт.

– Полагаю, да, – пожал плечами Джеймс.

– А для чего нужны королевские грамоты? – спросила Мейкпис.

– Это… королевские декларации, – несколько неуверенно пояснил Джеймс. – Дают позволение что-то сделать. Ну… например, выстроить укрепления вокруг твоего дома. Или… продавать перец. Или нападать на вражеские суда.

– Так какой смысл в секретной декларации? – удивилась Мейкпис. – Если король дал разрешение что-то сделать, почему нельзя, чтобы все это знали?

– Хм-м-м… Это странно, – задумчиво нахмурился Джеймс. – Но грамота определенно дает Фелмоттам позволение что-то сделать. Мастер Саймонд признался, что подслушал, как сэр Мармадьюк говорил что-то насчет «наших древних обычаев и установленных наследием порядков».

– Джеймс, – медленно выговорила Мейкпис, – в тот вечер, когда я впервые оказалась в этом доме, я подслушала, как разговаривали его милость и Белый Кроу. Белый Кроу сообщил, что некоторые придворные обвиняют Фелмоттов в колдовстве.

– В колдовстве?! – ахнул Джеймс. – Почему ты мне не сказала?

– В тот день я почти обезумела от лихорадки! Все равно что кошмар вспоминать. С тех пор я почти об этом не думала.

– Но ты уверена, что речь шла о колдовстве?

– Думаю, да. Лорд Фелмотт сказал, что не может помешать королю узнать о слухах, но главное – не дать ими воспользоваться. Им нужно чем-то его привлечь, чтобы приобрести над ним власть. Потом они заговорили о необходимости что-то придумать.

Джеймс яростно насупился, глядя в пространство.

– Итак… что, если «древние обычаи» Фелмоттов есть зло и порок? – протянул он. – Нечто такое, за что их можно обвинить в колдовстве? Если король подписал грамоту, разрешающую дьявольские деяния, значит, не сможет арестовать их как колдунов, верно? Потому что в противном случае они покажут всем эту грамоту. И его тоже обвинят.

– Если падут Фелмотты, падет и он, – докончила Мейкпис его мысль. – Это шантаж.

– Говорил же тебе, что с Фелмоттами что-то неладно! – воскликнул Джеймс. – Их «древние обычаи»… должно быть, имеют какое-то отношение к тому, что с ними случается, когда они наследуют титул и земли. Они меняются, попомни мои слова! Может, продают души дьяволу!

– Мы не знаем… – начала Мейкпис.

– Мы знаем, что они колдуны или близко к тому, – парировал Джеймс. – Почему бы тебе не убежать со мной? Как можно заставить тебя передумать?

Ответ был получен на следующий день.

Глава 9

Утро выдалось душным, но ясным, поэтому слуг, вооруженных ведрами и лестницами, послали собирать спелые яблоки в маленьком, окруженном оградой фруктовом саду Гризхейза. Деревья с пышными кронами были усыпаны плодами так, что сгибались ветки, а в воздухе разливался сладкий аромат.

Мейкпис тоже была среди слуг, поскольку мистрис Гоутли попросила нарвать ей айвы. Она была занята делом, когда с другого конца сада раздался громкий грохот и послышались вопли и тревожные крики. Девочка бросилась на шум. Оказалось, что конюх Джейкоб свалился с самого высокого дерева. Ошеломленная Мейкпис, глядя ему в лицо, подумала, что он всегда был шутником – даже сейчас губы кривились в подобии ухмылки. Однако шея была согнута под неестественным углом, напомнившим ей цыплячьи тушки на кухонном столе.

Кто-то побежал в дом рассказать сэру Томасу о несчастье. Вскоре он появился и распорядился принести носилки, после чего всем было велено покинуть сад.

На один кратчайший миг Мейкпис показалось, что она увидела слабое мерцание над телом Джейкоба. Воздух словно заколебался и зашуршал. Она невольно ахнула и отступила. Что-то коснулось ее сознания, которое мгновенно затопила беспорядочная путаница воспоминаний, ей не принадлежавших.

… Страх, боль, двое смеющихся детей, отпечаток травы на женской щеке, цыпки от мороза и горячий сидр, яблоки в солнечных пятнах, скользкий лишайник под руками…

Мейкпис повернулась и с громко стучащим сердцем бросилась вон из сада. Задыхаясь, она вернулась на кухню и только тогда поняла, что забыла захватить корзину с айвой, которую ждали к ужину.

– Значит, беги обратно и принеси ее! – завопила мистрис Гоутли. – Быстро!

Мейкпис, которую тошнило от нервного напряжения, поспешила назад. Однако у ворот сада она встретила Джеймса, который ее остановил.

– Не входи, – прошептал он.

– Но мне нужна только…

Джеймс настойчиво покачал головой, прижал палец к губам, подтащил ее к себе и стал подсматривать в арочные ворота. Лицо его словно осунулось, и Мейкпис поняла, что впервые видит его в такой тревоге.

В саду не было никого, кроме одинокого мужчины, бродившего среди деревьев. Он был необычайно высокий и мощный. И все же двигался с неприятно кошачьей грацией.

– Сэр Мармадьюк, – прошептал Джеймс.

Три остроглазые гончие, дрожа от возбуждения, крутились у ног сэра Мармадьюка. Еще одна ищейка нюхала землю.

– Что он делает? – одними губами спросила Мейкпис.

Джеймс наклонился поближе к ее уху.

– Охотится, – прошептал он в ответ.

Ищейка замерла и издала низкий зловещий лай. Похоже, она пристально уставилась на пустой островок травы.

Сэр Мармадьюк поднял голову. Даже с такого расстояния Мейкпис могла разглядеть, что хотя его лицо было лишено всякого выражения, было в нем что-то, отчего внутренности девочки скрутились тугим узлом. Это было то самое ощущение зла и ужаса, одолевшее ее при встрече с лордом Фелмоттом. Сэр Мармадьюк склонил голову набок, словно прислушиваясь. На губах играла очень легкая хищная улыбка. Несколько минут он оставался неестественно неподвижен.

Что-то едва заметно шевельнулось. Стебель крапивы дрогнул, подбросив в воздух сонную пчелу. Мейкпис показалось, что она видит среди пляшущих теней тонкую, изогнутую струйку дыма.

Джейкоб.

В этот момент сэр Мармадьюк начал действовать.

Джеймс говорил о Старших, что они очень проворные, и Мейкпис наконец поняла, что он имел в виду. Секунду назад сэр Мармадьюк стоял, подобно статуе, и вот он уже с невероятной скоростью мчится по траве. Обычно люди, перед тем как броситься бежать, чуть напрягаются, но только не сэр Мармадьюк. Собаки пустились вскачь за хозяином и, словно волки, обошли по бокам невидимую добычу.

Одинокий призрак удирал, отчаянно виляя между деревьями. Когда он оказался почти у самых арочных ворот, Мейкпис лучше его разглядела. Паническая, истекающая кровью тень. Он был ранен, запуган, не знал, куда бежать. До нее доносилось тонкое, едва слышное прерывистое завывание.

Призрак сделал зигзаг, увернувшись от лязгающих собачьих челюстей. Травля продолжалась. Призрак никак не мог обогнать сэра Мармадьюка, и все же Старший всегда сбавлял скорость, когда был в шаге от призрака.

«Он играет с Джейкобом, – в ужасе сообразила Мейкпис. – Преследует, чтобы он выгорел».

Теперь призрак спотыкался и оплывал, как серое, почти погасшее пламя. Наконец он исчез в пятнистой от солнца тени ближайшего дерева, и сэр Мармадьюк набросился на него. Хищно согнутые пальцы сомкнулись на чем-то, скрытом травой.

Он стоял спиной к Мейкпис, но она заметила, как он нагнул голову и поднял то, что сжимал, к лицу.

Раздался резкий звук чего-то рвущегося. Что-то вскрикнуло: слабый, невыносимый, но все же, как это ни невероятно, похожий на человеческий вопль.

Мейкпис невольно ахнула, а Джеймс закрыл ей рот ладонью, чтобы она не выдала их обоих.

– Мы ничего не можем сделать, – прошипел он ей на ухо.

И снова послышался треск раздираемого на части призрачного тела. Больше Мейкпис вынести не могла. Вырвавшись из рук Джеймса, она помчалась в дом. Джеймс догнал ее у кухонной двери и крепко обнял, пытаясь успокоить дрожь.

– Это был Джейкоб! – прошептала Мейкпис.

Шутник Джейкоб, который всегда смеялся, потому что был среди друзей.

– Знаю, – со сдержанным гневом ответил Джеймс.

– Он разорвал его. Он…

Она не знала точно, что сделал сэр Мармадьюк. И была достаточно твердо уверена, что укусить призрак невозможно, но все же перед глазами стоял Старший, раздирающий зубами беспомощного призрака.

Лорд Фелмотт говорил об «уничтожении паразитов», и Мейкпис никогда не позволяла себе задумываться над этим. Просто радовалась, что никакие бродячие призраки не смогут напасть на нее в Гризхейзе. Но теперь своими глазами увидела, что означает подобное уничтожение.

Именно это и сделают Фелмотты с духом медведя, если узнают о нем? И что, если она или Джеймс умрут в Гризхейзе? Их тоже затравят и разорвут?

Она видела улыбку сэра Мармадьюка, словно тот охотился ради забавы.

– Он наслаждался этим! – горько прошептала она. – Ты был прав во всем! Это гнездо дьявола! Позволь мне пойти с тобой!

Сбежали они во второй половине дня. Джеймс вызвался собрать растопку, Мейкпис ухитрилась получить поручение сходить в лес за грибами и диким цикорием. Они встретились у старого дуба, откуда и тронулись в путь.

Они быстро шли по тропинке, пытаясь выглядеть естественно, и Мейкпис боялась, что сердце, грохочущее в груди, вот-вот разорвется. Впервые она задумалась над тем, почему Джеймс бежал снова и снова. Не потому ли, что желал почувствовать прилив небывалой жизненной энергии? Хотя он шел небрежной походкой, Мейкпис заметила, как глаза его бегают из стороны в сторону. Боится соглядатаев?

Едва поля сменились пустошами, они сошли с тропинки и пошли наугад. Мейкпис вынула крошечную щепотку перца, украденного из драгоценного сундучка с пряностями, который хранила мистрис Гоутли, и посыпала дорожку, чтобы собаки не взяли след.

Извилистая дорожка через пустошь таила ловушки. В ярко-зеленых зарослях папоротника часто скрывались ямы, кусты колючего шиповника, острые камни и корни, в кровь сбивавшие пальцы ног. После того как они несколько часов оскальзывались и карабкались, солнце село, а небо приобрело темно-коричневый оттенок, цвет умбры.

– К этому времени нас уже хватились, – заметил Джеймс, – но сомневаюсь, что они смогут вести поиски в темноте.

Мейкпис гадала, сумеют ли они найти путь, когда совсем стемнеет. По мере того как увядал последний свет, она ощущала медленное пробуждение медведя. Он очень удивился, обнаружив, что вокруг нет стен. Девочка невольно поднялась на цыпочки и задрала голову, чтобы он лучше видел и чуял запахи.

Ее зрение приспособилось к полумраку. Не впервые. Скорее всего, ночное зрение медведя было лучше, чем у нее. В то же время она остро ощущала доносимые ветром запахи: пыльцы дрока, гниющих ягод, овечьего помета и дыма дальнего костра. Но тут ветер переменился, подул со стороны Гризхейза, и она уловила другой запах. Знакомый запах животных, обостренный голодом и нетерпением.

– Собаки! – прошептала Мейкпис, чувствуя, как леденеет кровь. Через секунду до нее донесся отдаленный лай. Оглянувшись, она различила крошечные яркие пятнышки. Фонари!

– Джеймс! Они идут!

Брат и сестра пустились бежать, не обращая внимания на ушибы и царапины, низко пригнувшись, чтобы остаться незамеченными. Перешли ручей, чтобы сбить с пути собак. Но огоньки фонарей все приближались: очевидно, обмануть никого не удалось.

«Откуда они знают, где мы?»

До них донеслись голоса. Громче других был низкий, повелительный рык.

– Это сэр Мармадьюк.

Глаза у Джеймса тревожно сверкали.

Они продолжали бежать. Ветви шиповника и папоротники исхлестали обоих, и к тому же Мейкпис поняла, что задерживает Джеймса. Она стала уставать, так как была намного слабее брата. Но когда совсем стемнело, ему стало труднее различать темные ямы, кочки и выползшие на дорожку корни.

Лай неожиданно стих, и Мейкпис не сразу поняла причину. Но тут же представила, как огромных псов спустили с поводков и они бесшумно бегут по неровной земле…

Девочка на миг замерла и оглянулась на то, что теперь стало пустошью безнадежности. Ни дерева, на которое можно взобраться, ни здания, где можно спрятаться. Только крутой скат впереди, по которому, вероятно, можно соскользнуть и найти укрытие…

Но прежде чем она успела сказать это вслух, гибкая, темная, четырехлапая тень вырвалась из травы и ударила Джеймса в грудь, сбив на землю. Джеймс покатился по склону. Из кустов дрока появился другой пес, и Мейкпис успела увидеть, как блеснули его зубы, когда он метнулся вверх, целясь ей в лицо. Пес был слишком проворен для нее. Но не для медведя.

Она молча наблюдала, как ее рука размахнулась, отбросив пса в воздух с силой, которая потрясла ее саму. Пес ударился о землю в нескольких ярдах от Мейкпис, покатился вниз и только после этого, пошатываясь, поднялся на ноги.

В этот момент Мейкпис увидела еще двух псов, летевших к ней. Черные звери бежали огромными скачками, виляя между кустами дрока. И Мейкпис с тошнотворным чувством нереальности происходящего увидела, что собаки не одни. Они сопровождали всадника, который каким-то чудом ухитрялся не отстать от них, сохраняя такую же устойчивость. С его руки свисал фонарь, освещавший мощную фигуру, камзол из камвольной шерсти цвета сливы и совершенно бесстрастное лицо.

Мейкпис зря тратила драгоценные секунды, во все глаза глядя на сэра Мармадьюка. Скорость его казалось неестественной. Невозможной. Все равно как если бы дождик летел снизу вверх.

Она слышала вопли Джеймса, гортанное рычание и треск. То ли пес отрывал ему воротник, то ли перегрызал горло. На нее надвигается чересчур много врагов, и еще Джеймс… Джеймс…

– Прекратите! – заорала она. – Пожалуйста! Отзовите собак!

Сэр Мармадьюк коротко свистнул, и звуки борьбы прекратились. Мейкпис стояла, тяжело дыша, окруженная собаками, мысленно приказывая медведю не бежать и не набрасываться на врага.

Шелестящие шаги приближались, со всех сторон на Мейкпис были направлены лучи фонарей. Молодой Кроу выволок из канавы Джеймса. Его воротник был изорван в мелкие клочья, но в остальном парнишка не пострадал.

Мейкпис тоже прихватили с собой, словно вспомнив о ней в последний момент. Она сообразила, что в темноте никто не видел, как отлетела от нее огромная ищейка, отброшенная в воздух с неестественной силой. По крайней мере, хотя бы ее тайна осталась неприкосновенной.

Обратная дорога в Гризхейз была долгой и холодной. Сначала Мейкпис думала, что Джеймс, наверное, сердится, потому что она задерживала его в побеге. Но на полпути его ладонь скользнула ей в руку, и так они шли до самого дома, бросая вызов тюремщикам.

Наутро Мейкпис с мукой наблюдала, как Джеймса разложили во дворе при всем народе и задали такую жестокую трепку, что потом он едва мог стоять. Никто не сомневался, что это он задумал побег и потащил с собой Мейкпис. В конце концов, он старше нее и к тому же мальчик.

Мейкпис тоже выпороли, но не так сурово и в основном за кражу драгоценного перца. Мистрис Гоутли была рассержена и расстроена.

– Некоторых вешали и за меньшее, – пробурчала она. – Я тут все гадала, когда даст о себе знать дурная кровь. Недаром говорят, яблочко от яблоньки…

Мейкпис вернулась к работе на кухне, делая все, чтобы выглядеть раскаявшейся грешницей. Однако мысли горели новой силой и ясностью.

«В следующий раз нужно придумать, что делать с собаками. Попробую подружиться со всеми, а не только с теми, кто спит на кухне. И наш план должен быть безупречен, иначе Джеймс снова пострадает. Он храбр и умен, но не всегда умеет как следует все продумать.

Я привлекла к себе внимание Старших. Если они начнут следить за мной, легко увидят насквозь и прочитают мысли. Значит, я должна вести себя тише воды ниже травы. Быть некрасивой, неприметной, скучной. А заодно осторожной и терпеливой.

Я найду способ сбежать отсюда, даже если на это понадобятся годы».

И действительно, понадобились годы.

Часть 2

Кошка Гоутли

Глава 10

За два года и три месяца измениться может очень многое. Двадцать семь месяцев – достаточно долгий срок, чтобы дом, где ты живешь, проник в твои кости и твой мозг. Его цвета становятся палитрой твоего сознания, его звуки – твоей сокровенной музыкой. Его башни или шпили населяют твои сны. Его стены – средоточие твоих мыслей.

Люди – странные, легко приспособляющиеся существа и рано или поздно привыкают ко всему, даже к невозможному или невыносимому. Красавица, живущая в замке Чудовища, вне всякого сомнения, имеет свой распорядок дня, свои маленькие источники раздражения и беспредельно скучает. Ужас – вещь утомительная. Его трудно испытывать бесконечно, так что рано или поздно он вытесняется чем-то более практичным. Однажды ты просыпаешься в своей тюрьме и осознаешь, что это единственное реальное место. Побег – это сон, неискренняя молитва, в которую больше не веришь.

Но Мейкпис привыкла сражаться с медленной отравой привычки. Жизнь с матерью научила ее существованию без корней. «Это не твой дом», – напоминала она себе снова, снова и снова.

К счастью, у нее был медведь, чьи жаркие и мятежные инстинкты постоянно твердили, что она в тюрьме и закована в цепи, которые не может ни видеть, ни чувствовать.

И у нее был Джеймс. Теперь встречаться с братом было труднее. Тем более что у Джеймса появились новые обязанности и отныне у него оставалось меньше времени для других слуг. Он сделался личным камердинером Саймонда, светловолосого наследника сэра Томаса, и стал его мальчиком на побегушках, компаньоном, спарринг-партнером и персональным лакеем.

Однако, несмотря на все усилия домашних разлучить брата и сестру, они старались улучить минуту, чтобы тайком встретиться и строить планы.

За два года и три месяца можно многому научиться. Например, как планировать побег. У Мейкпис обнаружились настоящие способности к подобным делам. Джеймс являлся со смелыми, хитроумными замыслами, совершенно не замечая их недостатков. Он был самоуверен, она полна сомнений и недоверия. Но сомнения и недоверие имели свои преимущества. У Мейкпис были чутье на неприятности и внешне ничем не проявлявшаяся хитрость, когда речь заходила о принятии решений.

Она копила каждый пенни, случайно попадавший ей в руки, и тайком тратила деньги на поношенную одежду, на случай если потребуется быстро преобразиться. Изучила ритуалы и привычки всех обитателей Гризхейза, обнаружила в старом доме десятки тайников. Она упрямо трудилась над чистописанием, чтобы, если понадобится, попробовать силы в подделке чьей-то подписи.

Два года и три месяца научили ее, как стать осторожной, терпеливой воровкой, таскавшей и прятавшей разные мелочи, которые могли бы пригодиться при побеге: маленький нож, огниво, обрывки бумаги, свечные огарки. У нее была пудра, чтобы подсветлить лицо и скрыть оспины, и уголек, чтобы подчернить брови. Мейкпис также собирала ненужные, никем не охраняемые тряпки, которые сшивала в свободное время, превращая в подобие импровизированной веревки, на случай если понадобится спуститься из окна дома. Она даже тайно нарисовала собственную карту местности на обороте старой афиши, постепенно добавляя туда один ориентир за другим.

Время от времени, к всеобщему негодованию, Джеймс и Мейкпис пытались сбежать из Гризхейза. Как правило, их с позором возвращали обратно.

За два года и три месяца можно многому выучиться на собственных ошибках. Можно обнаружить пользу терпения и хитроумия. Можно приучить всех не замечать тебя.

Мейкпис училась прятаться у всех на виду. В конце концов с ней стали обращаться как с кухонной принадлежностью, вроде половников и щипцов. К тому времени, как ей исполнилось пятнадцать, ее считали своей в обществе слуг. Стали доверять. Принимали как нечто должное. Остальные слуги скорее воспринимали ее как второе «я» ворчливой старой кухарки, чем реального человека с потаенными мыслями. Иногда ее даже называли Тень Гоутли, Эхо Гоутли и Кошка Гоутли.

Мейкпис делала все, чтобы казаться ужасно некрасивой. Одежда у нее всегда была мешковатой, плохо сидела и часто была в пятнах или запачкана мукой. Волосы приобрели такой же дикий и непокорный вид, как у матери, но, как и у других служанок, были тщательно закрыты полотняным, похожим на тюрбан чепцом. Выражение лица менялось медленно, и девочка позволяла людям считать, что и думает она так же медленно. На самом деле все было не так. Мысли были такими же быстрыми, как пальцы, ловкие, загрубевшие пальцы, на которые никто не давал себе труда взглянуть дважды.

Она почти ни с кем не сходилась близко. За эти годы на ее поведение сильно повлиял медведь. Поскольку он не любил, когда люди подходили слишком близко или слишком быстро, Мейкпис никогда этого не делала. Стоило незнакомым людям оказаться в пяти футах, это вызывало у нее злость и испуг, словно они атаковали ее с воинственными воплями. В такие минуты медведю хотелось выпрямиться в полный рост и пригрозить им, заставить отступить. Он пытался тихо, злобно зарычать, но звуки выходили из горла сердитым кашлем. Мейкпис заслужила репутацию особы своевольной и вспыльчивой, яро охранявшей территорию кухни.

– Не смей вбегать туда без предупреждения, – остерегали мальчиков на побегушках, – иначе Кошка Гоутли огреет тебя половником.

Все слуги при этом покатывались со смеху. И никто не предполагал, что Мейкпис просто учится держать в узде медвежий нрав.

Медведь со временем смирился с пребыванием в кухне, несмотря на жару и шум. Теперь он хорошо знал все запахи и даже терся о дверные косяки, чтобы оставить свою метку. Поэтому кухня постепенно стала для него безопасным местом. Мейкпис также медленно знакомила его с понятиями «обещание» и «сделка».

«Помолчи, медведь, а позже я позволю нам побегать в саду. Не буянь, а позже я украду горсть начинки для птицы. Постарайся сдержать ярость, и когда-нибудь мы сбежим в мир без стен».

Две крохотные оспинки на щеке у Мейкпис так и не исчезли. Другие служанки иногда приставали к ней, советуя что-то с ними сделать. Запудрить или заполнить ямки жиром. Но Мейкпис никогда ничего не предпринимала. Не хватало еще, чтобы чей-то взгляд на ней задержался!

«Я не стою вашего внимания. Забудьте обо мне!»

Зато Джеймс это внимание привлекал. Когда Саймонд уезжал ко двору или навестить родственников, Джеймс оставался дома и становился обычным слугой. Но когда Саймонд возвращался в Гризхейз, звезда Джеймса восходила снова, а вместе с ней поднималось и настроение. Эти двое были связны тесной дружбой. И Джеймсу вдруг стало известно, что происходит в семье, при дворе и в стране.

Служанки поддразнивали его, но теперь их тон изменился. В семнадцать лет он выглядел мужчиной. Не мальчиком. Ходили слухи, что у него появились виды на будущее.

За два года три месяца страна может развалиться. Трещины оказались глубже, чем ожидалось. Они могут стать расселинами, а потом и безднами.

До Гризхейза доходили обрывки новостей. Иногда они прибывали в запечатанных письмах, которые относили прямо в комнату лорда Фелмотта, откуда расходились тоненькими ручейками в виде подслушанных сплетен. Иногда бродячие торговцы и лудильщики приносили сдобренные слухами, переходившие из уст в уста вести. Зато эти обрывки можно было сшить в одну связную картину.

Год 1641-й от Рождества Господа нашего износился, сменившись годом 1642-м, а напряженные отношения между королем и парламентом стали еще более опасными. Лондон превращался в кипящий котел и разделился на враждующие группы, которые то и дело схватывались в драке. Сплетни распространялись, как лесной пожар. И партия короля, и сторонники парламента были убеждены в существовании заговоров, которые плетет противная сторона. Временами казалось, что парламент выигрывает битву характеров.

– Не понимаю я всего этого, – объявила мистрис Гоутли, – но, говорят, парламент желает больше власти и король им не указ. К тому времени, когда все закончится, король вообще не будет королем, а просто куклой в короне. Ему бы следовало показать им, что такое настоящий королевский гнев!

Очевидно, король считал так же.

На четвертый день января 1642 года король Карл явился в парламент в сопровождении сотен вооруженных солдат, чтобы схватить тех, кого он считал зачинщиками и главарями.

– Но когда он вошел туда, – рассказывала Длинная Элис, услышавшая новости от Молодого Кроу, – оказалось, что эти люди сбежали. Должно быть, у них были шпионы, которые обо всем доложили. А остальные члены парламента не пожелали сказать королю, куда они делись, и дерзко его осадили. Говорят, лондонские банды натаскали, чтобы они защищали парламент от собственного короля! О, теперь они показали свое истинное лицо изменников!

Граница была пройдена, и все это чувствовали. До этого момента обе стороны поднимали ставки, уверенные, что рано или поздно нервы противника сдадут. Но теперь стали размахивать оружием. Ходили слухи, что парламент вооружает армию против короля, хотя официально считается, что солдат снаряжают на войну в Ирландии.

Кто-то подслушал, как Старый Кроу говорил своему сыну:

– Конечно, король тоже собирает свои войска. Как еще он может защитить корону и народ от парламента?

– Оба пыжатся, как петухи, меряются шпорами и надеются, что кровь не прольется. – Таково было менее милосердное мнение одного из конюхов.

«Такого просто не может произойти, – размышляли все, – и наверняка есть способ это предотвратить. Вряд ли кто-то хочет этой войны!»

Но в августе 1642 года король велел поднять и укрепить штандарт в земле Ноттингемского поля. Шелк штандарта трепетал, пока король читал объявление войны. В ту же ночь разразилась буря, повалившая королевский штандарт, который позже нашли в грязи.

– Это дурной знак, – пробормотала мистрис Гоутли. Она всегда твердила, что чувствует приближение грозы, поскольку боли в ноге усиливаются, а иногда говорила, что и беду чувствует тоже. – Жаль, что он упал.

Когда страну раздирают надвое, она рвется удивительно причудливыми зигзагами, и трудно предположить, кто окажется на одной стороне, а кто на другой. Люди рассказывали истории о разделившихся семьях, друзьях, поднявших оружие друг на друга, городах, где сосед воевал против соседа.

Парламент удерживал Лондон. Король сделал своей резиденцией Оксфорд. Ходили слухи о мирных переговорах, но куда больше разговоров было о битвах.

Однако в Гризхейзе война не ощущалась, она была где-то там, далеко. Приготовления, разумеется, велись. Деревенских мужчин муштровали на площадях, а для местного гарнизона пошили зеленые мундиры. Кроме того, Фелмотты заказали оружие и боеприпасы, отремонтировали оборонительные стены большого дома. И все же мысль о том, что война может подойти к твердыне Фелмоттов, казалась абсурдной.

«Мы никогда не изменимся, – говорили эти мрачные серые стены, – и поэтому на самом деле ничего не изменится в реальности, так как мы – это все, что имеет значение. Мы – гигантская скала посреди мирового моря. Деяния других людей могут разбиваться о нас, могут нас омывать, но мы – вечны».

Глава 11

Наконец настал сезон жестоких ветров и долгих ночей, который принес Святки с их пирами и весельем. Праздник глумился над серыми небесами и бросал вызов голым полям, словно яркая стрела, пущенная в черное сердце зимы.

Двенадцать дней Рождества для большинства людей были благословенным перерывом в работе. Однако не для тех, кто готовил пиры. Мейкпис сбивалась с ног, она отвечала за торты, пироги, супы, эскалопы, жареную дичь всех размеров, разные сорта холодного мяса и замороженные деликатесы. Ей даже поручили присматривать за жаркой головы гигантского вепря, пятнистой чудовищной твари, пятачок которой даже в готовом виде сохранял некую свиноподобность.

Мейкпис вовсе не было неприятно готовить убитых животных и птиц. Ведь им была понятна необходимость наполнить желудок, алчная потребность отнять чужую жизнь, чтобы продлить свою.

Наблюдая, как упорно трудится Мейкпис, было трудно предположить, что тайный план уже горит в ее сердце холодным ровным огнем.

Первую искру, как обычно, высек Джеймс.

– Двенадцатая ночь, – прошептал он ей как-то вечером. – Подумай об этом. Дом будет полон до самых потолочных балок! Единственная ночь в году, когда в дом на большой пир в зале Гризхейза допускают всех жителей окрестных ферм и деревень. Ворота во двор будут открыты, а сторожевых собак посадят на цепь. Когда народ начнет расходиться… мы тоже ускользнем. Нас не хватятся несколько часов.

Пока Мейкпис, не помня себя, бралась то за одно, то за другое, в голове у нее крутились детали побега. План был хорош и мог сработать – при определенной изобретательности, конечно. Но риск был немалым. Даже если удастся уйти, они останутся без дома и друзей в разгар зимы, среди голых, равнодушных полей. Вряд ли можно рассчитывать даже на ночное зрение медведя, поскольку в холодные месяцы он почти не просыпался.

И что хуже всего, на пир в Гризхейз приедет много Старших.

– Нам следует держаться от них подальше, – предупредил Джеймс, – иначе они сразу поймут, что мы задумали. Они видят нас насквозь, через плоть и кости.

К тому времени, когда наконец настала Двенадцатая ночь, Мейкпис смертельно устала, на руках горели новые ожоги от плюющегося жира, неловко подхваченных вертелов и столкновений с котлами.

Парадный зал был украшен ветками омелы, плюща, розмарина и лавра, а в гигантском пылающем очаге догорали обугленные остатки рождественского полена. Ленты, которыми его украшали, давно превратились в черные лохмотья.

«Атрибуты язычества! – воскликнул бы попларский священник. – С таким же успехом они могли бы приносить в жертву быка на алтарь Ваала! Рождество – капкан дьявола, наживкой которого служат эль, безделье и сливовый пудинг!»

Однако здесь подобные вещи, похоже, никого не тревожили. Селяне начали прибывать днем, явно чувствуя себя неловко, но настроенные на веселье, громко дивились резьбе и лепнине и подбирались поближе к теплу очага. Немного сидра придавало им уверенности, и почерневшие от времени потолочные балки зала звенели от смеха и шумных выкриков. К заходу солнца в зале яблоку было негде упасть.

Слуги с ног сбивались, таская в зал блюда с едой и бегая в подвал за элем и сидром. Появились также несколько бочонков вина, оставшихся с прошлого года. Слуг, как всегда, не хватало, так что Мейкпис металась между кухней и залом, нося блюда с языком, миски с бледным комковатым студнем из свиной головы и тарелки с сыром и яблоками.

Время от времени она находила взглядом Джеймса, наполнявшего чаши более благородных гостей. В отличие от Мейкпис, он считался достаточно красивым, чтобы прислуживать семье и почетным гостям. К тому же он был умен, хорошо сложен и мускулист, с приятно некрасивым лицом и редким обаянием. При виде его добродушной улыбки никто не смог бы предположить, что именно этой ночью он намерен сбежать.

– Жди меня в полночь в часовне, – сказал он ей. – В это время там никого не будет.

Большой дубовый стул-трон, поставленный около очага, явно предназначался для хозяина поместья, но ни лорда Фелмотта, ни сэра Томаса не было видно. Это место занимал Саймонд, наслаждавшийся ролью знатного лорда. Его окружали такие же, как он, молодые придворные, его ровесники. Если верить сплетням, все они могли похвастаться знатным происхождением или могущественными покровителями.

В подготовке праздника тоже чувствовалась рука Саймонда. Вернувшись домой после пребывания при дворе, он объявил себя знатоком модных блюд, экстравагантных маскарадов и откровенных нарядов, которые носили в этом году знатные модницы. По его настоянию мистрис Гоутли и Мейкпис пытались начинить более крупных птиц более мелкими и делать марципаны в виде парусников.

По словам Джеймса, Саймонд твердил, что должен быть лучшим во всем. Возможно, это было просто барственным тщеславием и потребностью в восхищении окружающих, но Мейкпис на мгновение показалось, что золотой отпрыск семьи уж слишком старается. Почему он стремится что-то постоянно доказать? И кому?

Вскоре пожаловали святочные ряженые во главе со скрипачом и заявили, что, если им не дадут выпить и поесть, они отделают дубинками всю компанию. Раздался оглушительный вопль приветствия и радостный топот множества ног, и ряженые затянули рождественские гимны. Тут же принесли праздничную чашу горячего, сдобренного специями эля с плававшей в нем золотистой яблочной мякотью. Из чаши вытащили пропитанный элем ломтик хлеба и церемонно поднесли Саймонду который принял дар, грациозно наклонив голову.

Посреди общего смеха и гама Мейкпис заметила, как один из друзей Саймонда намочил кружевной платочек в чаше с элем и смял в мокрый комок, чтобы швырнуть в лицо друга. Девочка ощутила неожиданный укол гнева.

«Забудь о том, что росла среди пуритан, – велела она себе. – Это его платок и его эль. Он может портить свои вещи сколько захочет».

И все же такая расточительность обозлила ее. Кто-то неделями трудился, чтобы сплести это кружево, кропотливо, петля за петлей. Неизвестные моряки подвергались неслыханным опасностям, чтобы привезти пряности из других стран. И небольшая демонстрация «приподнятого настроения юного лорда» – не просто пустая трата денег или порча дорогих вещей. Он бездумно потратил время, труд и усилия других людей.

Мейкпис все еще терзалась этой мыслью, когда веселая компания у трона Саймонда примолкла и почтительно расступилась, чтобы дать пройти одинокой даме.

Леди Эйприл была одной из Старших. Невысокая, но способная одним своим видом усмирить веселость и буйство в любом человеке. Кружевная отделка черного чепца отбрасывала узорную тень на сморщенный старческий лоб, костлявый нос и морщинистые веки. Лицо было покрыто краской, именуемой «оловянное стекло», отчего кожа казалась неестественно белой, с металлическим блеском. Рот выделялся ярко-красной полоской. Старуха выглядела ожившим портретом.

У Мейкпис по спине поползли мурашки, а кровь застыла в жилах. Неужели Джеймс прав, утверждая, что Старшие с одного взгляда читают твои мысли?

Она отступила в гущу толпы, боясь, что леди Эйприл обратит на нее свой ледяной взгляд и немедленно проникнет во все планы, узнает про сумку с припасами, которую Мейкпис спрятала в часовне.

Бросивший носовой платок юнец не заметил появления леди Эйприл и, подобрав комок промокшего кружева, швырнул снова – и в страхе ахнул, когда платок угодил в подол плаща леди Эйприл. С физиономии юнца мгновенно сбежала краска, а ухмылка сменилась выражением неприкрытого ужаса.

Леди Эйприл ничего не сказала. Только медленно повернула голову, чтобы оглядеть крошечное пятнышко влаги, испортившее бахрому плаща. Потом выпрямилась и в упор взглянула на дебошира. Ее лицо было абсолютно неподвижным.

Лицо же молодого придворного исказила паника. Как только леди Эйприл повернулась и направилась из зала в коридор, юнец последовал за ней, извиняясь, умоляя о прощении и нервно теребя манжеты. Его приятели, словно окаменев, наблюдали за старухой. Никто и не подумал корчить рожи у нее за спиной. Даже в эту ночь бесшабашного веселья леди Эйприл не выглядела оживленной.

Мейкпис, против воли захваченная сценой, прокралась поближе к коридору, чтобы проследить за старухой и ее невольным обидчиком. Леди Эйприл неумолимо шла вперед, пока не добралась до места, где опрокинули большую винную бочку и остатки напитка пролились на пол. Она выжидательно глянула вниз на темно-фиолетовую лужу. После нескольких секунд замешательства молодой человек нерешительно снял свой дорогой плащ с капюшоном и прикрыл им лужу. Но леди Эйприл не двинулась с места, только мыском туфли потрогала плащ в том месте, где сквозь яркую ткань проступали темные пятна. Невольный злоумышленник медленно опустился на колени, и Мейкпис увидела, как он положил руки на плащ ладонями вниз. Только тогда леди Эйприл соизволила пройти, медленно, с умыслом наступая ему на руки, как на камни при переходе через ручей.

Обычные люди не замечали странностей Фелмоттов так отчетливо, как Мейкпис и Джеймс, но, очевидно, леди Эйприл могла нагнать страху на самых могущественных мужчин.

Стрелки стенных часов показывали одиннадцать, и сердце Мейкпис тревожно забилось. Скоро ей предстоит пробраться в часовню, иначе существует риск того, что ей вот-вот дадут очередное поручение и она не сможет выбраться на встречу с Джеймсом.

Под гром аплодисментов внесли гигантский пирог Двенадцатой ночи. Его разрезали, а куски быстро расхватали. Тот, кто найдет в своем боб, будет выбран князем беспорядка на эту ночь. Мир перевернется с ног на голову, и даже самый последний бродяга может оказаться повелителем пира, а долг всех остальных – повиноваться его капризам.

В зале очистили место для очередной компании ряженых. Двое вновь прибывших, одетые святым Георгием и сарацинским рыцарем, принялись сражаться деревянными мечами. Остальные собрались вокруг, веселым ревом подбадривая соперников.

Никто не обращал внимания на Мейкпис, и, следовательно, настало самое подходящее время ускользнуть. Повернувшись, она пробралась сквозь толпу и вышла из огромных дверей в ледяной холод двора. Набрала в легкие кусачего зимнего воздуха, снова повернулась и налетела прямо на стоявшего неподалеку мужчину. При свете, падавшем из дверного проема, Мейкпис различила кружево на манжетах и галстуке, бархат длинного камзола, карие глаза и морщины усталости на лице.

– Сэр Томас! Простите, я…

– Это моя вина, дитя. Я смотрел на горние сферы, не на землю. – Сэр Томас показал вверх. – Я люблю ночи с такой водянистой дымкой. Кажется, будто звезды танцуют.

Немного растерянная, Мейкпис подняла глаза. В холодном ночном воздухе словно ощущалась легкая липкая влажность, и звезды действительно покачивались и подмигивали.

– Тебе бы надо быть в доме и требовать свой кусок пирога, – улыбнулся сэр Томас. – Не хочешь попытать счастья? А вдруг найдешь боб? Неужели не хочешь стать королевой на одну ночь?

Мысль о том, чтобы заставить Молодого Кроу пресмыкаться и обслуживать ее, имела некую порочную привлекательность. Но не хватало ей еще оказаться в центре внимания!

– Но я же не стану настоящей королевой, сэр, – ответила она нерешительно. – Завтра я снова окажусь так низко, что каждый будет иметь право меня пнуть. Если бы я разыгрывала могущественную королеву, потом за это пришлось бы заплатить. Все имеет свою цену.

– Только не на Рождество, – жизнерадостно заметил сэр Томас.

– Скажите это гусям, – пробормотала Мейкпис, но тут же залилась краской, поняв, что ответ был не слишком вежлив. – Я… простите…

Почему сэр Томас преисполнен решимости разговаривать с ней именно в эту ночь?

– Гусям?

Сэр Томас, казалось, не рассердился. Только терпеливо улыбнулся. Мейкпис уже не впервые показалось странным, что такой человек может быть сыном Овадии и отцом Саймонда.

– Я неделями их откармливала, – робко пояснила она, – для сегодняшнего пиршества. Гусей, каплунов, индеек. Они жадно набрасывались на корм, который я им сыпала, и понятия не имели, что в конце за все придется платить дорогой ценой. Может, они просто думали, что им повезло. А может, считали меня доброй. Все собравшиеся здесь едят пирог с каплуном и жареную гусятину… Но они тоже заключают сделку, не так ли? Сегодня им удалось посидеть у жаркого огня и объесться до тошноты, распевая во весь голос. Но в обмен на это им весь год придется выказывать свою благодарность: тяжко трудиться и быть покорными желаниям господ. Но, по крайней мере, они сознают, какую сделку заключили. Гусей же никто не предупредил.

Она говорила решительнее, чем намеревалась. Ее по-прежнему преследовал страх. Что, если сама она «откормленный гусь»?

– Неужели для гусей было бы лучше, знай они о своей участи? – спросил сэр Томас. Его тон изменился, став очень серьезным. – Что, если такое знание принесло бы только ужас и страдания?

Мейкпис ощутила, как мороз прошел по коже. Ей вдруг стало совершенно ясно, что ни один из них больше не имел в виду гусей.

– Будь я на их месте, то хотела бы знать, – упорствовала она.

Сэр Томас вздохнул. Изо рта вырвалась струйка пара, туманом осевшая на лице.

– Шестнадцать лет назад у меня был почти такой же разговор с другой молодой женщиной. Она была твоих лет и… я вижу ее в тебе. Не во внешнем сходстве. Но в тебе есть ее отблеск.

Мейкпис с трудом сглотнула. Совсем недавно ей отчаянно хотелось поскорее закончить разговор. Но теперь ответы, казалось, были дразняще близки.

– Она ждала ребенка, – продолжал сэр Томас. – И очень хотела знать, почему моя семья так настаивает на том, чтобы ее дитя росло в поместьях Гризхейза. Она подозревала что-то недоброе, но не понимала, что именно.

«Скажите мне, – просила она. – Больше никто не узнает».

– Хотя я считал, что нарушаю данное слово, но все же исполнил ее просьбу. И тогда она попросила меня помочь ей сбежать.

– Вы помогли ей? – поразилась Мейкпис.

– Иногда глупость бьет в нас с силой молнии. Она была любовницей брата, а я слишком скучным парнем, чтобы взять содержанку. Но до меня внезапно дошло, что эта женщина была единственной, которой я ни в чем не мог отказать. Даже если это означало, что больше я никогда ее не увижу.

Да, я помог твоей матери. И последние шестнадцать лет провел, мучаясь вопросом, правильно ли поступил.

Мейкпис медленно подняла голову и встретилась с ним глазами.

– Пожалуйста, – прошептала она, – объясните, почему меня сюда привезли. Почему мне следует бояться. Больше никто не скажет.

Несколько кратчайших мгновений сэр Томас молча смотрел на едва видные неспокойные звезды.

– Мы странная семейка, Мейкпис, – сказал он наконец. – И у нас есть тайна, которая может очень повредить, если станет явной. У членов нашего рода есть талант, что-то вроде дара. Природа одаривает им не всех, но в каждом поколении есть несколько человек, обладающих этим талантом. Он есть у меня и у Саймонда. У Джеймса. И у тебя.

– Мы видим кошмары, – прошептала Мейкпис. – И призраков.

– А они словно притягиваются к нам. Знают, что у нас внутри есть… свободное пространство. Мы можем вместить огромное количество призраков.

Мейкпис подумала о стаях осаждавших ее призраков, а потом и о медведе, своей величайшей тайне.

– Мы внутри пустые, – сказала она спокойно. – И мертвецы пробираются в нас.

– Привидения вянут и погибают без тел, – пояснил сэр Томас. – Поэтому они всеми силами пытаются продраться в нас, чтобы обрести убежище. Большинство из них слабы и совершенно безумны. Большинство, но не все.

Они почти подобрались к сути дела. Мейкпис это чувствовала, и ей было не по себе.

– Представь, – продолжал сэр Томас, – каким великим должен быть род, если за много лет не потеряны ни опыт, ни навыки, ни воспоминания. Благословение веками накопленной мудрости…

Именно в этот момент из дверного проема донеслось вежливое покашливание. Оказалось, там стоял Молодой Кроу, силуэт которого был обрисован светом, падавшим из зала.

– Сэр Томас, – произнес он, – простите меня, но лорд Фелмотт вас спрашивает.

– Я скоро приду, – пообещал сэр Томас и, казалось, очень удивился, когда Молодой Кроу не исчез моментально.

– Простите, – повторил он, – меня просили передать… что на вашу долю сегодня выпало большое счастье.

С лица сэра Томаса сбежали краски, отчего он сразу стал выглядеть старше и еще более уставшим.

– Сегодня ночью? – воскликнул он, пораженный ужасом. – Так скоро? Я думал, пройдет еще много лет… – Он взял себя в руки и медленно кивнул: – Конечно. Конечно.

Дважды глубоко вздохнув, он уставился на свои руки, словно желая убедиться, что они еще на месте. А когда снова взглянул на водянистые звезды, лицо казалось одновременно потрясенным и тоскливым. Обернувшись к Мейкпис, он вымучил улыбку:

– Тебе лучше войти и попросить пирога. Побыть королевой, если сможешь.

С этими словами он последовал за Молодым Кроу.

Глава 12

Перед лицом Мейкпис стояла понурая фигура сэра Томаса, но она не могла долго о нем задумываться. И так чересчур много времени потеряно! Она поспешила в часовню. Дверь тихо открылась, и, к ее удивлению, оказалось, что внутри зажжена пара свечей. Вероятно, кто-то молится в часовне в этот час. И никаких следов Джеймса.

Мейкпис решила подождать в надежде, что не пропустила свидание.

Даже через два с половиной года при виде сверкающей часовни ей становилось не по себе. Недаром в Попларе ей вбивали в голову, что Господь пожелал, чтобы церкви были скромными. Поэтому она была напугана и потрясена статуями, картинами и запахом ладана в часовне Гризхейза. Свою первую службу она просидела, охваченная ужасом, что попала в гнездо католиков и, возможно, пойдет прямо в ад.

– Не думаю, что Фелмотты – католики, – сказал как-то Джеймс, пытаясь ободрить ее. – По крайней мере, не думаю, что они считают себя католиками. Для них это просто… что-то вроде старого способа ведения дел.

Теперь Мейкпис больше не была уверена, что попадет в ад. Часовня Фелмоттов была такая монументальная и древняя. Трудно спорить с тем, на чьей стороне века.

По воскресеньям Фелмотты сидели на высокой галерее в глубине часовни, куда из их покоев вел специально выстроенный коридор.

«Они уже ближе к небесам, чем все мы, – часто думала Мейкпис. – Возможно, заключили договор с Богом, как недавно с королем. И может быть, когда придет Судный день и будут сняты все семь печатей Апокалипсиса, Господь похлопает Фелмоттов по спине и, подмигнув, пропустит в рай».

Но Мейкпис не могла надеяться на такие милости. И потому читала про себя молитву мятежницы собственного сочинения: «Отец Всемогущий, когда мой прах возвратится в землю, не бери меня в свой дворец из золота и жемчуга. Позволь уйти туда, куда уходят звери. Если в твоей обители есть лес, где бегают, воют и поют звери и птицы, позволь бегать, выть и петь с ними. А если они обращаются в ничто, дай мне присоединиться к ним, подобно мякине на ветру».

Дверь скрипнула. Мейкпис встрепенулась. Но сердце тут же упало. Это был не Джеймс. Она увидела обоих Кроу, Молодого и Старого, помогавших лорду Фелмотту войти в часовню. За ними шествовали леди Эйприл и сэр Мармадьюк. В нескольких шагах от них следовал сэр Томас.

Мейкпис нырнула вниз и скорчилась за надгробием. Мысли лихорадочно метались. Почему все они здесь? Неужели что-то подозревают?

– Я думал, мы согласились, что ничего не стоит предпринимать, пока все не закончится, – объявил сэр Томас. – Я не готов…

– Твои дела всегда должны быть в порядке, – перебил отец. – Ты это знаешь. Верно, мы намеревались пережить этот период обычным манером, но в последнее время события происходят слишком быстро. Король упустил свой шанс захватить Лондон, а это означает, что нелепая война продолжится дольше, чем ожидалось. Поскольку нашей семье необходимо процветание даже в такие времена, мы должны действовать свободно и быстро. Лорд Фелмотт не должен быть прикован к кровати.

– Неужели все это должно произойти сегодня утром? – спросил сэр Томас. – Неужели мы не можем позволить моему сыну насладиться этим вечером и снова поговорить об этом завтра?

– Вся семья в сборе, и нет никаких веских причин для проволочек.

Мейкпис услышала, как дверь открылась и снова закрылась. До нее донесся голос Саймонда:

– Отец, это правда?

Голос звучал спокойно. Пожалуй слишком спокойно.

– Погоди, Саймонд, давай ненадолго отойдем, – велел отец.

К досаде Мейкпис, тихие шаги приблизились к надгробию и остановились совсем близко от ее укрытия.

– Они пощадят тебя? – Голос Саймонда был сдержанным, ровным, каждое слово звучало отчетливо. – Они уже решили?

– Сам знаешь, они ничего не могут обещать. – Обычно прямой сэр Томас сейчас выражался уклончиво. – Всегда существуют риски, а места не слишком много.

– Ты обладаешь полезными для семьи умениями и знаниями! Им известно о твоих исследованиях в области навигации и астрономии? Приборах в твоей комнате, астролябиях и карманных часах?

– Ах, мои бедные игрушки… – грустно усмехнулся сэр Томас. – Увы, вряд ли они произведут большое впечатление на семью. Саймонд, чему быть, того не миновать. На все воля Божья. Я был рожден для этой участи. Готовился к ней всю свою жизнь. Что бы ни случилось, это наследие – мой долг и моя привилегия.

– Мы готовы идти к тебе, Томас, – объявила леди Эйприл безжизненным, четким голосом.

Судя по шагам, все пятеро Фелмоттов перебрались на другой конец часовни, поближе к алтарю. Ножки стульев заскребли о каменный пол. Леди Эйприл принялась произносить что-то нараспев тихим стальным голосом. Слова звучали торжественно, подобно псалму или заклинанию.

Мейкпис уселась, обняв колени. Холод каменных плит и мрамора за спиной просачивался в тело. Вскоре заныли все кости. Ей казалось, что каждая резная фигура, каждая мемориальная плита, каждое геральдическое изображение на оконных витражах дышат холодом.

Происходило что-то. Нечто убийственно тайное. Что случится, если ее обнаружат или сюда вторгнется Джеймс и его поймают?

Теперь голос леди Эйприл был не единственным звуком. По часовне пронеслись шепотки, слабые, как треск рвущейся паутины. Они шуршали и перекатывались волнами. Потом Мейкис услышала человеческий хрип, сопровождаемый долгим сдавленным клокотанием.

Тут Мейкпис не выдержала и подняла голову ровно настолько, чтобы подсматривать. Сэр Томас и лорд Овадия сидели рядом на деревянных, похожих на троны стульях. Овадия ссутулился и почти сполз со стула. Челюсть его бессильно отвисла. Сэр Томас выгнул спину, словно одолеваемый судорогами. Глаза и рот были широко раскрыты. На глазах Мейкпис из уха Овадии медленно вытекло что-то темное. Какое-то мгновение оно пульсировало и подрагивало, потом метнулось к лицу сэра Томаса и исчезло в его разверстом рту. Он сдавленно каркнул. Лицо перекосил спазм, похожий на отражение во взбаламученной луже. Еще две струйки теней начали сочиться из глаз Овадии.

Мейкпис нырнула обратно в свое укрытие, пытаясь дышать как можно тише. Чуть погодя зловещие звуки стихли. Последовало долгое молчание.

– Доналд Фелмотт из Уэллсбанка, ты здесь? – вопросила леди Эйприл.

– Да, – раздался скрипучий голос.

– Болдуин Фелмотт из ордена рыцарей-госпитальеров, ты здесь?

Леди Эйприл выкликала имя за именем и каждый раз получала хриплое «да».

– Томас Фелмотт, – спросила она наконец, назвав предварительно семь других имен, – ты здесь?

Молчание.

– Он был преданным слугой семьи, – заметил сэр Мармадьюк, – но, похоже, его разум оказался недостаточно силен, чтобы вынести бремя наследия. Овадия был таким же.

– Что с ним случилось? – спросил Саймонд с неестественной сдержанностью. – Куда он ушел?

– Ты должен понять, что пространство внутри человека ограниченно. Даже у человека, обладающего твоим даром, – пояснила леди Эйприл. – Иногда бывают жертвы, разум которых раздавлен и выгорает. Но сейчас у тебя другой долг. Тело твоего деда опустело, но все еще дышит. Нельзя оставлять его в столь недостойном состоянии. Именно тебе следует освободить его от этого, Саймонд.

Мейкпис крепко зажала руками уши, зажмурилась и пальцем не шевельнула, пока не убедилась, что все Фелмотты покинули часовню.

Когда Мейкпис, пошатываясь, вернулась на празднество, ликующие вопли собравшихся обрушились на нее как волна. Шум стоял такой, что, казалось, воздух загустел и стало трудно дышать.

Она нашла Джеймса в главном зале. Он сидел на господском стуле у огня, с кружкой эля в руке. Окружавшая толпа смеялась над его шутками. Рядом стояло большое блюдо сладостей и шропширских пирогов. Какой-то мускулистый парень дурачился, изображая его шута. Мейкпис наконец поняла, почему Джеймс так и не появился в часовне. Он нашел боб в кусочке пирога Двенадцатой ночи и стал князем беспорядка. При виде сестры он сразу помрачнел, быстро поднялся и увел ее в укромный уголок.

– Но ведь полуночи еще нет… – начал он и, заметив ее побелевшее лицо, спросил: – Что случилось, сестренка?

– Старшие битком набиты призраками, Джеймс! Поэтому нам невмоготу на них смотреть! Поэтому они меняются, унаследовав поместья! Призраки предков вливаются в них. Завладевают ими.

– Но в таком случае зачем нужны мы? – уставился на нее Джеймс. – Не желают же они, чтобы мы все унаследовали?

– Неужели не понимаешь? Нас держат про запас, Джеймс! Если Старший умирает, нужен кто-то, чтобы срочно поместить в него призраков. Мы сосуды… вот что мы для них! Джеймс, нужно бежать! Пожалуйста! Как скоро ты сможешь уйти отсюда?

Джеймс с ужасом слушал сестру, но она сразу заметила отсвет борьбы на его честном лице. Он оглянулся на недавно обретенный трон. Мейкпис вполне могла предположить, как много это для него значит – стать господином, хоть и на одну ночь. Когда он еще получит такой шанс?

– Сегодня уже слишком поздно, – пробормотал он неловко. – Так или иначе, ты не в состоянии пробежать столько миль! Поговорим об этом утром.

Мейкпис с чувством глубочайшей безнадежности наблюдала, как единокровный брат возвращается к ожидавшему его трону и небольшой компании придворных князя беспорядка.

Томас, новый лорд Фелмотт, вернулся в зал чуть позже вместе с Саймондом. Если Саймонд вначале и был расстроен, то сейчас, кажется, полностью оправился. Он сел рядом с отцом, обозревая сцену с кошачьей безмятежностью.

Томас больше не смеялся, его походка изменилась. Теперь он двигался совсем иначе, с неестественной скованностью. В его лице не осталось тепла, а глаза смотрели на мир взглядом василиска. Тем самым, который раньше был у Овадии.

Глава 13

Зимний Гризхейз представал в истинном обличье: бесцветный, вечный, недосягаемый, неизменный. От него коченел рассудок и замерзала душа. Он заставлял казаться ребяческими все мечты о побеге.

И хотя теперь здесь жил новый лорд Фелмотт, Мейкпис знала, что он так же стар, как серые башни. Отныне Томас Фелмотт сидел согнувшись, словно дряхлый старик. У него вдруг появился аппетит к тонким блюдам и лучшему бренди. Наблюдая, как он пожирает ножку жареной курицы, сдирая зубами мясо с кости, Мейкпис представляла сидевших в нем жадных призраков. Слишком долго они были заключены в больном, изможденном теле, одолеваемом лихорадками и недугами. Теперь они вновь обрели зубы и желудок, достаточно сильные, чтобы позволить себе небольшую роскошь.

– Томасу следовало лучше заботиться об этом теле, – однажды подслушала Мейкпис их бормотание. – У нас ноет спина от его постоянных поездок верхом. А наши глаза плохо видят из-за его непрерывного чтения. Нам следовало занять его тело раньше, знай мы, как он его износит! Его воспоминания – беспорядочная мешанина, как неразобранная библиотека…

Призраки лорда Фелмотта рассуждали не как гости. Похоже, чувствовали, что тело Томаса – собственность, всегда принадлежавшая им, а теперь они потребовали ее обратно от нерадивого арендатора.

Все изменилось. Ничего не изменилось. И все же по мере того, как дни становились светлее, до них донеслись слухи о неминуемых переменах. В Гризхейз пришла весна и принесла с собой войну.

Как-то майским утром, еще до рассвета, Мейкпис, собирая улиток в огороде, услышала тихие голоса за стеной.

Она часто собирала улиток и земляных червей – их слизью мистрис Гоутли лечилась от подагры. Однако у Мейкпис имелись причины всегда делать это в такой ранний час, пока весь дом еще спал. Это означало, что никто не увидит, как она ползает по огороду на четвереньках, позволяя медведю вволю нагуляться по холодной росистой траве. Главное – оставаться в этой части огорода, где ограда скрывала ее от окон Гризхейза.

Ведь это просто – ходить на четвереньках, зато медведь чувствует себя не так стесненно. Это его прохладная зеленая территория, царство влажных запахов и тайн. Каждый раз Мейкпис чувствовала, что зрение становится настолько острее, что она может видеть в сумерках почти так же ясно, как при дневном свете. Сегодня она зарылась в землю пальцами, потерлась о дерево и понюхала пушистые головки одуванчика, разбрасывая носом семена. И чуть замешкалась, не успев помешать медведю слизнуть жирного жука с ее запястья и мигом проглотить.

Но тут она замерла, хотя до сих пор ощущала во рту вкус жука: до нее донеслись скрип башмаков и тихие настойчивые голоса.

– Итак?

Она безошибочно различила скрипучее карканье лорда Фелмотта.

Ответил мужской голос. Похоже, это сэр Энтони. Старший, который прибыл вчера поздно ночью. Он был двоюродным братом нового лорда Фелмотта, и Мейкпис подозревала, что его призраки были буйным сборищем солдат, если не считать парочки более холодных голов, подброшенных в эту мешанину.

– Все как мы думали. Мятежные войска наступают на гарнизон в Гелтфорде.

Растерянная Мейкпис навострила уши. Гелтфорд был всего в сорока милях от Гризхейза.

– Хм-м-м, – протянул лорд Фелмотт. – Если мятежники возьмут Гелтфорд, то сразу же обратят внимание на нас.

– И пусть, – отрезал сэр Энтони. – Жаль мне их, если попытаются осадить Гризхейз.

– Если король потеряет Гелтфорд, это ослабит его позиции в графстве, – задумчиво ответил лорд Фелмотт.

– Не все ли нам равно? – спросил сэр Энтони. – Мы объявили себя сторонниками короля, но, если оставим наши войска дома, можем отговориться, что ради него же защищаем свои земли. Будем держаться подальше от драки и позволим дурацкой войне исчерпать себя.

– Да, но нам необходимо, чтобы король победил в этой проклятой войне! – парировал лорд Фелмотт. – Если победит парламент, король Карл будет не только ослаблен, но и слишком обеднеет, чтобы отдать все деньги, которые мы ему ссудили. Кроме того, у нас есть власть над королем. Он никогда не сможет преследовать нас за колдовство! Если эти напыщенные пуритане вынюхают правду о наших традициях, то немедленно начнут завывать, обвиняя нас в некромантии. Нельзя допустить, чтобы они получили чересчур много власти. Королю необходимо выиграть эту схватку. И если мы ему не поможем, он поднимет шум. Мы видели войну, в отличие от большей части этого изнеженного, капризного поколения! Нет, король нуждается в нас.

– Не можем ли мы договориться о мире? – предложил сэр Энтони. – Чего добивается парламент?

– Члены парламента твердят, что король должен перестать требовать больше власти для себя.

– Это так?

– Разумеется! – воскликнул лорд Фелмотт. – Они хотят для себя того же. Обе стороны правы. Обе стороны не правы. Но король слишком упрям, чтобы вести переговоры. Он считает себя избранником Божьим, а всякого, кто с этим не согласен, – изменником.

– Ты когда-нибудь видел его? Король Карл – коротышка, и знает это. Его ноги так и не выросли как следует. Отцу следовало приказать заковать их в железные пластины, чтобы вытянуть ноги сына, когда тот был еще ребенком. И возможно, это подействовало бы, но добрая госпожа, ухаживавшая за ним, слышать ничего не желала. Поэтому король вырос, приобретя холодное упрямство, свойственное коротышкам. Он не умеет отступать, поскольку терпеть не может чувствовать себя маленьким.

– Что же нам делать? – осведомился сэр Энтони.

– Послать гонцов. Попросить милости. Пустить в ход угрозы. Найти представителей знатных родов, которые еще колеблются, чью сторону принять, и уговорить их сражаться за дело короля. А пока что… готовь полк. Нельзя позволить мятежникам взять Гелтфорд. Если мы удержим Хангердонский мост, они не смогут переправиться через реку.

Они не знали, что молодая помощница кухарки стоит на четвереньках у ограды. Пальцы онемели от холодной росы, мысли лихорадочно метались, но в голове уже рождались планы.

– Полк выступает, Джеймс, – сообщила она вечером. – Это наш шанс.

С самой Двенадцатой ночи Джеймс выглядел несколько рассеянным и пристыженным, особенно когда сталкивался с Мейкпис. Ей стало очень трудно вызвать его на разговор с глазу на глаз. Однако сегодня Мейкпис удалось затащить его в проход, ведущий к старым задним воротам. Однажды она задалась вопросом, нельзя ли воспользоваться ими для побега, но дорогу преградили запертая дверь и тяжелая навесная решетка. И все же проход был идеальным местом для тайных бесед.

На коленях у Мейкпис была разложена драгоценная самодельная карта, нарисованная на поблекших страницах старых баллад. Здесь были грубо начертанные маршруты, ведущие в Лондон и другие большие города.

– Знаю, – прошептал Джеймс, грызя ноготь большого пальца. – Полк уходит завтра. Ведет его сэр Энтони и берет с собой сына, мастера Роберта. Мастер Саймонд тоже идет – он сам мне сказал.

С праздничной ночи Мейкпис больше не могла думать о Саймонде как раньше. Его заставили наблюдать, как собственный отец становится одержим призраками. А приказ леди Эйприл «освободить» от жизни пустую скорлупу деда? Неужели семья заставила молодого человека задушить старика подушкой? И все же потом он казался таким спокойным! Она не знала, жалеть его или чувствовать отвращение.

Джеймс не хотел об этом говорить, и Мейкпис одолевали подозрения, что Саймонд во всем ему признался. Мысль эта уязвила ее до глубины души, но она попыталась справиться с ревностью.

– Так это идеальное время для побега! – прошептала она в ответ. – Старшие наконец ввяжутся в войну и будут заняты, да и Кроу тоже. Во всех местных деревнях полно солдатских жен, которые собирают вещи, чтобы последовать за мужьями! Подумай, какая начнется суматоха! Неразбериха, толпы марширующих людей, среди которых можно спрятаться, если захотим!

Но тут Мейкпис глянула на брата и увидела то, что следовало бы заметить с самого начала. Он боится в чем-то признаться и все же умирает от желания поделиться с ней. Джеймс так и бурлил, пытаясь подавить эмоции.

– В чем дело? – спросила она, охваченная дурными предчувствиями. – Что ты натворил?

– Попросился идти с полком – прислуживать мастеру Саймонду. Мне отказали… но я вступил в ополчение, которое будет охранять Гризхейз и деревни. Не смотри на меня так! Это хорошие новости! Шанс!

– Шанс для тебя? Вероятно. Прекрасный шанс подставить голову под пушечное ядро!

– Да я, возможно, вообще не увижу сражения! И обещаю быть ходячей осторожностью!

– В тебе слишком много самодовольства и адского пламени, хотя ты еще зеленый, как ива! Остальные солдаты будут давать тебе самые опасные задания и облапошат в кости!

– Да, матушка, – кивнул Джеймс с шутливой серьезностью. Лицо искривила уродливая, но все же очаровательная улыбка. Обычно старое прозвище смягчало Мейкпис, но сегодня застряло в глотке. Ее явно пытались рассмешить. – Послушай, Мейкпис! Если начнется бой, я смогу показать себя, и Фелмоттам придется меня признать. Как только я приобрету некоторую власть в семье, то сумею лучше тебя защитить.

Мейкпис потрясенно уставилась на него.

– Власть в семье? – повторила она. – Мы же решили покинуть эту семью! Решили, что ничего от них не хотим и сбежим, как только подвернется случай. Или наши планы изменились?

Джеймс опустил глаза, и она поняла, что планы действительно изменились. До нее вдруг дошло, что они менялись постепенно и началось это еще до Двенадцатой ночи.

Она ощутила, как брат ускользает от нее и данных обещаний. Его таланты признаны в Гризхейзе. А вдруг он не усвоил всего, что необходимо для их побега? И прежде чем они совершат этот последний акт неповиновения и неблагодарности, не стоит ли взять от семьи сколько возможно? Вот так постепенно эти идеи уступили место другой мысли: «Если я смогу обрести силу в Гризхейзе, стоит ли вообще бежать?»

– Мы больше не дети, – напомнил Джеймс, словно обороняясь. – Теперь я мужчина. И имею обязательства… перед семьей… Перед королем.

– Но побег из этого места – вовсе не детская игра, – парировала Мейкпис, чувствуя, как горят щеки.

– Разве? – бросил Джеймс. – Ты действительно считаешь, будто мы когда-нибудь сумеем сбежать от Фелмоттов… с этими? – Он кивком показал на куски карты. – Это с самого начала было игрой, которую нам никогда не дано выиграть. Фелмотты всегда найдут нас, Мейкпис. Мне нужно увидеть истину как она есть. Нужно играть по их правилам, и играть хорошо!

– Это все боб в пироге, – с тихой яростью процедила Мейкпис.

– Что?!

– Боб в пироге Двенадцатой ночи! Случай сделал тебя князем беспорядка на одну ночь, и ты не смог устоять! Отшвырнул все наши планы, как тряпку, только ради того, чтобы тебе все кланялись, повиновались и называли тебя милордом! Хотя все это было притворством и обманом! Ты обещал, что мы сбежим вместе, Джеймс! Ты обещал!

И в этом была суть дела. Помимо тревоги за Джеймса в душе Мейкпис тлело жалкое, ребяческое ощущение его предательства.

– Тебе никогда не нравились мои планы побега, – прошипел Джеймс. – Будь ты менее застенчива… – Он осекся и снова заговорил тихим, но резким голосом: – Значит, давай сбежим, договорились? Сегодня ночью? Что мы сделаем? Украдем лошадь?

Его взгляд был чересчур пристальным. Чересчур вызывающим. Он и не собирался делать то, о чем говорил.

– Нам придется довольно скоро сменить лошадь. – Мейкпис не могла не указать ему на недостатки плана. – Помнишь, как быстро устала лошадь в последний раз, когда ей пришлось нести двух всадников? Нас поймали еще до того, как мы добрались до реки.

– Тогда мы направимся к Уинкастеру…

– Уинкастер? Город, где стоит другой полк? Там нашу лошадь заберут в кавалерию!

– Вот видишь! – раздраженно фыркнул Джеймс, хотя в глазах у него мелькнул торжествующий блеск. – Ты никогда не бываешь довольна!

Мейкпис выждала несколько секунд, чтобы успокоиться, и встретилась с ним взглядом.

– Послезавтра будет ярмарка в Пейлвиче, – заметила она, не повышая голоса. – Я могу уговорить мистрис Гоутли послать меня купить поросят и пряностей. Так у нас появятся деньги и следующие несколько часов меня точно не хватятся! Я сохранила восковой оттиск печати Фелмоттов. Мы можем его нагреть и прижать к фальшивому письму. Таким образом ты ускользнешь, а если кто-то тебя остановит, покажешь письмо и притворишься, будто везешь его в полк.

Мы встретимся и купим лошадь, которую Фелмотты не узнают. Переоденемся и поедем по старой дороге мимо виселицы Уэллмана. У меня достаточно припасов, чтобы прожить три дня без необходимости просить милостыню или покупать еду. Первую ночь проведем в пещерах Уэзера, а остальные – в любом амбаре, который только сможем найти.

План был не идеален, но все же лучше, чем у Джеймса, и соответствовал царившему сейчас хаосу. Глаза у Джеймса забегали, как того и ожидала Мейкпис.

– Давай поговорим об этом в другой раз, – пробормотал он и, обняв плечи Мейкпис, тихонько сжал. – Ты должна доверять мне.

Он был единственным двуногим созданием, которому доверяла Мейкпис. Но сейчас она ощущала, как это доверие вытекает из нее, словно кровь из раны. Она вывернулась из его объятий и побежала по проходу. Отсыревшие стены гулко отражали прерывистое эхо ее шагов.

Глава 14

День прощания с уезжающими по капризу судьбы выдался солнечным, ветер доносил запах пронизанного солнцем вереска с пустошей и аромат розмарина из огорода. В конюшнях и во дворе царила такая суматоха, что собаки, проникнувшись общим настроением, лаяли, взвизгивали и нервно трусили то за одним, то за другим.

Мейкпис с тяжелой головой после бессонной ночи была занята готовкой на кухне. До вчерашнего они с Джеймсом никогда серьезно не спорили, и теперь ее подташнивало и пошатывало, словно сорвавшееся с якоря судно. Воспоминания о последней ссоре с матерью терзали душу. Ее одолевал суеверный страх: если не помириться с Джеймсом, может случиться что-то ужасное. Но даже когда она вышла во двор, оказалось, что возможности поговорить с братом нет. Он был занят. Помогал Саймонду Фелмотту готовиться к отъезду.

Саймонд был облачен в добротную куртку из промасленной кожи угря. Сапоги и гребень шлема сверкали, светлые золотистые локоны развевались на ветру. Единственными признаками некоторой тревоги были не знавшие покоя руки и бегавшие глаза.

Мейкпис не впервые поразил контраст между ледяным самообладанием Саймонда и непринужденной улыбкой бродяги на губах Джеймса. И все же, наблюдая, как они серьезно шепчутся о чем-то, Мейкпис ощутила их близость. Это была недоступная ей часть жизни Джеймса. Мир мужской отваги и товарищества.

Широкоплечий сэр Энтони первым вскочил в седло. Коню он не нравился, поскольку лошадям вообще редко нравились Старшие и Лучшие. Но, как всякое животное в поместье, его немедленно укротили, приведя в полное повиновение. Следующего коня взял его сын Роберт, темнобровый молодой человек, казалось посвятивший жизнь тому, чтобы постоянно поглядывать на отца в поисках одобрения.

Прежде чем Саймонд уселся в седло, во двор вышел лорд Фелмотт и церемонно обнял сына. Но любви в этом объятии было столько же, сколько между ремнем и пряжкой. Мейкпис задалась вопросом, каково это, когда тебя обнимает скорлупа, зараженная призраками, хоть и имеющая облик отца.

Саймонд даже не вздрогнул. Если он и был расстроен или нервничал, на его лице ничто не отразилось.

В ту ночь Мейкпис спала тревожным сном на лежанке под кухонным столом, убаюканная дыханием и сонным рычанием лежавших у очага собак. Но перед рассветом ее разбудил шум в коридоре. Мейкпис выбралась из кровати и крадучись подобралась к двери. В одной руке она сжимала нож, в другой свечу. В дверях появилась темная фигура, примирительно поднявшая руки.

– Мейкпис, это я.

– Джеймс! – прошептала она. – Ты напугал меня до полусмерти! Что ты здесь делаешь?

– Мне нужно поговорить с тобой, – пробормотал Джеймс, пристально глядя на нее широко раскрытыми глазами. – Прости за все, что я наговорил раньше. Мне очень жаль. Я не выслушал твой план побега…

– И меня прости, – хрипло буркнула Мейкпис, пытаясь положить конец извинениям. – Я знаю, из ополчения бежать нельзя. Мне не следовало спрашивать. Ты бы стал дезертиром…

– Ерунда! – перебил Джеймс, оглянувшись. – У тебя все еще есть восковая печать? Печать Фелмоттов, о которой ты упоминала?

Мейкпис кивнула, потрясенная внезапной сменой темы.

– Вот!

Джеймс подошел ближе и сунул ей в руки сложенную бумагу.

– Можешь поставить печать на обороте?

– Что это? – удивилась Мейкпис. Бумага сухо потрескивала в руке.

– Не важно. С печатью она будет выглядеть как депеша. Я могу притвориться гонцом… как ты предлагала.

– Значит… значит, мы приняли мой план? – Мейкпис ушам не верила.

– А ты готова? Можешь отпроситься на ярмарку в Пейлвиче завтра днем?

По лицу Джеймса словно пробежала тень – похоже, он сдерживал гнев.

– Да.

– Тогда будь в два часа у старых рядов, где торгуют скотом. Здесь… многое происходит. Но если я смогу улизнуть…

– Я там буду, – поспешно заверила она.

Значит, что-то случилось. Нечто повернувшее изменчивый темперамент Джеймса в другое русло. Если она сможет достаточно быстро поставить паруса, возможно, удастся поймать этот внезапный порыв ветра.

Джеймс быстро сжал ее руки:

– Поставь печать на бумаги и спрячь где-нибудь. Смотри, чтобы другие не увидели.

– Я отдам их тебе завтра, – шепотом пообещала Мейкпис.

– Мне нужно идти… Остальные скоро начнут просыпаться. – Джеймс коротко обнял Мейкпис и слегка поколебался, глядя ей в глаза. – Мейкпис… что бы ни случилось, я приду за тобой. Обещаю. – Он стиснул ее плечи и поспешил назад, в темноту.

Времени терять нельзя. Рассвет уже спешил, и скоро в кухне появятся слуги. Мейкпис выскользнула в кладовую и достала из своего тайника восковую печать. Она была целой, только слегка выцвела и крошилась по краям.

Мейкпис хотелось бы просмотреть бумаги, узнать, какие документы в спешке схватил Джеймс, но солнце уже почти встало. Каждый раз, слыша скрип половиц, она представляла мистрис Гоутли, плетущуюся на кухню. Нагрев на огне нож, она приложила лезвие к плоскому основанию печати, а когда воск немного растопился, очень осторожно прижала печать к бумаге, так что теперь маленький пакет было невозможно развернуть.

Услышав отдаленное «тук-тук-тук» трости мистрис Гоутли, Мейкпис поспешила к одному из огромных засолочных корыт, в которых вялили мясо. Завернув пакет в тряпку, Мейкпис зарыла его в коричневатых кристаллах соли, рядом с каменным краем корыта. Ее сердце колотилось о ребра в муках надежды.

На следующий день дом казался покинутым. Одиноким. Пока другие слуги сплетничали, гадали и тревожились, Мейкпис с безмятежным видом занималась делами. И все это время думала, что, возможно, в последний раз моет эту кружку. Возможно, в последний раз приносит чай мистрис Гоутли. Она не ожидала, что эти мысли причинят столько боли. Привычки, места и лица со временем врастают в тебя, как древесные корни, ввинчивающиеся в каменные плиты тротуара.

Мейкпис надеялась снова поговорить с Джеймсом. Но судьба была против нее. Старый Кроу, управитель, ночью занемог, так что на плечи Джеймса легли дополнительные обязанности. Наконец ей удалось перехватить его во дворе и сунуть в руки замотанный в тряпку сверток, в котором лежали хлеб, сыр, тонкий ломтик ржаного пирога и бумаги с печатью. Джеймс с многозначительным видом взял у нее пакет.

Как и предсказала Мейкпис, убедить мистрис Гоутли послать ее с деньгами на ярмарку, чтобы купить поросят, пряности и другую снедь, оказалось совсем не сложно. Доверие подобно плесени, которая накапливается со временем в заброшенных местах. Довериться Мейкпис было уместно. Недоверие к ней было бы неуместным и утомительным. За эти годы Мейкпис буквально обросла безоговорочным доверием окружающих.

Никто, похоже, не обратил на нее внимания, когда она шла по двору с двумя большими, хорошо проложенными тряпками корзинами. Но, когда девочка выходила из ворот, ее догнал Молодой Кроу.

– Я слышал, ты направляешься на ярмарку? – спросил он с деланым безразличием. – Всегда хорошо иметь спутника на проселочных дорогах.

Мейкпис похолодела. Молодой Кроу не впервые выказывал готовность ее защищать. С тех пор как ей исполнилось тринадцать лет – достаточно, чтобы считаться легкой добычей для определенного рода мужчин, – он вел себя как ее своеобразный опекун. К своему стыду и неловкости, Мейкпис радовалась его покровительству, хотя знала, что им движут не симпатия и благородство. Он просто оберегал ценную собственность Фелмоттов. Очевидно, для него это важнее, чем ухаживать за больным отцом.

– Спасибо, – пробормотала она, стараясь выглядеть застенчивой, а не раздосадованной.

Они отправились на Пейлвичскую ярмарку, и, поскольку Молодой Кроу не отставал от нее ни на шаг, Мейкпис пришлось обходить лотки и покупать товары по списку старой кухарки. Но при этом она почти не сводила глаз с циферблата на часовой башне церкви.

Медведь не любил скопления людей, рыночный шум и запахи. Мейкпис безошибочно чувствовала его недовольство по боли, пронзавшей тело, и по спутанным обрывкам воспоминаний. Она припомнила, как вокруг стояли люди, как ухмылялись их насмешливые, безволосые, вопящие лица с широко открытыми ртами, как больно жалили злобно брошенные камни.

«Никто больше не сделает с тобой ничего подобного, – мысленно пообещала она медведю, сгорая от гнева и желания защитить. – Больше никогда, никогда. Я обещаю».

Когда на часах было почти два, она рискнула потерять Молодого Кроу в толпе. Пробралась к рядам, где раньше продавали скот, и стала ждать, спрятавшись за старым тисом.

Два часа. Четверть третьего. Половина третьего.

Джеймс не пришел. Возможно, какая-то неприятная случайность разозлила его и вызвала желание бежать. Теперь же какая-то другая случайность снова вернула ему хорошее настроение. Он блестяще выполнил задание или заслужил похвалу офицера ополчения. Теперь он среди товарищей, которых успел полюбить.

Он не придет.

Мейкпис почувствовала, как в груди что-то перевернулось. А вдруг это просто рвется сердце? Как такое происходит? Может, сердца разбиваются, как яйца, раскалываются и перестают биться? Но она ощущала только онемение.

«Возможно, мое сердце уже разбилось и больше никогда не станет прежним».

Без четверти три Молодой Кроу снова ее нашел. Она попросила прощения и продолжала униженно извиняться, пока самой не стало тошно. Угрюмый Кроу проводил ее домой.

Сердце девочки упало, когда впереди показался Гризхейз.

«Ну вот, ты опять здесь, – словно говорили серые стены. – Ты здесь навсегда».

Она снова вошла на кухню, где Длинная Элис взахлеб выкладывала мистрис Гоутли последние сплетни.

– Слышали?! Джеймс Уиннерш сбежал! Оставил записку, которую нашли только утром. Удрал, чтобы присоединиться к полку! Что же, чему тут удивляться! Все знают, как он злился, когда ему не давали уйти отсюда!

Мейкпис изо всех сил старалась принять бесстрастный вид. Значит, Джеймс сбежал… но не с ней.

– Он сказал тебе, что собирается сделать? – спросила ее Элис, как обычно безжалостная и остроглазая. – Ты всегда была его маленькой подружкой. Верно? Я думала, он делится с тобой всем.

– Нет, – отрезала Мейкпис, проглотив обиду. – Не сказал.

Он присвоил ее план, ее печать, ее помощь и уехал в новый, широкий мир, оставив ее здесь.

Глава 15

Следующие несколько дней Джеймс был главным предметом сплетен. За ним послали Белого Кроу, и большинство слуг считали, что скоро его привезут обратно. Однако на четвертый день стало ясно: что-то пошло не так. Молодой Кроу и другие слуги суетились и бегали повсюду, обыскивая дом и принося письма.

Когда Мейкпис и мистрис Гоутли готовили обед, кухонная дверь распахнулась. Подняв голову, Мейкпис увидела, как в помещение вошел Молодой Кроу, с лица которого исчезло выражение обычного самодовольного безразличия. К ее полному недоумению, он направился прямо к ней и с пугающей силой схватил за руку.

– С чего это вдруг… – начала мистрис Гоутли.

– Лорд Фелмотт хочет ее видеть, – отрезал он. – Прямо сейчас.

Пока ее волокли с кухни, Мейкпис пыталась собрать разбегающиеся мысли и сохранить равновесие. Ее каким-то образом разоблачили. Лорд Фелмотт что-то заподозрил, а она даже не знает, что именно.

Молодой Кроу не собирался ничего объяснять и молча втащил Мейкпис вверх по лестнице в кабинет лорда Фелмотта.

Лорд ожидал ее, и никогда еще его неподвижность не была менее безмятежной. Когда она вошла, он повернул голову и стал следить за ее приближением. Мейкпис не впервые задалась вопросом: который из сидевших в нем призраков шевельнул его головой и как они распределяют между собой подобные действия? Голосуют? Или у каждого своя задача? А может, работают вместе, поскольку за многие годы жизни привыкли действовать как единое целое?

Лорд Фелмотт не человек. Он сборище древних духов. Парламент смертоносных мошенников на погибающем родовом древе.

– Я нашел ее! – объявил Молодой Кроу, словно Мейкпис где-то пряталась.

– Ты неблагодарная маленькая негодница, – медленно произнес лорд Фелмотт голосом холодным, как зимний мороз. – Где это?

Что именно? Не восковая печать, разумеется. Она украла ее много месяцев назад.

– Простите, милорд, – пробормотала Мейкпис, не поднимая глаз. Но все же увидела сквозь ресницы, как он встал и подошел ближе. От его близости ей стало не по себе.

– Я не потерплю лжи! – воскликнул лорд Фелмотт так громко и неожиданно, что Мейкпис подскочила. – Джеймс Уиннерш заручился твоей помощью! Ты обо всем расскажешь! Немедленно!

– Джеймс?

– Ты всегда была его любимой сообщницей, его послушной собачкой! К кому еще он обратился бы, если задумал что-то отчаянное?

– Я не знала, что он собрался сбежать, – поспешно заверила Мейкпис, но тут же запоздало вспомнила, что Старшие способны распознать любую ложь.

Она действительно знала, что он намеревался сбежать, но понятия не имела, как именно…

– Мы были добры к тебе, девчонка! – рявкнул лорд Фелмотт. – Но все может измениться! Скажи нам правду! Поведай о сонном зелье, которое сварила по его требованию!

– Что?! – Неожиданное известие совершенно обескуражило Мейкпис. – Нет! Я ничего подобного не делала!

– Кто еще, кроме тебя? – холодно парировал лорд Фелмотт. – Ни один человек в доме, если не считать мистрис Гоутли, не мог сварить зелье. Собственно говоря, тебе повезло, что не случилось убийства! Управитель – человек пожилой, а это снадобье едва его не прикончило. Его сердце легко могло остановиться!

Управитель? Старый мастер Кроу? Мейкпис была окончательно сбита с толку.

– Прошлой ночью, до того, как ушел полк, Джеймс принес моему отцу чашу с элем, – холодно пояснил Молодой Кроу. – Не прошло и часа, как отец потерял сознание. Наутро он едва мог стоять и даже сейчас очень слаб…

– Мы знаем, почему его опоили, – неумолимо продолжал лорд Фелмотт. – Знаем, что Джеймс украл его ключи, чтобы пробраться в комнату, где хранятся документы о привилегиях, а потом положил ключи обратно. Где она, девчонка?! Джеймс взял ее с собой? Где наша грамота?

Мейкпис глазела на него с открытым ртом. Она знала только об одной грамоте – таинственном документе от самого короля Карла, разрешавшем семье Фелмоттов соблюдать фамильные традиции.

– Я ничего такого не знаю! – воскликнула она. – Зачем Джеймсу красть грамоту? Я в жизни не варила сонных зелий, а если бы и варила, сделала бы все достаточно аккуратно, чтобы не рисковать жизнью какой-то бедной души! Не послала бы ее в мир иной!

Лорд Фелмотт долго молчал. Только ходил вокруг, пристально всматриваясь в Мейкпис.

– Насчет сонного зелья ты, возможно, говоришь правду, – тихо сказал он наконец, – и все же что-то скрываешь.

Мейкпис с трудом сглотнула. Связка бумаг, которую Джеймс просил завернуть и спрятать, была большой… возможно, достаточно большой, чтобы спрятать в ней грамоту.

Мейкпис перебирала воспоминания о последнем разговоре, словно петли вязанья: находила спущенные, дырочки, испорченный узор. В то время ей казалось, что Джеймс рассержен и нерешителен, но теперь она понимала, что вел он себя как-то странно и уклончиво.

«Почему, Джеймс? И почему ты бросил меня здесь, на допрос? Почему мне приходится быть виноватой во всем?»

– Ну? – нетерпеливо спросил лорд Фелмотт.

Если Мейкпис хочет вымолить милость у Фелмоттов, сейчас самое время рассказать все, что ей известно. Она глубоко вздохнула.

– Простите, милорд. Я ничего об этом не знаю.

Лорд Фелмотт гневно вскинулся, но Мейкпис так и не узнала ответа. Именно в этот момент в дверь почтительно, но быстро постучали. Выражение лица его светлости было трудно понять. Как всегда. Но Мейкпис показалось, что она увидела в глазах искру раздражения.

– Войдите!

На пороге появился Старый Кроу, согбенный больше обычного, – очевидно, он сознавал, что вторгается в неподходящее время.

– Простите, милорд, но вы сами приказали уведомить вас немедленно, если мой брат вернется…

Лорд Фелмотт нахмурился, но ответил не сразу. Мейкпис представила, как призраки с шипением переговариваются между собой в его черепе.

– Веди его, – коротко велел он.

Через несколько минут в кабинете появился Белый Кроу, так и не успевший снять сапоги для верховой езды. В волосах звездочками блестели капли дождя. Шляпа была зажата в руке, но выглядел он так, словно жалел, что не имеет больше шляп, которые мог бы снимать, чтобы потянуть время. Лицо было потным и осунувшимся. Похоже, он проехал много миль почти без сна. В глазах плескался неподдельный страх.

– Милорд… – начал он, но тут же осекся, опустив голову.

– Ты нашел мальчишку Уиннерша?

– Только следы. Он действительно догнал наш полк и присоединился к солдатам.

– Полагаю, в таком случае ты привез послание от сэра Энтони? – резко спросил лорд Фелмотт.

– Милорд… я… я… я действительно привез новости о полке. – Белый Кроу судорожно сглотнул. – Наши люди соединились с другими войсками и направились к Хангердонскому мосту, как было приказано…

Но мы наткнулись на врага до того, как успели его взять, милорд. Началась битва.

У Мейкпис упало сердце. Она подумала о гордом, опрометчивом Джеймсе, которому пришлось мчаться на ощетинившееся пиками войско или увертываться от мушкетных пуль…

– Продолжай, – велел лорд Фелмотт, глядя на Белого Кроу с каменным выражением лица.

– Это… это была кошмарная битва, милорд, беспорядочная и кровавая. Поля до сих пор усеяны грудами… – Он снова осекся. – Простите, милорд. Ваш благородный кузен сэр Энтони теперь в лоне Господнем.

Мертв?

Лицо лорда Фелмотта еще больше застыло.

– Как он умер? Все ли было сделано как полагается, Кроу? Был ли сэр Роберт рядом и готов…

Белый Кроу покачал головой:

– Сэр Роберт погиб. Кроме того, не было ни возможности, ни времени что-то сделать. Произошла неожиданная… отмена.

На лице лорда Фелмотта промелькнули смешанные чувства, как отблеск огня на старой каменной стене. Потрясение. Гнев. Негодование. И даже что-то похожее на скорбь, но не скорбь живого человека. Скорее печаль скалы, устоявшей после оползня.

– А мой сын?

Белый Кроу открыл рот, но слова застряли в горле. Он бросил нервный взгляд на Мейкпис, очевидно не желая говорить при ней.

– Выкладывай! – завопил лорд Фелмотт. – Саймонд жив?

– У нас все причины верить этому, милорд. – Белый Кроу закрыл глаза и выдохнул, словно пытаясь успокоиться. – Милорд… никто не знает, где он. Нашли письмо с его печатью. Оно адресовано вам.

Мейкпис вонзила ногти в ладони. Ей хотелось кричать: «Где Джеймс? Он жив?!»

Лорд Фелмотт взял письмо, сломал печать и стал читать. По его лицу пробегали легкие судороги. Рука затряслась.

– Расскажи, – тихо сказал он, – о битве. Что делал мой сын? Говори правду!

– Простите!

Несколько секунд Белый Кроу рассматривал свои ноги, после чего поднял глаза.

– Наш полк вместе с остальной пехотой выстроился вдоль гребня Хангердонского холма. В каждом полку был свой командир. После первой атаки наши люди были расставлены впереди – слишком далеко, чтобы до них донесся приказ, так что все взгляды были устремлены на сэра Энтони. Он должен был повернуть лошадь в направлении наступления. Но, пока люди ждали приказов, сэр Энтони обмяк и сполз с лошади. Мастер Саймонд, бывший рядом, подхватил его и крикнул, что пуля поразила сэра Энтони в грудь. Когда он принял на себя тяжесть вашего кузена, лошади, похоже, стали теснить друг друга, и конь сэра Энтони поднялся на пригорок. Наши люди, которые уже были далеко впереди, приняли это за сигнал и бросились в атаку, но не с остальной армией, а в сторону, навстречу основным силам врага. Мастер Саймонд передал сэра Энтони своим друзьям и крикнул, что берет командование над полком. Сказал, что поедет вперед и заставит солдат отступить, и приказал сэру Роберту ехать с ним.

Белый Кроу снова поколебался.

– Но он не отозвал их, милорд. Добравшись до головы колонны, он повел солдат прямо в пасть врагу.

«Что случилось с Джеймсом?»

– Продолжай, – процедил лорд Фелмотт сквозь стиснутые зубы. Лицо вспухло и покрылось красными пятнами, одна рука крепко сжимала другую.

– Это всего лишь слова простых солдат, – неохотно продолжал Белый Кроу, – но они твердят, что мастер Саймонд сорвал со шляпы ленты своих цветов и умчался прочь, не разбирая дороги.

– Сэр Энтони действительно был убит мушкетной пулей? – спросил лорд Фелмотт хриплым, неузнаваемым голосом.

– Нет, милорд, – очень тихо ответил Белый Кроу. – Его пронзили длинным клинком.

Мейкпис даже рот раскрыла от удивления. Она все поняла. Девочка была так поглощена тревогой за Джеймса, что не уловила, куда ведет объяснение.

«Но это… невозможно! Саймонд всегда так старался быть золотым мальчиком, любимцем семьи! К чему все пускать на ветер?»

– Мой сын… – Лорд Фелмотт с трудом ворочал языком. – Мой сын предал нас. Предал все! Грамота у него. Он смеет угрожать нам…

Он замолк и издал долгий прерывистый вздох. Угол рта опустился, глаза заволокло пленкой.

– Его милость болен! – Мейкпис больше не могла хранить молчание. – Позовите врача!

Но она тут же вспомнила, что и врач, и местный цирюльник-хирург ушли с полком.

– Позовите хоть кого-нибудь! И принесите кубок хорошего бренди!

Белый Кроу убежал, чтобы поднять тревогу, а Мейкпис тем временем поспешила к лорду Фелмотту – поддержать, чтобы он не упал со стула.

– Мой сын, – пробормотал лорд Фелмотт очень тихо, и на мгновение выражение его глаз напомнило Мейкпис о прежнем сэре Томасе, до принятия наследия. В голосе звучали беспомощное изумление и глубокая печаль, словно Саймонд только что проткнул клинком и его.

Часть 3

Мод

Глава 16

Уже через десять минут вокруг лорда Фелмотта собралась небольшая компания Кроу. Белый Кроу, Молодой Кроу и Старый Кроу управитель поместья, уставились на бессильно обмякшую фигуру хозяина с таким видом, словно луна упала с неба и свалилась у их ног. С кухни доставили кубок бренди, и Мейкпис поднесла его к губам больного.

– Милорд, милорд! Вы меня слышите? – тревожно спрашивал Старый Кроу, вглядываясь в лицо хозяина. – О, дело плохо! И очень опасно!

Лицо лорда Фелмотта приобрело цвет старого фарфора. Но глаза все еще жили. И в них Мейкпис видела призраков, сверкающих и клокочущих черной яростью, словно жуки, карабкающиеся по горящему полену. Однако внутри сложного механизма его тела какой-то зубец соскочил, и теперь он едва мог шевелиться.

Мейкпис гадала, осталось ли в смертной оболочке что-то от прежнего сэра Томаса. Может быть. А может, и нет. Но в груди билось его сердце, и, возможно, известие о предательстве сына разбило его. Может, его собственной сути оставалось как раз достаточно, чтобы уничтожить всю машину.

– Нужно перенести его милость в спальню, – объявил Старый Кроу. – Незаметно. Остальные слуги не должны знать, что он занемог. Семья не захочет показать недостойную слабость в такое время.

Мейкпис стала помогать, и никто ее не остановил. Как только его милость был благополучно устроен в спальне, Кроу о чем-то быстро посовещались шепотом, став в такой тесный кружок, что их орлиные носы едва не соприкасались.

– Нам нужен врач, – пробормотал Старый Кроу. Его маленькие черные глазки бегали туда-сюда, словно он мысленно щелкал костяшками счетов. – Пошлем человека, который объездит Пейлвич, Карнстейбл, Тредстик и Гратфорд и проверит, есть ли где доктор, не ушедший с полком.

Повернувшись к Белому Кроу, он задал вопрос, горевший в мозгу Мейкпис:

– Что случилось с Джеймсом?

– Джеймсом?

Похоже, Белый Кроу немного растерялся.

– Да, Джеймсом. Джеймс выжил?

– Сам я его не видел, но да, слышал, что его видели живым после битвы.

Джеймс жив! Облегчение жаром разлилось по лицу и шее Мейкпис.

– В таком случае где он? – спросил старик. – Сбежал с Саймондом?

– Нет, – покачал головой Белый Кроу. – Насколько я слышал, он остался с солдатами и храбро сражался, хотя положение было тяжелым. Полагаю, он все еще там, с остальными. Но я не стал задерживаться, чтобы составить список выживших. После битвы началась неразбериха, а я решил как можно скорее сообщить новости.

– И ты не сделал ни малейшего усилия, чтобы разыскать его? – Лицо Старого Кроу приобрело темно-фиолетовый оттенок. – Уж тебе-то лучше остальных известно, что делать! Если его милость не оправится, хозяевам скоро понадобится новый сосуд! Саймонд сбежал, Роберт пропал без вести, а остальные рассеяны по стране. Нам необходим Джеймс!

Мейкпис затаила дыхание. Все это время она думала только о судьбе единокровного брата и болезни дяди. И тут перед ней во весь рост встала грозившая опасность. Очень скоро Кроу вспомнят, что Джеймс им ни к чему.

– Мы найдем его, если это возможно, – постановил Старый Кроу. – И нужно сообщить остальным членам семьи или тем, до кого сумеем добраться. Это вопрос, который должны решать они. – Он устремил на Мейкпис взгляд, полный подозрения и враждебности. – Что же до девчонки… Она может оказаться частью этого змеиного гнезда. В любом случае нельзя оставлять ее на свободе. Что, если она начнет болтать со слугами или попытается известить Джеймса? Заприте ее.

Таким образом Мейкпис вновь оказалась заключенной в Птичьей комнате. Только когда в скважине повернулся ключ и она удостоверилась, что осталась одна, Мейкпис позволила себе сползти по стене.

Запах комнаты пробудил медведя. Он узнал зарешеченное окно, холодные стены с клоками обоев. Его воспоминания были смутными. Но он помнил, что это место боли.

«О медведь, медведь…»

Мейкпис было нечем его утешить.

«Джеймс, что сказал тебе Саймонд? Как убедил тебя помочь ему украсть грамоту? Что, по его словам, он собирался сделать с ней, как только заполучит? Обещал тебе власть, славу или свободу?

Знал ли ты, что он намеревался убить сэра Энтони и предать весь полк? Нет, конечно, нет. Ты хотел быть героем. Хотел служить королю. Хотел быть частью братства по оружию. Но тебе была известна только половина плана, не так ли?»

– О Джеймс, ты дурачок, – пробормотала она. – Почему ты последовал его плану, а не моему? Ты доверился не тому родственнику!

Через три дня жидкой каши и одиночества Молодой Кроу пришел вызвать Мейкпис из Птичьей комнаты.

– Приведи себя в порядок, – хмуро приказал он. – Старшие хотят поговорить с тобой в комнате с картами.

Мейкпис с бьющимся сердцем пошла за ним вниз по лестнице.

«Молчи, медведь», – думала она, жалея, что не может заглушить собственное сознание. Медведь не понимал, что происходит, но Мейкпис подозревала, что он способен ощущать ее собственную, с трудом подавляемую панику. Она даже чувствовала, как он неловко переминается с ноги на ногу. «Молчи, медведь…»

Комната с картами, похороненная в самом сердце Гризхейза, была маленькой, без единого окна, освещенная свечами, стоявшими в маленьких нишах, покрытых наслоения сажи. Между нишами размещались стенные панели. На них были нарисованы карты различных сражений, в большинстве своем великие триумфы христиан: осада Мальты, осада Вены и сражения против сарацин во время Крестовых походов. По голубым морям плыли крохотные одинаковые корабли. Генералы-гиганты возвышались над маленькими палатками своих армий.

Завидев три темных силуэта Старших, молча ожидавших ее в комнате, Мейкпис вдруг задалась вопросом, участвовал ли кто-то из сидевших в них призраков в этих битвах. Возможно, они видели, как раздуваются эти нарисованные паруса, как изрыгают дым вышитые пушки.

Когда они вместе с Молодым Кроу вошли в комнату, двое из трех собравшихся подняли глаза.

Здесь был сэр Мармадьюк. Мейкпис снова поразили его размеры, и девочка вздрогнула, припомнив, как удирала от него по темным пустошам. При виде этого человека ее всегда одолевала паника, она замирала, словно мышь при звуках совиного крика.

Леди Эйприл, с белыми, как олово, острыми, как лезвие ножа, скулами и маленькими руками-лапками, примостилась на краю стула, наблюдая за Мейкпис немигающим, лишавшим присутствия духа взглядом.

Глаза Мейкпис скользнули по третьей фигуре, и мир будто изменил форму и исказился. Третий человек оказался намного моложе своих компаньонов и был одет в зеленый бархатный камзол и вышитые туфли. Каждый дюйм его фигуры был так же знаком ей, как линии на собственных ладонях. И все же некая невыразимая странность преобразила его. Сделала неузнаваемым, как в кошмаре.

Он наконец вскинул голову, чтобы взглянуть на нее, и губы дрогнули в улыбке. Она так хорошо знала каждую его черту: ямочки на щеках, крошечные шрамы и рубцы, оставшиеся после драк и свалок, и его честные руки забияки.

– Джеймс, – прошептала она, чувствуя, как рассудок затуманивается отчаянием.

Улыбка была чужой. Из глаз брата смотрели мертвецы.

Глава 17

– Нет, – очень тихо сказала Мейкпис. Но голос был таким слабым и безжизненным, что даже она сама почти его не слышала.

«Нет, Джеймс, нет. Я могу вынести все, кроме этого».

Она сознавала, что Старшие говорят о чем-то, но их слова падали вокруг нее, как град.

– Джеймс, – повторила она.

Похоже, ось, на которой был укреплен ее рассудок, сломалась.

– Перья Господни, она совершенно слабоумная! – отрезал сэр Мармадьюк.

– Нет, но она очень любила единокровного брата. – Старший Джеймс послал Мейкпис улыбку призрака, казавшуюся почти нежной. – Она была его преданным орудием. Оба забавлялись чем-то вроде игры. Воображали себя пленниками, подобно принцам в Тауэре, изобретали маленькие планы побега. Но искра гениальности в замысле всегда принадлежала ему. Она была предана брату, но слишком застенчива для таких заговоров.

Мейкпис сцепила зубы, боясь потерять самообладание. Если она ослабит узду, даст волю эмоциям, весь ад вместе с медведем может вырваться на свободу.

– И ты уверен, что она ничего не знала о похищении грамоты? – осведомилась леди Эйприл безжизненным, словно выточенным из камня голосом.

– О, девчонка спрятала ее на ночь по просьбе Джеймса, но понятия не имела, что это такое. – Губы Старшего Джеймса на миг сжались в угрюмой ухмылке. – Она была пешкой Джеймса, точно так же как Джеймс был инструментом Саймонда. Оба не знали, куда отправился Саймонд. И никто понятия не имел, что Саймонд намерен сбежать.

Хотя Мейкпис так и не пришла в себя от тоски и потрясения, но все же пыталась осознать правду. Джеймс одержим. Ее брат стал врагом.

Заледенев от внутреннего холода, Мейкпис вспомнила, что говорил лорд Фелмотт о воспоминаниях сэра Томаса: «Беспорядочная мешанина, как неразобранная библиотека».

Призраки, поселившиеся в Джеймсе, получили доступ к его воспоминаниям. Все, что знал Джеймс, теперь известно Старшим. Каждая тайная беседа. Каждый план. Каждый разделенный секрет… При этой мысли Мейкпис стало плохо. Плохо и холодно.

«Джеймса, должно быть, поймали и притащили в Гризхейз, чтобы поселить в нем призраков лорда Фелмотта».

И все же она ощутила укол сомнения. Голос нового Старшего не принадлежал Джеймсу, но и не походил на голос лорда Фелмотта.

– Неужели до этого дошло? – недовольно заметил сэр Мармадьюк, с нескрываемым презрением оглядывая Мейкпис. – Взгляните на нее! Как мы могли подумать о том, чтобы использовать эту рябую неряху?

– Но у нас нет такой роскоши, как время, – возразил Старший Джеймс. – Лорд Фелмотт быстро идет ко дну.

– Возможно, мы сумеем использовать ее в качестве временного убежища, пока не найдем что-то получше? – предложил сэр Мармадьюк.

Леди Эйприл издала пугающе неодобрительное шипение.

– Нет! Вы знаете, как сильно нам приходится рисковать каждый раз, когда мы избираем новое жилище! Если начнем переливаться из сосуда в сосуд, как избыток вина, некоторые просто прольются. Разве мы в последнее время не потеряли многих родственников?

– Действительно! – воскликнул Старший Джеймс. – Вспомните, во время последней передачи наследия мы потеряли двух членов нашего круга. После того как Саймонд проткнул нас, мы лежали, истекая кровью, целых пять минут, прежде чем этот мальчишка вернулся, чтобы нам помочь. Повезло еще, что все семеро наших не были потеряны навеки!

Так вот оно что! Призраки, поселившиеся в Джеймсе, не принадлежат Томасу Фелмотту. Раньше они населяли сэра Энтони, убитого Саймондом на поле боя. Джеймс, должно быть, вырвался из схватки, чтобы помочь умирающему родственнику, и появился как раз вовремя, чтобы призраки сэра Энтони им завладели.

Даже в своем оцепенении Мейкпис сообразила, что ей грозит ужасная опасность. Теперь в Джеймсе не осталось места для призраков, обитавших в сэре Томасе. А рядом больше нет никого, наделенного даром.

Джеймс и его дурацкий героизм…

Мейкпис закрыла глаза и попыталась дышать ровнее. Но чувствовала, как внутри скапливаются жар, безмолвная, беспомощная ярость и печаль.

«Тише, медведь, тише».

– Девчонку хотя бы учили чему-то? – спросил сэр Мармадьюк.

– Она умеет читать и писать, – поспешно ответил Молодой Кроу, – хорошо сидит в седле, но не более того. Девочка трудолюбива, но вряд ли годится для запасного сосуда. Очень сомнительно, чтобы ваши светлости посчитали ее подходящим домом.

– Все хуже и хуже, – прорычал сэр Мармадьюк. – Вы же знаете, насколько все легче, когда они как следует обучены! Носить оболочку необразованного болвана – все равно что пытаться танцевать гавот в сапогах для верховой езды! На подготовку сосуда могут уйти месяцы тренировки, у нас этих месяцев нет! Идет война, а нам нужен круг лорда Фелмотта во всей его силе!

– Мы уже до смерти замучились спорить на эту тему, – отрезала леди Эйприл. – Есть и другие запасные варианты, но они необходимы… обучены… воспитаны для определенных целей. Более того, они сейчас далеко и почти все сражаются во имя короля! Лорд Фелмотт угасает. Необходимо действовать сейчас.

– Женщина не может унаследовать титул или поместье лорда Фелмотта, – подчеркнул сэр Мармадьюк, но выглядел при этом скорее задумчивым, чем готовым продолжать спор. – В настоящий момент Саймонд – наследник в глазах закона.

– Предоставьте это нам, – посоветовала леди Эйприл. – Очень скоро мы пошлем депеши в Оксфорд и прикажем королю объявить Саймонда изменником.

Мейкпис задохнулась от этого небрежно-деловитого тона, но в то же время слова произвели на нее некоторое впечатление. «Мы прикажем садовнику подстричь эту изгородь. Мы прикажем портному подшить рукава. Мы прикажем королю объявить Саймонда изменником».

– Что же до других сложностей, – продолжала леди Эйприл, – Кроу все уладят. Когда Саймонда лишат наследства, следующий по линии наследников – вы, сэр Мармадьюк. Если позволите титулу перейти к вашему второму сыну Марку, которому не суждено унаследовать ваши поместья, мы сможем женить его на этой девушке, как только он вернется из Шотландии. Ваш сын официально примет титул лорда Фелмотта и возьмет на себя управление его поместьями, а неофициально будет жить по наставлениям супруги.

Старшие надолго замолчали. Только лица подергивались в судорогах. На глазах у девочки проходили три различных совещания. Три древних смертоносных комитета пытались принять решение.

– Но кухарка вряд ли подходящая партия для моего сына, – возразил сэр Мармадьюк.

– Ее можно сделать подходящей, – категорично заявила леди Эйприл. – Кроу, что у вас имеется по нашему делу?

Молодой Кроу откашлялся и открыл большую книгу в кожаном переплете.

– Мой отец нашел записи о некоей Мод Фелмотт, дочери сэра Годфри Фелмотта и Элизабет Венси. Оба происходили из боковой ветви семьи, и оба уже мертвы, пусть Господь примет их в свое лоно. Маленькая Мод прожила достаточно долго, чтобы принять обряд крещения, после чего ушла к своей вечной награде. Будь она жива, ей сейчас было бы пятнадцать… ровесница Мейкпис.

Предположим, Мод не умерла. Она выжила, стала подопечной семьи в одном из их шропширских поместий. А сейчас ее привезли обратно в Гризхейз, чтобы отпраздновать помолвку.

Так вот каким образом Мейкпис собираются превратить в «подходящую партию»! Ей дадут новое имя, новую историю, новых родителей и новое будущее. Помощница кухарки Мейкпис не просто умрет, а исчезнет, как мыльный пузырь, не оставив следов.

– Но… люди должны помнить настоящую Мод! – выпалила Мейкпис, поддавшись возраставшей панике. – В фамильном склепе наверняка есть плита с ее именем!

– Ее близкие родственники мертвы, а слуги разошлись кто куда, – ободряюще заверил Молодой Кроу, обращаясь не к Мейкпис, а к Старшим. – А имена с плит можно стесать.

Мейкпис представила Кроу, орудующих зубилом над маленькой надгробной плитой. И тут же вообразила, как они откалывают ее имя, лицо, ее суть…

– Мод – маленькая мертвая девочка, погребенная в земле! – Мейкпис знала о необходимости скрывать свои чувства, но все это зашло слишком далеко! – Я не могу украсть ее имя!

– Оно не украдено, а подарено! – поправил Молодой Кроу с широкой раздраженной улыбкой. – Думай об этом как о подержанном товаре!

– Но если я возьму новое имя, все начнут гадать, что случилось! – в отчаянии воскликнула Мейкпис. – Здесь все меня знают! В доме. В поместье. В деревнях. Если вы оденете меня как леди и станете звать Мод, все равно никого не одурачите! Все знают, кто я такая!

– И всем абсолютно безразлично! – холодно перебил Старший Джеймс. – Ты никому не нужное ничтожество. У тебя нет ничего такого, чего бы ты не получила от нас! И никто во всем графстве не поднимет голоса против нашей семьи! Если наши собаки погонят тебя по пустошам, пока не свалишься, никто тебе не поможет. А потом никто слова не вымолвит. Будешь той, кем мы прикажем быть. И если мы утверждаем, что ты наследница судьбы куда более великой, чем того заслуживаешь, и богатства, поражающего твое воображение, значит, таковой ты и станешь.

«Молчи, медведь. Молчи, медведь».

Новая тюрьма Мейкпис была куда роскошнее прежней: обтянутая зеленым шелком комната с лакированной мебелью и кроватью с вышитым пологом и балдахином. Она была заново обставлена, когда шли разговоры, что Саймонд, возможно, женится на наследнице. В сундуке для одежды лежали тонкое, чистое белье, юбка серебристого шелка, летний лиф из синего бархата, расшитый по вырезу жемчугом, и белый головной убор, отделанный таким тонким кружевом, словно его сплел паук.

На столе даже стояла ваза с двумя твердыми желтыми апельсинами.

Мейкпис иногда готовила блюда с апельсинами и восхищалась экзотическим жгучим ароматом кожуры, когда ее резала, но сама никогда не пробовала столь редкий фрукт. Но теперь при виде апельсинов ей делалось нехорошо.

Некоторое время она могла думать только о Джеймсе. Храбром, отчаянном Джеймсе, так влюбленном в собственные планы и неспособном видеть в них недостатки. Почему он не рассказал ей о своем сговоре с Саймондом? Возможно, гордился тем, что перерос ее и теперь будет строить планы с таким же взрослым мужчиной, а не с младшей сестрой. Но Джеймса больше не было. Осталось жилище для призраков. Такая же судьба постигла их дядю. Но потерян ли он навсегда?

Мейкпис поняла, что отчаянно цепляется за надежду. Два призрака из круга сэра Энтони были потеряны во время передачи наследия, а это может означать, что Джеймс получил пятерых призрачных «незваных гостей» вместо семи. Если внутри у него еще осталось немного места, возможно, его личность не погибла окончательно. Он молод, зол и упрям. Что, если он еще борется? Что, если его еще можно как-то спасти?

Однако прямо сейчас ей нужно подумать о собственном спасении. Саймонд сбежал. Сэр Роберт мертв. Война разбросала все «запасные варианты» и наследников. Лорд Фелмотт быстро идет ко дну. Когда он умрет, Фелмотты разорвут ее и в прах разнесут медведя, когда обнаружат, что он живет в ней. Тогда в Мейкпис вселятся семь древних надменных призраков, и она почувствует, как ее сознание задохнется и умрет.

Но может быть, сын сэра Мармадьюка откажется унаследовать поместья и жениться на ней? Возможно ли такое? Неужели ему по сердцу такая судьба? Кто пожелает жениться на девушке с огрубевшими руками, переполненной призраками его предков? Разве может он идти с ней по церковному проходу и надеть кольцо на палец под ее неотступным мертвым взглядом? Разве может спокойно увести чудовище вроде Мейкпис в свою спальню и зачать от нее наследников?

Но она сообразила, что значения это больше не имеет. К тому времени, как сыну сэра Мармадьюка сообщат о договоренности, ею уже завладеют призраки Фелмотта. Даже если он откажется жениться, будет слишком поздно ее спасать.

Мейкпис наспех обыскала комнату. Как она и ожидала, окна были чересчур малы и протиснуться сквозь них не получится. Она может подать сигнал из окна. Но снаружи нет ни единого дружеского глаза, чтобы этот сигнал увидеть. Дверь запиралась снаружи. В вышитой коробке для рукоделия не было ни ножниц, ни булавок – ничего, что можно использовать вместо оружия.

Мейкпис с силой прижала пальцы к вискам и попыталась спокойно подумать.

Старшие знали все, что знал Джеймс. Но Джеймс знал не все. Существовали тайники, о которых она так и не сказала ему, открытия, о которых никогда не упоминала. Он понятия не имел о приборе из слоновой кости, украденном Мейкпис из драгоценной коллекции навигационных инструментов сэра Томаса, о тряпичной веревке, которую она постоянно удлиняла всякий раз, когда ей в руки попадал никому не нужный клочок ткани. И главное, она никогда и словом не обмолвилась о медведе.

«Я доверяю тебе», – часто твердила она ему. Но было ли это правдой?

Нет, осознала она с чувством, похожим на грусть. Все эти годы, даже строя совместные с Джеймсом планы, в глубине души она ждала, что он предаст ее. Когда же Мейкпис увидела в нем сонм давно усопших врагов, отвечавших ей мертвенными взглядами, в сознании поднялась настоящая буря. Но в этой буре существовал центр, тихая сердцевина, где спокойный, полный облегчения голос говорил: «А, наконец-то. Больше не нужно ждать, когда упадет меч».

Она всегда любила Джеймса. Но на деле никогда ему не доверяла. И почему-то это было самым грустным открытием.

Внимание Мейкпис привлек листок с новостями, лежавший на туалетном столике. Чтение, как обычно, было медленным и болезненным процессом, но ей хотелось узнать, нет ли каких вестей о Саймонде и как идет война.

Листок был явно напечатан кем-то, стойко преданным делу короля. В половине историй описывалось, как королевские войска выживают благодаря мужеству и Божественному вмешательству. Другая половина напыщенно разглагольствовала о войсках мятежников, совершавших ужасные преступления, убивавших женщин и детей, сбивавших головы с каменных статуй святых и сжигавших стога сена.

Кроме этого было полно историй о чудесах. Рассказывалось о невыносимо холодной ночи после сражения при Эджхилле, когда раны и увечья сияли мягким неземным светом, а утром почти зажили.

Одна история привлекла внимание Мейкпис.

Один солдат из Дербишира, едва выживший в битве, где многие погибли, позже, к великой печали близких, стал вести себя очень странно, а внешне преобразился до неузнаваемости. Он твердил, что его терзает призрак одного из мертвых товарищей, который не давал ему ни сна ни отдыха, но постоянно нашептывал что-то в его голове и заставлял говорить непонятные вещи и странно двигаться. Оксфордский хирург по имени Бенджамен Квик оперировал солдата. Просверлил маленькую дырку в черепе с помощью им самим изобретенного инструмента. После операции пациент стал самим собой и больше никогда не жаловался на призраков.

Мейкпис читала и перечитывала историю. В душе снова затеплился крошечный огонек надежды. Вполне возможно, что доктор просто излечил человека от лихорадки или наваждения, но что, если солдата действительно преследовали призраки? Можно ли изгнать духов с помощью нового открытия в науке и медицине?

Такое никогда раньше не приходило ей на ум. Если в теле Джеймса все еще сохранились хотя бы следы его прежнего, возможно, доктор сумеет спасти брата.

Глава 18

В воскресенье, когда настало время церковной службы, Мейкпис заняла свое новое место на галерее вместе с семьей. После того как священник в последний раз произнес «аминь», слугам было позволено выйти из часовни, но Старшие остались сидеть. Мейкпис ничего не оставалось, как последовать их примеру.

Наконец шаги живых затихли. Воцарилось гробовое молчание.

Священник заговорил снова:

– В последней битве у Хангердонского холма Всемогущий Господь в своем бесконечном милосердии унес из этого мира многих своих слуг и собрал у своего престола, где они, покрытые славой, будут стоять вечно.

Потом он говорил о двух давно усопших Фелмоттах, которые были потеряны для этого мира, когда клинок Саймонда покончил с жизнью его дяди: Робине Бруксмире Фелмотте, рыцаре-командоре в царствование Генриха III, и Иеремии Фелмотте из Титсбери, победителе в сражениях при Крейке и Барнсовере, члене Тайного совета при четырех королях.

Время от времени Мейкпис казалось, что она слышит слабый змеиный выдох кого-то из Старших у себя за спиной. Возможно, это шелестящее шипение – все, что они могут предложить вместо слез. Они потеряли друзей и родных, которых знали. На которых рассчитывали в течение веков. Возможно также, что эта потеря грубо напоминала им о собственной недолговечности. Один быстрый удар клинком, несчастный случай – и они лишатся вечности. Они не могут вопить и кричать, как призраки простых презренных людей, и просто растаять в воздухе.

Имена сэра Роберта и сэра Энтони были упомянуты кратко. Их трагедия вторична. Они всего лишь разбившиеся бутылки, из которых пролилось бесценное вино.

После службы портниха сняла мерки с Мейкпис, а сапожник обмерил ее ноги. Сейчас, когда она стала Мод, ей требовалось много новой одежды. Разумеется, никто и не подумал спросить, какие цвета и фасоны она предпочитает.

В первой половине дня к ней пожаловала сама леди Эйприл.

– Открой рот, – велела она и, когда Мейкпис неохотно повиновалась, пристально уставилась на ее зубы, после чего настояла, чтобы девочка распустила волосы, и провела по прядям расческой с тонкими зубьями, которую тоже исследовала на предмет вшей.

За этой процедурой последовали вопросы, заданные тем же холодным, бесстрастным тоном. Есть ли у Мейкпис блохи? Зуд или боли? Она все еще девственница? Бывают ли головные боли? Боли в спине? Головокружения? Пила ли когда-нибудь Мейкпис крепкое спиртное? Становится ли ей плохо от какой-нибудь еды? После всего этого Мейкпис объявили, что ей предстоит искупаться в ванне.

Девочка с трепетом приняла новость. Она еще никогда не мылась в ванне и слышала, как люди говорили, что ванны опасны. Вода может просочиться внутрь через поры в коже и навлечь самые разные болезни.

Обычно Мейкпис, как большинство людей, просто обтиралась тряпкой, но даже в этих случаях не раздевалась, а снимала несколько предметов одежды, опасаясь замерзнуть. Нагота – лучший способ простудиться.

Несмотря на ее протесты, в комнату внесли большую фамильную деревянную ванну и поставили перед пылающим камином. На лестнице слышался топот ног: это слуги таскали из кухни ведра с горячей водой.

– Нельзя ли поставить ширму вокруг ванны, чтобы уберечься от сквозняков?

Мейкпис почувствовала, что краснеет. Она не слишком спешила раздеться перед леди Эйприл. Хотя у старухи и женское тело, но Мейкпис знала, что сборище призраков, населявших его, возможно, состоит из мужчин. Если Фелмотты сохраняли призраки тех, кого считали «важными», вряд ли в их числе было много женщин.

– Как быстро ты учишься быть стыдливой!

Трудно сказать, был ли тон леди Эйприл пренебрежительным или одобрительным. Улыбка была слишком тонкой, чтобы понять ее смысл.

Но вокруг ванны все же развесили простыню, сделав импровизированную палатку, чтобы оградить Мейкпис от любопытных взглядов. Как только все было сделано, леди Эйприл покинула комнату.

Мейкпис в одной рубашке осторожно вошла в уже начавшую остывать воду и села на край ванны. Медведь нервничал, но успокоился, поняв, что вода не кусается. Мейкпис пыталась не думать об открывшихся порах, создавших тысячи крошечных дырочек в ее обороне. Однако в тепле и паре было нечто роскошное и сонно-успокаивающее. Она неуклюже плеснула на себя водой, наблюдая, как ее мозоли светлеют и размягчаются.

Тихий шум на другом конце комнаты подсказал, что дверь снова открылась. Простыня-ширма раздвинулась, и Мейкпис увидела одну из горничных, Бет-хлопотунью. Она держала щетку и горшочек с натертым белым мылом, смешанным с сухими лепестками. Медведь уловил запахи золы, масла и лаванды и немного растерялся, поскольку не понимал, опасно ли мыло или его можно есть.

– Бет!

Это было первой возможностью Мейкпис после продвижения по социальной лестнице поговорить с другой служанкой без посторонних глаз. Она понизила голос до шепота:

– Бет! Мне нужна твоя помощь.

Бет вспыхнула, но не подняла глаз. Только встала на колени у ванны и, словно не слыша, принялась взбивать пену.

– Я пленница, Бет! Это красивая клетка, но на двери замок и меня день и ночь охраняют! Мне необходимо сбежать из Гризхейза!

Но Бет отказывалась взглянуть на нее. Слишком поздно говорить о дружбе. Мейкпис всегда старалась держаться подальше от других слуг, чувствуя, что невидимая граница между ними в любую секунду может превратиться в пропасть. Теперь она понимала, что Бет, должно быть, думала о ней точно так же. Кто может ее винить? И к чему проявлять симпатию к поросенку, которого откармливают для праздничного стола?

Но тут Бет на мгновение встретилась с ней глазами.

«Пожалуйста, – говорил ее испуганный взгляд. – Пожалуйста, не надо».

– Тебе приказано не разговаривать со мной, верно? – прошептала Мейкпис. – Но нас никто не слышит. А я им не скажу.

Бет бросила на нее еще один быстрый взгляд, и на этот раз Мейкпис безошибочно прочла в нем страх и недоверие.

«Конечно, скажешь», – безмолвно отвечала девушка.

И тут Мейкпис поняла. Сама она не донесет Фелмоттам на Бет, но вскоре уже не будет собой. Она станет сосудом, а ее новые жильцы неспешно пролистают все воспоминания и обнаружат маленькое ослушание Бет.

– Дай мне щетку, – велела Мейкпис с упавшим сердцем, – я сама потру себе спину.

У Бет задрожали губы. Она с отчаянным видом огляделась.

– Нет! – прошептала она, панически сморщившись. – Пожалуйста, не отсылайте меня! Я… мне велели вымыть вас и посмотреть, нет ли прыщей, или язв, или шрамов… признаков болезней.

Так вот почему принесли ванну! Ее по-прежнему оценивают на пригодность в качестве члена семьи.

Тем не менее она не могла справиться с подозрением, что ее просто стирают, как белье, которое потом можно надеть.

– В таком случае расскажи о каждой бородавке! – рявкнула Мейкпис. – О каждом шраме, мозоли и волдыре! Зачем останавливаться? Расскажи, что я по-прежнему безумна и бьюсь в припадках! Расскажи, что я беременна и больна сифилисом!

«Они все равно заберут меня, но я хочу, чтобы при этом их тошнило от омерзения. Если я заставлю их испытать хотя бы крупицу того, что испытываю я, это и будет победой!»

«Медведь, медведь, прости меня, медведь! Я обещала, что когда-нибудь мы будем свободны, но этому не суждено случиться.

Я хотела защитить тебя. Поэтому и твердила, чтобы ты молчал и сдерживался. Чтобы о тебе никто не узнал. Успокаивала тебя. Покорила. Я не собиралась укрощать тебя, медведь, но именно так получилось.

Прости, медведь».

Когда настал вечер, Мейкпис увидела, как во двор въехал и остановился экипаж. Вокруг немедленно поднялась суета, и ненадолго она позволила себе надеяться, что вернулся кто-то из наследников или запасных сосудов или нашли Саймонда. Но из экипажа никто не вышел и никто туда не вошел. Он просто стоял и ждал. Сумерки окрашивали дерево в тусклое серебро.

Не пролетело и часа, как за ней пришли.

Маленький столик был достаточно тяжел, чтобы послужить оружием, и при этом достаточно легок, чтобы она смогла его поднять. Мейкпис встала за дверью и, когда она открылась, размахнулась и со всех сил атаковала первого, кто вошел. Девочка надеялась, что это будет один из Кроу, которые, по крайней мере, были простыми смертными.

Но это был не Кроу, а сэр Мармадьюк с его многовековой памятью о ложных выпадах и парированных ударах. Он протянул руку и вырвал у нее столик с быстротой разящей гадюки. Она сопротивлялась, когда ей связывали ноги и руки. Пыталась брыкаться, ударить кого-то головой и не сдавалась, даже когда ее несли вниз. И дралась всю дорогу до часовни.

Глава 19

Часовня превратилась в дом с привидениями. Здесь горело всего с полдюжины свечей – одинокие огоньки во мраке. Они освещали мраморные таблички, алебастрового рыцаря, деревянную скульптуру покойного аристократа, окруженную приземистыми плакальщиками.

Мейкпис могла только гадать, чьи это гробницы. Похоже, вечно мертвые были единственными светлыми пятнами. Единственными реальными вещами, сияющими в колодце тьмы.

Но Мейкпис была реальной. Веревки, больно впивавшиеся в запястья, были реальными. Безжалостная хватка сэра Мармадьюка и Молодого Кроу была реальной.

– Мистрис Гоутли! – завопила она так громко, что голос богохульным эхом отдался по всей часовне. – Бет! Элис! Помогите мне.

Но они не посмели бы прийти на помощь, и Мейкпис это знала. Она совсем одна. Зато другие слуги могли услышать, а это означало, что они запомнят. Мейкпис хотела, чтобы они поняли: она пришла сюда не покорно и не по доброй воле. Если они запомнят это, она останется чем-то. Хотя бы шрамом на их воспоминаниях. Укором совести, который они попытаются игнорировать.

Одна свеча стояла на алтаре, накрытом пунцовой тканью. Темно-красной, траурно-красной. Вышитый серебром крест на краю алтаря казался трещиной на языке.

Перед алтарем стояли два стула. Совсем как в Двенадцатую ночь. На одном сидел немощный лорд Фелмотт. Голова бессильно валилась набок, глаза поблескивали в свете свечи и двигались, двигались, как насекомые, застрявшие под стеклом.

На второй – троноподобный, на котором сэр Томас бился в судорогах в ночь принятия наследия, – силой усадили Мейкпис. Связанные за спиной руки больно давили на поясницу. Молодой Кроу обмотал девушку веревкой и привязал к спинке стула.

– Перестань выставлять себя напоказ! – прошипела леди Эйприл, появляясь из темноты. – Ты в доме Господнем, выкажи хоть немного уважения!

– В таком случае пусть Господь услышит меня!

Эта угроза была единственной, которую могла придумать Мейкпис. И была единственная сила, к которой она могла воззвать. Сила более устрашающая, чем Фелмотты.

– Бог все видит! Он видит, что вы творите! Увидит, что вы меня убиваете. Увидит вашу черную магию…

– Да как ты смеешь?! – воскликнула леди Эйприл.

На мгновение казалось, что она ударит Мейкпис, однако поднятая рука медленно опустилась. Ну разумеется, разве она посмеет поставить синяк на щеке, которая скоро будет принадлежать лорду Фелмотту!

– Наши традиции получили благословение обеих церквей, – процедила старуха, – и шестерых пап. Именно Господь благословил нас способностью продолжать жить, веками собирая накопленную мудрость! И мы, в свою очередь, верно ему служили: многие Фелмотты стали священниками, а некоторые возвысились до епископов и даже до архиепископов! Бог на нашей стороне! Как ты смеешь проповедовать нам?

– В таком случае расскажите это всем! – отрезала Мейкпис. – Расскажите миру, как ваши мертвецы крадут тела живых! Расскажите, что получили разрешение Бога, и посмотрим, что вам ответят.

Леди Эйприл подошла ближе. Откинула с лица Мейкпис непокорную прядь волос. Перехватила ее шею полоской ткани, как раз под подбородком, и завязала концы на спинке стула.

– Я скажу тебе, – выговорила леди Эйприл ледяным тоном, – что на самом деле нечестиво и неестественно. Неповиновение, неблагодарность, дерзость.

Мейкпис знала, что старуха не шутит. Призраки леди Эйприл были уверены, что таков естественный порядок мира, яркого и сияющего. Как пламя вздымается вверх и вода бежит вниз с холма, так все находит свой предопределенный уровень. Словно огромная пирамида с непритязательными массами в самом низу. Потом идет средний класс. Еще выше – аристократы и, наконец, Господь Всемогущий в качестве сияющей вершины. И каждый класс смотрел на тех, кто повыше, с покорностью и благодарностью.

Неповиновение для леди Эйприл было хуже грубости. Хуже преступления. Неповиновение нарушало естественный, установленный Богом порядок. Все равно что вода, текущая в гору, мыши, питающиеся кошками, луна, источающая кровь.

– Вы все – отродье дьявола! – бросила Мейкпис. – И нет никакого благочестия в том, чтобы повиноваться вам!

– Кроу, – холодно велела леди Эйприл, – держите ей голову.

Молодой Кроу вцепился в голову Мейкпис, удерживая ее на месте, и, пока она пыталась высвободиться, леди Эйприл стиснула ей челюсть, заставляя широко раскрыть рот.

– Помогите! – только и смогла завопить Мейкпис, прежде чем широкую деревянную трубку втиснули ей в рот, раскрыв его так широко, что заныли челюсти. Зря она кричала. Зря потратила последнее слово. Никакие друзья не придут на помощь.

И тут от входа донесся скрипучий нервный голос:

– Милорд, миледи…

В дверях часовни стоял Старый Кроу.

– Считаете, что это самое подходящее время? – гневно бросила леди Эйприл, все еще сжимая вставленную в рот Мейкпис трубку.

– Простите… На пустошах замечен костер. Вы сами приказали, на случай если мы увидим что-то…

– Мы этим займемся, – хрипло пробормотал сэр Мармадьюк и направился к двери, но, поколебавшись, остановился. Лицо у него судорожно морщилось, словно в конвульсиях.

– Вы все еще хотите ехать сегодня вечером, леди Эйприл? Если вражеские войска близко, дороги будут опасными, – остерег он еле слышно.

– Нам это известно, – резко ответила леди Эйприл. – Поэтому все должно быть сделано быстро, чтобы мы сумели уехать. Мы везем срочные депеши и деньги для короля и поэтому должны отправиться в путь сегодня, если хотим встретиться с нашим гонцом. Мы не можем позволить себе застрять здесь.

– В таком случае отдайте вашу печатку человеку которому доверяете, и пошлите вместо себя.

– Отдала бы, если бы кому-то здесь доверяла.

Тонкие губы леди Эйприл на секунду растянулись и тут же сморщились. Похоже, мышцы лица давно разучились улыбаться.

– Поезжайте! Мы все уладим! И прикажите Кэтмору держать экипаж наготове: мы скоро спустимся.

Сэр Мармадьюк в сопровождении Старого Кроу вышел из часовни. Дверь за ними закрылась.

– Нужно, чтобы ее рот и глаза были открыты, – велела леди Эйприл.

Молодой Кроу, все еще сжимавший голову Мейкпис, поднял ее веки большими пальцами и вынудил открыть глаза, мгновенно наполнившиеся слезами. Мир стал расплываться. Ее заставили открыть глаза и рот, чтобы призракам было легче войти. Мейкпис извивалась и безмолвно вопила, пытаясь освободить руки.

– Поздно жаловаться, Мод, – продолжала леди Эйприл. – Ты согласилась на это. Согласилась каждой ночью, которую проспала под нашей крышей, каждым обедом за наш счет. Твои плоть и кости сделаны из нашего мяса и питья. Они наши. Поздно плакать над расплатой. Это твой шанс выказать свою благодарность.

Мейкпис чувствовала, как по щекам течет влага. Глаза слезились от боли в насильно раскрытых веках. При этом Мейкпис по-дурацки злилась, представляя, что леди Эйприл подумает, будто она плачет. Лица остальных казались просто небрежными мазками в слабом розоватом свете свечей.

– Милорды, – объявила леди Эйприл куда более почтительным тоном, – путь для вас готов.

Мейкпис поняла, что старуха, должно быть, обращается к призракам, ожидавшим внутри лорда Фелмотта.

– Девушка крайне недисциплинированна. Вашему лазутчику лучше идти первым, усмирить ее и подготовить для вашего круга.

«Лазутчику?»

Мейкпис впервые слышала это слово, но от него озноб пробежал по спине.

Последовала длинная пауза. Но молчание казалось осязаемым, словно воздух перед дождем. И шипение… щекочущее уши шипение. Шепоты… слабое, шелестящее царапанье звуков.

И тут Мейкпис увидела нечто вроде пряди, мелькнувшей между губ Томаса Фелмотта, как змеиный язык дыма. Его рот безвольно открылся, и странная прядь протянулась дальше, свилась и стала разбухать: мягкий извилистый плюмаж тени. Он не колебался, не бился, не таял. Наоборот, продвигался вперед, волнообразно, целенаправленно, стелился по направлению к ней.

Мейкпис снова вскрикнула, стала вырываться и безуспешно попыталась вытолкнуть трубку языком.

Шепот стал громче. Всего один голос что-то неразборчиво бормотал, рассыпая пыльные щепки звуков. Она наблюдала за тенью, что колебалась, словно слепец, но при этом подвигалась все ближе к ее лицу. Это был дым и в то же время не дым. Но он душил свет.

И тут тень одним гибким движением прошлась по лицу и влилась в рот. В глазах у Мейкпис потемнело, изображение исказилось, когда Это скользнуло внутрь.

Лазутчик был в ее сознании. Она снова кричала, кричала и не могла остановиться, даже если и захотела бы. Потому что чувствовала, как он скользит и шарит по ее мыслям, легкий и настойчивый, как моль. Он силой пробился в самые тайные ее уголки, и как же было неправильно, как дурно ощущать его там. Словно огромный червь извивался в голове. Она мысленно набросилась на него, но червь обвил ее. Вынудил отступить. С размаху придавил Мейкпис к стенкам ее собственного черепа, чтобы освободить место для себя.

Но в воплях Мейкпис слышался не только ужас. В нем была и ярость, постепенно вылившаяся в рев. И ревела не только она.

Неожиданно она учуяла медведя. Почувствовала вкус медведя. Ее кровь пылала, подобно раскаленному металлу. Рассудок был в огне. Где-то в ее черепе медведь размахнулся и ударил – неуклюжий скользящий удар, нанесенный с жуткой темной силой. Удар, сотрясший ее до мозга костей. Ей стало нехорошо, но все равно чувствовалось, как медведь рвет лазутчика, который дергался и извивался, словно ошпаренная змея.

Раздался ужасный сухой треск, и Мейкпис поняла, что прокусила деревянную трубку. Щепки вонзились в десны, когда дерево не выдержало. Она попыталась растянуть веревки, связывавшие запястья, и они вдруг порвались. Девочка схватилась за полосы ткани вокруг груди и шеи и стала дергать за них, пока и они не лопнули.

Леди Эйприл отскочила назад со скоростью, не соответствующей ее возрасту. А Молодой Кроу не успел удрать, не успел даже уклониться, и страшный, оглушающий удар Мейкпис пришелся ему в висок и швырнул через всю комнату. Он ударился о ряд церковных скамей с такой силой, что вся дубовая масса досок пошатнулась и стала валиться, как костяшки домино.

Мейкпис встала, выплевывая обломки трубки и струйки дыма, оставшиеся от разорванного призрака. Окружающий мир, пульсируя, возвращался к ней. Способность мыслить оказалась чайкой, затерянной в буре. Мейкпис стала медведем. Медведь стал Мейкпис.

Вспышка осознания. Леди Эйприл со скоростью, рожденной веками практики, выхватывает из рукава кинжал и вопит, вопит, срывая голос. Зовет на помощь? Помощь живых? Помощь мертвых?

Еще одна вспышка. Красная полоска боли поперек груди. Леди Эйприл обладала быстротой стрекозы. И лезвие кинжала леди Эйприл стало красным. Но боль и тошнота были всего лишь нотами в штормовой музыке, наполнившей голову Мейкпис.

Молодой Кроу лежал у ее ног, ошеломленный и обессиленный. Одна рука была неловко вывернута. Он глянул на нее, и она увидела безумную девчонку, отраженную в его тусклых глазах. Но тут его глаза метнулись к чему-то за спиной Мейкпис. Леди Эйприл, поднявшая его шпагу. Леди Эйприл, готовая атаковать.

Внезапно холодные, ледяные глаза леди Эйприл заглянули глубоко в глаза Мейкпис и увидели медведя.

Мейкпис заметила нечто похожее на потрясение в этих древних глазах. Заметила вопрос: «Девочка, что ты наделала»?

Но в это мгновение Мейкпис с ломающей черепа силой выбросила вперед руку-лапу. Чудовищный удар сотряс каждое сухожилие в ее руке.

Мгновение мрака. Вспышка.

Леди Эйприл скорчилась на полу. Теперь она казалась куда меньше прежней леди Эйприл. Спящая старуха. Истекающая кровью.

Мейкпис встала, ловя губами воздух. Мысли и зрение резкими толчками то зажигались, то гасли. Где она?

Часовня. Озерки света. Сломанное дерево. Два тела на полу. Боль, разливавшаяся повсюду, или, может быть, многоцветный свет из оконного витража.

«Думай. Думай!»

Мейкпис против воли нагнулась, чтобы коснуться запястья леди Эйприл. Она боялась, что змееподобные призраки, извиваясь, вырвутся из старухи и метнутся к ее рту. Но она должна знать.

Пульс бился: зловещая, неустанная дрожь жизни. Присмотревшись, Мейкпис заметила, что лежавший рядом Молодой Кроу тоже дышал.

Вспомнив о дыме-змейке, силой прорвавшемся в ее разум, Мейкпис испытала мгновенное кошмарное искушение с силой наступить на череп леди Эйприл и раздавить его, как яичную скорлупу. Но она не сделала этого.

«Они заслуживают смерти, – думала Мейкпис как в бреду, – но я не заслуживаю звания убийцы».

– Думай, – шептала она себе. – Думай!

Ее взгляд упал на серебряное кольцо-печатку леди Эйприл. Она долго смотрела на него, и в голове стал складываться план. Нет, нечто слишком безрассудное, чтобы именоваться планом. Отчаянная, смехотворная игра. Но это все, что у нее было.

Мейкпис опустилась на колени и расстегнула на леди Эйрпил плащ с капюшоном. Лапы болели, пока она возилась с застежкой. Нет, болели руки. Ее руки.

Она стащила с морщинистых рук старухи кольцо и перчатки. Стащила мешочек, висевший на поясе, и сумку. Потом поспешно накинула плащ, натянула перчатки, надела кольцо. Рассовала остальную добычу по карманам, а в последний момент захватила и кинжал. Она помедлила лишь затем, чтобы глянуть на другой стул, где полулежал лорд Фелмотт. Его глаза жили. И следили за ней.

Он по-прежнему выглядел сэром Томасом, и казалось жестокостью оставлять его здесь. Но что поделать?

– Простите, – прошептала она.

Было десять часов вечера, и даже под властью опьяневшего от разгула медведя Мейкпис знала, каким маршрутом лучше идти, чтобы избежать лишнего внимания. Все эти годы она старалась запоминать различные проходы и коридоры, знала, где скрыться, где можно пройти бесшумно, а где твои шаги отдаются эхом. Все это стало для нее второй натурой, что было к лучшему, поскольку сегодня ее первая натура больше не вела себя естественно…

Мейкпис едва успела нырнуть в тень подоконника, как мимо прошагал сэр Мармадьюк. Она не смела дышать, пока он не скрылся из виду. Сэр Мармадьюк не бежал, так что, скорее всего, не слышал криков леди Эйприл. Но как только он войдет в часовню, сразу увидит разрушения и два тела на полу. Еще несколько минут – и он поднимет тревогу.

Мейкпис бросилась в длинную галерею первого этажа, сняла шлем с рыцарских доспехов и вытащила приготовленные на случай побега свертки и старательно сшитую из тряпок веревку.

Времени пробираться во двор из кухни не оставалось. Но она не могла рисковать и выйти из парадных дверей. На расстоянии или в темноте она в своей краденой одежде могла сойти за леди Эйприл. Но в большом зале будет слишком много народа и свечей, чтобы остаться незамеченной.

Придется поставить на карту все – и проиграть.

Она наскоро привязала конец веревки к старому держателю факела в стене. Открыла ближайшую оконную створку. Окна тянулись вдоль боковой стены дома и выходили на темную дорожку из каменных плит за углом от основного двора. Замирая от страха, Мейкпис сбросила в окно свободный конец веревки и взобралась на подоконник. Обмотала веревку вокруг рук и принялась спускаться, стараясь кончиками пальцев ног нащупать в темноте щели между камнями. Опираясь на них, Мейкпис продолжала спускаться. Она слышала хриплые звуки собственного дыхания и треск рвущихся ниток, которыми когда-то старательно сшивала тряпки.

Веревка лопнула, когда Мейкпис была в четырех футах от земли, но она умудрилась приземлиться аккуратно, не особо ушибившись. Опустив капюшон пониже налицо, она с притворно уверенным видом обогнула дом.

Сквозь ткань капюшона Мейкпис могла различить очертания ожидавшего экипажа и силуэт кучера, сидевшего на козлах. Оставалось надеяться, что кучер увидит только плащ леди Эйприл и не станет удивляться появлению хозяйки из-за угла.

Мейкпис подняла руку в перчатке, так чтобы кольцо поблескивало в слабом лунном свете. Силуэт кучера почтительно кивнул и коснулся лба. Дверь экипажа была открыта. Девочка подошла ближе, поставила ногу на ступеньку. Осмелилась поднять голову и… оказалась лицом к лицу с мистрис Гоутли.

Старая кухарка скорчилась на сиденье экипажа. Рядом стояла корзина с замотанными в муслин свертками. Припасы для путешествия леди Эйприл, разумеется.

Мистрис Гоутли потрясенно уставилась на Мейкпис и, тяжело задышав, прижала ладонь к груди. Мейкпис не сомневалась, что узнана, и могла только предположить, насколько виноватой и растрепанной выглядит. Девочка молча смотрела в широкое мрачное лицо наставницы, мучительницы и компаньонки. Женщины, которую она любила, но никогда не доверяла ей ничего важного. Губы Мейкпис зашевелились, придавая форму слову, которое прошептала ей Бет: «Пожалуйста».

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем мистрис Гоутли опустила глаза.

– Прошу прощения, миледи, – сказала она достаточно громко, чтобы услышал кучер. – Счастливой поездки.

С этими словами она прошла мимо Мейкпис, присела в неуклюжем подагрическом реверансе и похромала к дому.

Едва осмеливаясь верить в подаренный ей шанс, Мейкпис быстро вскочила в экипаж, дважды постучала в крышу, и кучер свистнул лошадям. Экипаж покатился к воротам.

«Спасибо, мистрис Гоутли, – думала она. – Спасибо».

Откуда-то из глубины дома послышались крики. Мейкпис показалось, что она различает голос сэра Мармадьюка.

– Закройте ворота, – доносились едва слышные слова. – Закройте ворота!

Но Мейкпис разбирала сказанное лишь потому, что прислушивалась. Зато кучер понятия ни о чем не имел. Потому что шаг сменился рысцой, а когда они выехали из двора и ворот, рысца превратилась в галоп. Мимо проносились липы, растущие вдоль аллеи. Скоро они оказались на главной дороге и помчались прочь. Морщинистые безразличные лица пустошей в лунном свете казались пронизанными серебром.

Часть 4

Джудит

Глава 20

Окна экипажа были занавешены. Прикрепленный к кольцу в потолке фонарь был прикрыт бумагой. Узкие лучи света танцевали на стенах.

Мейкпис было холодно и тошно. И она никак не могла унять дрожь. Болело все. Медведь спас ее, напав на тюремщиков, но несладко пришлось и ее телу. Теперь она чувствовала все синяки и шишки. Оставалось надеяться, что она ничего не сломала и не выбила зубы.

Во рту был привкус крови и раздавленной моли – все, что осталось от лазутчика, которого так легко разорвал медведь. Кем был этот дух? Возможно, ветераном дюжины жизней. Пытались ли эти жизни кричать в последнее мгновение существования? Но Мейкпис не испытывала скорби по призракам. Только глухой ужас при воспоминании о том, как она выкашляла останки уничтоженного лазутчика.

Она никак не могла заставить себя думать связно. Ощущала усталость медведя, который тоже оставался беспокойным и смущенным.

«Медведь! Медведь, что-то не так?»

Но он, похоже, впервые не слышал ее. Метался, словно ужаленный пчелой, словно слепой, не понимающий, что ему мешает. Мейкпис глубоко вдохнула, пытаясь его успокоить.

«Что сейчас делает сэр Мармадьюк?»

Она представила, как он врывается во двор и обнаруживает, что ее нет. Он отдает приказы, велит седлать коней, отправиться в погоню…

Экипаж ехал быстро, но не так быстро, как мчавшиеся во весь опор всадники. Широкая прямая дорога, ведущая к Лондону, прорезала пустошь. По обе стороны раскинулись открытые пространства. Экипаж на такой равнине виден за милю. Если они останутся на главной дороге, их в два счета перехватят.

Где она? Мейкпис отодвинула занавеску и выглянула. Мимо скользили деревья – черная вышивка на темно-серебряном небе. Промелькнул мильный камень, потом огромный утес, формой напоминавший мужской кулак. Светлый камень ярко выделялся на фоне темного вереска.

Мейкпис годами изучала маршруты побега, отмечала неприметные тропы. Если они там, где она думает, значит, впереди будет… Да! Именно! Острый силуэт сожженного молнией дуба. Мейкпис глубоко вздохнула.

– Кучер! – крикнула она, перекрывая стук копыт и звон сбруи. – Сверни налево! – Голос охрип от рева, но она пыталась подражать дребезжащему, повелительному голосу леди Эйприл. – После сломанного дерева!

Кучер кивнул и придержал коней. Если он и заметил что-то странное в ее голосе, то не подал вида. Возможно, один крик мало чем отличается от другого, если слышен за грохотом колес.

Он осторожно повернул экипаж, как было приказано, и они оказались на неровной старой дороге гуртовщиков, обсаженной высокими, подрагивавшими от ветра кустами дрока. Экипаж подскакивал, дергался и наклонялся, так что Мейкпис боялась, что они потеряют колесо. Но как раз тогда, когда она ощутила себя в относительной безопасности, экипаж замедлил ход и остановился. Кучер успокаивал коней тихим свистом. Мейкпис открыла рот, чтобы задать вопрос, но уловила звуки, которые уже услышал кучер.

Где-то позади, вероятно на широкой прямой дороге в Лондон, отдавался эхом стук копыт. Одна лошадь, возможно две. Мейкпис закрыла глаза и стала молиться, чтобы высокий дрок скрыл экипаж и чтобы его широкая крыша не поблескивала в лунном свете, как спинка огромного жука. Измотанная медвежьим буйством, она была слишком разбита, чтобы спрыгнуть на землю и бежать.

Стук копыт становился все громче, громче и в конце концов, казалось, приблизился на расстояние брошенного камня. Но ритм не прерывался. Лошади пролетели мимо. Топот стих. Всадники не заметили экипаж. А кучер не узнал в них людей из Гризхейза.

Они снова пустились в путь, и постепенно сердце Мейкпис перестало колотиться в таком болезненном ритме.

«Дьявол тебя побери, сэр Мармадьюк! Надеюсь, ты окажешься на полпути к Белтон-Пайк, прежде чем сообразишь, что упустил нас!»

Очевидно, кучер леди Эйприл привык путешествовать тайно, и это оказалось на руку Мейкпис. Когда они добрались до развилки, она приказала ему ехать ухабистой охотничьей тропой в лес. Черные деревья сомкнулись над ними надежной защитой. Под колесами сухо потрескивали сучья и хворостинки.

При свете фонаря Мейкпис исследовала свои увечья. Зубы оказались целы, хотя пришлось вытащить из десен несколько заноз. Кинжал леди Эйприл проткнул плечо, но рана была неглубокой. Однако все тело покрывали синяки и левый локоть сильно болел. Оглядываясь назад, она, кажется, вспомнила неприятное ощущение в руке – она порвала связку, когда швырнула на пол Молодого Кроу.

Тело желало заснуть, чтобы начать исцеляться. Голова становилась предательски тяжелой. Мейкпис встряхнулась, потом еще раз, снова и снова. Но усталость наконец взяла верх и накрыла сознание мягкой темной рукой.

– Эй!

Мейкпис дернулась и проснулась. Пробуждение оказалось таким неожиданным, что в желудке все перевернулось. Мейкпис мучительно долго моргала от бьющего в глаза фонаря, который держал мужчина с бледным щекастым лицом, искаженным недоумением и подозрительностью. Он стоял у двери экипажа, пристально глядя на Мейкпис.

Только тогда она вспомнила, где и почему находится. Этот глазеющий на нее человек, должно быть, кучер. Как называла его леди Эйприл? Кэтмор?

– Кто вы, черт возьми? – допытывался он.

Должно быть, ожидал увидеть леди Эйприл. Плащ, перчатки, кольцо. А нашел в экипаже измученную пятнадцатилетнюю девчонку! Что ей делать? Бежать?

Умолять, чтобы не предал ее?

Нет.

– Немедленно отведи свет от наших глаз, Кэтмор, – произнесла Мейкпис со всей несгибаемой надменностью, какую только могла изобразить. Вспомнив негнущуюся спину и тонкие красные губы леди Эйприл, она выпрямилась и сжала губы в едва заметную линию. – Наш сон нельзя прерывать. Нам необходимо хорошо отдохнуть, прежде чем доберемся до места.

Конечно, это игра, отчаянная и опасная игра. Она поставила все на то обстоятельство, что кучеру достаточно известно о Старших Фелмоттах, чтобы знать: они не всегда выглядят как Старшие Фелмотты.

Фонарь в руке кучера дрогнул. Мейкпис почти ощутила нерешительность и страх Кэтмора.

– Ми… миледи! Это вы?

– Конечно, – отчеканила Мейкпис. Громовой стук сердца отдавался в голове. – Считаешь, что я могу кому-то доверить это? – Она подняла руку так, что печатка сверкнула на свету.

– Нет-нет, миледи… Простите, миледи…

Кучер притих, изнемогая от раскаяния, и Мейкпис с трудом подавила вздох облегчения.

– Я… я не знал, что вы… перебрались в другую резиденцию. Могу я спросить?

– Не можешь, – поспешно отрезала Мейкпис – Достаточно сказать, что день был очень трудный.

К счастью, ее позаимствованный аристократизм позволял быть грубой и избегать вопросов.

– Почему ты остановился? Мы уже приехали?

– Нет, миледи. Я… мне показалось, что вы постучали в крышу.

– Ты ошибся, – заявила Мейкпис. И все же покалеченная рука разболелась с новой силой, словно обо что-то ударилась. – Нам еще долго ехать?

– Еще час – и мы окажемся в безопасном доме. Думаю… э… когда мы прибудем, как желаете, чтобы вас представили остальным, ваша милость?

Остальным?

Мысли Мейкпис в панике рассеялись, и понадобилась вся сила воли, чтобы снова согнать их в стадо. Посмеет ли она изображать леди Эйприл на встрече с этими «остальными»? Если они хорошо знают леди, то довольно скоро ее разоблачат. Может, приказать кучеру отвезти ее в другое место? Но это снова вызовет его подозрения. Маска Мейкпис была тоньше яичной скорлупы. Один хороший толчок – и она рассыплется.

– Скажи, что мы агент леди Эйприл, – решила она. Это показалось наиболее безопасным.

– Да, миледи. Какое имя вы предпочитаете?

В мозгу Мейкпис всплыла картинка из старой книги благочестивых историй. Разъяренная женщина с мечом в одной руке и отрубленной головой – в другой.

– Юдифь, то есть Джудит, – выпалила она импульсивно. – Джудит Грей.

Кучер почтительно коснулся лба и пошел к лошадям.

Мейкпис медленно выдохнула, но тут же нахмурилась при виде ободранных костяшек пальцев. Неужели рука действительно ударилась обо что-то с таким стуком, что услышал кучер? Мог медведь снова завладеть ее телом, пока она спала? Его почти позабытая неугомонность расстраивала ее. Три года он был ее родственной душой и вторым «я», но теперь она не знала, что с ним происходит, и не могла спросить.

«Он все еще озадачен и напуган дракой, – твердила она себе. – Вот и все».

Через час придется притворяться и выкручиваться на встрече с «остальными». На подготовку остается совсем мало времени. Если она хочет сойти за агента, посланного по делу леди Эйприл, необходимо понять, в чем это дело заключается.

На полу экипажа стоял сундучок. Он был заперт, но она нашла ключ в сумке леди Эйприл. Сундучок был так набит монетами, что у Мейкпис немного закружилась голова. Это, конечно, деньги для короля.

В мешочке леди Эйприл находился тонкий пакет с бумагами и крошечный пузырек. Мейкпис откупорила пузырек и с опаской поднесла к носу, боясь яда. Но содержимое пахло артишоками.

Потом она изучила бумаги при свете свечи. Чтение всегда давалось ей с трудом, но, как ни странно, этой невероятной ночью она легко разбирала написанное. Но какова бы ни была причина, она радовалась этому обстоятельству. Некоторые документы были отчетами о битвах. Были и крошечные листочки бумаги, исписанные странным шифром, знаками, которых Мейкпис не распознала.

Больше у нее не осталось сомнений. Леди Эйприл была шпионкой.

Ее внимание привлекло письмо, написанное четким, элегантным почерком:

«Приветствия моим друзьям и родственникам.

Если послание попало в ваши руки, значит, к этому времени я либо отказался от командования, либо погиб, пытаясь это сделать. Во втором случае вы, несомненно, скроете мои действия ради вашего драгоценного фамильного имени. В первом случае знайте, что к этому времени я сменил свои цвета на лучшие.

Конечно, вы назовете меня перебежчиком. Но в последнее время я обнаружил, что мое чувство долга склоняется к делу парламента. Лучше я изменю королю, чем своей совести. Должен признать, однако, что моя совесть была бы менее чувствительна, знай я точно, что родня ценит меня по достоинству. Увы, мне всего лишь позволили ждать вашей милости и молиться, чтобы вы нашли меня достойным вступить в ваши ряды. Больше я не желаю ставить на карту жизнь и душу в надежде завоевать вашу благосклонность.

Мне жаль солдат полка, но новые друзья вряд ли поверят моему обращению, если я не представлю свидетельства моей истинной веры.

Я забрал один пустячок из комнаты для документов, чтобы обеспечить свою безопасность. Если вы выступите против меня или если я замечу компанию Кроу из окна своей комнаты, парламент получит грамоту, а копии будут разосланы всем печатникам от Пензанса до Эдинбурга. Мир узнает вас как чудовищ, а короля – как покровителя чудовищ, и тогда посмотрим, куда дует ветер.

Будьте уверены, никакая благодарность не остановит мою руку, если я сочту, что мне грозит опасность. Кровь кровью, но долг мужчины – спасти шею, данную ему Богом.

Ваш любящий родственник

Саймонд Фелмотт».

Мейкпис с трудом удерживалась, чтобы не скомкать послание. Так вот оно, то наглое письмо, разбившее сердце лорда Фелмотта и одним ударом погубившее здоровье. Саймонд не просто дезертировал, а перебежал к силам парламента! Он заранее и хладнокровно планировал свое предательство!

«Мне жаль солдат полка, но новые друзья вряд ли поверят моему обращению, если я не представлю свидетельства моей истинной веры». Мейкпис несколько раз перечитала эти строки. Он намеренно подверг Джеймса и полк смертельной опасности и бросил перед лицом врага! Был готов пожертвовать ими всеми, чтобы завоевать одобрение новых союзников.

Она не винила Саймонда за желание отделаться от своего наследия. В конце концов, она сама несколько лет пыталась сбежать. Не стоит винить его даже за то, что заколол Старших. Но Мейкпис обвиняла его в предательстве Джеймса и целого полка его же арендаторов и слуг, людей, которые последовали за ним. Доверяли ему.

Значит, золотой мальчик Саймонд все-таки не был счастлив. Вернее, не был достаточно счастлив. Он принял бы на свои плечи бремя богатого лорда, даже был готов разыгрывать хозяина для бессмертных духов, будь при этом уверен, что со временем его дух будет сохранен, как их призраки. Но в этом он уверен не был. И очевидно, строил планы и ждал этого момента. Совсем как Мейкпис.

«Нет, не как я. Он ничем не лучше других Фелмоттов. Еще один богач, уверенный, что весь мир ему обязан, и готовый платить любую цену кровью при условии, что это будет кровь других».

Мейкпис шумно выдохнула, пытаясь успокоиться. Она, по крайней мере, узнала, что леди Эйприл собиралась передать письма, военные сведения и свидетельства предательства Саймонда гонцу, который направится в Оксфорд. Мейкпис не стала намного мудрее. Но, возможно, ее мудрости хватит, чтобы затеять игру намеков.

Сейчас у нее другая неотложная проблема. Леди Эйприл знала, куда едет экипаж. Как только старуха оправится достаточно, чтобы говорить, Фелмотты снова пустятся в погоню за Мейкпис. Более того, после встречи кучер наверняка будет ожидать приказа отвезти леди Эйприл назад в Гризхейз или в ее собственные поместья.

Вытирая лицо и заправляя косу под чепец, она пыталась придумать план.

Перед рассветом экипаж прибыл в безопасное убежище. Странно было видеть, как перед ней открывают и придерживают дверцу экипажа и предлагают руку, чтобы помочь спуститься.

Острое зрение медведя пронизало темноту и позволило Мейкпис разглядеть окружающий пейзаж. Они выбрались из леса, и теперь только несколько корявых деревьев портили вид унылых туманных горизонтов. Экипаж стоял возле одинокого дома, прислонившегося к холму, рядом с позеленевшим от сырости водяным колесом. Мельничный пруд душила ряска, но то тут, то там посверкивала короткая сабельная вспышка отраженного в воде лунного света.

На стук кучера дверь поспешно открыла пожилая пара. Хозяева низко поклонились. Судя по всему, они ожидали, что появится кто-то вроде Мейкпис.

– Все в порядке? – спросил кучер, когда пара повела их по темным холодным коридорам, пропахшим мышами и прошлогодним сеном.

– Последние несколько месяцев все было достаточно спокойно, – ответила хозяйка. – Правда, и у нас была своя доля ордеров на постой. Парламентские войска налетели, как стая саранчи, и опустошили кладовую. – Ее испуганный взгляд быстро скользнул по Мейкпис, словно женщина боялась ее неодобрения. – Клянусь, мы ничего не смогли сделать!

Мейкпис проводили в узкую маленькую гостиную, где яростно горели и плевались влажные дрова. Там она и нашла ожидавших ее «остальных». Ими оказались две женщины, и, судя по оживленной беседе, они хорошо знали друг друга. Когда вошла Мейкпис, обе замолчали.

Одна дама была высокой, с бесстыдно-рыжими волосами[5], они выбивались из-под шляпы с высокой тульей. На лице чернело с полдюжины крошечных кружочков из тафты. Мейкпис знала, что такие мушки сейчас в моде, но целых шесть?! Слишком много даже для модницы! Возможно, черные мушки скрывали под собой оспины. Мейкпис предположила, что эта женщина пережила куда более страшную встречу с оспой, чем она сама.

Другая была старой, широколицей, с тусклыми, туго заплетенными волосами цвета истертой веревки, прикрытыми шапочкой. Ее глаза были голубыми, как маленькие осколки неба.

Простая, как корыто для стирки, решила Мейкпис, но далеко не глупа.

Женщины наклонили головы в знак приветствия, но не возобновили беседы, пока хозяйка не вышла из комнаты. Рыжая особа внимательно осмотрела кольцо леди Эйприл и казалась удовлетворенной. Последовали быстрые, странно непринужденные представления. Рыжая звалась Хелен Фавендер, а старуха – Пег Корбл. У Мейкпис почему-то возникло ощущение, что эти имена такие же настоящие, как и Джудит Грей.

– Мы ожидали кого-то другого, – заявила Хелен. В голосе звучали легкие нотки шотландского акцента. Может, она из тех семей, которые приехали из Шотландии в Англию вместе с отцом нынешнего короля?

На ее пальце поблескивало серебряное кольцо, и Мейкпис предположила, что даже прямота женщины рождена уверенностью мелкопоместного дворянства. Настоящая кобыла, несколько необузданная, но при этом хорошо кормленная, ухоженная и даже имеющая небольшое пространство, чтобы вволю брыкаться.

– Моя хозяйка намеревалась приехать сама, – быстро заметила Мейкпис и при этом даже не слишком солгала. – Но возникли срочные обстоятельства, и ей пришлось быстро менять свои планы.

– Надеюсь, ничего прискорбного? – оживилась Пег, во взгляде которой одновременно читались сочувствие и любопытство.

– Она мне не сказала, – поспешно объяснила Мейкпис.

– Вы привезли деньги для его величества? – спросила Хелен и явно ободрилась, когда Мейкпис передала ей сундучок и ключ.

– Да… но планы изменились. – Она сделала рискованный ход. – Хозяйка приказала мне ехать с вами в Оксфорд.

Женщины обменялись пристальными взглядами.

– Ехать с нами? – спросила Хелен. – Зачем?

– Хозяйка велела мне передать сообщение из уст в уста. Его нельзя доверить бумаге.

Мейкпис надеялась, что эта история покажется достаточно правдоподобной и туманной.

– И все же доверила послание вам, – насмешливо заметила Хелен. – Раньше она использовала вас для подобных дел?

– Некоторые частные вопросы для ее милости…

– Какие вопросы? – перебила Хелен.

– А, перестаньте ощипывать бедную курочку, – упрекнула Пег. – Она не может открывать секреты своей госпожи.

Но, несмотря на добрую улыбку, в глазах ее стоял вопрос.

– Дорога неожиданно повернула не в ту сторону, и я хочу знать причины этого, – заявила Хелен. – И, дитя мое… На мой взгляд, вы слишком молоды для подобных дел. Нам придется пробираться мимо вражеских войск! И это не игра! А вдруг нас поймают? Повезет еще, если придется отдохнуть в Тауэре…

– Вам – возможно, – сухо заметила Пег, – а мне скорее выпадет повиснуть в петле, пока шея не вытянется и не станет прелестной, как у лебедя.

– А если одна из нас не знакома с тайной работой, нас, скорее всего, схватят, – продолжала Хелен.

– Не так уж я неопытна! – запротестовала Мейкпис. – Я вас не подведу! Обещаю!

– Леди Эйприл всегда ведет свою игру, – заявила Хелен, раздраженно вздевая руки к небу. – Впрочем, как и остальные. Если бы те, кто любит короля, могли действовать заодно, мятежников давно бы усмирили! Но мы все – словно играющие в темноте скрипачи, которые пилят по одним струнам, но при этом тычут друг другу в глаза смычками!

– Пожалуйста, не отсылайте меня! – попросила Мейкпис, сменив тактику. – Миледи никогда меня не простит!

– Это сообщение, которое вы должны передать… Оно действительно настолько важно? – спросила Пег.

– Настолько, что меня преследовали на дороге, – объявила Мейкпис, которую вдруг осенило вдохновение. – Несколько всадников на пустоши погнались за экипажем.

– Уверены, что отделались от них? – резко спросила Пег, немедленно растеряв доброту и материнский вид.

– Да, – кивнула Мейкпис. – Но мне это не понравилось. Все выглядело так, будто они знали о поездке. Это место безопасно? Многим людям о нем известно?

Втайне она понимала, как рискует каждую минуту, оставаясь в так называемом безопасном доме.

Хороший вопрос. Глаза дам встретились. Пег подняла брови.

– Мы собирались остаться на весь день…

– Но, возможно, не стоит ждать так долго, – закончила за нее Хелен. – Лошадям понадобится несколько часов на отдых, как, впрочем, и нам. Давайте уедем утром.

Мейкпис заметила, что ее, хотя и крайне неохотно, включили в это «нам». Хелен вовсе не возрадовалась, узнав, что незнакомая девушка станет ее спутницей. Но все же пока не решилась отказать.

Мейкпис понимала, что Хелен права. Поездка в Оксфорд будет трудной и опасной. Но она не могла забыть историю о докторе Бенджамене Квике, избавившем пациента от навязчивого призрака. Если верить листку с новостями, Квик жил в Оксфорде.

Если она сумеет найти этого таинственного победителя призраков, может, он подскажет ей способ, как бороться с Фелмоттами. Она не в силах отказаться от Джеймса и от надежды на то, что его истинное «я» существует. Что, если она сможет спасти его с помощью доктора, пока не стало слишком поздно?

Глава 21

Мейкпис, вздрогнув, проснулась с неясным ощущением, что ее кто-то сильно ущипнул за руку Она ужасно замерзла. Мир был очень темным. Камешки сильно кололи босые ноги.

«Где я? Как сюда попала?»

Спутанные мысли лихорадочно метались. Вчера Мейкпис легла спать в отведенной ей маленькой чердачной комнатке с узкой кроватью и несколькими одеялами. Сейчас она держалась за большое металлическое кольцо. Тьма перед глазами сменилась еще более глубокой тьмой, из которой доносились тихий храп и стук топчущихся по соломе копыт. Оказывается, Мейкпис стояла перед конюшней, придерживая открытую дверь. Над головой сверкали звезды.

«Что я делала?»

Не может быть, чтобы медведь пробрался сюда, собираясь сожрать лошадей! Он жадно присматривался к ним во время первого урока верховой езды, и Мейкпис было трудно переубедить его. Но это было очень давно.

«Медведь, почему ты привел меня сюда?»

Ей никто не ответил. Но вскоре в голове Мейкпис раздалось тихое рычание, такое холодное и глубокое, что, казалось, ответ доносится из ледяного сердца земли. Звук не был дружеским. Скорее предупреждением. Выражавшим абсолютную враждебность.

– Медведь, – потрясенно прошептала она, но, кроме молчания, ничего не дождалась. В поведении медведя что-то изменилось, но что именно?

Она вспомнила, как шерсть вставала дыбом на затылке псов, когда они чуяли запах незнакомца. Или как собаки рычали на друзей, когда бесились от слишком жаркого солнца. Ее кровь похолодела.

И тут она услышала тихое бормотание. Это не медведь. И она тоже ни при чем. Мейкпис подобралась ближе к месту, откуда несся шум, и выглянула из-за угла конюшни. Отсюда был хорошо виден дом. Ставни на одном окне были приоткрыты, и в щель пробивался яркий свет. Какой-то мужчина облокотился снаружи на окно и что-то шептал кому-то внутри.

На секунду Мейкпис запаниковала в совершенной уверенности, что незнакомец послан Фелмоттами. Они нашли ее! Приехали за ней! Но Мейкпис узнала голос хозяйки. Это она говорила с незнакомцем!

– Поезжай быстрее, – шептала хозяйка. – Доберись до Олдперри. Спроси капитана Молтси. Скажи, что шпионки-роялистки вернулись и что я сдержала слово.

Мужчина, подхватив фонарь, поспешил своей дорогой. Мейкпис поняла, что происходящее не имеет ничего общего с Фелмоттами. Хозяева дома работали на других людей.

Дрожа от холода, она ощупью пробралась к дому и не сразу отыскала входную дверь. Поспешно вошла, взобралась по темным узким ступенькам и постучала в дверь напротив своей комнаты, молясь, чтобы не ошибиться. И с облегчением увидела стоявшую на пороге Хелен с растрепанными волосами и свечой в руке. Мейкпис вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

– Нам нужно уезжать. – Она коротко пересказала подслушанный разговор. – Они нас предали. Послали человека, чтобы сообщить парламентским войскам, что мы здесь.

– Мне следовало догадаться, – процедила Хелен. – На этот раз они были такими запуганными, как никогда раньше. – Оглядев Мейкпис, она нахмурилась: – А что вы делали у конюшни в такой час?

– Иногда я хожу во сне, – быстро ответила Мейкпис, за что была награждена скептическим взглядом Хелен.

– Пф-ф-ф, возможно, так и есть, – вмешалась проснувшаяся Пег, которая со спокойной методичностью уже собирала вещи. – Вряд ли она сбежала бы в таком виде!

К своему величайшему стыду, Мейкпис сообразила, что на ней одна сорочка с длинными рукавами, которую она днем надевала под платье и в ней же спала ночью, и поспешно обхватила себя руками.

Хелен нахмурилась, поднесла свечу ближе и подняла рукав Мейкпис. При свете огонька были хорошо видны желтовато-коричневые синяки на руке девочки.

– С вами плохо обращались, – тихо заметила Хелен. – Хм… теперь я вижу, почему вы боитесь предстать перед леди Эйприл, не выполнив ее приказов. – Она устремила на Мейкпис странный пристальный взгляд, в котором, однако, мелькало нечто вроде сочувствия. – Идите оденьтесь, не то простудитесь от ночного воздуха.

Когда Мейкпис снова опускала рукав, она заметила кое-что еще помимо синяков. На руке розовело маленькое пятнышко, словно чьи-то пальцы сильно ущипнули нежную плоть.

Они без лишнего шума разбудили кучера и велели готовить экипаж и двух лошадей, принадлежавших Пег и Хелен. Вернувшись в свою комнату, Мейкпис вынула из мешка с дорожными припасами смену одежды: старый жакет цвета ржавчины, тайком купленный на рынке, и выцветшую серую юбку, которую отложила несколькими месяцами раньше. Юбка походила на нижнюю, но тут уж ничего не поделаешь. Волосы она спрятала под застиранный полотняный чепец.

Когда Мейкпис вернулась, Хелен и Пег встретили ее одобрительными взглядами и, казалось, вовсе не удивились ее превращению из леди в плохо одетую служанку. Обе были шпионками и, возможно, привыкли к таким метаморфозам.

Кучер, однако, ошеломленно уставился на нее, но еще больше изумился и встревожился, узнав, что Мейкпис не вернется вместе с ним.

– Поезжай кружной дорогой, – велела она ему, стараясь как можно лучше изображать манеры леди Эйприл. – И никому не говори, куда я поехала. Даже членам моей семьи.

Он наверняка сломается и выложит все при допросе. Но она сможет выиграть немного времени.

К тому времени как Мейкпис села на коня позади Пег, по небу протянулись светлые полосы. Хозяйка в замешательстве встала в дверях. Мейкпис было немного жаль ее, но вскоре дом на мельнице отдалился и исчез за деревьями.

Фелмотты научили Мейкпис ездить верхом. Но никакие уроки не подготовили ее к необходимости провести на лошади несколько часов. К тому же медведь не облегчал задачу. Он чуял лошадь и всегда терялся, когда оказывался на спине другого животного. Их лошадь постоянно пугалась. Может, и она чуяла медведя?

А медведь все еще не находил себе места и метался, словно в лихорадке. Конечно, он всегда был диким зверем, но Мейкпис привыкла к его животному теплу и неуправляемым, изменчивым настроениям. Три года она безмолвно договаривалась с ним: делила боль, усмиряла страхи, сдерживала желание напасть. Но сейчас все было по-другому. Впервые за три года она боялась его.

Иногда его рассудок гнездился рядом с ее сознанием, и все было вполне нормально, пока он не отстранялся и не издавал долгое тихое рычание, от которого ее охватывал холод. А вдруг он ранен в битве с лазутчиком и это как-то изменило его? Может, стал забывать, кто она? Что делать, если медведь набросится на нее? Он был внутри всех ее линий обороны.

Мейкпис снова и снова пыталась понять, каким образом очутилась у двери конюшни. Все указывало на то, что кто-то ущипнул ее за руку. Медведь мог укусить, но уж точно не щипался. Так кто или что ее пробудило? Мейкпис знать не знала бы, что ее ждет, если бы кто-то не разбудил ее щипком.

Она пыталась не думать о впавшем в буйство медведе и надеялась, что не проснется однажды окровавленная, среди мертвецов и отчаянно ржущих коней.

Почти пьяная от бессонницы и боли, вся в ссадинах и царапинах, Мейкпис чувствовала себя как во сне. Она не привыкла к виду зеленых невысоких холмов с пологими склонами, не вздымавшихся утесами и скалами, не прерывавшихся дикими голыми пустошами. Наконец-то она находилась за пределами огромных поместий Фелмоттов и не могла этому поверить. Все окружающее казалось нереальным.

Последние три года Мейкпис жила в страхе, пойманная в капкан леденящих взглядов Старших. Теперь она смертельно боялась снова быть пойманной, но, по крайней мере, чувствовала себя живой. Пусть Фелмотты могут в любой момент ее схватить, но ради этого вздоха, и этого, и этого… ради пусть и минутной свободы можно вынести все!

Обе спутницы Мейкпис чувствовали себя непринужденно в седле и даже болтали на ходу. Теперь их роли разделились. Хелен, конечно, благородная дама, путешествующая в обществе служанок. Когда они проезжали мимо бродячего торговца новостями, нагруженного печатными листками, Хелен придержала лошадь.

– Какие новости? Чем торгуешь?

Она накупила листков, где были напечатаны истории с пылу с жару, рассказы о последних событиях, полные сплетен и слухов, а также отчеты о последних деяниях парламента.

– Все это мятежный вздор, – заметила Пег с легким неодобрением, когда Хелен углубилась в свои приобретения. – Теперь мы на землях, которые удерживает парламент.

– Совершенно верно, – кивнула Хелен. – Но если мы хотим петь в тон мятежникам, лучше знать их песни. И думаю, наша приятельница тоже захочет это прочитать. – Обернувшись, она протянула Мейкпис листок.

Большая часть памфлета бурлила праведной яростью. Люди короля сжигали церкви, в которых собирались женщины и дети! Порочная королева-француженка старалась, чтобы бедная благородная Англия перешла под греховное влияние папы. Принц Руперт заключил союз с самим дьяволом! Его пес Бой пережил все битвы и, совершенно ясно, приносил хозяину приказы от своего адского хозяина.

Странно снова наткнуться на подобные убеждения после всех этих лет! Католические шпионы, порочная королева… Она словно вновь оказалась в Попларе! Но, живя в Гризхейзе, Мейкпис привыкла слышать известия, изложенные с точки зрения роялистов. И теперь, после чтения этого листка, в животе осело боязливое, неуверенное чувство. Три года подряд она впитывала уверенные высказывания других людей, и теперь осознала, что ее мнение незаметно сдвинулось в сторону тех, с кем она все это время жила.

– Посмотрите внизу страницы, – посоветовала Хелен.

В глаза Мейкпис бросилось имя Фелмоттов. Это был список тех, кто «якшался с королем и папистами, выступал против парламента и наших самых древних прав» и чьи поместья теперь будут конфискованы. В списке были самые знатные Фелмотты.

– Конфискованы? Что это значит? – спросила Мейкпис.

– Это значит, что их отберут, – ответила Хелен. – Это значит, что если парламент возьмет верх, земли Фелмоттов будут захвачены, разворованы и отданы тому, что сумеет подольститься к мятежникам.

– Кому-то вроде мастера Саймонда, – пробормотала Мейкпис себе под нос. Раньше она считала, что он просто добивался свободы. Но, вероятно, его амбиции простирались выше. Возможно, он намерен завладеть землями всех Фелмоттов.

– Уверена, ваши родственники будут бороться против этого, – резко бросила Хелен. – У них есть друзья в Лондоне и достаточно денег, чтобы купить целый полк адвокатов.

Время от времени они проезжали мимо отрядов солдат. Большинство не носили мундиров, только пояса или кусочки бумаги за лентами на тульях шляп, чтобы показать свою преданность. Они часто и демонстративно останавливали путешественниц, а иногда требовали плату за проезд, которую Хелен каждый раз вносила без возражений.

Иногда слышалось бормотание, что необходимо «конфисковать лошадей для кавалерии», но мигом смолкало перед лицом уверенного и учтивого возмущения Хелен. Положение в обществе было ее доспехами и оружием и пока прекрасно ей служило. Мейкпис гадала, сработает ли оно так же хорошо при появлении парламентского офицера или джентльмена.

Хелен одолжила Мейкпис маску от солнца, какую носили леди, чтобы уберечь лицо от загара. Теперь она была рада, что лицо закрыто. Хорошо, что Хелен так уверена в себе и готова вести беседы с посторонними.

Когда они остановились на ночь в гостинице, измученная Мейкпис просто рухнула в кровать. Но сон постоянно прерывался. Она снова и снова просыпалась с запахом медведя в ноздрях.

Даже когда она спала, тревога не унималась. Мейкпис видела во сне, что опять оказалась в маленькой спальне на втором этаже их старого дома в Попларе. Она, совсем маленькая, сидит на коленях у женщины и пытается прочитать листок с новостями о войне. Ей очень важно разобрать текст, но буквы постоянно двигаются, складываясь в разные истории. Женщина молчит. Мейкпис чувствует, что должна узнать, кто эта женщина, но что-то мешает повернуться и взглянуть ей в лицо. Вместо этого она наблюдает, как рука женщины протягивается и медленно выцарапывает «М» на грязном дереве дверного засова. Мейкпис уверена, что это ключ ко всему, но не может понять смысла. Она все смотрит и смотрит на листок, пока сознание не погружается в более глубокий сон.

В середине следующего дня женщины свернули с главной дороги и поехали по извилистой тропе к уединенному дому, где ждал мужчина с фургоном, груженным бочонками. Он снял с одного крышку, чтобы Хелен смогла рассмотреть содержимое.

– Золото внутри? – спросила она.

– Каждый пенни, который мы сумели собрать. Личное состояние трех знатных людей, которые сгнили бы в Тауэре, стань об этом известно. Все наши надежды на вас. Передайте его величеству, что мы вовремя ответили на его призыв в тяжелое для него время. Благослови вас Господь, и безопасного вам возвращения к королю!

Во рту у Мейкпис пересохло. Она думала, что Хелен и Пег просто пытаются пробраться в Оксфорд с посланиями королю и золотом леди Эйприл. Но нет, очевидно, они собирались провезти все это богатство через заслоны армии парламента.

Бочонки выглядели очень подозрительно. Мейкпис хотела спросить, что еще в них лежит, но боялась обнаружить, как мало она знает о плане.

– Их не будут обыскивать? – прошептала она Пег.

– Нет, дитя, – ответила та. – Если будет угодно Богу.

Последнее она добавила едва слышно, что не слишком ободрило Мейкпис.

– Так или иначе, необходимость – наш господин. Король в отчаянном положении: если он не сможет заплатить войскам, у него не будет армии. Он должен получить это золото… а мы не можем прятать его на себе. Не в этот раз. Понимаешь, можно припрятать лишь немного золота, иначе ноги начнут подгибаться. В последний раз я едва не свалилась без сознания прямо в объятия часового!

И конечно, Мейкпис скоро показали, как спрятать часть монет леди Эйприл в подкладку корсажа, в туфли, в косу и потайные карманы под юбкой.

Сидя вместе со спутницами в фургоне, Мейкпис чувствовала, как нарастает странное возбуждение. Она словно вступила в какое-то братство, хотя и под фальшивым предлогом.

– Нас, скорее всего, обыщут, когда мы окажемся в десяти милях от Оксфорда, – пояснила Хелен. – Вот уже два месяца мятежники посылают людей поговорить с королем. Проверить, есть ли шансы на мир. Пока идут переговоры, обе стороны согласились, что войска мятежников остановятся в десяти милях от города. А армия короля не выйдет за этот заслон. Однако обе стороны не очень тщательно соблюдают условия, поэтому набегов и схваток хватает, но все делают вид, что чтят уговор. На деле это означает, что за десятимильной границей парламент раскинул солдатские лагеря, поставил гарнизоны и дни и ночи следит за всеми посторонними, чтобы удостовериться, что король не получит помощи.

Когда они подъезжали к Оксфорду, Мейкпис, к своему удивлению, отметила, что на дороге полно людей и не все они солдаты. Некоторые открыто несли корзины с товарами на продажу: посуду, муку, кур, травы.

– Базарный день, – пробормотала Пег, оглянувшись. – Тем лучше для нас. Не мы одни едем в город!

– И все эти люди направляются в Оксфорд? – спросила Мейкпис. – А парламентские войска впереди? Они людей не остановят?

– О нет, армия не мешает людям ходить на рынок! – подмигнула Пег. – Как еще им узнать, что делается в Оксфорде? Именно так шпионы парламента и проникают в город. По крайней мере большая их часть. И местные жители будут недовольны, если не смогут спокойно делать свои дела или наполнять кладовые.

– Тихо, курицы, – шикнула на них Хелен. – Я вижу впереди солдат.

Деревня, в которую они въезжали, носила отметины войны. Поля были вытоптаны, узкая дорога тонула в грязи, поскольку не предназначалась для столь оживленного движения. Солдаты находились повсюду: стояли в дверях, тащили за собой упиравшихся лошадей или высовывались в окна, куря глиняные трубки. На провинциальный взгляд Мейкпис, они выглядели настоящим войском. Но тут дымок из кузниц чуть развеялся, она заглянула за приземистые строения и увидела настоящую армию.

В поле раскинулся целый лес потрепанных погодой шатров. Ее испуганным глазам показалось, что там сгрудились тысячи людей и лошадей. Слишком много, чтобы осознать, насколько это количество огромно.

– Можешь смотреть не скрываясь, – сухо обронила Пег, заметившая, как Мейкпис украдкой наблюдает за войсками. – Странно будет выглядеть, если не проявишь хоть какое-то любопытство.

Мейкпис вспомнила фрески в комнате с картами, яркие синие и красные пятна и миниатюрные армейские шатры, аккуратно расставленные в ряд, словно их рисовали с большой высоты.

Этот армейский лагерь с шатрами из выцветшей парусины, с неухоженными лошадьми и истоптанной землей в сравнении с тем был поразительно реальным и источал целую гамму запахов: отсыревшей золы, пороха, масла и лошадиного навоза. В лагере было на удивление много женщин. Кто-то драил горшки, кто-то таскал воду или дрова, некоторые кормили грудью крошечных младенцев. Обстановка была хаотична и грубо обыденна.

В жилах часовых, стоявших посреди дороги хотя и навытяжку, но без всякой помпы, с убогой неприкаянностью бродячих собак в летний день, текла настоящая кровь, которую можно пролить. В их мушкетах настоящие пули, которыми можно стрелять. Стрелять в нее. В конце концов, кто она сейчас? Авантюристка. Информатор. Шпионка.

– Приготовьте бумаги, – велела Хелен, – и снимите маску от солнца. Помните, куртизанки тоже носят маски, а мы никогда не пройдем мимо часовых, если нас примут за таковых.

В желудке у Мейкпис постепенно словно скапливалась кислота, пока они медленно подъезжали к ожидавшим мужчинам. Те, прикрывая глаза от солнца, щурились на женщин. У двоих были мушкеты. Солнце с ленивой злобой поблескивало на металле.

– Куда направляетесь? – спросил часовой.

– В Оксфорд, – ответила Хелен с поразительной уверенностью.

Часовые искоса оглядели фургон и снова уставились на Хелен и ее «служанок». Вряд ли их можно принять за фермеров, везущих товары на рынок!

– Простите, мистрис, но никому не позволено снабжать вражескую армию.

– Прочтите это. – Хелен предъявила документ. – У меня разрешение парламента. Видите, в этом письме упомянуты бочонки.

Первый часовой озадаченно моргал, рассматривая бумаги, и Мейкпис ощутила укол сочувствия, когда он передал документ следующему в ряду. Бумагу быстро вручили самому высокому часовому, очевидно единственному в группе, который умел читать.

– Так… Вы прачка?

– Придворная прачка, – уточнила Хелен со спокойной многозначительностью. – Я служу королевской семье и придворным дамам.

– И в этих бочонках мыло?

Часовые пялились на нее со странной смесью враждебности, сомнения и почтения. Хелен разве что не объявила себя роялисткой! И все же она была благородной дамой, предъявившей письмо от парламента.

– Лучшее кастильское мыло, сваренное с чистейшей золой чертополоха, – пояснила Хелен. – Видите оттиски пробы на бочонках?

– Испанская дрянь, – пробормотал часовой – Разве в Оксфорде не хватает мыла или прачек?

– Конечно, хватает, – немедленно ответила Хелен. – Но, кроме меня, никто не подходит для стирки одежды его величества. Воображаете, что он наймет какую-нибудь старую клячу, чтобы терла его шелка бараньим жиром и желчью?

«Сейчас мы умрем, – думала Мейкпис со странным спокойствием. – Наша легенда абсолютно безумна».

Письмо от парламента вполне могло оказаться подделкой. Часовые наверняка догадаются и тогда позовут офицера, а всех пассажиров фургона арестуют. Она остро ощущала жар солнца на щеках, вес золота, спрятанного в одежде, вонь запекшейся грязи.

Одинокий стервятник кружил в летнем голубом небе. Интересно, шпионов расстреливают или вешают?

Часовые тихо совещались, иногда бросая взгляды на женщин в фургонах. До Мейкпис донеслось слово «обыск».

– Я? Нет, – промямлил один. – Не стану щупать королевскую прачку!

Второй откашлялся.

– Нам нужно заглянуть в бочонки, мистрис.

– Конечно, – согласилась Хелен.

Самый молодой часовой подошел и выкатил один бочонок из фургона, после чего аккуратно открыл крышку. Мейкпис, сидевшая ближе остальных, ощутила отчетливую вонь дыма и оливкового масла. И действительно, бочонок был до краев набит бесформенными, жирными, белыми кусками мыла, глянцевыми и скользкими от жары. Молодой часовой неохотно наклонился и с брезгливой гримасой поворошил их рукой.

– Заканчивай быстрее, – крикнул кто-то из приятелей.

– Похоже на мыло, – объявил он, наморщив нос. – И смердит, как мыло.

– Вряд ли оно так уж поможет вашим врагам, – предположила Пег. – Или они сражаются лучше, когда чисто вымыты?

Часовые угрюмо оглядели очередь, успевшую скопиться за фургоном. Перевели взгляды на множество бочонков.

– Ладно, ладно, – пробормотал тот часовой, что умел читать. – Пропустите их.

Пег прищелкнула языком и взмахнула поводьями. Смирные лошадки снова потрусили дальше.

Мейкпис осознала, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Небо было ослепительно-синим, а на ее ладонях краснели крошечные полумесяцы от впившихся ногтей. Она ощущала странный прилив энергии.

– Где вы достали письмо? – прошептала она, как только они отъехали на достаточное расстояние.

– В парламенте. О, оно абсолютно подлинное, – заверила Хелен.

– Вам дали специальный пропуск как прачке?

– Конечно. Он король, – криво улыбнулась Хелен. – Помазанник Божий. Они не могут не почитать короля, даже если сражаются против него. Оставить его барахтаться в грязи будет настоящим кощунством.

– Они хотят, чтобы его величество потерпел поражение и повиновался. Но не хотят, чтобы от него дурно пахло, – пояснила Пег. – Вот это и есть мир во всем своем шутовстве. Армии могут сходиться в бою, сотни людей могут гибнуть, но обе стороны согласны: король должен иметь возможность стирать чулки.

Мейкпис понимала, что мир перевернулся и больше никто не уверен, какой путь истинный. Правила нарушались. Но никто не знал, какие именно. Если ты обладаешь достаточной уверенностью, можешь вступать в игру и действовать, словно знаешь все новые правила, и другие люди тебе поверят.

Глава 22

Миновав кордоны парламентских войск, они добрались до ровной широкой долины с расположенной там деревней Уитли. Когда-то через сверкающий изгиб Темзы был переброшен древний каменный мост, но теперь часть его была разрушена и на дальней стороне провала был укреплен импровизированный подъемный мостик.

Солдаты, охранявшие переправу, принадлежали к роялистским войскам из Оксфорда, так что их легко убедили опустить мостик, на который и вкатился фургон. Лошади с трудом потащили повозку вверх по крутому холму. Когда дорога пошла вниз, Мейкпис впервые увидела город в долине: в просветах между деревьями виднелись силуэты церковных башен и шпилей, коричневатый камень и клочковатые голубые пряди дымков из труб.

– Не так давно это было прекрасное графство, – пробормотала Пег.

Сейчас окрестности Оксфорда выглядели так, словно настал конец света. Луга и пахотные земли были изрыты, разорены и истоптаны копытами, будто здесь проскакали четыре всадника Апокалипсиса. От рощ остались одни пни. А среди комьев развороченной земли посверкивали лужи, отражавшие клочки неба.

Впереди на обочинах дороги темнели две только что возведенные земляные насыпи, служившие примитивной защитой для моста. Справа, на расстоянии, виднелись еще несколько насыпей. Коричневый крутой гребень обхватывал северную сторону города. Вероятно, это защитная стена, но выглядела она так, словно раненый ландшафт поднялся на задние лапы, как огромный зверь, пытавшийся обороняться.

На земляных склонах копошились фигуры с лопатами и тачками.

– Не похожи они на солдат, – пробормотала Мейкпис. Среди работавших были мужчины и женщины всех возрастов и даже дети.

– Это жители Оксфорда. Выполняют свой долг по защите города, – пояснила Хелен.

– Либо это, либо плати пеню, – буркнула Пег. – Если бы передо мной стоял такой выбор, мне бы, возможно, тоже пришлось взять лопату.

За мостом и земляными укреплениями открылся величественный каменный арочный мост, охватывавший путаницу речных притоков. Перебравшись через него, они миновали прекрасное золотисто-песочное здание – колледж Святой Магдилены, если верить Пег, и приблизились к обветренным серым стенам. Часовой у ворот глянул в бумаги Хелен, держа их вверх ногами, и знаком велел проезжать. Фургон медленно вкатился в ворота, и они оказались в Оксфорде.

После Лондона это был первый большой город, который увидела Мейкпис, прекрасный и жуткий одновременно, и она сразу, без пояснений, поняла, что с этим городом что-то неладно.

Улица была широкой и красивой, дома – высокими и великолепными. Но прежде и сильнее всего ее поразил смрад, от которого в желудке все переворачивалось. Вдоль дорожек, по которым они проезжали, тянулись вонючие канавы, забитые гнилью и мусором. В одном переулке она увидела останки дохлой лошади с побелевшими глазами и кожей, усеянной зелеными мухами. Почти рядом дети набирали кувшинами воду из лужи.

Лица горожан на людных улицах были осунувшимися, изможденными, многие в шрамах. В воздухе будто маячил призрак голода, и во рту у Мейкпис появился вкус неизбывного отчаяния. Все казалось таким же разоренным и растерзанным, как земля в окрестностях Оксфорда.

Красота только усугубляла ситуацию. Мейкпис глазела на огромные здания со стройными колоннами, каменной резьбой, тонкой, как кружево, и башнями, которые могли бы украсить даже собор. Здания высоко держали голову, но их фасады были грязны и смердели. Все равно что поблекшая, полубезумная придворная красотка в изящном туалете.

Хелен остановила фургон у Мертонского колледжа и отдавала приказы. Пока бочонки разгружали, Мейкпис рассматривала золотистый камень здания и причудливые дымовые трубы.

– Нам отвели комнаты, – объявила Хелен.

Они втроем последовали за молодым человеком, который повел их через две улицы и открыл дверь лавки «белого» пекаря, который пек дорогой белый хлеб для аристократов. Сам пекарь, тощий сорокалетний мужчина с хорошими манерами, смиренно кивнул, когда ему сказали, что предстоит принять еще больше гостей, и даже ухитрился вымучить нечто вроде улыбки при виде Хелен, протянувшей ему несколько листочков бумаги.

– Что это? – шепотом спросила Мейкпис у Пег.

– Плата за постой… или станет платой, как только война будет выиграна, – решительно ответила Пег. – Тогда все верные слуги короля смогут предъявить эти расписки и получат все, что им должны.

Мейкпис начинала понимать, почему у пекаря такой расстроенный вид и почему полки его лавки пусты. Расписки – всего лишь ничем не подкрепленные обещания короля. И возможно, не слишком пригодятся, чтобы отогнать волка от двери.

Вновь прибывших проводили в крохотную каморку с убогой походной кроватью и маленькими окнами.

– Простите, но лучшего помещения нет, – устало вздохнул пекарь, – потому что все забито постояльцами. У нас уже есть офицер, свечных дел мастер, жена ювелира и драматург. Очень много народа бежит в Оксфорд в поисках безопасности – сами знаете, как это бывает.

– Вы когда-нибудь слышали о враче по имени Бенджамен Квик? – спросила Мейкпис.

– Нет, этого имени не помню. – Пекарь нахмурился. – Но если он знает свое дело, значит, очень занят и востребован. Разве вам не известно, что в городе гуляет тиф?

– Тиф?

Спутницы Мейкпис переглянулись удивленно и встревоженно.

– Солдаты принесли его из лагерей в окрестностях Рединга, – пояснил пекарь, не в силах скрыть звучавшую в голосе горечь. – Моя жена варит снадобье, но я боюсь, что из-за мускатного ореха его изготовление дорого обойдется. Поэтому нам придется просить за это деньги.

Мускатный орех был редкой пряностью, известной своими целительными свойствами и почти магической способностью защищать владельца от чумы и других болезней.

– Мы останемся, пока не завершим дела, но не долее того, – резко отчеканила Хелен, – и с радостью заплатим за снадобье вашей жены.

Мейкпис ничего не оставалось, кроме как согласиться. Под каким предлогом можно избегать королевского двора, находившегося сейчас в изгнании? Вряд ли она сумеет привести достаточно веский довод.

При этой мысли девочка занервничала. Хотя бы потому, что понятия не имела о придворных манерах. Кроме того, вполне вероятно, что там может оказаться один из Фелмоттов или их друг, который посещал Гризхейз. Оставалось надеяться, что никто не ожидает увидеть при дворе вечную судомойку, наряженную в шелка и бархат.

Оставшись в своей комнате, Мейкпис и Хелен попытались хоть как-то привести себя в порядок для визита ко двору. Мейкпис снова облачилась в богатую одежду и скрыла мозолистые руки под перчатками. Пег позаимствовала у хозяйки щипцы для завивки и целый час старательно завивала волосы спутниц, а потом тщательно напудрила их лица, потому что обе выглядели от усталости серыми, как сама смерть.

Две бессонные ночи не прошли для Мейкпис даром. Ее мутило, голова была неприятно легкой. Она устала, но спать не могла и задавалась вопросом, сумеет ли когда-нибудь уснуть вообще. Медведь же совершенно измучился и сейчас дремал.

Мейкпис с легким уколом боли поняла, что ей нравятся Пег и Хелен. Если они когда-нибудь узнают, что она их обманывала, возможно, отдадут в руки правосудия как вражескую шпионку. Но она не держала на них зла за это. Ей пришлось по душе, что они встречали опасность с улыбкой и старались руководствоваться здравым смыслом, обходясь без хвастовства, ненужных клятв и вздымания шпаг к потолку.

Сама Пег решила остаться, чтобы присматривать за вещами.

– Это город голодных, – заметил она. – Даже честные люди иногда забываются. У дьявола нет лучшего друга, чем пустой желудок.

– Но мы привезли деньги для короля! – напомнила Мейкпис, вспомнив о целом состоянии в золоте. – Неужели он не может заплатить людям монетами, а не клочками бумаги?

Пег печально усмехнулась:

– О нет. Все будет немедленно потрачено на долгожданную выплату жалованья солдатам. Если король не найдет золота… весь гарнизон восстанет и разнесет город. Поверьте, в этом случае жителям придется куда хуже!

– Дайте человеку шпагу и пистолет, – поддержала Хелен, – и оставьте его голодным на несколько недель, тогда всякий покажется ему врагом.

– Не печальтесь так, – флегматично утешила Пег. – Благодаря нам силы его величества пока что не разбегутся и не подадутся в разбойники. Насколько мне известно, мы, возможно, только что повернули вспять ход войны.

У Мейкпис упало сердце. Для человека, который не испытывает преданности к какой-то стороне, она на удивление глубоко погрязла в военных хитростях. Может, ей стоит бежать в Лондон, явиться в парламент и там искать убежища от Фелмоттов, но, возможно, своими поступками она успела сжечь этот мост. Если до парламента дойдет правда о том, что она контрабандой привезла целое состояние для армии короля, вряд ли там поймут ее мотивы.

– Колледж Церкви Христа – там расположился королевский двор, – рассказывала Хелен, пока они шли по улицам. – Если король сейчас не на охоте, в это время он непременно будет при дворе.

«Если король не на охоте…»

Оксфорд стоит посреди огромной разоренной пустоши, окруженной войсками парламента. Но король, разумеется, покинул город, чтобы поохотиться. Ну конечно.

При виде колледжа у Мейкпис перехватило дыхание. На ее взгляд, он выглядел как величественный дворец. Резной золотисто-коричневый камень, из которого было построено здание, напоминал чудесное пирожное.

У сторожки привратника документы Хелен снова проверили, и женщинам позволили войти. Мейкпис словно очутилась в волшебном мире.

Дым, вонь и толпы остались где-то позади. За темным крытым входом раскинулся широкий, заросший травой двор, где хорошо одетые леди и джентльмены гуляли, сидели, играли на музыкальных инструментах. Лоснящиеся откормленные собаки катались по траве и весело гонялись друг за другом. Два джентльмена, похоже, играли в мяч. В стороне паслись животные. Высокие золотистые стены, возле которых стояли часовые, охраняли маленький рай.

Атмосфера была какой-то нереальной, словно Карл, подобно сказочному королю, волшебством сумел перенести дворец в сердце отчаявшегося города.

Хелен приветствовала друзей и кокетливо отвергала комплименты взмахом веера. Но тут серьезный бородатый мужчина отвел ее в сторону, попросив разрешения поговорить, и сгоравшая от смущения Мейкпис осталась одна. В довершение всего оказалось, что двое мужчин на другом конце сада наблюдают за ней. Она была в этом уверена.

Один выглядел смутно знакомым. Но только заметив роскошные кружевные манжеты, она поняла, кто перед ней. Этот молодой человек был тем самым, кто бросил в товарища платком, а потом униженно извинялся перед леди Эйприл в Двенадцатую ночь. Возможно, он тоже ее узнал, несмотря на новый наряд. А вдруг все заметили ее неуклюжую походку и унюхали въевшиеся в кожу за три года бараний жир и золу из очага?!

Тут она заметила, что молодой человек что-то прошептал своему спутнику и провел пальцем по подбородку. Мейкпис ощутила, как от солнца повеяло холодом. Значит, он разглядел ямочку у нее на подбородке! Вполне возможно, что он не узнал ее, но предположил, что в ней течет кровь Фелмоттов. Первым порывом было спрятаться за одной из смеющихся компаний и придумать, как выбраться из колледжа. Но какой смысл прятаться? Ее заметили. Даже если она сейчас сбежит, молодые люди наверняка начнут сплетничать о молодой девушке с подбородком Фелмоттов.

И вместо того чтобы скрыться, она подняла голову в тот момент, когда молодые люди смотрели на нее. Встретившись с ними глазами, она застыла, словно смущенная бесцеремонным разглядыванием. Оба картинно поклонились, прося их извинить, и Мейкпис улыбнулась им, как надеялась, очаровательно и учтиво. Очевидно, ее улыбка оказалась достаточно приветливой, поскольку оба сочли возможным приблизиться.

На расстоянии они казались теми же идеально ухоженными павлинами, что и раньше. Но когда подошли, она увидела отчетливые отметины, оставленные войной. Напудренные лица выглядели смертельно уставшими. Дорогие камзолы вычищены не так идеально, а сапоги видели больше битв, чем ваксы.

«Как странно, – подумала Мейкпис, вглядываясь в их лица. – Четыре месяца назад казалось, что они гораздо старше меня, но теперь стали совсем мальчишками, по крайней мере на вид. Слишком молоды, чтобы воевать».

– Мы напугали вас, – начал метатель платков. – Мы настоящие чудовища и заслужили ваши самые жестокие упреки. Простите за грубость, но мне показалось, что мы встречались.

– Не уверена, – покачала головой Мейкпис, стараясь немного смягчить свой акцент. – Но, возможно, я видела вас с одним из моих кузенов…

Они не узнали в ней служанку из Гризхейза, теперь она была почти уверена в этом. Раз она оказалась при дворе, значит, должна быть леди благородного происхождения.

Метатель платков обменялся понимающими взглядами с приятелем.

– Похоже, я знаю, о каком кузене вы говорите. Наш близкий друг. Он здоров?

– Я… давно его не видела, – осторожно ответила Мейкпис, которую застал врасплох его жизнерадостный тон. Неужели «близкий друг» – это Саймонд? Может, они не слышали о его дезертирстве?

– О нет, разумеется, нет! – воскликнул он любезно. – Теперь я вспомнил: Саймонд оказался двуличным изменником, и семья отреклась от него навсегда, не так ли? Никаких откормленных тельцов для нашего мальчика. – Он подмигнул пораженной Мейкпис. – Не волнуйтесь! Видите ли, мы все – участники этой шутки.

– Вот как!

Несмотря на недоумение, Мейкпис выдавила улыбку:

– Это… хорошо. Как… как вы узнали?

– Саймонд прислал письмо. – Метатель платков заговорщически подался вперед. – Ваша семья не единственная, которая ставит на обеих собак во время собачьих боев. Я знаю нескольких младших сыновей, перешедших на сторону парламента с тайного благословения родни. Если мятежники победят и поместья Фелмоттов будут конфискованы, парламент с благодарностью отдаст их Саймонду, так что земли, по крайней мере, останутся в семье. Ведь таков план Фелмоттов, верно?

Мейкпис не сразу поняла, что он имел в виду. Значит, некоторые благородные семьи вели опасную игру, чтобы любой ценой сохранить за своим родом земли предков, даже если победит «неправильная сторона». Для благородных семей подобные радикальные меры вполне оправданны, но она была совершенно уверена, что дезертирство Саймонда не было задумано Фелмоттами. Их ярость и потрясение казались абсолютно искренними.

– Он писал вам? Как интересно! Вы ему отвечали?

– Мы рассказали о слухах, чтобы не дать ему умереть от скуки, – пояснил метатель платков. – Он утверждает, что окружен фанатиками пуританами, мрачной сворой, которые день и ночь читают над ним молитвы и не позволяют развлекаться.

«Идиоты, – подумала Мейкпис. – Сообщать придворные сплетни вражескому офицеру! Немудрено, что он продолжает переписываться с этими гусями!»

Может, разоблачить ложь Саймонда и сказать его другу правду? Но если она сделает это, может упустить шанс.

– В таком случае вы можете мне помочь, – пробормотала она. – Нужно срочно сообщить кое-что кузену. Не скажете мне, куда послать письмо?

– Разве у вашей семьи нет способов с ним связаться? – удивился юнец.

– Были, но сейчас все рухнуло… Гонец, которому он доверил послание, мертв… – Мейкпис решила, что будет лучше не уточнять. – А сейчас нам просто необходимо срочно с ним связаться. Он улаживает семейные дела, и только ему известны определенные детали.

– Если сообщите мне, в чем дело, я добавлю несколько строк к своему следующему письму, – предложил метатель платков, на лицо которого легла легкая тень подозрительности.

– Простите, но не могу! Это очень щекотливые семейные проблемы. – Мейкпис поколебалась, но решила выложить козырную карту и, незаметно вытащив из кармана печатку леди Эйприл, показала ее так, чтобы видели только собеседники. – Я послана сюда Лучшими.

Метатель платка буквально посерел от ужаса. Очевидно, его страх перед леди Эйприл нисколько не уменьшился. Неудивительно, что именно ее выбрали шпионкой в пользу клана Фелмоттов.

Мейкпис ощутила неожиданное возбуждение. Власть – странная и пьянящая штука. Даже власть позаимствованная. Какое это головокружительное чувство – вызывать, а не ощущать страх!

– Не знаю, где его найти, – поспешно ответил юноша, – но он сказал, куда посылать письма. Я адресую их мистрис Ханне Уайт и отсылаю на ферму, которая находится к востоку от Брилла и принадлежит семейству Эйксуорт. Думаю, кто-то забирает их оттуда.

– Вы очень добры, – чопорно обронила Мейкпис. – Я знаю, что могу довериться вам. Ведь вы никому не расскажете о нашем разговоре?

Она укладывала кольцо обратно в карман, когда ее дернули за рукав. Рядом появилась Хелен.

– Джудит! Его величество готов нас принять.

Мейкпис подскочила от неожиданности и не сразу осознала сказанное Хелен. «Его величество готов нас принять». Не «меня», а «нас»! Ей предстоит аудиенция у короля Англии!

Паника овладела ею, едва Хелен сжала ее затянутую в перчатку руку и потащила за собой через квадрат двора к открытой двери. Они ступили в прохладный полумрак, благоухавший розовой водой, прошли мимо выкрашенных в белый цвет стен и деревянных панелей цвета темного меда. Придворные расступались, давая им дорогу. Мейкпис втягивала носом запах их духов с нотками корицы и мускуса.

Они вошли в роскошно обставленную комнату с высокими потолками, огромными окнами, шелковыми занавесками и укрепленными высоко на стене гербами. В комнате стояли какие-то люди. Но в середине, в кресле с высокой спинкой, сидел мужчина. Карл I, король Англии, Шотландии и Ирландии.

Мейкпис, давно научившаяся держаться перед Фелмоттами, поспешно опустила взгляд. Стоит глянуть ей в глаза, и он наверняка увидит там всю ложь. Если Фелмотты способны на такое, то уж помазанник Божий и подавно!

– На колени, – тихо произнесла Хелен.

Мейкпис последовала ее примеру и опустилась на колени.

Только когда Хелен стала рассказывать о путешествии и передавать документы и отчеты королевским секретарям, Мейкпис посмела украдкой глянуть на короля из-под ресниц. Оказалось, что лорд Фелмотт сказал сэру Энтони чистую правду: король был коротышкой. Его движения были несколько скованными и осторожными. Собственно говоря, он весь был скован, словно готовился наброситься на любого, заметившего его малый рост. Бородка у короля была элегантной и острой. На туфлях красовались банты.

Но лицо оставалось мрачным, морщинистым и отмеченным жестокой неуверенностью. Он был напряжен в ожидании очередной неприятности и, возможно, готов к возмущению – младшему брату достоинства.

Король выслушал доклад Хелен и кивнул:

– Сообщите нашим друзьям, что долг будет возвращен, как только подавят мятеж. Восстав против меня, мятежники восстают против самого Бога. Они не могут победить. Их поражение неминуемо. И будьте уверены, мы запомним как всех наших друзей, так и тех, кто предал нас или отказался помочь. – И тут, к испугу Мейкпис, он обратился к ней: – Мистрис Грей, полагаю, у вас тоже есть для нас отчеты?

В первую минуту в голове у Мейкпис не осталось ни одной мысли. Обычай короля говорить вместо «я» «мы» слишком напоминал привычки Фелмоттов. Но, когда король смотрел на нее, по спине не полз озноб и не возникало чувство, что с нее снимают кожицу, как с фрукта. Король не мог заглянуть ей в душу.

Она, заикаясь, рассказала о дезертирстве Саймонда и протянула письмо. Король прочитал его и сурово сжал рот.

– Пожалуйста, передайте лорду Фелмотту мое почтение, – холодно объявил он, – но постарайтесь подчеркнуть, что грамота должна быть возвращена. На карту поставлено наше доброе имя, как и имя семейства Фелмоттов. Известно ли, куда направился изменник Саймонд Фелмотт?

– Пока нет, – ответила Хелен, – но мы узнаем, кто был его друзьями при дворе. Таким образом мы обнаружим, кто его приютил.

– Идите с моим благословением и попросите остальных предложить вам ту помощь, какую они в состоянии оказать. Ну а пока могу заверить, что мы по достоинству оценим услугу, которую вы обе оказали нашей нации в этот день.

Он небрежно протянул руку, позволив женщинам по очереди коснуться кончиков его пальцев. Говорили, что прикосновение королевской руки может излечить золотуху, но его пальцы были теплыми и слегка влажными.

У Мейкпис немного кружилась голова, но не от трепета перед человеком на импровизированном троне. В этот момент История словно шла за ним по пятам, как огромная невидимая гончая. Но король ею не повелевал. Возможно, ему удастся ее покорить. А возможно, она его сожрет.

Хелен хотела остаться в колледже, узнать все последние новости от тех, кто недавно прибыл из других частей страны. Кроме того, она собиралась посетить знакомого астролога.

– Говорят, что несколько месяцев назад принц Руперт видел недалеко отсюда сошедший с неба огонь, – объяснила она, – который с ужасным треском разделился на пламенные шары. Все считают, что это какой-то знак, но никто не может понять, что он означает. Я хотела бы, чтобы ученый человек разгадал знамение. А вдруг это как-то повлияет на ход войны! – Ее улыбка была хотя и насмешливой, но явно вымученной. – В какое время мы живем… даже звезды падают…

Однако именно Хелен нашла человека, знавшего Бенджамена Квика.

– Последнее время его не видели, – рассказывала она, – но этот человек знает, где жил Квик несколько недель назад. Если повезет, вы еще можете найти его там. Он живет у свечного мастера рядом с Куотер-Войз, напротив Нищей скамьи[6].

Хелен порылась в карманах и вытащила маленький закупоренный пузырек.

– Прежде чем уйти, выпейте ложку снадобья нашей хозяйки. В городе гуляет болезнь, помните?

Удивленная Мейкпис послушалась. Снадобье имело вкус сладкого крепкого вина, мускатного ореха и других пряностей. Момент тоже был сладостно-горьким. Сначала Хелен сомневалась в намерениях и способностях Мейкпис, но все шло благополучно, и теперь она, казалось, была исполнена решимости ее опекать.

– Возьмите это. – Она сунула в руку Мейкпис маленький муслиновый мешочек. – Прижимайте его к лицу, чтобы очистить воздух, которым дышите, и не заразиться.

Мешочек шуршал при малейшем прикосновении. Поднеся его к носу, Мейкпис вдохнула запах сухих цветов.

– В городе сам воздух заражен – неудивительно, что так много больных.

Куотер-Войз оказался большим оживленным перекрестком, где толпились приехавшие на рынок.

Мейкпис нашла лавку свечного мастера, с вывески которой свисали желто-белые свечи, и вошла. Маленькая старушка с плотно сжатым ртом подметала пол.

– Я ищу мастера Бенджамена Квика. Он врач, – поспешно сказала Мейкпис. – Он по-прежнему живет здесь?

– Что-то вроде этого, – пробурчала старуха с кислой гримасой. – Но, как я понимаю, пробудет здесь недолго. Если поспешишь, может, успеешь его застать. Там, на чердаке.

Мейкпис быстро поднялась по скрипучей лестнице и нашла вторую, ведущую на чердак. Дети провожали ее удивленными взглядами.

Чердак под низкой, скошенной крышей оказался темным и пыльным. Свет проникал через единственное окно. Сначала Мейкпис подумала, что там никого нет, но тут же увидела дорожный сундук и книги, связанные шнуром и валявшиеся рядом с грязной, незастеленной походной кроватью. Первым чувством было облегчение. Доктор не мог уйти без вещей.

Но тут она поняла, что бугры и складки на кровати – это не скомканные простыни. Постепенно из полумрака выступило бледное лицо, такое бескровное, что казалось почти серым. В одеяло вцепились длинные руки. Щеки и тыльные стороны ладоней были покрыты едва заметными фиолетовыми пятнами.

В нос ударила вонь болезни и загаженной одежды. Неужели он мертв? Нет, руки еще подрагивали, и адамово яблоко еще двигалось при каждом вздохе.

– Мастер Бенджамен Квик? – прошептала Мейкпис.

– Кто здесь? – В едва слышном голосе определенно звучало легкое раздражение. – Мой суп… уже готов? И доберется ли он до меня, прежде чем я встречусь с Автором своего бытия?

– Простите, – пробормотала Мейкпис.

«Простите» было слабым выражением ее эмоций. Все, что она могла сделать, – проглотить жалость и разочарование. Те опасности, которые ей пришлось преодолеть, чтобы добраться до Оксфорда, были пережиты зря. Человек, лежавший перед ней, умирал. Его ногти были синими, как у утопленника, запавшие глаза обведены темными кругами. Ей стало жаль его, жаль себя, жаль Джеймса.

– Ты не дочка свечного мастера, – нахмурился Квик, вглядываясь в нее почти незрячими глазами.

– Нет. Мое имя – Мейкпис Лайтфут.

– Сочувствую, – прошептал доктор и прищурился. – Ты кто-то вроде пуританки? Что тебе нужно от меня?

– Я пришла просить вас помочь пациенту.

– Пациенты… как оказалось, вредны для моего здоровья. – Доктор снова закашлялся.

– И ничего нельзя для вас сделать? – спросила Мейкпис, все еще цепляясь за остатки надежды.

– Тебе бы следовало… позвать доктора, – промолвил Квик с невозмутимым видом, но тут же издал тихий смешок. – О нет, я сам доктор. Это… тиф. Я видел достаточно случаев… и знаю, что ничего сделать нельзя. – Он устало отвел глаза, но тут же испуганно заозирался. – Где ты? Ты ушла?

Мейкпис все еще маячила у люка. Ее маленький мешочек с сухими цветами неожиданно показался жалкой защитой от гнилой атмосферы чердака. Она не знала, насколько быстро можно заразиться тифом. Более того, всего две ночи назад она принимала ванну, так что поры могут быть до сих пор открыты для любой болезни! И все же она не могла позволить доктору умирать в одиночестве.

Девушка подошла ближе, дождалась, когда блуждающий взгляд доктора упал на нее, и увидела тень облегчения на его осунувшемся лице.

– Я все еще здесь. – Мейкпис нагнулась и подняла деревянный ящичек, стоявший у кровати. – Это ваш медицинский ящик? Могу я что-то вам дать?

– Пытался… Все, что мог, чтобы остановить эпидемию. – Было неясно, слышит ли ее доктор. – Убивал собак и кошек… приказывал дольше кипятить пиво, навещал больных…

Его взгляд остановился на груде бумаг. Доктор то ли рассмеялся, то ли закашлялся. Даже на расстоянии Мейкпис видела, что бумаги похожи на расписки, выданные «белому» пекарю: письменные обещания от короля.

– Мне хорошо… платили за это. Я умру… богатым. По крайней мере, богатым чужими обещаниями.

Похоже, длинная речь лишила его сил. Приступ кашля был так силен, что тело несчастного содрогалось. Он снова взглянул на Мейкпис и заморгал, словно не мог ее рассмотреть.

– Кто ты? – хрипло спросил он. – Почему ты здесь?

Мейкпис нерешительно сглотнула. Она не хотела мучить умирающего расспросами, но на чаше весов были другие жизни.

– Вы спасли человека, утверждавшего, что его преследовал призрак. Изгнали злого духа. Как вы это сделали?

– Что? Я… – Пальцы доктора непрерывно шевелились, словно закручивая невидимый винт. – Прибор… трудно объяснить.

– Доктор. – Мейкпис подалась вперед, пытаясь голосом пронзить туман лихорадки. – Я хочу спасти брата. В его голове сидят пять призраков, и если их не изгнать, он потеряет разум. Пожалуйста… где прибор? Он здесь? Может кто-то другой им воспользоваться?

– Нет… для этого нужна искусная рука…

Квик показал на гору вещей у кровати. Сначала ей показалось, что ему нужен прибор, но оказалось, что он безуспешно пытается взять маленькую потрепанную Библию. Она подняла Библию и положила ему на грудь, так что теперь он мог сжать ее слабыми пальцами.

– Почему ты спрашиваешь меня сейчас? Я сам… скоро буду призраком. – Очевидно, каждое слово стоило ему усилий. – Мои исследования… Сколько надежд и планов! – Он снова оглядел груду квитанций. – А в конце… ничего, кроме пустых обещаний.

Рука, сжимавшая Библию, дрожала, и Мейкпис поняла, что он перепуган.

– Могли бы вы спасти моего брата? – выпалила она. – Будь вы здоровы, могли бы сделать это?

– Что? – непонимающе спросил Квик. Его глаза снова заволокло пеленой.

Мейкпис вздохнула, набралась храбрости и уставилась в змеиные глаза собственного плана. При одной мысли о задуманном ей становилось плохо. Но на карте стояла жизнь Джеймса, возможно, даже его душа.

– Я могу спасти вас, если пообещаете спасти его, – сказала она.

Квик издал слабый горловой звук… скорее тень звука.

– Когда вы умрете, я смогу поймать ваш дух, прежде чем он уплывет, – пояснила Мейкпис с тревожно забившимся сердцем. – Таким образом я сохраню вас в этом мире. Вы последуете за мной. Пойдете туда, куда пойду я, и станете моим жильцом. Но все же будете по-прежнему видеть, чувствовать и думать, только через меня. Я даже позволю вам пользоваться вашим искусством, тоже с моей помощью. Иногда, конечно.

– Чудовищно… невозможно.

Похоже, она сумела встревожить Квика. Но сквозь тревогу проглядывал крохотный, мучительный проблеск надежды.

– Возможно, – настаивала Мейкпис. – Я уже делала это раньше.

– Ты… населена призраками?

Доктор поморщился. Лицо отражало подозрительность, сомнения и суеверный страх.

– Один призрак. Зверь. Но честный, – объяснила Мейкпис, запоздало жалея, что упомянула о своем жильце. – Он мой друг. – Она казалась себе жалкой и жестокой, но все же настаивала: – Так вы можете спасти моего брата? Вы его спасете? – Она даже не была уверена в том, какой ответ хочет услышать: «да» или «нет».

– Ты посланница дьявола? – Голос Квика был едва различим.

– Я посланница отчаяния. – У Мейкпис наконец сдали нервы от страха и бессонницы. – Воображаете, что я очень хочу таскать вас у себя в голове до конца жизни? Думаете, я предлагаю это с легким сердцем?

Долгая пауза. Дыхание доктора было слабым, веки едва подрагивали, и Мейкпис несколько раз почти уверилась: все кончено навсегда.

– Помоги мне, Боже, – прошептал умирающий.

Сначала Мейкпис сочла это отказом, но, встретившись глазами с доктором, сообразила, что он согласен.

– Прости меня, Господи, за это. Спаси меня, и я спасу твоего брата.

«Боже, помоги и мне», – подумала Мейкпис, взяв больного за руку. Дыхание Квика с каждой секундой слабело, а глаза смотрели сквозь нее.

– Когда придет время, не бойтесь, – сказала она очень мягко. – Найдите меня и двигайтесь к моему лицу. Я впущу вас, но вы должны приближаться спокойно… как гость. Если станете буйствовать и метаться, медведь разорвет вас в клочья.

В последовавшем молчании секунда за секундой уходили в неумолимое прошлое. Момент, где жизнь стала смертью, был таким тихим, таким спокойным, что большинство просто пропустили бы его. Но только не Мейкпис. Потому что она была Фелмотт.

Она заметила крошечную темную прядку пара, сочившуюся в воздух изо рта доктора и уже начинавшую горестно извиваться, словно в поисках убежища. Прядка была очень похожа на дух лазутчика, кравшийся изо рта лорда Фелмотта. Возможно, все души выглядели одинаково, когда оказывались обнаженными, лишенными плоти и крови, роскошной одежды или штанов из оленьей кожи.

Мейкпис вдруг ужасно испугалась. Но она зашла слишком далеко и слишком на многое осмелилась.

Девушка подалась вперед, борясь с желанием отпрянуть подальше от вони смертного ложа, и приблизила лицо к мечущемуся призраку. Сделала глубокий дрожащий вдох и почувствовала, как холодный дух доктора проникает в нос и в рот, а потом и в горло.

Глава 23

В голове у Мейкпис сразу же загремела ужасная, неистовая какофония, словно началась война туч. Кто-то оглушительно колотил по внутренней стороне затылка. Потом перед глазами оказались потолочные балки, откуда свисала тяжелая от пыли паутина. Мейкпис с трудом сообразила, что упала на спину. Грудь теснило так, что она с трудом хватала губами воздух.

– Боже! – раздавались вопли доктора с огромного расстояния и все же чересчур близко. – Небо! Какого дьявола вот это тут сидит?

Крикам вторил басовый рокот медвежьего рычания, недоумевающего и злобного.

– Вы, оба, – прошептала Мейкпис, пытаясь вдохнуть поглубже, – успокойтесь! Там хватит места для всех!

Оставалось искренне надеяться, что это правда.

– В ней сидит тварь! – продолжал надрываться доктор. – И эта тварь даже не человек! Дикое животное!

– Я так вам и говорила.

– Когда ты сказала «зверь», я подумал, что имеется в виду «грубый мужчина», – заявил Квик. – Болван неотесанный!

– Нет. Животное. Медведь!

– Теперь я это вижу!

Мейкпис старалась встать и при этом не смотреть на труп доктора. Ситуация была не из легких, поскольку тонкий голос Квика эхом отдавался в мозгу. Голова шла кругом, девушка едва сдерживала рвоту. Схватившись за голову, она одновременно попыталась мысленно дотянуться до медведя и представить, что пропускает сквозь пальцы густой темный мех. Зверь немного успокоился, но в нем по-прежнему бурлило нечто буйное, опасное, штормовое.

Мейкпис поняла, что медведь не доверяет доктору. Ему не нравился запах души нового соседа.

В чувство ее привел скрип шатких ступенек.

– Мистрис, что вы там кричите? – Это оказалась старуха, подметавшая полы в лавке свечных дел мастера. – Что у вас там происходит?

– Ни слова о моей смерти, – настойчиво прошипел доктор. – Эта старая кошка вышвырнет тебя и украдет все до последней рубашки. Она уже давно бы это сделала, если бы не боялась, что я кашляну на нее.

Теперь, освободившись от изнуренного лихорадкой тела, доктор выражался куда более связно.

– Простите, – откликнулась Мейкпис. – Я была расстроена… Доктор говорил об адском огне…

– Спасибо тебе огромное! Это сотворит настоящее чудо для моей стойкой репутации! Не могла придумать другую историю? Впрочем, не важно. Ты должна обшарить мои карманы и взять все, что найдешь. Мои книги, инструменты, а кошель спрятан под матрацем.

– Если я выйду отсюда с кучей вещей, меня повесят за воровство, – шепотом объяснила Мейкпис. – Я унесу ровно столько, сколько смогу спрятать под плащом. Где ваш прибор для удаления призраков?

– А… черепной подъемник! Он в тонком черном кисете. Открой ящик с хирургическим инструментами. Но мне понадобятся и книги, чтобы быть полезным твоему брату. Имеются также вещи, которые я не хотел бы оставлять здесь: мои дорогие перчатки, сапоги, трубка…

– Я возьму инструменты, кошель и несколько книг, – поспешно перебила Мейкпис, – но никакой одежды. Если я умру от вашей болезни, оба призрака останутся бездомными. И простите, но трубку я не курю.

Преодолевая тошноту, она сунула ладонь под матрац. И постаралась не заметить, как скатилась с кровати и повисла рука доктора.

Пальцы девушки натыкались на острые углы. Она вытащила узкий деревянный ящик, записную книжку в кожаном переплете и сунула в карман юбки. В кошельке оказалось всего несколько жалких монеток, но она все равно взяла деньги. Книги сунула под мышку и прикрыла плащом. Немного подумав, забрала также и расписки. Конечно, они могут оказаться пустыми обещаниями, но ценна сама бумага.

Мейкпис спустилась вниз и, когда шла мимо молчаливых детей и жены хозяина, постаралась принять виноватый вид. Женщина с унылым лицом испытующе уставилась на нее.

– Все еще жив? – осведомилась она с легкой брезгливостью.

– Думаю, умирает, – ответила Мейкпис.

– Вы сами не слишком хорошо выглядите. – Женщина бросила на нее подозрительный взгляд и отступила. – Вся мокрая от пота, и похоже, у вас лихорадка. Держитесь от нас подальше и поскорее убирайтесь из моего дома!

Радуясь возможности уйти, Мейкпис повиновалась и поспешила на воздух.

– Полагаю, нет никаких шансов на хороший глоток виски? – предположил доктор, когда Мейкпис спешила сквозь лабиринты улиц. – Думаю, мне бы не повредило.

– Невинной молодой девице вроде меня? – саркастически прошептала Мейкпис.

– Я как врач могу подтвердить его подкрепляющие свойства. О Всемогущий, имей милосердие, это невыносимо. Ты ходишь, презирая законы симметрии, – ах эта тряска! И так уж необходимо шагать вразвалку? У меня началась морская болезнь! И осанка твоя кошмарна! Я чувствую каждый изгиб твоего позвоночника…

– Если будете слишком много болтать, – пробормотала Мейкпис, – скоро устанете.

Медведь наконец утомился, совсем обессилев, и она надеялась, что и с доктором будет то же самое.

Девушка добрела до лавки пекаря, где Пег с радостью оставила «Джудит» ненадолго последить за вещами. Мейкпис с облегчением увидела, что осталась одна. Настолько одна, насколько это возможно. Она села на постель. В голове снова поднялся шум. Доктор опять принялся вопить, на этот раз со смесью паники и высокомерия:

– Эй, ты! Что ты делаешь? Вернись, я с тобой разговариваю!

– Нет никакого смысла на него орать, – пробормотала Мейкпис сквозь зубы. – Вы только еще больше рассердите его и окончательно собьете с толку! Он не поймет вас! Он медведь!

– Я не полный идиот! – возмутился доктор. – И конечно, не стану тратить слов на медведя! Я говорю с другим!

Мейкпис качнуло. Она схватилась за край кровати, чтобы не упасть. До нее с трудом доходил смысл слов доктора.

– Что? – прошептала она. – Какой «другой»?

– Здесь еще один дух. Третий человеческий дух, как ты и я. Хочешь сказать, что не знала?

– Уверены? – прошипела Мейкпис.

– Так же, как могу быть уверен хоть в чем-то в этом водовороте. Кто-то только сейчас был здесь… Удрал от меня, уполз куда-то и спрятался… Не пожелал ответить. Но она еще где-то здесь.

– Она? – прохрипела Мейкпис.

– Да. Это женщина, я точно видел. Туманное, изуродованное создание. Дикое и напуганное.

Мейкпис прикрыла рот руками и услышала, как из горла вырвался тихий, потерянный звук. Сознание наполнилось кошмарными образами, которые она так мучительно пыталась забыть. Дикая пикирующая тварь со слишком знакомым лицом, которая когтила и когтила ее, стремясь проникнуть в голову, и хотя Мейкпис разорвала эту тварь…

Мать.

Много лет Мейкпис пыталась не думать о ней. Теперь воспоминания вернулись, таща за собой дымный шлейф теней, скорби, вины и недоумения. Вопреки всем ожиданиям она долго надеялась, что это всего лишь кошмар. В глубине души девушка всегда опасалась, что действительно растерзала призрак матери. Но и подумать не могла, что духу удалось проникнуть в ее сознание.

Возможно, так и было. Возможно, все это время изуродованный дух матери прятался в темных углах сознания Мейкпис… и что делал? Глодал мягкие уголки рассудка, как червь – дерево? Ненавидел дочь и ожидал возможности отомстить?

– Где она? – в панике спросила Мейкпис. – Что делает?! Как выглядит?

– Не знаю! – воскликнул доктор. – Я успел бросить на нее один взгляд, и то не глазами, а разумом! Она исчезла, и я не знаю куда.

Мейкпис снова начала задыхаться, но, прижав ладони к вискам, постаралась сосредоточиться. Сердце сжималось от страха и одновременно мучительного желания. Глупая, одинокая часть ее сознания чувствовала, что спятившая и мстительная мать все же лучше, чем вообще никакой матери.

А может быть, Мейкпис дали второй шанс помириться с матерью? Даже если теперь мать – воплощение ужаса, может быть, дочь сумеет утешить и успокоить ее так же, как утешила и успокоила медведя.

– Что это с тобой? – допытывался доктор.

– Кажется, я знаю, кто она, – призналась Мейкпис.

– Кто? Друг? Враг?

– Пока мне это непонятно, – вырвалось у Мейкпис. – Она была… была моей матерью, но мы расстались в гневе, а смерть иногда меняет людей.

Если призрак женщины действительно мать, она ничем не давала знать о себе целых три года. И вовсе не собиралась сожрать мозг Мейкпис, как яйцо. Возможно ли… можно ли допустить хоть на минуту, что призрак матери не желал ей зла?

Мейкпис припомнила внезапный, очень своевременный щипок, который пробудил ее у конюшни. Это позволило подслушать правду о предательстве хозяйки и – как знать! – помешать медведю съесть лошадей.

Она вспомнила совсем недавний сон: как сидит на коленях невидимой женщины и наблюдает, как та царапает букву «М» – единственную, которую научилась писать мать. «М» – первая буква ее имени. Маргарет.

Резкий голос доктора ворвался в ее мысли:

– Но если она враг, что ты можешь с этим сделать?

Вопрос потряс Мейкпис, вернув к действительности. Ей нужно готовиться к худшему, как бы ни была отвратительна эта мысль. Что можно предпринять, если в голове угнездился враг? Но тут ее осенило, что она впустила доктора именно для решения подобных проблем. Если он сумеет изгнать призраков из Джеймса, то, глядишь, в чрезвычайных обстоятельствах сделает для нее то же самое.

Мейкпис разложила на кровати вещи покойного доктора и стала их изучать. Наконец она с некоторым трепетом открыла кисет с «черепным подъемником» – неприятным на вид металлическим устройством. Длинный тонкий бурав был прикреплен к металлической же перекладине с сочлененными ответвлениями.

– Поосторожнее с этим, – велел доктор.

– Как он работает?

– У тебя хватит смелости для подобных вещей? Что же, все довольно просто. Бурав используется для того, чтобы просверлить череп пациента. Потом перекладину прижимают к его голове. Так что, если повернуть винт, бурав медленно выходит, поднимая вмятую часть черепа…

– А обязательно делать дырку в голове пациента? – воскликнула Мейкпис. Она снова подумала о Джеймсе. Трудно сказать, что испугало ее больше: мысль о дырах в его черепе или перспектива самой их проделать, в то время как брату придают силы злобные, могущественные призраки.

– Конечно? Как иначе ослабить давление на мозг?

– Что, если пациенту… не понравится идея?

– Конечно, необходима пара крепких парней, чтобы удерживать его. Кроме того, нужна пара затычек для ушей. Некоторым пациентам не нравится звук бурава, вонзающегося в их головы.

– Это единственный способ? – Где-то в глубине желудка Мейкпис зашевелились опасения. У нее не было поддержки «крепких парней». – Нельзя ли использовать прибор… на расстоянии?

– На расстоянии? Конечно, нет! Это хирургический инструмент, а не волшебная палочка!

– Что вы имели в виду, сказав, что бурав поднимает вмятую часть черепа? – медленно спросила Мейкпис.

Доктор ответил не сразу, а когда стал объяснять, Мейкпис показалось, что он оправдывается:

– Насколько я понял, ты познакомилась с подробностями одного из случаев. Солдата ранило пулей, по касательной задевшей голову, от чего получилась вмятина в черепе. Давление на мозг и накопившаяся внутри черепа кровь стали причиной буйства и галлюцинаций. Бедняга был убежден, что в голове сидит призрак. Как только я поднял часть черепа с вмятиной и выпустил кровь, он пришел в себя…

– Вы лгали мне! – ахнула Мейкпис. – Вы обещали спасти моего брата! В нем сидят пять призраков! Настоящих! Не кровь в черепе! Как ваш бурав может этому помочь?

– Откуда мне было знать, что ты говоришь о настоящих призраках?

– Я предложила приютить вашу душу после смерти! – возразила Мейкпис. – Это должно было навести вас на мысли!

– Я вряд ли что-то соображал. Меня изводила лихорадка! И я попал в клещи смертельного ужаса!

Вспомнив белое, словно расплывающееся лицо доктора перед кончиной, Мейкпис не могла отрицать его правоту. Должно быть, они не поняли друг друга. Как можно винить отчаявшегося, умирающего человека в том, что он схватился за случайную соломинку?

Ей по-прежнему было нехорошо. Кроме того, одолевала ярость, но по большей части на себя. Она так старалась не впускать в свою голову новых призраков, но сглупила и добровольно приняла одного. И ради чего?

– Конечно, я сделаю все, что смогу, – все еще немного нервничая, продолжал доктор. – И если есть способ помочь твоему брату, у тебя больше шансов найти его со мной, чем без меня. Сомневаюсь, что любой хирург когда-нибудь получит лучшую возможность изучить этот спиритический феномен.

– Это все меняет, – пробормотала Мейкпис. – Я должна подумать.

Что бы ни случилось, ей необходимо покинуть Оксфорд. Если Фелмотты послали агента к королевскому двору, то непременно услышат о молодой девушке с ямочкой на подбородке. Куда же ей поехать?

Она могла направиться на запад, углубиться в земли, подчиненные роялистам, подальше от линии фронта, возможно в самое сердце Уэльса. Там в маленькой валлийской деревушке она будет жить, не привлекая особого внимания. Но это означает необходимость покинуть Джеймса. Чем дольше призраки будут оставаться в нем, тем меньше вероятности, что его собственная индивидуальность останется нетронутой. Хотя доктор не в состоянии изгнать призраков, она не может отказаться от Джеймса.

А если попытаться пересечь границу и сбежать на парламентскую территорию? Вряд ли Фелмоттам захочется посылать туда за ней агентов. Но что с ней сделают, узнав о ее короткой карьере контрабандистки?

К кому из родственников можно обратиться? Тетка с дядей, вероятно, до сих пор живут в Попларе. Но они отдали ее Фелмоттам. И кроме того, Лондон и Оксфорд злобно уставились друг на друга, и каждый насторожился в ожидании атаки врага. Дороги между ними наверняка кишат войсками и охотниками за шпионами, перегорожены земляными укреплениями и заставами.

Мейкпис неохотно позволила себе подумать о выборе, которого так стремилась избежать.

Саймонд. Он убил сэра Энтони, но, опять же, сэр Энтони был вместилищем орды призраков. Мейкпис презирала Саймонда за то, что он покинул друзей и полк, но у него и у нее были одинаковые тайны и одни и те же враги. Враг ее врага – не ее друг, но он может оказаться полезным союзником. Выгодным.

Более того, его воспитывали как наследника Фелмоттов. Вполне вероятно, он знает о фамильных призраках куда больше Мейкпис. И у него даже могут быть идеи насчет того, возможно ли изгнать призраков из Джеймса.

Конечно, это риск. Последние Фелмотты, доверявшие Саймонду, либо мертвы, либо стали пристанищем призраков. Но совсем недавно Саймонд и Джеймс были близки, как братья-близнецы, и Мейкпис оставалось надеяться только на то, что эта близость не была притворной. Ей также необходимо привести надежные, веские причины, по которым она его не предаст.

– Доктор, – сказала она наконец, – вы знаете безопасный маршрут, каким можно покинуть Оксфорд? Мне нужно в Брилл, а затем еще дальше, в глубь парламентской территории.

– Но зачем тебе это понадобилось? Вся округа опустошена набегами с обеих сторон. А пересекать границу, чтобы оказаться на вражеской земле, – абсурдная идея. Я недавно умер и не спешу еще раз насладиться пережитым.

– Я должна найти одного человека, доктор Квик, – вздохнула Мейкпис. – И оставаться в Оксфорде нам небезопасно. Вы когда-нибудь слышали о Фелмоттах?

– Благородный дом, лезущий во все дела сразу и имеющий своих членов в каждом рыцарском ордене? Конечно, слышал.

– Не только это! Они полые, доктор. Обладают даром вбирать в себя призраков. Совсем как я. В моих жилах течет их кровь, и этот дар перешел ко мне. У Фелмоттов на меня планы. Порочные, грешные планы. Я сбежала от них, но они обязательно придут за мной.

– Ты вертлявая маленькая Иезавель! Не сказала мне этого! Когда ты явилась искушать мою душу, то должна были упомянуть, что мне придется томиться в заключении внутри беглянки и отступницы, преследуемой одной из самых могущественных семей в Англии!

– Вряд ли у меня было на это время!

– Что ж, очень жаль, что моя кончина была столь стремительной! Как легкомысленно было с моей стороны умереть так быстро! И почему ты бежала от Фелмоттов? Обворовала их? Скажи… может, ты носишь ребенка и бежишь от бесчестья?

– Нет, – прошипела Мейкпис. – Я бегу ради спасения своей жизни! Они наполнят меня призраками – призраками Фелмоттов, пока для моей души не останется места. И тогда мне придет конец.

Доктор помолчал.

– Не могу понять, правду ли ты говоришь, – изрек он наконец скорее заинтригованно, чем оскорбленно. – Интересно. Я в твоей голове, но, полагаю, не в твоих мыслях! Каким-то образом мы остаемся тайной друг для друга.

Мейкпис поняла, что это так. Медведь не изъяснялся словами, но она ощущала его эмоции как порывы ветра. Слышала голос доктора в голове. Но его мысли и чувства слишком быстро мелькали, и их было трудно прочитать. Они походили на порхание мотылька, то садившегося, то взлетавшего.

Может, через какое-то время души научатся читать друг друга. У призраков Фелмоттов было много жизней, чтобы суметь привыкнуть, приноровиться, работать слаженно и быстро. Возможно, они ясно видели мысли друг друга. Или все же оставалась какая-то потаенная часть сознания, скрытая от других?

Зато призраки Фелмоттов могли населять и читать воспоминания своего живого хозяина. Возможно, со временем доктор обретет те же способности.

– Мы должны забыть о поездке в Брилл, – пробормотал доктор. – Никаких путешествий на вражескую территорию – о таком не может быть и речи. Необходимо найти способ договориться с Фелмоттами. Нам не по силам иметь таких могущественных врагов.

– Нет, – отрезала Мейкпис. – Говорить с ними я не буду. И не вам принимать решения!

– Вздор! – буркнул доктор, и Мейкпис не сразу поняла, обращается он к ней или говорит с собой. – Послушай, молодая особа, я не могу позволить тебе решать все! Хочешь ты того или нет, но на борту этого плотского корабля сейчас четыре души, и нам отчаянно необходим капитан. Насколько я понимаю… Получается, что я единственный возможный кандидат.

– Что?! – возмутилась Мейкпис. – Нет! Это мое тело!

– Но теперь все мы – его жители, – не унимался доктор. – Твой пол и возраст не позволяют тебе командовать, не говоря уже о том, что ты сделала беглецами всех нас! А остальные спутники по несчастью – полубезумная, ворвавшаяся сюда силой банши[7] и медведь! Я единственный, кто достоин управлять этим цирком!

– Да как вы смеете!

Гнев поднялся в Мейкпис, как буря. На этот раз ярость принадлежала не медведю, а ей самой, и это пугало девушку. Она не чувствовала предела этой ярости.

– Вряд ли это можно назвать разумным ответом. И мы должны все уладить рационально и спокойно. – Похоже, теперь и доктор стал терять терпение. – Послушай, ты же просчитывалась на каждом шагу! Даже не знала, сколько именно в тебе призраков! Тебе надо благодарить меня за то, что я беру на свои плечи столь тяжкую повинность!

– Еще слово, – выдохнула Мейкпис, – и я выгоню вас! Клянусь, я просто вас вышвырну! Я могу это сделать и сделаю!

Она не знала точно, как прогнать доктора, но искренне верила в свои слова, тем более что в горле пульсировало рычание медведя.

– Я сбежала от всемогущих Фелмоттов, от дома и очага, бросила все, потому что не хочу стать их марионеткой. У меня ничего нет. Но есть моя личность. И она моя, доктор! Я не буду игрушкой ни Фелмоттов, ни вашей. Попробуйте разыгрывать со мной тирана, и я вышибу вас и прослежу, чтобы вы растаяли, как дым на ветру.

Последовала очередная длинная пауза. Она чувствовала, как меняется настроение доктора. Но не могла сказать, каково оно и что означает эта перемена.

– Ты очень устала, – промолвил он медленно, – и совершенно измучена. Я и не замечал этого раньше. У нас… обоих был тяжелый день, а я выбрал неподходящее время для этой беседы.

Ты права. Без тебя я ничто. Но если улучишь момент и подумаешь спокойно, поймешь, что тоже нуждаешься во мне. Призрак твоей матери, возможно, опасен и уж точно безумен и гуляет на свободе внутри стен твоего черепа. Ты не можешь ее видеть. Поэтому тебе нужен союзник, который умеет не только рычать. Союзник, способный наблюдать за ней и говорить тебе, что она делает.

Мейкпис прикусила губу. Очень не хотелось признать, что доктор прав.

– Если ты настаиваешь на своем плане, – продолжал доктор, – посмотрим, сумеем ли мы найти способ выжить. Брилл находится к северо-востоку отсюда. Всего в десяти часах вороньего полета. Но преодолеть это расстояние не так-то легко. Наши войска удерживают достаточно много городов, где стоят гарнизоны, а также укрепленных домов поблизости, солдаты которых охраняют дороги и мосты вокруг Оксфорда: Айслип, Вудсток, Годстоу, Абингдон… и так далее. Но если направишься на восток, всего лишь в Брилл, значит, выйдешь за пределы защитного круга. В Брилле есть огромный дом, все еще, слава богу, находящийся в руках людей короля. Но почти вся округа заражена пуританской чумой.

Если ты решила добираться туда пешком, значит, не придется переходить мосты, и нас вряд ли остановят и начнут допрашивать. Но такое путешествие по стране может быть гибельным. Похоже, война идет на выгонах и придорожных обочинах. За каждой колодой для поения скота и каждым кустом может таиться засада.

Мейкпис не возражала, что вся эта информация полезна. Доктор был высокомерен, но отнюдь не глуп.

– Мне нужно составить план, – согласилась Мейкпис. – Прежде чем уходить, нужно иметь маршрут…

Она осеклась, только сейчас осознав, как измотана усталостью.

– Какая ты неповоротливая, – вздохнул доктор. – Скорее всего, больна от усталости. Когда ты в последний раз спала как следует? – Он говорил неодобрительно, как истинный медик.

– Нам пришлось прятаться от войск парламента и пересечь несколько графств, – откликнулась Мейкпис. – Иногда мне удавалось сомкнуть глаза.

– В таком случае, ради бога, поспи сейчас, – добродушно посоветовал доктор, – иначе заболеешь, независимо от того, заразишься тифом или нет. И где тогда будем все мы? Если ты полна решимости стать капитаном этого судна, разве не должна, по крайней мере, иметь ответственность за своих пассажиров?

– Я… – Мейкпис колебалась.

Она едва знала доктора и уже почти решила, что он ей не нравится. Но нельзя же вечно обходиться без сна? Как бы она ни относилась к Квику он прав. Она действительно нуждалась в союзнике. И не могла заручиться его помощью, не раскрыв свои планы.

– Недавно… я ходила во сне, – призналась она. – Боялась спать.

– В самом деле? – Квик, казалось, обдумывал новости. – Возможно, чья-то рука дергала за твои веревочки. Или это была лапа?

Мейкпис не ответила. Доктор не стал допрашивать ее, но через несколько секунд она вроде бы услышала вздох.

– Я буду стоять на страже, пока ты спишь, и разбужу тебя, если начнешь бродить во сне или если остальные попробуют что-то выкинуть. Что бы я ни думал о твоей способности принимать решения, ты кажешься наименьшим из трех зол.

Мысль о глубоком, ничем не прерываемом сне так манила, что Мейкпис стало нехорошо. Когда она опустила тяжелую голову на подушку и закрыла глаза, тьма показалась почти невыносимо сладостной.

– Осторожнее, доктор, – пробормотала она, позволив себе расслабиться. – Медведь вас невзлюбил. Если ему покажется, что вы пытаетесь причинить мне зло, боюсь, он разорвет вас в клочья.

Глава 24

– Джудит?

Мейкпис с трудом открыла глаза. Веки почему-то слиплись. Во рту появился кислый вкус, горло распухло. Ей хотелось снова закрыть глаза.

Над ней склонилось женское лицо, но в полутьме она никак не могла разглядеть черты. Сейчас вечер или рассвет? Мейкпис никак не могла понять, где находится и какое сейчас время суток.

– Джудит, что с вами? Вы серая, как глина!

Хелен протянула руку ко лбу Мейкпис, но, не коснувшись его, отстранилась. Она выглядела испуганной. Ее явно одолевали противоречивые эмоции.

– Ваш лоб покрыт потом, – пробормотала она. – Я же велела держать мешочек у лица!

– Я не больна, – настаивала Мейкпис, пытаясь сесть. Желудок сжался, и она снова упала на подушку. – Я просто устала.

Она ведь не могла так быстро заразиться, верно? Прошло всего несколько часов с той минуты, когда она сидела у смертного ложа Квика.

Хелен, ничего не отвечая, прижала руку ко рту, попятилась и упала на стул. Глаза забегали – очевидно, она соображала, что делать.

– Сегодня я покидаю Оксфорд, – решила она наконец. – Пег уже уехала. Я направляюсь на север, в Банбери. Там живет любимый наставник Саймонда Фелмотта. Он должен иметь о нем какие-то сведения.

Кроме того, говорят, к городу движутся силы парламента. Если они начнут обстреливать стены мортирами, я окажусь здесь как в ловушке. Я подумывала взять вас с собой.

– Мне тоже нужно уезжать, – поспешно ответила Мейкпис.

Хелен покачала головой:

– Я не могу взять вас в таком состоянии. Это достаточно опасно, даже будь мы обе здоровы. Я не могу нести вас, Джудит. И это смертельно опасно для вашего здоровья.

– Послушай меня, – вмешался доктор, – она права. Ты не можешь ехать сейчас. У тебя тиф.

– Нет, – выдохнула Мейкпис. – Я не могу заболеть сейчас. И не заболею!

– Ничего не попишешь!

Жуткий страх охватил Мейкпис. Ее сознание и раньше подвергалось атакам, но сейчас напали на ее тело. Изнутри. Она вспомнила смертное ложе Бенджамена Квика и душу, струйкой дыма выходившую из его рта.

– Простите, – вздохнула Хелен с искренним сожалением. – Я отдам вам остаток снадобья и половину тех денег, что у меня есть. Но не могу остаться ради вас. На первом месте для меня – приказы его величества.

– Не паникуй, – успокоил доктор, – я здесь и знаю болезнь. Ты моложе и сильнее меня. Мы вытащим тебя из этого.

– Никто не должен знать, что вы больны, – приказала Хелен и Мейкпис, и себе. – За городом, в Порт-Мидоу, строят бараки для больных. Если узнают о вашей лихорадке, то потащат туда, и тогда я не дам трех медяков за вашу жизнь. Я заплачу хозяину, чтобы придержал язык и продолжал вас кормить. Бьюсь об заклад, он и больше сделает за горсть настоящих монет. – Хелен подхватила свои вещи и накинула на голову капюшон. – Храни вас Бог, – сказала она на прощание.

Первым порывом Мейкпис было излить горечь. Но Хелен отдала ей все, что могла, и к тому же ничем не была обязана «Джудит».

Взгляд Мейкпис упал на маленькие мушки, скрывавшие оспины на лице Хелен. Она вынесла смертельную схватку с оспой, а потом и дуэль со смертью. Трудно винить Хелен за то, что она бежит из зараженной комнаты и зараженного города.

– И вас тоже, – ответила девушка. Ее веки опустились, как ей показалось, на мгновение, но, когда она подняла их снова, Хелен уже не было.

«Я не умру» – это все, о чем могла думать Мейкпис. Эта мысль непрерывно вертелась в голове. «Я не умру. Не сейчас. Я не использовала свои возможности. Не была всем, кем могу быть, не сделала всего, что могу сделать. Не сейчас. Не сейчас».

В какой-то момент она осознала, что в голове звучит голос доктора, тихий, спокойный, настойчивый, словно он говорил с малым ребенком.

– В дверь постучали, дитя мое. Возможно, оставили еду. Ты должна встать и идти к двери. Мы нуждаемся в пище, не так ли?

И она поднялась, шатаясь как пьяная, и поковыляла к двери. Голова раскалывалась.

За дверью оказалась миска с супом. Мейкпис попыталась нагнуться, но ноги не держали, поэтому она неловко села на пол, после чего с огромным усилием потащила миску в комнату и даже сумела закрыть дверь.

Еда оказалась непосильной задачей. Голова была такой тяжелой, что пришлось прислонить ее к стене. К тому же она постоянно засыпала.

– Еще ложку! – настаивал доктор. – Давай же. Еще одну! Вот… позволь, я воспользуюсь твоей рукой.

Мейкпис разрешила ему завладеть ее правой рукой и поднести ложку ко рту. Потом еще одну. Еще. Она ощущала себя совсем маленьким ребенком, и от этого почему-то хотелось плакать.

– Так-то лучше, – сказал доктор. – А теперь нужно принять лекарство.

Следуя его наставлениям, Мейкпис подползла к медицинской сумке и вынула маленький пузырек зеленого стекла.

– Отхлебни немного. Позже повторишь.

От лекарства слиплись губы и комната завертелась перед глазами. Медведю не понравился запах.

– Я не могу оставаться здесь, – прошептала Мейкпис, чувствуя частое биение крови в ушах и висках.

– Выхода все равно нет, – возразил доктор. – Это твое единственное лекарство. Ты должна спать или умрешь.

Умирать Мейкпис не хотела.

Отныне время для нее не существовало. В дверь снова постучали, но она не поняла зачем. Ведь суп уже съеден. Но доктор объяснил, что это новый суп. Нужно открыть дверь и съесть новый суп.

Почему они принесли его? Доктор сказал, что сейчас время ужина.

Она съела новый суп. Немного позже пришлось снова встать, чтобы воспользоваться ночным горшком. Пересечь комнату было так же сложно, как тащить гору.

Щека прижималась к щелям на полу. Почему она решила спать здесь?

Тук-тук. Новый суп.

Доктор уже почти научился действовать ее рукой и подносить к ее рту ложку. Но даже в таком состоянии она знала, кто и почему шевелит ее рукой. Странно и неестественно наблюдать, как ее конечность двигается таким образом.

– Почему у вас голова не кружится, доктор? – прохрипела она.

– Кружится. Но не сильно. Ты связана со своим телом крепче, чем я, следовательно, и болезни на тебя действуют более мощно. Твоя сила – твоя слабость. Моя слабость – моя сила.

Доктор говорил о медицине. Снова. Время принять лекарство.

Тащить… Тащить… Подтащить себя к его мешку. Отхлебнуть из бутылочки.

Она бредила. Или это были горячечные галлюцинации? Мейкпис могла поклясться, что в комнате были люди и о чем-то тихо разговаривали. Но, когда ей удавалось приоткрыть усталые глаза и оглядеть комнату, всякий раз оказывалось, что она одна.

Секунды тянулись бесконечно. Часы пролетали в один миг. Небо за окном оставалось серым. Потом изнывало от солнечного сияния. Потом принимало цвет фиолетовых синяков, и свет медленно меркнул. И наконец, превращалось в глубокий колодец благословенной тьмы.

И все начиналось сначала.

Это беспокоило Мейкпис, хотя она не понимала почему. Необходимо было что-то вспомнить, необходимо было где-то оказаться… но все терялось в заволокшем мозг лихорадочном тумане.

Шепот, шепот, шепот… Опять началось. Воображаемые голоса вели беседу в голове Мейкпис. Только на этот раз они не были воображаемыми.

Мейкпис приоткрыла глаза. Дверь была слегка приотворена, и в щель виднелись лица хозяина и худой женщины, наверное его жены.

– Мы не можем вечно прятать ее и кормить! – шептала женщина, глядя на Мейкпис со смесью жалости и раздражения.

– Та рыжеволосая леди заплатила нам настоящие деньги, которых мы до этого не видели уже месяц! И просила нас никому не говорить о молодой леди, пока она не оправится! – Хозяин говорил достаточно твердо, но при этом нерешительно хмурился.

– Но что, если тот парень, который спрашивал о леди, действительно ее друг, как он утверждает? Пусть заберет ее. Если кто-то пронюхает, что мы не донесли о случае тифа…

– Говорю тебе, это не тиф! Сама взгляни: ни озноба, ни сыпи…

– Сыпь выступает позже, и ты это знаешь! – воскликнула жена. – Она лежит в постели всего три дня!

– И пробыла в городе всего четыре, – резко бросил муж. – Ты когда-нибудь видела, чтобы тифом заражались так быстро?

– Возможно, она привезла его с собой, – вздохнула жена. – Тебе не стоило отсылать джентльмена. Мы должны кого-то послать за ним и рассказать правду.

Пожилая женщина несколько минут смотрела на Мейкпис. Лицо ее было усталым, встревоженным и вовсе не злым.

Дверь закрылась. Мейкпис титаническим усилием умудрилась приподняться и сесть, прислонившись спиной к стене, и в отчаянии попыталась собрать ускользающие мысли.

Три дня. Она больна три дня. Это плохо. Теперь она вспомнила. Ей не следовало оставаться здесь. Ей грозит опасность. Ее заметили при дворе. Если Фелмотты явились за ней, кто-то вспомнит, что видел ее с Хелен. Кто-то вспомнит, где остановилась Хелен. Какой-то человек о ней спрашивал. Возможно, Фелмотты уже нашли ее.

– Спокойно, – пробормотал доктор.

– Я… – Она задохнулась. – Мы… мы должны ехать. Сейчас.

– Ты сама знаешь, что не можешь. У тебя нет сил.

– Я должна!

Голос Мейкпис звучал хриплым карканьем, но разговор придавал ей больше сил. Больше энергии.

– Мне нужно ехать, прежде чем этот человек вернется… Фелмотты…

– Успокойся, – велел доктор, – и подумай. Наши хозяева не пошлют за ним сию минуту. Уже темнеет.

Если поспишь сейчас, лихорадка может улечься, и тогда мы сможем…

Мейкпис попыталась встать, но снова упала на колени.

– Выслушай меня! Выслушай, – с раздражением и сожалением просил доктор. – Я понимаю твою панику! Но как врач говорю, что в твоем состоянии нельзя переутомляться! Нужно понимать и уважать пределы собственных сил. В отличие от меня, ты не знаешь, что происходит с твоим телом!

– Простите, доктор Квик, – прошептала Мейкпис, подползая на четвереньках к плащу и неуклюже накидывая его на плечи.

– Что же, по крайней мере, выпей лекарство, чтобы защититься от ночных испарений.

– Нет. После него я всегда сплю.

Ноги были словно свинцовые, но Мейкпис сумела надеть башмаки.

– Ради бога, ты даже стоять не можешь!

Мейкпис несколько раз глубоко вздохнула, схватившись за изголовье кровати, чтобы не упасть, подтянулась и… И встала. Дрожащими руками она подхватила узел с вещами, мешок доктора и шатко, шаг за шагом поковыляла к двери.

– Прекрати это безумие, – прошипел доктор. – Прекрати!

Он резко завладел ее рукой и вцепился в ручку двери, чтобы помешать ей. Она сердито вырвала руку Но при этом осознала, что в голове слышится опасный шорох шепотков. На этот раз точно не воображаемый.

– Делай то, что должна, – приказал доктор, и на этот раз Мейкпис поняла, что он говорит не с ней.

Мейкпис стала спускаться вниз, но внезапно обнаружила, что левая нога восстала против хозяйки. Она подвернулась, повинуясь воле, которая не была ее собственной, и Мейкпис упала. Края ступенек били ноги и бока, лоб то и дело стукался о дерево, пока она с оглушительным грохотом катилась по лестнице.

Снизу и сверху послышались недоуменные голоса. К ней приблизились босые люди в ночных одеждах со свечами в руках. Чьи-то добрые руки помогли ей встать.

– Спасибо… Мне… мне нужно идти, – пробормотала Мейкпис, с трудом ворочая языком.

– Посреди ночи?

Мейкпис услышала нотки подозрительности в голосе задавшего вопрос. Лица окружавших ее людей расплывались.

– Мисс, с вами все в порядке?

Она вырвалась из круга, шатаясь, прошла мимо нависавших над ней фигур и открыла входную дверь. И задохнулась от холода.

Тут же с улицы раздался чей-то крик:

– Да вот она!

Слишком поздно заметила Мейкпис жену белого пекаря, спешившую к дому. Рядом с ней темнел мужской силуэт.

Огромная волна паники поднялась в Мейкпис. Она знала этот силуэт, знала так же хорошо, как собственное имя и стишки из детства. Он ступил в круг, улыбаясь ей своими арктически холодными глазами.

Перед ней был Джеймс.

Глава 25

Несколько секунд Мейкпис в ужасе смотрела на него. Наконец инстинкт взял верх. Она кинулась в сторону в надежде проскочить мимо Джеймса, но тот с молниеносной скоростью бросился к ней, сжал плечи и оттащил назад. Неестественная скорость. Скорость Старшего.

– Ну же, ну же, Мод… Что стряслось? – Он снова улыбался. Улыбкой, выглядевшей ужасно неуместно на уродливо-красивом лице. – Разве ты меня не узнаешь?

– Отпусти меня! – Она в отчаянии обратилась к жене пекаря: – Он не мой друг!

– Но мне показалось, вы его знаете? – озадаченно нахмурилась женщина.

– Она знает. – Джеймс силой положил руку Мейкпис себе на сгиб локтя и прижал к своим ребрам. – Мод! Это я, Джеймс! Твой брат!

– О… теперь… Похоже, я вижу сходство.

Лицо пекаря прояснилось, да и на других лицах появилось облегчение.

– Он не мой брат! – Мейкпис попыталась высвободиться и наконец свободной рукой ткнула Джеймсу в лицо. – Ради бога, выслушайте!

Послышались сочувственные возгласы. Чьи-то руки удерживали Мейкпис. Ее пытались успокоить. Потащили в гостиную и усадили на стул.

– Ну-ну цветочек! – Жена пекаря по-прежнему выглядела немного смущенной. – Ваш брат заказал портшез, чтобы перенести вас в свой дом. Останьтесь здесь, в тепле, пока не придут носильщики. А вы, сэр, не принимайте ее слова всерьез, – добавила она шепотом. – Это в ней лихорадка говорит. Совсем скоро она узнает вас.

– Узнает, конечно, – заверил Джеймс.

В комнате была всего одна свеча, мерцавшая на маленьком столике у стула Мейкпис, и в слабом свете черты лица Джеймса подрагивали и колебались.

– Послушайте! Послушайте меня! – Мейкпис все еще была слаба, и голова кружилась, но она заставила себя выпрямиться. – Он не мой брат! Взгляните ему в глаза! Взгляните на него! Он дьявол! Не оставляйте меня наедине с ним!

Взгляд жены пекаря метнулся к лицу Джеймса и на секунду застыл. Но она тут же опустила глаза и поспешила выйти. Мейкпис неожиданно сообразила, что, даже если ей удастся убедить хозяйку, она ничего этим не добьется. Будь незнакомец хоть посланцем ада, зато он заберет из дома больную, от которой одни неприятности.

Дверь за хозяйкой захлопнулась. Брат и сестра уставились друг на друга.

– Джеймс, – начала Мейкпис так тихо и спокойно, как только могла. – Мы дали клятву, что никогда не покинем друг друга. Помнишь?

– Он не покинул тебя, – ответил Старший. – Просто наконец вспомнил о долге перед семьей.

– Неужели? И сколько Фелмоттов удерживали его силой, чтобы помочь «вспомнить свой долг»?

– Ты вообразила, что все было именно так? – И снова легкая гримаса, должно быть означавшая улыбку. – Посчитала, что мальчик пытался сопротивляться нам? Нет. Он покорился добровольно. Невзирая на его недостатки и глупые выходки, в конце концов он сумел все искупить.

– Я вам не верю, – прошептала Мейкпис.

– А следовало бы. Я знаю его лучше, чем ты.

Мейкпис вспомнила боб в пироге Двенадцатой ночи. Тогда Джеймс отказался от своих планов, чтобы стать князем беспорядков. Соблазн получить лордство, власть и титул притягивали Джеймса куда сильнее, чем сестра. Она вполне могла представить, как он убеждал себя, что достаточно силен, чтобы выстоять против сборища призрачных гостей.

– Джеймс, ты идиот, – вздохнула она.

– А вот ты забыла о своем долге, – продолжал Старший. – Оставим в покое твоего брата. Но как насчет нас? Как насчет твоего долга по отношению к нам? И кто помог тебе сбежать? Кто засунул в тебя этого зверя? Кто дал тебе эту веревку?

Так вот что больше всего волновало Старшего! Даже сейчас призраки не могли поверить, что она сумела сбежать без посторонней помощи. Это могло показаться забавным, не будь Мейкпис так зла.

– Да черт с вами со всеми! – завопила она, потеряв от ярости всякую осторожность. – Все еще намерены увезти меня обратно и наполнить призраками лорда Фелмотта? Вы слепы или глупы? Я заражена тифом! Так что валяйте, населите меня ими! Будем вместе наблюдать, как кожа покрывается сыпью и мозги плавятся, пока не окажемся готовы для савана.

Минуту спустя горло Мейкпис конвульсивно сжалось, а собственный язык без позволения зашевелился во рту.

– Девчонка ошибается. – Голос исходил из ее глотки, но не был ее собственным! – Она не заражена.

– Вот как! – довольно воскликнул Джеймс. – Так вы здесь, миледи!

Мейкпис давилась и задыхалась, пытаясь обрести контроль над своим горлом и чувствуя новый приступ паники. Кто говорит ее языком? Голос холодный, размеренный, не похожий на материнский. А призрак матери из кошмара Мейкпис кричал гневно, запинаясь.

– Она всего лишь находится под действием опия, – продолжал голос. – Зверь тоже ослаблен снадобьем – его дух переплелся с духом девчонки. Тут есть и еще один дух: второсортный докторишка, чьи снадобья мы и употребляем.

Предатель!

Мейкпис наконец поняла все. Она вообще не была больна. Ее обманом заставили пить зелье, от которого она постоянно находилась в полубессознательном состоянии.

«Доктор Квик, вы лгун! Мне следовало бы позволить вашему спятившему старому духу пропитать постельное белье подобно плевку!»

Она чувствовала, как его болезненный призрак отягощает ей руки, готовый помешать побегу или сопротивлению.

«Ах ты змей! – думала она. – Идиот!»

– В таком случае придержите ее! – велел Старший. Открыв мешок доктора Квика, он вынул маленький пузырек «лекарства», откупорил и осторожно понюхал. – На этот раз мы не станем рисковать.

«Медведь! – мысленно позвала Мейкпис. – Медведь!»

Но голова медведя была затуманена, а сам он окончательно сбит с толку. Он был рассержен и слышал ее, но не знал, на кого нападать.

Она пыталась сопротивляться, когда Джеймс подошел и сжал ее подбородок. Но опиум и жильцы-призраки прижали ее к стулу. Она ощущала потаенную злобу доктора и неизвестной женщины, когда они пустили в ход всю силу воли, чтобы не дать ей пошевелиться. Пузырек поднесли к ее губам и добрую порцию зелья влили в рот. Она попробовала выплюнуть его, но снова ощутила, как губы и горло конвульсивно сжались, против воли заставляя проглотить снадобье.

– Прекрасно! – изрек Джеймс холодным, отчужденным тоном. – Как только она заснет, миледи, начинайте чистку. Нужно удалить остальных духов, чтобы оставить место для компании лорда Фелмотта.

– Что?!! – завопил доктор Квик в голове Мейкпис. – Мы так не договаривались, миледи! Вы обещали, что Фелмотты дадут мне место в их кругу! Скажите ему! Скажите!

Ноги у Мейкпис вдруг утратили свинцовую тяжесть. Выведенный из себя доктор больше не помогал прижимать ее к стулу. Мейкпис собралась с силами и пнула маленький столик, опрокинув свечу.

Она хотела только погрузить комнату во тьму. Но свеча перевернулась и упала на плащ Джеймса. Пламя поймало витую бахрому, и жадные золотые языки стали лизать ткань. Джеймс взвыл, выкрикнул ругательство из прошлого века и попытался расстегнуть застежку у горла. Мейкпис немедленно вскочила со стула и на четвереньках поползла к двери, выплюнув по пути зелье.

Неизвестная леди пыталась когтями впиться в ее сознание, управлять конечностями и помешать двигаться. Однако теперь ей приходилось отбиваться от доктора. Мейкпис чувствовала, как эти двое борются молчаливо и яростно, пока она, схватив вещи, спешила в переднюю.

Она с трудом отодвинула засовы, открыла входную дверь и почти вывалилась на улицу. Позади завопили от боли и послышалась ругань. Пусть Старшие – создания древние и ужасные, но, очевидно, по-прежнему легковоспламеняемые.

Мейкпис пустилась бежать. Холодный воздух обжег затуманенные мозги, немного их прояснив. Теперь с ней был медведь, он колыхался и ворчал, но понимал, что она нуждается в его силе. Ее шаги звенели на булыжниках, но скоро она услышала за спиной топот. Кто-то быстрый и ловкий явно догонял ее. Мейкпис свернула за угол и внезапно оказалась окружена людьми.

– Стоять!

С полдюжины вооруженных, бедно одетых мужчин преградили ей дорогу. На каждом был грязноватый кушак. Предводитель держал фонарь на отлете. Очевидно, она наткнулась на что-то вроде патруля. Девушка попыталась протиснуться мимо, но кто-то схватил ее за руку.

– Куда спешишь, мистрис?

Мейкпис оглянулась и увидела, как Джеймс, с горящими яростью глазами, врывается в толпу. Он быстро сплетет историю и обведет всех вокруг пальца. Нельзя давать ему шанс.

– Ты сказал, что спрячешь меня! – вскрикнула она, к явному удивлению Джеймса. – Сказал, что на улицу выходить безопасно! Но теперь они поймали нас! Я не хочу оказаться в тифозных бараках!

Ответом ей было потрясенное молчание. Похоже, патрульные только сейчас заметили чудовищную бледность девушки и сотрясавшую ее дрожь. Мужчина, схвативший Мейкпис за руку, поспешно отпрянул. Вся компания окружила ее, держась на некотором расстоянии.

– У тебя лихорадка? – осведомился тот, кто держал фонарь.

– Я не виновата, – заныла Мейкпис и без труда вызвала слезы на глазах. – Не хочу умирать!

Лицо Джеймса исказилось бессильным раздражением. Призраки, сидевшие в нем, несомненно, исходили яростью, ситуация каким-то образом ускользала из их рук.

– Она не больна, – поспешно вставил он. – Иногда моя сестра заговаривается…

– Да у девчонки лицо серое, как пепел! – воскликнул главный. – Она едва на ногах держится! Извини, приятель, я не осуждаю тебя, ведь ты стараешься защитить сестру, но мы должны выполнять приказы. – Поколебавшись, он слегка нахмурился. – Ты ведь ухаживал за ней, верно? Возможно, будет лучше, если ты тоже пойдешь с нами.

– Да вы хоть понимаете, кто я? – вскинулся Джеймс. – У меня могущественные друзья, которым вы не посмеете возразить…

– У нас приказ, – повторил патрульный.

Ледяной взгляд Джеймса остановился на солдатах. Похоже, он прикидывал, как быть дальше. Или Старшие в нем решали, стоит ли прикончить весь патруль. Им это, несомненно, по силам, но последствия будут непредсказуемы.

Повернувшись, он исчез в темноте. Один солдат попытался его догнать, но вскоре сдался и вернулся.

– Мне очень жаль, мистрис, – вздохнул главный, – но мы должны отвести вас в бараки за городом. Там за вами присмотрят.

Однако говорил он не так уверенно, как ему хотелось бы.

– Я искренне надеюсь, – пробормотал доктор, – что у твоего плана имеется вторая половина.

Мейкпис вели по темным улицам Оксфорда, и девушку не оставляло чувство, что она оказалась в холодной преисподней. Зелье Квика наконец разжало клещи, но сцены, которые ей приходилось наблюдать, были словно рождены снами.

Мейкпис слишком привыкла к Гризхейзу. И пусть она ненавидела этот дом, но тишина высоких стен, созерцательно-холодная атмосфера и никем не прерываемые беседы ветра с самим собой стали частью ее сущности. Все его звуки были знакомы: она могла определить каждый скрип, звяканье или далекий голос. Здесь же все ей было неизвестно: доносившиеся откуда-то смех, лай, грохот или топот копыт были чужими, и от этого она ощущала себя неприкаянной.

Сумерки уже спустились, но все же было еще недостаточно темно для того, чтобы на улицы вышли грабители. Время от времени на фоне фиолетового неба вырисовывались величественные здания колледжей. В некоторых окнах мерцал свет. Один раз патрульный отвел ее на обочину улицы, чтобы пропустить странную процессию джентльменов с длинными, блестящими, завитыми, спускавшимися ниже пояса локонами, в дорогих одеждах с воротниками из тонких, как паутина, кружев, с бантами на туфлях, плюмажами из страусовых перьев на шляпах. Они устроили настоящий спектакль, танцуя на грязных, скользких булыжниках улицы. За ними тащились музыканты, игравшие на флейтах и гитарах. Позади хихикала компания дам в масках и плащах с капюшонами – обычной одежде куртизанок.

Мейкпис сознавала, что это живые мужчины и женщины, но в них было нечто фантасмагорическое, перед ней словно проходил парад оживших скелетов, которых она иногда видела на надгробиях. Даже одолеваемый несчастьями и болезнью двор был исполнен решимости быть настоящим двором. Глупым, развратным, роскошным и дерзким.

У городских ворот патрульный обменялся несколькими словами с часовыми. Те распахнули ворота, и в лицо ударил холодный ветер. Над ними расстилалось широкое неумолимое небо. Земляные укрепления казались еще более огромными в угасающем свете.

Несмотря на холодный ночной воздух и ощущение, что на нее пристально взирает темнеющее небо, Мейкпис ощутила легкое облегчение. Она только сейчас осознала, что Оксфорд стал для нее чем-то вроде ловушки. Она и без того слишком много времени провела в древних стенах, подобно заключенной.

Широкая дорога впереди вела к реке, и Мейкпис видела мягкое сияние фонарей охранных постов на мосту. Отвернув голову от заманчивого зрелища, она вгляделась в темные поля справа и часто заморгала, призывая ночное зрение.

«Медведь, мне нужны твои глаза. Мне нужен твой нос. Мне нужны твоя ночная сообразительность и лесная мудрость».

– Я провожу вас к баракам, – сказал старший патрульный. – Вам понадобится фонарь, чтобы не споткнуться.

– Спасибо, – спокойно ответила Мейкпис. – Но я ни в чем таком не нуждаюсь.

И прежде чем сопровождающие успели опомниться, она прыгнула из маленького озерца света в океан мрака и помчалась по мягким, предательски рыхлым земляным комьям. Патрульные окликнули ее, но не стали преследовать. Разве они могли гоняться в потерянном городе за каждой потерянной душой, которой захотелось стать еще более потерянной?

Часть 5

Ничейная земля

Глава 26

После света, пусть и неяркого, темнота оказалась настоящим потрясением. Мейкпис не слышала ничего, кроме звуков собственного тяжелого дыхания. Нога подвернулась на кочке, и она едва не упала, прикусив язык и чуть не свернув шею. Еще один неосторожный шаг – и она вывихнет щиколотку. Но если станет выбирать дорогу, ее поймают. Она ринулась вперед, оглушенная собственным пыхтением, и доверилась медведю. А медведь, сбитый с толку толпами, улицами, зельем и человеческой вонью, только сейчас сообразил, что они бегут. Вот это он понимал. Ему хотелось опуститься на четвереньки, но он чувствовал, что тогда Мейкпис не сможет бежать.

Если всматриваться в темноту медвежьими глазами, она вовсе не была непроглядной. Мейкпис могла рассмотреть кое-какие детали, серые, как грозовая туча, едва видимые на черном. Канавы и рытвины. Бугры незаконченных земляных укреплений. Далекие очертания деревьев, обрамлявших тропу.

Мейкпис лавировала между рытвинами, пока не оказалась на этой тропе. Только совсем задохнувшись, она ненадолго остановилась.

– Думаю, наша погоня отстала, – заявил доктор.

«Заткнитесь, доктор Квик», – откликнулась Мейкпис про себя. Конечно, осторожность жизненно важна, поэтому она не смела ответить вслух. К счастью, доктор ее услышал:

– У тебя есть некоторое право злиться. Признаю, что допустил ошибку в суждении.

«Я сказала, заткнись! Мне нужно сосредоточиться».

Мейкпис сдержала раздражение и постаралась сфокусировать внимание на обонянии медведя.

«Поверь, мы здесь не одни».

Мейкпис подозревала, что патрульные вряд ли бросятся в погоню. Зараженная опасной болезнью девушка за стенами города не их забота, да и не сумеют они найти ее в темноте. А вот Джеймса такие пустяки не остановят. Она была уверена, что он последовал за ней и патрульными по улицам Оксфорда до самых ворот. Подкуп, связи или запугивание помогут ему выйти за границу города. И скоро он начнет охотиться на нее.

– Если хотите быть полезным, доктор, – мрачно прошептала Мейкпис, – следите за «миледи».

Именно так доктор и Джеймс именовали неизвестный дух, который ненадолго завладел способностью Мейкпис говорить. Кем бы она ни была, это враг, который может ударить в любую минуту.

Девушка очень осторожно вынула из кармана маленький предмет из слоновой кости.

– Это двойной циферблат! – ахнул доктор завороженно и вместе с тем возмущенно. – Откуда у тебя такая вещь?

Мейкпис не потрудилась ответить. Фелмотты пренебрежительно относились к драгоценной коллекции навигационных приборов, собранной сэром Томасом, поэтому она без особых угрызений совести завладела прибором, не считая это воровством. Она давно поняла значение вытравленных линий и цифр.

Это миниатюрные солнечные часы, которые можно носить в кармане. Под крышкой были лунные часы. Но сейчас Мейкпис больше всего интересовал крошечный компас.

– На северо-восток к Бриллу, – прошептала она одними губами и повернула маленькую коробочку так, что стрелка показала на «С», после чего отправилась на «СВ».

Ветер переменился и теперь дул ей в спину. Медведь басисто зарычал. Ветер принес запах. Почти человеческий. Почти принадлежавший Джеймсу.

Впереди, на угольном с серым оттенком поле Мейкпис различила тонкий, непроглядно-черный шов узкой, извилистой, почти скрытой деревьями реки. Она направилась к ней и следовала ее изгибам под сенью крон, пока не набрела на место, где берег был изрыт. Это оказался брод, но даже ночное зрение медведя не могло определить, насколько глубока вода.

Одинокая водяная курочка вылетела из гнезда, заставив девушку подскочить от неожиданности, и прочертила линию из белой пены на поверхности реки. Где-то далеко позади Мейкпис услышала треск сломанной ветки, словно кто-то тоже на миг растерялся.

На осторожность времени не оставалось. Мейкпис подняла юбки до колен, сбросила башмаки, сняла чулки и пошла к воде. Босые ступни неприятно вязли в холодной грязи. Она ступила в ледяную реку и тут же провалилась по колено, но все же шагнула вперед. Течение то и дело угрожало сбить с ног, но ей удалось выбраться на мягкую скользкую землю противоположного берега.

Мейкпис снова надела чулки и башмаки, проскользнула сквозь кусты и продолжила путь. Она наверняка оставила глубокие следы босых ног в грязи, и если ее преследователь – Джеймс, значит, он накопил вековой опыт распознавания врагов и охоты на любой вид добычи. Однако, в отличие от Мейкпис, он, скорее всего, не мог видеть в темноте.

Тьма стала другом Мейкпис, поэтому она продолжала идти и при этом держалась настороже, пытаясь почувствовать «миледи». Но таинственная гостья снова ушла в тень. Зато доктор настойчиво пытался добиться ее внимания.

– Мистрис Лайтфут, – начал он наконец, – мы должны поговорить.

– Неужели? – процедила бурлившая желчью Мейкпис. – Что вы можете сказать такого, чему я поверю?

Она доверяла этому спокойному голосу. Недаром ведь послушно пила лекарство и позволила Фелмоттам поймать ее в ловушку.

– Я был обманут… меня предали.

– Вас предали? – воскликнула Мейкпис. – Это я приняла вас! Спасла от верной гибели!

– Ты сделала это по собственным эгоистичным причинам! Не ради меня! – обличил доктор, но тут же осекся, жалея о своем взрыве. – Мы оба действовали слишком поспешно, – промямлил он наконец, – не так ли?

В его словах была некоторая правота. Но Мейкпис по-прежнему держалась настороже. Правда, как и лекарство, может стать ядом, попав в руки хитреца.

– Вы презираете меня, – тихо проворчала она, – точно так же, как презираете медведя. Я посудомойка. Он жил у странствующих фигляров и танцевал на продетой в нос цепи. Какое вам дело до наших мыслей? Мы – ничто. И почему вас должны беспокоить наши недостатки?

– Медведь вряд ли… – начал доктор.

– Ни слова против него! – предупредила Мейкпис, мысленно зарычав. – Вот ему я могу довериться, как никому другому.

– Зверь верен тебе, – тихо согласился доктор, – и это чистая правда. Думаю, он будет драться за тебя против целого мира! У меня нет столь страстной преданности тебе, я даже притворяться не подумаю. Я заключил союз с твоим врагом, считая, что это мой лучший шанс на самосохранение. Я ошибался. Ты доверяла мне только потому, что нуждалась во втором союзнике. И сейчас нуждаешься. У меня больше нет причин предавать тебя. Нам не нужна взаимная любовь, чтобы быть полезными друг другу. Выбор за тобой. Ты можешь заставить медведя разорвать меня, или мы поговорим и попытаемся заключить полезный союз.

Спокойный, отчетливый голос доктора выводил Мейкпис из себя. Рано или поздно люди всегда предают тебя. Ей вдруг представилось, что было бы, если бы две огромные армии на марше уничтожили друг друга и всех остальных жителей страны, оставив только голые поля и леса, где они с медведем могли бы гулять. При этой мысли ее на секунду охватило ощущение безмятежности, но в следующий момент холодная грусть опустилась на нее, подобно утренней росе.

– Говорите, – неохотно буркнула она.

– В твоем черепе сидит враг. И ты это знаешь. Затаившийся враг, владеющий множеством трюков. Впервые увидев ее, я посчитал сумасшедшей. Но это не так. Она просто изуродована – была тяжко ранена. И она очень опасна.

Где-то в голове у Мейкпис раздалось гневное, предупреждающее шипение:

– Доктор, ни слова больше…

Доктор поколебался, но продолжал, хотя голос был слегка испуганным:

– Ее зовут Морган. Морган Фелмотт.

Та, другая, – не мать.

В первый момент Мейкпис не могла ни о чем думать. Она уже знала об этом, но слова доктора убили последние сомнения. Мейкпис изнемогала от облегчения и одновременно от ужасного ощущения пустоты и потери.

– При жизни она была информатором и шпионкой, – продолжал доктор, – но последние тридцать лет находилась в компании призраков, населявших Фелмоттов. Примерно неделю назад, когда это сообщество надеялось перебраться в твое тело, ее послали вперед в качестве…

– Лазутчика, – громко прошептала Мейкпис.

Другая была лазутчицей.

Наконец-то Мейкпис поняла. Призрак, проникший в мозг Мейкпис в часовне, был ранен медведем, но не уничтожен до конца. Конечно, это было так. Конечно. Она была так одержима мыслью о мстительном призраке матери, что оказалась неспособной увидеть правду.

– Это одно из ее заданий, – сказал доктор. – Проникать в новое сознание – дело опасное. Поэтому чаще всего вперед посылают лазутчика с требованием разведать возможные угрозы, существующие в мозгу хозяина, и приготовить место для избранного круга. Она была тяжко ранена, поэтому скрывалась в уголках твоего мозга.

«О медведь, – думала одолеваемая раскаянием Мейкпис, – ты знал. Недаром продолжал рычать, а я не знала почему. Ты чувствовал ее запах».

Она мысленно протянула руку, чтобы погладить морду медведя. Он рычал вовсе не на Мейкпис, а на вторгшуюся лазутчицу, которую та не могла увидеть.

– С тех пор, – объяснил Квик, – Морган пыталась помешать твоему побегу и сообщить обо всем Фелмоттам. Но так, чтобы ты не заметила ее присутствия. Она осмеливалась действовать, только когда ты была совершенно беззащитна, то есть спала.

«Недаром я ходила во сне!»

У Мейкпис пересохло во рту. Значит, всему причиной Морган, а не медведь.

– Я задремала в экипаже, когда убегала из Гризхейза. Должно быть, это она постучала в крышу, чтобы кучер остановился и обнаружил меня.

– Вне всякого сомнения, – согласился Квик. – А еще она оставляла тайные метки и сообщения на каждой остановке, чтобы Фелмоттам легче было тебя выследить. Она даже оставила письмо в экипаже Фелмоттов, подсказав, что ты направилась в Оксфорд.

Так вот почему Мейкпис обнаружила, что среди ночи стоит у конюшни «безопасного» дома. Она мгновенно поняла, зачем Морган ущипнула ее, пытаясь разбудить. Должно быть, подслушала, что их хозяева посылают гонца к парламентским войскам, и разбудила Мейкпис, чтобы та осознала опасность. Вряд ли Фелмотты хотели, чтобы Мейкпис попала в лапы к врагу.

Теперь стал понятен и сон, в котором таинственная женщина нацарапала «М» на дверном засове. Возможно, какая-то часть спящего мозга Мейкпис осознала, что ее тело поднимается, идет во сне к двери и оставляет метку, чтобы нашли другие. «М» – первая буква имени Морган. Не Маргарет.

– На следующую ночь после моей смерти, – продолжал доктор Квик, – я, обещая охранять твой сон, собирался так и сделать, честно и без условий. Однако, пока ты спала, леди Морган сделала мне предложение. Рассказала, что ты на самом деле сумасшедшая, которая в припадке гнева почти наверняка меня уничтожит, и… В то время я был настроен выслушать ее. Она обещала, что, если я помогу Фелмоттам захватить тебя, семья в награду позволит моему духу остаться вместе с ними. Нам было нужно помешать тебе уйти до прибытия Фелмоттов, поэтому мы одурманили тебя настойкой опия. Когда ты проснулась, я убедил тебя, что твое оцепенение – признак болезни и что необходимо продолжать с регулярными интервалами пить «лекарство». Я не горжусь своим поступком. Это был подлый, недостойный план. Могу сказать только, что я боролся за свое выживание.

Как Мейкпис могла не замечать столь ясных признаков? Даже внезапно обретенная способность читать легко и быстро должна была подсказать, что она пользуется чьим-то другим умением. Но вместо этого она подозревала медведя. Бедного, верного, сбитого с толку, рассерженного медведя.

Все предавали ее, так почему ожидать чего-то другого? Но оказалось, что недоверие может одурачить и поставить в опасное положение. Впрочем, как и излишнее доверие.

– Ты приняла решение? – тихо спросил доктор.

Мейкпис, не отвечая, прошла еще несколько шагов. Над головой, в туманной ночи, дрожала россыпь звезд. Каждая была чиста, жестока и одинока.

«Вы были полным дураком, доктор, – мысленно ответила она. – Доверчивым болваном. И я тоже. Отныне нужно быть умнее, или мы оба пропадем».

Она услышала едва различимый вздох облегчения.

– Ты все еще намерена попасть в Брилл, а оттуда на вражескую территорию? – спросил доктор немного погодя.

– Да. Джеймс идет за нами по пятам. Я должна сделать нечто такое, чего он от меня не ожидает. Мы должны оказаться там, куда ему нелегко попасть. Найти друзей, которых он не сможет перетянуть на свою сторону.

– Господи боже! Неужели ты подумываешь перейти к врагу?

Мейкпис поколебалась. Ей не хотелось обсуждать свои планы с доктором, особенно после его предательства, не говоря уже о том, что их подслушивает Морган – всегда в своем укрытии и всегда начеку. Однако, если она будет держать доктора Квика в неведении, надежды на истинный союз просто не останется.

– Мой кузен Саймонд перешел на сторону парламента, – заявила она. – Он настоящая гадина.

Убийца и изменник. Поэтому Фелмотты, возможно, считают, что я стану держаться от него подальше. Но Саймонд может оказаться моим единственным шансом на выживание. Если мы сумеем сделать его союзником, разумеется.

Мейкпис не упомянула об остальной части плана. Главным козырем Саймонда была королевская грамота, которую тот украл у Фелмоттов. Если эта грамота действительно обнаружит ужасную правду о Лучших, она погубит весь род, если о ней узнают все. Фелмоттов, возможно, обвинят в колдовстве, да и короля тоже – за то, что их защищал. Это может даже повернуть ход войны.

Грамота у Саймонда. Фелмотты хотели ее вернуть. Король послал Хелен украсть ее. Если парламент узнает о существовании грамоты, то, возможно, отдаст все, чтобы ее заполучить. Тот, у кого находится грамота, обладает огромным могуществом.

Мейкпис посчитала, что будет совсем неплохо, если грамота окажется у нее.

Глава 27

Влажная земля была скользкой и затрудняла ходьбу. Мейкпис то и дело посматривала на компас двойного циферблата и пыталась определить, где находится, тем более что нужно было продираться сквозь заросли, переходить ручьи и перебираться через живые изгороди.

На небе взошла кремовая луна, и колеблющаяся тень на лунном циферблате подсказала, что сейчас два или три часа ночи. Какие-то птицы уже царапали ночной воздух вопрошающими трелями. Ночь была ее другом, но до рассвета оставалось всего несколько часов.

Большая часть зелья уже успела выветриться, но теперь Мейкпис была почти пьяной от усталости. С тех пор как она покинула Гризхейз, ей ни разу не довелось спокойно, без перерывов, выспаться, не будучи встревоженной или одурманенной. В какую-то минуту она впала во что-то вроде транса. Ритм ее шагов был тяжелым, механическим, и привел ее в чувство только настойчивый шепот доктора:

– Мистрис Лайтфут! Твоя левая рука!

Мейкпис вздрогнула и проснулась, осознав, что пальцы левой руки только что выпустили что-то мягкое. Она остановилась и сразу заметила на земле свой смятый носовой платок, белизна которого резко выделялась на темной земле. Мейкпис подняла его.

– Леди Морган по-прежнему старается оставить следы для наших друзей, – заметила она. – Дама роняла что-то еще?

– По-моему нет, – ответил доктор. – Я следил за ней.

– Ты должна понять, что это безнадежно, – вставил другой голос, жесткий и ровный, как лезвие. Именно этот голос вырывался из горла Мейкпис против ее воли. Должно быть, и в Оксфорде за нее говорила Морган. – Ты не можешь вечно бороться со мной.

– Могу и буду, – свирепо прошипела Мейкпис. – Я боролась еще до того, как узнала, что вы сидите у меня в голове. Теперь я знаю. И у меня есть союзники.

– Тебе придется иногда спать. Время от времени ты станешь отвлекаться. Даже твои сообщники не могут постоянно следить за мной. Момент рассеянности – и я обрету господство над твоими руками, или причиню тебе увечья, или заставлю прошептать слова, которые ты немедленно забудешь. Я даже могу заставить тебя споткнуться и вышибить себе мозги.

– Может быть, – вздохнула Мейкпис, – но не думаю, что вы на это пойдете. Вряд ли лорду Фелмотту понравится, если вы испортите сосуд. Не так ли? А если я умру, умрете и вы.

– Не будь меня, ты бы уже оказалась в руках мятежников, – напомнила Морган. Ее голос был холодным, но не старческим. Интересно, не умерла ли она раньше своего срока? – Ты понятия не имеешь, как я помогла тебе! Как думаешь, что станет с тобой, если я не пожелаю и дальше тебе помогать?

– Кто знает? – Мейкпис вызывающе пожала плечами. – Возможно, сторонники парламента меня схватят и пытками вырвут все тайны Фелмоттов. Как вам это понравится, миледи?

– Я могла бы обрезать твой разум, как дерево, – заявила Морган. – Как тебе это понравится?

– Медведь никогда тебе этого не позволит, – отрезала Мейкпис, борясь со страхом.

– Это омерзительное животное – не друг! От него можно бог знает чем заразиться!

– Он стоит сотни таких, как вы! – взорвалась Мейкпис. – Когда это ваши люди решили, что вы – единственные, кому позволен второй шанс? Вы уже прожили много жизней, исполненных власти и богатства! У вас были шансы, о которых многим людям оставалось только мечтать!

– Разве тебе понять, как много я трудилась, чтобы заслужить бессмертие! – Похоже, Морган действительно рассердилась. Голос был резким и срывался на визг. – Каждую секунду своей жизни я проводила, рабски служа семье. Стараясь сделать себя настолько ценной, чтобы меня не захотели потерять. У меня не было собственной жизни. Зато я заработала жизнь после смерти. Такова цена сделки, которую я заключила.

– Но вы никогда не заключали сделки со мной, так что все ваши заслуги тут не считаются, – отрезала Мейкпис. – Я сама выбираю, кому жить в моей голове. А если вы мой враг, для вас нет места.

Она закрыла глаза, пытаясь почувствовать Морган в темном пространстве собственного сознания. Где она? Здесь! На мгновение в мозгу что-то сверкнуло: туманный образ женщины с жестким лицом, чьи глаза поблескивали из колодца тьмы. Мейкпис попробовала мысленно схватить призрака. Что-то уползло в укрытие, прошуршав по ее коже, подобно крысиному хвосту. Мейкпис потянулась к ускользающей инородной искре… И тут же ощутила, как молния пронзила сознание. Будто кто-то ударил ее в лицо. Мгновенно появилось ощущение мучительного ужаса и жгучей, путаной вспышки воспоминаний. Она припомнила тьму, крики, булыжники под ногами и темную, как чернила, кровь, бегущую по щеке.

Спазм отпустил, и Мейкпис обнаружила, что стоит на коленях и тяжело дышит.

– Что случилось? – спросил доктор.

– Я пыталась поймать Морган.

Мейкпис поднялась, все еще пошатываясь от ментального удара, и убрала платок в карман.

– Как ей удается скрываться от меня? Куда она девается?

– Не совсем уверен, – признался доктор Квик, – но, похоже, есть такая часть твоего сознания, которая отгорожена от всего остального. Думаю, она использует этот уголок как свое логово.

Часа через два Мейкпис заметила, что дорога идет в гору. Густые заросли и маленькие рощи встречались все реже.

– По-моему, я знаю, где мы сейчас, – заметил доктор. – Если не ошибаюсь, городишко Брилл находится на самой вершине холма.

– В таком случае нужно быть осторожными, – ответила Мейкпис. – Мы должны обойти Брилл и отыскать ферму на севере.

– Оглядись хорошенько, – предложил доктор, – забирай к северу, и, думаю, мы окажемся на месте.

Небо к востоку только начало светлеть, когда Мейкпис уловила запах древесного дыма, и все благодаря острому обонянию медведя. Она внесла поправки в маршрут, следуя советам доктора, и вскоре увидела ферму: пара низких зданий с серыми стенами, крытых влажной от росы черепицей. Тощие куры рылись в темных гниющих листьях в поисках еды. На большой перевернутой тачке гордо возвышался петух.

Для гостей было еще рано, но Мейкпис не могла дождаться рассвета. Она постучала и очень удивилась, когда дверь быстро приоткрыли. В щель шириной несколько дюймов выглянул старик. Мейкпис смогла различить только, что он поставил ногу на порог, словно думал, что она ворвется в дом.

– Что вам нужно?

Глаза старика враждебно блестели. Руки казались все еще сильными – плод многолетнего труда.

– Я ищу ферму Эйксуортов…

– Здесь вы их не найдете, – отрезал старик. – Это был их дом, но несколько дней назад они уехали. В этих местах слишком беспокойная жизнь.

– Не знаете, где я могу их найти? – спросила Мейкпис.

– Попробуйте спросить в Бенбери.

Дверь захлопнулась перед ее носом. Мейкпис постучала, потом еще раз, но ответа не было.

– Хм… – Голос доктора был неуверенным и настороженным. – Леди Морган говорит, что он лжет.

Мейкпис слишком хорошо помнила сверхъестественную способность Старших распознавать ложь.

Конечно, Морган вряд ли можно назвать таким уж надежным источником. Возможно, она готовит какую-то ловушку. Впрочем, у нее могут быть свои причины желать, чтобы Мейкпис разыскала Саймонда. Хитроумная особа, вероятно, все еще надеется навести Фелмоттов на его след.

Мейкпис попятилась, изучая дом и сад. «Она, скорее всего, права, – признала девушка через несколько минут. – Если Эйксуорты сбежали, почему оставили кур, сельскохозяйственные орудия и две связки дров? Вон там валяется тачка, которую они могли бы приспособить, чтобы увезти тяжелые вещи. Зачем бросать все это?»

Ветер усиливался, и Мейкпис показалось, что серое небо еще больше посерело, а в воздухе отчетливо повеяло влагой. Ветер пел свою песню, немного похожую на звуки, которые получаются, если дуть в горлышко пустой стеклянной бутылки. Вот только у Мейкпис возникло неприятное ощущение, что горлышко бутылки – она сама. Мейкпис непроизвольно сжалась и закрыла уши ладонями.

– Что там? – спросил доктор.

– Есть что-то…

Мейкпис не знала, что делать, пытаясь слушать и одновременно не слушать. Слабая свистящая нота имела некий смысл. Мейкпис напрягла слух, нота дрогнула, застонала и стала непрерывно повторяемым словом:

– Ад… ад… ад…

– Где-то здесь призрак, – выпалила Мейкпис. – Нужно убираться отсюда.

Но когда она отвернулась от дома и направилась к дорожке, что-то невидимое набросилось на нее.

Она ощущала, как это невидимое бьется о ее сознание, словно влажные, безумные крылья. Оглушенная и ослепленная, она вскинула руки в тщетной попытке защититься и на несколько шагов отступила в сад.

Куры разбежались. Мейкпис ударилась пяткой о тачку, глянула вниз и застыла. Тот, кто пытался спрятать тело, сделал это не слишком старательно. Свернул клубочком, как нерожденного ребенка, накрыл перевернутой тачкой, а что не удалось прикрыть, засыпал мхом и гнилыми листьями. Но сквозь сухие ветки и влажные листья Мейкпис ясно видела бледную, как гриб, руку. Руку взрослого, но не слишком старого человека, хотя и покрытую мозолями. Здесь голос призрака был громче, и Мейкпис наконец поняла значение слова:

– Помоги… помоги… Помоги…

– О бедный жалкий негодник, – печально пробормотала она. – Теперь тебе уже никто не поможет.

– Эй, ты! – Старик наступал на нее, угрожающе размахивая садовыми вилами. – Что ты там делаешь? Если ищешь что украсть, ты уже опоздала. Нас и так ободрали до костей!

– Нет! – Мейкпис уставилась на острия вил, гадая, есть ли дыры в груди трупа, совпадающие с этими остриями. – Я как раз уходила.

Старик посмотрел на тачку у ее ног, перевел взгляд на лицо Мейкпис, и его собственное исказилось.

– Никуда ты не пойдешь! Энн, быстрее сюда! – завопил он.

Женщина лет тридцати выбежала во двор, мгновенно оценила ситуацию и схватила серп с крюка на стене. Выражение ее лица было таким же трагическим, как у старика: смесь отчаяния, страха, гнева и безумия. Левый рукав и перед платья были усеяны ярко-красными пятнами.

– Это свежая кровь, – выпалил доктор неожиданно.

– Я так и предполагала, – ответила Мейкпис, отступая.

Ее загнали в угол. Если поджать хвост и мчаться через сад, придется продираться через живую изгородь на задах. Если же метнуться к дороге, значит, нужно как-то отбиваться от старика и женщины. Но так или иначе, она понимала, что слишком устала, чтобы опередить их.

– Послушай, – вмешался доктор. – Труп под тачкой почти посинел, а кровь свежая. Она не принадлежит мертвецу.

Лоб у Мейкпис разгладился. Она снова взглянула на женщину.

– Вы ранены. Или кто-то в этом доме ранен.

Старик и женщина переглянулись.

– Помоги… помоги… помоги…

– Позвольте мне увидеть раненого, – порывисто выпалила Мейкпис. – Я смогу помочь. Мой последний хозяин был хирургом и кое-чему меня научил. У меня есть инструменты! Могу вам показать!

Воцарилось долгое молчание. Наконец женщина по имени Энн поманила Мейкпис серпом:

– Ладно, пойдем.

«Доктор Квик, – подумала Мейкпис, – искренне надеюсь, что вы так хороши, как говорят».

– Так… мы предлагаем помощь убийцам? – спросил доктор, когда они приблизились к дому. – Не хочешь сбежать, как только мы подойдем к двери?

– Нет, – ответила Мейкпис.

Конечно, она уже едва передвигает ноги, да и медведь с доктором наверняка тоже утомлены прошедшей ночью. Кроме того, у нее было предчувствие, что, если попытается бежать, снова окажется лицом к лицу с призраком. У нее родилось новое подозрение относительно его желаний.

В маленьком, убого обставленном коттедже было темно. В нос сразу ударил запах крови, на мгновение всколыхнув воспоминания о том, как она разделывала зайцев и куропаток на кухне Гризхейза. Но потом Мейкпис уловила неприятную нотку – смрад гниющей плоти.

Источник вони был очевиден. Закутанный в одеяла мужчина возраста Энн примостился у тлеющих углей. Лицо бледное, с сальной кожей, левое плечо неумело забинтовано полотняной тряпкой, на которой проступило множество пятен, от алого до черного цвета.

– Смотри, нужно немедленно сменить повязку на свежую, – скомандовал доктор. – Кто знает, сколько гадости на ней накопилось! Я чувствую по запаху. Пошли кого-нибудь прокипятить чистые отрезки полотна. Клянусь Богом, если бы я мог, прокипятил бы весь дом.

– Когда его ранили? – спросила Мейкпис.

– Два дня назад.

Взгляд пациента был внимательным и слегка лихорадочным.

– Два дня, и готов поклясться, рана не была как следует очищена, – пробормотал доктор. – Неудивительно, что началось заражение. Нужно как следует осмотреть рану.

Мейкпис потянулась к повязке, но пациент отстранился, озирая ее со свирепым подозрением.

– Думаю, что знаю, как это было, – начала Мейкпис медленно и отчетливо. – Солдаты роялистов и люди парламента сцепились и стали убивать друг друга, используя ваш коттедж как прикрытие. Уходя, они оставили труп, а один из них по ошибке ранил вас в темноте. Верно?

Все трое хозяев переглянулись.

– Так и было, – решительно согласился пациент, и напряженная атмосфера несколько разрядилась.

Мейкпис сняла повязку, стараясь не дышать, когда омерзительный смрад гниения наполнил комнату. Рана оказалась длинным порезом с распухшими, покрасневшими краями.

– Его плоть гниет, – заметила стоявшая поблизости Энн.

– Вот как… Рана нанесена шпагой, – заявил доктор. – Тот молодой парень под тачкой, должно быть, солдат и что-то рассказал о себе, перед тем как встретить свой конец. Пока еще никаких червей, но гангрена уже начинается. Придется вырезать все это и очистить рану.

Мейкпис внимательно выслушала наставления доктора, после чего обратилась к семье пациента:

– Прокипятите несколько полосок чистого полотна, если они у вас есть, и принесите соль и уксус.

– Конечно, – задумчиво заметил доктор, – я бы попробовал мочу пациента. Можно очень много понять по вкусу…

– Только не моим языком. Ни за что, – твердо отрезала Мейкпис. Есть же какие-то границы!

Она осторожно вынула из мешка коробку с инструментами доктора Квика, стараясь при этом, чтобы руки не дрожали. Прикусила губу и попыталась позволить доктору завладеть ее руками. Он и раньше это делал, когда кормил ее супом, но тогда она была в полубреду, а сейчас в полном сознании. Наблюдая, как ее руки сами по себе теребят застежку ящика, Мейкпис в панике сжалась. Доктор, казалось, нервничал не меньше, чем она.

– У тебя слишком маленькие руки, – бормотал он, – слишком неуклюжие. Как я могу сделать точные разрезы этими… неловкими обрубками?

Руки Мейкпис завладели маленьким, похожим на нож инструментом, уронили, снова подняли. Пальцы тряслись крупной дрожью. Металл холодил руку, и ощущение было странным. Она наблюдала, как эта самая рука осторожно приближает инструмент к ране. Кончик лезвия неторопливо отгибает края пореза. При виде такого зрелища ее затошнило. Неприятно было находиться так близко к гниющей плоти.

Инструмент был чересчур острым, угол неверным, плоть слишком уязвима. Она невольно поморщилась и забрала назад управление рукой. Инструмент дрогнул, порезал край раны, и пациент зашипел от боли.

– Ради бога, ты хочешь, чтобы я сделал это или нет? Если станешь бороться со мной за право управлять руками, можем убить пациента. Ты должна доверять мне!

– Простите, – прошептала вслух Мейкпис.

Несмотря на то что в комнате было прохладно, по спине поползла струйка пота. Мейкпис трижды глубоко, медленно вздохнула и позволила доктору снова управлять ее руками.

Наблюдая за происходящим, она пыталась сделать вид, что руки принадлежали кому-то другому. Это немного помогало. Кто-то показывал, как вести операцию, а она должна внимательно наблюдать, хотя желудок сжимался. Пришлось стиснуть зубы, когда инструмент срезал обесцвеченную плоть, а щипчики удаляли крошечные комочки ткани из раны – вероятно, остатки рукава пациента.

– У него снова идет кровь, – нервно пробормотала Энн.

– Так и должно быть, – старательно повторяла Мейкпис слова доктора. – Кровь поможет очистить рану. – Она мысленно напряглась, готовя смесь соли и уксуса. – Мне очень жаль, но, возможно, будет очень больно.

Следующие две минуты в комнате стоял оглушительный крик, и к концу процедуры Мейкпис гадала, рвет ли когда-нибудь хирургов. К тому времени, как рана была снова забинтована чистыми тряпками, Мейкпис окончательно вымоталась и едва стояла на ногах. Старик принес ей миску с кашей, но прошло несколько минут, прежде чем ее желудок успокоился настолько, чтобы принять еду.

Потом Энн предложила переночевать, и Мейкпис согласилась, полагая, что вряд ли ей позволят уйти, пока не станет ясно, помогло ли лечение пациенту. Если ей предстоит стать узницей, не помешает хотя бы поспать.

– Он вполне может умереть, несмотря на наши усилия, – тихо заметил доктор. – Думаю, стоит предупредить тебя. Я очень хорош в своей профессии, но мой труд тяжел, а работа шпаги – легка. Люди – создания хрупкие, и разбить нас куда проще, чем починить. С начала войны большинство моих пациентов умерли. В армии понимают, что сделать ничего нельзя. Вряд ли эти люди будут такими же понимающими. Мистрис Лайтфут, нам нужен план побега на случай, если этого человека заберут в лоно Всемогущего.

Но у медведя были другие намерения. Он устал, и сейчас самое время выспаться. В этом была прекрасная простота рассуждений зверя. Когда за Мейкпис пришел сон, она словно погрузилась в складки мягкого меха.

Мейкпис проснулась несколько часов спустя, с головой куда более ясной, чем за все последние недели. Тонкий молочно-белый луч солнца просачивался в открытую дверь. Энн снова принесла кашу, немного хлеба и хорошие новости. Пациент все еще слаб, но сердце бьется не так бешено, а лихорадка утихла.

– Эти инструменты… – начала Энн. – Полагаю, хирург умер и оставил их тебе?

В ее тоне звучал невысказанный вопрос.

– Да, – подтвердила Мейкпис, глядя ей прямо в глаза. – Именно так оно и было.

Когда все собрались в большой комнате, атмосфера была уже менее враждебной. Как и подозревала Мейкпис, это и была семья Эйксуортов. Те самые люди, которых она искала.

– Мне нужна ваша помощь, – пояснила она. – Я знаю, что здесь оставляют послания. Письма для мистрис Ханны Уайт. Знаете, куда их отвозят после того, как забирают здесь?

Хозяева снова обменялись нерешительными взглядами. На этот раз ответил старик:

– Мы расскажем. В конце концов, писем больше не будет. Мы уедем, как только мой сын оправится достаточно, чтобы путешествовать. Нам не полагается знать, куда отвозят письма, но гонец, который приезжает за ними, любит пропустить капельку-другую. – Он жестом показал, что опрокидывает кружку. – Здесь неподалеку есть дом, который называется Уайтхоллоу. Там он их и оставляет.

– Вы знаете, где этот дом? – с надеждой спросила Мейкпис.

Старик покачал головой.

– Не важно. Спасибо за название. Я его найду.

– Жаль, что не можем дать тебе еды на дорогу, – вздохнула Энн, – но нам самим не хватает. Солдаты обчистили все наши шкафы.

– Солдаты с какой стороны? – уточнила Мейкпис.

– Кто знает. Думаю, с обеих. Их трудно различить.

Энн вытащила из-под стола узел с вещами и развернула его на столешнице.

– Можешь выбрать что пожелаешь, хотя вряд ли здесь найдется что-то ценное.

Мейкпис с первого взгляда поняла, что разномастные вещички, должно быть, принадлежали убитому солдату. Бросился в глаза молитвенник, заложенный несколькими письмами, крепкие сапоги и недавно начищенная шпага.

– Сапоги нужны нам самим, – признался старик. – Остальное мы, скорее всего, зароем. Не посмеем продать – вдруг начнут задавать вопросы. Бери что хочешь.

Мейкпис перелистала молитвенник, озаглавленный «Практика благочестия». Целые фразы были подчеркнуты. А на полях одного листа красовался нарисованный ангелочек. Под переплетом лежал засушенный цветок, и Мейкпис представила молодого солдата, впервые уехавшего из дома. Тогда он сорвал и сохранил на память бутон, которого никогда раньше не видел.

Рядом с цветком было написано имя «Ливуэлл[8] Тайлер».

– Что за бессмысленное имя? – возмутился доктор. – Такое же дурацкое, как твое! И взгляни только на эти никому не нужные молитвы! Думаю, наш мертвец был пуританином.

Мейкпис отчего-то была невыносима мысль, что любимая книга солдата будет гнить в земле. Она уже хотела сунуть ее в карман, но по полу рассыпались письма, начертанные молодой неуверенной рукой и подписанные «твоя любящая сестра Чарити».

Судя по разным адресам, юный Ливуэлл Тайлер бывал расквартирован в разных местах. Внимание Мейкпис привлек адрес на последнем письме:

«Уайтхоллоу, Бакингемшир».

Остановившись у дома, Мейкпис помедлила. Она все еще слышала слабый голос на ветру.

– Фермер будет жить, – прошептала она. – Теперь ты можешь замолчать.

– Что ты делаешь? – удивился доктор. – Если это призрак солдата, значит, мы только сейчас спасли его убийцу.

«Если бы он хотел помощи для себя, то, как большинство призраков, попытался бы прорваться в мою голову, – безмолвно объяснила Мейкпис. – Но он не сделал этого. Просто порхал вокруг, как раненая птичка. Пытался помешать мне покинуть коттедж. Хотел, чтобы я им помогла».

Ветер улегся, но призрачная жалобная нота продолжала щекотать мозг Мейкпис: «Будет… жить? Я… не убийца?»

– Нет, – ответила Мейкпис. – Ты боялся, что попадешь в ад, верно?

Она была удивлена тем, как здраво рассуждает дух, несмотря на то что остался без дома.

Ветер поднялся снова и тут же улегся.

– Я пойду… в ад. – В жалобном голосе звучала мрачная уверенность. – Я не один из Спасенных… но фермер будет жить… будет жить… Это… это хорошо…

– С чего это ты решил, что попадешь в ад? – рассердилась Мейкпис.

– Дезертировал с поста.

Мейкпис почти ощущала горечь его позора, которую донес очередной порыв ветра.

– Очень хотелось есть… попробовал украсть курицу… фермер отогнал меня граблями… тогда я выхватил шпагу и пронзил его. Пронзил шпагой. Обезумел… ненавидел его… обезумел от голода. Я… трус. Вор. Грех гнева…

– Говорил же я, что он пуританин, – вставил доктор.

Мейкпис подумала, что он, возможно, прав. В манере призрака говорить было что-то, напоминавшее ей подмастерьев Поплара. Она даже стала гадать, сколько этих мальчиков с сердцами, в которых горит огонь, и потрепанными Библиями в нагрудных карманах завербовались в армию. Этот Ливуэлл Тайлер казался таким же молодым и свирепым, как они, но вся свирепость обернулась против него же.

Она вспомнила мозолистые руки солдата. Что было отброшено ради шпаги? Молоток или серп?

Он был дезертиром и, очевидно, достаточно глупым, чтобы погибнуть из-за курицы. Но каким-то образом целых два дня одной решимостью удерживал свой туманный дух, чтобы спасти своего убийцу. И сделал это, хотя думал, что его собственная душа невозвратно утрачена.

«… Вор и трус…»

Голос становился более прерывистым, неясным и измученным. Несмотря на слабеющий дневной свет, Мейкпис едва видела дымный образ, он вертелся и извивался, словно накинулся сам на себя, вырывая клочья из собственного духа.

– Занимательно, – заметил доктор, очевидно наблюдавший то же явление.

– Прекрати… – прошептала Мейкпис. – Ливуэлл Тайлер… Пожалуйста, прекрати.

Предоставленный себе призрак сам себя сведет с ума и уничтожит пытками.

– О, пожалуйста, нет, – вторил доктор, словно разгадав течение ее мыслей.

– Послушай, Ливуэлл, – прошептала Мейкпис, пытаясь заставить измученного духа заметить ее. – Как насчет вторых шансов?

– Я… я их не заслужил.

– Зато заслужила я! – Мейкпис сменила курс. – Я бегу от грешника, готового подвергнуть опасности мою душу. Нужно найти место, называемое Уайтхоллоу. Ты мне поможешь?

Глава 28

Мейкпис отмеряла шагами милю за милей, пытаясь игнорировать горячие, напыщенные речи доктора Квика.

– О чем ты только думала, – не унимался он, – когда брала в помощники вражеского солдата? Разве в нашей маленькой компании и без того не достаточно разные взгляды?

– Мастер Тайлер знает дорогу в Уайтхоллоу, – оправдывалась Мейкпис. – Кроме того, нам необходим кто-то, знакомый с солдатским делом.

– Вполне вероятно, он может решить перерезать нам глотки, – пробурчал доктор. – И он когда-нибудь прекратит этот адский шум?

Еще на ферме Мейкпис объяснила суть своего «дара» Ливуэллу, и тот, казалось, понял, что она предлагает. Его дух успокоился и перестал рвать себя на части. Однако, оказавшись внутри, призрак молчал целый час, после чего принялся молиться, неустанно и истово. И с тех пор не умолкал, несмотря на все попытки Мейкпис поговорить с ним.

Она не хотела признавать, что начала задаваться вопросом: неужели доктор прав? Возможно, принять дух Ливуэлла было глупостью и слишком поспешным решением. Но наблюдать, как изводится призрак, было невыносимо.

– Возможно, ему нужно время привыкнуть, – сказала она доктору.

– У него нет времени привыкать, – отрезал тот. – Как только мы пересечем границу Бакингемшира, нам понадобятся указания, куда именно идти.

Продолжая шагать, Мейкпис видела, как неяркое солнце достигло зенита и снова начало опускаться за горизонт: день уже клонился к вечеру.

Покинув ферму Эйксуортов, она ни разу не остановилась. Не смела. Где-то в этих краях затаился Джеймс, и он снова охотится на нее.

Мейкпис знала, что пересекает ничейную землю и что в любой момент может наткнуться на солдат той или другой стороны. Она держалась густых зарослей живой изгороди в надежде, что издалека ее не увидят. Солдаты, встретившие одинокую путешественницу в таком месте, заподозрят что-то или арестуют ее. Хуже того, они могут быть опасны.

Скоро она окажется на землях парламента. Если ее поймают и обыщут, кольцо леди Эйприл или королевские квитанции станут доказательством того, что она роялистка.

Она нехотя остановилась в небольшой роще и зарыла их у корней ольхи. Едва она хотела выйти из рощи на луг, ее остановил резкий шепот в голове: «Назад!»

Мейкпис не задумываясь отступила в тень деревьев и нырнула за высокую поросль крапивы. Только тогда она осознала, что молитвы смолкли. Оказалось, что шепот шел от Ливуэлла. Оглядывая луг, она увидела крошечную ослепительную вспышку, показавшуюся и тут же пропавшую за кустом.

– Подзорная труба, – прошептал Ливуэлл.

Мейкпис не шевелилась. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем двое с мушкетами через плечо возникли в просвете между кустами и, повернувшись, пошли прочь. Она оставалась на месте, пока не уверилась, что они исчезли.

– Спасибо, мастер Тайлер, – поблагодарила она, прежде чем осторожно выйти на луг.

– Это дело привычки, – последовал угрюмый ответ, но солдат, по крайней мере, прекратил молиться.

– Мастер Тайлер, – мягко начала Мейкпис.

– Что тебе, ведьма? – огрызнулся мертвый солдат, затравленно и одновременно вызывающе.

– Я не ведьма! – запротестовала она. – Я говорила тебе, кто я! Рассказывала о Фелмоттах!

– Помню все, что ты сказала, – ответил Ливуэлл дрожащим, но решительным голосом. – Ты была очень умной, а я слабым. Сочинила, что король дружит с ведьмами и я могу тебе помочь с ними бороться. Я твердил себе, что собираюсь заняться Божьей работой! Но ты воспользовалась колдовством Фелмоттов! Ты захватываешь в плен призраков! Тебе служит огромный зверь! Оказывается, я заключил сделку с ведьмой… и позволил тебе завладеть моей душой!

– Будь я ведьмой, – ответила она, – зачем мне овладевать твоей душой? Ты ведь уверен, что она предназначена аду! Почему бы мне не оставить ее там, где она была, и не забрать в Судный день?

– Ты хочешь, чтобы я привел тебя в Уайтхоллоу – немедленно отозвался Ливуэлл, – и собираешься навести порчу на тамошних людей. Насколько я понял, ты их отравишь или проклянешь! Однажды я предал братьев по оружию, покинув их в трудный час, но больше этого не будет!

Очевидно, настроен он был решительно, хотя и боялся. Возможно, готовился к тому, что Мейкпис начнет осыпать его дьявольскими проклятиями, а потом одним глотком проглотит душу. Она закрыла глаза и рассерженно вздохнула:

– Если я ведьма, почему бы мне не пролететь эти мили, вместо того чтобы ковылять на стертых до крови ногах? Почему я не превращусь в зайца и не скроюсь от солдат, вместо того чтобы торчать в зарослях крапивы? Почему я не пользуюсь своими чарами, чтобы наколдовать пирог с куропаткой и большую кружку эля? Жаль, что я не ведьма!

Я не могу творить чудеса, во мне нет магии, только приобретенное независимо от меня проклятье, о котором я никогда не просила. Я из плоти и костей – покрытой синяками плоти и усталых костей. Единственные темные хозяева, которые у меня были, – это Фелмотты, и я бегу от них без сна и отдыха.

– Мне хотелось бы тебе верить, – яростно прошипел молодой солдат, – при условии, что Фелмотты действительно колдуны и что ты действительно их враг… В таком случае давай предупредим всех, каковы они!

– У меня нет доказательств! – воскликнула Мейкпис. – Меня назовут безумной или ведьмой, как назвал ты.

– Но если мы сумеем открыть всем глаза, – возразил он, – это может изменить ход войны!

Мейкпис поколебалась, понимая, что может все испортить. Однако нечестность будет плохим началом их отношений.

– Мне очень жаль, мастер Тайлер, но я не поставлю и двух раздавленных горошин на того, кто выиграет эту войну.

В голове у нее немедленно воцарился хаос.

– Это слишком дерзко! – объявил доктор. – Ставить на чаши весов его величество и этих парламентских мятежников…

– Как ты смеешь так говорить! – восклицал Ливуэлл так же запальчиво. – Как можно равнодушно относиться к тому, будет ли наш народ счастлив и свободен?!

– Прекрати завывать, пуританин, – оборвал его доктор Квик. – Ты и тебе подобные приведут нас в безрадостный мир, где нет веселья, красоты, ничего высокого и таинственного, чтобы вознести наши души!

– А ты предпочел бы увидеть, как король победит и как кровавый тиран отсечет головы всякому, кто с ним спорит?! – парировал солдат. – В чем тут красота и радость?

– Как ты смеешь, вшивый попрошайка…

– Повезло вам, что мы оба мертвы, сэр. Не то я бы…

– Хватит орать в моей голове! – взорвалась Мейкпис вслух так громко, что птицы, сидевшие на ближних ветвях, в страхе вспорхнули и улетели. – Мне действительно все равно. А почему меня это должно заботить? Никто не объяснил, почему я обязана умереть за короля или почему обязана любить парламент больше собственной шкуры! Я хочу жить! И сочувствую тем, кто, подобно мне, просто хочет жить.

Призраки долго молчали.

– Полагаю, трудно осуждать тебя за это, – вздохнул наконец Ливуэлл и, неловко усмехнувшись, добавил: – Я сам пытался спасти свою шкуру. Прости, я не имел права просить тебя рисковать жизнью только потому, что самому не удалось прожить свою как следует. Ты молодая девушка. Мне следовало бы пытаться уберечь тебя от беды.

Оказалось, что с раскаявшимся Ливуэллом иметь дело куда труднее, чем с рассерженным и подозрительным. Мейкпис предложила ему второй шанс. Может, он видел в этом возможность все искупить. Какое искупление она могла предложить ему?

– Но если ты хочешь идти в Уайтхоллоу, значит, у тебя есть план? – тихо спросил он.

– Мне нужно найти там одного человека, – пояснила она. – Он предатель, но может знать способ борьбы с Фелмоттами.

– А потом? Что ты будешь делать после этого? Если война не имеет для тебя значения, что же имеет?

Прямой простой вопрос ошеломил Мейкпис. Чего она хотела?

Только сейчас она поняла, что сама не знает. Слишком долго ее голова была полна мыслями о том, чего она не хотела. Не хотела быть скованной, не хотела быть пленницей, битком набитой древними призраками. Не хотела жить в страхе перед Старшими. Но чего же хотела в действительности?

– Я хочу спасти брата, – выговорила она медленно. – В него вселили призраков Фелмоттов. Хочу изгнать их и освободить его, чтобы спокойно дать оплеуху и объяснить, какой он идиот. И…

На нее нахлынули воспоминания. Вопящий призрак в Джеймсе. Испуганное лицо сэра Томаса. Джеймс, из глазниц которого глядят мертвецы.

И словно высеченные из льда Старшие с глазами гадин, столь уверенные в своих правах на жизнь окружающих…

Оказалось, что в ее сердце таится океан желаний, темных и призрачных, пугающих и недостижимых, но она наконец сумела взглянуть на них без опасений.

– И, – добавила она громко, – я хочу стать гибелью Фелмоттов.

– Похоже, дело стоящее, – одобрил Ливуэлл, и в его голосе впервые проступило нечто вроде улыбки.

Теперь, с указаниями Ливуэлла, путешествие проходило легче, а без его непрерывных молитв и приятнее. Мейкпис вкратце поведала свою историю, а Ливуэлл постепенно открыл свою. Он был сыном бондаря из Норвича и с детства обучен отцовскому ремеслу. Учился грамоте в местной начальной школе, а потом стал показывать буквы и младшей сестре. Потом началась война, и при первой возможности он завербовался.

– У меня не было сомнений, – признался он. – Как я мог оставаться дома, придавая форму бочонкам, когда эта война придавала новую форму миру? Это борьба за душу страны! Я хотел выполнить свой долг. Во мне словно горели жажда и голод…

Он осекся. Даже его рвение было пронизано печалью.

К тому времени как по земле протянулись длинные тени, Мейкпис успела пройти свыше пятнадцати миль, и Ливуэлл был уверен, что они уже в Бакингемшире. Мейкпис устала, стерла ноги, которые ужасно болели, как и все тело. Она также была очень голодна. За последние несколько дней она съела все припасы, подаренные мистрис Гоутли, а каша, которую давали Эйксуорты, была жидкой и порция скудной.

Медведь тоже проголодался и к тому же очень хорошо понимал, как это исправить. Мейкпис чувствовала его беспокойство, особенно внезапный интерес к любому шороху в кустах. Она сама не поняла, почему вдруг остановилась и уставилась на ближайшее дерево, где на ветке примостилось темное остроугольное пятно, немного похожее на птичье гнездо. Она даже прочитала мысли медведя, мечтавшего о вязком содержимом яиц, хрусте хрупких косточек птенцов на зубах. Но, присмотревшись под другим углом, увидела, что это не гнездо, а просто путаница веток. И сама не поняла, как открыла рот и вцепилась зубами в нежные весенние листья.

– Медведь, – строго воскликнула она, выплевывая листья, – я не могу это есть!

Но медведь уже был неукротим. Руками Мейкпис он дотянулся до гниющего бревна и разломил его, чтобы обнажить слоистую внутренность. Мейкпис оглянуться не успела, как принялась слизывать разбегавшихся муравьев, наслаждаясь горьковатым покалыванием на языке. Потрясенный Ливуэлл тревожно вскрикнул. И верно, столь зверские повадки – вряд ли лучший способ убедить его, что она не тайный демон в женском обличье.

Мейкпис вздохнула и, усевшись на берег ближайшего ручья, сняла башмаки и чулки.

– Никаких раздвоенных копыт, – сухо сообщила она, опуская ноги в воду и чувствуя, как волдыри немеют от холода. – И я не исчезаю от прикосновения бегущей воды.

Тонкая темная тень в воде привлекла внимание Мейкпис. Рыбка исчезла почти мгновенно. Но медведь явно ее заметил. У Мейкпис потекли слюнки, но она так и не поняла, чей голод тут замешан – ее или медведя. Она вскочила на ноги и ступила в воду, намочив подол, прежде чем успела овладеть собой.

– Прекрати!

Неужели она и впрямь хотела запретить медведю ловить рыбу и тот бы послушал?

– Погоди немного, – попросила она. Нельзя мочить одежду, потому что ее негде высушить, и если придется спать в сараях, Мейкпис замерзнет до смерти.

Она старательно подняла подолы юбок и сорочки, заткнула за пояс и завязала повыше колен. Потом позволила медведю завести ее в ручей. Течение было ледяным и бурным, а мокрые, покрытые водорослями камни под ступнями скользкими. Сначала холод был приятным, но потом ноги защипало. Мысли Мейкпис были далеко. Она думала о потерянном времени и преследователях, идущих по пятам. Медведь со своей стороны был терпелив, как гора, и Мейкпис немного погодя тоже была захвачена его настороженным спокойствием. Онемение от ледяной воды стало просто чем-то вроде синевы неба. Беспокойство постепенно унялось.

Сейчас!

Мейкпис, вооруженная не своими рефлексами, провела растопыренными пальцами по воде и выхватила жирного коричневого окуня. Он пролетел по воздуху и шлепнулся на берег, где стал извиваться и корчиться, пытаясь вернуться в воду.

Мейкпис выскочила из ручья, опустилась на четвереньки, ударила ладонью по рыбьей голове и вонзила зубы в еще трепещущую плоть. Но тут до нее донесся крик:

– Стой и не двигайся!

Мейкпис подняла глаза и увидела мужчину в поношенной одежде, нацелившегося в нее шпагой. Он только сейчас вышел в прогал между кустами высокой живой изгороди и, казалось, не меньше Мейкпис растерялся при виде девушки. На нем был потертый кушак, так что предположительно перед ней стоял солдат, но кушак был слишком грязным, чтобы понять, к какой стороне принадлежит его владелец.

Мейкпис вообразила представшую перед ним картину. Живая рыба извивалась в зубах, хвост едва не бил ее по глазам. Она осторожно вытащила окуня изо рта, хотя вкус живительных соков вызвал желание проглотить его целиком, и одернула юбки, скрыв голые ноги.

– Что ты тут нашел?

К первому солдату присоединился второй, широконосый мужчина с почти зажившим порезом над правой бровью.

– С ней что-то не так, – заметил тот, что моложе, не отводя от Мейкпис испуганного взгляда. – Она была полуголой и скакала, как дикий зверь! И ела сырую рыбу, впилась зубами, как животное…

– И ты бы впился на моем месте, будь так же голоден, – огрызнулась Мейкпис.

Тот, кто постарше, слегка нахмурился.

– Откуда ты?

Оба солдата говорили с одинаковым акцентом, и Мейкпис предположила, что ее собственный выдал в ней чужачку.

– Стаффордшир, – ответила она поспешно, надеясь, что графство было достаточно далеко отсюда, чтобы объяснить ее акцент, но при этом достаточно близко, чтобы сюда можно было дойти пешком.

– Ты прошла долгий путь, – заявил тот, что постарше, подозрительно в нее вглядываясь. – Что увело тебя так далеко от дома?

Мейкпис надеялась, что до этого разговор не дойдет. Она уставилась на солдат, гадая, к какой армии они принадлежат. Легенда, которая понравится одной стороне, обозлит другую.

– Я знаю этого человека, – тихо сообщил Ливуэлл. – Тот, что моложе, – Уильям Хорн. Мы с ним из одного полка.

Так они пуритане! Мейкпис выбрала соответствующую историю.

– Отчим выбросил меня из дома, – начала она и, закатав рукав, показала уже бледнеющие синяки. – Он ярый защитник королевского дома в отличие от меня. На прощание он предупредил, что, если я вернусь, он меня убьет.

В глазах мужчины мелькнуло сочувствие, быстро сгустившееся в недоверие.

– Должно быть, ты очень боялась его, если пересекла три графства.

– Я не собиралась заходить так далеко. – Мейкпис позволила какой-то части истинной усталости и отчаяния прокрасться в голос. – Искала работу и следовала за слухами о хорошем месте чуть не по всей стране…

– Работу? – Теперь взгляд старшего стал непреклонным и враждебным. – Думаешь, мы настолько глупы? Долина кишит вражескими патрулями! Кто придет сюда в поисках работы?

– Скажи, что Господь послал тебе видение и велел прийти в Уайтхоллоу, – не унимался Ливуэлл.

«Что?» – про себя спросила сбитая с толку Мейкпис.

– Один из генералов собирает пророков и астрологов, – объяснил он поспешно. – И держит их в Уайтхоллоу в покое и безопасности, как призовых кур!

– Я действительно искала работу, но потом Всемогущий послал мне видение и указал, куда должно идти, – начала Мейкпис, стараясь не залиться краской стыда. – Дом, называемый Уайтхоллоу.

Солдаты на миг застыли, после чего переглянулись.

– И как он выглядел в твоем видении? – скомандовал старший.

– Огромный дом из красного кирпича, – ответила Мейкпис, повторяя слова вслед за Ливуэллом. – Выстроен высоко на холме и окружен лесами.

– Такое описание может быть дано шпиону, – тихо заметил младший.

Пока солдаты перешептывались, Мейкпис прислушивалась к настойчивому голосу Ливуэлла, по-прежнему звучавшему в голове.

– В видении передо мной предстал ты, Уильям Хорн, – объявила она.

Молодой человек едва не выпрыгнул из сапог.

– Это было два месяца назад. Ты стоял в деревенской церкви вместе с двумя другими солдатами. Это была церковь грешников, полная блестящих дьявольских украшений, поэтому ты пришел туда ночью, решив уничтожить все что можно. Ты расколотил алтарное ограждение, разбил витражи. Порубил топором резьбу на скамьях. Потом твой друг снял распятие с фигурой Христа и стал бить им о плиты пола.

Уильям Хорн сжался и побледнел. Старший, казалось, ничуть не встревожился, мало того, одобрительно кивнул.

– Тут вы остановились, чтобы рассмотреть разлетевшиеся по полу остатки лица Христова, – продолжала Мейкпис. – Всех вас охватил ужас, но ни один не пожелал в этом признаться. Наоборот, вы становились все свирепее, все яростнее в старании погубить и разрушить. Пытались перещеголять друг друга, чтобы не смотреть на осколки на полу.

Теперь Уильям в суеверном страхе завороженно уставился на нее.

– Именно ты привел лошадь, чтобы напоить из купели. Показать, что не боишься. Вы все смотрели на большие белые губы, лакавшие воду, и смеялись. Но эхо, отдававшееся в церкви, так напугало вас, словно сонм дьяволов вторил вашему смеху… и все вы сбежали.

Старший вопросительно глянул на спутника. Уильям Хорн, судорожно сглотнув, кивнул.

– Это было в Крэндоне, – признался он едва слышно. – И потрясло нас всех. Один из нас… тот, кто разбил крест, потом уже не стал прежним. Он словно сломался. А неделю спустя… пропал. – Он снова глянул на Мейкпис. В глазах плескались страх и сомнение. – Откуда ты узнала, как звучал смех?

– Довольно, – решительно велел старший – Вы делали угодную Господу работу. Выброси это из головы! – Тыльной стороной ладони он отодвинул рукоять шпаги товарища так, чтобы дрожащее лезвие больше не показывало на Мейкпис. – Убери это, Уильям. – И снова обратился к Мейкпис: – Приведи себя в приличный вид, мистрис, и иди с нами.

Мейкпис опустила и поправила юбку. Надела чулки и башмаки. Зубы стучали от запоздалого страха.

«Спасибо», – мысленно поблагодарила она Ливуэлла.

– Надеюсь, я не ухудшил твое положение. Но это единственный план, который я придумал.

Голос Ливуэлла дрожал так же сильно, как у Уильяма.

Опасная напряженность в атмосфере спала. Но Мейкпис знала: она только что подняла ставки. Раньше она намеревалась потихоньку подобраться к Уайтхоллоу, а может, понаблюдать со стороны. Посмотреть, нельзя ли найти Саймонда. И уж конечно, не собиралась в открытую войти в ворота и рискнуть встретиться с ним лицом к лицу.

С одной стороны, все будет выглядеть, словно ее с почетом провожают в Уайтхоллоу. С другой стороны, надежды оказаться здесь без лишнего шума только что умерли мучительной смертью.

Часть 6

Уайтхоллоу

Глава 29

Старший солдат оказался сержантом Коултером, а на дороге ждали еще шестеро. Солдаты шагали быстро, не обращая внимания на усталость Мейкпис, но и не окружили ее, как преступницу. Они вообще обращали на нее мало внимания. Это позволило ей доесть сырую рыбу и по-прежнему мысленно разговаривать с их мертвым товарищем.

– Почему ты дезертировал? – резко спросила она. История с церковью заинтриговала ее. Она была совершенно уверена, что знает имя «пропавшего» человека.

– Я был трусом, – механически ответил Ливуэлл, после чего надолго замолчал. – Сам не знаю, – со вздохом признался он наконец. – Уничтожив образ Христа в церкви, я не мог забыть, как эти разбитые глаза смотрели на меня. Такие блестящие и пустые, грустные… такое чувство, будто они скорбели обо мне. Неделю спустя я впервые убил первого человека, а когда стоял над ним, в его мертвых глазах стыло то же выражение. После этого у меня что-то случилось с головой. Когда я встречал врага, у всех были растрескавшиеся лица и глаза, которые грустили по мне. Не знаю почему, но страх не давал спать, а руки тряслись. Однажды я просто улизнул и пошел не знаю куда…

Что могла ответить на это Мейкпис? Только гадать, такой ли уж хорошей идеей было вернуть Ливуэлла в лагерь, полный его былых товарищей.

Пройдя несколько миль, они свернули на дорогу, вьющуюся вверх по лесистому холму. Миновали большую сторожку и оказались у величественного дома на самой вершине. Уайтхоллоу был квадратным особняком из красного кирпича, примерно вполовину меньше Гризхейза. Газон перед ним, должно быть, когда-то был хорошо ухоженным и служил для променадов. Но его давно не подстригали, мало того, теперь на нем паслось с полдюжины солдатских лошадей. На траве валялись несколько мраморных бюстов предков хозяев дома с разбитыми головами. Похоже, их просто расстреляли.

Каким бы ни был дом раньше, теперь он стал военной твердыней. Почти все здесь были солдатами, а не слугами. Мейкпис, сама когда-то служившая в Гризхейзе, вошла в дом, с болью отметив запустение и разгром. К дубовым панелям входной двери были приколочены бумаги: несколько новостных листков, трубивших о военных победах, религиозные трактаты, пылавшие фанатизмом. Камины давно не чистили как следует, а лестницы были покрыты толстым слоем грязи. Прекрасный резной стул порубили на дрова, несколько старых сундуков стояли открытыми, замки на них были выдраны с мясом. Очевидно, праведность не гнушалась обыкновенным воровством.

Однако пока что Мейкпис не встретила Саймонда. Что ей делать, если она столкнется с ним? Может, тайком подать знак и умолять не выдавать? Хотя разве он ее послушает?

Сержант отошел в сторону и вступил в тихую, но оживленную беседу с небольшой группой других людей, время от времени кивком показывая на Мейкпис. Она привлекала множество боязливых, испытующих, оценивающих взглядов, под которыми краснела, как свекла. Какая-то женщина в прежде дорогой, но поношенной одежде сверлила Мейкпис особенно пристальным взглядом. Изборожденное морщинами лицо почему-то напомнило Мейкпис исхлестанное дождем оконное стекло. На вид она была ровесницей мистрис Гоутли.

– Это леди Элинор, – пробормотал Ливуэлл, по голосу которого было понятно, что ему очень хочется выругаться.

«Кто она такая?» – поинтересовалась Мейкпис.

– Любимая пророчица генерала. Нажила себе множество врагов. Я надеялся, что к этому времени она уже убралась отсюда. Неоплаченные долги. Ссоры. Иногда она предсказывает людям смерть, что всегда заканчивается печально.

«Она оказывается права? – Мейкпис старалась не смотреть на женщину. – Люди действительно потом умирают?»

– Да, – неохотно признал Ливуэлл. – Как правило.

Сердце у Мейкпис учащенно забилось. Достаточно плохо уже то, что пришлось соврать насчет пророческих видений, так теперь оказалось, что здесь живет настоящая пророчица! И что подумает леди о какой-то молодой, оборванной сопернице-выскочке?

«Она гордячка?» – внезапно спросила Мейкпис.

– Гордячка? – растерялся Ливуэлл.

Мейкпис не стала дожидаться ответа. Вместо этого она смело приблизилась к компании и опустилась в низком почтительном реверансе перед леди Элинор.

– Миледи! – воскликнула она, придав голосу подобающее выражение благоговейного почтения. – Я встречала вас в своих видениях, где вы поднялись над миром, и широкий луч солнца падал на вас, благословляя и славя! В ваших руках была книга, исполненная света!

Коултер выглядел испуганным, но лицо леди Элинор расплылось в ликующей и великодушной улыбке. Мейкпис заподозрила, что теперь у нее куда меньше шансов быть обличенной сестрой-пророчицей, чем минуту назад. Если леди Элинор нажила столько врагов, вряд ли оттолкнет кого-то, кто обращается с ней, как с королевой.

Когда Мейкпис повели на разговор с офицерами более высокого ранга, леди Элинор решительно взяла ее под руку.

Следующие два часа Мейкпис не переставала радоваться союзнице, поскольку ее допрашивали с пристрастием. Три офицера вовсе не были грубы. Наоборот, смотрели на нее с настороженным уважением и подозрением, словно перед ними неожиданно появился лев. Но при этом они были непреклонны, неумолимы и придирались к любому противоречию в ответах.

Кто она? Откуда? В какой семье росла?

Она объяснила, что ее зовут Пейшенс Лотт. Что она дочь краснодеревщика по имени Джонас. Придумала изнуренную болезнью мать, младшую сестру и маленькую безымянную деревушку на краю вересковой пустоши. Все это могло быть проверено и опровергнуто, но не так скоро, и она сомневалась, что офицеры прямо сейчас пошлют кого-то в Стаффордшир.

Другой офицер засыпал ее трудными вопросами о ее религиозности: жила ли она добродетельной жизнью? Хорошо ли изучила Библию и молитвенник?

Измученная Мейкпис, голова у которой шла кругом, несколько раз запнулась в ответах, что было бы вполне естественным в Гризхейзе, но едва ли не преступным в Попларе. Но с помощью Ливуэлла сумела с честью выйти из затруднительного положения.

Потом Мейкпис с сильно бьющимся сердцем принялась описывать свои «видения». В комнате воцарилась мертвая тишина, если не считать скрипа перьев, записывавших каждое слово.

– Я видела короля, сидевшего на огромном троне. Но сам он был слишком мал для такого трона, – вещала она в надежде, что голос звучит достаточно напыщенно. – За его спиной стояла огромная собака, которую он не видел. Над головой летали шесть сов, с крыльями черными, как смерть. Он бросал им еду, но они поймали его тень и унесли в футляре для свитков.

Мейкпис не смела взглянуть в сторону леди Элинор, опасаясь, что лицо пророчицы ожесточилось и выражает подозрительность и презрение. Но никто ее не перебил.

– Продолжай, – приказал офицер. – Что еще ты видела?

Мейкпис со все возраставшей уверенностью продолжала придумывать еще более безумные сны. Усталость облегчала ей задачу. Все и без того происходило как во сне.

– Я видела огонь, падавший с неба, и там, куда он падал, сердца людей воспламенялись. Они бежали по свету, и огонь попадал в сердце каждого, кто встречался им на пути, пока не загорелись все…

Позже она не могла сказать, когда начала наслаждаться собственными речами. Только чувствовала, как преображается на глазах у солдат. Она больше не была просто грязной, покрытой синяками, оборванной бродяжкой. Когда она объявила себя пророчицей, изменилось все.

Твои синяки доказывали, что ты мученица. Лохмотья доказывали, как долго ты скиталась в дикой местности.

Она вошла в комнату под покровом небес.

– Теперь расскажи, что означают видения, – потребовал наконец самый старший офицер.

Мейкпис побледнела, внезапно осознав чудовищность того, что творит. Она поспешила заявить, что сам Господь говорил ее устами. Если эти люди обличат ее во лжи, что ожидает ту, которая посмела так богохульствовать? Но если они поверят, возможно, ее «видения» повлияют на планы их сражений. Ее беспечные невежественные речи могут послать людей на смерть. Армия Ливуэллов или Джеймсов, умирающих по ее слову. Это была власть. Истинная власть. Но Мейкпис она не нужна.

– Я… не знаю, – резко бросила она. – Я… пришла сюда, зная, что леди Элинор – единственный человек, который сумеет их понять.

К облегчению Мейкпис, леди Элинор была счастлива истолковать пророчества. Потрясенная, с пересохшим ртом, Мейкпис молча слушала, пока вторая пророчица впадала в поистине библейский экстаз.

В конце концов офицеры, казалось, удовлетворились и отпустили Мейкпис. Она покинула комнату вместе с леди Элинор, гадая, сколько бед успела натворить, но за дверью ее остановил сержант Коултер.

– Когда в твоих видениях представал Уайтхоллоу, встречала ли ты каких-нибудь людей, живших здесь? – тихо спросил он. – Возможно, молодого лорда с белыми волосами?

Мейкпис покачала головой, хотя сгорала от любопытства. Словесный портрет как две капли воды походил на Саймонда.

– Если в своих видениях заметишь кого-то в этом роде и он, как посчитаешь, замыслит что-то недоброе, дай мне знать.

Сержант обменялся понимающими взглядами следи Элинор. Та кивнула.

– О ком он это, миледи? – спросила Мейкпис, когда сержант отошел.

– Молодой лорд Фелмотт, – ответила леди Элинор, не заботясь о том, что их могли услышать.

Лорд Фелмотт, вот как!

Хотя Мейкпис больше не жила в доме Фелмоттов, но все же втайне ощетинилась. Какова дерзость! Предъявлять права на титул Фелмоттов! Впрочем, с точки зрения парламента, возможно, он и есть истинный лорд! Ведь они обвинили остальных Фелмоттов и пытались захватить их земли.

– Его милость сейчас в Уайтхоллоу? – спросила Мейкпис, пытаясь принять небрежный вид.

– Нет. Уехал по поручению генерала и вернется только завтра вечером. А если бы моему совету последовали, ему вообще не разрешили бы вернуться.

– Вы ему не доверяете? – спросила Мейкпис.

– Конечно, нет! – воскликнула пророчица. – Как и сержант Коултер! Лорд Фелмотт утверждает, что принял нашу сторону в войне, но мы считаем, что он по-прежнему один из злобных негодяев короля. Сержант время от времени приказывает обыскивать его сумки и карманы в поисках доказательств измены. Ты должна понять. Я изучаю тайны имен. Из букв имени «Саймонд Фелмотт» можно составить слово «демон». Конечно, такому человеку доверять не стоит!

Мейкпис постаралась изображать подобающую случаю почтительность, пока леди Элинор не удалилась.

– Эта женщина, – заявил доктор Квик, – совершенно безумна.

– Надеюсь, что так, – мрачно откликнулся Ливуэлл.

– Почему? – удивилась Мейкпис.

– Она твердит, что скоро настанет конец света.

В конце дня Мейкпис решила, что нет большей роскоши, чем живой огонь, миска с горячим супом и возможность спать на сухом матраце, даже если это просто соломенный тюфяк у изножия кровати леди Элинор. Хорошо еще, что удалось утихомирить медведя и он не вылизал миску из-под супа!

– Что ты намерена делать, когда этот Саймонд завтра вернется? – спросил доктор, когда огни были погашены и Мейкпис старалась уснуть. – Как предлагаешь помешать ему обличить тебя при первой же встрече?

Хороший вопрос. Мейкпис понимала, что необходимо поговорить с Саймондом с глазу на глаз, но на ее условиях. Нужна очень веская причина, чтобы он ее выслушал, и вряд ли имеет смысл взывать к его совести или родственным чувствам. Нужно получить какую-то власть над ним.

Необходимо найти грамоту. Носит ли он ее при себе? Вряд ли. Если верить леди Элинор, сержант Коултер приказал регулярно обыскивать карманы и вещи Саймонда. Нужно быть круглым дураком, чтобы рисковать, что кто-то найдет при нем бумагу с печатью короля.

В таком случае где он ее спрятал? Ему нужно, чтобы она была поблизости, чтобы при надобности быстро ее найти. Если повезет, то она где-то в Уайтхоллоу. Главное – найти грамоту до его возвращения. И тогда у нее будет вся власть, какая только потребуется.

Глава 30

На следующий день Мейкпис начала осторожные поиски грамоты.

Проснувшись рано, она увидела, что для нее приготовлена простая, чистая и скромная одежда. Поскольку теперь все считали, что она любимица и прихлебательница леди Элинор, Мейкпис решила играть эту роль как можно правдоподобнее и побежала на кухню готовить завтрак новой «хозяйке». Там она поговорила с кухарками и подружилась с тощим котом цвета меда, отзывавшимся на кличку Уилтеркин.

Кухня была меньше, чем в Гризхейзе, и притом ужасно жаркая. Мейкпис скоро решила, что никогда бы не спрятала здесь грамоту из опасения, что драгоценный воск растает.

Никто не останавливал бродившую по дому молодую пророчицу. Она полагала, что солдаты ее побаивались, но их одолевало еще и любопытство, так что они наверняка запомнят, если она сделает что-то странное. Если будет заметно, что она что-то ищет, они могут заподозрить, что Мейкпис шпионка.

Комната Саймонда оказалась на втором этаже. Трудно не узнать голубой камзол и герб на дорожной сумке. Ему отвели лучшую постель и дали возможность уединиться.

Поблизости никого не было, поэтому она рискнула и наспех обшарила комнату. Разумеется, грамоту не нашла, что совсем ее не удивило. Саймонд слишком умен, чтобы оставить такой документ на видном месте, а она, возможно, не первая, кто обыскивает комнату.

Мало того, Мейкпис быстро начинала понимать, что большая часть дома была перевернута вверх дном, обыскана и разорена. В некоторых местах деревянные панели были расколоты молотком – видимо, искали тайники. Матрацы были вспороты. Полы завалены мусором.

– Можно подумать, этот дом оскорбил ваших матерей или еще как-то вас обидел? – спросила она юного рядового, который чистил сапоги и скучал ровно настолько, чтобы снизойти до разговора.

– Дом нас одурачил, – признался парень и, оглянувшись, дабы убедиться, что никто не видит, как он сплетничает с провидицей, поманил ее к себе и толкнул ближайшую дверь. За ней оказалась громадная постель с четырьмя столбиками, с которой содрали почти все прекрасные вышитые занавески и балдахин. – Видишь вон там потайную дверь?

Мейкпис действительно различила дверь, обитую такой же коричневой тканью, как и стены. С правой стороны ткань содрали, обнажив светлое дерево, но было понятно, что когда-то она закрывала всю дверь, которую было почти невозможно заметить.

Молодой солдат пересек комнату и потянул за маленькое металлическое кольцо.

– Это потайная комната, видишь?

За дверью оказалась крошечная комнатка с простым матрацем, кувшином и стулом.

– Когда разразилась война, семейство де Велнесс, которое жило здесь, приняло сторону короля, – пояснил он, – а остальные, местные солдаты и охрана дома, выбрали парламент. Поэтому мы все отправились в Уайтхолллоу, чтобы арестовать рыцаря, владельца дома. Его жена открыла двери, поклялась, что он уже уехал, и пригласила весь наш отряд в гости. Оказалось, что муж прятался в этой комнате. Она подала обед, в который подсыпала сонного зелья, и в ту ночь ее муж осторожно прошел мимо людей, храпевших в соседней комнате, и вместе с женой сбежал с драгоценностями и посудой, какую только они могли унести.

Поэтому мы подумали, что, если дом приготовил нам сюрприз, почему бы не ждать новых? Может, они спрятали где-то сокровище, которое не успели забрать с собой. Мы не можем рассчитывать на жалованье, так почему бы не поискать заработанное, пока это возможно? А если для этого нужно разорить дом предателей, тем лучше!

Разговор был прерван появлением солдата постарше, окинувшего рядового неодобрительным взглядом. Мепйкпис удалилась, стараясь выглядеть высокомерной всезнайкой.

Она сумела найти еще несколько отставших досок пола. Но под ними ничего не было. Судя по свежим опилкам, оптимистично настроенные солдаты подняли их в надежде обнаружить тайник с деньгами.

– Они крадут все, кроме стен, – тихо пояснил Ливуэлл. Судя по всему, он несколько растерялся от такого погрома.

– Армии праведников состоят из людей, – заметила Мейкпис как можно добродушнее.

Ливуэлл не ответил. Наверно, он впервые увидел собратьев-крестоносцев в новом свете. А может, теперь ему было не так стыдно за кражу кур у Эйксуортов.

Утро уже перетекло в день, а Мейкпис отчаянно ломала голову. В Гризхейзе она без труда отыскивала тайники. Где она сама спрятала бы грамоту?

Она должна быть где-то в доме. Даже если ее тщательно завернуть, все равно существует опасность, что на воздухе она отсыреет. В одном из дымоходов? Нет, там, как и в кухне, чересчур жарко. В прачечной и леднике – чересчур сыро. Кроме того, Саймонд – лорд и, скорее всего, избегал мест, где постоянно суетятся слуги, поскольку знал их не так хорошо и не мог быть уверен, как часто все проверяется, используется или моется.

И что важнее всего, грамота должна быть там, где ее не заметит целый гарнизон солдат, помешанных на поисках и громящих дом в стремлении найти золото. Грамоту нельзя сунуть туда, где ее откроют, прочитают или украдут.

– Полдень уже миновал, – пробормотал доктор. – Саймонд Фелмотт может вернуться в любой момент.

– Знаю.

Солдаты отправлялись на обед, и некоторые комнаты ненадолго опустеют. Мейкпис понимала, что это ее последний шанс отыскать грамоту.

Мог ли Саймонд спрятать ее на виду, среди других бумаг? Нет, дорогой пергамент будет выделяться, и вполне вероятно, что его увидят и просмотрят. Если только…

Мейкпис снова выскользнула в большой зал. Бумаги, прибитые к двери, шелестели и трепетали на ветерке. Хитрец мог сунуть пергамент под эти листочки. Но когда она отогнула углы, оказалось, что грамоты там нет.

Гордость и возбуждение сменились разочарованием. Несколько секунд она действительно злилась на Саймонда за то, что он не догадался использовать столь идеальный тайник. Он не спрятал своего дерева в лесу других бумаг. Где тогда? Это должно быть место, куда никто не подумает заглянуть. Что, если они посчитали, что уже заглянули туда? Что это место уже выдало все секреты?

Поспешный обыск ничего не дал. Ни в одном разбитом сундуке не оказалось второго дна. А как насчет самой потайной комнаты?

Мейкпис поспешила назад в хозяйскую спальню и, потянув за металлическое кольцо, открыла дверь. Нет, скрывавшаяся за ней комната была тщательно обыскана до нее. Даже матрац был вспорот так, что набивка вылезла наружу.

Но тут в голову Мейкпис тихо прокралось вдохновение и улеглось там, как кот на колени хозяйки. Она повернулась и уставилась на дверь, которую так и держала открытой. Когда-то обитую тканью дверь, хотя теперь коричневые лохмотья свисали со светлого дерева.

Когда солдаты смотрели на нее, то видели дверь, за которой пряталась потайная комната. Им не пришло на ум, что у этой двери имелись собственные тайны.

Мейкпис очень осторожно сунула ладонь между деревом и коричневой обивкой. Повела рукой вниз, пошарила. Кончики пальцев коснулись пергамента.

Не прошло и получаса, как она, высунувшись из высокого окна, увидела только что спешившегося мужчину. Мейкпис узнала его сразу. Даже на расстоянии. Саймонд Фелмотт вернулся в Уайтхоллоу.

Сердце, казалось, колотилось по ребрам, но она поспешила в его комнату, стараясь, чтобы ее не заметили. Времени оставалось ровно столько, чтобы спрятаться за дверью, прежде чем она открылась.

Человек, вошедший в комнату, нагнулся, чтобы стащить сапоги для верховой езды. Его нельзя было не узнать, хотя тускнеющий свет приглушил блеск светлых волос и они стали невыразительного сероватого цвета, словно побитые дождем колосья. Когда Мейкпис закрыла за ним дверь, Саймонд резко обернулся, порывисто потянувшись к рукояти меча.

– Я пришла поговорить с тобой, – прошептала Мейкпис, протягивая перед собой руки, в которых ничего не было.

Саймонд застыл, уставясь на Мейкпис и успев наполовину вытащить шпагу из ножен.

– Мейкпис из кухни, – недоверчиво выдохнул он наконец.

– Если убьешь меня, никогда больше не увидишь своей драгоценной грамоты, – поспешно выпалила Мейкпис.

– Что? – С лица Саймонда сбежала краска.

– Я нашла ее в двери потайной комнаты и взяла. Теперь, мастер Саймонд, только я одна знаю, где она.

– Кто ты? – медленно выговорил он. – Ты не можешь быть Мейкпис.

– Могу, – твердо заверила девушка. – Фелмотты не заразили меня своими призраками, если боишься именно этого. Правда, пытались, и не однажды. За это я должна благодарить тебя.

Сказанное не было чистой правдой. Кое-кто из Фелмоттов все же проник в нее, но упоминать о Морган сейчас вряд ли было уместно.

– Я сбежала из Гризхейза. Это был единственный способ помешать им населить меня своими призраками.

– А Джеймс? – Саймонд тщательно оглядел комнату. – Он тоже здесь? Позволь поговорить с ним.

– Нет. Я пришла одна. И за это должна тоже благодарить тебя.

– Одна? – Похоже, Саймонд успел немного оправиться от шока. – Ты глупая маленькая ведьма! Пробираешься во вражеский гарнизон, полный моих хорошо вооруженных друзей, и говоришь, что обокрала меня! Скажи, где моя грамота, или я хорошенько отделаю тебя, а потом передам в руки офицеров как шпионку!

– Да неужели? – возразила Мейкпис, хотя ей не хватало воздуха. – И что скажут твои новые друзья, когда я расскажу им о грамоте? Ты не показал ее, иначе истории о колдовстве Фелмоттов струились бы со страниц всех новостных листков страны! И они вовсе тебе не друзья, так ведь? Многие считают тебя роялистским шпионом. Представь, что они скажут, узнав, как ты прятал документ с королевской печатью!

Лицо Саймонда на мгновение затуманилось, и Мейкпис поняла, что он действительно разозлен. По-настоящему. Она подумала, что он вполне может пронзить ее шпагой, даже несмотря на потерю грамоты. Но тут уголки его рта чуть шевельнулись, и он медленно вложил шпагу в ножны.

Кровь Мейкпис кипела от возбуждения, как в тот раз, когда пришлось провозить золото через вражеские кордоны.

– Почему ты здесь? – Саймонд, прищурившись, внимательно изучал ее. – Почему прибежала ко мне?

– У кого еще те же самые враги, которых он слишком хорошо знает? Кто еще поверил бы мне? – Мейкпис невесело усмехнулась. – Даже Джеймса больше нет со мной.

– Что случилось? – вскинулся Саймонд. – Он мертв?

– Жив, если это можно назвать жизнью. – Мейкпис прикусила язык, стараясь не выглядеть чересчур рассерженной или обозленной. – Твоя резьба кинжалом по сэру Энтони оставила кое-каких призраков бездомными… а Джеймс оказался рядом.

Саймонд поднял брови, но Мейкпис не могла сказать, удивлен он, раскаивается или просто переваривает новость.

– Ему следовало бежать, – тихо ответил он.

– Не все так легко бросают товарищей, – мрачно возразила Мейкпис, но тут же напомнила себе, что пытается заключить союз. – Не волнуйся, я здесь не для того, чтобы мстить, хотя, может, и следовало. Но я предпочитаю выжить. Взаимная любовь необязательна. Главное – быть друг другу полезными. – Кажется, она сейчас повторила слова доктора Квика.

– Так что тебе надо? – Теперь тон Саймонда почти располагал к разговору, но Мейкпис ощущала, что его гнев никуда не делся. – Это шантаж?

– Нет. Я предпочла бы стать твоим другом, мастер Саймонд. Но ты не всегда добр и честен по отношению к друзьям. Я взяла грамоту чтобы помешать тебе предать меня. Мне нужны союзник и укрытие. Но прежде всего мне необходимо узнать побольше о Фелмоттах и их призраках. Ты был наследником. Тебя готовили… Ты просто обязан знать больше меня. Наверняка должны быть способы защититься от них. Бороться с ними.

– Я борюсь с ними, – сухо заметил Саймонд, – только заставляю парламентскую армию делать это за меня.

– Этого недостаточно! – горячо возразила Мейкпис. – Мне нужно понять, как победить призраков, уже находящихся в теле. Необходимо спасти Джеймса.

– Спасти Джеймса? – Молодой Фелмотт покачал головой. – Слишком поздно. Если он унаследовал призраков, значит, все потеряно.

– Он унаследовал пятерых, а не семерых призраков, – объяснила Мейкпис. – Сэр Энтони потерял двоих после того, как ты поработал над ним кинжалом. Джеймс еще не мог превратиться в ничто!

– Его шансы малы, – вздохнул Саймонд, явно раздумывая над чем-то.

– Но разве игра того не стоит? – Мейкпис могла только надеяться, что у Саймонда сохранились крупицы истинной привязанности к Джеймсу. – Он был твоим товарищем по играм, вы росли вместе. Он доверял тебе. Был так предан, что помог украсть грамоту у Фелмоттов.

– Мне всегда нравилось его общество, – ответил Саймонд подчеркнуто бесстрастным тоном, напомнившим ей разговор с лордом Томасом в ночь принятия им наследия. – Разговаривая с ним, я мог притворяться, что мир совсем прост. Это все равно что снять доспехи. – Он вздохнул и снова покачал головой. – Ему следовало дезертировать вместе со мной. Я ему не опекун.

Мейкпис сдержала взрыв ярости и решила сменить тактику. Молодой аристократ больше не угрожал ей шпагой, но все же было бы неплохо убедить его в своей полезности. Пока что она всего лишь опасна Саймонду.

– Теперь поведай, мастер Саймонд, все, что знаешь о призраках, и позволь мне спасти его. Взамен я стану тебе другом. Здесь я не судомойка. Я Пейшенс Лотт, пророчица самого Господа. Даже леди Элинор готова за меня поручиться. Я услышу, когда твои так называемые друзья станут плести против тебя козни, и могу предупредить об опасности. У меня даже появятся «видения», в которых ты отважно сражаешься.

Недоверчивая улыбка мелькнула в уголках губ Саймонда.

– Пусть тебя и не преследуют духи Старших, – заметил он, – но ты изменилась. В жизни не подумал бы, что ты станешь такой безжалостной.

Мейкпис пристально смотрела на Саймонда. Она плохо знала его и теперь не могла отделаться от чувства, что ползет по поверхности его ледяного, непроницаемого фасада. Очевидно, и он никак не мог ее понять.

– Я не изменилась, – покачала головой Мейкпис. – Просто раньше ты никогда не интересовался мной. И никто не интересовался.

До нее только сейчас дошло, что она, возможно, тоже себя не знает.

Глава 31

Саймонд вытащил из-за кровати бутылку рома, а заодно и две чаши: деревянную и металлическую, с гравированным рисунком.

– Знай здешние обитатели, что у меня есть вино, все вытягивали бы шеи и шипели, как гуси, – холодно объяснил он. – Все они помешаны на молитвах. Кровь Господня, да у них начинаются истерики каждый раз, когда я ругаюсь. Что за радость быть солдатом, если не пьешь и не сквернословишь! Конечно, сержант знает, что я приношу сюда бутылки, но не может наказать меня, не признавшись, как часто обыскивает мою комнату.

Он плеснул немного рома в обе чаши и передал Мейкпис деревянную – вероятно, чтобы показать ей условия союза, который был готов предложить: Саймонд – покровитель и хозяин. Не ровня кухонной судомойке. Мейкпис взяла чашу, поколебалась, но все же пригубила. Ей показалось, что сейчас лучше польстить его гордости.

– Мою судьбу предсказали, когда мне исполнилось десять лет, – начал Саймонд, глядя в чашу. – Меня подвели к огромному генеалогическому древу, нарисованному на стене часовни, и рассказали о великих предках, которых я когда-нибудь хорошо узнаю. Я был «новым каналом, предназначенным удерживать в своих берегах полноводную реку прошлого». Именно тогда началось мое обучение. Наследники дома должны уметь сжимать разум и душу, чтобы освободить место для наших будущих гостей. Лазутчики регулярно проверяют нас. – Он уставился на кончик сапога. – Иногда они переделывают нашу… внутреннюю архитектуру. Очевидно, результаты более удовлетворительны, если проделывать это долгое время, все равно что постоянно подстригать живую изгородь. Гораздо лучше, чем в последнюю минуту освобождать место нужного размера.

– Они переделали твою душу? – ахнула возмущенная Мейкпис. – Разве это не изменило тебя?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Саймонд. – Понятия не имею, каким бы человеком я стал, если бы не это.

– Чему еще они тебя научили?

Мейкпис задалась вопросом, не отделалась ли слишком легко, отдав всего три года тяжелой работе на кухне. Десятилетняя переделка мозга – чересчур высокая цена, даже за роскошь и титул.

– Но меня не учили бороться с призраками предков! Скорее наоборот. Учили поддаваться им. – В улыбке Саймонда сквозила легкая горечь. – В меня вбивали, что моя судьба – не только мой долг, но и мои величие и слава! Я глотал трескучие, рассчитанные на дешевый эффект фразы и не мог дождаться, когда приму своих предков. В конце концов, кем бы я был без «полноводной реки» этих древних душ? Всего лишь грязной канавой. Но постепенно я стал кое-что замечать. Понимать, почему Старшие в нас нуждаются.

– Бездомный призрак быстро тает, обращаясь в ничто, – тут же подсказала Мейкпис.

– Так и есть, – согласился Саймонд. – Наши тела защищают Старших, не давая им унестись по ветру. Но есть еще кое-что. Обычные призраки выгорают тем быстрее, чем больше двигаются, говорят или делают что-то. Ты это замечала?

Мейкпис кивнула, вспомнив медведя, набросившегося на своих мучителей. Тогда его сущность стала таять и расходиться дымом.

– Призраки в теле человека тоже изнашиваются, но умеют восстанавливаться. Сила переходит от живого человека к призраку. Они словно побеги омелы, выпивающие силу живого дерева. Мы не просто их убежище. Мы их пища.

При этой мысли Мейкпис вздрогнула, но сказанное имело смысл. Ее собственные гости иногда бывали активны, иногда дремали. Они одалживали ей умение и силу, которых у нее не было, но только теперь, после слов Саймонда, она поняла, что потом часто чувствовала усталость.

– Ты когда-нибудь наблюдала передачу наследия? – спросил он вдруг.

Мейкпис сжалась, но отрицательно покачала головой. Она не хотела признаваться в том, что видела в Двенадцатую ночь.

– Я видел, – обронил Саймонд, и его лицо на несколько минут потеряло всякое выражение. – Мой отец, – вздохнул он, помедлив, – был моим героем, моим учителем, моим примером в жизни.

– Я любила сэра Томаса, – сказала Мейкпис очень мягко.

Саймонд ответил озадаченным, рассеянным взглядом, и она поняла, что ее любовь или нелюбовь не имеют для него никакого значения.

– Ты никогда его не знала, – ответил он пренебрежительно. – Он мог быть веселым и добродушным с окружающими, но со мной был неизменно строг и требователен, потому что наши беседы всегда были крайне важны. Я боялся его, восхищался им, пытался угодить. Тебе не понять связи между лордом и его наследником. Делить такую судьбу – гораздо больше, чем делить одну кровь. Лордство – священная ответственность, долг опекунства: поместье и титул владеют нами так же, как мы владеем ими, и мы обязаны передавать их наследникам незапятнанными.

Саймонд внезапно заговорил чужими словами и тоном, и Мейкпис отчетливо представила сэра Томаса, произносившего эти слова.

– Он всегда побуждал меня быть лучшим во всем, а однажды объяснил почему. Фелмотты хранили души не всех предков. Только тех, кто был семье дороже всех. Поэтому я знал, что, когда Старшие придут за мной, меня станут взвешивать на невидимых весах. Мой собственный Судный день. Если меня одобрят, я вечно буду жить в кругу Старших. Если же нет, мое тело украдут, а душа будет раздавлена. Я мог получить все или потерять все, так что из кожи вон лез, пытаясь им угодить.

Потом настал Судный день моего отца. Мой отец. Я знал, как много он делал для семьи, как был предан семье, каким был великим ученым… – Саймонд покачал головой. Лицо по-прежнему сияло безмятежностью, вовсе не соответствующей его словам. – Все было впустую. Его посчитали недостойным. И раздавили. Я стоял там и наблюдал, как все происходило.

Мейкпис слушала, сама не понимая, что испытывала в эту минуту. В рассказе Саймонда было нечто, вызывающее к нему жалость. И все же сам он выказал весьма не много жалости в сражении у Хангердонского моста. Даже сейчас его реакция казалась немного странной.

– Хочешь, я опишу, как это было? – неожиданно спросил он раздражающе бесцеремонным тоном. – Мне отвели место в партере.

Мейкпис медленно наклонила голову. Она кое-что видела, но Саймонд находился ближе.

Он вновь налил себе рома.

– Первой из деда вышла лазутчица. Я видел, как она скользнула в рот отца. Остальные последовали один за другим. Думаю, в самом конце он сопротивлялся, но это ни к чему хорошему не привело.

Мейкпис ничего не сказала, но вспомнила искаженное мукой лицо сэра Томаса. Ее замутило от жалости.

– Хочешь, расскажу кое-что интересное? – продолжал Саймонд тем же холодным голосом. – Призраки неодинаковы. Лазутчица была меньше, но выглядела более здоровой, более цельной. Остальные были больше, но помяты. Почти бесформенны. Видела когда-нибудь два яблока на одном стебельке? Они растут слишком близко, давят друг друга боками и потому теряют форму.

– Хм… действительно интересно, – неслышно заметил доктор.

– А почему она была меньше? – спросила Мейкпис с любопытством.

– Ей приходится выходить из заточения чаще, чем другим призракам, – быстро ответил Саймонд. – Поэтому ее сущность время от времени утекает.

Мейкпис никогда не думала об этом раньше. Участь лазутчика настолько неприятна, что она никогда не задавалась вопросом, какие опасности могут ему грозить.

– Возможно, это также объясняет, почему она выглядит иначе, – продолжал Саймонд. – Лазутчик, в отличие от остальных Старших, должен уметь продержаться без тела. Наверное, постоянное пребывание в чужом теле… размягчает их.

– Что ты знаешь о лазутчице?

Интересно, слушает ли разговор вечно таящаяся Морган.

– Леди Морган Фелмотт, – немедленно ответил Саймонд. – По меркам Старших, она пехотинец. Всего лишь третья леди, которая присоединилась к их сообществу, и в ее жилах даже не течет кровь Фелмоттов. Это фамилия ее мужа. Она одна из самых молодых. Мертва всего тридцать лет. Почему ты спрашиваешь?

– Интересно, как Старшие выбирают своих лазутчиков, – пробормотала Мейкпис. – Тянут жребий?

– Полагаю, эта работа поручается призраку самого низкого ранга. Кто захочет выполнять такую? Лазутчики со временем изнашиваются и исчезают.

– Если Старшие так мягки, как им удается раздавить дух живых людей? – спросила Мейкпис. – Почему сэр Томас не мог им воспротивиться?

– Сам не знаю. У Старших есть преимущество в количестве и опыте. И у них никогда не бывает сомнений, которые могли бы их ослабить. Они могут быть чудовищами, но очень уверены в себе. И сами себе религия.

– Конечно, – прошептал доктор, – вполне возможно.

– Я знаю, что Фелмотты, скорее всего, собирались сохранить мой дух, – тихо добавил Саймонд. – Они одобряли меня. Но их милости непостоянны и эгоистичны. У меня не было уверенности в том, что, даже если меня и сохранят, я не окажусь в должности лазутчика. Поэтому я начал создавать собственные связи и планы.

– Почему же Старшие тебя не заподозрили? – спросила Мейкпис. – Они всегда узнают, когда мы лжем или что-то скрываем. Меня они не замечали, но ты был их драгоценным наследником! Годами ты замышлял зло против них, а они ни о чем не подозревали. Ты ударил сэра Энтони в бок кинжалом, а он не почувствовал надвигавшейся смерти. Почему?

– Старшие не могут читать наши мысли, хотя и делают вид, что видят нас насквозь. Просто они очень старые. Вот и все. По поведению и лицам людей можно читать, как по открытой книге, и у них было больше времени изучить это искусство. Все выдают свои чувства мелочами: блеск глаз, дрожь в голосе, трясущиеся руки.

– Но как ты помешал им читать свои чувства? – не унималась Мейкпис.

– О, это достаточно просто, – отмахнулся Саймонд. – Я могу заставить себя вообще ничего не чувствовать. Если захочу, конечно. Это не так сложно, как, похоже, считают люди.

Мейкпис медленно кивнула, пытаясь сохранить задумчивое выражение лица. Живые люди, как правило, не вызывали у нее нервного озноба, но Саймонд, очевидно, был исключением. Она не могла не задаться вопросом, уж не последствия ли это «переделки его внутренней архитектуры». И кое-что еще тревожило ее.

– Мастер Саймонд, а как же ты, ударив сэра Энтони ножом… избежал нашествия призраков?

Губы Саймонда раздвинулись в улыбке. Мейкпис заподозрила, что хотя она и не особенно ему нравилась, но, очевидно, была достаточно умна, чтобы его заинтересовать.

– Ты не совсем глупа, как погляжу, – заметил он. – И права к тому же. Два призрака выскочили из его тела и попытались обрести новый дом. Один пробрался в меня, прежде чем я успел воспротивиться.

При виде потрясенного лица Мейкпис Саймонд рассмеялся:

– Не падай в обморок. В моем теле всего лишь один дух. Мой.

– Значит, ты умеешь бороться с призраками Фелмоттов? – оживилась Мейкпис.

– В каком-то смысле. – Саймонд опрокинул в глотку оставшийся ром. – Со временем я нашел способы защиты. Призраки стали моим хобби и предметом изучения. Я стал настоящим ученым. Ты действительно хочешь знать, как я избавился от призрака?

Мейкпис кивнула.

– В таком случае я, возможно, покажу тебе завтра. Затеем что-то вроде поездки на охоту. Только когда охота будет в самом разгаре, держись поближе ко мне.

– Милорд, – осторожно спросила Мейкпис, – не будет ли проще, если все объяснить на словах?

– Нет, – покачал головой Саймонд, казалось наслаждавшийся понятной одному ему шуткой, – предпочту не готовить тебя заранее. Хочу видеть, что ты заметишь и как поступишь, когда придет время. Считай это испытанием характера.

Мейкпис стало не по себе, хотя она пыталась справиться с неприятным чувством. Несмотря на все препоны, она заключила нечто вроде союза. Многое узнала, и дело Джеймса больше не казалось абсолютно безнадежным. Однако пьянящее чувство, напоминавшее о власти над Саймондом, которое она испытывала в начале разговора, куда-то исчезло. Что бы ни происходило сейчас, верх взяла не она.

– Омерзительный злодей, – постановил доктор позже. – Самый отвратительный из всех, кого мне довелось видеть.

Мейкпис поспешила закончить разговор с Саймондом из страха, что ее хватятся. Если ее застанут пьющей ром в компании мужчины и в его спальне, это может испортить репутацию праведной пророчицы. Поэтому она удалилась в чулан для «благочестивых размышлений».

«Не думаю, что он заметил кого-то из вас, – подумала Мейкпис. – Хотя сама не знаю почему».

– Леди Морган за эти годы, похоже, отточила умение скрываться, – ответил доктор, – а медведь как раз дремлет, на случай если ты не заметила. Мы с пуританином решили, что будет лучше держаться тихо, и оставались неподвижными и спокойными, насколько это возможно.

– Так вы и мастер Тайлер теперь общаетесь? – Мейкпис не смогла сдержать легкой усмешки.

– Не больше необходимого, – буркнул доктор угрюмо. – Тайлер уверен, что попадет в ад. Я тоже так считаю. Это, похоже, единственное, в чем мы согласны. Однако прошлой ночью, пока ты спала, мы достигли практического понимания, в своем роде, конечно. Кстати, ты намерена рассказать о нас Саймонду Фелмотту? А главное, скажешь ли, что обозленная шпионка Фелмоттов подслушивала весь твой с ним разговор?

– Нет, – твердо ответила Мейкпис. – Пусть он полезен как союзник, но я ему не доверяю. Уж скорее суну руку в змеиное гнездо.

– В таком случае почему мы здесь?

– Потому что у меня нет змеиного гнезда, которое помогло бы спасти Джеймса, – вздохнула Мейкпис.

– Кстати, о змеях: леди Морган по-прежнему не показывается, – заметил доктор, – но это лишь вопрос времени, она, разумеется, что-то задумала.

– Вы правы. Но в нашу пользу говорит только одна вещь: леди Морган – идиотка.

– Но леди, может быть, все слышит, – осторожно напомнил доктор.

– Очень на это надеюсь! – воскликнула Мейкпис. – Только идиотка может всеми силами стараться услужить сборищу злобных стариков, которым плевать, если она в конце концов растратит себя и исчезнет! Что, если они решат присоединить призрак Саймонда к своей компании? Кого они вытолкнут, чтобы освободить место для него?

Если Морган и подслушивала, то ничем себя не выдала.

– В любом случае, – продолжал доктор, который, судя по тону, с трудом подавлял возбуждение, – поверь, что твой новый союзник прав в чем-то очень важном. Его теория объясняет замеченные мной странности.

Как только ты закрываешь глаза, мы, твои пассажиры-призраки, погружаемся в темноту. Сначала я думал, что причина в том, что мы пользуемся твоими глазами, чтобы видеть мир. Но если твой медведь тоже видит твоими – человеческими – глазами, почему он способен видеть в темноте, как всякий зверь?

– Значит, призраки таинственны, непостижимы и нарушают Господни законы, – ответила Мейкпис смущенно и довольно нетерпеливо. – Вы не можете понять таких вещей. С таким же успехом можно спрашивать, как летают ведьмы.

– О, брось, – отрезал доктор, – даже у самого кошмарного существования есть свои правила. Похоже, Саймонд Фелмотт открыл истину. Ключ ко всему – ожидание. Вера.

Думаю, призраки способны видеть не только глазами хозяина. Однако мы привыкли к телам, в которых жили когда-то. Твой медведь уверен, что может видеть только твоими глазами. И одновременно уверен в том, что может видеть в темноте. Если я прав, это объясняет, почему призраков так мало. Души мертвых становятся призраками, только если ожидают, что станут ими.

– Но медведь никогда этого не ожидал! – Мейкпис задумчиво нахмурилась. – Правда, он был очень зол, когда умирал. И вообще я не уверена, заметил ли он, что умер.

– Поэтому его дух и задержался на земле, – довольно ответил доктор. – Но есть те, кто умер в сомнениях и отчаянии, считая, что их души навеки прокляты, как у твоего друга-пуританина и избранных Фелмоттов, которые отходили в мир иной, зная, что их призраки получат новый дом…

– А вы… – пробормотала Мейкпис, чувствуя себя виноватой и окончательно пав духом. – Вы захотели стать призраком, поскольку я сказала, что вы вполне на это способны.

– Не важно, – бросил доктор энергично, но твердо. – Призраки Фелмоттов выживают из века в век, торжествуя над духами принявших их хозяев, потому что искренне верят в право и возможность поступать именно так. Их сила заключается в уверенности и безумной надменности. Если хочешь ослабить их дух, найди способ поколебать и разрушить эту уверенность. Разбить их веру. Заставить сомневаться.

Глава 32

На следующее утро Саймонд не обращал на Мейкпис внимания, что было вполне разумно. Будет лучше, если никто не заподозрит связи между ними, не заметит одинаковых ямочек на подбородках. Однако это означало, что она так и не сумела понять, что Саймонд подразумевал под «охотой». Собственно говоря, Уайтхоллоу вроде бы готовился к совершенно иному собранию.

Бальный зал прибрали, окна вымыли, столы и стулья расставили как для приема. На оловянные тарелки выложили угощения: язык, оленину, пирог с куропаткой, хлеб и сыр. Конечно, эти яства нельзя было сравнить с великолепными пирами в Гризхейзе, но все же их было вполне достаточно, если предположить, что ожидаются знатные гости.

– Что происходит? – спросила Мейкпис рядового, ставившего свечи в подсвечники. Такая роскошь предполагала, что грядет важное событие.

– Свадьба, мистрис Лотт, – вежливо объяснил солдат. – Племянник генерала женится на дочери члена парламента. Они приезжают сегодня днем вместе с друзьями и родными.

– Могли бы немного украсить бальный зал, – заметил доктор ледяным тоном.

Потолочные балки были голыми, и никто не догадался принести хотя бы цветок.

– Свадьба – дело Господне, – деловито напомнил Ливуэлл. – А Господу не нужны цветы и ленты!

Мейкпис была рада услышать его голос. Он довольно долго молчал. Она и предположить не могла, каково это – обнаружить себя среди солдат армии, из которой дезертировал. Она боялась, что он снова начнет терзаться муками совести.

Первыми гостями оказались трое мужчин сурового вида в черном. К удивлению Мейкпис, они удостоили сержанта и других офицеров кратчайшим, равнодушнейшим поклоном, а затем отвели Саймонда в сторонку и завели с ним тихий серьезный разговор. После беседы Саймонд выглядел вроде бы как обычно, держась с невозмутимым безразличием, но Мейкпис уловила некоторые признаки возбуждения. Улучив момент, он дернул ее за рукав:

– Помни: когда начнется охота, держись поближе ко мне.

– Когда она начнется? – спросила она. – После свадьбы? Я не смогу найти предлог присоединиться к ней, если не буду знать, когда начало.

Он тихо рассмеялся, прежде чем прошептать:

– Вся свадьба – своего рода охота. Семьи планировали отпраздновать ее в поместьях генерала через несколько месяцев, но пришлось перенести торжество на сегодня, что позволило им пригласить кое-каких гостей, которые не могли сказать «нет». Это… – Он обвел рукой просторный зал. – Это своего рода расставленный капкан.

– Капкан?

– Один из гостей тайно шпионит в пользу короля, – пояснил Саймонд с видимым наслаждением. – Теперь у нас есть доказательства, но шпион, к несчастью, принадлежит к мелкопоместному дворянству. Если мы постучимся в дверь, чтобы арестовать шпиона, родные, возможно, попытаются увезти его в безопасное место. Поэтому мы заманили шпиона сюда, подальше от его слуг и союзников.

Разговор оставил неприятный вкус во рту у Мейкпис. Союз с Саймондом означал, что придется прибить свой флаг к мачте парламентского корабля, но ее небольшой срок пребывания на тайной службе его величества позволял питать невольное сочувствие к ничего не подозревавшему шпиону.

После ланча сырой утренний туман сгустился в непроглядную пелену, скрыв очертания газонов и силуэты хозяйственных построек. Сержант дополнительно расставил солдат вдоль подъездной аллеи, велев встречать гостей и вести в дом. В середине дня прибыли родители жениха и невесты вместе с остальными приглашенными.

Генерал оказался мрачного вида человеком с ухоженной бородой. Племянник был более стройной, молодой и чисто выбритой копией дяди. Тихую, нервно улыбавшуюся невесту привела ее разговорчивая мать. Однако Мейкпис их почти не замечала. Ее внимание привлекла хорошо одетая пара, прискакавшая на одной лошади. Женщина сидела за спиной мужчины. Джентльмен спешился и помог спуститься жене с вежливостью, казавшейся не столько искренней, сколько формальной.

Жена могла похвастаться ярко-рыжими волосами, выбивавшимися из-под шляпы. Длинное дерзкое лицо было усеяно черными шелковыми мушками. Это была Хелен, шпионка роялистов, авантюристка, контрабандой перевозившая золото.

Мейкпис нырнула за угол, прежде чем Хелен успела ее увидеть. Из своего укрытия она видела, как муж Хелен тепло пожал руку генералу. Мужчины, похоже, были добрыми друзьями.

Что делала здесь Хелен? Может, она с самого начала была сторонницей парламента и работала на роялистов в качестве двойного агента? Нет, вряд ли. Ни один двойной агент, посланный парламентом, не провезет через все кордоны столько золота для короля.

Скорее всего, Хелен действительно была шпионкой короля, но в жизни играла роль сторонницы парламента. Саймонд сказал Мейкпис, что добыл доказательства, разоблачавшие роялистского шпиона. И что шпион принадлежал к мелкопоместному дворянству, имел собственное хозяйство… короче, кто-то вроде Хелен.

Сердце девушки стремительно покатилось вниз. Дружба с Хелен была фикцией, основанной на лжи Мейкпис, но ей нравилась эта женщина.

Что же теперь делать? Самый безопасный и наиболее логичный выход – не попадаться Хелен на глаза. Если та не узнает, что ее бывшая подруга сейчас тоже в Уайтхоллоу, то не сможет предать ее в случае разоблачения. И все же Мейкпис отшатнулась от этой мысли.

Что еще можно предпринять? Даже будь она настолько безумна, чтобы попробовать предупредить Хелен, как это осуществить? За Хелен наверняка наблюдают, так что шепнуть ей несколько слов на ухо, оставшись при этом незамеченной, просто невозможно. Вероятно, есть какие-то условные знаки, которыми роялистские шпионы предупреждают друг друга об опасности, но Мейкпис их не знала.

И тут ее осенило, что кое-кто, возможно, и знает. Она нашла тихий уголок, где могла бы сосредоточиться, закрыла глаза и глубоко вздохнула. «Леди Морган, – подумала она, – мне нужна ваша помощь. Я хочу объяснить Хелен, что она попала в ловушку. Есть ли какой-то способ предупредить ее?»

– Ты спятила?! – разозлился доктор. – Если эта женщина уйдет отсюда живой после того, как увидела тебя и Саймонда, она не станет молчать! Слух дойдет до Фелмоттов!

– Думаю, я действительно спятила, – откликнулась Мейкпис. – Я знаю, что Хелен никогда бы не рискнула провалить свою миссию ради меня, но считаю, что в крайнем случае она бы рискнула своей шеей. О, я не собираюсь приводить ей лошадь или выхватывать пистолет, чтобы защитить ее. Но хочу… дать ей шанс бороться.

Молчание тянулось бесконечно.

«Морган, – снова попыталась Мейкпис, – ты полна решимости оставаться моим врагом. Но Хелен не сделала тебе ничего плохого. Она твоя соратница. Ты тоже при жизни была шпионкой, верно? Можешь вспомнить, каково это – жить как она?»

После небольшой паузы из темного уголка сознания Мейкпис донесся знакомый жесткий голос:

– Найди бумагу, которую сумеешь передать ей без всяких слов. В пузырьке, украденном тобой у леди Эйприл, содержится сок артишока. Он может послужить невидимыми чернилами.

Мейкпис поспешила к входу, содрала с двери религиозные трактаты и быстро вернулась в свою комнату. Окунула перо в сок артишока и написала на полях трактата короткое послание:

«Свадьба – ловушка. Бегите, если можете».

Морган оказалась права. Сок только смочил бумагу и почти сразу высох, не оставив следов.

«Как она его прочитает?» – спросила Мейкпис.

– Буквы появятся, если поднести бумагу к пламени свечи, – пояснила шпионка. – Пометь ногтем нужный угол, чтобы она знала, где находится скрытое сообщение.

Руки Мейкпис тряслись нервной дрожью, но она притащила стопку трактатов в бальную комнату и стала их раздавать. Кое-кто из присутствующих бросал на нее странные взгляды. Но таких было мало. Религиозным пророкам пристало подобное необычное поведение.

Большая часть гостей разместилась на маленьких сиденьях-подоконниках спиной к белой пелене за окнами. Хелен восседала между невестой и незнакомой леди и, казалось, легко завладела беседой. Судя по тому, как собеседницы закрывали смеющиеся лица веерами, шутки ее не отличались пристойностью.

Мейкпис остановилась рядом, присела в неуклюжем реверансе и чуть ли не силком вложила трактаты в руки каждой леди. И тут Хелен мельком глянула на Мейкпис. На кратчайший миг глаза рыжеволосой женщины вспыхнули. Шок… Узнавание… Но выражение было таким мимолетным, что его заметила только Мейкпис. Хелен тут же откинула голову и рассмеялась над какими-то словами невесты, словно Мейкпис была совершенно невидима.

Мейкпис двинулась дальше, продолжая раздавать трактаты, и, заикаясь, бормотала что-то несвязное в ответ на шутливые попытки какого-то краснолицего джентльмена пофлиртовать с ней. Зато она прекрасно уловила минуту, когда Хелен беспечно извинилась перед собеседницами и покинула комнату.

Немного позже она вернулась. Теперь улыбка казалась приклеенной к лицу. Краснолицый джентльмен приветствовал ее как старую знакомую, осыпал веселыми комплиментами и попытался убедить отойти в сторонку и позволить почитать ей стихи. Однако Хелен отделалась от него и поспешно зашагала к мужу. Проходя мимо них, Мейкпис уловила обрывок тихого разговора:

– Я что-то не то съела, – сообщила Хелен. – Мне очень плохо. Дорогой… думаю, мне нужно вернуться домой.

– Можешь попробовать не позорить меня хотя бы раз? – отрезал муж. – Если ты достаточно здорова, чтобы скакать верхом, значит, достаточно здорова, чтобы остаться и говорить гостям любезности. А если возьмешь коня, как я буду возвращаться?

В комнату вошли мужчины сурового вида, одетые в черное. Мейкпис подумала, что в них было что-то воистину зловещее, как у мрачных жнецов, внезапно появившихся на веселом пикнике. Переглянувшись с Саймондом, они дружно кивнули. Хелен тоже заметила их и побледнела.

Время истекло.

Трое в черном молча, вежливо кланяясь, прошествовали к Хелен и ее мужу… и миновали их. Остановились перед румяным джентльменом, пытавшимся флиртовать с Мейкпис.

– Сэр, – объявил один, – надеюсь, вы спокойно пойдете с нами и не доставите неприятностей собравшимся.

Джентльмен уставился на них и уже открыл было рот, словно пытался выпалить слова протеста или изобразить непонимание. Но молча сжал губы, тяжело вздохнул и с извиняющимся видом улыбнулся гостям, наблюдавшим за ним со страхом, любопытством, смущением или подозрительностью.

Потом обличенный шпион тяжело поднялся, осушил кубок, швырнул его в физиономию ближайшего врага и ринулся к двери – неожиданно для всех. Мейкпис едва успела убраться с дороги, когда он пролетел мимо.

– Заприте входную дверь! – крикнул кто-то.

Раздался грохот.

– Он выскочил в окно, на передний газон!

Все военные бросились в коридор. За ними последовало большинство слуг и гостей. Входную дверь распахнули, и толпа высыпала во двор. Туман по-прежнему был так густ, что Мейкпис едва различала одинокую фигуру, бегущую под укрытие деревьев. Но шпион неожиданно остановился и побежал в другом направлении, потому что из-за деревьев выскочили другие смутные фигуры и погнались за ним. Очевидно, те, кто устроил ловушку, на всякий случай поставили засаду.

Оглянувшись, Мейкпис увидела, что почти все свадебные гости сгрудились перед домом. Хелен выглядела ошеломленной и пораженной ужасом.

Старший из одетых в черное мужчин, прикладывая салфетку к ране на лбу, нанесенной брошенным кубком, быстро двигался вперед в компании Саймонда.

– Вы были правы, – сказал он Саймонду. – Преступник действительно пытался сбежать. Я ожидал от него несколько большего достоинства.

– А я нет.

Саймонд чуть приотстал и, проходя мимо Мейкпис, поймал ее взгляд и расплылся в улыбке.

– Охота началась, – шепнул он. – Держись ближе ко мне.

Растерявшиеся люди ныряли в туман и тут же теряли друг друга из вида. Непроглядную пелену разрезали крики:

– Туда! Я вижу его! Стоять!

– Не позволяйте ему добраться до деревьев!

Послышался резкий треск. Еще один. Словно ломавшиеся в бурю сучья.

– Изменник валяется на земле!

– Доставьте хирурга!

Саймонд ринулся на последний вопль, и Мейкпис, облизнув пересохшие губы, бросилась за ним. Двое мужчин стояли над третьим, распростертым у их ног. Из дома выбежал мужчина с кожаным мешком, пересек газон и опустился на колени рядом с упавшим. Мейкпис предположила, что он, должно быть, и есть хирург.

– Можете зашить рану? – спросил один из офицеров. – Ему нужно ответить на кое-какие вопросы!

– Какой-то гений всадил ему в голову пулю с близкого расстояния, – огрызнулся хирург. – Мне понадобится половник, чтобы собрать его мозги!

Мейкпис ощущала запах пороха, совсем не похожий на сладкий, почти живой дымный аромат стряпни или лесных костров. Сейчас в воздухе плавал горьковатый металлический смрад, и ей вдруг пришло в голову, что, возможно, так пахнет адский огонь.

– Нам нужны носилки! – воскликнул один из солдат. Другой вытащил из кармана Библию и, хотя был почти ослеплен туманом, поднес ее поближе к глазам и попытался читать вслух.

Саймонд приблизился к телу, встал на колени и в этот момент напомнил Мейкпис кота у мышиной норки. Потом застыл, словно тот же кот, увидевший молниеносный взмах мышиного хвоста.

Мейкпис тоже кое-что увидела: полупрозрачную прядь над телом – не дым и не туман. Это оказался призрак, очень слабый и несчастный. Он почуял убежище в Саймонде и нерешительно потянулся к его лицу.

Только Мейкпис стояла достаточно близко, чтобы увидеть улыбку Саймонда. Когда призрак был почти у его рта, он вдруг ощерился и глубоко вдохнул, словно желая втянуть призрака в легкие. Глаза его блестели хищным возбуждением.

Призрак отпрянул. Несколько секунд он нерешительно колебался, а затем Мейкпис увидела, как он поплыл по газону, так невесомо, что травинки лишь слегка пригибались. Маленький кустик почти неразличимо шевельнулся, словно его толкнули. С листьев посыпались капельки влаги. Это заметили только Мейкпис и Саймонд. Остальные смотрели на тело.

Саймонд мгновенно вскочил и помчался за призраком. Мейкпис специально отстала на несколько ярдов, но не упускала его из вида. Он бежал петляя, и она предположила, что призрак шпиона виляет, пытаясь избавиться от погони, совсем как в предсмертные минуты. Теперь Саймонд мчался к деревьям. Возможно, призрак все еще льнул к последней прижизненной надежде на то, что окажется в безопасности, если доберется до леса.

Мейкпис последовала за родственником в лес. Листья папоротника цеплялись за ее колени. Иногда из тумана выплывали сучья деревьев, и она едва успевала увернуться. И все же не выпускала из вида светлые волосы и темный камзол Саймонда, по-прежнему петлявшего между деревьев.

Перебравшись через поваленное дерево, она наткнулась на маленькую поляну и увидела стоявшего на коленях Саймонда, руки которого сжимали охапку опавших листьев. Глаза его были закрыты.

Заслышав ее шаги, он открыл глаза. Лицо осветилось самодовольной улыбкой:

– Я его поймал.

На мимолетную долю секунды его лицо исказилось, и казалось, что кто-то другой смотрит из его глаз, мучимый ужасом и отчаянием. Но хищная ухмылка тут же вернулась, и он снова стал Саймондом.

– Что ты сделал? – выпалила Мейкпис, слишком испуганная, чтобы выбрать более почтительную форму вопроса.

– Схватил предателя, – пояснил Саймонд, и Мейкпис показалось, что он наслаждается ее реакцией.

– Призрак шпиона теперь в тебе?

Мейкпис заметила, что легкий спазм снова исказил его лицо.

– Зачем? Зачем ты это сделал?

– Видишь ли, мои «новые друзья» из армии парламента – люди требовательные. Они хотят, чтобы я постоянно снабжал их новыми сведениями, которые можно использовать против роялистов. Мне нужно ублажать их, если я хочу унаследовать принадлежащие мне по праву поместья. Они желают, чтобы я узнавал больше, став шпионом, но это будет означать, что я рискую головой. Я нашел более безопасный способ добывать информацию. Ты брезглива?

Мейкпис медленно покачала головой.

– Хорошо. Не хотелось бы, чтобы ты упала в обморок и отвлекла меня от допроса. Посмотрим, готов ли он выложить все.

Саймонд опустил глаза, а когда снова заговорил, слова его были обращены вовсе не к Мейкпис.

– Итак, мой добрый друг, почему бы тебе не облегчить душу и не дать мне список своих достижений? Потом можешь открыть, где спрятал свои бумаги, и помочь с парой расшифровок…

После паузы Саймонд пощелкал языком и рассмеялся:

– Теперь он запаниковал и требует сказать, где находится и почему так темно. Все как всегда. Но когда я начинаю понемногу выпивать их души, они становятся куда более сговорчивыми. Пока окончательно не теряют разум.

– О чем ты? – прохрипела Мейкпис.

– Говорю же, у меня была целая толпа призраков. Я также сказал, что призраки в наших телах пытаются вытянуть силу хозяина. Но я обнаружил нечто куда более интересное. Если мы сильнее призрака, все может сработать и наоборот. Обладающий моим даром – нашим даром – может вытянуть силу из одинокого призрака и сжечь его, как топливо.

Я долго тренировался, начав с самых слабых и потрепанных призраков, каких только мог найти. Бедлам – прекрасное место для таких. С тех пор я вбирал все более сильных духов, чтобы самому стать сильнее. Слава богу, все так и вышло, иначе тот раненый призрак Старшего от сэра Энтони сделал бы это за меня.

Понимаешь? Видишь, что предназначил для нас Господь? Мы охотники, кухарка Мейкпис. Мы хищники. И если будешь хорошо мне служить, я научу тебя всем тонкостям.

Саймонд отвел взгляд и, судя по улыбке, снова уделил внимание призраку. Его лицо то и дело искажали гримасы. И каждый раз мимолетное выражение было все более испуганным и измученным.

Мейкпис сказала, что не брезглива. На кухне она много раз снимала шкуру с предназначенных на обед животных. Но ее не тошнило так сильно даже тогда, когда по указаниям доктора она резала человеческую плоть, чтобы избавить пациента от гангрены.

У нее не было твердых понятий о добре и зле. Конечно, она знала, за какие грехи посылают в ад, и довольно часто слышала их перечень. Мейкпис очень не хотелось, чтобы с ней или с людьми, которых она любила, происходили такие ужасные вещи, но так уж устроен мир – в нем постоянно что-то случается. Добродетель – это роскошь, и у Господа не было для нее времени.

Но сейчас девушка с удивлением обнаружила, что ее нутро имеет собственное мнение. Оно знало, что в мире существует невыносимое зло, и прямо сейчас Мейкпис стала свидетельницей этого зла. И где-то глубоко в душе прокатился ответный раскат медвежьего рычания. Медведь понимал, что такое боль. Что такое пытки.

– Прекрати! – громко воскликнула Мейкпис. – Отпусти призрака!

Ее бросило в жар. Тело сотрясала крупная дрожь. Дыхание медведя отдавалось в ушах.

Саймонд взглянул на нее с легким презрением:

– Не разочаровывай меня. Я только-только начал надеяться, что и ты можешь быть полезной. И не отвлекай меня. Мой друг-изменник вот-вот признается…

Едва Саймонд отвернулся, Мейкпис схватила сломанный сук и замахнулась на него. На полувзмахе она почувствовала, как движение обрело дополнительную силу, рожденную медвежьим гневом. Это медведь ударил Саймонда по затылку, и тот ткнулся лицом в землю. Ей показалось, что в этот момент она увидела слабую, изуродованную полоску тени, выплывшую на волю. Пойманный призрак сбежал и растаял.

Мейкпис взревела. На миг перед глазами встала черная пелена. Она уже подняла руку, чтобы снова ударить Саймонда. Нет, нельзя. Иначе она убьет его.

Она отбросила сук и отступила. Он уже поднимался и сжимал рукоять шпаги.

– Ты, жалкая потаскушка!

Мейкпис повернулась и бросилась бежать, лавируя между окутанными туманом деревьями. За спиной слышались топот и шорох листьев. Она в любой момент ожидала ощутить холод острия шпаги, вонзающегося между лопаток.

Деревья неожиданно расступились. Папоротники под ногами сменились травой. Впереди замаячил гигантский туманный овал, и Мейкпис поняла, что снова вернулась на передний газон Уайтхоллоу.

Навстречу ей поспешно шагали три неясные фигуры. Когда они подошли ближе, она различила черные одежды и поняла, что это те трое, которые пытались арестовать шпиона.

– Ловите ее! – прогремел Саймонд. – Она одна их них! Одна из ведьм Фелмоттов.

Троица немедленно ринулась ей наперерез. Когда Мейкпис попыталась обогнуть их, самый высокий отвел руку. Она едва увидела, как его кулак полетел вперед и врезался ей в челюсть. Мир взорвался болью. Потом все заволокло тьмой.

Глава 33

Когда Мейкпис пришла в себя и приподняла голову, она не почувствовала ничего, кроме боли в подбородке, казавшейся большой, как солнце, пульсирующее красным и оранжевым. Дальнейшее знакомство с остальными частями тела отнюдь не было приятным. Голова раскалывалась. Сильно тошнило.

Открыв глаза, она поняла, что лежит на матраце в помещении, похожем на чулан. Она с трудом поднялась и подергала дверь. Заперта. На окне решетка. Мейкпис испытала неприятное чувство дежавю. Паника захлестывала ее. Она снова пленница.

«Все в порядке?» – спросила она мысленно, внезапно испугавшись за своих беспокойных спутников.

– По-моему, да, – ответил доктор тоном вымученного спокойствия. – Но после всех неприятностей и сложностей, которые пришлось пережить, чтобы найти Саймонда Фелмотта, ты посчитала возможным ударить его дубиной?

– Этот человек прямо напрашивался на хорошую оплеуху, – заявил Ливуэлл с чувством. – Очень жаль, что мы не могли ударить его целым деревом!

Несмотря на свое положение и ноющую челюсть, Мейкпис фыркнула от смеха. И тут же с облегчением поняла, что чувствует и теплую необъятность медведя.

«Морган! Ты все еще здесь?»

Ответа не последовало, что, впрочем, неудивительно.

– Где мы?

– Не знаю, – ответил Ливуэлл. – Я ничего не видел с той минуты, как этот парень ударил тебя в челюсть.

– Я думала, вы все можете двигать моим телом и открывать глаза, пока я нахожусь без сознания. – Мейкпис осторожно села и пощупала распухший подбородок.

– Только во время обычного сна, – объяснил доктор Квик. – Однако во время обморока мы, похоже, не способны манипулировать твоим телом. Любопытное открытие, хотя сейчас совершенно неуместное.

Мейкпис взобралась на кровать и выглянула в крохотное окно. Она увидела деревья, а за ними – дымовые трубы Уайтхоллоу. Очевидно, ее заперли в сторожке.

Она вздрогнула, когда открылась дверь и вошел слуга.

– Идем со мной, – велел он и вывел ее из чулана в пустую маленькую комнату.

Тот мужчина в черном, который ударил Мейкпис, сидел в кресле за письменным столом. Саймонд прислонился к стене, сохраняя привычную маску равнодушия.

Мужчине в черном было около тридцати лет, хотя темные волосы уже редели. Взгляд был пронзительным, но он слишком часто моргал, и Мейкпис живо представила его читающим в долгие ночные часы при свете свечи.

– Нам уже известно все самое важное, – заявил незнакомец, подняв глаза от бумаг. – Тебе осталось только признать правду, заполнить все пробелы и рассказать, кто еще замешан в этом гнусном заговоре. – Он откинулся на спинку кресла и всмотрелся в Мейкпис. – Еще есть время убедить нас, что с пути истинного тебя сбили другие. Ты молода и невежественна. Легкая добыча для проделок дьявола.

Мейкпис вспыхнула, вспомнив слово, которое прокричал Саймонд. «Ведьма».

– Какие проделки дьявола? – Возможно, Мейкпис еще удастся сыграть роль маленькой испуганной девочки. – Почему вы ударили меня? Кто вы? Почему я здесь?

– Зачем ты пришла в Уайтхоллоу? – спросил допрашивающий.

– Искала леди Элинор, – вызывающе ответила Мейкпис.

– У меня лежит рапорт рядового Уильяма Хорна. – Мужчина поворошил бумаги. – Он доложил, что однажды случайно наткнулся на тебя. Ты ползала на четвереньках почти голая, рычала, как зверь, и раздирала зубами живую рыбу.

– Я подняла юбки, чтобы вымыть ноги в ручье, и мне повезло выудить из воды рыбу. Я плюхнулась на четвереньки, чтобы помешать ей снова улизнуть в воду.

Все хуже, чем она ожидала. Ее враги явно собирали слухи среди обитателей дома.

– Он говорит также, что ты украла воспоминания из его головы и терзала его ими. Выведала сердечные чувства, фантазии и все, что творится у него в мозгу, чего не следовало делать.

– У меня было видение!

– Не все видения посылаются Всемогущим. Некоторые – просто наваждения слабого рассудка, а некоторые – обманы самого воплощенного Зла.

Сердце у Мейкпис упало. Оказалось, что между пророчицей и ведьмой очень тонкая грань.

– Я слышал, что у тебя необычная манера обращаться с животными, – продолжал допросчик. – В Уайтхоллоу есть желтый кот по кличке Уилтеркин. Говорят, он на всех шипит, царапает тех, кто пытается его погладить, но, встретив тебя, через пять минут облизал твое лицо и словно шептал на ухо.

– Я дала ему кусочек мяса. Это кот. Любовь любого кота можно купить за шкурку от бекона.

Невозможно поверить, что ее великая радость, общество животных, теперь считалась уликой против нее.

– Ты позволяла ему сосать твое ухо? – спросил мужчина тем же спокойным, суровым тоном.

– Что?!

– Ведьма будет сосать дьяволов и их приспешников, ей посланных. Иногда их титьки расположены в самых странных местах. Одну женщину посетила белая мышь с человеческим лицом, которая пила молоко из соска в мочке уха этой женщины.

Вот оно наконец. Слово «ведьма». Мейкпис ощущала, как кожу покалывают невидимые иголочки.

– Нет! – воскликнула она со всем мыслимым презрением, которое только могла изобразить. – Ни один кот не пил молоко из моего уха. Вы позволили кое-кому скормить вам целое блюдо лжи!

– Неужели? – холодно спросил допросчик. – Мы слышали тебя собственными ушами. Слышали, как дьявол внутри тебя ревел в лесу.

Так они слышали рев медведя в туманном лесу! Они уже убеждены, что она потустороннее создание. Допросчик только сейчас протянул веревку, чтобы она солгала и сама вынесла себе приговор.

Глаза его были суровыми и покраснели от бессонницы, но Мейкпис заметила в них какую-то искорку. Он не был красив, высок или дерзок: не из тех мужчин, кто способен привлечь внимание в обычных обстоятельствах. Но сейчас обстоятельства были необычными, и люди просто вынуждены обращать на него внимание. Он трудится во славу Божью.

Медведь был сонным и измотанным, но не спал и ощущал запах человека в черном, запах хорошего мыла и боли других людей. Немного похоже на запах Молодого Кроу.

– Мы знаем, что ты пыталась убить лорда Фелмотта, – продолжал человек в черном. – Он все рассказал о тебе. Теперь твоя очередь рассказать о Фелмоттах.

Саймонд все это время спокойно наблюдал со стороны. У него была кошачья манера улыбаться, не раздвигая губ. Но, в отличие от людей, даже кошки знают пределы жестокости. Вид Саймонда наполнил Мейкпис яростью.

– Фелмотты – дьяволы, – с чувством заявила она. – Я сбежала от них. Пришла к лорду Фелмотту в поисках безопасности. Но он хуже их всех! Я кричала, потому что боялась его!

– Мне известно, что он пытался практиковать экзорцизм, чтобы заклясть демона, – продолжал человек в черном.

– Экзорцизм? – Этого слова Мейкпис не знала.

– Прогнать его обратно в ад! Господь благословил его великим даром: способностью изгонять дьяволов и посылать неприкаянные души к вечному покою…

«Господь благословил…» Это уж слишком.

– Вы глупцы! Он всех вас водит за нос! И не посылает призраков к вечному покою! Он их ест! Я видела, как он это проделывал. Поэтому и кричала.

– Могла бы выказать ему немного благодарности, – строго заявил мужчина в черном. – Саймонд считает, что тебя можно спасти. – Он что-то черкнул на бумаге и со вздохом глянул на Саймонда: – Вы были правы! Абсолютно злой и неуправляемый язык. Если женщина ведьма, значит, обычно сварлива и к тому же драчунья. Уверены, что способны вернуть ее Богу?

– Дайте мне время, – попросил Саймонд серьезно. – Посмотрю, сумею ли изгнать дьявола.

– Нет! – взмолилась Мейкпис. – Не оставляйте меня с ним! Послушайте! Он ест призраков! Он пожирает души!

Но на нее уже не обращали внимания и оттащили обратно в каморку. Саймонд направился следом и попросил стражника подождать за дверью.

– С этими ведьмами Фелмотт нужно быть осторожнее, – сказал он. – Если она начнет сыпать проклятиями, я смогу защититься, но не сумею уберечь тебя.

Как только Саймонд и Мейкпис остались одни, он улыбнулся:

– Тебе бы следовало поблагодарить меня. Не замолви я за тебя словечко, эти парни применили бы самые жестокие средства, чтобы вернуть тебя на путь праведный.

Не успела она ответить, как он со смехом добавил:

– Заключим сделку. Ты скажешь, где спрятана грамота, а я сообщу самозваным инквизиторам, что изгнал из тебя демонов. Они усадят тебя, и сможешь во всем исповедаться. У них уже имеются весьма странные представления о том, что происходит в Гризхейзе. Скажешь, что все Фелмотты колдуны и летают по округе в яичной скорлупе и ступах. Скажешь, что семья заставила тебя резвиться на склоне холма в компании воплощенного зла. Скажешь, что мистрис Гоутли научила тебя варить яды и зелья, а кухонные собаки ходили на задних лапах и выполняли твои поручения.

Видишь ли, я попал в затруднительное положение. Мне удалось пробудить интерес этих парней и получить их защиту только потому, что я кое-что рассказал об обычаях Фелмоттов. Но я ничего не могу доказать, пока не представлю грамоту. Однако при этом у меня не останется ничего, чем я бы мог пригрозить семье. Ты и твоя исповедь послужат прекрасным доказательством.

– Никакой исповеди, – отрезала Мейкпис. – И я не скажу, куда спрятала грамоту, а то у тебя не будет причин сохранять мне жизнь. Так что я лучше придержу язык, мастер Саймонд.

Уничижительный тон взбесил его даже больше, чем отказ от сделки.

– В тебе сидит призрак, верно? – процедил он, прищурившись. – Безумный. Я слышал его рев. Полагаю, ты не умеешь поглотить его или, напротив, просто вышибить? Я мог бы помочь тебе с этим. Если бы ты прошла мое испытание. Но эти люди считают тебя одержимой, и они правы. Если тебя станут пытать, то рано или поздно докажут это.

– Эти люди хотят доказательств того, что Фелмотты – колдуны, – заметил Ливуэлл после ухода Саймонда. – Почему бы не дать им эти доказательства? Почему не сказать, где спрятана грамота? Почему мы по-прежнему им лжем? Ты сказала, что хочешь стать гибелью Фелмоттов.

– Да, но хотелось бы дожить до этого, – ответила Мейкпис, потирая распухший подбородок. – Мне нужно жить, чтобы спасти Джеймса. Если я отдам грамоту, они скоро поймут, что я – одна из получивших дар Фелмоттов. И что тогда со мной сделают? Я никогда не подписывала собственной кровью договор с дьяволом, и у меня нет никаких сосков в ушах… но я действительно якшаюсь с призраками, верно? Ты сам так сказал. Медведь и в самом деле следует за мной повсюду, как родной. И я действительно одержима. А если я отдам драгоценную грамоту, Саймонд сделает все, чтобы меня признали виновной. Думаешь, я когда-нибудь вдохну воздух свободы?

– Нет, – ответил доктор мрачно. – Повезет еще, если они тебя не повесят, а потом не поздравят себя со спасением твоей души.

– Грамота – единственный инструмент власти, которым я сейчас владею, – с горечью вздохнула Мейкпис, – и он выглядит достаточно ненадежным.

– Они хорошие люди, – настаивал Ливуэлл.

– Неужели? – возразила Мейкпис. – Их предводитель похож на человека, наслаждающегося небольшой праведной властью над людьми. Я видела этот взгляд раньше. И медведю не понравился его запах.

– Ты так доверяешь суждениям своего медведя? – очень серьезно спросил Ливуэлл.

– Да, – ответила Мейкпис, немного подумав. – Я учусь прислушиваться к нему. Он дикий зверь и потому многого не понимает. Но точно знает, когда что-то идет не так.

– В таком случае мы не должны доверять этим людям, – постановил Ливуэлл с удивительной решимостью. – Но что тогда делать?

– Может ли медведь силой проложить себе дорогу отсюда? – с надеждой поинтересовался доктор.

– Это не так просто, – ответила Мейкпис. – Я не могу натравить его на кого-то, как собаку. Иногда, когда мы оба разозлимся, нас трудно остановить. Но мы не можем кулаками пробить себе дорогу из этой комнаты и не сумеем отбить летящую по воздуху пулю. В лесах полно солдат, и всем им уже известно, что я арестована за колдовство.

– Значит, Хелен, твоя подруга-контрабандистка, тоже узнала, – оживился доктор. – Она станет нашей союзницей?

– Возможно, – протянула Мейкпис.

Она подозревала, что краснолицый шпион – один из тайных роялистских сообщников Хелен. Не предупреди ее Мейкпис, Хелен могла бы отойти в сторону, чтобы поговорить с ним, и тоже попала бы под подозрение. Собственно говоря, Хелен должна быть ей благодарна.

– Вот только у нас нет возможности попросить ее помощи.

Но действительно ли это так?

«О! – воскликнула Мейкпис про себя. – Я ошибаюсь. Есть один способ. Только очень опасный».

– Что-то мне не слишком нравится предисловие, – буркнул доктор.

– Мне тоже, – согласилась Мейкпис. Но другого пути не было. – Я должна поговорить с Морган.

– Разве это поможет? – удивился доктор Квик.

«Леди Морган! – подумала Мейкпис так громко, как только могла. – Я хочу потолковать с вами. Да, раньше я пыталась преследовать вас, но на этот раз не стану этого делать. Пожалуйста, я не причиню вам вреда».

Ответа не было.

– Вряд ли леди поверила, – со вздохом заметил доктор. – Она предпочитает появляться и исчезать по своему желанию, чтобы мы не могли проследить за ней, а сейчас, боюсь, скрывается в своем логове.

Мейкпис припомнила эмоции и воспоминания, нахлынувшие на нее, когда она пыталась следовать за Морган.

– Вы сказали, что она скрывается в той части моего сознания, которая словно отсечена от остальных. Думаю, теперь понятно, что это значит. Все эти годы в моих воспоминаниях существовала глава, которую я не хотела и не могла просматривать. Если это и есть логово, я знаю, где ее искать.

Глава 34

Мейкпис лежала с закрытыми глазами на своей узкой кровати, прислушиваясь к звукам собственного дыхания. Пытаясь утешить себя, она представляла, что покоится на брюхе гигантского медведя, который больше Уайтхоллоу, больше Гризхейза, его мех гуще летней травы, а вдохи и выдохи похожи на покачивание галеона.

Но невозможно оставаться здесь вечно. Ей предстоит путешествие в собственное сознание. Предстоит сразиться с бездной. Предстоит встреча с врагом.

«Можешь подождать меня здесь, – сказала она медведю. – Я скоро вернусь. Мне необходимо пережить это одной».

Но медведь плохо понял, о чем она, и собрался идти с ней. Ну конечно, он пойдет с ней. И Мейкпис в конце концов поняла, до чего она глупа. Такого понятия, как «одна», больше не существовало. Поэтому, когда Мейкпис с глубоким вздохом стала вспоминать Поплар, ее молодая сущность, которую она представляла в воображении, шла рядом с медведем. Она позволила себе утонуть в этом образе.

Это воспоминание. Это отзвук памяти, имевший силу и образность сна.

Вот он, Поплар, после стольких лет, с его шумом и запахами. Стуком и грохотом верфей, трепещущими на ветру тополиными ветвями, яркой зеленью болотистых пустошей, где паслись пятнистые бело-коричневые коровы. Образ был таким живым, что дым высек слезы из глаз. Воспоминания, как одежда, убранная в сундук подальше от дневного света, не выцвели. Их краски все еще были яркими.

И… Поплар был совсем невелик, она только сейчас это поняла. Куда меньше, чем Оксфорд или Лондон. Всего нескольких домишек, сгрудившихся у дороги, как семена травы – у стебля.

В своем воображении она, как и три года назад, шагала по дороге в Лондон. Никто не обращал внимания на двенадцатилетнюю Мейкпис. Никто не замечал топавшего рядом медведя.

Солнце почти село. Небо быстро темнело. Воздух с каждым шагом становился более гнетущим. Более душным. Но ей необходимо кое-кого найти.

Медведь по-прежнему был рядом. Она могла протянуть руку и коснуться его меха, хотя в ушах отдавался рев разъяренной толпы. А когда она побежала, он опустился на четвереньки и тоже побежал.

Теперь они были в самом центре восстания подмастерьев. Безумную, вопящую тьму разрывали выстрелы. Нависавшие над ней силуэты взрослых обращались в паническое бегство, толкая Мейкпис со всех сторон, пытаясь раздавить, и мешали рассмотреть происходившее.

Мейкпис огляделась, отчаянно желая увидеть одно знакомое лицо. Где она? Где она? Где она?

Здесь. Прямо здесь.

Мать.

Каждая черта лица ясно видна. Взъерошенные, как у ведьмы, волосы выбились из-под чепца. Глубоко посаженные глаза со светящимися в них звездами и загадками. Маргарет.

И дубинка, которой кто-то небрежно взмахнул, уже почти коснулась ее беззащитного лба.

Но Мейкпис и медведь могли помешать! Теперь они здесь! Они могут отбить дубинку! Удар лапой отвел оружие от цели.

Но вот где-то рядом разбилась бутылка, и осколок летел в лицо Маргарет. Мейкпис представила, как быстро поднимает руку и загораживает мать.

На этот раз кто-то выбил из руки подмастерья мотыгу, лезвие которой едва не раскроило лицо Маргарет. Брошенный камень срикошетил от стены прямо в Маргарет. Шальная пуля неумолимо летела к виску…

Мать завопила. И внезапно оказалась перед Мейкпис. По бледному лицу темными струйками стекала кровь. Мать смотрела на Мейкпис, словно ожившая Смерть. И тут ее лицо дернулось.

– Держись от меня подальше! – заорала она, ударив Мейкпис по лицу с силой, потрясшей мир. – Убирайся! Убирайся!

Мейкпис не успела опомниться, как получила сокрушительный удар в грудь. Пошатнулась и оказалась в другой тьме. Приземлилась среди кустиков чертополоха и долго смотрела на звезды. Она находилась на маленькой, заросшей сорняками полянке, словно огороженной шелестевшим на ветру тростником. Села и увидела неподалеку невысокий овальный холмик недавно вскопанной земли. Это была могила матери на краю попларских болот.

Медведь теперь стал маленьким медвежонком, и из крошечной пасти неслось тихое жалобное поскуливание. Он умер в этих болотах и теперь узнал их. Мейкпис взяла его на руки, ощущая, как сама дрожит от холода и страха.

За полянкой среди зарослей тростника виднелся дымный силуэт женщины. Она стояла неподвижно, если не считать буйных распущенных волос, которые разметались на ветру.

– Ма! – ахнула Мейкпис.

– Ты была моей смертью, – прошептал ветер. – Ты была моей смертью.

– Прости меня, ма! – всхлипнула Мейкпис. – Прости, что я спорила с тобой. Прости, что убежала.

Силуэт не двинулся, но почему-то стал гораздо ближе, по-прежнему безликий и неумолимый.

– Моя смерть, – выдохнули уединенные болота. – Моя смерть.

– Я пыталась спасти тебя, – оправдывалась Мейкпис, чувствуя, как слезы жгут глаза. – Но ты оттолкнула меня. А тот человек унес меня…

– Моя смерть.

Ветер усилился, и волосы женщины вздымались, как парус. Она вдруг оказалась на самом конце поляны, молчаливая и зловещая. Лицо по-прежнему было скрыто тенью. Скоро тень ринется на нее, и Мейкпис увидит ее ужасное, расплывающееся, как дым, лицо, услышит слова, сказанные заплетающимся языком, когда мать начнет когтить ее разум. И все же Мейкпис была наполнена тоской и желанием, перевесившими даже страх.

– Почему я не смогла спасти тебя? – крикнула Мейкпис фигуре. Она снова подумала о месте, которое только что покинула, о безнадежных попытках защитить мать от фатального удара. – Почему этому суждено было случиться? Почему я не смогла это остановить?

Оказалось, что в глубине души она уже знала ответ.

– Это было просто невезение, верно? – прошептала она, и по щекам заструились слезы. – Я ничего не сумела сделать.

Медведь у нее на руках был теплым и тяжелым. Ведомая защитным инстинктом, она нагнула голову и ощутила щекой грубый мех.

– Почему ты оттолкнула меня, ма? – с мукой выдавила она. – Я могла бы помочь тебе! Отвести домой!

Неужели мать ненавидела ее так сильно, что даже помощь дочери была ей невыносима? И тут Мейкпис наконец поняла.

– О ма! Ты боялась… боялась за меня… Это не… ненависть. Ты понимала, что все кончено, и боялась, что твой призрак может на меня наброситься! Ты пыталась защитить меня! Ты всегда, всегда пыталась защитить меня!

Только сейчас она начала понимать свою неукротимую, скрытную мать, которая ее воспитывала. Маргарет была чересчур несгибаемой, но разве могло быть иначе? Человек менее упрямый и не с такой твердой волей никогда бы не смог сбежать от Фелмоттов.

Но она любила Мейкпис. Пошла против них ради дочери. Скрылась, презрев надежный дом и очаг. Ради Мейкпис. Стирала пальцы до костей. Ради Мейкпис. Любила ее с жестокой непорочностью матери-птицы, которая выталкивает птенца из гнезда, чтобы испытать его едва оформившиеся крылышки. Мать сделала то, что считала самым правильным для дочери. Она была права, она была не права, но все равно никогда бы не извинилась.

– Ты любила меня, – с трудом выговорила наконец Мейкпис.

Ночь, казалось, издала долгий-долгий выдох. И голоса в колеблемом ветром тростнике смолкли. Теперь болота стали просто темным, холодным местом, не сочившимся злобой и болью. На краю поляны по-прежнему стояла фигура женщины, но теперь силуэт выглядел иначе. Глаза Мейкпис прояснились настолько, что теперь она видела, кем эта женщина является и кем – нет.

– Здравствуйте, леди Морган, – приветствовала она, медленно приближаясь к ней. Медведь на руках стал больше и тяжелее, и Мейкпис пришлось положить его на землю.

Морган была почти невидима – силуэт из дыма и серебристых искр, но, подойдя ближе, Мейкпис различила умное худощавое лицо с глазами, полуприкрытыми тяжелыми веками, высоким лбом и тонкими изогнутыми губами. На женщине не было видимых ран, но все же она казалась несколько кособокой, как изображение на слегка помятой карте. Очевидно, еще не оправилась от первой схватки с медведем.

– Укрытие было хорошим, – признала Мейкпис. – Вы знали, что мне невыносимо воскрешать в памяти смерть матери. Хотя меня населяют призраки – ваш, медведя и остальных, – думаю, больше всего меня преследовала мать, а ведь она даже не была призраком. Верно?

Морган вздохнула.

– Возможно, нет, – прошелестела она невероятно скучающим тоном. – Лично я не думаю, что ее призрак нашел дорогу из Ламбета или с болот в твой дом, чтобы напасть на тебя. Это действительно был кошмар, глупышка. Дурной сон, не больше. – Лазутчица устало покачала головой. – Я не стану скучать по своей крепости у тебя в голове, – продолжала она. – Видишь ли, проблема в том, что, когда проводишь время в чьих-то воспоминаниях, они начинают казаться твоими собственными, а отсюда два шага до того, чтобы они стали тебе небезразличны.

Тучи расползлись, и в разрыве показался лунный ломтик. Свет отразился от серебряных глаз Морган, ее усыпанного жемчугом воротника, колец на пальцах.

– Довольно сплетен, – резко бросила она. – Ты, может, и нашла дорогу в одно из моих укрытий, но битва еще далеко не закончена. Я могу использовать еще несколько тайных мест. Люди обычно очень плохо знают собственный мозг, и у тебя имеется значительный запас белых пятен.

– Почему же в таком случае вы ждете меня здесь? Почему не бежите в новое логово? Думаю, вы блефуете. Вы ранены, одиноки, а у меня есть друзья, которые вас ищут.

– Я хотела поговорить с тобой с глазу на глаз, – призналась Морган. – Потребовать твоей безоговорочной капитуляции. Позволь поговорить с нашими тюремщиками, и я гарантирую, что смогу выторговать для нас выкуп. Как только я потолкую с нужными людьми, пуритане назначат цену, и семья Фелмоттов заплатит за то, чтобы благополучно нас вернуть.

– Нет, – отрезала Мейкпис.

– Почему же ты здесь? А… понимаю.

Морган взглянула на медведя, который тем временем вздыбился во весь свой рост.

– Ты привела своего зверя, чтобы прикончить меня.

– Нет. Я пришла просить вас встать на мою сторону.

– Почему? Ты действительно отчаялась. И тешишь себя иллюзиями. С чего я должна перейти на твою сторону против своей семьи?

– Потому что вы всю свою жизнь из кожи вон лезли, чтобы им услужить, а они обращались с вами, как с грязью под ногами. И даже сейчас они по-прежнему относятся к вам как к грязи. Лазутчик – тот, кому приходится рисковать всем, невзирая на опасность, потому что Старшие терпеть не могут рисковать. Вы должны выскальзывать из тела на разведку или подрезать сознание наследников, хотя это означает, что ваш собственный дух начинает растекаться. Должно быть, это чистая пытка. И они заставляют вас проделывать это снова и снова. После всего, что вы для них сделали, вы по-прежнему остаетесь разменной монетой. И это никогда не изменится.

Вам хотя бы нравятся остальные Старшие? Или нравились когда-нибудь? Потому что если нет, мне вовсе не кажется бессмертием перспектива пребывать день и ночь в одной голове вместе с чванливыми, эгоистичными, хладнокровными жабами. Скорее уж это чистый ад.

– Что заставляет тебя думать, будто я чем-то от них отличаюсь? – спросила Морган.

– Я точно не знаю, что вы собой представляете, – честно ответила Мейкпис. – Но вы помогли мне с Хелен. Может, только для того, чтобы Хелен выжила и доложила, что видела меня и Саймонда. Но, может быть, вы поняли, что сестре по профессии грозит опасность, и хотели защитить ее. И вы… все знали об этом. – Мейкпис обвела рукой могилу, болота и Поплар, таившийся где-то во мраке. – Знали мои самые мрачные тайны и горести. Вы могли бы использовать их, чтобы мучить меня, ослабить и разбить мое сердце. И все же не сделали этого… Вы – безжалостная гарпия, Морган, но умны и храбры. И знаете, что это такое, когда приходится зарабатывать. Уже одно это делает вас лучше и выше остальных Старших. Я не хочу вас уничтожать. Мне хотелось бы все узнать о вас, учиться у вас. Я не капитулирую перед вами, но если станете моей союзницей, для вас всегда найдется место.

– Ты так говоришь только потому, что чего-то хочешь от меня.

– Мне действительно необходима ваша помощь. Но я сказала правду, Морган. Вы прожили две жизни и можете отличить ложь от истины. И вы сидите в моем мозгу. Знаете, что я не лгу. Понимаю, что рискую, доверяя вам… Потому что вы действительно с легкостью можете меня предать. Но если так случится, полагаю, мое положение будет не хуже теперешнего.

– Фелмотты всегда выигрывают, – пробормотала Морган. Крошечные спазмы-молнии нерешительно пронизывали ее туманный силуэт. – Я могу служить им или все потерять. Таков мир, в котором мы живем.

– А что, если настал конец этого мира? – спросила Мейкпис. – Ведь что-то происходит, не так ли? Если завтра начнется всемирный пожар, обрадуетесь ли вы, что до самого конца были верной служанкой Фелмоттов? Или пожалеете, что не восстали против них, не рискнули всем, не воспользовались своей хитростью хотя бы однажды?

Умное лицо Морган было очень печальным…

– Я ничего не обещаю, – выдавила она. – Но ты можешь изложить мне свой план.

Глава 35

Саймонд оказался прав. Охотники за ведьмами больше не собирались быть добрыми. Маленькое окно закрыли куском мешковины, пропускавшей только слабый, рассеянный свет. Кровать вынесли.

Мейкпис оставили одну.

Как раз когда она задалась вопросом, уж не забыли ли о ней, в дверь трижды постучали. Звук показался ей оглушительным. От неожиданности она едва не выпрыгнула из собственной кожи. Кому придет в голову стучаться к узнице?

К ее великому смущению, дверь никто не открыл, а шаги вскоре стихли.

Некоторое время спустя все повторилось снова, а час спустя – еще раз. Странный стук стал ее единственными часами. Очень легко потерять представление о времени, если в комнате нет света.

Ни еды, ни питья ей не давали. Медведь не знал покоя, потому что сильно проголодался, и Мейкпис не могла уговорить его утихомириться и не бродить без устали.

Когда ночь поглотила маленькую тюрьму и тихие совиные крики взбудоражили прохладный воздух, Мейкпис устроилась в углу комнаты и попыталась заснуть. Правда, ее постоянно будил стук. Каждый раз Мейкпис просыпалась во тьме, не понимая, что происходит, пока ночное зрение медведя не подсказывало, где она сейчас.

Потом дверь с грохотом распахнулась, и Мейкпис заморгала от света яркого фонаря. Ее подняли и потащили в маленький кабинет, где ждал спокойный мужчина в черном. Как оказалось, у него были к ней вопросы. Налагают ли Фелмотты проклятия на своих врагов? Могут ли проходить сквозь каменные стены? Натираются ли мазью и летают ли? Она когда-нибудь летала?

Он продемонстрировал Мейкпис несколько рисунков. Гравюры с изображениями приспешников колдунов. Видела ли она что-то подобное в Гризхейзе?

Черный заяц в прыжке. Грубо намалеванная рыба с женским, перекошенным гримасой лицом. Корова со змееподобным, закрученным спиралью хвостом. Покрытая щетиной лягушка размером с ребенка, которую кормят кровью с ложки.

– Нет, – выдохнула Мейкпис. – Нет.

И все это время медведь, созданный из тени и ярости, шевелился в ее сознании, желая встать на задние лапы и посшибать головы врагов.

– Нет, – повторила она.

Люди в черном решили, что она говорит с ними.

«Еще рано, медведь».

Ее отвели в камеру и оставили в темноте. Но стук продолжался. Люди в черном намеревались лишить ее сна и отнять волю. Теперь она это понимала.

Жажда была еще хуже голода. Голова болела, а рот был словно набит глиной.

Когда закончилась эта бессонная ночь, когда птичья песня подсказала Мейкпис наступление утра, к ней пришел Саймонд.

Очевидно, он был доволен, увидев ее скорчившейся в углу комнаты – живую картину злосчастья. Он картинно поднес к лицу носовой платочек, чтобы не вдыхать спертый воздух чулана.

– Я думал, ты будешь готова говорить. Но ты явно наслаждаешься отдыхом. Возможно, мне следует уйти и вернуться через пару дней.

– Нет! – вскрикнула Мейкпис таким жалобным и пронзительным голосом, какой только могла изобразить. – Не уходи! Я скажу! Скажу, где спрятала…

– Тсс! – Саймонд быстро закрыл и запер дверь. – Говори потише!

Как и надеялась Мейкпис, он пересек комнату, чтобы слышать ее шепот. И только в последний момент заметил, как она напряглась. Но прежде чем успел среагировать, она уже вскочила. Медведь учуял запах Саймонда. Саймонд пах метко пущенными камнями, волочащимися цепями, кровью и жестокостью.

Мейкпис позволила медвежьему реву вырваться из глотки, зная, что он эхом пронесется по лесам. Она ударила Саймонда по лицу, опрокинув навзничь. Он ударился головой о стену и, оглушенный, сполз на пол. Мейкпис схватила Саймонда за воротник. Ей вдруг захотелось сломать ему шею. Но она вспомнила себя и свой план.

«Сейчас, Морган!»

На нее нахлынуло короткое ознобное ощущение, словно из ушей вынули кусок влажной марли. Дымчатая гибкая тень вилась по ее руке к лицу Саймонда.

Послышались приглушенные крики, кто-то попытался вышибить дверь. Призрак Морган достиг рта Саймонда и был втянут внутрь при вздохе за полсекунды до того, как дверь с треском и грохотом подалась.

Вновь прибывшие сумели оторвать Саймонда от Мейкпис и выволочь из комнаты. У них хватило ума не пытаться усмирить ее прямо сейчас. Только когда на подмогу примчались еще двое, они вчетвером вернулись в чулан, набросили ей на голову одеяло и связали веревками. Позже, решив, что она немного успокоилась, ее потащили к предводителю. Но оставили связанной, поскольку искренне питали суеверное почтение к силам зла.

– Ты не оставляешь мне выбора, – заявил человек в черном.

– Вы можете меня отпустить, – возразила Мейкпис с неожиданной дерзостью. – Я хотела одного: чтобы меня оставили в покое. Отпустите меня, и, клянусь, я никому не причиню зла.

– Сама знаешь, что этого я сделать не могу, – покачал он головой. – Такая сила, как твоя, может быть получена только из источника зла и приведет только ко злу. Мы должны спасти тебя и спасти от тебя других.

На твоих руках следы ожогов, – продолжал он, подавшись вперед и сцепив пальцы, – от горшков и котлов. Это такая боль, когда дюйм твоей кожи горит, пусть и секунду! Но представь, что твою руку приложат к раскаленному котлу на десять секунд. Не на одну. Представь ту муку, которую будешь терпеть не десять секунд, а минуту, когда не отодвинуться и ничего нельзя сделать, кроме как наблюдать постепенно чернеющую кожу.

Теперь представь жгучие страдания, пронизывающие каждый клочок тела, продолжающиеся неделю, год, жизнь, миллионы жизней. Представь отчаяние от осознания того, что эта и тысяча других пыток никогда, никогда не закончатся. Представь скорбь от осознания того, что ты могла узнать истинное счастье, но променяла его на вечность ужаса.

Это и есть ад.

На руках и плечах у Мейкпис выступили мурашки. Что-то в этом человеке напоминало ей попларского священника. Его вера была свирепой, как лезвие ножа. Но скорее ранила окружающих. Не его самого.

– Возможно, будет высшим проявлением доброты, – продолжал он, – если я подержу твою руку в пламени свечи, чтобы дать ощутить вкус страданий, которые ты можешь претерпеть, если не отторгнешь зла. Лучше потерять руку, чем душу.

– В Библии говорится, что мы узнаём дерево по плодам, которое оно приносит, – ответила Мейкпис чуть резче, чем намеревалась. – Если вы сожжете мою руку, что я буду о вас думать?

– Иногда страдание – величайшее благо, – спокойно ответил охотник за ведьмами. – Ребенка учит не только книга, но и розга. Скорби наших жизней наставят и очистят нас.

– Господь да пошлет вам много милостей, – пробормотала Мейкпис так тихо, что он не услышал.

– Видишь ли, тебя, пожалуй, можно спасти. Разве не хочешь снова быть чистой и свободной? Разве тогда твоя душа не будет петь?

Мейкпис долго молчала, делая вид, будто обдумывает его слова, после чего разразилась сдавленными всхлипами, которые, как она надеялась, были убедительными.

– Конечно, будет, – пролепетала она. – О, если бы только это было возможно! Во мне сидит демон – это правда, но я никогда не просила об этом! Думаю, Фелмотты наслали его, чтобы преследовать меня.

– Но зачем им это?

– Потому что я… – Мейкпис снова опустила глаза и позволила себе заикаться: – Я… ук-крала у них одну вещь, к-когда сбежала. Есть такой кусок п-пергамента, который для них ценнее золота. Поэтому я взяла его с собой, решив посмотреть, смогу ли продать. Но, когда заглянула в него, испугалась. В нем затейливыми буквами было написано о том, что семья якшается с призраками. Внизу стояли подпись короля и восковая печать величиной с конский каштан.

– Уверена?

Вся кровь отхлынула от лица допросчика. В глазах сверкало восторженное и одновременно паническое выражение рыбака, который подцепил на крючок целого кита вместо форели и теперь должен вытащить его на берег.

– Королевская подпись? Где сейчас этот пергамент?

– Я послала его подруге и попросила сохранить, – как ни в чем не бывало солгала Мейкпис.

– Куда?

– В Оксфордшир. Это недалеко от Брилла.

Лицо человека в черном мгновенно омрачилось. И Мейкпис прекрасно знала почему. Брилл находился в опасной зоне. Между двумя армиями. Но она по его лицу видела, что он взвешивает степень риска и решает, стоит ли игра свеч. Документ, доказывающий связь короля с колдунами!

– Где ее дом? – допытывался он. – Как его найти?

– О, она не отдаст пергамент никому, кроме меня, – твердо заверила Мейкпис. – Я сказала, что любой, кто придет за ним, возможно, шпион Фелмоттов, как бы он ни выглядел.

– В таком случае ты должна поехать с нами, – решил допросчик с мрачным видом. – Это может быть началом твоего наказания и доказательством твоего покаяния. Нельзя терять времени. Потому что Фелмотты тоже будут искать эту бумагу, и кто знает, каким образом их бесенята могут помочь им проследить, где она находится! Мы выезжаем сегодня, как только лорд Фелмотт почувствует себя достаточно хорошо, чтобы сесть на коня.

Несколько часов спустя Мейкпис, одетую потеплее, вывели из дома на дневной свет, казавшийся необычайно ярким.

«Что за странные животные мы, люди, – думала она. – Так быстро привыкаем ко всему. Возможно, мы могли бы привыкнуть даже к аду».

К своей досаде, она обнаружила, что должна сидеть на лошади вместе с Саймондом. Тот тоже не слишком этому обрадовался. На его подбородке темнел синяк цвета грозовой тучи, но, похоже, он уже светлел. Видимо, приправа в виде призраков помогала быстрее исцелиться.

Мейкпис усадили боком перед Саймондом и опять связали запястья и щиколотки. Очевидно, рисковать они не намеревались. Допросчик Мейкпис и два его коллеги сели каждый на свою лошадь.

– Насколько мы можем положиться на Морган? – спросил доктор.

«Я просила ее сказать Фелмоттам, что меня везут в Брилл, – пояснила Мейкпис про себя. – Полагаю, она сделает это независимо от того, решит нас предать или нет».

Если повезло, то хитроумная шпионка использовала Саймонда, чтобы тот во сне написал шифрованное послание и положил там, где Хелен могла бы его найти.

Мейкпис сдали плохие карты, и ее единственной надеждой было выбить хорошие из рук других игроков. Слово «хаос» звучит куда лучше, чем «безнадежность».

– Что бы ты ни задумала, ничего не получится. – Слова Саймонда неприятно врезались в мысли Мейкпис. – Рано или поздно я тебе все равно понадоблюсь. В качестве друга. Если отдашь мне грамоту, я тебя прощу. Но если она попадет в чьи-то руки, клянусь, сделаю все, чтобы тебя повесили как ведьму на самом высоком боярышнике. А потом я приду за твоим призраком. Высосу твой разум по капельке, буду терзать всю неделю, пока от тебя не останется одно хныканье. Вот его сохраню навеки, чтобы пугать других призраков, и повешу на стене как охотничий трофей.

Мейкпис ничего не ответила. Только постаралась сидеть на широкой конской спине так прямо, насколько могла.

Саймонд медленно поглощал ее дух, и это смахивало на ад даже больше, чем огненный котел.

Часть 7

Конец мира

Глава 36

В этой долгой поездке Мейкпис чувствовала себя выставленной напоказ: веревки, обмотанные вокруг запястий и щиколоток, привлекали всеобщее внимание. Редкий нервный дождик залетал ей за воротник, капли ползли по спине, путались в ресницах, а она даже не могла их смахнуть. Только и оставалось смотреть на затянутые в перчатки, сжимавшие поводья руки Саймонда и колышущуюся гриву лошади.

Но через некоторое время мерное движение стало ее убаюкивать. Медведь хотел спать, так что Мейкпис позволила ему делать что пожелает. Сейчас она ничего не могла предпринять, и, кроме того, позже придется бодрствовать. Так что она позволила векам опуститься и предоставила врагу удерживать ее на конской спине.

Проснулась она только в маленькой деревушке на речном берегу, до отказа забитой войсками, конями и шатрами, расставленными между деревьями на склоне холма. Ее допросчик беседовал с солдатами.

– Мы можем выделить несколько человек, но ни одного коня, – заявил офицер. – У нас и без того сплошные неприятности. Это перемирие истрепалось, как подол шлюхи. Король толкует о добром мире, но умные головы считают, что он специально тянет время, пока его королева собирает новые войска, чтобы разбить нас наголову. Его объяснения и плевка не стоят.

К их отряду присоединились четверо солдат. Двое несли мушкеты, повесив через плечо патронташи с нанизанными на них маленькими деревянными бутылочками с порохом. Мейкпис помогли слезть с коня и развязали ноги. Отсюда, как ей сказали, они пойдут пешком.

Маленькая компания держалась поближе к кустам живой изгороди. Одного солдата выслали вперед. Скорее всего, не хотели, чтобы их заметили. Наконец Мейкпис увидела коттедж, где жили Эйксуорты. Она обрадовалась, заметив, что кур нет, а это, возможно, означало, что маленькое семейство отсюда уехало. Тачка тоже исчезла вместе со скорбными останками, некогда лежавшими под ней.

– Это дом моей подруги, – пояснила Мейкпис.

– Он кажется слишком тихим.

Допросчик всматривался в коттедж и, похоже, решал, что делать.

– Давай подойдем к двери. Там поговоришь с подругой.

– В таком виде? – Мейкпис подняла связанные руки. – Она увидит, что я ваша пленница.

Мужчина с очевидной неохотой развязал ей руки. Они подошли к двери, и он постучал. Как и ожидала Мейкпис, ответа не было. Подождав немного, он снова постучал и наконец открыл дверь и вошел. За ним последовали два солдата. Минуты через две мужчина показался в дверях:

– Дом пуст!

– Она, наверное, вышла, – поспешно солгала Мейкпис. – Если мы подождем, она вернется.

Он взял ее за руку и повел в дом.

– Вернется? Это место выглядит заброшенным.

Маленький коттедж был совершенно пуст. Всю мебель, которую можно было унести, забрали с собой вместе с оловянной посудой, держателем для лучины, дровами и растопкой. Не было даже стула, на котором сидел пациент Мейкпис.

– Я не знаю, что случилось. – Девушка уставилась на допросчика с заранее отрепетированным выражением недоумевающей невинности. – Подруга сказала, что будет ждать меня здесь!

– Она спрятала грамоту в доме или взяла с собой? – нахмурился он.

– Откуда мне знать? – огрызнулась Морган.

– Обыщите дом, – приказал допросчик солдатам. – Поставьте часового у окна, а другой пусть влезет на дерево и доложит, если нам будет грозить опасность.

Солдаты стали поднимать доски пола, пробивать дыры в стенах и шарить палками в дымоходе.

– Не забудьте проверить потолочные балки и черепицу, – командовал допросчик.

Мейкпис осталась у двери, глядя на поля и пытаясь различить хоть какие-то признаки движения. За спиной слышался грохот, а иногда и ругательства. Судя по тону, допросчик, требовавший, чтобы солдаты придержали свои «биллинсгейтские языки»[9], был раздражен не меньше солдат.

Мейкпис поняла, что гнев таится повсюду, причем под самой поверхностью. Она каким-то образом уже привыкла ощущать в воздухе его вкус.

– Скоро они поймут, что ты водишь их за нос, – прошептал Саймонд ей на ухо. – И как, по-твоему, они поступят, узнав, что ты попусту потратила их время? Приведи хоть одну вескую причину, которая помешает им расстрелять тебя во дворе.

Он был прав. Времени почти не осталось.

Далеко в полях она заметила парившую над землей пустельгу. Птица спустилась ниже и взмахнула крыльями над живой изгородью. И в тот же момент две маленькие птички вспорхнули с того же куста и полетели в противоположном направлении.

– Там кто-то есть, – выдохнула она.

– Что? – бросил Саймонд скептически. – О чем ты?

Послышался рассерженный грохот шагов, и Мейкпис, обернувшись, оказалась лицом к лицу с допросчиком.

– Мистрис, мы ободрали коттедж до самых костей…

– Там кто-то прячется, – повторила Мейкпис уже громче. – За дальним кустом. Рядом с таволгой.

– Не обращайте внимания на хитрую шлюшку, – презрительно бросил Саймонд. – Она снова лжет.

– Что ты видела? – нахмурился допросчик.

– Ничего. Зато видели птицы. Что-то их вспугнуло.

Она отлично видела, что осторожность борется в нем с сомнением и раздражением.

– Держите мушкеты наготове, – велел он солдатам, – и давайте зажжем фитили.

Один из мужчин высек огонь. Когда фитили уже тлели, их раздали мушкетерам.

– Я что-то вижу! – крикнул тот, кто сидел на дереве. – Вон там, у вяза…

Послышались глухой стук, а затем и грохот, когда часовой свалился на землю. Рядом плюхнулся тяжелый камень.

– Камень прилетел из-за дома! – крикнул кто-то.

– Вон там! – вторил другой.

Последовал громкий выстрел из мушкета, и комната наполнилась дымом. Однако за минуту до выстрела медведь унюхал что-то еще. Знакомый запах сверху…

– Крыша! – едва успела крикнуть Мейкпис. Часть ее спутников услышали и подняли глаза к потолку. Но только часть. У остальных просто не было шансов, когда Старший в теле Джеймса пробил крышу и оказался посреди комнаты со шпагой наготове, с быстротой ядовитой змеи насадил на острие мушкетера, который не успел выпалить, перерезал горло второму и изуродовал лицо одному из людей в черном.

Трое свалились как подкошенные. Изо ртов выползли тонкие извивающиеся призраки, которые поколебались и растаяли.

Но предупреждение Мейкпис испортило идеальную атаку Джеймса. Допросчик отшатнулся и упал на спину. Удар шпагой не ослепил его, а только сбил шляпу. Его собрату в черном удалось отчаянным выпадом отбить шпагу врага. Выживший мушкетер уронил шомпол, так и не зарядив мушкет, отскочил назад и схватился за дуло своего оружия, очевидно решив использовать его в качестве дубинки.

Саймонд тем временем быстро зашел за спину Мейкпис и, вытянув руку поверх ее плеча, выстрелил Джеймсу в голову с близкого расстояния. Но едва он спустил курок, Джеймс успел отпрыгнуть в сторону. Пуля пролетела мимо, ударилась в кирпич, но Джеймс зарычал, схватившись за красный ожог на коже рядом с правым глазом. Дым, струившийся из дула пистолета, на какое-то фатальное мгновение ослепил его. Мейкпис рванулась вперед и, схватившись за его правую руку, вырвала шпагу. Мушкетер ударил Джеймса в лицо прикладом и сбил на пол.

– Убей его! – завопил Саймонд, отступая.

– Нет! – крикнула Мейкпис.

Теперь началась главная игра. Она умоляюще взглянула на допросчика:

– Он нам нужен живым, поэтому его люди сдадутся. И… я знаю этого человека. Он не колдун. Просто проклят демонами, как и я. Нужно, чтобы лорд Фелмотт их изгнал.

– Не слушайте ее! – заорал Саймонд.

– Лорд Фелмотт! – взорвался допросчик, теряя терпение. – Изгоните демонов из пленника!

Саймонд окинул Мейкпис взглядом неприкрытой ненависти, но убрал шпагу и вытащил короткий кинжал. Подобрался ближе, стараясь, чтобы лезвие все время было направлено на пленника. Медленно и осторожно присел и положил руку на плечо Джеймса.

Но тут, к всеобщему изумлению, включая и Саймонда, его правая рука странно дернулась. Кинжал полетел через всю комнату. Старший Джеймс быстро схватил Саймонда за плечи, чтобы помешать отпрыгнуть, и широко раскрыл ему рот. Выдох Джеймса был скорее похож на прерывистое мычание, но лишь Мейкпис видела туманные силуэты призраков, ринувшихся из его горла к лицу Саймонда.

Тот издал короткий булькающий звук, но духи уже вливались в его глаза, уши, ноздри и рот. Его лицо, обычно бесстрастное, как маска, беспомощно дергалось в постоянно сменявшихся гримасах ужаса.

Мейкпис тихо прижалась к стене, чувствуя, как по спине ползет озноб. Призраки, получив возможность выбирать между полуслепым, захваченным в плен бастардом и хорошо натренированным наследником с кинжалом в руке, не упустили блестящей возможности сменить хозяина. Она надеялась на это, но зрелище было воистину тошнотворным.

Джеймс выпустил Саймонда и опрокинулся на спину с потрясенным и ошеломленным видом. Саймонда все еще трясло. Неровными шагами он пересек комнату. Руки по-прежнему дергались и дрожали.

– Милорд? – Допросчик рылся в кармане свободной рукой. Что он ищет? Библию? – Милорд… Вы здоровы?

Саймонд наклонился, чтобы поднять кинжал. Выпрямился. Покачнулся, и допросчик протянул руку, чтобы не дать ему упасть.

Тогда Саймонд с невероятной силой воткнул кинжал в живот допросчика. С неестественной скоростью выхватил шпагу и вогнал в шею мушкетера. И последний солдат едва успел вскрикнуть перед смертью.

На крыльце послышался беспорядочный топот, и входная дверь распахнулась. В комнату ворвался Белый Кроу в сопровождении молодого солдата с цветами герба Фелмоттов на рукаве. Оба сразу направили оружие на Саймонда.

– О, уберите это! – рявкнул Старший в теле Саймонда. – Неужели не видите, кто я…

Раздался треск, и Саймонд застыл, словно внимательно прислушиваясь. На лбу у него неожиданно появилась круглая темная дыра. Мейкпис ощутила знакомый запах. Запах металлического адского порохового дыма.

– О, я знаю, кто ты, – усмехнулся молодой роялистский солдат. – Ты предатель-жаболиз.

Дуло его пистолета еще дымилось. Саймонд рухнул на пол, все еще сохраняя чрезвычайно сосредоточенное выражение лица.

– Дурак! – заорал Белый Кроу. – Нам было велено захватить мастера Саймонда живым.

– Я скорее повисну в петле, чем пожалею об этом, – с чувством вымолвил молодой солдат. – Мой брат погиб в той битве. И все из-за него.

В комнату ввалились другие солдаты, обозрели сцену и прицелились в Мейкпис.

– Вы тяжело ранены, милорд? – спросил Белый Кроу, нагнувшись над Джеймом.

Тот ответил ошеломленным, измученным взглядом. И да, наконец перед ней был Джеймс, настоящий Джеймс. Увидев, как он протянул ей руку, она едва заметно, но настойчиво качнула головой, мысленно умоляя его понять. К ее облегчению, его лицо словно озарилось.

Еще не придя в себя как следует, он взглянул на Белого Кроу и тоже покачал головой.

– Пороховой ожог, не более, – выдохнул он. – Мелочь, скоро заживет. – Ему не удалось идеально подражать голосу Старшего, но, если не вслушиваться внимательно, сходство было. – Одному из них повезло… ненадолго.

– Милорд, позвольте мне помочь вам сесть в экипаж, – предложил Белый Кроу, кладя руку Джеймса себе на плечо, помогая ему встать и ведя к двери. – Приведите девчонку! – велел он не оборачиваясь.

Никто, кроме Мейкпис, не обращал внимания на труп Саймонда. Люди Белого Кроу не получили дара. Не слышали слабых криков призраков, ногтями царапавших сознание. И ничего не увидели, когда призраки полились из Саймонда, подобно грязной воде.

Но Мейкпис все подмечала, пока ее вели к двери. Они поднимались, смешивались друг с другом, извивались, бились и истекали дымом, словно кровью. Это и были «волки», бороться с которыми ее научила мать. Скоро они почуют новое убежище в ее сущности. И тогда придут за ней.

Но она не могла уйти без Морган.

Два ближайших призрака сплелись в драке, отрывая друг от друга пряди пара. Тот, что побольше, был уже сильно потрепан, а возможно, и изуродован хищным сознанием Саймонда. Тот, что поменьше, отличался от других призраков, был более быстрым и гибким, чем прочие.

Морган.

Мейкпис сделала вид, будто споткнулась, вырвалась из рук своих тюремщиков и упала на пол. Набралась храбрости, выбросила вперед руку, так что пальцы почти касались призрака лазутчицы. Призрак перестал бороться и быстро пополз по ее руке. Девушка глубоко вдохнула, втянув в себя воздух, а заодно и призрак шпионки, подавив при этом невольную дрожь.

Как только солдаты подняли Мейкпис и вытащили из коттеджа, остальные призраки устремились к ее голове. Она едва успела увидеть туманное, бесформенное лицо. Последовал страшный момент, когда свет словно стал гаснуть: это привидение попыталось проникнуть в нее через глаза. Но оно было охвачено паникой и уже начинало таять. И не было готово к яростной обороне, укрепленной визитами Мейкпис на кладбище. Не было готово к ангелам-хранителям ее сознания. И главное, не было готово к появлению медведя. Когда зрение Мейкпис вновь прояснилось, клочья нападавшего плавали в воздухе, как обрывки темной газовой ткани.

– Вы ранены? – поспешно спросила Мейкпис, пытаясь понять состояние Морган, пока похитители тащили ее по тропе вслед за Белым Кроу и Джеймсом.

– Ничего страшного, – откликнулся знакомый жесткий голос. – И подобного вопроса мне не задавали очень-очень давно.

Мейкпис с тревогой оглянулась на коттедж, пытаясь разглядеть призрачных преследователей.

– Духи станут нас искать, но они ранены, – пробормотала Морган, – и только что потеряли лазутчика.

– Если поспешим, – объявил Белый Кроу, – можем добраться до Гризхейза до того, как враги пришлют подкрепление, и в темноте проскользнуть мимо осады. Если повезет, окажется, что лорд Фелмотт еще жив, и у нас есть шанс вовремя доставить к нему девчонку.

Джеймс и Мейкпис обменялись мимолетным паническим взглядом, но что им оставалось делать?

– Ведите, – хрипло приказал Джеймс.

После всех планов, борьбы и побегов, похоже, она все-таки возвращается в Гризхейз. На секунду ей показалось, что он просто выжидал и наблюдал за ее усилиями перед тем, как вытянуть длинную, ленивую кошачью лапу и прижать к полу, как раненую птицу.

Глава 37

Только когда ее запихнули в экипаж Фелмоттов рядом с Джеймсом, Мейкпис осмелилась заговорить.

– Нас никто не слышит? – пробормотала она.

– Думаю, нет. Кучер на козлах, остальные верхом.

– Я не это имела в виду, – ответила Мейкпис и, встретившись с братом взглядом, вопросительно вскинула брови.

Джеймс не сразу понял, но, сообразив, о чем она, печально вздохнул и покачал головой:

– Теперь я остался один.

– Дай-ка я взгляну тебе в глаза, – прошептала Мейкпис.

Джеймс приблизил к ней лицо, и она заметила брызги ожогов на его щеке и болезненно покрасневший глаз.

– Я все еще плохо вижу, – пояснил Джеймс с достойным похвалы хладнокровием. – Все расплывается перед глазами.

Несколько секунд Мейкпис провела в консультациях с доктором.

– Глаз заживет, – сказала она вслух. – Через день-другой. Мой друг объяснил, что видел подобные случаи. И говорит, что если мы промоем и перевяжем ожог, через несколько недель ты перестанешь выглядеть как прокаженный.

– Друг? – Джеймс испуганно уставился на нее. – Мейкпис… Что ты натворила?

– Я?! По-моему, натворил ты! – Мейкпис, не устояв перед искушением, сильно ущипнула его за руку. – Ты использовал меня, чтобы спрятать грамоту! Убежал без меня! Я ждала целую вечность! Думала, что тебя поймали и повесили!

– Я всегда намеревался вернуться! Но все происходило так быстро! У Саймонда был план! Он сказал, что воспользуется грамотой, чтобы пригрозить семье и раньше времени получить часть поместий. Потом он выстроит свой дом, без призраков и чужого вмешательства, привезет нас, и мы заживем счастливо. Никто нас не побеспокоит, пока у Саймонда будет грамота!

– Ты должен был сказать мне!

– Он заставил меня поклясться, что буду молчать! – просто ответил Джеймс. – Мужчине, который не держит слово, лучше быть мертвым, чем живым.

– Да, но ты нарушил данное мне слово, когда очертя голову ринулся в улей, полный призраков Фелмоттов!

Мейкпис снова ущипнула его, совсем как в детстве. Была некая злобная радость в возможности высказывать свои обиды вслух.

– Прости, – прошептал Джеймс, и, похоже, искренне. – Если бы я мог все вернуть! Так и сделал бы! Будь ты там в тот день, все бы поняла! Когда я нашел сэра Энтони, истекающего кровью на земле, и он подозвал меня… казалось, само Провидение пришло на помощь! Словно звезда, под которой я родился, вела меня к этому моменту! Единственный шанс стать кем-то… великим!

И это и было величием, Мейкпис! Ты не представляешь, сколько всего я мог сделать, когда принял наследие! Иностранные языки, вливавшиеся в мою голову, фехтовальные приемы, которыми я внезапно овладел, и хитроумные придворные сплетения интриг, выложенные передо мной, словно яства на блюде! Подумать только, отдавать приказания и видеть, как все делается по одному твоему слову. Наблюдать, как перед тобой открываются двери, знать, что все возможно…

– Гоняться за родственницей через два с половиной графства, – резко перебила Мейкпис.

Джеймс обнял ее за плечи, крепко сжал и поцеловал в макушку.

– Знаю, – выдохнул он ей в чепец. – Я был лордом глупцов. Воображал, будто по-прежнему смогу быть собой и все изменить. Но был просто марионеткой. Боб в пироге – именно так ты сказала, помнишь? Отдать свою свободу за игру в лордство. И мне… мне было его жаль, – признался он смущенно. – Сэра Энтони. Он был одним из тех дьяволов, но, когда лежал в луже собственной крови, выглядел испуганным, как любой умирающий. Было трудно сказать «нет». Понимаю, это глупый довод.

– Да. – Мейкпис вспомнила собственное беспомощное желание спасти распадавшийся призрак Ливуэлла. – Глупый довод. Но не худший среди глупых доводов.

Она обняла его в ответ и вздохнула:

– Тебя еще ждет новая игра в лордство, когда мы доберемся до Гризхейза. Ты должен всерьез сыграть князя беспорядков, и сыграть хорошо. Иначе нам обоим грозит беда.

– А ты? – Джеймс встревоженно вгляделся в сестру. – Что ты с собой сделала?

– Не волнуйся. – Мейкпис стиснула его руку и попробовала найти нужные слова. – Я приняла призраков по собственной воле. Просто обзавелась новыми друзьями.

– Значит, в тебе призраки? – Джеймсу явно не понравилась эта мысль.

– Джеймс…

Настала очередь Мейкпис признаться в предательстве:

– Меня всегда преследовали призраки, сколько я себя помню. Я привела с собой в Гризхейз призрака, и никто об этом не догадался. Мне следовало рассказать тебе. Я хотела. Но ты прав – иногда я бываю трусихой. Доверие пугает меня больше боли. Он мой друг и брат по оружию. Мы сплелись друг с другом. Я хочу, чтобы ты понял его, тогда будет легче понять меня. Если хочешь, я расскажу тебе о нем.

Поездка была долгой и утомительной, экипаж время от времени останавливался, чтобы сменить коней, после чего путешествие продолжалось. Иногда слышались оклики и приглушенные голоса, иногда происходил обмен паролями, иногда – монетами или документами. Реже раздавались выстрелы.

Мейкпис наблюдала, как неотвратимо меняется и преображается местность. Зеленые поля уступали место пустошам. Мокрые ягнята следовали за черномордыми овцами, пробираясь между кочек. Все было до боли знакомо. Виды и цвета смыкались вокруг сознания Мейкпис, словно знакомые кандалы.

После заката остановились в маленькой роще. Кучер вместе с солдатом остались приглядеть за экипажем и лошадьми. Белый Кроу, Мейкпис и Джеймс продолжили путь пешком в сопровождении еще пяти солдат, носивших цвета Фелмоттов… Мейкпис узнала кое-кого из соседних деревень и даже была уверена, что покупала у одного из них половники. Но война всех переплавила. Теперь у них новые костюмы и новые роли.

Белый Кроу раздобыл для Джеймса повязку на глаз из черной ткани. К счастью, никто не ожидал, что Джеймс поведет солдат, тем более что сейчас он был полуслепым, иначе другие могли бы вскоре догадаться, что он больше не обладает умением и знанием Старших.

Вдали показался Гризхейз. Его характерные башни выделялись на фоне последнего фиолетового отблеска угасающего дня. Однако теперь он был не одинок. Вокруг в сгущающемся мраке, на когда-то плоской, нетронутой земле словно из самой почвы вырос ветхий, недолговечный город, состоявший из скопления желто-коричневых парусиновых шатров, среди которых, как разбросанные уголья, тлели костры. Лагерь имел форму полумесяца, обнимающего Гризхейз. Однако круг еще не замкнулся и широкое настороженное пространство между ближайшими шатрами и древними стенами пока существовало.

Значит, верно, что Гризхейз осажден.

Один солдат исчез в темноте, чтобы разведать путь, и скоро вернулся.

– Стражник на Вдовьей башне заметил наш сигнал фонарем и ответил тем же. Они знают, что мы здесь, так что готовы пропустить нас через заднюю калитку.

– Если враг увидит сигнал на башне, значит, поймет, что стража хочет известить кого-то за стенами дома, – покачал головой Белый Кроу. – Они будут нас поджидать. Всем вести себя тихо, как мертвецам. У них свои разведчики, подальше от костров, чтобы их глаза привыкли к мраку.

Следуя за Белым Кроу, они со всеми предосторожностями крались сквозь тьму, обволакивающую лагерь по краям, и едва не наткнулись на группу вражеских мушкетеров, но вовремя их заметили благодаря тихому позвякиванию патронташей и тлеющим концам фитилей.

Мейкпис всерьез подумывала схватить Джеймса за руку, подбежать к мушкетерам и сдаться. Это спасло бы ее от Гризхейза, но, к сожалению, оказалось бы превосходным средством поймать пулю.

Наконец компания пересекла кончик полумесяца, и теперь между ними и стенами оставалась полоска неровной земли, тонущая в темноте. Мейкпис уже различала очертания маленькой калитки наверху лестницы.

– Бегите, – приказал Белый Кроу, – и ни в коем случае не останавливайтесь.

Все дружно ринулись к двери. Из лагеря донеслись крики. Прогремел одиночный выстрел, но пуля была пущена наудачу и канула во тьму. Мейкпис осмелилась оглянуться, только когда вместе с остальными добралась до подъемной решетки. Несколько темных фигур бежали к ним от шатров, но остановились, когда с башни полетели камни.

Решетка тут же стала подниматься, и, едва открылся проем достаточной высоты, все быстро нырнули внутрь, в короткий неосвещенный тоннель. Позади со звоном опустилась решетка, а вскоре на дальнем конце тоннеля открылась дверь. В проеме стоял Молодой Кроу с фонарем.

– Добро пожаловать, милорд, – приветствовал он. – Ваше прибытие вместе с леди Мод как нельзя более своевременно.

– Его милость тонет, как камень, – сообщил Молодой Кроу, ведя вновь прибывших к часовне. – Эту ночь он не переживет. Сомневаюсь, если протянет еще час.

Мейкпис снова потащили к лорду Фелмотту, чтобы начинить ее призраками.

«Не знаю, что будет, – безмолвно сказала Мейкпис своим невидимым спутникам. – Понятия не имею, есть ли у Джеймса план. Кроу могут связать нас и наполнить призраками Фелмоттов. Возможно, придется сражаться».

– Что же, по крайней мере, наша практика борьбы друг с другом не пройдет даром, – заметил мистер Квик.

– Если мы оставим наших врагов более слабыми и больными, чем нашли их, значит, сегодня хороший день, – решил Ливуэлл.

Медведь не издал ни звука, но Мейкпис чувствовала его присутствие, и это придавало ей сил.

Морган тоже молчала. У Мейкпис появилась мысль, что такая битва даст шпионке шанс снова поменять стороны и соединиться с прежним кругом.

«Будь что будет, – сказала она себе, – а пока я не перестану ей доверять».

По пути Молодой Кроу наскоро рассказал, как идет осада:

– Армия стоит под стенами почти неделю. У осаждающих только три большие пушки: две мортиры, которые мечут большие камни и горящие бочонки со смолой, а также полукулеврина с большей дальностью полета. В Старую башню попало несколько камней, а некоторые башенки поменьше и вовсе выглядят так, словно у них выбиты зубы. Но пока что толстые стены Гризхейза неподвластны разрушениям. Конечно, они постоянно требовали сдаться. Обычные предложения: всем женщинам, детям и гражданским лицам будет позволено уйти, а потом начнется обсуждение условий капитуляции. Леди Эйприл, разумеется, слышать ничего не хотела.

Леди Эйприл в Гризхейзе. Это плохая новость. Мейкпис надеялась, что в большом доме нет других Старших.

– Как поживает леди Эйприл? – спросил Джеймс осторожно. Очевидно, он подумал о том же.

– О, все еще оправляется от увечий. – Молодой Кроу холодно глянул на Мейкпис и тут же отвернулся. – Она до сих пор лежит в постели. Если не считать тех случаев, когда ее присутствие необходимо.

– А остальные родственники? – спросил Джеймс.

– Сэр Мармадьюк надеется привести сюда войска, чтобы прорвать осаду, хотя одному богу известно, успеет ли он прибыть до появления подкреплений противника, – ответил Молодой Кроу. – Епископ на севере, склоняет сердца и умы на сторону нашего короля. Сэр Алан по-прежнему в Лондоне. Сражается в судах против конфискации.

Мейкпис слышала о могущественных членах семейства Фелмоттов. Слава богу, они очень заняты в других местах.

Она с некоторым облегчением слушала отчет Молодого Кроу. Если леди Эйприл не выходит из спальни, а других Старших в доме нет, возможно Джеймсу удастся не встретиться лицом к лицу с теми, кто может понять, что он больше не одержим.

– В наших подвалах большие запасы пороха и двухмесячный запас еды, а воды у нас сколько угодно. – Молодой Кроу еще больше похудел и уже не выглядел таким щеголеватым. – На башнях стоят местные обученные часовые и самые меткие стрелки из наших лучших охотников и егерей. Каждый раз, когда мятежники подходят к стенам, мы швыряем в них камни и льем сверху кипящее масло. Мятежники послали саперов рыть траншею от лагеря к западной стене. Возможно, собираются заложить пороховые заряды у подножия, но не доберутся до нас до прибытия сил сэра Мармадьюка. Гризхейз осаждали и раньше. Эти стены никогда не падут. С таким же успехом можно кидаться вишней в гору.

Мейкпис снова чувствовала тяжесть древнего дома, грозившего ее раздавить, сминавшего волю и мысли, как полевые цветы. Неужели она когда-то воображала, что это место может потерять над ней власть?

Дверь часовни распахнулась. Лорд Фелмотт по-прежнему ожидал Мод в троноподобном кресле, из которого, казалось, не поднимался с самого ее отъезда. Мейкпис невольно заметила, что к креслу рядом с лордом Фелмоттом прикреплены железные кандалы, чтобы заковать руки и ноги сидевшего в нем. Очевидно, слуги больше не хотели доверяться обычным веревке и дереву.

– Леди Эйприл просила, чтобы ее известили о нашем возвращении, – объявил Белый Кроу и, поспешно поклонившись, удалился.

Джеймс и Мейкпис панически переглянулись, но веских причин помешать ему не нашлось.

Старый Кроу был в часовне и хлопотал над лордом Фелмоттом, еще более седым и тощим, чем раньше. Его босые ноги покоились на мертвых голубях, лежавших в лужах собственной крови, – старое и отчаянное средство, последняя попытка вытянуть болезнь, когда смерть кажется неминуемой.

Заслышав их шаги, управитель поднял глаза и при виде Мейкпис и Джеймса едва не прослезился от радости.

– Милорд! О милорд, вы ее поймали! Я немедленно принесу зелье!

– Нет! – рявкнул Джеймс, подражая голосу Старшего. Стены часовни отразили его крик, добавив ему металлических нот. – Зелье не понадобится! Прикуйте ее к креслу!

– Но… – Управитель осекся и переглянулся с сыном. – В девушке сидит чудовище! В прошлый раз она…

– Ты меня слышал? – бросил Джеймс зловеще ледяным тоном.

Ему немедленно повиновались. Мейкпис поволокли к креслу, толкнули на сиденье. Холод кандалов, обвивших щиколотки и запястья, вызвал озноб ужаса, но она поборола его.

– Теперь уходите! – скомандовал Джеймс, выхватив ключ из пальцев Молодого Кроу. – Все вон!

Оба Кроу уставились на него с изумлением и тревогой. Мейкпис показалось, что в глазах Молодого Кроу промелькнуло подозрение.

– Немедленно! – прогремел Джеймс.

Потрясенные, все еще в сомнениях, Кроу, покинули комнату и увели с собой солдат. Джеймс быстро задвинул засов на двери, подбежал к Мейкпис и трясущимися от спешки руками разомкнул кандалы.

– Кроу поняли, что здесь что-то не так, – выдохнул он. – Они не могут воспротивиться Старшему, но, когда леди Эйприл появится здесь, побегут к ней. Дверь их сдержит, хотя и ненадолго.

– Джеймс, – прошептала Мейкпис, когда кандалы разомкнулись, – нам нельзя оставаться здесь! Лорд Фелмотт может умереть в любой момент.

Брат понимающе кивнул. Если Фелмотт умрет, семеро древних отчаявшихся призраков останутся без убежища и почуют… близость двух соблазнительных сосудов, запертых с ними в одном помещении. Призрачные друзья защитят Мейкпис и могут отпугнуть пришельцев. А вот брат беззащитен.

Джеймс пробурчал фразу, явно неподходящую для святого места:

– Что, во имя алого ада, нам теперь делать?

Глава 38

Брат и сестра смотрели на осунувшееся лицо больного, отвечавшего им злобным, враждебным взглядом.

– Нужно убираться отсюда, – решила Мейкпис.

Витражные окна были слишком малы. Мейкпис лихорадочно огляделась, и тут ее осенило:

– Джеймс, здесь есть другой выход! – Она показала на вознесенную под потолок галерею в глубине часовни. – Там в глубине есть дверь и коридор, ведущий в семейные покои. Можешь забраться туда и помочь мне подняться?

Она вспомнила, как ловко он залез на башню, чтобы познакомиться с ней в первый же вечер.

– Я не могу оставить тебя наедине с ним! – Джеймс показал на умирающего.

– Если они опять тобой завладеют, – резко бросила Мейкпис, – ты вновь станешь моим врагом. Тебе следует держаться подальше от него ради моей безопасности.

– Теперь ты намерена брать верх в каждом споре, рассуждая о том времени, когда я был «одержим», верно? – отозвался Джеймс, взбираясь на гробницу, после чего осторожно поставил ногу на выступающую из стены мраморную голову. Голова тут же отломилась и с грохотом упала на пол.

За дверью послышались смущенные голоса. Вступление в права наследства не предполагало порчу чужой собственности. Мейкпис услышала голос Старого Кроу, который о чем-то спрашивал Джеймса. За криком последовал долгий, настойчивый стук. Джеймс, все еще висевший на стене, выругался.

Взгляд Мейкпис снова упал на обмякшую фигуру в кресле-троне. Ей все еще было больно видеть доброе лицо сэра Томаса, казавшееся сейчас таким больным и бледным.

– Простите, сэр Томас, – прошептала она, сознавая, что говорит в пустоту, – я вас любила. Очень жаль, что у вас даже нет подобающего смертного ложа. И жаль, что я оставляю вас здесь. Знаю, что вы погибли ради семьи… но должна остановить их. Навсегда.

Она вдруг поняла, что в его лице что-то изменилось. Из него ушел свет. Мейкпис уже начала отступать, когда из уголка губ сэра Томаса, подобно дыму, вытек первый призрак.

– Джеймс! – вскрикнула она. – Они идут!

Брат как раз перескочил через перила и спрыгнул на галерею. Сорвал занавеску, украшавшую заднюю стену, привязал конец к перилам и перекинул вниз.

– Взбирайся!

Мейкпис подбежала, схватилась за ткань и стала карабкаться, используя впадины в стене. Воздух за спиной сгустился, наполненный шепотом. Она с трудом балансировала на узком карнизе, когда к ее голове устремилась тень. Что-то мотыльковыми крылышками пощекотало ей ухо: это призрак пытался проникнуть внутрь. Левая нога соскользнула, и только мертвая хватка, которой она держала ткань, помешала упасть.

– Позволь мне, – настойчиво прошептал Ливуэлл.

Он был прав. Мейкпис не могла одновременно отбиваться и взбираться наверх. Она доверила ему свои руки и ноги и приготовилась к драке.

Девочка не знала, кто из Старших продирается в ее сознание. Пока их рассудки наносили друг другу увечья, перед ней мелькали воспоминания: тысячи стрел, зачернивших небо, как грозовая туча, горящие корабли, коленопреклоненные епископы, библиотека величиной с собор.

Уверенность призрака била в нее тараном и на какой-то момент поколебала волю. Что она делает, отказываясь принять свою судьбу? Как может желать потери и пропажи стольких веков воспоминаний? Все равно что спилить вековое дерево!

Но корни этого дерева душили. Она убивала прошлое, обороняя себя!

«Прости, – мысленно сказала Мейкпис Старшему. – Надеюсь, ты найдешь милосердие там, куда отправится твоя душа. Но только не у меня».

Собрав силы, она набросилась на атакующего призрака всеми возможными ей средствами сознания. И почувствовала, как доктор добавил к ее воле свою. Ярость медведя была подобна раскаленной печи. Но этот призрак не был отчаявшимся лепестком тумана. Он был мощным и хитрым, и она ощущала, как он запускает когти в слабые места ее обороны.

И тут оказалось, что Морган выбрала ее сторону. Она неожиданно вылетела из укрытия и появилась сбоку от Старшего, смешав его силу со своей. Призрак узнал лазутчицу и обрадовался, но ликование тут же сменилось ужасом, когда шпионка разорвала его надвое.

– Это, – заметила Морган, когда вопящие фрагменты растаяли в воздухе, – трюк, который удается только раз.

Мейкпис добралась до перил, и Джеймс втянул ее на галерею. Они поспешно открыли дверь и помчались по коридору. Позади воздух дрожал тонким музыкальным присвистом – это призраки выходили из лорда Фелмотта и устремлялись в погоню. Брат и сестра бежали темными коридорами и наконец нырнули в комнату с картами, чтобы перевести дух.

– Нужно подумать. – Джеймс прижал костяшки пальцев к вискам и громко выдохнул. – Мы не можем выбраться из Гризхейза. Все заперто и охраняется. Но если будем бежать достаточно долго, освободившиеся призраки растают. Тогда, даже если нас поймают, мы не будем одержимыми.

– Зато нас могут убить, – заметила Мейкпис. – Мы позволили призракам лорда Фелмотта превратиться в туман. Думаешь, семья когда-нибудь это простит?

– Мы ценные запасные сосуды, и ты единственная, кто знает, где спрятана грамота, помнишь? – возразил Джеймс. – По крайней мере, у нас есть шанс поторговаться. Сейчас они нуждаются в союзниках, как, впрочем, и мы. Армия под стенами дома – большая угроза для всех нас. Нравится нам это или нет… мы все на одной стороне.

– Нет, Джеймс, – выразительно прошептала Мейкпис. – Не на одной.

– В таком случае каков твой план?

Мейкпис приготовилась к возражениям:

– Мы сделаем то, что хотят сделать вражеские саперы, – проделаем дыру во внешней стене. Вынудим Гризхейз сдаться.

Несколько секунд Джеймс смотрел на нее с ужасом и неверием.

– Нет! – отрезал он наконец. – Это измена! Предавая Фелмоттов, мы предаем короля!

– Мне все равно! – бросила Мейкпис. – Но мне небезразличны люди, живущие в этом графстве! – Прерывисто вздохнув, она постаралась облечь мысли в слова. – Может, сэр Мармадьюк появится вовремя и прорвет осаду. Но парламенту необходимо это графство. Ему придется послать другую армию, побольше.

– И что?! – воскликнул Джеймс. – Ты видела, как крепки наши стены!

В его голосе звучала нескрываемая гордость, и Мейкпис заметила это «наши».

– Значит, будет еще одна осада. Долгая. А еды в Гризхейзе немного. Люди начнут поедать собак, крыс и лошадей. Вражеская армия соберет все припасы в окрестных деревнях, поскольку иначе она тоже будет голодать. Идет зима, и голодно будет всем. Станут рубить деревья и драться из-за дров. Потом люди начнут умирать от тифа.

Прямо сейчас враг готов позволить Гризхейзу сдаться, а это означает, что все его жители останутся живы. Но что случится со всеми женщинами, детьми и стариками, если мы не капитулируем, а стены все равно падут?

– В таком случае… все может кончиться очень плохо, – хмурясь, признал Джеймс, но не стал вдаваться в детали.

– Фелмотты не сдадутся, – заверила Мейкпис. – И им нет дела до короля! Они пожертвуют всем, чтобы удержать при себе Гризхейз! Потому что, Джеймс, Гризхейз – их сердце. Я хочу ударить в это сердце.

К облегчению брата и сестры, ближайшая лестница не охранялась. Поэтому они спустились по ней так быстро и бесшумно, как только могли. В темных коридорах вокруг кухни все было тихо. В дровяной кладовой они нашли несколько многообещающих на вид бочонков.

– Уверена, что можешь это взорвать? – прошептал Джеймс, осторожно выкатывая бочонок из комнаты.

– Я наблюдал, как саперы их готовили, – вмешался Ливуэлл. – Мейкпис, тут нет ничего сложного. Самое трудное – подобраться ближе к стене и не получить пулю от врага.

Мейкпис кивнула.

– Ничего сложного, – повторила она Джеймсу.

– Эти небольшие паузы, когда ты прислушиваешься к голосам, мне не слышным, все больше меня тревожат.

Они закатили бочонок в винный подвал и положили у основания западной стены. Следуя совету Ливуэлла, Мейкпис вытащила затычку из боковины бочонка и вставила короткий фитиль.

– Нужно положить на него груз, – повторила она слова солдата. – Землю, камни или что-то тяжелое.

Они поставили вокруг первого бочонка остальные и прокрались в кухню – найти что-нибудь потяжелее.

Как странно было вновь вернуться на кухню, увидеть все, что занимало ее дни и покрывало руки мозолями. Собаки сгрудились у ног Мейкпис, словно она никуда не уезжала. Медведь насторожился, почуяв, что кухня пахнет иначе, чем когда-то, и захотел потереться о стол – оставить запах в знак того, что мебель снова принадлежит ему.

«Не сейчас, медведь».

Джеймс и Мейкпис перетащили вниз тяжелые кастрюли, мешки с зерном и ведра с солью из мясной кладовой. Все это нагромоздили на маленький бочонок, так что он совсем скрылся под грузом. Если не считать торчащего фитиля.

Мейкпис дрожащей рукой зажгла конец, начавший тлеть красным глазком.

Гризхейз должен пасть.

Единственный способ нанести удар жуткой уверенности Фелмоттов. Гризхейз – каменный символ их надменности. Доказательство векового существования. Подтверждение того, что они вечны.

– Теперь давай выбираться отсюда, – шепотом велел Джеймс.

Они поспешно поднялись из подвала, но остановились, заметив людей на верхней площадке лестницы. Белый Кроу и Молодой Кроу обнажили шпаги. Вокруг стояли трое слуг Гризхейза, тоже вооруженные. Сзади ядовитой луной блестело металлически-белое лицо леди Эйприл.

– Как они нас нашли? – удивилась Мейкпис.

Слишком поздно она вспомнила беспокойство медведя. Кухня и особенно стол пахли по-другому. В запахе явно ощущался страх. Ну конечно! Когда Мейкпис исчезла, на кухню послали новую судомойку или поваренка, чтобы следил по ночам за огнем. Какой-то ребенок перепугался до полусмерти, когда незваные гости шарили по кухне, рассуждая о порохе, и при первой возможности ускользнул наверх с докладом…

«Прости, медведь. Я забыла прислушаться к тебе».

Джеймс не колеблясь резко выпрямился и надменно задрал подбородок.

– Что за дурачество? – вопросил он раздраженно, впечатляюще имитируя голос Старшего.

– Если вам угодно… Если вы согласны пойти с нами… – пролепетал Молодой Кроу тоном, в котором, как ни странно, сочетались подобострастие и агрессивность.

– Что означают эти шпаги? – не унимался Джеймс, злобно глядя на Кроу. – Как вы смеете размахивать обнаженным оружием перед лордом Фелмоттом?

Он показал на Мейкпис.

– Это не лорд Фелмотт, – холодно отчеканила леди Эйприл.

– Ты мне доверяешь? – спросила Морган.

– Да, – поспешно ответила Мейкпис.

Она не впервые чувствовала, как Морган завладевает ее горлом и использует голос, но на этот раз та попросила позволения, и не похоже было, что она собирается ее удушить.

– Галамия Кроу, – процедила Морган знакомым жестким голосом, – если у тебя не хватает ума узнать собственного лорда, значит, мы даром потратили деньги, отданные твоему отцу на твое образование. Неужели совет, услышанный от него на твой двенадцатый день рождения, тоже пропал зря?

Мейкпис чувствовала, что язык ее тела тоже меняется, как и осанка. Она даже ссутулилась, как это делал Овадия. И выражение лица тоже менялось. Брови сошлись на лбу, губы двигались в какой-то непривычной манере.

– Это точно его милость! – воскликнул Молодой Кроу, опуская шпагу.

– А ты, Майлз Кроу, – снова заговорила Морган губами Мейкпис, – неужели забыл тот день, когда мы поручились за тебя в Гледдон-Биконе?

Белый Кроу стал поднимать шпагу, но замер, не спуская глаз с маленького пса, который поворачивал вертел на кухне, а теперь подбежал к ногам Мейкпис. Та не задумываясь подняла ногу, чтобы пощекотать шею песика. Это давно вошло у нее в привычку. Но не в привычку лорда. Белый Кроу смотрел на нее. Глаза туманились нерешительностью и сомнением.

– Схватить их! – скомандовала леди Эйприл.

– Нет! – Молодой Кроу встал перед Джеймсом и Мейкпис. – Простите, леди Эйприл, – сказал он дрожащим голосом. – Я бы никогда не посмел ослушаться вас, но моя верность прежде всего принадлежит лорду Фелмотту.

– Защищайте лестничную площадку! – крикнул Джеймс.

Двое слуг покорно встали рядом с Молодым Кроу. Белый Кроу не двинулся с места. Мужчина рядом с леди Эйприл попытался отбить шпагу Молодого Кроу, и тут же на маленьком пространстве началась схватка. Шпаги скрещивались и звенели, высекая искры из каменных стен.

Воспользовавшись общим смятением, Джеймс схватил Мейкпис за руку и потянул вниз, в подвал. Это был единственный путь к спасению. Они спрятались в лабиринте бочонков.

– Сколько у нас времени? – прошептал Джеймс.

Мейкпис поняла, что он говорит о тлеющем фитиле.

– Не знаю, – вздохнула она. – Возможно, несколько минут.

Они намеревались оказаться как можно дальше от подвала, когда взорвется порох. Может, им еще удастся погасить фитиль. Но что ждет их потом, кроме плена?

– Не знаю, насколько силен будет взрыв, – признался Ливуэлл, – и нас вполне может поднять на воздух. Но, думаю, мы все равно это сделаем.

– Я достаточно навидался в этой адской дыре, чтобы согласиться, – выпалил доктор, к собственному удивлению.

Морган рассмеялась, очень тихо и мрачно.

– Давайте сгорим, – высказалась она.

– Давайте разрушим Гризхейз, – вторила Мейкпис.

– Ладно, – ухмыльнулся Джеймс. – С таким же успехом можно взлететь на воздух, плюнув этим самым в их око зла.

Крики и звон оружия на верхней площадке лестницы смолкли. Был слышен только голос леди Эйприл, отдающей приказы. Очевидно, она восторжествовала над Молодым Кроу и его сторонниками – силой воли или оружием, неизвестно.

– Сейчас за нами придут, – буркнул Джеймс.

– И пусть! – прошипела Мейкпис. – Чем больше, тем веселее, особенно когда взорвется порох!

Она потушила фонарь, погрузив окружающее во мрак. Судя по широко раскрытым глазам Джеймса, он ничего не видел.

– Доверься нам, – попросила Мейкпис.

– Вы нас слышите? – крикнула леди Эйприл с верхней ступеньки. – Выходите и сдавайтесь, или мы натравим на вас собак!

Брат и сестра застыли. Опять на них спустят псов! Но теперь у них нет пустошей, по которым можно бежать. Они – загнанная в угол добыча. Тем не менее ни брат, ни сестра не проронили ни слова. И не подумали сдаваться.

Секунды тянулись и тянулись… потом Мейкпис услышала со стороны лестницы тихое клацанье когтей. Громкое басовитое пыхтение. Мейкпис узнавала их по запаху. Неповоротливые мастифы с огромными пастями и ужасающими зубами, укус которых может быть смертелен. Волкодав с длинными ногами и жаждой большой добычи. Борзые, быстрые и смертоносные, как ястребы. Ищейки, чуявшие ее страх, как запах вина. Она, в свою очередь, чуяла их горячую кровь и жажду охоты.

Первый пес, клацая когтями, приблизился к их укрытию. Громкий лай долго вибрировал в темноте, прежде чем какофония откликов пронеслась по подвалу.

– Ш-ш-ш-ш! – Мейкпис поднялась из укрытия и, хотя сердце колотилось от страха, а кожа зудела, готовясь встретить зубы, позвала: – Ниро! Стар! Кэтчер! Калибан! Вы меня знаете.

Она увидела, как неясные силуэты напряглись и замерли. Потом одна большая тень подвинулась к ней. Мокрый нос ткнулся в руку, длинный язык лизнул ладонь. Они знали ее запах. Она – раздаватель подливки. Возможно, одна из их стаи. И кроме того, она была зверем, чей крутой нрав нельзя испытывать слишком долго.

– Вам все равно придется подняться! – крикнула леди Эйприл.

– Зачем? – откликнулся Джеймс, громко стуча зубами. – Здесь у нас полно друзей и достаточно вина, чтобы повеселиться. Мы даже можем спеть пару песен.

– А может, и продержимся до того, пока завтра ваши враги не возьмут Гризхейз, – вторила Мейкпис.

– Вздор, – отрезала леди Эйприл. – Если понадобится, мы вполне способны продержаться в осаде до конца войны. У нас достаточно припасов и пороха на целых два месяца.

– Воображаете, что война закончится через два месяца?

– Королева вернулась в страну с деньгами, оружием и войсками, готовыми помочь делу короля, – заявила леди Эйприл. – Лондон скоро сдастся. Мятежники уже разбегаются.

Ее уверенность была подобна мрамору: так же холодна и монументальна.

– Вовсе нет! – воскликнула Мейкпис. – И Лондон бурлит яростью, миледи. Это склочный, вонючий сумасшедший дом. Но он обладает собственными мужеством и волей. Мне все равно, насколько вы стары и умны. Если считаете, что война заканчивается, значит, вы слепы.

– Как ты смеешь? – рассердилась леди Эйприл, но Мейкпис показалось, что помимо злобы в голосе слышатся и какие-то иные нотки.

– Я наблюдала, как двое Старших умерли сегодня! – громко объявила Мейкпис.

Потрясенное молчание росло подобно луже разливающейся крови.

– Призраки сэра Энтони населили Саймонда. Но один из ваших солдат убил его. А призраки, всезнающие призраки, не заметили надвигавшейся смерти. Они вообще не замечали этого солдата, знаете ли. Им было плевать на то, что он потерял брата в битве у Хангердонского моста. Поэтому он и пустил пулю в лоб Саймонду.

Вы пропускали события и вещи, важные вещи. Потому что есть люди, которых вы не замечаете. Эта война не похожа на те, которые вы вели раньше. Ваши умы и вековой опыт на этот раз не помогут. Это новое явление. Это конец мира, леди Эйприл.

– Довольно! – прорычала леди Эйприл. – Мое терпение иссякло!

По лестнице осторожно спускались люди. Двое несли свечи, освещавшие их лица снизу. В арьергарде следовала леди Эйприл, вооруженная парой устрашающего вида ножей.

Джеймс неспешно поднял бочонок поменьше, взвалил на плечо, но тут же передумал и швырнул его в одного из свеченосцев, угодив ему в руку. Свеча отлетела к стене и погасла. Другой свеченосец чересчур быстро повернулся посмотреть, что стряслось, и резкое движение затушило пламя. Сразу же началось всеобщее замешательство, поднялась суматоха, страх разлился в воздухе.

– Кто-то прыгнул на меня!

– Я что-то видел до того, как свеча потухла! Красный свет отразился в десятке глаз… и не думаю, что все они были собачьи.

– Там в темноте что-то есть! Я слышу, как оно растет!

– Если способны слышать, – прохрипела леди Эйприл, – значит, знаете, где это.

Но тот, кто рос, не стоял на месте. Мейкпис положилась на медведя. Опустилась на четвереньки, и это показалось совершенно естественным. Его нос стал ее носом, ее глаза стали его глазами. Горло вибрировало низким, зловещим рычанием.

«Медведь – не ребенок, которого я обязана ублажать. Он не фурия, которую следует держать на цепи. Мне не нужно стыдиться его или бояться. Он – это я».

Первый мужчина, сшибленный на пол огромной лапой, потерял сознание. Второй взмахнул шпагой в направлении рычания и полетел спиной вперед под натиском мастифа и борзой. Третий попытался взбежать вверх по лестнице, где было больше места, но врезался в груду бочонков.

– Парень у меня! – неожиданно завопил Кроу.

Послышался шум борьбы. Мейкпис метнулась на шум, но тут чьи-то тонкие сильные пальцы сжали ее голову и вцепились в волосы.

– Дворняжка! – прошипел ей на ухо жесткий голос леди Эйприл. – Неблагодарная!

Мейкпис пронзительно завопила, и тут откуда-то вылетел призрак и подобно топору врубился в оборону ее сознания. Он застал ее врасплох, и у нее не было времени подготовиться.

Призраки и раньше атаковали Мейкпис, правда всегда намереваясь при этом устроить жилище у нее в голове. Но это другое. Это штурм крепости, и леди Эйприл было все равно, что уничтожать. Мейкпис ожесточенно сражалась, чувствуя, что тайные союзники следуют ее примеру.

«Это все мы. В конце мы научились драться заодно».

Хотя девушка сознавала, что в твердой скорлупе рассудка появляются болезненные трещины, в этом ощущении было печальное торжество. И в то же время она чувствовала раздражение Старшей. Мейкпис проигрывала, но куда медленнее, чем та ожидала.

– Миледи! – с беспокойством окликнул Белый Кроу. – Здесь что-то есть. Похоже на красную звезду. Как будто зажженный фитиль…

Нападки на сознание Мейкпис резко прекратились. Мало того, ее просто отбросили в сторону, как пушинку.

– Глупцы! – заорала леди Эйприл. – Это порох!

Мейкпис успела заметить, как старуха с резвостью гончей устремилась сквозь тьму к тлеющей красной звезде зажженного фитиля…

Это ярко-красное пятнышко стало эпицентром гибели мира. Взрыв был оглушительным, и Мейкпис отшвырнуло назад, словно чья-то невидимая рука небрежно смела карточный домик. В лицо ударила волна жара, и на голову обрушился шквал самых разных вещей. В дымном воздухе клубилась мука. Мейкпис, надсадно закашлявшись, села как раз вовремя, чтобы увидеть, как большой острый кусок стены и потолка качнулся и рухнул на плиты.

Пепельное изумленное небо глазело в пробоину. Джеймс пробрался к сестре через гору мусора и помог встать. Неподалеку сидел оглушенный, покрытый пылью Белый Кроу. То, что осталось от леди Эйприл, сейчас лежало под огромной упавшей грудой каменной кладки.

Джеймс что-то бормотал, но в ушах у Мейкпис звенело, а его голос был слаб, как у призрака, но она, кажется, поняла.

Они поспешно поднялись по лестнице, осторожно обошли бесчувственное тело Молодого Кроу и потрясенно уставились на медленно расходившуюся стену. Трещина была достаточно широка, чтобы в нее проскользнули двое молодых людей. Оба без сил повалились на траву. За ними выскочили собаки.

Глава 39

Много часов спустя, в начале дня, Мейкпис и Джеймс остановились отдохнуть у рощицы на вершине холма. В древние времена тут стоял старый форт, но теперь осталось всего лишь бесформенное возвышение, откуда открывался вид на окружающий ландшафт.

Оба были вымотаны и устали до последней степени, и это наконец сказалось. Джеймс все еще не мог оправиться от роли хозяина пятерых чванливых призраков Фелмоттов и постоянного пребывания в углу собственного сознания, куда его загнали гости. Сражения Мейкпис с призраками Старших измучили ее и ввергли в легкую меланхолию. Призраки легкой пылью осели на воспоминаниях, подобно пеплу сгоревших мотыльков, и какое-то время придавали свой вкус и запах всему, что она видела.

Брат и сестра приобрели впечатляющую коллекцию синяков всех цветов радуги. Кроме того, руки у Мейкпис болели, потому что маленького песика, крутившего вертел, приходилось нести на руках: его короткие лапки уставали быстрее, чем у других собак.

– Что это? – спросил Джеймс.

Вдалеке стоял высокий столб коричневато-серого дыма, слишком большой, чтобы исходить из дымохода или от костра. Да и у дыма лесных пожаров цвет другой, к тому же в это время их не бывает.

Мейкпис вытащила двойной циферблат и глянула на компас, пытаясь припомнить карты, которые так старательно собирала. Но в душе она уже знала источник дыма.

– Гризхейз, – оцепенев, потрясенно прошептал Джеймс. Мейкпис не сомневалась, что выглядит точно так же.

Гризхейз, неуязвимый Гризхейз, вечная твердыня с вплавленными в стены веками, неприступная скала в мировой реке. Их тюрьма. Их враг. Их убежище. Их дом.

Гризхейз горел.

– Значит, мир гибнет? – хрипло выдавил Джеймс.

Мейкпис подошла ближе, обняла его покрытой синяками рукой и крепко сжала.

– Да, – кивнула она.

– Что мы будем делать?

– Пойдем куда глаза глядят. Отыщем еду и ночлег, а завтра проделаем то же самое. Мы выживем.

Миры иногда умирают. Мейкпис давно это знала. Знала с ночи восстания и смерти матери, когда ее собственный мир тихо и окончательно превратился в пыль.

Один из псов зарычал на кого-то в глубине рощицы. Мейкпис вскочила и тут же увидела маленький силуэт, пробиравшийся через подлесок, и яркие белые полосы на острой мордочке. Барсук направлялся по своим делам, словно в мире вовсе не было войн.

Мейкпис зачарованно наблюдала за зверьком, вспоминая все, что узнала о барсуках в книге о животных из библиотеки Гризхейза. Барсук, передние ноги которого длиннее задних, чтобы легче было ходить по косогорам…

… Но на самом деле это не так. Когда зверь попал в полоску солнечного света, Мейкпис ясно увидела, что его короткие крепкие лапки были одинаковой длины.

Возможно, ни одна из старых истин теперь истиной не является. Мир должен быть абсолютно новым, со своими правилами. Мир, в котором у барсуков одинаковые ноги, пеликаны не кормят птенцов собственной кровью, в голове у жаб не бывает драгоценных камней, а медвежата при рождении уже имеют форму тела. Мир, в котором замки могут гореть, а короли – умирать и ни одно правило не может быть нерушимым.

– Мы выживем, – повторила Мейкпис уже тверже. – И попытаемся придать форму новому миру, пока он еще мягок. Если же не мы, значит, это сделают другие.

Гораздо позже один из листков новостей рассказал им историю падения Гризхейза.

Взрыв посреди ночи объяснили небрежным хранением пороха слишком близко к стенам. Когда настал рассвет, с укреплений Гризхейза уже свисали белые полотнища, сигналя о готовности вести переговоры. Из ворот вышел человек по имени Кроу, которому было поручено обсудить условия капитуляции. Командир осаждавших позволил всем гражданским лицам покинуть дом и даже взять с собой провизию и вещи. В мирные времена он слыл человеком добрым, а осада была сравнительно недолгой. Его военное рвение еще не успело перерасти в ненависть к врагу.

Парламентские силы, взявшие Гризхейз, едва успели обшарить дом, прежде чем пришло известие, что большая армия роялистов во главе с сэром Мармадьюком находится меньше чем в дне пути от дома. Командиру предстояло принять тяжелое решение, и сделать это надо быстро. В этом случае было лучше поджечь дом, чтобы никто больше не смог им пользоваться, чем рисковать, что войска короля снова засядут в крепости, пусть и частично взорванной.

В листке говорилось, что при виде дома предков, охваченного пламенем, сердце сэра Мармадьюка «разбилось». Он отказался надеть защитную куртку из бычьей кожи, повел в бой кавалерию и сражался как безумный.

Потом обе стороны высоко отзывались о его храбрости. Впрочем, мертвых восхвалять легче, чем живых…

Не обо всех битвах рассказывалось в листках, и не во всех участвовали целые армии, командиры с орлиными взглядами не вели в них выстроенные по ранжиру полки. Шли месяцы, а мира все не было. Иногда происходили великие сражения, которые, по мнению всех, решили бы исход войны. Но почему-то ничего не решалось.

Люди – странные, умеющие приспособиться ко всему животные и рано или поздно привыкают к чему угодно, даже к невозможному или невыносимому. Немыслимое со временем становится нормальным.

Обитатели лесной деревушки очень обрадовались появлению человека, умеющего перевязывать раны. На них напал вооруженный отряд, солдаты которого носили кушаки. Гремели выстрелы, кое-где шла рукопашная. Наконец жители деревни спрятались в церкви и швыряли булыжники в незваных гостей, пока те безуспешно пытались поджечь здание. После их ухода все дружно гадали, были это наемники, разбойники или шайка дезертиров-мародеров.

Селяне могли отплатить Мейкпис и Джеймсу только тем, что предложили крышу над головой, еду и кости для собак, и это было принято с благодарностью. Говорил в основном Джеймс. Он был достаточно представителен даже в роли бродяги.

– Как подумаю о гонорарах, которые когда-то получал… – пробормотал доктор Квик, когда последний пациент Мейкпис вышел из комнаты с чистой полотняной повязкой на голове.

И все же жалобы доктора по этому поводу слышались все реже. Возможно, богатые пациенты были не так благодарны, как бедные жители бедной деревушки.

– Ты, как всегда, сентиментальна, – буркнул доктор.

– Это не сантименты, а здравый смысл, – ответила Мейкпис, отмывая руки. – Нам нужно где-то остановиться на несколько ночей.

– Ну да. У тебя есть хорошие, веские причины помогать этим людям. Как всегда, – съязвил доктор. – Кстати, я рассказывал тебе о хирурге, которого знал еще до войны? Он был восходящей звездой, а гонорары ему платили большие, выше, чем у многих опытных врачей. Но однажды под его ножом умер ребенок – маленькая дочь его лучшего друга. После этого с ним что-то произошло. Он не мог никому отказать.

Доводил себя до изнеможения, лечил всех подряд. Даже когда надежды получить плату не было. И он всегда приводил логичные, разумные причины, почему в его интересах лечить бесплатно. Так и не признался, что пытался спасти всех, чтобы унять боль от этой потери.

– Он когда-нибудь обретет покой? – спросила Мейкпис, прекрасно понимая, на что намекал доктор.

– Кто знает? Насколько мне известно, он по-прежнему жив. Возможно, когда-нибудь обретет. Ну а пока что глупец спас уже множество жизней.

– Будете сегодня вести записи? – спросила Мейкпис.

– Если найдутся время и бумага.

Всякий раз, когда представлялась возможность, Мейкпис выменивала бумагу. Зачастую она обходилась дешево и была исписана только с одной стороны, но это позволяло доктору записывать свои открытия и теорию военной хирургии.

Вскоре после падения Гризхейза Мейкпис тоже написала два письма. Первое было отослано Чарити Тайлер в Норвич. В пакет был вложен молитвенник ее брата, в письме сообщалась печальная весть о его смерти. Там говорилось, что он хотел помириться с кузеном и положить конец вражде и что он всем сердцем любил сестру. Мейкпис сочла нужным рассказать, что Ливуэлл помог взорвать стены роялистской крепости и покончить с осадой, которая могла стоить многих жизней. Она не упомянула лишь о том, что все это произошло после его смерти.

Мейкпис была уверена, что Ливуэлл скоро исчезнет. Он стал гораздо спокойнее. Иногда она просыпалась и обнаруживала дыру в сознании, подобную выпавшему зубу.

– Я отполировал душу так чисто, как только мог, – признался он недавно, – и если останусь подольше, она снова покроется зазубринами.

Второе письмо было написано с помощью Морган и адресовано Хелен: невыносимо скучное послание о детях, заболевших корью. На обратной стороне было второе письмо, написанное соком артишока:

«Хелен, к этому времени вы уже наслушались обо мне самых странных вещей. Но правда оказалась еще более странной. Когда мы встретились, я не была на службе у Фелмоттов, но и не работала на ваших врагов. Я ваш друг и намерена это доказать.

Грамота, которую вы ищете, находится в Уайтхоллоу. Саймонд Фелмотт спрятал ее в обивке потайной двери в хозяйской спальне. Я переместила ее в другое место, но не слишком далеко. Она по-прежнему под той же обивкой, но в верхнем углу и закреплена там булавкой. Я сказала Саймонду, что спрятала ее в новом тайнике, и посчитала, что он, возможно, сунет руку вниз, к основанию двери, чтобы понять, там ли она, но увидит, что грамоты нет.

Полагаю, он не стал шарить по всей двери, а свел себя с ума, обыскивая весь дом. Люди ищут потерянное где угодно, только не в непосредственной близости от тайника.

Если Господь пожелает, мы снова встретимся, и я очень надеюсь, что останемся друзьями.

Бывшая Джудит».

Мейкпис вспомнила, как заблестели глаза охотника на ведьм, когда тот услышал о королевской грамоте. Будет лучше, если шпионы короля найдут ее и без лишнего шума уничтожат. Она не могла избавить мир от охотников на ведьм, но и снабжать их сведениями не желала. Слишком уж алчный народ.

Кроме того, ей доставляло удовольствие представлять, как Хелен обменивается холодными любезностями с ничего не подозревавшим мужем-парламентаристом и одновременно прячет в перчатке записку Мейкпис, а потом тайком убегает по ночам в поисках приключений и снова выполняет секретные поручения короля.

– Я хотел бы также записать свои исследования призраков, – продолжал доктор, – но, думаю, прочитав это, люди сожгут нас как еретиков. Иногда я гадаю, не совершила ли твоя семья колоссальную ошибку. Чем больше призраков я вижу, тем менее уверен, что мы – те же самые души, какими были, когда жили на земле. Насколько мне известно, настоящие души сразу переходят к Создателю, оставляя нас за спиной. Порой мне кажется, что мы, призраки, – просто воспоминания. Эхо. Впечатления. Да, мы способны думать и чувствовать. Можем сожалеть о прошлом, бояться будущего. Но действительно ли мы те люди, какими себя считаем?

– Но что это меняет? – Слишком поздно. Теперь Мейкпис считает призрачных союзников только друзьями. И никак иначе.

– Не знаю, – задумчиво протянул доктор Квик, – ударит ли по моему тщеславию мнение, что я не что иное, как комок мыслей, чувств и воспоминаний, которым дал жизнь чей-то чужой разум. Но ведь то же самое можно сказать о книге. Где мое перо?

Мейкпис позволила ему воспользоваться своей правой рукой для письма. И не впервые подумала о том, что и доктор тоже может уйти, когда почувствует, что до некоторой степени прожил жизнь после жизни.

Но только не медведь. Медведь никогда с ней не расстанется.

Мейкпис не могла найти ту точку, то место, где кончалась она и начинался медведь. В том первом неуклюжем объятии душ они безнадежно переплелись друг с другом. Что бы ни случилось, куда бы она ни пошла, медведь будет рядом. Тому, кто будет знать ее, симпатизировать или любить, придется принять медведя. Теперь Мейкпис могла даже немного полюбить себя, зная что она – медведь.

Добрых несколько дней после смерти Ханна была совершенно сбита с толку. На линию фронта ее привели в равной мере любовь и отчаяние. Хорошо Тому говорить о необходимости идти в поход с войском графа, но если он оставит ее одну с будущим ребенком в животе, что она будет есть и куда пойдет?

Поэтому Ханна собрала вещи и отправилась на войну, хотя живот уже стал набухать.

Она была не единственной. В войсковом обозе было полно других женщин: жен, любовниц и просто шлюх, занятых стряпней, кормлением новорожденных и добыванием провизии. Они ей нравились, то есть нравились почти все. Дни проходили в утомительной ходьбе по пыли и грязи. Но она была молода, и иногда все приключение оставляло ощущение безумно возбуждающего праздника. Ее прекрасный голос, которым всегда восхищались в церкви, звучал даже лучше у лагерного костра.

Но Том погиб при взрыве груженной порохом телеги. От потрясения с Ханной начался припадок, и она потеряла ребенка. У нее не осталось живота, с которым она могла бы вернуться домой без Тома. Да и дома у нее больше не было. Но куда ей идти? И что есть, если солдатского жалованья Тома ей больше не выдавали?

Другие женщины нашептали, что если одеться мужчиной и согласиться стоять «худшие» вахты, то она может завербоваться и получать солдатское жалованье. В лагере было несколько таких женщин, и офицер смотрел на это сквозь пальцы.

Так Ханна стала Харолдом. Она была слишком тощей, чтобы встать в строй вместе с копейщиками, поэтому ее научили зажигать фитиль и послали к мушкетерам.

Во время великой битвы, когда строй мушкетеров прорвали и рассеяли, она услышала, как женщины голосят, что враг напал на обозы. Ханна побежала в конец лагеря сквозь хаос и пелену порохового дыма, и увидела, как всадники гоняются за женщинами, протыкая их шпагами. В одного она всадила пулю, другого ранила шпагой, но удар в спину оборвал ее жизнь.

«Нет, – думала она, умирая. – Нет! Нет! Слишком скоро! Я только что нашла новую жизнь и свое место в ней!»

Эта мысль была единственным, что не покидало ее следующие несколько дней. Она была во мраке. Теплом странном мраке. Ей казалось, что она не одинока. Время от времени кто-то пытался заговорить с ней. Голос принадлежал молодому человеку, и сначала она решила, что это Том призывает ее на небеса, но голос был не его, да и акцент какой-то странный.

Наконец к ней вернулось зрение. Видеть голубое небо было так радостно, что хотелось плакать. Однако оказалось, что плакать она не может. Похоже, она куда-то шла, но при этом не владела собственным телом, а когда глянула вниз, оказалось, что это вообще не ее тело. Она по-прежнему была в мужской одежде, но теперь и тело было мужское!

– Ты можешь видеть? – слегка настороженно спросил все тот же настойчивый голос. – Можешь слышать? Меня зовут Джеймс.

– Что случилось? – допытывалась Ханна. – Где я?

– Ты в безопасности… Собственно говоря, ты мертва, но зато в безопасности… в каком-то смысле. Мейкпис! Ты можешь потолковать с ней? Я к такому не привык.

Человек, глазами которого теперь взирала на мир Ханна, повернулся к своей спутнице, девушке на пару лет моложе Ханны. Она выглядела обычной рыночной торговкой, в выцветшем шерстяном платье и полотняном чепце, но взгляд был понимающим. Серьезным. Словно перед ней разворачивалась вся жизнь Ханны.

Ханна заметила на ее щеке две крошечные оспинки, такие маленькие, что их можно было принять за капельки дождя. Эти оспинки напомнили ей о двух больших веснушках, сидевших на щеке Тома почти в том же месте. Ханна приняла это за хороший знак. Она настолько отчаялась, что ей годился любой знак, который только можно найти.

– Ты не обязана оставаться, если не хочешь, – заверила девушка по имени Мейкпис. – Но мы тебе рады, и ты можешь путешествовать с нами сколько пожелаешь. Мы верим во вторые шансы, потому что люди, как правило, их не получают.

Ты среди друзей, Ханна. Ты дома.

КОНЕЦ

Признательность автора

Я хотела бы поблагодарить своего редактора Рейчел Петти за сверхчеловеческое терпение и спокойствие в то время, когда я сходила с ума от стресса из-за собственных проволочек. Беа, Кэт, Кэтрин и остальных в издательстве «Макмиллан» за поддержку, шутки и старание постоянно быть рядом. Нэнси за мудрость и здравый смысл, Мартина за то, что мирился с моими самыми лихорадочными месяцами сочинительства и редактуры и только подшучивал надо мной, когда я работала до четырех или пяти утра. Сандру за то, что сводила меня на выставку сэра Томаса Брауна в Королевском медицинском колледже, Эми Гринфилд за знакомство с Частлтоном и его чудесной потайной комнатой, Хэм-Хаусом, Босуэлл-Каслом, Олд-Уордур-Каслом.

Книгу «Гражданская война в Англии» Дайаны Перкисс, книгу Джейн Фокс «Королевская контрабандистка: Джейн Уорвуд, тайный агент Карла Первого», книгу Антонии Фрейзер «Слабый сосуд: участь женщины в Англии семнадцатого века»; книгу Мириам Слейтер «Семья Верней из Клейдон-Хаус», книгу Жаклин Илз «Женщины в ранней современной Англии. 1500–1700», книгу «Ее жизнь: автобиографические заметки англичанки семнадцатого века», изданную Элспет Грэм, Хилари Хиндз, Илейн Хобби и Хелен Уилкокс. Книгу Питера Акройда «Пятьдесят дней» и леди Элинор Дэйвис, резкую – самозваную пророчицу, ухитрившуюся вывести из себя практически всех, неизменно оказываясь правой.

Еще я хотела бы извиниться перед королем Карлом Первым за то, что вывела его в качестве вымышленного персонажа, которому пришлось подписать откровенно нечестивый документ. Надеюсь, он простит меня и не нашлет призрачных спаниелей, желая отомстить.

Примечания

1

Poplar – тополь (англ.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Имя Мейкпис означает «миротворец». Другие имена переводятся как «правдивость», «Божья воля», «брошенный», «освобождение», «убей грех».

3

Сент-Джордж-Филдз – кладбище при церкви Святого Георгия.

4

Бедлам – простонародное название госпиталя Святой Марии Вифлеемской, психиатрической больницы в Лондоне.

5

В Средневековье женщин с рыжими волосами считали ведьмами.

6

Нищая скамья – достопримечательность Оксфорда. Скамья у церкви Св. Мартина, построенная в 1545 году. Святой Мартин считался покровителем нищих.

7

Банши – род фей в ирландском и шотландском фольклоре. Издают пронзительные вопли.

8

Livewell – живи хорошо (англ.).

9

Биллинсгейт – знаменитый лондонский рыбный рынок, торговки которого славились острым языком и сквернословием.

Content

Фрэнсис Хардинг
Девочка с медвежьем сердцем

Часть 1 Облизывать детеныша

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 2 Кошка Гоутли

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 3 Мод

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть 4 Джудит

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть 5 Ничейная земля

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть 6 Уайтхоллоу

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть 7 Конец мира

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Признательность автора

Примечания