Тана Френч

Тайное место

© Мария Александрова, Глеб Александров, перевод, 2018

© Андрей Бондаренко, оформление, 2018

© “Фантом Пресс”, издание, 2018

* * *

Дане, Елене, Марианне и Куин Джао, которые, к счастью, были совсем другими

Пролог

Эту песню постоянно крутят по радио, но каждый раз Холли улавливает только отдельные слова. Вспомни, о вспомни, когда мы были — женский голос, звонкий и пронзительный, легкий стремительный ритм заставляет приподняться на цыпочки, и сердце начинает стучать в такт. Она все хочет спросить: Что это? Но никак не удается уловить достаточно, чтобы было о чем спрашивать. То у них серьезный разговор, то надо спешить на автобус, а когда наступает подходящий момент, мелодия ускользает и в тишину врывается Рианна или Ники Минаж.

На этот раз песня доносится из машины – у автомобиля опущен верх, наверное, чтобы ухватить все доступное сегодня солнце, уцепить сколько удастся лета, которое завтра может внезапно закончиться. Откуда-то из-за зеленой изгороди мелодия просачивается на детскую площадку парка, где они застряли по пути из магазина, перебирая школьные покупки и доедая подтаявшее мороженое. Холли задумчиво покачивается на качелях и, запрокинув голову, разглядывает сквозь ресницы солнечный диск, но вдруг выпрямляется, прислушиваясь.

– Вот эта песня, – говорит она, – как…

Но тут Джулия роняет себе на волосы шарик мороженого и спрыгивает с карусели с воплем “Твою мать!”, и к тому моменту, как она выхватила у Бекки салфетку, а у Селены бутылочку с водой и отмыла липкие пряди, непрерывно ругаясь, – в основном просто чтобы вогнать Бекку в краску, судя по брошенному в сторону Холли лукавому взгляду, мол, она выглядит так, как будто на нее кто-то кончил, машина уже далеко.

Холли доедает мороженое и расслабленно прогибается, повиснув на качелях, следя, чтобы концы волос не мели землю, и глядя на остальных снизу вверх и сбоку. Джулия улеглась на площадку карусели и начинает медленно вращать ее, отталкиваясь ногами; карусель скрипит привычно и умиротворяюще. Селена растянулась на животе рядом с подругой, роясь в сумке с покупками и позволяя Джулии работать в одиночку. Бекка ползает по детской паутинке и аккуратно облизывает мороженое кончиком языка, проверяя, на сколько можно растянуть одну порцию. Уличный шум и крики мальчишек за изгородью даже почти не раздражают, их размыло солнышко и расстояние.

– Осталось двенадцать дней, – говорит Бекка, проверяя, рады ли остальные этой новости. Джулия поднимает свой рожок с мороженым, как бокал; Селена чокается с ней тетрадкой по математике.

Громадный фирменный пакет, стоящий около качелей, радует Холли, даже когда она не смотрит на него. Хочется запустить туда обе руки и голову, ощутить пальцами первозданную новизну: глянцевая папка на кольцах, уголки еще не отбиты; клевые карандаши, заточенные так остро, что ими пораниться можно; готовальня, в которой все мелкие предметы пока на месте и ослепительно блестят. И то, что она впервые купила в этом году, – пушистые желтые полотенца, обвязанные ленточками; покрывало в широкую желто-белую полоску, затянутое в пластик.

Чип-чип-чип-чуррр, звонко поет птичка где-то в тени. Жара. Знойный воздух словно медленно обугливает предметы от краев к центру. Если смотреть на Селену снизу вверх, видна только волна волос и ясная улыбка.

– Сетки! – внезапно восклицает Джулия.

– Хм? – Селена не отводит глаз от охапки кистей в руке.

– В списке для пансиона. Там есть “две сетки для стирки”. Слушайте, где их брать? И что с ними делают? Я вообще никогда не видела сеток для стирки.

– Это чтобы в прачечной не потерялись вещи, – объясняет Бекка. Бекка и Селена живут в пансионе с самого начала, с двенадцати лет. – Чтобы к тебе не попали чьи-нибудь гадкие трусы.

– Мама мне купила на прошлой неделе. – Холли садится. – Я могу спросить где. – Произнося эти слова, она чувствует запах теплого белья, которое мама достает из сушилки, и вспоминает, как они обычно вместе встряхивают простыни, аккуратно складывая, и как фоном звучит Вивальди. На один краткий миг мысль о пансионе рождает внутри вакуум, засасывающий в себя пространство, сковывающий грудь. Она готова в голос позвать маму с папой, броситься к ним и умолять оставить ее дома насовсем.

– Хол, – Селена ласково улыбается, когда карусель приносит ее обратно, – будет классно, вот увидишь.

– Ага, – соглашается Холли. Бекка озабоченно смотрит на нее, вцепившись в стойку паутинки. – Я знаю.

И все, прошло. Только слегка саднит: еще есть время передумать, решай скорей, пока не стало слишком поздно, беги-беги-беги домой и спрячь голову в песок. Чип-чип-чуррр, громко поддразнивает маленькая невидимая птичка.

– Я забиваю кровать у окна, – объявляет Селена.

– Ага, вот еще, – возражает Джулия. – Нечестно забивать себе место, когда мы с Хол даже не знаем, как выглядит комната. Придется подождать.

Селена смеется, и они медленно вращаются на детской карусели в жарком колышущемся мареве.

– Ты что, окон не видела? Решай, да или нет.

– Я решу, когда войду в комнату. Смирись.

Бекка все так же наблюдает за Холли из-под насупленных бровей, не забывая по-кроличьи торопливо обгрызать вафельный рожок.

– Я забиваю кровать подальше от Джулии, – говорит Холли. Третий год[1], в комнатах живут по четыре человека, вот и они будут там вместе, вчетвером. – Она храпит, как тонущий буйвол.

– Да хрен тебе. Я сплю, как маленькая сказочная принцесса.

– Ты тоже иногда храпишь, – говорит Бекка и краснеет от собственной смелости. – В прошлый раз, когда я у тебя ночевала, я прямо чувствовала твой храп, вся комната вибрировала.

Тут Джулия торжествующе показывает Холли средний палец, Селена хохочет, и Холли тоже улыбается и уже дождаться не может следующего воскресенья.

Чип-чип-чуррр, напоследок поет птичка, лениво и протяжно, впадая в дрему. И смолкает.

1

Она сама меня разыскала. Обычно люди стараются держаться от нас подальше. Неразборчивое бормотание по номеру горячей линии, В 95-м я видел, как… никаких имен, и щелчок отбоя, если попросишь уточнить. Письмо, набранное на компьютере и отправленное из другого города, на конверте и бумаге никаких отпечатков. Если человек оказывается нам нужен, приходится долго его вычислять и выслеживать. Но она – она сама пришла, и именно ко мне.

Я ее не узнал. Я только что поднялся по лестнице и спешил в свой отдел. Майское утро, а по ощущениям – лето, солнце шпарит сквозь стекло, ярко освещая трещины на оштукатуренных стенах. Я мурлыкал на ходу песенку, подпевая мелодии, звучавшей в голове.

Конечно, я не мог ее не заметить. Она устроилась на обшарпанном кожаном диване в углу, нога на ногу, скрестив руки. Платиновая блондинка, волосы завязаны в длинный хвост; строгая школьная форма: юбка в сине-зеленую клетку, синий пиджак. Я подумал, что это просто чей-то ребенок, ждет, когда папа поведет ее к дантисту. Дочка старшего инспектора, например, – да кого угодно с большей, чем у меня, зарплатой. Дело не только в гербе на школьном блейзере. Изящно-небрежная расслабленная поза, надменно вздернутый подбородок, как будто это место – ее по праву, если ей вдруг взбредет в голову заняться канцелярской писаниной. Я прошел мимо – коротко кивнув на случай, если она и впрямь дочка начальника, – и направился в отдел.

А вот узнала ли меня она? Может, и нет. Прошло целых шесть лет, она была совсем ребенком, а во мне ничего примечательного, кроме рыжих волос. Забыла, должно быть. А может, и признала, но не подала виду по собственным причинам.

Она дождалась, пока секретарша объявила, указывая карандашом в сторону дивана:

– Детектив Моран, с вами хотят поговорить. Мисс Холли Мэкки.

Я резко развернулся, солнечный зайчик блеснул, ослепив на мгновение. Ну разумеется. Глаза-то должен был узнать. Большие, ярко-синие, и в придачу утонченные полукружия век: люди-кошки, бледная девушка с сережкой со старинной картины, тайна.

– Холли, – протянул я руку. – Привет. Давно не виделись.

Несколько секунд эти немигающие непроницаемые глаза пристально изучали меня, впитывая информацию. Потом она встала. Руку она все еще пожимала по-детски, торопливо выдергивая ладошку.

– Привет, Стивен.

Приятный голос. Ясный и спокойный, без этого мультяшного повизгивания. Выговор высший класс, но без понтового карикатурного аристократизма. Отец ей никогда бы не позволил таких выкрутасов. Сразу долой форменный блейзер и марш в муниципальную школу.

– Чем могу помочь?

Немного тише:

– Я вам кое-что принесла.

Тут я растерялся. Десять минут десятого, школьная форма – она прогуливает, это непременно обнаружат. И пришла она явно не с поздравительной открыткой, столько-то лет спустя.

– Да?

– Ну не здесь же.

Она выразительно покосилась на секретаршу: разговор будет конфиденциальный. Девочка-подросток, смотри в оба. Дочь детектива, будь вдвойне настороже. Но это Холли Мэкки – впутай кого-нибудь, кто ей не по душе, и пиши пропало.

– Давай поищем место, где можно поговорить спокойно.

Я работаю в отделе нераскрытых преступлений, висяков по-нашему. Когда мы беседуем со свидетелями, им кажется, что это не всерьез, не настоящее расследование убийства, без пистолетов и наручников, ничего такого, что врывается в их жизнь, как торнадо. Дело прошлое, размытое, полузабытое, расплывающееся по краям. А мы подыгрываем. Наша комната для допросов похожа на уютную приемную стоматолога: мягкие диваны, на окнах жалюзи, на стеклянном столике стопка зачитанных журналов. Отвратительный чай и кофе. Можно и не заметить видеокамеру в углу и одностороннее зеркало за шторкой, если не хочется их видеть, а им, конечно же, не хочется. Не волнуйтесь, сэр, всего несколько минут, и вы спокойно пойдете домой.

Туда я и привел Холли. Другая на ее месте вертела бы головой всю дорогу, но для Холли тут не было ничего нового. Она шла по коридору, как по своей квартире.

А я наблюдал за ней. Она, конечно, потрясающе повзрослела. Среднего роста или чуть ниже. Стройная, очень стройная, но выглядит естественно, никакой голодной истощенности. Формы уже обозначены. Не ослепительная красавица – во всяком случае, пока еще нет, – но и ничего уродливого, никаких брекетов, прыщей и прочего, а благодаря глазам она не казалась еще одним клоном образцовой блондинки, на нее хотелось оборачиваться.

Ухажер ударил? Лапал, изнасиловал? И Холли предпочла прийти ко мне, а не к незнакомцу из отдела сексуальных преступлений?

Кое-что принесла. Улику?

Она прикрыла за собой дверь комнаты для допросов, огляделась.

Я небрежным движением включил камеру.

– Садись.

Холли осталась на месте. Провела пальцем по зеленым потертостям дивана.

– Эта комната симпатичнее, чем те, что были раньше.

– Как вообще поживаешь?

Она продолжала изучать комнату, на меня не смотрела.

– Нормально.

– Хочешь чаю? Или кофе?

Качнула головой.

Я ждал.

– А вы возмужали, – сказала Холли. – Раньше были похожи на студента.

– А ты была маленькой девочкой, которая ходила на допросы с куклой. Клара ее звали, верно? – Это вынудило ее таки повернуться ко мне. – В смысле, мы оба повзрослели, я об этом.

Она впервые улыбнулась. Намек на улыбку, в точности как я запомнил. В этом было что-то очень трогательное и тогда, давно, всякий раз меня цепляло. И вот опять.

– Рада вас видеть, – сказала она.

Когда Холли было девять-десять лет, она стала свидетельницей в деле об убийстве. Дело вел не я, но именно я с ней беседовал. Я зафиксировал ее показания, подготовил ее к появлению на суде. Она не хотела туда идти, но все-таки согласилась. А может, ее папочка-детектив заставил. Кто ее знает. Даже когда ей было девять, я не питал иллюзий, что могу ее понять.

– Я тоже.

Короткий решительный вздох, так что плечи приподнялись, кивок – самой себе, словно что-то щелкнуло. Она уронила на пол школьный рюкзак. Подцепила пальцем лацкан форменного блейзера, демонстрируя мне вышитую на нем эмблему.

– Я теперь учусь в Килде. – Сказав это, она уставилась на меня, наблюдая за реакцией.

Я только кивнул, но сразу почувствовал себя неотесанным нахалом. Школа Святой Килды, о таких заведениях типы вроде меня и слышать-то не должны. Я и не знал бы о ней никогда, если бы не труп одного парнишки.

Средняя школа для девочек, частная, зеленый пригород. Монашки. Год назад две монахини вышли на рассвете прогуляться и в роще на дальнем конце школьной территории обнаружили лежащего юношу. Сначала они приняли его за спящего – вероятно, пьяного. В гневе ринулись к нему, дабы напомнить о семи смертных грехах, очистить от скверны и заодно выяснить, на чьи добродетели он посягнул. И прогремел грозный глас целомудрия: Молодой человек! А он не шелохнулся.

Кристофер Харпер, шестнадцати лет, из школы для мальчиков через одну улицу и две чрезвычайно высокие стены отсюда. Той ночью кто-то проломил ему голову.

Людей было задействовано – можно жилой квартал построить, сверхурочных выплачено столько, что можно все закладные оплатить, а уж бумаг по этому делу хватило бы, чтобы запрудить реку. Подозрительный сторож, случайный работяга – исключено. Одноклассник, с которым они как-то подрались, – исключено. Угрожающего вида местные мигранты, привлекавшиеся за мелкие правонарушения, – исключено.

И все. Больше никаких идей. Ни единого подозреваемого и ни малейшего представления, почему Кристофер вообще оказался на территории Святой Килды. А потом все сошло на нет – все меньше времени, все меньше людей. Никто не заявил бы этого прямо, все-таки жертвой был подросток, но на практике дело закрыли. К настоящему моменту все документы хранятся в архивах отдела убийств. Рано или поздно до начальства дойдут какие-нибудь скандальные намеки из прессы, дело откопают и подбросят нам, в бар “Последний шанс”.

Холли пригладила лацкан.

– Вы ведь знаете про Криса Харпера, да?

– Да, – кивнул я. – Ты тогда уже училась в Святой Килде?

– Ага. Я там с первого года. А сейчас уже на четвертом.

И опять замолчала, вынуждая меня делать очередной шаг. Один неверный вопрос – и она уйдет, разочарованная во мне: слишком старый, очередной бесполезный взрослый, который не в состоянии ничего понять. Я осторожно прощупал почву:

– Ты живешь в пансионе?

– Да, последние два года. Но только с понедельника по пятницу. На выходные уезжаю домой.

В какой же день это произошло, не помню.

– Ты была в школе в ту ночь, когда это случилось?

– В ночь, когда убили Криса.

Короткая вспышка раздражения. Папина дочка: не выносит, когда ходят вокруг да около, – во всяком случае, когда это делают другие.

– В ночь, когда убили Криса, – согласился я. – Ты была там?

– Там я, естественно, не была. Но в школе – да.

– Ты что-то видела? Или слышала?

Вновь раздраженно, на этот раз куда более выразительно:

– Меня об этом уже спрашивали. Следователи. Они допросили нас, не знаю, тысячу раз, не меньше.

– Но с тех пор ты могла что-то припомнить, – примирительно сказал я. – Или передумать насчет того, о чем следует промолчать.

– Я не дура. И в курсе про все ваши штуки. Забыли? – Она уже готова была развернуться к двери.

Сменим тактику.

– Ты была знакома с Крисом?

Холли успокоилась.

– Постольку-поскольку. Наши школы сотрудничают, поневоле познакомишься. Мы не дружили, ничего такого, просто наши компании зависали вместе пару раз.

– Что он был за человек?

Пожимает плечами:

– Парень как парень.

– Он тебе нравился?

Вновь движение плечами:

– Нормальный.

Дело в том, что я немного знаю папочку Холли. Фрэнк Мэкки работает под прикрытием. Столкнешься с ним нос к носу – он увильнет; зайдешь сбоку – ринется в лоб. Я сказал:

– Ты пришла, потому что хотела мне что-то сообщить. Я не намерен играть в угадайку, в которой все равно не смогу победить. Если ты не уверена, что готова говорить, уходи и возвращайся, когда надумаешь. Если все же готова, выкладывай.

Холли явно понравился такой подход. Она едва не улыбнулась в ответ, но просто кивнула.

– Есть такая доска, – сказала она. – У нас в школе. Доска объявлений. На верхнем этаже, напротив художественной мастерской. Ее называют Тайное Место. Если у тебя есть тайна, ну, там, ненавидишь своих родителей, например, или тебе нравится какой-нибудь парень, можешь написать про это на бумажке и прикрепить туда.

Спрашивать зачем, видимо, бессмысленно. Девочки-подростки – понять невозможно. У меня есть сестры. Я давно отучился задавать лишние вопросы.

– Вчера вечером мы с девчонками занимались в мастерской – работали над проектом. Я забыла там наверху свой телефон, но вспомнила про него только после отбоя, поэтому вчера за ним не вернулась. И пошла туда сегодня с утра пораньше, еще до завтрака.

Слишком гладко излагает – не моргнув глазом, ни тени нерешительности. Будь это другая девчонка, я бы сразу сказал, что все это чушь собачья. Но Холли существо опытное, да к тому же у нее такой папаша – с него станется снимать показания всякий раз, стоит ей опоздать вечером домой.

– Я глянула на доску, – продолжала Холли. Наклонилась к своему рюкзаку, открыла. – Просто по пути к мастерской.

Вот оно: рука замерла над зеленой папкой. Она помедлила, не глядя на меня. Волосы, связанные в хвост, упали, скрывая профиль. Занервничала наконец-то. Не такие уж мы холодные и невозмутимые, оказывается. Потом она выпрямилась и вновь встретилась со мной взглядом, лицо опять непроницаемое. Вытянула руку, вручая мне зеленую папку. И отдернула, едва я коснулся ее, так стремительно, что я едва не выронил.

– Вот это было на доске.

На папке надпись: “Холли Мэкки, 4Л, Обществоведение”. Внутри – прозрачный пластиковый конверт. В нем – канцелярская кнопка, свалившаяся в самый угол, и фотография.

Его я узнал гораздо быстрее, чем саму Холли. Это лицо неделями не сходило с первых полос всех изданий и с телевизионных экранов, красовалось во всех полицейских сводках.

Снимок, правда, другой. Парня застигли в момент, когда он обернулся, глядя через плечо. Слегка размытый фон – желтые осенние листья. Весело смеется. Симпатичный. Блестящие каштановые волосы, зачесанные, как у поп-музыканта, но густые, изогнутые книзу брови, делали его похожим на забавного щенка. Кожа чистая, щеки румяные; всего несколько веснушек на скулах, и только. Подбородок, который вполне мог с годами стать мужественным, если бы ему дали время. Широкая улыбка, от которой разбегаются мелкие морщинки вокруг глаз и носа. Немножко нахальный, немножко милый. Юный и все прочее, что всплывает в сознании, когда вы слышите слово “юный”. Летняя влюбленность, герой для младшего брата, пушечное мясо.

А прямо на его голубой футболке, чуть ниже лица, наклеены буквы, вырезанные из книжки, – прилеплены с большими промежутками, как в записках о выкупе. Краешки аккуратные, вырезано тщательно.

Я знаю, кто его убил.

Холли молча смотрела на меня.

Я перевернул конверт. Обычная белая карточка, такую можно купить где угодно, чтобы напечатать свою фотографию, например. Никаких других подписей, ничего.

– Ты это трогала руками? – спросил я.

Выразительно закаченные к потолку глаза.

– Разумеется, нет. Я вернулась в мастерскую, нашла это, – она показала на конверт, – и деревянный ножик. Подцепила ножом кнопку, вытащила, а записку подхватила в конверт.

– Отличная работа. А что потом?

– Спрятала под блузку, а у себя в комнате сунула в папку. Потом сказалась больной и улеглась обратно в кровать. Пришла медсестра, я наплела ей чего-то, а потом смылась потихоньку из школы и явилась сюда.

– Почему?

Холли возмущенно вытаращила глаза:

– Потому что я думала, что вы, парни, захотите это узнать. Если вам пофиг, я просто выкину все это к черту и вернусь в школу, пока там не обнаружили, что я сбежала.

– Мне не пофиг. Я просто в восторге, что ты это обнаружила. Мне лишь интересно, почему ты не отнесла карточку учителям или своему отцу.

Короткий взгляд на стенные часы (заодно заметила видеокамеру):

– Черт. Вот и напомнили. На перемене медсестра опять припрется проверить, как я, и если не найдет меня на месте, они там все просто взбесятся. Не могли бы вы позвонить в школу, сказать, что вы мой отец и я сейчас с вами? Типа, мой дедушка помирает, и вы позвонили мне сообщить, а я мгновенно сорвалась, никому ничего не сказав, потому что не хотела, чтобы меня направили к школьному психологу поговорить о моих чувствах.

Все предусмотрела, однако.

– Хорошо, я позвоню в школу. Но не собираюсь представляться твоим отцом. (Гневное фырканье Холли.) Я просто сообщу, что ты кое-что передала нам, и поступила очень правильно. Это защитит тебя от лишних расспросов, верно?

– Ну ладно. Но вы хотя бы можете сказать, что мне запрещено обсуждать это с кем бы то ни было? Чтобы они не приматывались?

– Без проблем. – Крис Харпер весело и обаятельно смеется надо мной, в развороте его плеч достаточно энергии, чтобы поднять на ноги пол-Дублина. Я сунул его обратно в папку, закрыл. – Ты кому-нибудь уже рассказала? Может, своей лучшей подружке? Все нормально, даже если так, мне просто нужно знать.

Тень скользнула по тонким скулам Холли, она вдруг стала как-то старше и сложнее, что ли. В голосе тоже появились иные интонации.

– Нет, я никому ничего не говорила.

– О’кей. Сейчас я позвоню в школу, а потом запротоколирую твое заявление. Хочешь, чтобы присутствовал кто-нибудь из твоих родителей?

Она мгновенно пришла в себя.

– О боже, нет. Что, кто-то обязательно должен тут сидеть? Вы не можете просто так взять и записать?

– Сколько тебе лет?

Она прикинула, не соврать ли. Но отказалась от этой идеи.

– Шестнадцать.

– Нам нужен твой законный представитель, взрослый. Чтобы я тебя не напугал и не смущал.

– Вы меня не смущаете.

Еще бы, черт побери.

– Да, я знаю. Но такие уж у нас правила. Ты побудь пока здесь, налей себе чашечку чаю, если пожелаешь. Я вернусь через пару минут.

Холли плюхнулась на диван. Почти свернулась в клубок: ноги затолкала под себя, руки скрестила. Перебросила хвостик вперед и начала его нервно покусывать. В комнате жарища, как обычно, но ей словно зябко. И даже вслед мне не глянула.

В отделе сексуальных преступлений, двумя этажами ниже, есть дежурный социальный работник. Я вызвал ее, записал показания Холли. Потом, уже в коридоре, спросил эту тетку, не отвезет ли она Холли обратно в Святую Килду, – Холли в благодарность метнула в меня уничтожающий взгляд.

– Так твое школьное начальство убедится, что ты и в самом деле сотрудничаешь с полицией, – пояснил я. – Что это не твой парень им звонил. Меньше мороки.

Она скривила такую физиономию, что любому ясно: слукавить мне не удалось.

Она не спрашивала, что будет дальше, как мы поступим с новой информацией. Понимала, какие у нас правила. Бросила на прощанье:

– До скорого.

– Спасибо, что пришла. Ты действительно правильно поступила.

Холли промолчала. Только улыбнулась уголком рта, отчасти саркастично, отчасти нет.

Я смотрел, как они удаляются по коридору. Холли шествовала с идеально прямой спиной, а социальная тетка семенила рядом, тщетно пытаясь затеять разговор, как вдруг меня осенило: она же так и не ответила на вопрос. Ловко вильнула в сторону, как заправский роллер, и продолжила в своем направлении.

– Холли.

Она обернулась, поправляя лямку рюкзака. Насторожилась.

– Я тебя уже спрашивал. Почему ты принесла это мне?

Холли изучала меня. Такой взгляд выбивает из равновесия.

Знаете, когда кажется, что портрет следит за тобой.

– Тогда, давно, – сказала она, – весь тот год все словно по минному полю крались. Будто стоит им произнести одно неверное слово, я тут же психану, случится нервный срыв и меня увезут в смирительной рубашке и с пеной изо рта. Даже папа – он притворялся, что абсолютно спокоен, но я же видела, что он весь на нервах, постоянно. Это было просто… ну, ааааррррр! (Рычащий звук чистой ярости, пальцы судорожно растопырены.) Вы были единственным, кто не вел себя так, будто я в любой момент могу спятить от страха. Вы были просто, типа, ну, о’кей, это отстой, да, но подумаешь, с людьми случаются истории и похуже, и ничего, все как-то справляются, никто пока не помер от этого. Так что давай побыстрее покончим с этим делом.

Крайне важно продемонстрировать отзывчивость и участие юному свидетелю. У нас на эту тему проводят семинары и тренинги, даже презентации в Power Point, если повезет. А я просто помню, каково это – быть пацаном. Большинство людей обычно забывают. Легкий намек на сочувствие – чудно. Чуть больше сочувствия – великолепно. Еще больше – и ты уже мечтаешь, как бы вмазать кому-нибудь в кадык.

– Быть свидетелем и вправду противно. Для кого угодно. Но у тебя это получилось лучше многих.

На этот раз в улыбке ни тени сарказма. Нечто иное, много всего, но не сарказм.

– Вы можете объяснить в школе, что я вовсе не напугана? – спросила Холли у социального работника, которая торопливо изображала дополнительное сочувствие, чтобы скрыть недоумение. – Вот прямо нисколечко?

И ушла.

Кое-что важное обо мне: у меня есть планы.

Первое, что я сделал, распрощавшись с Холли и социальной теткой, – отыскал в системе файл с делом Харпера.

Главный следователь: Антуанетта Конвей.

Казалось бы, ну женщина в отделе убийств, что тут скандального. Да вообще ничего особенного, если так подумать. Но большинство ветеранов у нас принадлежит к старой школе – как, впрочем, и большинство молодежи. Равенство – тоненький налет на вековых принципах, поскреби ногтем, и мгновенно сойдет. Ходят сплетни, что Конвей заполучила это местечко, перепихнувшись кое с кем, другие поговаривают, что просто попала в струю. Она и впрямь особенная, не какая-нибудь одутловатая ирландская курносая деревенщина, нет, – смуглая кожа, точеные скулы и нос, иссиня-черные блестящие волосы. Какая досада, что она не в инвалидном кресле, сплетничал народ, а то бы уже стала комиссаром.

Я был знаком, назовем это так, с Конвей задолго до того, как она прославилась. В колледже она была двумя годами младше меня. Высокая девчонка, волосы собраны в тугой хвост. Сложена как бегунья – длинные конечности, длинные мышцы. Подбородок всегда чуть приподнят, плечи отведены назад. Первую неделю вокруг Конвей крутилось много парней – норовили услужить, помочь, познакомиться, быть обаятельными и дружелюбными, и вроде чистая случайность, что другим девчонкам, с рядовой внешностью, почему-то не досталось такого же внимания. Неизвестно, как она их отшила, но уже через неделю парни перестали к ней подкатывать. И принялись поливать ее дерьмом.

Училась двумя годами младше. Перешла из патрульных в следователи годом позже меня. Попала в отдел убийств в то же время, когда меня перевели в Нераскрытые Дела.

Висяки – это в целом неплохо. Просто оструительно хорошо для такого парня, как я: настоящий дублинский пролетарий, первый из всей семьи сдал выпускные школьные экзамены, получил полноценное среднее образование, а не пошел в техническое училище. К двадцати шести отучился, в двадцать восемь ушел из отдела общих расследований и стал инспектором в полиции нравов – папаша Холли замолвил за меня словечко. В отдел нераскрытых преступлений я попал на той неделе, когда мне исполнилось тридцать, надеясь, что на этот раз, напротив, обошлось без протекции, но, боюсь, ошибался. Сейчас мне тридцать два. Пора двигаться дальше.

Нераскрытые Дела – это хорошо. Но Убийства – лучше.

Тут отец Холли мне не помощник, даже если бы я попросил. Босс убойного отдела терпеть его не может. От меня он тоже не в восторге.

Взять тот случай, где Холли была свидетелем. Произвел тогда арест я. Я зачитал права, я застегнул наручники, я подписал отчет об аресте. Но в то время я был просто мелкой сошкой на подхвате: обязан передать выше по инстанции любую стоящую информацию, которая мне попалась, а потом вернуться в дежурку и как пай-мальчик печатать никчемные показания. Но я все-таки арестовал его сам. Я это заслужил.

Вот еще одна важная моя черта: понимаю, когда выпал мой шанс.

Тот арест, вкупе с поддержкой Фрэнка Мэкки, позволил мне выбраться из общего отдела. Тот арест дал мне шанс попасть в Нераскрытые. И именно тот арест закрыл для меня путь в отдел убийств.

Одновременно со щелчком наручников я услышал щелчок закрывшейся двери. Вы имеете право хранить молчание, и я понимал, что попал в черный список тех, кому в обозримом будущем не светит в Убийства. Но если бы я отдал тот арест другому, я бы точно оказался в тупиковом списке навечно приговоренных пялиться в стену дежурного отделения, печатая показания людей, которые ничего не видели и не слышали. Все, что вы скажете, будет запротоколировано и может быть использовано в качестве доказательства. Щелк.

Видишь шанс – и цепляешься за него. Я был уверен, что рано или поздно засов отодвинется.

Прошло семь лет, и эта уверенность уже начинала колебаться.

Отдел убийств – это конюшня чистопородных скакунов. Это шик и глянец, легкое поигрывание рельефных мышц, от которого замирает дыхание. Отдел убийств – это тавро на твоем плече, как татуировка элитного армейского подразделения, как гладиаторский знак, это признание на всю жизнь: один из нас, избранных.

Я хочу в Убийства.

Можно было бы переслать карточку и показания Холли прямиком Антуанетте Конвей, с соответствующей сопроводительной запиской, – и все, конец истории. А еще лучше было бы позвонить ей в ту же секунду, как Холли вытащила из папки карточку, и передать Конвей обеих.

Ну уж нет. Это мой шанс – мой единственный шанс.

Второе имя из дела Харпера: Томас Костелло. Старая рабочая лошадка из Убийств. Двести лет в строю, два месяца в отставке. Как только в Убийствах открывается вакансия, я сразу же узнаю. Антуанетта Конвей пока не выбрала нового напарника. Все еще работает в одиночку.

Я пошел к боссу. Он сразу просек, к чему я клоню, и ему понравилась идея – мы таким образом оказывались причастны к громкому расследованию. И прикинул, как это может сказаться на бюджете следующего года. Я ему, конечно, нравился, но не настолько, чтобы тосковать по мне. И он не видел проблемы в том, чтобы направить меня в отдел убийств, дабы вручить Конвей лично поздравительную открыточку. Обратно можешь не спешить, посоветовал босс. Если в Убийствах пожелают, чтобы ты у них остался, пускай оставляют.

Понятно, что Конвей я ни к чему. Но она все равно меня получит.

Конвей проводила допрос. Я сел за пустой стол в отделе, потрепался с парнями. Буквально парой слов перекинулся, в Убийствах народ занятой. Входишь туда – и сразу сердце частит. Телефоны звонят, компьютеры щелкают, люди снуют туда-сюда – неторопливо, но очень деловито. Но кое у кого все же нашлась минутка хоть по плечу меня хлопнуть, спросить, что да как. Ищешь Конвей? То-то она целую неделю никому не отрывала яйца – видно, кто-то у нее все же завелся. Правда, не подумал бы, что она по части мужиков. Ты нас всех спас, парень. Прививки сделал? БДСМ-костюмчик надел?

Они тут все чуть старше меня, одеты стильненько. Я усмехался, но все же старался помалкивать.

– Странно, что она связалась с рыжим.

– Ну, у меня хотя бы есть волосы. Никому не нужен лысый хрен вроде тебя.

– У меня дома есть роскошная цыпочка, которая считает иначе.

– Вчера ночью она так не думала.

Помалкивал, короче, более-менее.

Антуанетта Конвей вошла, держа в руках стопку бумаг, захлопнула дверь локтем. Ринулась к своему столу.

Все та же стремительная походка, не отставай или проваливай. Высокая, как я, шесть футов, причем это намеренно: несколько дюймов роста за счет каблуков, наступит – хана вашему пальцу. Черный брючный костюм, недешевый, что там – шикарный, точно по фигуре; ни малейшей попытки скрыть форму длинных ног, изгибы бедер. Всего лишь проходя по отделу, она полудюжиной разных способов словно говорила: только попробуй вякнуть.

– Он признался, Конвей?

– Нет.

– Ц-ц. Теряешь хватку.

– Он не подозреваемый, дебил.

– И это тебя останавливает? Хороший удар в пах, и дело в шляпе – признание.

Не совсем обычная дружеская перепалка. Напряжение в воздухе, опасные уколы, почти на грани. Не могу сказать, в ней было дело, или просто день такой выдался, или у них в отделе всегда такая обстановка. В Убийствах всё по-другому. Ритм быстрее и безжалостнее, канат тоньше и натянут выше. Один неверный шаг – и тебе конец.

Конвей рухнула в кресло, тут же потянулась к компьютеру.

– Здесь твой дружок, Конвей.

Ноль внимания.

– Что, и миловаться не будете, он даже поцелуйчика не заслужил?

– Что за дерьмо ты несешь, придурок?

Шутник ткнул пальцем в меня:

– Он весь твой.

Конвей наконец меня заметила. Ледяной взгляд, темные глаза, пухлые губы плотно сжаты. Никакого макияжа.

– Ну?

– Стивен Моран. Нераскрытые Преступления. – Я протянул ей конверт с доказательством. Слава богу, что я не один из тех, кто приматывался к ней на курсах. – Вот это попало ко мне сегодня.

Она прочла надпись на фото, не меняя выражения лица. Обстоятельно рассмотрела карточку с обеих сторон, прочла показания.

– Ах, эта, – сказала, добравшись до имени Холли.

– Вы ее знаете?

– Допрашивала ее в прошлом году. Пару раз. Натерпелась по полной. Наглая маленькая стерва. Они все там такие, в этой школе, но она – из худших. С ней говорить как зубы драть.

– Вы считаете, ей что-то известно?

Проницательный взгляд, приподняла лист с показаниями:

– Как ты этого добился?

– Холли Мэкки была свидетелем по делу, с которым я работал в 2007-м. Мы с ней тогда поладили. Даже больше, чем я надеялся, судя по всему.

Конвей приподняла бровь. Она слышала про то дело. Что означало, слышала и обо мне.

– О’кей, – без всякой интонации, – спасибо.

Она развернулась в своем кресле, потыкала в кнопки телефона. Прижала трубку подбородком, откинулась на спинку кресла, перечитывая показания.

Хамка, моя матушка именно так назвала бы Конвей. Эта ваша Антуанетта — и косой взгляд исподлобья – немножко хамовата. Как бы не о ней лично или не только о ней, в целом о ее происхождении, и все такое. Акцент, взгляд, манеры. Дублин, кварталы бедноты; всего несколько минут ходьбы от тех мест, где я вырос, но в то же время – многие и многие мили. Мрачные многоэтажки. Граффити “под ИРА” и лужи мочи. Мусор. Отбросы общества. Люди, которые в жизни не сдали ни одного экзамена, но до буковки знали все лазейки в схемах начисления социальной помощи и с точностью до тысячных подсчитывали суммы своих пособий. Люди, которые не одобрили бы выбор профессии Конвей.

Некоторым нравится хамство. Им кажется, это круто, это и есть реальная жизнь, а если надо, от него легко избавиться и освоить приличные манеры и культурное произношение. Но хамство не выглядит так уж обаятельно, если вы выросли рядом с ним и вся ваша семья барахталась из последних сил, лишь бы только удержаться на поверхности. Я люблю деликатность, людей спокойных и мягких, мягких как бархат.

Я напомнил себе: вовсе не обязательно становиться лучшим другом Конвей. Достаточно быть просто полезным, полезным настолько, чтобы попасть в поле ее начальственного радара, и действовать дальше.

– Софи. Это Антуанетта. – Оказывается, когда она говорит с кем-то, ей приятным, голос меняется, становится мягче, в углах рта появляется на-многое-готова улыбочка, она почти кокетничает. Сразу становится моложе, к такой девчонке можно и подкатиться в баре, если набраться смелости.

– Да, хорошо. А у тебя? Слушай… У меня тут для тебя фото… Нет, дело Харпера. Меня интересуют отпечатки, но не могла бы ты заодно проверить и саму фотографию, а? На что снимали, когда, где, на чем распечатана. Все, что сумеешь выяснить. – Она поднесла конверт поближе к глазам. – И на ней наклеены слова. Вырезанные откуда-то, как в письмах про выкуп. Попробуй выяснить, откуда их вырезали, ладно? Да, знаю. Но сотвори для меня чудо. Пока, увидимся.

И повесила трубку. Вытащила из кармана смартфон, сфотографировала карточку: лицевая сторона, оборотная, поближе, подальше, детали. Отошла к принтеру в углу, распечатала. Вернулась за стол и недоуменно уставилась на меня.

Я не смутился.

– Ты все еще здесь?

– Я хотел бы работать с вами вместе над этим делом, – ответил я.

Усмешка.

– Не сомневаюсь. – Она уселась обратно в кресло, вытащила из ящика стола еще один конверт.

– Вы же сами сказали, что вам не удалось ничего добиться от Холли Мэкки и ее одноклассниц. Но мне она доверяет, даже симпатизирует, настолько, что принесла мне это. И если она согласилась со мной поговорить, наверняка убедит и своих подружек со мной побеседовать.

Конвей поразмыслила, чуть вращаясь в своем кресле из стороны в сторону.

– Ну что вы теряете? – настаивал я.

Может, акцент сыграл свою роль. Большинство копов родом из маленьких городков, из деревень; никто не любит хитроумных дублинцев, которые считают себя центром вселенной, когда всем известно, что на самом деле пуп земли – их родной Баллигленжопинг. А может, ей нравилось то, что она обо мне слышала. Как бы то ни было, она написала на конверте имя, сунула внутрь карточку. Сказала:

– Я отправляюсь в школу посмотреть на эту их доску, побеседовать кое с кем. Можешь поехать со мной, если хочешь. Если окажешься полезен, потолкуем, что делать дальше. Если нет – можешь проваливать обратно в свои Нераскрытые Преступления.

У меня хватило ума не завопить “Ура!”, поэтому я произнес лишь:

– Звучит неплохо.

– Тебе не нужно позвонить мамочке и сказать, что не вернешься домой?

– Мой босс в курсе. Нет проблем.

– Отлично, – констатировала Конвей. Решительно отодвинула стул. – Введу тебя в курс дела по дороге. За рулем буду я.

Кто-то тихонько многозначительно присвистнул нам вслед. Сдавленные смешки. Конвей даже не обернулась.

2

В первое воскресенье сентября пансионерки школы Святой Килды возвращаются с каникул. Они возвращаются в школу под ясным голубым небом, и лишь крошечные клинья птичьих стай, мелькающие в самом уголке картины, нарушают ее все еще летнее настроение. Возвращаются, радостно вереща, вопя свои приветы с тремя восклицательными знаками, напрыгивая друг на друга с объятиями в коридорах, пахнущих свежей краской и сонной летней пустотой; возвращаются с облупившимся загаром и летними приключениями, новыми прическами и выросшей грудью, из-за которой сначала кажутся чужими и отстраненными даже закадычным подружкам. И вот уже мисс Маккенна завершила свою приветственную речь; чайники и гостевое печенье убрали; родители разомкнули прощальные объятия и покончили с досадными наставлениями по поводу домашних заданий и сквозняков; несколько первогодок поплакали; последние забытые вещи возвращены на места, шум отъезжающих автомобилей все тише, глуше и, наконец, совсем растворяется в далеком внешнем мире. И все, что осталось, – девочки-пансионерки, кастелянша, пара сотрудниц, которым не повезло в первый же день вытянуть короткую соломинку, и собственно школа.

На Холли навалилось столько новостей и новых ощущений, что ей остается только держаться, сохранять непроницаемое лицо и надеяться, что рано или поздно она привыкнет. Она проволокла чемодан по плитке незнакомых коридоров жилого крыла в свою новую спальню; жужжание колес эхом разносилось под высокими потолками. Повесила на свой крючок желтые полотенца, расстелила на своей кровати одеяло в желто-белую полоску, все еще хранящее запах пластиковой упаковки и аккуратные фабричные складки. Их с Джулией кровати стоят у окна, Селена с Беккой все-таки позволили им выбрать. Отсюда, через стекло, под новым углом, территория школы выглядит по-другому: таинственный сад, полный укромных закутков, которые можно исследовать и использовать, если ты достаточно проворна.

Даже столовая выглядит иначе. Холли привыкла видеть ее в обеденные часы, бурлящую народом, трескотня и толчея, все перекрикиваются через столы, одной рукой едят, другой строчат эсэмэски. А в первый день ко времени ужина суета уже иссякла, девчонки сбиваются в маленькие кучки между длинными рядами пустых столов, лениво ковыряются в салате и фрикадельках, и в воздухе висит невнятное бессмысленное бормотание. Свет мягче, чем во время обеда, и почему-то вечером столовский запах гораздо сильнее, запах тушеного мяса и уксуса, нечто среднее между аппетитным и тошнотворным.

Впрочем, не все тихо бормочут себе под нос. Джоанна Хеффернан, Джемма Хардинг, Орла Бёрджесс и Элисон Малдун сидят через два стола от них, но Джоанна считает само собой разумеющимся, что все окружающие просто мечтают услышать каждое слово, исходящее из ее уст, и даже если это не так, большинство предпочитает с ней не связываться.

– Ну привет, это же написано в “Элль”, ты что, не читала? Это должно быть ваще обалденно, и, слушай, без обид, Орл, но согласись, тебе бы очень пригодился офигенный эксфолиатор!

– О боже. – Джулия морщится и выразительно потирает ухо, обращенное в сторону Джоанны. – Надеюсь, за завтраком она так не орет. А то я с утра не человек.

– А что такое эксфолиатор? – интересуется Бекка.

– Такая штука для кожи, – поясняет Селена. Джоанна и ее подружки используют каждый совет модных журналов по поводу того, что нужно делать с кожей, волосами и целлюлитом.

– Звучит как название удобрения.

– Как оружие массового поражения, – уточняет Джулия. – А они – армия дроидов-пиллеров, выполняющих приказы властелина. Эксфолиируем всё!

Она произносит это металлическим голосом да́лека[2], достаточно громко, чтобы Джоанна и компания резко обернулись, но к тому моменту Джулия уже цепляет на вилку пару фрикаделек и спрашивает Селену, не напоминает ли ей эта картинка вареные глазные яблоки, словно и думать не думает о Джоанне. Ледяной взгляд Джоанны обшаривает зал; затем она отворачивается к своей тарелке, тряхнув гривой так, будто она звезда и ее снимают папарацци.

– Эксфолиируем всё, – гудит Джулия, а потом продолжает обычным голосом как ни в чем не бывало: – Да, Хол, я все хотела спросить, твоя мама нашла те сетки для стирки?

Подруги давятся смехом.

– Извините, – гневно рявкает Джоанна. – Вы что-то мне сказали?

– Они у меня в чемодане, – отвечает Холли. – Когда разберу вещи, я… Кто, я? Ты меня спрашиваешь?

– Да неважно, кого угодно. Какие-то проблемы?

Джулия, Холли и Селена смотрят абсолютно невинно. Бекка набила полный рот картошки, чтобы скрыть свой страх, помноженный на восторг, и не расхохотаться в голос.

– Фрикадельки отстойные? – высказывает предположение Джулия.

И мгновение спустя – хохот.

Джоанна тоже смеется, а вслед за ней и прочие Далеки, но глаза остаются все такими же ледяными.

– Смешная ты.

Джулия морщит нос:

– О-о-о, благодарю. Я старалась!

– Хорошая мысль, – замечает Джоанна, – продолжай стараться. – И возвращается к своему ужину.

– Эксфоли…

На этот раз Джоанна почти поймала ее. Селена поспевает вовремя:

– У меня есть запасные сеточки, если вам нужно, девчонки. – Лицо сводит от сдерживаемого смеха, но она повернулась спиной к Джоанне, а голос спокойный и уверенный, никакого намека на веселье. Лазеры Джоанны сканируют окружающее пространство в поисках наглеца.

Бекка чересчур поспешно забрасывала в себя еду и в результате вдруг оглушительно громко рыгает. Она смущенно вспыхивает, но зато трем остальным подругам это дает долгожданный повод: они заходятся от смеха, утыкаясь головами друг в друга и едва не падая под стол.

– Боже правый, – высокомерно поджимает губы Джоанна, – ты просто омерзительна.

Она отворачивается, и вся ее отлично натасканная банда немедленно следует примеру атаманши, синхронно отвернувшись и поджав губки. Что вызывает новый взрыв хохота. Джулия давится фрикаделькой, краснеет и кашляет в салфетку, а подружки сползают со стульев, изнемогая от смеха.

Когда веселье в конце концов стихает, до них вдруг доходит осознание собственной дерзости. Прежде они старались ладить с Джоанной и ее компанией – весьма благоразумно.

– Что это было? – тихонько спрашивает Холли у Джулии.

– Что? Если бы она не перестала завывать насчет этого тупого “ухода за кожей”, у меня бы барабанные перепонки расплавились. И вот, пожалуйста – сработало.

Далеки съежились над своими подносами, бросая по сторонам подозрительные взгляды и демонстративно понизив голоса.

– Но ты ее почти взбесила, – шепчет Бекка, испуганно выкатив глаза.

– И что? – пожимает плечами Джулия. – Что она мне сделает, расстреляет? Где написано, что я должна терпеть эту стерву?

– Просто расслабься, и все, – советует Селена. – Если хочешь войны с Джоанной, у тебя впереди целый год. Нет нужды портить сегодняшний вечер.

– Да что такого-то? Мы вроде никогда и не были подругами?

– И врагами мы тоже никогда не были. А теперь тебе ведь придется жить рядом с ней.

– Вот именно. – Джулия разворачивает поднос, чтобы удобнее было дотянуться до фруктового салата. – Похоже, меня ждет веселый год.

За высокой стеной, тенистой улицей и еще одной высокой стеной воспитанники школы Святого Колма тоже вернулись с каникул. Крис Харпер бросил на кровать свое красное одеяло, развесил одежду в своем отделении гардероба, напевая непристойную версию школьного гимна новообретенным низким хрипловатым голосом, и радостно улыбнулся, когда соседи по комнате подхватили песню, дополнив ее соответствующими жестами. Прилепил пару постеров над кроватью, поставил на тумбочку новое семейное фото, завернул в старое драное полотенце многообещающий пластиковый пакет и засунул его поглубже в чемодан, а чемодан затолкал на гардероб. Оценил в зеркале, как свисает челка, и помчался на ужин с Финном Кэрроллом и Гарри Бейли. Все трое орут, нарочито громко хохочут, дружески подталкивают друг друга, хватая за руки, проверяя, кто стал сильнее по итогам прошедшего лета. Крис Харпер полностью готов к новому учебному году, дождаться не может начала; у него масса планов.

Жить ему остается восемь месяцев и две недели.

– Итак, что дальше? – спрашивает Джулия, когда они покончили с фруктовым салатом и отнесли свои подносы на стойку. Из загадочных глубин кухни доносится позвякивание посуды и перепалка на неизвестном языке, вероятно польском.

– Что угодно, – отзывается Селена. – Пока не засадят за уроки, есть время прошвырнуться в торговый центр или, если парни из Колма играют в регби, можно сходить посмотреть. Но до следующих выходных нам нельзя покидать территорию школы. Так что остается общая гостиная или…

Она уже направляется к выходу, и Бекка с ней. Холли и Джулия спешат следом.

Все еще светло. Школьная территория – это сплошная зелень, тянущаяся вдаль. Вплоть до нынешнего момента парк был зоной, куда Холли и Джулии ходить не полагалось; не то чтобы строжайше запрещено, нет, но девочки, не жившие в пансионе, могли попасть туда только во время обеда, а на это никогда нет времени. Но сейчас перед ними словно отодвинулась стена из матового стекла: цвета ослепительны, каждая птичка поет собственную неповторимую песню, тени в кронах деревьев кажутся глубокими и прохладными, как колодцы.

– Вперед, – командует Селена и мчится по газону, словно он принадлежит лично ей. Бекка следом. Джулия и Холли бросаются вдогонку, в это зеленое буйство.

За железной калиткой, в гуще деревьев внезапно обнаруживается переплетение аллей и тропок, о которых Холли и не подозревала прежде. Солнечные блики, трепет листьев, сплетающиеся над головой ветви, взгляд выхватывает лиловые брызги цветов – трудно поверить, что всего в двух шагах от этого великолепия проходит автомобильная трасса. Впереди чуть в стороне – темная коса Бекки и золотистые локоны Селены, взметнувшиеся синхронно, когда они разом поворачивают к небольшому холмику за аккуратными шарами кустов, подрезанных неведомыми эльфами-садовниками, а потом обратно – из пятнистых зарослей на яркое солнце. Холли даже приходится на миг прикрыть ладонями глаза.

Полянка совсем маленькая, просто кружок стриженой травы в кольце высоких кипарисов. Здесь даже воздух абсолютно иной, прохладный и неподвижный. Звуки сюда проникают – ленивое воркование горлицы, жужжание насекомых, спешащих куда-то по своим насекомьим делам, – и растворяются, не оставляя ряби в эфире.

Селена, слегка запыхавшись, произносит:

– А еще можно посидеть тут.

– Вы нас никогда раньше не приводили сюда, – говорит Холли. Селена и Бекка переглядываются и молча пожимают плечами. На миг Холли чувствует себя почти преданной – Селена и Бекка живут в пансионе уже два года, но ей никогда прежде не приходило в голову, что у них могут быть свои секреты, – однако тут же понимает, что теперь и она посвящена в общую тайну.

– Иногда кажется, что вот-вот сойдешь с ума, если не найдешь местечка, где можно спрятаться, – поясняет Бекка. – Мы обычно приходим сюда.

Она плюхается на траву, по-паучьи переплетя тонкие ноги, и встревоженно смотрит снизу вверх на Холли и Джулию, крепко стиснув руки, как будто вручила им эту полянку в качестве приветственного подарка и не уверена, что угодила.

– Потрясающе, – ахает Холли. Она вдыхает аромат скошенной травы, свежей влажной земли; вот след кого-то дикого – кажется, здесь проходит звериная тропа – от одного ночного лежбища до другого. – И никто больше здесь не бывает?

– У всех свои местечки, – объясняет Селена. – И мы туда не суемся.

Джулия оборачивается, провожая взглядом птиц, кружащих в небе и выстраивающихся в свои клинья.

– Мне нравится, – говорит она. – Очень нравится. – И усаживается на траву рядом с Беккой. Бекка радостно улыбается и с облегчением выдыхает, руки ее расслабляются.

Они растянулись на травке, подвинувшись, чтобы солнце не слепило глаза. Трава густая, плотная и блестящая, как мех диковинного зверя, на ней приятно лежать.

– Боже, эта речь Маккенны, – ворчит Джулия. – “Ваши дочери уже получили прекрасный старт в жизни, поскольку сами вы такие образованные и культурные, и ведете здоровый образ жизни, и вообще супер что такое во всем вообще, и мы счастливы иметь возможность продолжить вашу блестящую работу по воспитанию следующего поколения”, и передайте пакетик, мне надо сблевнуть.

– Она каждый год произносит одну и ту же речь, – замечает Бекка. – До последнего слова.

– В первый год папа едва не увез меня сразу же домой из-за этой речи, – сообщает Селена. – Потому что это элитизм.

Отец Селены живет в какой-то коммуне в Килкенни и носит пончо ручной работы. Килду выбрала ее мама.

– Мой папа тоже так думает, – говорит Холли. – У него это было на лице написано. Я боялась, что он отпустит какую-нибудь шуточку, когда Маккенна закончила, но мама наступила ему на ногу.

– Да, это элитизм, – соглашается Джулия. – И что? В элитизме нет ничего дурного. Одни вещи лучше других вещей, а если прикидываешься, что это не так, ты вовсе не человек широких взглядов, а просто козел. Меня лично тошнит от другого, от того, как она подмазывается к родителям. Как будто мы все – продукты жизнедеятельности родителей, и Маккенна гладит их по головке и рассказывает, как хорошо они поработали, а они виляют хвостиками и лижут ей руку, только что не писаются от восторга. Да откуда ей знать? А что, если мои родители за всю жизнь не прочли ни одной книжки и кормили меня исключительно жареными батончиками “Марс”?

– Ей пофиг, – говорит Бекка. – Она просто хочет, чтобы они не переживали, что потратили кучу денег на то, чтоб от нас отделаться.

Повисает молчание. Родители Бекки работают в Дубае. Они даже сегодня не появились, Бекку привезла экономка.

– Хорошо, что вы здесь, – говорит Селена.

– Все еще не до конца верится, – признается Холли, и это только часть правды, но лучше, чем ничего. Ощущение реальности накатывает мимолетными вспышками между долгими периодами мутной отстраненности, белого шума, но эти вспышки достаточно ярки, чтобы затмить иные реальности в ее сознании, и тогда ей кажется, что она всю жизнь провела только здесь и не видела ничего другого. А потом все опять исчезает.

– А мне – так напротив, – вздыхает Бекка. Она улыбается, глядя в небо, и в голосе уже не слышно скрытой боли.

– Все наладится, – успокаивает Селена. – Просто нужно время.

Девчонки валяются на полянке, ощущая, как их тела мягко тонут в траве, как внутренние ритмы сливаются с пространством вокруг: тинк-тинк-тинк неведомой птицы, медленным скольжением солнечного луча сквозь кроны кипарисов. Холли пролистывает минувший день, как делала всякий раз, возвращаясь на автобусе домой из школы, выбирая фрагменты для пересказа: забавные эпизоды с довольно смелыми намеками для папы, что-нибудь, чтобы порадовать маму или – если Холли разругалась с ней, что в последнее время было почти ежедневно – чтобы вызвать ее возмущенное: Боже правый, Холли, как вообще можно такое произносить… а Холли при этом уныло закатывает глаза. Вдруг она понимает, что всего этого уже не будет. Картины каждого дня больше не обретут форму папиной усмешки или маминой приподнятой брови, все кончилось.

Сейчас ее дни будут определять другие люди. Холли смотрит на них и ощущает, как все изменилось сегодня, именно сегодняшний день она будет вспоминать и через двадцать лет, и через пятьдесят – день, когда Джулия сцепилась с Далеками, день, когда Селена и Бекка привели их с Джулией на поляну среди кипарисов.

– Нам, пожалуй, пора, – произносит Бекка, не шелохнувшись.

– Рано еще, – отзывается Джулия. – Ты же сказала, мы можем делать что хотим.

– Можем. В основном. Но по поводу новеньких они волнуются, им надо, чтобы все постоянно были у них на виду. Как будто иначе вы могли бы сбежать.

Они тихонько смеются. И Холли опять охватывает чувство реальности настоящего – шумный гусиный клин, вытянувшийся высоко в небе, ее собственные пальцы, утопающие в прохладном травяном ворсе, трепет ресниц Селены под ярким солнцем, и словно это – навечно, а все прочее – мираж, тающий на горизонте. На этот раз ощущение длится дольше.

Через несколько минут Селена говорит:

– Вообще-то Бек права. Пора идти. Если нас начнут искать…

То есть если кто-то из учителей придет на их поляну. Одна эта мысль пронзает позвоночник, подбрасывая их на ноги. Девочки тщательно отряхивают друг друга; Бекка выбирает зеленые травинки из волос Селены, поправляет ей прическу.

– Ладно, мне же еще надо разобрать вещи, – соглашается Джулия.

– Мне тоже, – вспоминает Холли. И представляет жилое крыло, высокие своды, под которыми скоро зазвучат нежные надмирные песнопения монахинь. Словно кто-то новый встал у кровати, накрытой желто-полосатым одеялом, дожидаясь своего часа: новая она; новые все они. Она чувствует, как перемены просачиваются сквозь кожу, вплетаются в пространство между атомами ее тела. Внезапно она понимает, зачем Джулия дразнила Джоанну за ужином. Сама она тоже изо всех сил сопротивлялась этому сбивающему с ног потоку, доказывая, что может сама решать, отдаваться ли ему, прежде чем он сомкнется над головой и унесет прочь.

Помни, что ты можешь вернуться домой в любой момент, когда захочешь, повторил отец в восьмидесятитысячный раз. Днем или ночью. Один телефонный звонок – и я буду у тебя в течение часа. Поняла?

Да я все поняла, я знаю, спасибо, в восьмидесятитысячный раз ответила Холли, если я передумаю, я позвоню тебе и сразу же вернусь домой. Но вплоть до настоящего момента ей не приходило в голову, что, возможно, все не так просто.

3

О на любила машины, эта Конвей. И разбиралась в них. На парковке прямиком направилась к винтажному черному MG, абсолютно роскошному. Гордость и отрада своего предыдущего владельца, он достался полицейскому управлению в наследство от одного из ушедших на пенсию детективов. Парень, который заведовал гаражом, не подпустил бы Конвей к машине и на пушечный выстрел, если бы она не знала, что делает. “Извините, детектив, трансмиссия барахлит, как насчет вооон того очаровательного “фольксвагена”?..” Но стоило ей взмахнуть рукой, он тут же бросил ей ключи.

С MG она обращалась как с любимым скакуном. Мы двинулись на юг, в фешенебельные районы. Конвей срезала углы в лабиринте улочек и ожесточенно давила на клаксон, когда пешеходы не успевали убраться с дороги достаточно быстро.

– Давай-ка сразу кое-что решим, – сказала она. – Это мое шоу. Есть проблемы с тем, чтоб получать приказы от женщины?

– Нет.

– Все так говорят.

– Я серьезно.

– Хорошо. – Она резко затормозила у кафе стремного вида, типа веганское, окна сто лет не мыли. – Принеси мне кофе. Черный, без сахара.

Мое эго не отличается хрупкостью и не развалится от отсутствия ежедневной разминки. Резво выскакиваю, два кофе с собой, даже заработал улыбку от грустной официантки.

– Пожалуйста, – сказал я, усаживаясь на пассажирское сиденье.

Конвей отхлебнула глоток.

– Дерьмовый вкус.

– Вы сами выбрали место. Хорошо, если не соевый.

Надо же, почти улыбнулась, но в последний момент все же сдержалась.

– Такой и есть. Выкидывай оба, не хочу, чтоб машина провоняла.

Урна была на другой стороне дороги. Опять наружу, аккуратно через оживленный поток, урна, через поток машин обратно на свое место. Начинаю понимать, почему Конвей все еще работает одна. Втопила педаль газа, прежде чем я успел захлопнуть дверь.

– Итак, – начала она. Вроде немного оттаяв, совсем немного. – Про дело знаешь? Хотя бы в общих чертах?

– Да.

В общих чертах про него знали даже уличные собаки.

– Значит, тебе известно, что мы никого не взяли. А почему? Что говорят насчет этого?

Слухов ходило много. Я же просто сказал:

– С некоторыми делами такое случается.

– Мы в тупике, вот почему. Знаешь, как бывает: есть место преступления, есть свидетели какие-никакие, про жизнь жертвы кое-что известно, и во всем этом надо найти зацепку. Но здесь ни хрена мы так и не нашли. – Конвей углядела в соседнем ряду просвет, которого хватило бы разве что мопеду, и резко крутанула руль, встраиваясь. – Если коротко, ни у кого не было причин убивать Криса Харпера. По всему выходит, что хороший был парень. Так, конечно, всегда говорят, но в этот раз, похоже, не врут. Шестнадцать лет, четвертый год в школе Святого Колма, живет в пансионе, местный, но его папаша решил, что сынок не получит всех преимуществ, которые дает обучение в школе Святого Колма, если не будет жить в пансионе. Такие места, они ведь в основном нужны, чтоб заводить связи; подружись с правильными людьми в Колме – и работать меньше чем за сотню штук в год не придется уже никогда. – Конвей скривила губы, демонстрируя, что она думает на этот счет.

– Толпа подростков в замкнутом помещении, всякое случается. Травля, например. Ничего такого, нет?

Через канал – и в Ратмайнс.

– Абсолютно. Крис был популярным парнем, куча друзей, никаких врагов. Пара драк, но для мальчишек его возраста это нормально; ничего серьезного, ничего, что нам помогло бы. Подружки не было, по крайней мере официально. Три бывших – рано они теперь начинают, – но никакой “настоящей большой любви”, пара свиданий с обнимашками в кино, и разбежались; все расставания – больше года назад и без обид с любой стороны, насколько мы смогли выяснить. С учителями он тоже ладил. Колобродил иногда, но скорее от избытка энергии. Мозги средненькие, не гений, но и не идиот; не усерднее прочих, но и не лентяй. С родителями не ссорился и вообще виделся нечасто. Одна сестра, гораздо младше, с ней тоже отношения нормальные. Мы всех как следует прижали – не потому что рассчитывали что-то найти, просто других вариантов не было. И ничего. Ни намека даже.

– Дурные привычки?

Конвей покачала головой:

– Тоже мимо. Приятели говорят, он изредка курил на вечеринках, и не только табак, а если удавалось раздобыть алкоголь, то бывало, что напивался вдрызг, но на момент смерти был кристально трезв. И следов наркотиков тоже не нашли, ни в организме, ни в вещах. Никаких азартных игр. В истории браузера на домашнем компьютере есть пара порносайтов – а чего еще ждать от подростка? Насколько мы смогли установить, самые страшные его грехи – изредка затяжка-другая травы и порно в интернете.

Лицо у нее было спокойным. Брови чуть насуплены, вся сосредоточена на дороге. Казалось, ей совершенно безразлично, что ни хрена они так и не нашли: так случилось, не повезло, нечего расстраиваться.

– Ни мотива, ни зацепок, ни свидетелей. Со временем мы начали гоняться за собственной тенью, допрашивали одних и тех же людей раз за разом. С одним и тем же результатом. А у нас были и другие дела, мы не могли себе позволить несколько месяцев бессмысленно колотиться лбом о стену. Так что я в конце концов закрыла это дело. Положила под сукно в надежде, что рано или поздно произойдет что-нибудь вроде сегодняшнего.

– Как вы оказались главным следователем? – спросил я.

Конвей плотнее нажала на педаль.

– В смысле, как такой пигалице дали такое большое дело? Надо ей было заниматься домашним насилием, да?

– Нет. Я имел в виду, что вы же новичок.

– И что? Хочешь сказать, мы поэтому ничего не нашли?

Значит, все-таки не безразлично. Скрывает, достаточно хорошо, чтоб парни на работе не догадались, но ей вовсе не все равно, еще как не все равно.

– Нет, я пытаюсь сказать…

– Потому что иди в жопу. Можешь сваливать прямо сейчас, в автобус и домой в свои Висяки.

Не держи она руль, наверняка уже тыкала бы пальцем мне в физиономию.

– Нет. Я пытаюсь сказать, что с таким делом – подросток, элитная школа – в вашем отделе должны были догадаться, что шума будет много. Костелло был старше по званию. Почему он не взял его себе?

– Потому что я его заслужила. Потому что он знал, что я хороший, мать твою, детектив. Усвоил?

Стрелка спидометра продолжала ползти вверх, далеко за разрешенный предел.

– Усвоил, – быстро согласился я.

Повисла тишина. Конвей чуть снизила скорость, но лишь чуть. Мы добрались до Тереньюр-роуд; когда поток машин поредел, MG показал, на что способен. Выдержав паузу, я сказал:

– Эта машина – настоящая красавица.

– Водил такую?

– Пока не приходилось.

Снова кивок, как будто я только что подтвердил сложившееся обо мне мнение.

– В таком месте, как Святая Килда, надо себя показать, произвести впечатление. – Она неопределенно взмахнула рукой у себя над головой. – Добиться уважения.

Это многое мне сказало об Антуанетте Конвей. Что до меня, я бы взял старенький “поло” с хорошим пробегом, такой, на котором даже многочисленные слои краски не скрывают всех вмятин. Приходишь к людям этаким бестолковым неумехой, пятое колесо в телеге, – и они сразу расслабляются, теряют бдительность, есть шанс застать их врасплох.

– Такое, значит, место, да?

Она опять скривилась:

– Срань господня. Думала, они погонят меня в санобработку, чтобы избавить от акцента. Или выдадут форму горничной и укажут на черный ход для прислуги. Знаешь, сколько там дерут за обучение? Начиная с восьми штук в год. И это без проживания и без всяких внеклассных занятий. Хор там, пианино, театр. У тебя такое в школе было?

– Ну, мы играли в футбол на школьном дворе.

Это Конвей понравилось.

– Была там одна овца. Я ее вызываю на допрос, а она мне выдает: “Ну-у, я вообще-то сейчас не могу, у меня же урок кларнета через пять минут?” – Она вновь усмехнулась углом рта. Что бы она ни сказала несчастной девчонке, это определенно было приятно вспомнить. – Допрашивали ее целый час. Не выношу такое.

– А школа? – спросил я. – Снобистская, но хорошая, или просто снобистская?

– Даже если в лотерею выиграю, своего ребенка туда не пошлю. Но… – Она дернула плечом. – Маленькие классы. Куча наград с научных олимпиад и призы юным исследователям. У всех отличные зубы, никто не залетает, и все эти гладкие породистые сучки потом толпами поступают в колледж. Так что, наверное, неплохая, если ты не против, чтоб твой ребенок превратился в заносчивый кусок дерьма.

– Отец Холли – коп. Дублинец. Из Либертис.

– Я в курсе. Думаешь, могу такое не заметить?

– Он бы ее туда не послал, если б думал, что сделает из дочери заносчивый кусок дерьма.

Конвей остановилась на светофоре. Зажегся зеленый, и она тут же рванула с места.

– Ты ей нравишься? – спросила она.

Я едва не рассмеялся.

– Она же ребенок. Ей было девять, когда мы познакомились, десять, когда дело пошло в суд. С тех пор, вплоть до сегодняшнего дня, я ее не видел.

Конвей бросила на меня взгляд, который ясно говорил, что ребенок в этой ситуации скорее я.

– Ты не поверишь… Вообще она как, врет?

Я задумался.

– Мне не врала. По крайней мере, я ее на этом не ловил. Хорошая была девчонка.

– Она врет, – отрезала Конвей.

– В чем?

– Не знаю. Я ее тоже не поймала. Может, мне она не врала. Но девчонки в этом возрасте вруньи. Все.

Я подумал, не посоветовать ли ей, чтобы в следующий раз приберегла вопросы с подвохом для подозреваемых, но вместо этого сказал:

– Мне пофиг, врунья она или нет, если мне не врет.

Конвей переключила передачу. MG это явно понравилось.

– Скажи-ка, – продолжила она, – а что твоя дорогая Холли говорит про Криса Харпера?

– Немного. Просто парень. Видела его пару раз.

– Понятно. Думаешь, правда?

– Пока не решил.

– Как решишь, сообщи. Мы вот почему обратили внимание на Холли и ее компанию. Их там четыре девицы: Холли Мэкки, Селена Винн, Джулия Харт и Ребекка О’Мара. Подружки не разлей вода, по крайней мере были. Вот так, – она продемонстрировала крепко скрещенные пальцы. – Их одноклассница, Джоанна Хеффернан, показала, что наша жертва встречалась с Селеной Винн.

– Потому он и полез в Килду? На свидание?

– Ага. И вот еще что – учти, прессе мы этого не говорили, так что смотри не проболтайся, – у него в кармане был презерватив. И ни хрена больше, ни кошелька, ни телефона – они остались в комнате, – только презерватив. – Конвей наклонила голову в сторону, крутанула руль и обогнала ползущий впереди, как улитка, “фольксваген”, проскочив прямо перед носом у грузовика. Грузовик остался недоволен.

– Иди на хрен, будет еще на меня наезжать… А на теле были цветы. Об этом мы тоже не сообщали. Гиацинты – такие голубые, с завитками, сильный сладкий запах, знаешь? Четыре цветка. Со школьной клумбы рядом с местом преступления, так что их мог положить и убийца, но… – она пожала плечами, – парень в школе своей подружки посреди ночи с презервативом и цветами? Нетрудно догадаться, на что он рассчитывал.

– А школа точно основное место преступления? Его не притащили туда уже мертвым?

– Не. Башку ему ударом разнесло еще как, до хрена кровищи. Судя по луже крови, наши эксперты установили, что он после удара лежал на одном месте. Его не переносили, и сам не пытался ползти за помощью, даже рану не трогал – на руках крови не было. Просто БАМ! – она щелкнула пальцами. – И все, кранты ему.

– А Селена Винн сказала, что никаких планов на вечер у них не было, – догадался я.

– Точно. И остальные три подружки подтвердили. Селена не собиралась с ним на свидание, они вообще не встречались, просто знакомые. Их прямо шокировало, что мы вообще такое предположили. – В голосе Конвей появились жесткие нотки. Девчонки, похоже, ее не убедили.

– А приятели Криса Харпера что говорят?

Она фыркнула.

– В основном “э-э-э, ну я, типа, не знаю”. Шестнадцатилетние пацаны. Проще сходить в зоопарк и попробовать допросить полный вольер шимпанзе. Один вроде разумный, произносил целые фразы – Финн Кэрролл, – но ему тоже особенно нечего было сказать. Они же не сидят по полночи за задушевными разговорами, в отличие от девчонок. Говорят, что Селена Крису нравилась, да, но ему нравилась куча девиц, и он им нравился. Насколько им известно, ничего такого между Крисом и Селеной не было.

– Есть повод сомневаться? Что-нибудь в их телефонах или в фейсбуке?

Конвей покачала головой:

– Ни звонков, ни переписки. Фейсбук есть, конечно, у всех, но те, кто живет в пансионе, обычно пользуются им только на каникулах: обе школы заблокировали все социальные сети на своих компьютерах и запретили смартфоны. Не дай боже малышка Филиппа сбежит с каким-нибудь извращенцем из интернета. Или того хуже, сбежит малыш Филипп. Ты представь, сколько у них родители отсудят.

– То есть у нас только информация от Джоанны Хеффернан.

– У Хеффернан не было никакой конкретной информации. Только “ну, и я видела, как он на нее посмотрел, и она на него посмотрела, и еще он ей что-то сказал как-то раз, и, в общем, они точно трахались”. Ее подружки божатся, что так все и было, но от них другого и не ждешь. Мерзкая сучка эта Хеффернан. Вокруг нее тусуются крутые детишки, а она у них за главную, вроде атаманши. Остальные ее боятся. Чуть моргнут не так – и все, она их разом вышибет из избранного круга, а потом будет до конца школы доставать вместе со своими прихвостнями. Потому говорят только то, что велено.

– А Холли и ее компания? Тоже крутые?

Конвей уставилась на очередной красный сигнал светофора, постукивая пальцами по рулю в ритме мигающего поворотника.

– Скорее сами по себе, – проговорила она наконец. – Не заводилы и не из тусовки Хеффернан. Но при этом Хеффернан к ним особо и не приматывается. Она, конечно, при первой возможности подставила Селену, чуть трусы не намочила от восторга, но напрямую она к ним не лезет. Они, может, и не на самой верхушке местной иерархии, но довольно высоко.

Заметила усмешку на моем лице.

– Чего?

– Вы так рассказываете, будто эти девчонки – бандитки из трущоб Лос-Анджелеса, с бритвами, спрятанными в волосах.

– Похоже, – согласилась Конвей, уводя MG с главной дороги. – Почти то же самое.

Дома здесь были посолиднее и стояли подальше от дороги. Большие машины, блестящие и новенькие, редкое зрелище в последние годы. Повсюду автоматические ворота. В одном из садов даже что-то вроде скульптуры из бетона, похожее на ручку от кружки, но высотой футов пять.

– Так вы подозревали Селену? Или кого-нибудь ревнивого, с той или с другой стороны?

Конвей слегка сбросила скорость, но для жилого района все равно не достаточно. Задумалась.

– Нет, пожалуй, Селену я не подозревала. Увидишь сам. Я бы не сказала, что она способна на такое. Хеффернан жутко ей завидует – Селена вдвое симпатичней, – но и ее я не подозревала. Я даже не сказала бы, что поверила ей. Но что-то такое там было. Не пойму что.

Вот, кажется, почему она взяла меня с собой. Что-то такое на периферии поля зрения, ускользнувшее от нее при взгляде в упор. Костелло тоже не смог вычислить, что же это такое. Конвей решила, что свежий взгляд – мой, например, – поможет.

– Девочка-подросток вообще могла это сделать? Физически?

– Да, без проблем. Орудием убийства – и об этом мы тоже не сообщали – оказалась мотыга из сторожки садовника. Один удар – череп сразу треснул – прямо в мозг Криса Харпера. Ребята из лаборатории говорят, что, учитывая острое лезвие и длинную ручку, усилие потребовалось совсем небольшое. Так что школьница вполне бы справилась, если как следует размахнуться.

Я начал было задавать следующий вопрос, но Конвей вдруг свернула с дороги – резко, не поморгав поворотником. Я чуть не пропустил въезд на территорию школы: высокие чугунные ворота, каменная сторожка, железная арка над воротами с надписью “Колледж Святой Килды” золотыми буквами. За воротами Конвей затормозила. Дала мне осмотреться.

Подъездная дорожка из белоснежного гравия тянулась широким полукругом вдоль пологого склона, покрытого аккуратно подстриженным газоном, который простирался куда-то за горизонт. На вершине холма стояла школа.

Когда-то это было чье-то родовое гнездо, поместье, с грумами, удерживающими поводья гарцующих лошадей, с дамами в корсетах, под ручку фланирующими по лужайке. Двести лет, больше? Длинное здание из светло-серого камня, три высоких этажа, больше дюжины окон по фасаду. Портик поддерживали тонкие колонны с волютами капителей. На крыше балюстрада, изящные точеные колонки которой напоминали вазы. Идеально, ничего не скажешь; каждый дюйм выверен, все гармонично. Солнечный свет медленно растекался по зданию, как масло по тосту.

Мне, наверное, полагалось возненавидеть это место с первого взгляда, с моей-то государственной школой в обшарпанном панельном здании. Когда каждую зиму вырубалось отопление, приходилось в классе сидеть в куртках, географические карты прикрывали пятна плесени на стенах, а любимым развлечением было на спор потрогать дохлую крысу в туалете. Может, при взгляде на это здание мне положено испытать необоримое желание навалить кучу в портике.

Оно было красивым. Я люблю красивое. Всегда любил. Никогда не понимал, почему положено ненавидеть то, о чем можешь только мечтать. Люби сильней. Работай, подбирайся ближе к своей мечте. Хватай и держи крепче, изо всех сил. Пока не придумаешь, как заполучить навсегда.

– Полюбуйся. – Конвей прищурилась, откинувшись на спинку кресла. – Вот только в такие моменты я и жалею, что стала копом. Когда вижу вот такую вот кучу дерьма, а поджечь ее к чертовой матери нельзя.

Она смотрела на меня, ждала реакции. Проверка.

Я бы мог легко ее пройти. Выдать что-нибудь про испорченных зажравшихся богатеев и собственную тяжкую жизнь в доме из шлакоблоков. Запросто. Почему нет? Я так давно хотел попасть в отдел убийств. Работай, двигайся к своей мечте.

Но сближаться с Конвей мне отчего-то не хотелось.

– Красиво, – сказал я.

Она чуть скривила рот – это могла быть усмешка, но нет, что-то другое. Разочарование?

– Тогда ты им понравишься, – протянула она. – Пошли, найдем тебе аристократов-англофилов, полебезишь перед ними.

И машина рванула с места, расшвыривая гравий из-под колес.

Парковка оказалась справа, закрытая стеной темно-зеленых деревьев, – я был почти уверен, что это кипарисы; жаль, не слишком разбираюсь в деревьях. Здесь не было сверкающих “мерседесов”, но и совсем уж развалюх тоже: учителя могли себе позволить что-то приличное. Конвей припарковалась на месте с табличкой “Зарезервировано”.

Скорее всего, никто в школе так и не увидит MG, разве что те, кто смотрел в окно, когда мы подъезжали. Конвей выбрала его для себя, ей самой важно, как и на чем она сюда приедет, а вовсе не увидят ли это другие. И я опять отредактировал мнение о ней.

Она выпрыгнула из машины, забросила сумку на плечо – ничего девчачьего, черная кожаная торба, гораздо брутальней, чем дипломаты остальных ребят из отдела убийств.

– Сначала отведу тебя на место преступления. Соберешься с мыслями и осмотришься. Пошли.

Прохладный полог тенистой кроны деревьев. Откуда-то сверху раздался звук, похожий на вздох; Конвей дернулась, но это был всего лишь ветер, играющий густой листвой. Слева, когда мы снова выбрались на солнце, оказалась тыльная стена школы. Справа – еще один обширный склон, окруженный живой изгородью.

Позади главного здания пристроили два флигеля, скорее всего, позже, но в одном стиле: тот же серый камень, тот же изысканный декор. Мастера интересовало сохранение идеи, а не завитушки.

– Классы, актовый зал, офисы, все школьное хозяйство – в главном здании, – рассказывала Конвей. – Это вот, – ближайший к нам флигель, – для монашек. Отдельный вход, со школой не соединяется; по ночам флигель запирают, но у всех сестер есть ключи, и у них свои комнаты. Любая могла выскользнуть и проломить голову Крису Харперу. Их осталось всего с дюжину, каждой лет под сто, и никого моложе пятидесяти, но, как я уже говорила, силы там много не потребовалось.

– А мотив?

Она прищурилась, посмотрела на окна. Солнце, отражаясь, било прямо нам в глаза.

– Монашки же долбанутые. Может, одна видела, как он запустил руки под свитер какой-нибудь девчонке, и решила, что парень – прислужник Сатаны, растлевающий невинных дев.

Конвей двинулась через газон по диагонали, удаляясь от здания. Знаков “По газонам не ходить” вокруг не было, но это, кажется, подразумевалось. Я невольно ждал, что из-за кустов выскочит садовник и погонит нас прочь, а сторожевые псы еще и порвут на прощанье штаны на заднице.

– Во втором флигеле пансион. По ночам заперто, как монашкина дырка, и ключей у девчонок нет. Окна первого этажа забраны решетками. Дверь вон там, но она ночью на сигнализации. На первом этаже есть дверь в школу, и вот с ней получается интересно. В школе-то окна без решеток и без сигнализации.

– А переход между школой и флигелем не запирается?

– Конечно, запирается. И днем и ночью. Но в случае необходимости, если, например, кто-то из пансиона забыл домашнюю работу в комнате или срочно нужна книжка из библиотеки, можно попросить ключ. У секретарши, медсестры и кастелянши – я не шучу, тут правда есть кастелянша – по ключу. В прошлом январе, за четыре месяца до Криса Харпера, ключ медсестры пропал.

– И они не поменяли замок?

Конвей закатила глаза. Подвижная мимика, осанка, жесты – не только в ее лице было что-то иностранное.

– Вроде бы очевидно, да? Ан нет. Ключ лежал на полке, прямо над урной; медсестра решила, что он упал, его выбросили вместе с мусором, так что они сделали новый и забыли, ля-ля-ля, все прекрасно, пока не дошло дело до вопросов. Богом клянусь, не знаю, кто тут самый наивный, детишки или персонал. А если ключ у кого-то из учениц? Она спокойно могла пройти в школу, вылезти через окно и до завтрака творить все что угодно.

– А охранника тут нет?

– Есть, а как же. Они его называют ночным сторожем. Думают, что так звучит благороднее. Он сидит в сторожке, которую мы проезжали, и делает обход каждые два часа. Но мимо него проскользнуть не проблема. Погоди, еще увидишь, какого размера тут территория. Нам сюда.

Калитка в живой изгороди, кованые завитушки, протяжный тихий скрип, когда Конвей ее распахнула. За калиткой теннисный корт, футбольное поле, а дальше снова зелень, старательно ухоженная так, чтобы выглядеть не слишком ухоженной, – не дикий лес, а так, слегка диковатый. Смешение деревьев, которые наверняка растили не один век: березы, дубы, клены. Усыпанные гравием тропинки петляют между клумбами с желтыми и лиловыми цветами. Вся зелень свежая, такая мягкая, что рука скользит по ней, не задерживаясь.

Конвей щелкнула пальцами у меня перед носом:

– Сосредоточься.

– Как они там живут? – спросил я. – Общие спальни или отдельные комнаты?

– Первый и второй год обучения – по шесть на комнату. Третий и четвертый – по четверо, а пятый и шестой – по двое. Так что да, как минимум одного соседа надо перехитрить, если захочешь смыться на свидание. Но вот в чем штука: с третьего года соседей можно выбирать. Так что соседка почти наверняка уже на твоей стороне.

Мы прошли вдоль теннисного корта – сетка провисла, пара мячей валяется в углу. Мне по-прежнему казалось, что окна школы уставились мне в спину.

– И сколько тут девочек в пансионе?

– Шестьдесят с лишним. Но нас интересуют не все. Медсестра давала ключ кому-то из учениц во вторник утром, ключ сразу вернули. В пятницу днем ключ опять просят, а его уже нет. Кабинет медсестры запирается, когда ее нет на месте, и она клянется, что об этом не забывала, по крайней мере, чтоб у нее не таскали “Бенилин”[3] или что она там держит. Так что если ключ сперли, это был кто-то из тех, кто заходил к ней со вторника по пятницу.

Конвей отодвинула ветку, преградившую ей путь, и направилась по одной из многочисленных тропок глубже в парк. Пчелы кружили над цветущими яблонями, пели птицы – не какие-нибудь там крикливые сороки, а веселые мелкие пичуги.

– В журнале медсестры записаны четверо. Эммелин Локк-Блейни, первогодка, живет здесь же; она была так напугана, что чуть не описалась, – не думаю, чтоб она смогла что-нибудь от нас скрыть. Катриона Морган, пятый год, живет дома, что, впрочем, ее не исключает, могла отдать ключ подружке из пансиона, хотя у них довольно тесные группки. Пансионерки и приходящие особо не смешиваются – знаешь, как это бывает.

Прошел год, а она помнит все имена, вот так вот, без всяких усилий. Дело Криса Харпера действительно задело ее за живое.

– Элисон Малдун, третий год, пансионерка, одна из шестерок Хеффернан. И Ребекка О’Мара.

– Опять компания Холли Мэкки.

– Ага. Теперь ты понимаешь, почему мне кажется, что твоя подружка чего-то недоговаривает?

– А зачем они ходили к медсестре, выяснили? Все правда?

– Проверить по-настоящему удалось только Эммелин. Растянула лодыжку при игре в хоккей или поло, или во что они там играют, ее пришлось перевязать. У остальных трех мигрень, менструальные боли, головокружение или еще какая-то хрень в том же роде. Может, правда, может, просто хотели свалить с уроков, а может… – Конвей вскинула бровь. – Получили обезболивающие и возможность прилечь прямо под полкой с ключом.

– И все утверждали, что не прикасались к нему.

– Клялись и божились. Я поверила Эммелин, а вот с остальными… – Опять поднятая бровь. Полоски солнечного света пробивались через листву и падали ей на лицо, напоминая боевую раскраску. – Директриса уверяла, что никто из ее девочек ни за что и никогда бла-бла-бла и что ключ наверняка упал в урну, но замок все-таки поменяла. Лучше поздно, чем никогда. – Конвей остановилась и показала куда-то пальцем: – Смотри. Видишь, вон там?

Длинная низкая постройка с небольшим передним двориком виднелась сквозь рощу справа от нас. Симпатичное здание. Старое, но поблекший кирпич дочиста выскоблен и вычищен.

– Это раньше были конюшни. Для лошадей милорда и миледи. Теперь там сарайчик для садовников их высочеств – их тут на такую громадину трое. Там и хранилась тяпка.

Во дворе никакого движения. Я уже какое-то время удивлялся, куда все пропали. В школе ведь, должно быть, несколько сотен человек как минимум, но никого не видно. Только где-то вдалеке тинк-тинк-тинк, звонкое постукивание металла о металл. И все.

– Сарай держат запертым? – спросил я.

– Не. Там внутри шкаф со всякими средствами против сорняков и ос и прочей такой фигни, вот он заперт. А сами конюшни – заходи кто хочет. Этим дубинам и в голову не пришло, что сарай, считай, набит оружием. Лопаты, тяпки, ножницы, секаторы – полшколы можно перебить. Ну или срубить неплохие деньги, если знать, кому это все толкнуть. – Конвей дернула головой, отгоняя облачко мошки, и прошла дальше по тропинке. – О чем я и сказала директрисе. И знаешь, что она ответила? “Детектив, людей подобного типа наша школа не прельщает”. С такой рожей, будто я ей на ковер кучу наложила. Идиотка. Парень лежит с пробитой башкой, а она мне впаривает, что весь их мир состоит из фраппучино и уроков виолончели и даже мыслей дурных ни у кого не возникает. Понял, что я имею в виду под наивностью?

– Это не наивность, – покачал головой я. – Это рассчитанный ход. В подобных заведениях принято следовать указаниям сверху. Если директриса говорит, что все прекрасно и никому не позволено возражать… Да, дело плохо.

Конвей обернулась и посмотрела на меня с любопытством, будто разглядела что-то новое. Это было приятно – идти бок о бок с женщиной, чьи глаза вровень с моими и шаг не короче моего. Легко. На секунду мне даже захотелось, чтоб мы друг другу понравились.

– Плохо для расследования или просто в целом плохо? – спросила она.

– И то и другое. Но скорее в целом. Опасно.

Я ожидал выволочки за драматизм. Вместо этого она просто кивнула и добавила:

– Да, вроде того, верно.

За поворотом тропинки мы вышли из тени деревьев в пятно яркого солнечного цвета.

– Цветы были оттуда.

Синева такая, что, кажется, раньше вообще не видел синего цвета. Гиацинты. Тысячи гиацинтов, по всему склону, под деревьями, как будто высыпавшиеся из какой-то бездонной корзины. От запаха, казалось, могут начаться галлюцинации.

– Я отправила сюда двух ребят в форме. Чтоб проверили все стебли, один за другим, пока не найдут сломанные. Два часа они тут проторчали. Небось до сих пор меня ненавидят, но только мне плевать, потому что стебли они нашли. Все четыре, вон там, у края клумбы. А потом криминалисты установили соответствие сломов цветам, найденным на теле Криса. Не стопроцентное, но вполне убедительное.

И тут меня по-настоящему проняло. Получается, когда эти чудные цветы распускались в прошлый раз, сюда, в место, где вроде бы никогда ничего плохого не может случиться, пришел в поисках чего-то Крис Харпер. Умирая, он, должно быть, чувствовал их запах, тем более в темноте. Это было последнее чувство, когда все прочие уже канули в небытие.

– Где его нашли? – спросил я.

– А вот, – указала Конвей.

Футах в тридцати от тропинки, на склоне, среди подстриженной травы за аккуратными круглыми кустами рощица из таких же высоких псевдокипарисов, густая и темная, окружала полянку. Трава между деревьями разрослась. Над ней парили, как туман, пушистые семенные шапки.

Конвей провела нас вокруг клумбы и дальше вверх. Пришлось поднапрячься. На поляне оказалось гораздо прохладней.

– Темно было? – спросил я.

– Нет. Купер – ты же знаешь Купера? патологоанатома? – Купер сказал, что смерть наступила около часа ночи, плюс-минус пару часов. Небо было ясное, луна растущая, и как раз в районе часа она стояла высоко. Видимость для середины ночи была неплохая.

У меня в голове сменялись картины. Крис выпрямляется, в руках синие цветы, щурится, пытаясь различить скользнувшую в темноте фигуру, то ли его девушка, то ли?.. И параллельно с этим другой образ. Кто-то замер в тени, стоит среди цветов – она? он? Наблюдает за Крисом, который озирается на полянке, наблюдает, как он ждет, и сама дожидается, когда он отвернется.

Тем временем Конвей тоже выжидала и наблюдала за мной. Она напомнила мне Холли. Обе возражали бы против такого сравнения, но прищур, словно оценивающий, играющий с тобой в “змеи и лестницы”: двигайся аккуратно, сделаешь верный ход – и тебя подпустят еще немного ближе, оступишься – и придется начинать сначала.

– Под каким углом был удар?

Правильный вопрос. Конвей взяла меня за руку и сдвинула на пару ярдов к середине поляны. Хватка крепкая. Не жестковластная, типа “я коп, вы арестованы”, не девичья, типа “ты мне нравишься”, просто крепкая; такими сильными руками можно и машину починить, и при необходимости дать в морду тому, кто этого заслуживает.

Она развернула меня лицом к цветам и тропинке, спиной к деревьям.

– Он был примерно там.

Послышалось жужжание, шмель или газонокосилка где-то вдали; акустика тут была странная. Созревшие семена кружились вокруг моих лодыжек.

– К нему кто-то подошел сзади – или заставил его отвернуться. Стоял этот кто-то примерно вот здесь.

Прямо у меня за спиной. Я повернул голову. Она подняла над левым плечом воображаемую мотыгу обеими руками. Опустила ее, развернувшись всем телом. На фоне жизнерадостного весеннего щебета раздался свист рассекаемого воздуха и удар. Хотя в руках у нее ничего не было, я вздрогнул.

Уголок рта у Конвей слегка приподнялся. Она показала пустые руки.

– И он упал, – подытожил я.

– Вот прямо сюда ему попали. – Она коснулась ребром ладони моей головы, слева, довольно высоко, провела слева направо. – Крис был на пару дюймов пониже тебя, пять футов десять дюймов. Убийца мог быть и невысоким, от пяти до шести футов, точнее Купер сказать не мог, судя по высоте и форме раны. Скорее всего, правша.

Ступни шаркнули по земле, когда она отодвинулась.

– А трава? Тогда она была подстрижена?

И опять правильный вопрос, хороший мальчик.

– Ага. После этого случая они перестали ее косить. Что-то вроде мемориала, а может, садовникам просто стремно. Не знаю. Здесь мало кто бывает, так что имидж школы оно не портит. Но тогда трава была как везде, короткая. В обуви с мягкой подошвой подкрасться ничего не стоило.

И следов бы тоже не осталось – по крайней мере, таких, чтобы их могли использовать криминалисты. А на тропинках гравий – тоже никаких зацепок.

– Где вы нашли мотыгу?

– В сарае, где ей и место. Мы ее заметили, потому что подходила под описание Купера. У криминалистов на подтверждение ушло секунд пять примерно. Она – он, она, без разницы, – она попыталась почистить лезвие, пару раз воткнула в землю вон там, под одним из кипарисов. И о траву вытерла. Разумно. Умней, чем вытирать тряпкой, тогда пришлось бы еще и от тряпки избавляться. Но крови все равно осталось достаточно.

– Отпечатки?

Конвей покачала головой:

– Только садовника. И никаких фрагментов эпителия, так что ДНК тоже нет. Мы решили, что она была в перчатках.

– Она, – подчеркнул я.

– По-моему, так, – ответила Конвей. – Женщин вокруг много, а мужчин – не слишком. В прошлом году была теория, что это какой-нибудь извращенец, забрался подсмотреть за девчонками в окно и передернуть, или поиграть с их теннисными ракетками, или еще чего. Крис пришел встретиться с девушкой, поймал его. Правда, с доказательствами беда – что же, у него в одной руке мотыга, а в другой хрен? – но многим все равно понравилось. Лучше уж так, чем думать на какую-нибудь богатенькую красотку. Из такой классной школы.

Снова прищур. Очередная проверка. В солнечном луче ее глаза сверкнули янтарем, как у волка.

– Это был не посторонний. С чего иначе такая секретность, сложности с карточкой на доске? Девушка сама бы тебе позвонила и все рассказала. Если не придумала всю историю целиком, то точно знает что-то о ком-то из школы. И напугана.

– А мы в прошлый раз ее пропустили, – мрачно произнесла Конвей.

Выходит, она сурова не только к другим, эта Конвей.

– Может, и нет, – утешил я. – Эти девчонки ведь совсем еще дети. Если одна из них что-то видела, то могла просто не понять, что происходит, – по крайней мере, тогда. Особенно что-нибудь связанное с сексом или отношениями. Нынешнее поколение отлично информировано, они насмотрелись порносайтов и, скорее всего, знают больше поз, чем мы с вами вместе взятые, но, когда доходит до дела, пользы от этого немного. Девочка могла что-нибудь увидеть, понять, что это важно, но не знать почему. Теперь она на год старше и в жизни разбирается чуть лучше, что-то ей напомнило о тех событиях, и пазл внезапно сложился.

Конвей задумалась.

– Возможно… – протянула она. Но суровость в голосе осталась. Себе она спуску точно не даст. – Неважно. Даже если она не понимала, что именно видела, мы должны были понять за нее. Она была прямо тут, – быстрый кивок в сторону школы, – и мы ее допрашивали, а потом дали просто уйти. И я этим, мать его, недовольна.

Похоже, разговор закончился. Когда стало ясно, что добавлять она ничего не будет, я повернулся к тропинке, но Конвей с места не сдвинулась. Ноги на ширине плеч, руки в карманах, взгляд устремлен на деревья. Подбородок вызывающе вздернут, как будто эти деревья – ее личный враг. Не глядя на меня, она проговорила:

– Мне дали вести дело, потому что мы думали, оно окажется пустяковым. В первый день, еще даже тело в морг не увезли, мы нашли пару фунтов экстази в конюшнях, в шкафу с химикатами. Один из садовников обнаружился в системе – сидел за распространение. А в Святом Колме на рождественской вечеринке поймали пару подростков с таблетками. Допрашивали, конечно, но дилера они не сдали. Криса среди них не было, но все равно… мы решили, что повезло: два раскрытых дела по цене одного. Крис тайком пошел прикупить наркоты у садовника, поссорились из-за денег, ну и результат понятен.

Опять вздох у нас над головами. В этот раз я заметил, как что-то шевелится в ветвях. Как будто сами деревья прислушивались, как будто они грустили из-за нас, переживали за нас, но все равно уже тысячи тысяч раз слышали всё это.

– Костелло… Он был ничего, Костелло. Ребята над ним подшучивали, называли депрессивным козлом, но мужик он был хороший. Сказал: “Давай забирай. Будешь резюме себе делать”. Он, наверное, уже тогда знал, что в этом году уволится, и ему большое дело не нужно было, а мне нужно.

Голос у нее стал тихим, таким ведут задушевные разговоры в маленьких комнатах, он словно проваливался в солнечный свет. Я ощутил масштабы окружающей нас тишины и зелени. Широту. И высоту – деревья выше старых зданий школы. И старше.

– Да только у садовника оказалось алиби. В тот вечер к нему заходили приятели сыграть в покер и выпить пивка, двое у него же и заночевали. Мы его взяли за хранение и распространение, но вот убийство… – Конвей покачала головой. – А я должна была бы догадаться, – закончила она. – Должна была понять, что все окажется не так просто.

В ее белую рубашку вдруг врезалась пчела. Уселась, оглушенная. Голова Конвей резко опустилась вниз, а сама она застыла. Пчела переползла через верхнюю пуговицу, через край ткани, потянулась лапками к коже. Конвей дышала медленно и неглубоко. Я увидел, как ее левая рука плавно покидает карман и поднимается в воздух.

Пчела наконец пришла в себя и улетела в сторону солнца. Конвей стряхнула с рубашки невидимую соринку, оставшуюся там, где секунду назад сидело насекомое. Потом повернулась и пошла вниз по склону, мимо гиацинтов и обратно к тропинке.

4

“Корт” – самый большой и лучший торговый центр в пешей досягаемости от Килды и Колма, защита от внешнего мира, где над тобой не торчат взрослые с кислыми лицами, готовые в любой момент коршуном наброситься на тебя. “Корт” возвышается над округой, как огромный магнит, и притягивает всех. Здесь, в искрящемся ломтике счастья и свободы между уроками и ужином, могло произойти что угодно, твоя жизнь словно взмывала вверх и преображалась, таинственно мерцая. В призрачном свете неоновых ламп лица причудливо поблескивали и гримасничали в приступах смеха, рты произносили слова, которые едва различались в водовороте звуков, и любое из них могло оказаться тем самым волшебным словом, которого ты так ждешь; все, что ты в состоянии вообразить, могло ждать тебя здесь, если обернешься в тот единственный верный момент, если поймаешь тот самый нужный взгляд, если из динамиков рядом в нужный миг зазвучит та самая песня. Сладкий запах свежих пончиков, такой густой – хоть с пальцев слизывай, плыл от кондитерского киоска.

Начало октября. Крису Харперу – сцепился с Ошином О’Донованом прямо у фонтана по центру “Корта”, хохочет во весь голос, остальные парни из Колма подзадоривают – остается жить чуть больше семи месяцев.

Бекка, Джулия, Селена и Холли – по другую сторону фонтана, у них с собой четыре пакетика конфет. Джулия, косясь на мальчишек из Колма, тараторит, излагая вполне правдоподобную историю о том, как минувшим летом она и еще одна девочка-англичанка умудрились с парой французских парней просочиться в суперкрутой ночной клуб в Ницце. Холли жует “Скиттлс” и слушает, иронично приподняв бровь, что означает: ну да, конечно; Селена пристроилась на поцарапанном мраморном бортике фонтана, опустив подбородок на сложенные руки, а волосы ее свисают едва не до полу. Бекка хочет наклониться и придержать их, пока локоны не измарались в пыли и растоптанной на полу жвачке.

Бекка не выносит “Корт”. С самого начала первого года, когда новичкам пришлось прождать целый месяц, прежде чем им позволили покинуть территорию школы, – пока они не вымотаются настолько, чтобы не было сил сбежать, полагала Бекка, – она слышала только одно: ах, “Корт”, “Корт”, “Корт”, стоит нам только попасть в “Корт”, и все будет восхитительно. Сияющие глаза, руки, рисующие в воздухе контуры вожделенного места, словно там высятся сверкающие замки, блестят льдом катки и струятся водопады шоколада. Девчонки постарше возвращались, важно задрав носы, все такие многозначительно молчаливые, окутанные ароматами капучино и пробников, помахивая пакетами с разноцветными покупками, все еще слегка пританцовывая в ритме модных мелодий. Волшебное место, блистающий мир, где забываешь о нудных училках, рядах казенных кроватей, злобном шипении одноклассниц. “Корт” стирал из памяти все.

Это было еще до того, как Бекка познакомилась с Джулией, Селеной и Холли. В то время она просыпалась по утрам настолько несчастной, что в первые минуты, открыв глаза, даже удивлялась, отчего так плохо на душе, пока не вспоминала почему. Она регулярно названивала матери, рыдая взахлеб и нимало не беспокоясь, кто ее может услышать, и умоляла забрать ее обратно домой. Мать устало вздыхала и повторяла, что вот-вот все станет замечательно, как только она найдет себе подружек, с которыми можно будет болтать о мальчиках, поп-звездах и нарядах, и Бекка бросала трубку, поражаясь всякий раз, насколько хуже она стала себя чувствовать, хотя, казалось, хуже некуда. “Корт” казался единственным местом, на которое еще можно было надеяться в этом мире скорби и ужаса.

А потом она наконец туда попала, и волшебное королевство оказалось зачуханным торговым центром. Девчонки из первого года прямо пищали от восторга, а Бекка прикидывала, глядя на вздымавшиеся ввысь слепые стены серого бетона: если она сейчас свернется калачиком прямо здесь, на земле, и откажется двигаться с места, может, тогда ее отправят домой, объявив сумасшедшей?

А потом к ней подошла какая-то блондинка, Селена, кажется, типа того – Бекка слишком страдала, чтобы обращать внимание на детали, – Селена окинула крышу “Корта” долгим задумчивым взглядом и сказала:

– Там есть одно окно, видишь? Держу пари, если туда забраться, можно пол-Дублина увидеть.

Забраться туда, как выяснилось, было возможно. И вот он распростерся у них под ногами – вожделенный волшебный мир, изящно-игрушечный, как в сказке. Выстиранные простыни колышутся на веревках, детишки играют в мячик в саду, чудесный зеленый парк с яркими, как леденцы, клумбами красных и желтых цветов; вот старичок со старушкой остановились поболтать под изящным кованым фонарем, а их озорные собачки в это время резвятся, запутывая поводки. Окно отыскалось ровно между парковочным автоматом и здоровенным мусорным баком, и взрослые, оплачивавшие парковку, подозрительно косились на Бекку с Селеной, пока в конце концов не явился охранник и не вышвырнул их прочь из “Корта”, хотя и сам явно не очень понимал, за что, собственно, но все равно оно миллион раз того стоило.

Впрочем, два года спустя Бекка все так же ненавидит “Корт”. Ей противно, что на тебя постоянно пялятся со всех сторон, взгляды ползают по тебе, как мерзкие жуки, вечно копошащиеся и что-то грызущие, девицы роятся стайками отвратительной мошкары, ехидно косятся на твою грудь, а парни таращатся вообще непонятно на что. Никто там, в “Корте”, не стоит на месте, всё кружится и вращается, все вертят головами, наблюдают за наблюдателями, стараются принять позу поэффектнее. И замолчать нельзя ни на минуту, нужно непрерывно болтать, чтобы не выглядеть лузером, но не рассчитывай на нормальную беседу, поскольку каждый думает о своем. Пятнадцать минут в “Корте” – и Бекка чувствует: если сейчас кто-нибудь к ней притронется, его убьет током.

По крайней мере, когда им было двенадцать, они просто надевали пальто и шли себе. А в этом году все готовятся к “Корту”, как к “Оскару”. В “Корте” ты демонстрируешь свои новые обворожительные формы, и походку, и самое себя, дабы люди могли по достоинству оценить их, и не смеешь обмануть ожидания, будучи пустым местом. Ты просто обязана на всю катушку заняться прической и либо выпрямить волосы до состояния звенящей струны, либо закрутить их в немыслимые конструкции, вымазаться автозагаром с головы до ног, покрыть лицо тональным кремом толщиной в палец, выложить на каждое веко по фунту теней и натянуть супертонкие суперобтягивающие джинсы и угги или “конверсы”, потому что иначе, не дай бог, кто-то сможет отличить тебя от всех остальных, и тогда ты точно лузер. Лени, Джули и Холли уж точно не такие дуры, но и они по четыре раза смывают и вновь накладывают румяна и крутятся перед зеркалом, разглядывая себя под всеми возможными углами, пока Бекка нетерпеливо переминается в дверях. Бекка не красится в “Корт”, потому что вообще терпеть не может косметику и потому что от мысли потратить полчаса на сборы, чтобы потом торчать на лавочке перед ларьком с пончиками, у нее предохранители в мозгу перегорают.

Она ходит туда, раз уж все ходят. Но отчего им это нравится, для Бекки абсолютная загадка. Они ведут себя так, словно восхитительно проводят время, все взбудораженные и восторженные, подталкивают друг друга под локти, радостно верещат и хохочут без повода. Но Бекка-то знает, каковы они, когда действительно радостны и счастливы, и это выглядит совершенно иначе. По пути обратно на их внезапно постаревших печальных лицах отпечатки эмоций словно застывают, оттиснутые так крепко, что не отодрать.

Сегодня она еще больше взвинчена, чем обычно, каждые две минуты смотрит на часы в телефоне, ерзает, никак не устроится удобно на мраморном сиденье. Джулия уже дважды раздраженно фыркала: “Господи, да угомонишься ты, наконец?” Бекка бормотала: “Прости”, но мгновением позже вновь начинала вертеться.

Это потому, что в нескольких шагах от них на кромке фонтана обосновались Далеки. Бекка ненавидит в Далеках все, до самой последней клеточки. Ненавидит их по отдельности – как Орла разевает рот, как Джемма виляет задницей при ходьбе, идиотскую рожу Элисон, которая корчит из себя напуганную малышку, сам факт существования Джоанны – и всех скопом тоже ненавидит. Сегодня она ненавидит их особенно сильно, потому что трое парней из Колма подсели к ним, так что Далеки выделываются еще больше, чем обычно. Каждый раз, как кто-нибудь из парней что-то говорит, все четверо начинают ржать, повизгивая, едва не падая в фонтан от восторга, и парни якобы вынуждены их подхватывать. Элисон кокетливо склонила голову, строя глазки блондину, и даже высунула кончик языка, типа соблазнительно. Похожа на умственно отсталую.

– Ну и вот, – рассказывает Джулия. – Жан-Мишель показывает на меня и Джоди, и такой: “Это Candy Jinx. Они только что победили в ирландском “Х-Факторе”!” Остроумно, правда? Ведь если нет конкурса, нет и настоящих победителей, никто не сможет сказать, что он заливает. А с другой стороны, не так уж остроумно, потому что я могла заранее сказать, что все покатится к долбаной матери. – Это Джулия как бы ругается. По-прежнему не слишком убедительно. – И – о! какой сюрприз! – вышибалы такие: “О’кей, давайте послушаем, как они поют”.

– Упс. – Бекка догадывается, что будет дальше. Она пытается не обращать внимания на Далеков и сосредоточиться на Джулии. Байки у Джулии забавные, даже если вычесть процентов десять-двадцать, и Бекка никогда не уверена, что не ошиблась с вычитанием.

Джулия приподнимает бровь:

– Ну спасибище.

– Нет, я просто хотела сказать… – юлит Бекка.

– Расслабься, Бек. Я знаю, что пою хреново. В этом все дело.

Бекка краснеет и тянется за очередной пригоршней “Скиттлс”, скрывая смущение.

– Ну, я, типа… понятно, что мы в заднице, что мы с Джоди вообще можем спеть? То есть мы обе любим Леди Гагу, например, но не скажешь же, что первый сингл Candy Jinx — “Порочный роман”?

Селена хохочет. Парни из Колма оглядываются на них.

– Хорошо хоть, Флориан умнее, чем Жан-Мишель. Он такой: “Шутишь? У них же контракт. Если они пропоют хоть нотку, нас засудят по самое не балуйся”.

Холли не смеется. Похоже, она отвлеклась. Склонила голову, как будто прислушивается к чему-то другому.

– Хол? – окликает Селена. – Ты в порядке?

Холли кивает в сторону Далеков.

Джулия откладывает финал истории на потом. Все четверо принимаются заинтересованно выбирать конфетки из пакетиков и подслушивать.

– Не, серьезно, я тебе говорю. – Джоанна подталкивает ногой Орлу.

Орла хихикает и прячет голову в плечи.

– Глянь на него. Втюрился в тебя, бедняжка.

– Да нет же.

– Что? Не веришь? Да точно! Он сказал Даре, а Дара – мне.

– Не может быть, чтобы я понравилась Эндрю Муру. Дара просто заливает.

– Прошу прощения… – Голос Джоанны мгновенно становится ледяным, и Бекка вновь начинает нервно ерзать. Она злится, что Джоанна пугает ее до такой степени, но ничего не может с собой поделать. – Ты хочешь сказать, что Дара выставляет идиоткой меня? Вот уж не думаю.

– Джо права, – лениво бросает Джемма. Она лежит, пристроив голову на колени одному из парней и изящно выгнув спину, так что грудь бесстыже торчит прямо ему в лицо. Бедняга отчаянно пытается делать вид, что он вовсе туда и не смотрит. – Эндрю конкретно запал на тебя.

Орла по-идиотски корчится от восторга, со свистом вдыхает и закусывает нижнюю губу.

– Он просто очень стеснительный, вот и молчит, – поясняет вновь ставшая милой Джоанна. – Так Дара и сказал. Бедняга Эндрю просто понятия не имеет, что ему делать. – И, обернувшись к высокому темноволосому парню рядом: – Верно же?

– Ага, точняк, – бормочет тот в надежде, что угадал. Джоанна одобрительно улыбается.

– Он думает, у него никаких шансов, – продолжает Джемма. – Но он же ошибается, да?

– Он же тебе нравится, а?

Орла невнятно мяукает.

– Боже, ну конечно, нравится! Это же Эндрю Мур!

– Он самый крутой чувак на свете!

– Я сама от него без ума.

– Я тоже. – Джоанна подпихивает локтем Элисон: – И ты тоже, верно, Эли?

– Э, ну да, – растерянно моргает Элисон.

– Видишь? Я так тебе завидую!

Даже Бекка знает, кто такой Эндрю Мур. Он сейчас по ту сторону фонтана, в центре компании из Колма, – блондин, плечи широченные, как у регбиста, самый шумный, буйный. В прошлом месяце папаша Эндрю Мура нанял диджеем на вечеринку по случаю шестнадцатилетия сыночка саму Пикси Гелдоф[4].

Орла наконец пришла в чувство.

– Думаю, он мне нравится, конечно. В смысле…

– Конечно, нравится.

– Он всем нравится.

– Вот ты счастливая, овца ты эдакая!

Орла улыбается во весь рот.

– То есть… ты?.. О господи. Ты, то есть, можешь сказать Даре, а он передаст Эндрю?

Джоанна отрицательно мотает головой:

– Не поможет. Он все равно постесняется подойти. Ты сама должна ему намекнуть.

Предложение ввергает Орлу в очередной пароксизм хихиканья и подергиваний, она закрывает ладонями лицо.

– Ой, господи, я не могу! Я просто, ой… ой, мамочки! Боже мой!

Джоанна и Джемма – сама искренность, Элисон так и не врубилась, о чем речь, а вот парни с трудом сдерживают ржание. Холли, сидя спиной к ним, изумленно выкатывает глаза, мол, нет, ну это перебор.

– Убей меня нежно, – тихо бормочет Джулия пакетику с M&M’s, чтоб Джоанна не расслышала. – С такими подружками и врагов не нужно…

До Бекки не сразу доходит.

– Думаешь, они врут?

Джоанна всегда была из тех людей, которым даже ни к чему быть твоим личным врагом, чтобы быть отвратительной. Она говорит гадости просто так, без всякого повода, а потом ухмыляется, видя твое застывшее лицо. Но здесь ведь совсем другое. Орла же подруга Джоанны.

– О, добро пожаловать в реальный мир. Конечно, врут. Думаешь, Эндрю Мур сохнет вот по этому? – Джулия кивает на Орлу, которая раскраснелась и даже вспотела от волнения, вдобавок глупо хихикает и, откровенно говоря, выглядит так себе.

– Какая мерзость, – выдыхает Бекка. Пальцы стиснули пакетик с драже, сердце бешено колотится. – Так нельзя.

– Правда? А вот погляди на них.

– Они это делают на публику, – Холли указывает взглядом на парней, – выпендриваются.

– И что, парням нравится? Слушай, они что, хотят, чтобы девчонки делали гадости? Своим собственным подружкам?

Холли пожимает плечами:

– Ну, если бы они видели в этом что-то ужасное, наверное, сказали бы.

– Сейчас идеальный момент, – объявляет Джоанна, подмигивая высокому парню. – Иди и скажи ему: “Да, ты мне тоже нравишься”. И все.

– Я не могу, ооой, мамочки, я не могууу…

– Разумеется, можешь. Слушай, на дворе двадцать первый век, феминизм и все такое. Нам больше не нужно ждать, пока парни пригласят нас куда-нибудь. Давай, вперед. Представь, как он будет счастлив.

– А потом он поведет тебя куда-нибудь в тихий уголок за “Кортом”, – подхватывает Джемма, слегка шевельнувшись на своем неудобном ложе, – и его руки обнимут тебя, и он начнет тебя целовать…

Орлу почти скрутило в узел от переживаний, она громко и радостно хрюкает.

– Ставлю пятерку, что она пойдет. Кто больше? – предлагает Джулия.

Селена, разглядывая издалека Эндрю Мура, задумчиво произносит:

– Если она это сделает, он ее с грязью смешает.

– Да, он конченый мудак, – соглашается Джулия. Забросив в рот пару конфеток “Ментос”, она продолжает с интересом наблюдать за развитием событий, как в кино.

– Пойдем, – предлагает Бекка. – Не хочу на это смотреть. Отвратительно.

– Фигня. Я посмотрю.

– Поторопись, – нараспев убеждает Джоанна, вновь подталкивая ногу Орлы кончиком туфли. – Он не будет ждать вечно, даже если страстно влюблен. Если не будешь действовать решительно, он переметнется к другой.

– А ведь могла заработать пятерку, – вздыхает Холли. И резко оборачивается: – Эй, Орла! – И, когда Орла обращает к ним багровое лицо, все еще щерясь как идиотка, Холли продолжает: – Они просто над тобой издеваются. Ты что, в самом деле думаешь, что Эндрю Мур постесняется заговорить с девчонкой сам, если она ему понравится? Серьезно?

– Прошу прощения… – возмущенно встревает Джоанна, выпрямившись и с ненавистью глядя на Холли. – Не припомню, чтобы я предлагала тебе высказаться.

– Прошу прощения, вы орете во весь голос посреди “Корта”. Если мне приходится это слушать, я имею право и на собственное мнение. И мнение мое таково: он вообще понятия не имеет о существовании Орлы.

– А мое мнение, что ты мерзкая шваль, место которой в вонючей муниципальной школе, чтобы нормальным людям не пришлось выслушивать твои тупые мнения.

– Ух ты! – радуется парень, на коленях которого пристроила голову Джемма. – Девки сцепились.

– О да-а-а, – усмехается верзила. – Валяй, красотка!

– Отец Холли – детектив, – поясняет Джулия парням. – Он арестовал мамашу Джоанны за проституцию. Вот она до сих пор и злится.

Парни ржут. Джоанна медленно встает и уже открывает рот, чтобы произнести в ответ что-нибудь чудовищное, – Бекка заранее трепещет – когда с другой стороны фонтана доносится шум. Эндрю и трое его приятелей схватили какого-то мальчишку и, держа за руки и за ноги, раскачивают над водой, а тот орет и вырывается. И все при этом смотрят на девиц.

– Боже правый! – Джоанна подталкивает Орлу с такой силой, что та едва не улетает в фонтан. – Видела? Он смотрит прямо на тебя!

Орла ловит взгляд Холли. Холли пожимает плечами:

– Как знаешь.

Орла застывает в растерянности, винтики в ее голове крутятся с такой скоростью, что она явно не в состоянии мыслить, даже в меру собственных способностей.

– Чего ты на меня-то пялишься? – возмущается Джулия. – Я только зритель.

– Холли права, Орла, – тихо произносит Селена. – Если бы ты ему нравилась, он бы сам тебе сказал.

– Или ты просто завидуешь, – усмехнувшись, бросает Джемма, продолжая лежать на коленях приятеля.

– А правда! Потому что Эндрю Мур ни за что не стал бы связываться ни с одной из вас, – фыркает Джоанна. – Кому ты веришь, нам или им?

Орла так и стоит с разинутым ртом. На миг ее глаза встречаются с глазами Бекки – тупость и отчаяние. Бекка понимает, надо что-то сказать. Не делай этого, он размажет тебя по полу на глазах у всех…

– Потому что если ты веришь им больше, чем нам, – льда в голосе Джоанны достаточно, чтобы заморозить Орлу с головы до ног, – то, возможно, лучше бы им и стать отныне твоими лучшими подругами.

Это мгновенно выводит Орлу из ступора. Даже ей понятно, чего следует бояться по-настоящему.

– Нет! В смысле, я не верю им! Я верю только тебе. – Щенячья улыбка. – Правда.

Джоанна еще некоторое время держит леденящую паузу, за время которой Орла успевает едва не поседеть от ужаса, но в конце концов величественно улыбается, демонстрируя милосердие:

– Да, я знаю. В том смысле, что ты же не дура. Ну давай, иди.

Орла бросает на нее последний отчаянный взгляд. Джоанна, Джемма и Элисон ободряюще кивают. Орла идет вокруг фонтана, но так пугливо и осторожно, что едва не семенит на цыпочках.

Джоанна, чуть склонив голову набок, улыбается длинному парню. Тот усмехается в ответ. Его рука скользит на талию Джоанны, потом чуть ниже, и вот они вместе следят, как Орла подходит к Эндрю Муру.

Бекка ложится на холодный липкий мрамор и смотрит на куполообразный потолок “Корта”, через все четыре этажа, лишь бы не видеть происходящего здесь. Люди, снующие туда-сюда на балконах, кажутся совсем крошечными и хрупкими, словно в любой момент могут утратить опору, стрелой полететь вверх, раскинув руки, и врезаться головой в крышу. С другой стороны фонтана доносится восторженный рев, хохот и мерзкие вопли: Ого-го, Муру свезло! – Давай, Энди, не робей, страшненькие отсасывают круче всех! – Трахни хоть из жалости! И рядом истерический визг Джоанны, Джеммы и Элисон.

– А я все-таки заработала свою пятерку, – констатирует Джулия.

Бекка смотрит на самый верхний этаж, где в углу притаился невидимый отсюда парковочный автомат. Рядом с ним пробивается тонкая полоска дневного света. Она надеется, что пара первогодок выглядывает сейчас в окошко, и свежий ветер выдувает из их голов все это мерзкое дерьмо, и прекрасный мир расстилается под их ногами. Она надеется, что их не прогонят прочь. Надеется, что когда они выйдут наружу, то подожгут клочок бумаги, сунут в мусорный бак и спалят “Корт” к чертовой матери.

5

Тяжелая входная дверь, старинная, видавшая виды. Конвей решительным толчком открыла ее, и мгновение еще сохранялось пустынное безмолвие. Длинная лестница темного дерева. Солнечные пятна на потертых плитках пола.

А потом внезапно отовсюду задребезжал звонок. Двери распахнулись – и барабанный топот множества ног, волны девчонок в одинаковой сине-зеленой форме, и все галдят разом.

– Твою ж мать, – выругалась Конвей и повысила голос, чтобы я мог расслышать: – Вовремя мы. Пошли.

Она проталкивалась вверх по лестнице, прорываясь плечом вперед сквозь поток тел и книжек. Повадка у нее оказалась боксерская. На лице застыло такое выражение, будто ее одновременно допрашивала Собственная Безопасность и терзал стоматолог.

Я пробирался вслед за ней, а девчонки обтекали нас; летящие волосы и мимолетные смешки. Атмосфера изящества и совершенства, дух аристократизма, пронизанного солнцем; солнце струится по перилам, выхватывая отдельные цветные пятна и жонглируя ими, оно приподнимает и меня, окутывает со всех сторон. Я чувствую, как становлюсь иным. Как будто сегодня – мой день, если только я сумею понять, в чем именно, и правильно им воспользоваться. Как будто меня ждет опасность, но исключительно моя, притянутая таинственным магом из волшебной башни персонально для меня, – или удача, неожиданная, неочевидная, так необходимая мне удача, свалившаяся с небес. Орел или решка?

Никогда прежде я не бывал в таком месте, но будто бы вернулся в прошлое. Странное тянущее ощущение по всему телу. Поймал себя на том, что в памяти всплывают слова, о которых я и не вспоминал с тех пор, как подростком продирался сквозь книжную науку в залах центральной дублинской библиотеки, мечтая, что это поможет мне когда-нибудь попасть вот в такие старинные стены. Гигроскопичный. Неисповедимый. Благословенный. Я, долговязый неуклюжий мечтатель, подальше от своих, чтобы никто не видел, как я, с кружащейся от страха головой, рискую дерзать.

– Начнем с директрисы, – решила Конвей, когда на верхней площадке мы вновь встали плечом к плечу. – Маккенна. Старая дура. Знаешь, о чем она первым делом спросила нас с Костелло, едва мы появились? Не могли бы мы запретить упоминать в прессе название школы. Представляешь? Насрать на мертвого парнишку, насрать на расследование, на то, что надо поймать преступника, – ее волновало одно: что ее драгоценная школа может дурно выглядеть.

Девчонки проносились мимо, ловко огибая нас и выпаливая, запыхавшись, свои “Звините!”. Пара-тройка обернулись на нас через плечо, но большинство слишком спешили, чтобы обращать внимание на мелкие помехи. Загремели дверцы шкафчиков. Даже коридоры здесь славные, высокие потолки и лепнина, нежно-зеленые оттенки и картины по стенам.

– Сюда, – Конвей кивнула на дверь. – Сделай серьезное лицо. – И толкнула дверь.

Кудрявая блондинка обернулась от картотеки, торопливо включая ослепительную улыбку, но Конвей лишь бросила “здрассь”, решительно проходя дальше, прямо к следующей двери. И прикрыла ее за нами.

Там было тихо. Толстый ковер. В отделку этой комнаты вложили много времени и денег, чтобы придать ей вид старинного кабинета: антикварный стол, обитый сверху зеленой кожей, книжные шкафы, неживописная живопись в тяжелой раме – портрет какой-то уродливой монахини. Только современное рабочее кресло и стильный лэптоп давали понять, что здесь настоящий офис.

Дама, сидевшая за столом, отложила ручку и встала.

– Детектив Конвей, – проговорила она. – Мы ждали вас.

– Вас не проведешь, – хмыкнула Конвей, постучав пальцем по виску. Она решительно подхватила пару стульев, стоявших у стены, подтащила их к столу и уселась. – До чего же приятно сюда вернуться.

– А это?.. – Дама демонстративно не реагировала на вольности.

– Детектив Стивен Моран, – представился я.

– Ах да. Кажется, это вы беседовали сегодня утром со школьным секретарем?

– Да, именно я.

– Благодарю, что поставили нас в известность. Я мисс Эйлин Маккенна. Директор школы. – Она не протянула руку, ну и я не стал.

– Иногда полезно иметь пару свежих глаз, – подмигнула Конвей. Ее пролетарский выговор стал заметнее. – Взгляд специалиста, ага?

Мисс Маккенна скептически приподняла бровь, но поскольку больше уточнений не последовало, она не решилась переспрашивать. Опустилась обратно в кресло – я дождался, пока она сядет, – сложила руки перед собой.

– Чем могу быть вам полезна?

Крупная она была женщина, эта мисс Эйлин Маккенна. Не толстая, нет, просто крупная, какими становятся дамы за пятьдесят, всю жизнь занимавшие начальственные кресла. Масштабная такая, решительная, вскарабкалась высоко, устроилась прочно, готова переплыть океан чего угодно, не намокнув. Представляю себе ее в коридоре во время перемены: небось девчонки разлетаются в стороны, не отдавая себе отчета, не успев даже сообразить, что директриса на подходе. Могучий подбородок, могучие брови. Стального оттенка седеющие волосы и стальные дужки очков. Я не разбираюсь в женских шмотках, но зато отлично ориентируюсь в качестве, и ее зеленый твидовый костюм был очень дорогим, поверьте, а жемчуг – отнюдь не из “Пенниз”[5].

– Как обстоят дела в школе? – поинтересовалась Конвей.

Вольготно откинулась на спинку стула, ноги вытянула, локти растопырила. Старается занять как можно больше пространства. Вот ведь зараза ехидная. Либо они с директрисой крепко поцапались в прошлый раз, либо просто не выносят друг друга.

– Прекрасно. Благодарю вас.

– Ну да? Серьезно? Я ж помню, вы мне всё твердили, что всё вот-вот пойдет прахом, типа… – Рука резко пикирует вниз, протяжный свист. – Долгие годы традиций, все такое, спущено в унитаз, если мы, плебеи, будем лезть сюда со своими дурацкими служебными обязанностями. Я даже почувствовала себя виноватой. Рада, что в итоге все оказалось зашибись.

Мисс Маккенна обратилась ко мне, игнорируя Конвей:

– Как, убеждена, вы можете представить, большинство родителей были встревожены и сомневались, следует ли им оставить дочерей в школе, где произошло убийство. Тот факт, что убийство не было раскрыто, не улучшил ситуации.

Легкая улыбка в сторону Конвей. Без ответа.

– Как ни странно, ничем не помогло и постоянное присутствие полиции, и нескончаемые допросы. Вероятно, это должно было вселить во всех уверенность, что ситуация под контролем, но фактически препятствовало возвращению жизни в нормальное русло. Навязчивые вторжения журналистов, которых полиция не считала нужным приструнить, усугубили проблемы. Двадцать три семьи предпочли забрать своих дочерей из школы. Почти все остальные были близки к такому же решению, но я сумела убедить их, что это вовсе не в интересах их детей.

Наверняка сумела. Каков голос-то: прямо ирландская Мэгги Тэтчер, отшвырнула плечом мир на положенное ему место, не допуская возражений. Да я и сам уже готов был вилять хвостом и извиняться, если бы придумал, за что именно. Чтобы возражать такому голосу, родителям надо иметь стальные яйца.

– В течение нескольких месяцев ситуация оставалась крайне неопределенной. Но за столетие своего существования школа Святой Килды успешно переживала взлеты и падения. Выстояла и в этот раз.

– Ну и чудно, – констатировала Конвей. – А в процессе переживания и выстаивания не случилось чего-нибудь, о чем нам следовало бы знать?

– Если бы что-то произошло, мы немедленно поставили бы вас в известность. Кстати, в связи с этим, детектив, я хотела бы задать вам тот же вопрос.

– Мне? С чего бы?

– Полагаю, ваш визит связан с тем, что сегодня утром Холли Мэкки покинула без разрешения территорию школы для беседы с вами.

Это она уже ко мне обращалась.

– Мы не можем разглашать детали, – ответил я.

– Я и не жду этого. Но, поскольку вы имеете право знать о том, что может оказать влияние на вашу работу, – и поэтому я всегда позволяла вам беседовать с ученицами – я, в свою очередь, имею право, даже обязана знать все, что имеет принципиальное значение для моей.

Точно выверенный уровень угрозы в голосе.

– Я ценю вашу помощь. Можете быть уверены, если выяснится что-нибудь важное, я вам сообщу.

Очки в стальной оправе сверкнули.

– При всем уважении, детектив, боюсь, мне судить, что является, а что не является важным. Вы не можете принимать решения относительно школы и ребенка, о которых вам ничего не известно.

На этот раз откровенная разведка боем, с обеих сторон. Мисс Маккенна прощупывает, насколько я управляем; Конвей наблюдает за моей реакцией, примерно с той же целью.

– Да, понимаю, это не тот ответ, на который вы рассчитывали, – решаюсь я. – Но единственный, который мы можем дать в настоящей ситуации.

Мисс Маккенна посверлила меня взглядом еще некоторое время. Пришла к заключению, что нет смысла давить. И улыбнулась:

– Что же, придется довольствоваться этим.

Конвей поерзала, устраиваясь поудобнее.

– Расскажите-ка нам про Тайное Место.

Снаружи опять грянул звонок. Затихающие вскрики, еще немножко топота, захлопывающиеся двери классов; тишина.

Тревога заклубилась в глазах мисс Маккенны, но выражение лица не изменилось.

– Тайное Место – это доска объявлений, – спокойно проговорила она, тщательно подбирая слова. – Мы установили ее в декабре, кажется. Ученицы прикрепляют к ней карточки, используя разного рода картинки и надписи, чтобы сохранить анонимность своего сообщения – некоторые объявления довольно изобретательны. Таким образом, у них есть место для выражения эмоций, которые сложно проявить иным способом.

– Место, где можно смешать с дерьмом любого, кто тебе не нравится, не опасаясь, что тебя притянут за травлю. Пустить любую сплетню, истоки которой не проследить. Может, я просто чего-то не понимаю, может, ваши юные леди никогда ничем подобным не занимаются, но мне лично это представляется худшей идеей из всего, о чем я недавно слышала. – Нежная улыбка пираньи в исполнении Конвей. – Без обид.

– Мы сочли это меньшим из двух зол, – парировала мисс Маккенна. – Прошлой осенью группа девочек создала веб-сайт, выполнявший приблизительно такую же функцию. Там довольно часто наблюдалось описанное вами поведение. У нас есть воспитанница, отец которой покончил с собой несколько лет назад. Собственно, именно мать девочки обратила наше внимание на тот сайт. Некто опубликовал фото девочки с комментарием “если бы моя дочь была такой уродиной, я бы тоже наложил на себя руки”.

Конвей метнула взгляд в мою сторону: Бритвы в волосах. Красиво, говоришь?

Она была права. Я оказался потрясен больше, чем можно было ожидать, такое гадкое ощущение, как будто заноза под ноготь попала. Беда пришла не извне, как Крис Харпер. Нет, она выросла внутри, в этих стенах.

– И мать, и дочь, – продолжала мисс Маккенна, – были, по вполне понятным причинам, чрезвычайно расстроены.

– И что такого? – фыркнула Конвей. – Заблокируйте сайт.

– И спустя двадцать четыре часа появится новый, а потом следующий и так далее? Девочкам нужен своего рода предохранительный клапан, чтобы выпустить пар, детектив Конвей. Припоминаете, как примерно через неделю после инцидента (короткий ехидный смешок Конвей: инцидента) несколько девочек заявили, что видели призрак Кристофера Харпера?

– В туалете, – уточнила Конвей специально для меня. – А что, убедительно. Первое место, куда направился бы парень, если бы стал невидимым, правильно? Дюжина малолеток визжали во всю мочь, висли друг на друге и тряслись от ужаса. Я готова была припомнить старое доброе средство и надавать им по щекам, чтобы они хоть немного пришли в чувство и объяснили мне, что происходит. Они хотели, чтобы я пошла туда и пристрелила привидение из своего пистолета. Сколько ушло времени, чтобы угомонить их? Несколько часов?

– После этого случая, – невозмутимо продолжала мисс Маккенна, вновь обращаясь исключительно ко мне, – мы могли бы, конечно, просто запретить девочкам упоминать имя Кристофера Харпера. И тогда “призрак” являлся бы каждые несколько дней, и это растянулось бы на месяцы. Взамен мы организовали несколько сеансов групповой психотерапии, сконцентрировавшись на методиках переживания горя и утраты. А у входа в актовый зал на маленьком столике поставили фотографию Кристофера Харпера, рядом с которой ученицы могли положить цветы или открытку или просто помолиться о нем. То есть мы создали возможность выразить горе приемлемым, контролируемым образом.

– Большинство из них никогда его даже не видели, – заметила Конвей, повернув ко мне голову. – Они не испытывали никакого горя, чтобы его выражать. Просто придуривались, и всё. По заднице им нужно было надавать, а не гладить по головке, типа “ах ты бедняжка”.

– Возможно, – сдержанно произнесла мисс Маккенна. – Но с тех пор “призрак” больше не появлялся.

И улыбнулась, довольная собой. Все встало на свои места, все опять мило и аккуратно.

А ведь она не дура. После рассказов Конвей я ожидал встретить тупую чванливую крашеную блондинку неопределенного возраста, анорексичку с приклеенной манерной улыбочкой, получившую должность благодаря связям мужа. Но эта дама определенно неглупа.

– И в случае с доской объявлений, – продолжала она, – мы использовали тот же подход. Мы направили импульсивные порывы в контролируемое безопасное русло. И вновь результат оказался более чем удовлетворительным.

Она так и не шелохнулась за все время беседы. Прямая спина, изящно сложенные руки. Во всех отношениях внушительная особа.

– Контролируемое, значит. – Конвей ухватила со стола авторучку – “Монблан”, черная с золотом – и принялась небрежно поигрывать ею. – Каким же образом?

– Информация на доске, разумеется, отслеживается. Мы проверяем ее регулярно на предмет появления неуместных высказываний – перед первым уроком, затем на перемене, во время обеда и, наконец, по окончании занятий.

– И как, находили что-нибудь неуместное?

– Разумеется. Не часто, но время от времени.

– Например?

– Как правило, различные вариации на тему “я ненавижу того-то”. “Тем-то” является либо учитель, либо кто-то из школьниц. Запрещено указывать имена либо иным способом идентифицировать личность, но, конечно, данное правило регулярно нарушается. По большей части вполне безобидно – пишут о мальчике, который понравился, или клянутся в вечной дружбе, – но порой с более серьезными последствиями. И по крайней мере в одном случае – с целью помочь, а не причинить боль. Несколько месяцев назад мы обнаружили там фотографию с синяками, подписанную “мне кажется, отец такой-то бьет ее”. Разумеется, мы немедленно удалили записку с фотографией, но начали расследование обстоятельств дела. Не афишируя, безусловно.

– Безусловно, – повторила Конвей. Подбросила ручку в воздух, ловко поймала. – Не афишируя.

– Но почему банальная старомодная доска? – поинтересовался я. – Почему не создать собственный сайт, который мог бы модерировать кто-то из учителей? И то, что может задеть чьи-либо чувства, никогда не появилось бы в публичном пространстве. Это ведь безопаснее.

Мисс Маккенна пристально изучила меня, фиксируя детали – неплохое пальто, но прослужило лишних два года; прическа вполне, но следовало освежить еще пару недель назад – и явно оценивая, насколько я компетентен. Разомкнула и вновь сомкнула ладони. Не опасается меня, нет, это было бы чересчур, просто старается быть осторожной.

– Да, мы рассматривали такую возможность. Некоторые из учителей высказывались в ее пользу, именно по указанной вами причине. Я была против. Отчасти потому, что это исключило бы из числа участников наших пансионерок, которым закрыт самостоятельный доступ в интернет, но в первую очередь потому, детектив, что девочки-подростки значительную часть времени существуют в собственных воображаемых мирах. И очень легко теряют связь с реальностью. Не думаю, что следует поощрять использование интернета свыше необходимого, не говоря о том, что не следует доверять ему свои самые важные тайны. Я убеждена, что девочкам необходимо как можно прочнее укорениться в реальном мире.

Конвей скептически приподняла бровь. Мол, это здесь-то у вас реальный мир?

Мисс Маккенна оставила иронию без внимания. И вновь эта улыбка. Удовлетворенная.

– И я оказалась права. Никаких новых сайтов не появилось. Учениц увлекли хитросплетения и сложности общения в реальном мире: необходимость дождаться момента, когда никого рядом не будет и никто не заметит, как ты прикрепляешь свою записку, найти убедительный повод отлучиться на третий этаж, когда там пусто. Девочки любят секреты и любят раскрывать свои секреты. Доска объявлений оказалась идеальным вариантом.

– Вы никогда не пытались проследить и выяснить, кто именно повесил записку? – спросил я. – Ну, если, к примеру, кто-нибудь однажды написал: “Я употребляю наркотики”, и вы захотели узнать, кто это. Как бы вы подступились к этому делу? Есть ли там камеры видеонаблюдения или что-то в этом роде?

– Камеры видеонаблюдения? – Она произнесла это как незнакомое иностранное слово. Вопрос ее будто позабавил, уж не знаю, искренне или притворно. – Здесь школа, детектив. А не тюрьма. И наши ученицы не героинозависимые наркоманки.

– Сколько у вас учениц?

– Почти двести пятьдесят. С первого по шестой годы, два класса в параллели, примерно по двадцать девочек в классе.

– Доска объявлений существует около пяти месяцев. Статистически за этот период хотя бы у нескольких из двухсот пятидесяти учениц могло произойти в жизни нечто, о чем вам хотелось бы узнать. Конфликты, расстройства пищевого поведения, депрессия. – Мои слова звучали абсолютно неуместно в этом кабинете. Я знал, что прав, но все равно чувствовал себя так, точно смачно плюнул прямо на ковер. – И, как вы только что заметили, девочки любят делиться секретами. Неужели вы никогда не находили на доске ничего серьезнее надписи: “Французский – отстой”?

Мисс Маккенна внимательно рассматривала собственные руки. Размышляла.

– Когда необходимо определить автора, – проговорила она, – мы находим способ. Однажды мы обнаружили листок с карандашным рисунком, изображающим живот. Рисунок был располосован острым лезвием. Надпись гласила: “Вот бы все это отрезать”. Разумеется, мы должны были выяснить, кто это. Преподаватель рисования высказал свои соображения относительно стиля рисунка, другие учителя предложили проанализировать особенности почерка, и в течение суток мы узнали имя автора.

– Ну и как, она оказалась в порезах? – поинтересовалась Конвей.

Опущенные веки. Видимо, означает “да”.

– Ситуация разрешилась.

На нашей записке ни рисунка, ни надписи от руки. Девица с лезвием хотела, чтобы ее нашли. Наша героиня – напротив. Или, по крайней мере, не собиралась облегчать нам поиски.

– Полагаю, – на этот раз мисс Маккенна обращалась к нам обоим, – мне удалось объяснить, что доска объявлений несет положительную функцию, а не отрицательную. Даже записки в стиле “ненавижу такую-то” полезны: они указывают на тех учениц, к кому следует присмотреться внимательнее на предмет признаков травли, в ту или иную сторону. Для нас это окно в частную жизнь учениц, детективы. Если вы хоть немного знакомы с психологией девочек-подростков, то понимаете, что нам предоставлен поистине бесценный шанс.

– Звучит зашибись, – констатировала Конвей. И вновь запустила ручку в воздух. – А вчера после уроков вы проверяли свою бесценную доску?

– Мы проверяем ее каждый день по окончании занятий. Как я уже упоминала.

– Кто проверял ее вчера?

– Нужно спросить у педагогов. Они сами договариваются между собой о графике.

– Спросим. Девочкам известно, когда учителя инспектируют доску?

– Они, несомненно, понимают, что процесс контролируется, мы не скрываем данного факта, они видят, как учителя подходят к доске объявлений. Но точное расписание не афишируем, если в этом заключался ваш вопрос.

То есть наша героиня не догадалась бы, что ее можно вычислить. Думала, что растворилась в потоке сияющих мордашек, несущихся по коридорам.

– Кто-нибудь из девочек оставался в главном здании школы вчера после уроков? – спросила Конвей.

Пауза.

– Как вам, возможно, известно, переходный год – четвертый – предполагает значительное количество практикумов: групповые проекты, эксперименты и тому подобное. Зачастую выполнение домашних заданий четвертого года требует доступа к школьным ресурсам. Компьютерный класс, художественная мастерская.

– Короче, вы хотите сказать, вчера вечером в школе торчали девицы из этого самого четвертого года. Кто именно и когда?

Настоящий директорский взгляд. И настоящий взгляд полицейского в ответ. Мисс Маккенна возразила:

– Ничего подобного. Я не имею представления, кто вчера вечером находился в главном здании. Ключи от двери, соединяющей главное здание с жилым крылом, хранятся у мисс Арнольд, кастелянши, и она записывает имена девочек, которым позволено войти в учебный корпус после занятий. Вам следует побеседовать с ней, я лишь сообщаю, что в любой из вечеров в главном здании можно застать кого-либо из четвертого года. Понимаю, что вам хотелось бы повсюду усмотреть зловещий смысл, но поверьте, детектив Конвей, в школьных проектах по социологии нет ничего угрожающего.

– Мы здесь именно затем, чтобы это выяснить. – Конвей потянулась, закидывая руки далеко за голову и выгибая спину. – Ну что ж, пока хватит. Нам понадобится список девочек, которым вчера разрешили заниматься в главном здании. И поскорее. А мы пока глянем на вашу бесценную доску.

Коротким точным движением, словно бросая камешек, она небрежно швырнула “Монблан” обратно на стол. Ручка покатилась по зеленой коже и остановилась в дюйме от сложенных ладоней мисс Маккенны. Мисс Маккенна не шелохнулась.

Школа затихла, такая специфическая тишина, состоящая из тысяч различных полузвуков. Где-то поют мадригал. Обрывки фраз, укутанные в сладкозвучные гармонии, прерываются через каждую пару строк и возобновляются, видимо, после учительских указаний. Веселый май приходит и хороводы водит, фа ля ля ля ля…

Конвей знала дорогу. Последний этаж, по коридору, мимо закрытых дверей классов. (Если длинных больше, чем коротких, то… Et si nous n’etionspas alles…) Распахнутое окно в конце коридора, теплый ветерок и запах зелени.

– Нам сюда. – Конвей свернула в небольшой закуток.

Доска размером шесть футов на три будто выпрыгивала из ниши и визжала вам прямо в лицо. Материализовавшийся бред умалишенного, словно псих выпустил кучу разноцветных шариков в игровом автомате, а кнопка “стоп” сломалась. Ни одного свободного дюйма: фото, рисунки, картинки – все толкаются, толпятся, налеплены друг на друга. Лица, замазанные маркерами. И повсюду слова – неразборчиво накорябанные, аккуратно напечатанные, даже вырезанные откуда-то.

Конвей издала странный звук, какое-то короткое фырканье – вероятно, так звучит смех в ее исполнении.

Поверху, крупными черными буквами, эдакими загогулинами из книжек фэнтези, написано: ТАЙНОЕ МЕСТО.

И чуть ниже, помельче, нормальным шрифтом без всяких финтифлюшек: Добро пожаловать в Тайное Место. Помните, пожалуйста, что уважение к другим – одна из ключевых ценностей нашей школы. Не изменяйте и не убирайте чужие записки. Сообщения, в которых содержатся упоминания конкретных людей, равно как оскорбительные или неприличные сообщения, будут удалены. Если у вас есть сомнения или опасения по поводу содержания некоторых записок, проконсультируйтесь со своим классным руководителем.

Мне пришлось на секунду зажмуриться, чтобы перестало рябить в глазах и можно было вычленить отдельные послания из этой мешанины. Черный лабрадор: Скорей бы псина моего брата сдохла, чтобы я могла завести котенка. Указательный палец: ПРЕКРАТИТЕ КОВЫРЯТЬСЯ В НОСУ В ТЕМНОТЕ, Я ВСЕ РАВНО ВСЕ СЛЫШУ!!! Обертка от мороженого, приклеенная скотчем: Тогда я поняла, что люблю тебя… и я так боюсь, что ты тоже это знаешь. Хитросплетение алгебраических уравнений, вырезанных из книжки и наклеенных одно поверх другого: Падруга дола мне списать потому что я никода эту хрень ни пайму. Рисунок, изображающий младенца с соской: Все обвиняют ее брата, но это я научила племяшку говорить “От…бись”!

– “Записка была прикреплена поверх двойной открытки: сверху картинка Флориды, а снизу – Голуэй. И подписано: Я всем сказала, что это мое любимое место, потому что это круто… А на самом деле мое любимое место вот это, потому что здесь никто не считает, что я должна быть крутой. Я тоже люблю Голуэй, поэтому посматривала туда периодически, когда проходила мимо. Потому и заметила фотку Криса”.

Я не сразу просек. Показания Холли, слово в слово, насколько я помнил. Заметив мое озадаченное лицо, Конвей саркастически ухмыльнулась:

– Что, удивился?

– Не знал, что у вас такая память.

– Век живи, век учись. – Она чуть отошла от доски, внимательно ее изучая.

Пухлые накрашенные губы, белоснежные зубы: Мать ненавидит меня, потому что я жирная. Темнеющее синее небо, зеленые холмы, светящееся золотистое окошко: Я хочу домой я хочу домой я хочу домой. А снизу доносится все тот же изысканный мадригал, вновь и вновь.

– Вот. – Конвей отодвинула фото человека, отмывающего от нефти чайку. Продолжайте убеждать меня стать адвокатом, но я собираюсь заниматься ЭТИМ! И ткнула пальцем. Половина – Флорида, половина – Голуэй. Левая сторона доски, ближе к низу. Конвей присмотрелась. – Дырка от кнопки. Похоже, твоя маленькая подружка ничего не выдумала.

Ага, а если бы выдумала, то не забыла бы о таких деталях, как дырочка от кнопки; кто угодно, только не Холли.

– Похоже на то.

Снимать отпечатки бесполезно, все равно ничего не докажешь. Конвей опять процитировала:

– “Вчера вечером, когда мы были в художественной мастерской, я не посмотрела на открытку с Голуэем. Не помню, когда я в последний раз ее видела. Может, на прошлой неделе”.

– Если учителя, которые проверяют доску, справляются со своими обязанностями, то нам достаточно заняться девчонками, сидевшими в корпусе после уроков. В противном случае…

– В противном случае получается хрень, записка могла висеть тут несколько дней. И выяснить что-то – без шансов. – Конвей вернула фото грязной чайки на место, шагнула назад, еще раз окидывая взглядом доску целиком. – Твоя драгоценная Маккенна может сколько угодно трындеть насчет предохранительных клапанов. По мне, так это все хрень, они тут облажались по полной.

С таким мнением спорить трудно. И я лишь сказал:

– Все равно придется проверить всю доску.

Я видел, как она прикидывает, не завалить ли меня грязной работой, а самой заняться чем-нибудь пристойным. Она же босс.

– Самый быстрый вариант – снять с доски все бумажки, – вздохнула она. – Так мы ничего не пропустим.

– Мы ни за что не сумеем вернуть их на место точно в том же порядке. И ничего, что девчонки узнают, что мы рылись в их тайнах?

– Ой, да какого хрена! – возмутилась Конвей. – Да все это дело – сплошное дерьмо. Говенное хождение на цыпочках, сплошной геморрой! Ладно, оставим все как есть. Ты начинай с того конца, а я с этого.

Битых полчаса мы возились с этой доской – практически на передовой. Действовали молча – стоит отвлечься в этом торнадо, и тебя разорвет в клочья, – но слаженно тем не менее. Такое сразу чувствуется. Ритм совпадает; другой человек не раздражает тебя самим фактом существования. Я был абсолютно готов взвалить на себя всю работу и отдавал себе отчет, что отправлюсь прямиком обратно в Висяки, если посягну на полномочия Конвей или буду дышать ей в спину, – но обошлось. Все получилось легко и непринужденно. Новая волна вдохновляющего чувства, охватившего меня еще на лестнице: твой день, твой шанс – хватай, если можешь.

К тому времени, как мы закончили, удовольствие рассеялось. Как после бутылки прокисшего сидра – и во рту не пойми что, и живот пучит; шумно, крепко и бессмысленно. Не потому, что на доске все было так скверно, вовсе нет, просто они обе оказались правы, и Конвей, и Маккенна, каждая по-своему, но суть одна: это совсем не похоже на мою старую школу. Кто-то по мелочи тырит в магазинах (коробочка из-под туши для ресниц: Я стащила это + мне не стыдно!!); кто-то кого-то откровенно бесит (фото пакетика со слабительным: Вот бы сунуть это в твой долбаный травяной чай). Ничего криминального. И даже много по-настоящему трогательного. Очаровательный малыш стискивает потрепанного плюшевого медвежонка: Я скучаю по своему медвежонку!! Но эта улыбка стоила того. Шесть разноцветных обрывков ленточек, сплетенных в хитрый узел, кончик каждой приклеен к карточке с отпечатками шести пальцев: Дружба навек. Некоторые чертовски креативны, прямо произведения искусства, не хуже, чем в художественных галереях. Одно послание выполнено в форме окна, в котором идет снег, каждая снежинка тщательно вырезана, настоящее кружево, уйму времени на это потратили, поди; а за окном едва различимые черты девичьего лица, снег густой, не разобрать кто, но, кажется, кричит. И по краешку крохотными буквами: Вы думаете, что знаете обо мне всё.

Вот потому я и чувствовал себя, как после плохого сидра. Золотистый свет, такой ясный и сочный, что его пить хочется, ясные лица, счастливый щебет в коридорах – мне все это понравилось, ужасно понравилось. А в глубине, скрытое от внешних глаз, вот такое. И не одно несчастное исключение, не жалкая ложечка дегтя, нет. У всех.

Я надеялся, что, может, это все фигня. Девчонки скучают, дурью маются от безделья. Потом подумал, что, может, все и впрямь так плохо. Потом решил: нет.

– Как по-вашему, сколько из этого – правда?

Беглый взгляд Конвей. Мы подобрались уже близко друг к другу, начав с разных сторон. Если бы она пользовалась духами, я бы уже учуял, но улавливал только запах обычного мыла без отдушки.

– Кое-что. Большая часть. А что?

– Вы говорили, что они все лгут.

– Верно. Но лгут, чтобы избежать неприятностей, или привлечь к себе внимание, или чтобы казаться круче, чем есть. В общем, обычная хрень. Но если никто не знает, что речь идет именно о тебе, то не слишком много.

– Но вы все равно считаете, что здесь полно фигни.

– О господи, конечно. – Она постучала кончиком пальца по фотографии парня из фильма “Сумерки”. Надпись гласила: Мы познакомились на каникулах, и целовались, и это было потрясающе, и следующим летом мы опять встретимся.

– Ну и каков процент правды здесь? – усмехнулся я.

– Эта куколка, спорим, бросала игривые намеки всем своим подружкам всякий раз, как проходила мимо, и все убеждены, что это именно она, но нет никакой необходимости при этом откровенничать, и никто тебя не поймает на слове. И еще… – Конвей задумчиво разглядывала доску, – если кто-то любит создавать проблемы, здесь для него достаточно материала.

Мадригал наконец-то зазвучал громко, чисто и торжественно: Весна в веселье скачет, зима печально плачет, фа ля ля ля…

– Несмотря на контроль?

– Несмотря. Учителя могут разглядывать эту доску сколько угодно – они не знают, за чем именно следить. А девчонки сообразительный народ: если что задумали, они найдут способ, и взрослым их не поймать. Подружка доверила тебе секрет, а ты берешь и выкладываешь его здесь для всеобщего сведения. Не нравится тебе кто-то, выдумываешь какую-нибудь гнусность и помещаешь здесь, словно от ее имени. Ну вот это? – Конвей ткнула в фото с напомаженным ртом. – Быстро переснимаешь фотку матери, которую кто-то держит на тумбочке у кровати, и готово, и сообщаешь, что мамочка думает, что доченька – жирная свинья, и терпеть ее не может за это. Бонусом – если все вдобавок узнали фотографию и теперь уверены, что бедняжка изливает душу.

– Мило, – хмыкнул я.

– Я тебя предупреждала.

Не будем в грусти боле, пойдем плясать на поле, фа ля ля ля…

– А наша карточка? – спросил я. – Какие шансы, что она из этой категории?

Меня это тревожило с самого начала. Не хотелось произносить вслух; не хотелось даже думать, что через пару часов все закончится – пойманный с поличным ребенок рыдает в ожидании наказания, а меня отправляют обратно в Нераскрытые, поощрительно погладив по головке.

– Пятьдесят на пятьдесят, – ответила Конвей. – Возможно. Если кому-то нужно было поднять шухер, то сработало. Но для нас эта штуковина все равно благая весть. Ты почти закончил, да? Не ровен час прозвенит этот чертов звонок, и нас с тобой снесут.

– Да. – Мне нестерпимо хотелось свалить отсюда. Ноги жгло от неподвижного стояния на одном месте. – Готово.

Мы нашли две записки, которые стоило сохранить. Фото детской руки под водой, бледное и расплывчатое: Я знаю, что вы сделали. Фото голой земли под кипарисом, жирный крест авторучкой, отмечающий место, без пояснений.

Конвей сунула их в конверты для улик, извлеченные из сумки.

– Поговорим с теми, кто должен был вчера проверять эту доску. Потом получим список девиц, которые тусовались здесь, поболтаем с ними. И хорошо бы, чтоб список был уже готов, не то я за себя не ручаюсь.

После тесного закутка коридор казался бесконечно длинным. Сквозь мерный гул, доносящийся из классов, и мелодичные трели фа ля ля ля мне почудилось, что я слышу, как доска за нашими спинами негодует десятками голосов.

6

Позади “Корта” расстилается поле; ну, по крайней мере, это так называют – Поле, со смешком, имея в виду то, что там обычно происходит. Оно предназначалось под новое крыло “Корта”, с магазином “Аберкромби”, но случилась рецессия, и все заглохло. Теперь тут огороженная проволочным забором пустошь с высокими пожухлыми сорняками и проплешинами твердокаменной земли, которые, как застарелые шрамы, выдают участки, где бульдозеры успели начать работу; пара куч гравия, порядком раскуроченных, потому что на них лазают все кому не лень, и какие-то загадочные, постепенно ржавеющие железяки. Угловой столб покосился, и сетка забора провисла – отогни и пробирайся внутрь, если не слишком жирный, а жирные сюда и так не сунутся.

Поле – это темная сторона “Корта”, место, где происходит то, что в “Корте” невозможно. Парни из Колма и девицы из Килды заворачивают за угол “Корта” с делано рассеянным видом, только что не насвистывают, и юркают в лазейку забора. Туда ходят главным образом эмо, считающие себя слишком глубокими личностями для торговых центров, – у ограды вечно болтается их стайка, даже в холод или проливной дождь, и в подключенных к их айподам колонках неизменно играет Death Cab for Cutie[6]. Но иногда здесь попадаются и другие персонажи. Если вы объегорили продавца и добыли бутылку водки или умыкнули у родного папаши полблока курева, если у вас есть в запасе пара косяков или пригоршня мамашиных таблеток, тогда вам тоже сюда. Сорняки на этом пустыре растут густо, в зарослях вас никто не разглядит из-за забора, особенно если вы присядете или приляжете, а ведь вы так и сделаете.

По ночам, однако, все иначе. Дневные гости находят потом десятки использованных презервативов или целые россыпи шприцев. А однажды даже кровь, длинный размазанный след на сухой земле, и нож. Но никуда не сообщили. На следующий день нож исчез.

В конце октября в череде мерзких дождливых дней вдруг мелькнул и радостно, солнечно улыбнулся ясный полдень, и тут же образы Поля заклубились в юношеских мозгах. Парни из Колма, с четвертого года, уговорили чьего-то старшего брата купить им несколько двухлитровок сидра и немного сигарет; добрая весть быстро разносится, и вот уже не меньше двух десятков подростков вольготно развалились в сорняках или примостились на валяющихся бетонных блоках. В воздухе плывут семена одуванчиков, цветет желтым крестовник. Мягко припекает солнышко, дует легкий прохладный ветерок.

Отдел косметики “Корта” проталкивает новую линию, так что все девчонки со свежим макияжем. Лица напряженные – боятся улыбнуться, а уж тем более смеяться, чтобы ненароком не размазать чего, но крутой мейк стоит таких усилий. Еще не отхлебнув сидра, ни разу не затянувшись сигаретой, они двигаются самоуверенно и дерзко, выученная сексуальная походка делает их загадочными, надменными, властными. Рядом с ними мальчишки выглядят жалкими юнцами. Чтобы как-то соответствовать, они громче смеются и чаще обычного называют друг друга пидорасами. Некоторые швыряют камешки в ухмыляющуюся рожу, намалеванную кем-то на задней стене “Корта”, и радостно ревут, когда удается попасть прямо в высунутый язык; еще парочка имитирует потасовку, возя друг друга спинами по борту какого-то ржавого механизма. Девицы, дабы ни у кого не осталось сомнений, что их весь этот цирк ничуть не интересует, вытаскивают телефоны и фотографируются в новых образах. Далеки, надув губки, позируют на бетонных блоках; Джулия, Холли, Селена и Бекка – в сорняках.

Крис Харпер позади них, голубая футболка на фоне голубого неба, он балансирует, раскинув руки в стороны, на верхушке кучи строительного мусора, косясь на Эйлин Рассел, и старательно смеется ее шуткам. От Холли и Селены он футах в восьми. Девчонки обнимаются и карикатурно вытягивают свеженакрашенные губы для поцелуя, Бекка театрально округляет глазки, хлопая пышными ресницами, и изображает шокированную невинность прямо в камеру, Джулия картинно мечется вокруг, приговаривая, как профессиональный фотограф: “О да, сексиии, да, девочки, дайте мне больше секса”, но едва ли они догадываются, кто стоит рядом с ними. Они чувствуют, ощущают некую игривую силу неподалеку, как ощущают тепло от нагретой земли на этом Поле, но прикрой им глаза и спроси, кто это был, за спиной, и ни одна не назовет имя Криса. Жить ему остается шесть месяцев, три недели и один день.

Джеймс Гиллен подкатывает к Джулии с бутылкой сидра:

– Да ладно, бросай это дело.

Джеймс Гиллен – симпатичный, но такой гаденький, уголок рта вечно приподнят в ухмылке, так что сразу хочется занять оборону; он как будто постоянно стебется, и ты никогда не уверен, что не над тобой. Куча девчонок влюблена в него – Каролина О’Дауд втюрилась до такой степени, что реально купила дезодорант “Линке Эксайт” и каждое утро брызгает им на прядь собственных волос, чтобы обонять любимый аромат, когда захочется. Видели бы вы ее на уроке математики, как она, приоткрыв рот, нюхает свои патлы, – та еще картинка, как будто IQ у девочки не больше двадцати.

– И тебе привет, – отвечает Джулия. – С чего бы, а?

Он тычет пальцем в ее телефон:

– Ты клево выглядишь. И никаких фоток в доказательство тебе не нужно.

– Да неужели. И ты мне, кстати, тоже не нужен.

Но Джеймса так просто не остановить.

– Я знаю, от каких фоток я бы не отказался, – говорит он, выразительно пялясь на грудь Джулии.

Он определенно рассчитывает, что Джулия покраснеет, тут же застегнет молнию худи или гневно взвизгнет, – в любом варианте он оказывался победителем. Но покраснела почему-то Бекка, а вот Джулия вовсе не намерена доставлять ему удовольствие.

– Поверь, малыш, – усмехается она, – тебе с ними не справиться.

– Не такие уж они крупные.

– Как и твои лапки. А ты же знаешь, что говорят о мальчиках с маленькими ручками.

Холли и Селена хихикают.

– Господи, – изумляется Джеймс. – А ты не слишком ли торопишься, а?

– Уж лучше так, чем плестись в хвосте, дурилка, – огрызается Джулия. Захлопнув телефон, она сует его в карман, готовая к любому продолжению.

– Фу, ты просто омерзительна, – со своего насеста комментирует сцену Джоанна, кокетливо наморщив носик. И обращается к Джеймсу: – Невероятно, как у нее вообще язык повернулся такое сказать?

Но попытка Джоанны проваливается, Джеймса интересует только Джулия – по крайней мере, сегодня. В сторону Джоанны он бросает улыбочку, которая может означать что угодно, и поворачивается к ней боком.

– Итак, – обращается он к Джулии, – хлебнешь? – и протягивает ей бутылку.

Краткий миг триумфа Джулии, сладчайший взгляд Джоанне поверх плеча Джеймса.

– А то. – И делает глоток.

Джулии не нравится Джеймс Гиллен, но в данном случае это не имеет значения, уж точно не здесь. В “Корте”… там, в “Корте”, любой пойманный взгляд мог означать Любовь – колокольный звон, фейерверк, взрыв; Любовь под нежные мелодии среди радужного сияния огоньков, это могло быть то самое чудо, о котором взахлеб твердят все книжки, фильмы и песенки; и ты приникаешь головой к плечу того самого одного-единственного, ваши пальцы сплетаются, а его губы нежно касаются твоих волос, и из каждого динамика звучит Ваша Песня. И сердце распахивается тебе навстречу и раскрывает невысказанные тайны, и в нем находится место, идеально подходящее для хранения твоих.

А здесь, на Поле, это никакая не Любовь, и здесь никогда не свершится того самого чуда, о котором все говорят, здесь возможно то чудо, на которое все намекают. Песенки настырно впаривают идею, но они просто вбрасывают в атмосферу нужные слова, достаточно непристойные, чтобы заморочить вам голову, чтобы вы перестали задавать вопросы. Песенки не объясняют, на что это будет похоже когда-нибудь тогда, и не рассказывают, что же оно такое. Про такое в песенках не поется; оно разлито в пространстве, здесь, в Поле. В сигаретном дыме, вони крестовника, молочке из сломанного стебля одуванчика, оставляющем липкие пятна на пальцах. В музыке эмо, гулко отдающейся в самом основании позвоночника. Болтают, что Лианн Нейлор, которая не вернулась доучиваться на пятый год, забеременела здесь, в Поле, и даже не знает, от кого именно.

Поэтому неважно, что Джулии не нравится Джеймс Гиллен. Здесь имеет значение лишь чертовски привлекательный изгиб его губ, едва заметная щетина на его подбородке, легкое покалывание, бегущее вдоль запястья, когда их пальцы смыкаются на бутылке. Глядя ему в глаза, она кончиком языка слизывает каплю, оставшуюся на горлышке, и усмехается, заметив его расширившиеся зрачки.

– А нам достанется, надеюсь? – требует Холли. Джулия, не оборачиваясь, передает ей бутылку. Холли выразительно закатывает глаза, но делает приличный глоток, прежде чем вручить бутылку Селене.

– Покурим? – предлагает Джулии Джеймс.

– Почему бы нет.

– Упс. – Он даже вид делать не стал, что рылся в кармане. – Похоже, выронил пачку где-то. Пардон. – Встает и протягивает руку Джулии.

– Ладно. – Джулия если и колеблется, то лишь одну десятую вдоха. – Тогда мне придется пойти помочь тебе в поисках. – Она берет Джеймса за руку и позволяет себя поднять. Отбирает у Бекки бутылку и игриво подмигивает ей, на секунду отвернувшись от Джеймса. Они удаляются рука об руку в высокие колышущиеся заросли.

Солнечный свет расступается, пропуская их, а потом мерцающие блики вновь скрывают парочку от посторонних взглядов, они растворяются в сияющей дымке. Бекку охватывает странное чувство – нечто среднее между утратой и чистой паникой. Она едва сдерживается, чтобы не крикнуть вслед, остановить, пока не стало слишком поздно.

– Джеймс Гиллен. – Холли потрясена и иронична одновременно. – Боже правый.

– Если она спутается с ним, – заявляет Бекка, – мы ее потеряем. Как Мариан Маер. Та вообще больше не разговаривает с подружками, сидит и часами строчит эсэмэски Этому-как-его.

– Джули ни за что не спутается с ним, – успокаивает Холли. – С Джеймсом Гилленом? Смеешься?

– Но что тогда?.. Это как?..

Холли небрежно дергает плечиком: долго объяснять.

– Не переживай. Просто потискается с ним, и все.

– Я так не могу, – говорит Бекка. – Ни за что не пойду с парнем, если он мне безразличен.

Повисает молчание. Вскрик и смех доносятся откуда-то из Поля; девчонка с пятого года хохочет, гоняясь за парнем, который вертит над головой ее солнечные очки; победный клич – кто-то залепил прямо в яблочко намалеванной на стене роже.

– Иногда, – внезапно произносит Холли, – мне хочется, чтобы все было как пятьдесят лет назад. Ну, типа, никто не трахается до свадьбы, и поцеловаться с парнем – это грандиозное событие.

Селена пролистывает свои фото на телефоне, подложив куртку под голову.

– А если трахалась с парнем, – бросает она, – или просто вела себя так, что можно догадаться, будто тебя это интересует, тебя до конца дней упекут в Приют Магдалины[7].

– Я не сказала, что раньше все было идеально. Но тогда все понимали, как надо себя вести. И никому не надо было ничего выдумывать.

– Можешь просто принять решение не трахаться ни с кем до свадьбы, – предлагает Бекка. Обычно ей нравится сидр, но сегодня от него какой-то мерзкий привкус остается на языке. – Выйдешь замуж и узнаешь, каково это, и не придется ничего выдумывать.

– Вот я именно об этом, – поддерживает Селена. – У нас хотя бы есть выбор. Хочешь быть с кем-нибудь – пожалуйста. Не хочешь – никто тебя не заставляет.

– Угу. – Холли не слишком уверена, впрочем. – Наверное.

– Точно.

– Ну да. Только если ты не трахаешься, ты просто фригидная дура.

– Я вовсе не фригидная дура, – возражает Бекка.

– Я знаю. И я не об этом вовсе. – Холли аккуратно общипывает лист крестовника. – Просто… а почему этого не делать, как объяснить, понимаешь? Когда к тебе приматываются, если ты этого не делаешь и вроде бы нет причины отказываться? Раньше люди этого не делали, потому что такое поведение считалось дурным. Я не считаю это дурным. Просто хотелось бы… – Лист распадается у нее в руках; она стряхивает обрывки на землю. – Ладно, забыли. Но этот козел Джеймс Гиллен мог хотя бы оставить нам сидр. Они же явно не пить там собираются.

Селена и Бекка молчат. Тишина становится гнетущей.

– Слабо тебе, – задорный вопль Эйлин Рассел за их спинами, – слабо-слабо! – Но крик скользит по поверхности тишины, отскакивает и улетает в солнечное сияние. Бекке чудится запах дезодоранта “Линке Сперминатор” или как там он называется.

– Привет, – неожиданно раздается рядом. Она оборачивается.

Растрепанные патлы, на вид пацанчику лет одиннадцать, в этом он похож на Бекку, но она точно знает, что мальчишка со второго года, если вообще не с первого. Ну и ладно, он ведь здесь точно не затем, чтобы лапать девчонок, и, может, они еще потреплются о чем-нибудь и потом побросают вместе с парнями камешки в граффити на стене.

– Привет, – повторяет он. Голос еще не ломается.

– Привет, – отзывается Бекка.

– Твой отец что, вор? – спрашивает он.

– Чего?

Мальчишка торопливо бормочет продолжение:

– Тогда кто же украл звезды с неба и поместил их в твои глаза?

И смотрит с надеждой. Бекка растерянно молчит, не найдясь с ответом. Малыш принимает молчание за поощрение. Придвигается ближе и пытается нашарить в траве руку Бекки.

Бекка торопливо отдергивает руку и интересуется:

– И что, это работает?

– Брат говорит, что работает, – обиженно бурчит мальчишка.

До Бекки доходит: он решил, что она здесь единственная девчонка, которая готова с ним путаться, типа от отчаяния. Типа его уровня.

Хочется вскочить и сделать головокружительное сальто или умчаться с кем-нибудь далеко-далеко и быстро-быстро, и чтобы они оба разбились насмерть, что угодно, лишь бы важно стало, как двигается ее тело, а не как оно выглядит. Она ведь быстрая и ловкая, всегда такой была, она умеет делать колесо и сальто назад и может взобраться куда угодно; она всегда была лучшей, но сейчас единственное, что имеет значение, это то, что у нее нет сисек. Ноги длинные и бессмысленные, просто ровные жерди, ничего не добавляющие, потому что не к чему.

Внезапно мальчишка наклоняется к ней, Бекка даже не сразу соображает, что это он пытается ее поцеловать. Она успевает увернуться, и губы ухажера утыкаются в ее волосы.

– Нет, – резко бросает она.

– А-а-а, – огорченно тянет парнишка. – А почему нет?

– Потому.

– Прости, – пришибленно бормочет малыш. И густо краснеет.

– Знаешь, думаю, твой брат тебя разыграл, – вмешивается Холли. – Этот прикол вряд ли с кем-то сработал хоть раз. Так что дело не в тебе.

– Наверное, – печально соглашается он и продолжает сидеть рядом, потому что и подумать жутко, чтобы возвращаться сейчас к приятелям, позорище. Бекка мечтает превратиться в маленького жучка, свернуться в клубочек и натаскать сверху кучу сухой травы, пока совсем не скроется с глаз. И этот дурацкий макияж кажется сейчас издевательской надписью ХА-ХА-ХА-ХА через все лицо.

– Давай-ка, – Селена протягивает мальчику свой телефон, – сфоткай нас. А потом свалишь к своим, и будет, как будто ты просто нас выручил. О’кей?

Благодарность на мальчишеской физиономии почти щенячья.

– Да, – выдыхает он. – Ага, о’кей.

– Бек, – протягивает руку Селена, – иди сюда.

Бекка, ерзая, подсаживается ближе. Рука Лени крепко обнимает ее, Холли прижимается с другого боку; Бекка чувствует их тепло сквозь ткань худи, чувствует их надежность и поддержку. Тело впитывает их, словно кислород.

– Улыбочку! – подскакивает мальчишка. Он заметно повеселел.

– Погоди-ка. – Бекка решительно и жестко проводит тыльной стороной ладони по накрашенным губам, размазывая суперматовую несмываемую стойкую помаду “Фирс Фокс”, превращая ее в боевую раскраску. – Вот так, – и довольно улыбается, – “сыыыр”.

Слышна звонкая очередь щелчков, пока мальчишка жмет на кнопку.

– Ого-го, я готов! – кричит за их спинами Крис Харпер. Под саундтрек визгов Эйлин Рассел он выпрямляется на куче бетонных блоков и делает обратное сальто на фоне неба. Приземляется не очень точно, покачнувшись; по инерции его заносит чуть дальше, он влетает в высокие сорняки и шлепается на спину в колышущиеся зелено-золотистые заросли. И лежит там, распростершись, глядя в обманчиво голубое небо, и хохочет во весь голос.

7

На этот раз суматоха перемены выглядит и звучит иначе. Кучки девчонок жмутся по стенам, тихо переговариваются голова к голове. Низкий гул сотен быстрых шепотков. Но гул обрывается и девчонки разбегаются, едва кто-нибудь оборачивается и замечает нас. Слух уже распространился.

В учительской мы застали несколько педагогов, устроившихся пообедать, – отличная учительская, кофе-машина и постеры с Матиссом, немножко роскоши для создания хорошего настроения. Накануне доску проверяла учительница физкультуры, и она божится, что приходила туда сразу после уроков и все просмотрела очень тщательно. Обнаружила две новые записки, с черным лабрадором и от девочки, которая копит деньги на увеличение груди. Всё, мол, как обычно. Когда доску только повесили, был настоящий взрыв, десятки карточек за день, но постепенно ажиотаж угас. Если бы была еще одна записка, третья, она бы заметила.

Нас провожали настороженные взгляды – настороженные взгляды и уютный запах тушеного мяса, и сразу же, не успели мы удалиться на достаточное расстояние, всплеск возмущенных перешептываний.

– Слава богу, – сказала Конвей, не обращая внимания на шипение нам вслед. – Это сужает круг.

– Она сама могла повесить записку, – возразил я.

– Училка? – Конвей шагала сразу через две ступеньки в сторону кабинета Маккенны. – Если только она полная идиотка. Зачем привлекать к себе внимание? Пришпиль бумажку в тот день, когда ты не дежурная, и пускай найдет кто-нибудь другой, на тебя не подумают. Нет, она не при делах.

Кудрявая секретарша Маккенны, вежливо улыбаясь, вручила нам готовый список. Орла Бёрджесс, Джемма Хардинг, Джоанна Хеффернан, Элисон Малдун – разрешено находиться в художественной мастерской в течение первого вечернего учебного периода (18.00–19.15). Джулия Харт, Холли Мэкки, Ребекка О’Мара, Селена Винн – разрешено находиться в художественной мастерской в течение второго вечернего учебного периода (19.45–21.00).

– Ха. – Конвей отобрала у меня листок и привалилась бедром к столу секретарши, перечитывая список. – Кто б подумал. Придется поговорить с каждой из восьми, по отдельности. Пускай их немедленно снимут с уроков и присматривают, глаз не спуская, пока я не закончу.

Лучше не давать им шанс сговориться или скрыть улики, если они этого еще не сделали, что, впрочем, маловероятно.

Конвей продолжала:

– Я устроюсь в художественной мастерской, и пускай с нами посидит учительница. Как там ее, французский преподает? Хулихен.

В мастерской было свободно, и нам передали, что Хулихен явится моментально, как только ей найдут замену на уроке. Маккенна безропотно распорядилась: коп захотел – коп получил.

Никакая Хулихен нам не нужна была. Если допрашиваешь несовершеннолетнего подозреваемого, необходимо присутствие его законного представителя, а вот при допросе несовершеннолетнего свидетеля это необязательно. Если можно обойтись без посторонних, лучше так и сделать: иногда наедине подростки могут выложить то, чего никогда не сказали бы в присутствии мамы или учителя.

Если вы приглашаете законного представителя, для того есть причины. В ситуации с Холли я вызвал соцработника, потому что оказался один на один с девочкой-подростком, и еще из-за ее папаши. Конвей тоже вызвала Хулихен не без оснований.

И художественную мастерскую выбрала неспроста.

– Когда наша девица будет проходить мимо, – она мотнула головой в сторону Тайного Места в коридоре, – то непременно туда обернется.

– Если только у нее не железное самообладание, – заметил я.

– Будь оно так, она не прилепила бы эту записку.

– Ей хватило самообладания, чтобы продержаться целый год.

– Да. Но сейчас сломалась. – И Конвей распахнула дверь мастерской.

Чисто и свежо, классная доска и до блеска отмытые длинные зеленые столы. Сверкающие раковины, два гончарных круга. Мольберты, деревянные рамы, сложенные в углу, запах краски и глины. Одна из стен – громадное французское окно, выходящее на газон и парк. Конвей, похоже, вспоминала наши кабинеты рисования – рулон ватмана и несколько баночек засохшей гуаши.

Она расставила в кружок три стула. Вытащила из коробки горсть пастели и прошлась вдоль столов, беспорядочно разбрасывая мелки и отодвигая бедром стулья, нарушая строгий порядок. Солнце слепило глаза, раскаляя воздух в мастерской.

Я молча стоял у дверей, наблюдая за ней. Она заговорила, словно отвечая на мой вопрос:

– В прошлый раз я облажалась. Мы допрашивали их в кабинете Маккенны, в присутствии самой Маккенны. Сидели втроем за ее столом, как инспекция по делам несовершеннолетних, и пялились на бедных деток.

Бросив последний взгляд на парты, она обернулась к доске, нашарила кусочек желтого мела и принялась черкать какие-то каракули.

– Это была идея Костелло. Пускай все выглядит предельно официально, сказал он, как будто их вызвали к директору, только еще страшнее. Надо вселить страх божий в их сердца, сказал он. Звучало убедительно – это же просто дети, маленькие девочки, которые привыкли делать, что велят, нужно просто изобразить верховную власть, и они расколются, верно?

Она отшвырнула мелок на учительский стол и стерла каракули, оставляя разводы на доске. Частицы мела рассеялись вокруг нее золотистым нимбом в лучах солнца.

– Но даже тогда я знала, что он не прав. Сидела там как на иголках и чувствовала, как с каждой секундой наши шансы вылетают в окно. Но все произошло слишком быстро, я даже не успела толком сообразить, как бы это по-другому устроить, а уже все закончилось. А Костелло… хотя на папке с делом и стояло мое имя, это вовсе не значило, что я могла ему приказывать.

Она отодрала клочок бумаги от рулона, скомкала и бросила не глядя.

– А здесь они будут на своей территории. Все мило, ненапряжно, неофициально, нет нужды быть настороже. И Хулихен эта – девчонки прикалываются на уроке, спрашивают ее, как будет по-французски “мошонка”, а она краснеет, – так что им будет пофиг ее присутствие. Уж она-то точно не вселит ни в кого страх божий.

Конвей рывком отворила окно, впустив волну свежего воздуха и запаха травы.

– На этот раз если я облажаюсь, то самостоятельно. На свой лад.

Вот он, мой выход, уже идеально подготовленный.

– Если хотите, чтобы они расслабились, позвольте мне вести беседу, – сказал я.

Пристальный взгляд. Я не моргнул.

Конвей привалилась к подоконнику. Пожевала губами, разглядывая меня с головы до ног. С игровой площадки доносились крики, там полным ходом шел футбольный матч.

– О’кей, – решилась она. – Беседуй на здоровье. И как только я открываю рот, ты тут же захлопываешь свой и не издаешь ни звука без команды. Если я прошу тебя закрыть окно, это означает, что ты вне игры, дальше работаю я, а ты не встреваешь, пока я не позволю. Усвоил?

Щелчок – и в карман.

– Усвоил.

Мягкий золотой свет ласкал мою шею, и я пытался предугадать – неужели именно здесь, в комнате, где таинственное эхо отражается от стен и сияет полировкой старинное дерево, неужели именно здесь я обрету свой долгожданный второй шанс прорваться в заветную дверь? Надо бы запомнить, как выглядит этот кабинет. Как-то почтить место.

– Я хочу полного отчета о том, что они делали вчера вечером. А потом выложить записку, прямо под нос, ни с того ни с сего, чтобы понаблюдать за реакцией. Если скажет: “Это не я”, сразу выяснять, а кто это может быть, на кого она подумала. Справишься?

– Полагаю, справлюсь, да.

– Черт. – Конвей помотала головой, словно сама себе удивлялась. – Просто постарайся не падать ниц и не начинай лобызать их туфли.

– Как только мы выложим перед ними записку, это в считаные минуты станет известно всей школе.

– Думаешь, я не в курсе? Именно этого я и хочу.

– Не боитесь?

– Что убийца прознает и придет по душу автора?

– Ага.

Конвей легонько постукивала кончиком пальца по полоске жалюзи, заставляя подрагивать и чуть колыхаться всю конструкцию.

– Я хочу движухи. А это запустит события, – сказала она. Резко оттолкнулась от подоконника, подошла к трем стульям, выставленным в проход, развернула один спинкой к учительскому столу. – Боишься за девицу, сочинившую записку? Тогда найди ее раньше, чем найдет кто-то другой.

Осторожный стук в дверь, в комнату просунулось испуганное личико – вероятно, той самой Хулихен – и робко пролепетало:

– Детективы, вы хотели меня видеть?

Первой вокруг Тайного Места вчера тусила компания Джоанны Хеффернан, с них-то мы и начали. Хулихен отправили за Орлой Бёрджесс.

– Джоанна сразу примется психовать, – сказала Конвей, когда за учительницей закрылась дверь, – что начали не с главной. Если распсихуется всерьез, даст слабину. А у Орлы мозги куриные. Застанем ее врасплох, навалимся как следует, и если знает хоть что-то, сразу расколется. Что?

Я совладал с собой и не улыбнулся.

– Я думал, на этот раз планировалась дружеская беседа. А не акция устрашения.

– Да пошел ты! – Но уголок рта Конвей все же дрогнул. – Ладно, ладно. Я злобная сука. Радуйся. Будь я очаровашкой, ты вообще остался бы вне игры.

– Да я не жалуюсь.

– Вот и не жалуйся, не то тут же отыщется парочка безнадежных дел из семидесятых, где ты вволю сможешь воспользоваться своими технологиями дружеских бесед. Если намерен разговаривать, садись уже давай. А я гляну, не захочет ли Орла проверить, где там ее записка.

Я уселся на стул, приняв максимально непринужденную позу. Конвей направилась к выходу.

Торопливый стук каблучков по коридору, и вот уже в дверях стоит Орла, вихляясь и хихикая. Не красотка: маленького роста, шеи почти нет, как и талии; в качестве компенсации – очень много носа. Но она старалась. Тщательно выпрямленные светлые волосы, автозагар. С бровями тоже что-то делала.

Конвей за спиной у нее коротко мотнула головой – значит, Орла не проверяла Тайное Место.

– Спасибо, – обратилась она к Хулихен. – Присаживайтесь вон там, – и показала в дальний конец комнаты, в уголок, прежде чем та успела открыть рот.

– Орла, – начал я. – Я детектив Стивен Моран. – Идиотский смешок в ответ. Ну да, я же известный комик. – Садись, – предложил я стул напротив меня.

Конвей пристроилась прямо у меня за плечом, но, впрочем, не слишком близко. Орла скользнула по ней равнодушным взглядом. Конвей, конечно, из тех людей, что производят впечатление, но девочка едва ли ее узнала.

Орла аккуратно расправила юбку на коленях.

– Это опять насчет Криса Харпера? Ой, вы что, узнали, кто?.. Ну, вы поняли. Кто его?..

Мерзкий голосок. Манерный, тоненький такой, в любой момент готовый перейти в визг. И эти интонации, как у плохого актера, изображающего американский акцент.

– Почему ты так решила? Хочешь рассказать что-нибудь о Крисе Харпере?

Орла чуть не подпрыгнула на стуле.

– Я? Нет! Совсем нет.

– Потому что если тебе есть что рассказать, то сейчас самое время. Ты ведь понимаешь, да?

– Да-а-а. Ой, да. Если бы я что-то знала, я бы обязательно рассказала. Но я не знаю. Богом клянусь.

Нервная усмешка, непроизвольная, смесь надежды и страха.

Входишь со свидетелем в тесный контакт, угадываешь его желания. Потом раздаешь желаемое щедрыми горстями. Я в этом мастер.

Орла хотела нравиться людям. Хотела, чтобы на нее обращали внимание. Чтобы любили.

Глупо звучит, понимаю, да так оно и есть. Но меня как будто обманули. Подманили, а потом вышвырнули, выплюнули, даже гаже – выблевали. От этого места я ожидал чего-то значительного, а как же иначе – под высокими сводами, в облаках золотистого света, благоухающего гиацинтами. Я ждал чего-то особенного, необыкновенного. Невиданного прежде загадочного мерцания тайны.

А тут обычная девчонка, такая же, как сотни других, рядом с которыми я вырос и от которых держался подальше, точно такая же дешевка, только акцент фальшивый да на зубы потрачены сумасшедшие деньги. Ничего особенного. Абсолютно ничего.

На Конвей оборачиваться не хотелось. Не мог избавиться от ощущения, что она прекрасно слышит, что творится в моей голове, и смеется надо мной. Не по-доброму смеется.

Широкая добрая извиняющаяся улыбка, от меня – Орле.

– Не волнуйся так. Просто я надеялся – а вдруг. Ну, просто наугад спросил, понимаешь?

И держал улыбку, пока девочка не улыбнулась в ответ: “Ага” – благодарно, искренне благодарно. Кто-то, вернее всего Джоанна, постоянно срывал на Орле свое дурное настроение.

– У нас есть несколько вопросов – обычное дело, ничего особенного. Можешь ответить? Поможешь мне?

– Да, конечно.

Орла улыбалась. Конвей пересела на стол. Словно ненароком достала свой блокнот.

– Ты умница, – доброжелательно продолжал я. – Давай поговорим о вчерашнем вечере. Первый учебный период, ты была здесь, в мастерской?

Испуганный взгляд на Хулихен:

– У нас было разрешение.

Единственное, что ее тревожило, – претензии со стороны администрации.

– Да, знаю, – успокоил я. – Расскажи, как вы получили разрешение.

– Обратились к мисс Арнольд. Она кастелянша.

– Кто с ней разговаривал? И когда?

Пустой взгляд.

– Это не я.

– А чья была идея заниматься здесь вечером?

Еще более тупой взгляд.

– Тоже не моя.

Охотно верю. Убежден, что Орла вообще редко подает какие-либо идеи.

– Ничего страшного. – Я улыбнулся еще радостнее. – Расскажи мне, как все было. Одна из вас взяла у мисс Арнольд ключи от двери в коридоре…

– Это я. Прямо перед началом вечерних занятий. А потом мы пошли наверх. Я, и Джоанна, и Джемма, и Элисон.

– А потом?

– Мы просто работали над своим проектом. Есть общая тема – искусство и что-то еще. У нас, например, искусство и компьютерные технологии. Вон, – ткнула она пальцем в угол.

Пяти футов в высоту, портрет женщины – кто-то из прерафаэлитов, я видел эту картину раньше, но сейчас не узнал. Готова наполовину, изображение слеплено из квадратиков глянцевой цветной бумаги; вторая половина – расчерченная сетка, в каждой клеточке мелкими цифрами код, какой цвет следует налепить. В итоге красотка с загадочным взглядом превратилась в косоглазую истеричку – жуткое зрелище.

– Ну, это, типа, должно демонстрировать, – пояснила Орла, – что из-за интернета и всякого такого люди воспринимают себя иначе. Ну, как-то так, точно не знаю, это была не моя идея. Мы на компьютере разделили картину на клеточки, а теперь вырезаем квадратики из журнальных страниц, чтобы наклеить, как мозаику. Времени уйма уходит, поэтому приходится доделывать по вечерам. А потом, когда наше время вышло, мы вернулись к себе, в пансион, а ключи отдали мисс Арнольд.

– А кто-нибудь выходил из мастерской, пока вы тут работали?

Орла попыталась вспомнить, от напряжения приоткрыв рот.

– Я в туалет выходила, – наконец произнесла она. – И Джоанна. А Джемма выходила в коридор, потому что звонила кому-то и хотела поговорить без свидетелей. – Сдавленное хихиканье. Понятно, парень. – И Элисон выходила звонить, только маме.

То есть каждая.

– Именно в таком порядке?

Тупой взгляд.

– Чего?

Господи Иисусе.

– Ты помнишь, кто выходил первым?

Мучительные размышления, работа мысли, открытый рот.

– Кажется, Джемма? А потом я, а потом Элисон, и после Джоанна – наверное, не помню точно.

Конвей заерзала. Я тут же умолк, но она ничего не сказала, просто вытащила фото записки из кармана и протянула мне. Уселась на стол, ноги поставила на стул и опять раскрыла блокнот.

Я вертел в пальцах фотографию.

– По пути сюда ты прошла мимо Тайного Места. И когда ходила в туалет, тоже проходила там. И еще раз, когда вы уже направлялись обратно в пансион. Верно?

– Да. – Орла кивнула. На фото не глядела. Не видела никакой связи с вопросом.

– Ты останавливалась посмотреть, что там?

– Ну да. Когда шла обратно из туалета. Проверить, не появилось ли чего новенького. Но я ничего не трогала.

– И как? Появилось новенькое?

– He-а. Ничего.

Лабрадор и пластика груди, если верить учительнице физкультуры. Если Орла их не заметила, точно так же она могла не заметить и еще одной записки.

– А ты сама когда-нибудь прикрепляла записки на этой доске?

Орла жеманно состроила глазки:

– Может быть.

Я понимающе улыбнулся.

– Знаю, это личное дело. И не спрашиваю о подробностях. Просто скажи: когда в последний раз?

– Примерно месяц назад.

– То есть это не твоя?

И сунул фото прямо ей в руки, прежде чем она сообразила, что это такое.

Только бы не она.

Мне необходимо, чтобы Конвей увидела, на что я способен. Пять минут беседы и простой ответ не дадут ничего – разве что меня подвезут обратно в Нераскрытые, а не заставят тащиться на автобусе. Мне нужен поединок.

Да, надо признать, где-то там, в глухом темном углу сознания, детективы по-прежнему охотники-дикари. Убиваешь хищника – получаешь его душу, кровь его проливается в тебя. Заколол копьем леопарда – стал храбрее и быстрее. Весь этот блеск и роскошь Килды хлынут прямо на тебя сквозь старинные дубовые двери, станут твоими без всяких усилий. Да, я жаждал этого. И слизывал бы, слизывал со своих разбитых кулаков вместе с кровью врага.

Но эта дурочка, с ее запахом дезодоранта и мерзких сплетен… Нет, я не это имел в виду. Все равно что выкручивать лапки жирному хомячку, детскому питомцу.

Сначала Орла тупо пялилась на фото. А потом взвизгнула. Тоненький противный писк, такой издают старые резиновые игрушки.

– Орла, – резко оборвал я, пока она не довела себя до истерики, – это ты повесила в Тайном Месте?

– Нет! Ой, господи, нет, честное слово! Я ничего не знаю про то, что случилось с Крисом. Богом клянусь!

Я поверил. Она держала фотографию на вытянутых руках, отодвинув подальше, как будто та могла ее укусить; вытаращенные глаза метались от меня к Конвей, потом к Хулихен в поисках помощи и поддержки. Нет, это не наш клиент. Божества криминалистов подбросили мне для начала легкий вариант, чтобы запустить процесс как следует.

– Значит, это одна из твоих подружек, – сказал я. – Кто?

– Я не знаю! Я ничего об этом не знаю. Клянусь!

– А кто-нибудь из них высказывал предположения, кто мог это сделать?

– Никогда. Ну, мы все думаем, что это сделал садовник – он вечно пялился на нас и лыбился, гадкий такой, и ваши же его арестовали за наркотики, правда? Но всерьез мы ничего не знаем. Во всяком случае, я. А если остальные знают, то они мне никогда ничего не говорили про это. Их и спросите.

– Спросим, – сказал я. Добро и мягко. С улыбкой. – Не волнуйся. Тебя ни в чем не подозревают.

Орла постепенно успокаивалась. Теперь она с интересом таращилась на фото – ей уже нравилось держать в руках такую серьезную улику. Хотелось уже прогнать ее к чертовой матери. Но я позволил ей получить еще немного удовольствия.

Напомнил себе: те, кто тебе не нравится, очень полезны. Им не удастся надуть тебя так легко, как это сделают те, кто тебе симпатичен.

Над головой Орлы словно зажглась лампочка: ее осенила догадка.

– А может, это вообще не мы. Сразу после нас тут занимались Джулия Харт со своими. Может, это они.

– Думаешь, они знают, что случилось с Крисом?

– Да нет. Ну, то есть, может, но вряд ли. Хотя они могли просто всё выдумать.

– Зачем им это?

– Да просто так. Потому что они, ой, ну, такие, придурочные.

– Да ну? – Я наклонился вперед, сцепив ладони, весь внимание и готовность выслушать горячие сплетни. – Серьезно?

– Ну, раньше они были нормальные, очень давно. А сейчас мы, типа, такие “да вообще”, понимаете, да? – И Орла выразительно развела руками.

– А в каком смысле придурочные?

Слишком сложный вопрос. Мечущийся взгляд, как будто я попросил произвести сложные вычисления в уме.

– Ну, просто чокнутые.

Я ждал.

– Типа, они думают, что они такие особенные. – Первый проблеск осмысленности, даже в лице появилось нечто человеческое. Злоба. – Думают, что могут делать что захотят.

Я изобразил крайнюю заинтересованность. Подождал.

– Вот давайте для примера, да? Вы бы их видели на дискотеке в День святого Валентина. Ненормальные, честно. Ребекка приперлась в джинсах, а Селена – я вообще не знаю, что это было, она нарядилась как на карнавал! — Опять этот визгливый смех, уши режет. – И все такие, типа, аллё, на что вы вообще похожи? Там же были парни, вот я о чем. Весь Коля собрался. И все мальчики на них смотрели. А Джулия и все они вели себя, как будто это неважно. – Изумленно отвисшая челюсть. – Вот тогда мы и поняли, что они, типа, чокнутые.

Я еще раз понимающе усмехнулся:

– И это случилось в феврале?

– В прошлом феврале. В прошлом году.

Еще до Криса, значит.

– И клянусь, они с тех пор все хуже и хуже. В этом году Ребекка вообще не пошла на дискотеку. Они не красятся – ну, в смысле, нам в школе не разрешают пользоваться косметикой, – добродетельный взгляд в сторону Хулихен, – но они и в “Корт” не красятся, в торговый центр. И еще однажды, как раз несколько недель назад, мы там тусили всей толпой. И тут Джулия говорит, что она идет обратно в школу. И один из парней такой: “С чего вдруг?” И Джулия ему говорит, что живот дико болит, потому что…

Орла выразительно посмотрела на меня, прикусив нижнюю губу, и вся сжалась, будто прячась в собственных плечах.

– Потому что у нее месячные, – вступила Конвей.

Орла покраснела и залилась идиотским смехом, тихонько похрюкивая. Мы ждали. Она угомонилась.

– Ну, понимаете, она прямо так и сказала. Вот так, в лоб. И все парни такие: “Ой, фууууу! Какие подробности!” А Джулия помахала им ручкой и ушла. Понимаете, о чем я? Они говорят что им в голову взбредет, как будто так и надо. И ни у одной нет парня – удивительно, да? – и они ведут себя так, как будто это даже не проблема! – Орла набирала обороты. Лицо разрумянилось, губы поджались. – А вы видели прическу Селены? Мама-дорогая. Знаете, когда она постриглась? Сразу, как Криса убили. Это как же надо выпендриваться, а, представляете?

Я чувствовал, что теряю нить.

– Погоди-ка. Ее прическа – это демонстрация, да? А чего именно?

Подбородок Орлы стремительно опустился до того места, где предположительно должна быть шея. Новый ракурс – хитрая, осмотрительная и коварная.

– Того, как она типа путалась с Крисом. Она, видите ли, страдает или типа того. А мы все такие: “Алле, да кому это вообще интересно?”

– А почему ты думаешь, что она встречалась с Крисом? Еще хитрее. И еще осторожнее.

– Просто мы так думаем.

– Правда? Видели, как они целовались? Может, держались за руки?

– Ой, ну, конечно, нет. Они бы не стали так откровенно всем показывать.

– А почему?

Тень чего-то странного. Страх. Орла оплошала – или подумала, что оплошала.

– Я не знаю. Просто считаю, что если бы им было все равно, что все про них знают, они бы не скрывали, что встречаются. Я только это хотела сказать.

– Но если они держали в тайне свои отношения, значит, никогда не вели себя как пара на людях, так что же заставило вас думать, что они встречаются?

– Чего? – Опять эти пустые вытаращенные глаза.

Господи Иисусе. Головой об стол. Больше не могу. Медленно и ласково:

– Почему ты думаешь, что Крис и Селена встречались? Пустой взгляд. Пожатие плечами. Орла решила больше не рисковать.

– А почему они держали это в тайне?

Пустой взгляд. Пожатие плечами.

– А ты? – вмешалась Конвей. – У тебя есть парень?

Орла слабоумно хихикнула, поджав нижнюю губу.

– И все же?

Смущенное поерзывание.

– Ну, типа того. Ой, мамадорогая, это так сложно.

– Кто он?

Смешок.

– Я задала тебе вопрос.

– Просто парень из Колма. Его зовут Грэм, Грэм Квинн. Но мы не то чтобы встречаемся — в смысле, божемой, я не обнимаю его и не говорю всем, типа он мой парень! Ну, он, конечно, вроде как парень, но…

– Ясно. – Тон у Конвей такой, что даже тупая Орла поняла и заткнулась. – Спасибо.

– Если выбрать что-то одно, – продолжил я, – чтобы рассказать о Крисе Харпере, что бы ты выбрала?

Опять вытаращилась. У меня постепенно заканчивалось чувство юмора.

– О чем?

– О чем угодно. Что тебе кажется самым важным.

– Ну… он был шикарный парень?

Хихикает.

Я забрал у нее фотографию.

– Спасибо. Ты нам очень помогла.

Подождал секунду. Орла молчала. Конвей молчала. Сидела себе на столе, писала что-то или просто чертиков рисовала, отсюда не видно. Я не собирался оборачиваться, чтобы не выглядело, будто прошу помощи.

Хулихен сдержанно кашлянула, то ли спросить что хотела, то ли просто напоминала о себе. А я о ней и забыл.

Конвей захлопнула блокнот.

– Спасибо, Орла, – повторил я. – Возможно, нам понадобится еще раз поговорить с тобой. И если вдруг припомнишь что-нибудь, что, по-твоему, могло бы нам помочь, все что угодно, вот мой телефон. Звони в любое время. Хорошо?

Орла взяла визитку с таким видом, как будто я предложил ей сесть ко мне в полицейский фургон.

– Спасибо. Еще увидимся, – прервала трогательную сцену Конвей и бросила Хулихен, уже с готовностью вскочившей со своего места: – Следующая Джемма Хардинг.

Я еще разок улыбнулся Орле. Подождал, пока они с Хулихен выйдут за дверь.

– Ну что, господибожемой, а? – усмехнулась Конвей.

– Господибожемой, мамадорогая, какогочерта, твою мать, – отозвался я.

Мы почти посмотрели друг на друга. И почти рассмеялись.

– Не она, – заключила Конвей.

– Не-а.

Я ждал. Не стал спрашивать, уж такого удовольствия ей не доставлю, но мне нужно было знать.

– Все прошло нормально, – сказала она.

С трудом сдержал вздох облегчения, буквально в последний миг. Сунул фотографию обратно в карман для следующей серии.

– Что мне следует знать про Джемму?

– Считает себя секс-бомбой, – скривилась Конвей. – Наклонялась перед Костелло пониже, демонстрируя декольте. Бедолага не знал, куда глаза девать. – И усмехнулась. – Но эта хотя бы не такая дремучая. Совсем нет.

Джемма – это примерно как вытянутая в длину Орла. Высокая, стройная – изо всех сил старается отощать до модной худобы, но телосложение не то. Симпатичная, очень даже симпатичная, но с таким подбородком еще до тридцати лицо у нее станет лошадиным. Старательно выпрямленные светлые волосы, автозагар, выщипанные брови. На Тайное Место даже не покосилась, но Конвей же предупредила, что она совсем не дура.

К стулу она прошла, как по подиуму. Села, положила одну длинную изящную ногу на другую медленным томным движением. Запрокинула голову, выгнув шею.

Даже после того, что сказала Конвей, я не сразу сообразил, с чем имею дело, не сразу разглядел за школьной формой и фактом шестнадцати лет. Джемма рассчитывала вызвать во мне вожделение. Не потому что сама хотела меня, это ей и в голову не приходило. Просто потому что я находился рядом.

И с такими я тоже в школе учился. И в их игры не играю.

Глаза Конвей двумя раскаленными булавками прожигали сквозь ткань пиджака мои лопатки.

Еще раз повторил себе: ничего особенного означает именно ничего, с чем ты не мог бы справиться.

Одарил Джемму медленной ленивой улыбкой. Понимающей улыбкой ценителя.

– Джемма, верно? Я детектив Стивен Моран. Очень приятно познакомиться с тобой.

Прокатило. Тень улыбки в уголках губ.

– У нас к тебе несколько обычных вопросов.

– Без проблем. Всё, что захотите.

Это “всё, что” немножко чересчур. Улыбка обрисовалась отчетливее. Слишком прямолинейно.

Джемма сообщила примерно то же, что и Орла. С тем же дебильным американским акцентом. Нарочито растягивая звуки, лениво, демонстративно скучая в этой школе, для которой она слишком яркая фигура. Покачивая ножкой. Внимательно следя за тем, внимательно ли я слежу за ней. Если вопросы о вчерашнем вечере и породили выброс адреналина, она никак этого не показала.

– Когда ты была здесь вчера, то звонила кому-то, – сказала Конвей.

– Да. Своему парню. – Последнее слово Джемма посмаковала и покосилась на Хулихен – определенно, телефонные звонки во время занятий запрещены, – не шокировали ли ее слова ученицы.

– Как его зовут?

– Фил Макдауэлл. Он из Колма.

Ну разумеется. Конвей села на свое место.

– И ты вышла поговорить с ним, – уточнил я.

– Да, я вышла в коридор. Нам нужно было кое-что обсудить. Личное. – Игривая улыбка, персонально для меня. Будто я посвящен в тайну или могу быть посвящен.

Я улыбнулся в ответ.

– Когда ты выходила, не заглядывала к Тайному Месту?

– Нет.

– Нет? Тебя это совсем не интересует?

– Да глупости это, – пожала она плечами. – Все эти “Ах, меня никто не понимает, а я такая необыкновенная!”. Да можно подумать. Если там появляется что-нибудь крутое, все и так об этом сплетничают. Так что мне незачем туда заглядывать.

– А сама ты когда-нибудь не пробовала поместить там записку, хоть раз?

Она равнодушно дернула плечом.

– Когда только повесили эту доску. Просто для смеха. Я и не помню, про что. Мы все тогда понавыдумывали всякой фигни.

Встревоженный клекот из угла Хулихен. Джемма игриво шлепнула себя по запястью:

– Плохая девочка.

Забавляется, значит.

– А что скажешь насчет этого? – И я протянул ей фотографию.

Перестала покачивать ногой. Брови взлетели до корней волос.

И через секунду, медленно:

– О. Господи.

А вот это искренне. Участившееся дыхание, потемневшие глаза – прорезалось-таки сквозь тщательно выстроенную сексуальность. Это не наша девица, нет. Вычеркиваем вторую.

– Это не ты повесила?

Джемма медленно повела головой из стороны в сторону, не отводя взгляда от фото, внимательно изучая его.

– Точно? Ну просто ради шутки?

– Я не идиотка. У меня отец адвокат. Я прекрасно знаю, что это не смешно.

– Не догадываешься, кто бы мог это сделать?

Мотает головой.

– А если попробовать угадать…

– Не знаю. Честное слово. Я бы очень удивилась, если это Джоанна, или Орла, или Элисон, но не стала бы ручаться. Просто хочу сказать, что если это кто-то из них, то мне об этом ничего не известно.

Итак, две из двух готовы столкнуть подружек в дерьмо, лишь бы их самих не забрызгало. Как мило.

– Но здесь вчера вечером были и другие, – заметила Джемма. – После нас.

– Холли Мэкки и ее подруги.

– Точно. Эти.

– Эти. А что они за люди?

Джемма настороженно взглянула на меня, протянула фото обратно.

– Понятия не имею. Мы с ними практически не общаемся.

– А почему?

Пожимает плечами.

Улыбаюсь многозначительно.

– Дай-ка угадаю. Ваша компания наверняка довольно популярна у парней. А Холли и остальные вам мешали, да?

– Просто они другого типа люди.

Плотно скрещенные на груди руки. Джемма не купилась.

Тут что-то было. Орла, может, и впрямь искренне верила в эту муть про дурацкий прикид Селены для танцев, а может, и нет, но у Джеммы, похоже, точная и взвешенная позиция. Между двумя компаниями определенно что-то происходит.

Если Конвей намерена надавить, пускай займется этим сама. Не мое амплуа. Я Мистер Симпатяга, со мной можно поболтать. Если я продолбаю эту роль, у Конвей не останется причин со мной работать.

Конвей не издала ни звука.

– Что ж, понятно, – сказал я. – Давай поговорим о Крисе Харпере. У тебя есть какие-нибудь соображения насчет этой истории?

Пожимает плечами.

– Псих какой-нибудь. Садовник, которого вы арестовали, как его там. Или вообще кто-то случайно мимо проходил. Откуда мне знать?

Руки все еще сложены. Я наклонился вперед, изобразил улыбку, типа мы одни в баре поздно вечером:

– Джемма. Ну просто поболтай со мной. Давай так: выбери что-то одно о Крисе Харпере и расскажи мне. Одну важную деталь.

Джемма задумалась. Вытянула свои длинные стройные ноги, провела ладонью по бедру – так, мы вернулись на исходные позиции. Я внимательно наблюдал, чтобы она поняла, что старается не напрасно. Жуть как хотелось отодвинуть стул подальше. Я готов был расцеловать Конвей только за то, что она находится в этой же комнате. Джемма дьявольски опасна и прекрасно это понимает.

– Крис – это последний человек, про которого можно было бы подумать, что его когда-нибудь убьют, – произнесла она.

– Даже так? Почему же?

– Потому что его все любили. Вся наша школа от него балдела. Некоторые, конечно, говорили, что нет, но только потому, что хотели выделиться, или потому, что у них в любом случае не было шансов ему понравиться. И все парни в Колме хотели тусить с ним в компании. Потому я и думаю, что это сделал кто-то со стороны, случайный прохожий. Никто не стал бы намеренно вредить Крису.

– А тебе Крис нравился?

Пожимает плечами.

– Я же сказала – он всем нравился. Ничего в этом не было особенного. Мне многие парни нравятся. – Легкая улыбочка, с намеком.

– Ты с ним встречалась? В смысле, у вас был роман? – поддерживаю тон.

– Нет, – резко и сразу.

– Но почему? Если он тебе нравился… – Подчеркнутое тебе. Стоит тебе пожелать, и любой парень твой.

– Да так просто. У нас с Крисом никогда ничего не было. Точка.

Джемма вновь закрылась. И тут тоже нечисто.

Конвей не стала давить, я тоже. Вот моя визитка, если вспомнишь о чем-нибудь… и все такое. Пока Конвей отряжала Хулихен за следующей, Элисон Малдун, я успел улыбнуться на прощание Джемме, разве что не подмигнул, когда она выходила и обернулась убедиться, что я провожаю ее взглядом.

Выдохнул, провел рукой по лицу, чтобы избавиться от сальной улыбочки.

– Не она, – констатировал я.

– А что это за фигня с одной важной деталью про Криса? – поинтересовалась Конвей.

У нее был целый год, чтобы все узнать про него. А у меня несколько часов. Хоть что-нибудь выяснить – уже хорошо.

Конечно, зачем мне знать про Криса. Не мое дело – не мое тело. Я здесь исключительно для того, чтобы хлопать ресницами, вовремя улыбаться и разговорить девчонок.

– А что это за фигня с бойфрендами?

Конвей спрыгнула со стола, придвинулась почти вплотную к моему лицу:

– Ты что, меня допрашиваешь?

– Я просто спросил.

– Здесь спрашиваю я. Не наоборот. Если пойдешь в сортир, я, если пожелаю, могу спросить, помыл ли ты руки. Усвоил?

Да, про “почти рассмеялись вместе” можно забыть.

– Мне нужно знать, как они относились к Крису, – пояснил я. – Нет смысла рассказывать, какой он был милый и как несправедлива жизнь, если я беседую с человеком, который ненавидел его до чертиков.

Конвей еще некоторое время злобно таращилась на меня. Я не терял самообладания, помня, что осталось еще шесть девиц и что без меня Конвей недалеко уйдет. Молился, чтобы Конвей думала о том же.

Она опять взгромоздилась на стол.

– Элисон, – буркнула она. – Элисон впадает в ступор от всего, чтоб ее. Включая меня. Буду держать рот на замке, если ты не облажаешься. Гляди не облажайся.

Элисон выглядела, как Джемма, севшая после стирки. Мелкая, щуплая, плечики узенькие. Пальчики нервно теребят юбочку. Старательно выпрямленные светлые волосы, автозагар, выщипанные брови. На Тайное Место не обернулась.

И вот она-то точно узнала Конвей. Едва Элисон появилась в дверях, Конвей, впустившая ее, попыталась скрыться из поля зрения, но Элисон буквально шарахнулась от нее.

– Элисон, – поспешно начал я ласковым голосом, отвлекая девочку. – Я Стивен Моран. Спасибо, что пришла. – Улыбка. На этот раз ободряющая. – Садись, пожалуйста.

Никаких тебе ответных улыбок. Элисон пристроилась краешком задницы на краешке стула и уставилась на меня. Мелкие черты лица, зубы торчат, мышь белая. Хотелось вытянуть пальцы и пощелкать языком, подманивая.

Но вместо этого я вежливо проговорил:

– Всего пару вопросов, это займет несколько минут. Не могла бы ты рассказать о вчерашнем вечере? Начиная с первого учебного периода?

– Мы были здесь. Но ничего не сделали. Если что-то произошло, что-то украли или сломали, это не я. Клянусь.

И голосок тоже тоненький и мерзкий, переходящий в нытье. Конвей была права, Элисон боится всего – боится, что проштрафится, что все, что она говорит, делает и думает, – неправильно. Хочет, чтобы ее убедили в том, что она молодец. Я видел это и в школе, и миллион раз у свидетелей, гладил по головке и произносил все нужные слова.

И здесь тоже:

– Да, конечно, я знаю. Ничего не пропало, не сломалось. Никто ничего дурного не совершил. – Улыбка. – Мы просто проверяем некоторые факты. Тебе всего лишь нужно в подробностях вспомнить вчерашний вечер. И все. Давай попробуем, хорошо?

Кивнула:

– Да.

– Ну вот и прекрасно. Это будет вроде теста, где ты знаешь все верные ответы и никак не можешь ошибиться. Так пойдет?

Едва заметная улыбка. Крошечный шажок к расслаблению.

А мне нужно, чтобы Элисон расслабилась и успокоилась, прежде чем я выложу перед ней фото. Именно этого я и добивался вопросами к Джемме и Орле: успокоить и отвлечь, а потом резко вытолкнуть из этого состояния.

Элисон выдала мне ту же самую историю, но из нее приходилось выуживать ее по кусочкам и клочкам, как играть в бирюльки: вытащил не ту, обрушил хрупкую конструкцию – ты проиграл. Рассказывая, она опять вся подобралась и зажалась. И не поймешь, серьезная для того причина, не очень серьезная или вообще нет никакой причины.

Она подтвердила версию Орлы о том, кто и когда выходил из мастерской – Джемма, Орла, она, Джоанна, – причем гораздо более уверенно, чем Орла.

– Ты очень наблюдательная, – похвалил я. – Это как раз то, что нам нужно. Я прямо мечтал, что найдется кто-то вроде тебя, представляешь?

Еще одна улыбка. Еще шаг навстречу.

– Ну а теперь давай ты меня осчастливишь окончательно. Расскажи, что, выходя в коридор, ты поглядела, как там ваше Тайное Место.

– Ну да. Когда я выходила в… На обратном пути посмотрела. – Короткий взгляд на Хулихен. – Только на секундочку. А потом сразу вернулась заниматься проектом.

– О, чудесно. На это я и надеялся. Заметила там новые записки?

– Ага. Одна такая с собакой, ну прямо мимими. И еще кто-то написал про… – Нервная ухмылка, прячет лицо. – Ну вы поняли.

Я ждал. Элисон ерзала.

– Ну, это… как бы женщина… верхняя часть. Одетая, конечно! Не… – Неестественный смешок. – И написано: “Я коплю деньги, чтобы, когда исполнится восемнадцать, купить себе такую же!”

Наблюдательная, да. Качество, часто сопутствующее пугливости. Жертвы хищников опасаются каждого куста и потому всё подмечают.

– И все? Больше ничего нового?

– И все, – покачала головой Элисон.

Если она говорила правду, это возвращало нас к исходной мысли: Орла и Джемма ни при чем.

– Отлично, – сказал я. – Просто замечательно. Скажи, а сама ты когда-нибудь помещала там записки?

Глаза забегали.

– Это совершенно нормально, если ты пользовалась доской объявлений. Она ведь именно для такого и предназначена. Было бы странно, если бы доска пустовала.

Вновь слабая улыбка.

– Ну… да… Всего пару раз. Просто… когда меня что-то тревожило и я не могла об этом поговорить, я… Но это было давным-давно. Приходилось действовать очень осторожно, и потом я каждый раз так боялась, что кто-нибудь догадается, что это я, и разозлится, что я повесила записку, вместо того чтобы рассказать ей. И поэтому я перестала. И все свои записки сняла.

Кто-нибудь. Девица из ее компании, которой боится Элисон.

Она расслабилась практически максимально, как смогла. То есть не особенно.

– А это тоже одна из твоих записок? – осторожно спросил я.

Фотография. Элисон ахнула. Прижала свободную ладонь ко рту. Пронзительное верещание сквозь пальцы.

Страх, но не могу понять какой. Страх, что ее застукали, что где-то неподалеку бродит убийца, что кто-нибудь знает, кто это, а может, просто рефлекторная реакция на любое потрясение – поди разбери. Впадает в ступор от всего, чтоб ее, сказала Конвей. Элисон вся потускнела и стала какой-то непрозрачной и размытой, как ветровое стекло под дождем.

– Это ты повесила записку?

– Нет! Нет-нет-нет… не я. Честно!..

– Элисон, – мерно, убаюкивающе говорил я. Наклонился, чтобы забрать у нее фотографию, да так и остался. – Элисон, взгляни на меня. Если это сделала ты, в этом нет ничего страшного. Хорошо? Кто бы это ни сделал, он, то есть она поступила правильно, и мы ей очень признательны. Нам просто нужно с ней поговорить.

– Это не я. Не я. Я этого не делала. Пожалуйста…

И все, больше я ничего не добился. Дальнейшее давление ничем не помогло бы, разве что похерило мой следующий шанс, равно как и этот.

Конвей выступила из своего угла, все еще стараясь не попадаться на глаза. Прощупывала ситуацию.

– Элисон, – сказал я. – Я тебе верю. Мне просто нужно было спросить. Такой порядок. Вот и все. О’кей?

Наконец мне удалось поймать ее взгляд.

– Итак, это не ты. А как думаешь, кто бы мог это сделать? Кто-нибудь из девочек говорил о своих подозрениях насчет того, что случилось с Крисом?

Мотает головой.

– А это может быть кто-то из твоих подруг?

– Вряд ли. Не знаю. Нет. Спросите лучше у них.

Элисон соскальзывала обратно в панику.

– Ну вот и отлично. Это все, что я хотел знать. Ты большая молодчина. А скажи-ка нам вот что: ты ведь знакома с Холли Мэкки и ее подружками, верно?

– Да.

– Расскажи мне о них.

– Они просто чокнутые. Реально придурочные.

Плотно обхватила себя руками. Надо же: она боится компашки Холли.

– Это мы уже слышали, да. Но никто так и не смог объяснить, а в чем же их придурочность. Думаю, если кто и сумеет растолковать, так именно ты.

Затравленно смотрит на меня.

– Элисон, – ласково уговариваю я. Я сильный, я защитник, я вживаюсь в образ и становлюсь воплощением ее мечты. Не моргнув глазом. – Расскажи мне все, что знаешь. Никто никогда не узнает, что это ты. Ни одна душа. Клянусь.

И Элисон выдала – наклонившись вперед, прошептала едва слышно, чтобы не дошло до Хулихен:

– Они ведьмы.

Что-то новенькое.

Я услышал отчетливое “Какого хрена?”, прозвучавшее в голове Конвей.

– Вон оно что, – невозмутимо кивнул я. – Как ты это выяснила?

Краем глаза я заметил, как Хулихен уже наполовину сползла со стула, пытаясь подслушать. Слишком далеко. А ближе подойти нельзя. Едва попытается, ее тут же остановит Конвей.

Элисон задышала чаще, возбужденная собственным признанием.

– Раньше они были, ну, нормальные. А потом просто стали странными. Все это заметили.

– Да что ты? И когда?

– Ну, где-то с начала прошлого года или года полтора назад.

Еще до Криса; до той вечеринки в День святого Валентина, когда даже Орла заметила неладное.

– Разное говорили насчет того, почему это случилось…

– Например?

– Фигню всякую. Типа того, что они лесбиянки. Или пережили насилие в детстве. Я разное слышала. Но мы-то считали, что они ведьмы.

И взгляд испуганный – на меня.

– А почему?

– Ну, не знаю. Потому что. Просто думали так, и всё. – Элисон съежилась еще больше, будто прятала что-то. – Наверное, я не должна была вам это рассказывать.

Голос упал до шепота. Конвей перестала записывать, чтобы не заглушать звук. Я не сразу допер: Элисон решила, что только что навлекла на себя проклятие.

– Элисон. Ты правильно поступила, рассказав нам. Это защитит тебя.

Не убедил.

Я чувствовал, как с трудом сдерживается Конвей. Молчит, конечно, как обещала, но очень громко молчит.

– Еще пару вопросов. Ты встречаешься с кем-нибудь?

Алая волна румянца, в которой Элисон утонула. Глухое бормотание, слов не разобрать.

– Повтори, пожалуйста?

Мотает головой. Сжимается почти в комок, глаза утыкаются в коленки. Элисон уверена, что я сейчас начну тыкать пальцем и ржать над ней, потому что у нее нет парня.

– Не встретила нормального парня, да? – сочувственно улыбнулся я. – Молодчина, это правильно, лучше подождать. Полно времени еще.

Опять бормотание.

Я все же спросил – да пошла она, эта Конвей, у нее свои вопросы, а у меня свои:

– Если бы ты рассказывала о Крисе и надо было выбрать что-то одно, самое важное, что бы ты выбрала?

– А?.. Да я его почти не знала. Может, спросите остальных?

– Спрошу, конечно. Но у тебя талант, ты очень наблюдательная. И мне любопытно, что запомнилось тебе.

На этот раз улыбка автоматическая, рефлекторный спазм в ответ на раздражитель, без всяких чувств.

– На него обращали внимание, – сказала Элисон. – Не только я, его все замечали.

– С чего бы?

– Он был… в смысле, был такой красавчик. И везде первый – регби, баскетбол. И общительный такой, веселый. И еще я однажды слышала, как он поет, очень хорошо, по-настоящему классно, и ему все говорили, что надо участвовать в телешоу… Но не только в этом дело. Он был… заметнее, что ли. Его как бы было больше, чем прочих. Вот как бы входишь в комнату, где веселятся пятьдесят человек, а видишь только Криса.

И что-то тоскливое в голосе, в повисших веках. Джемма была права: Криса любили все.

– Как ты думаешь, что же все-таки произошло?

Элисон опять скукожилась.

– Не знаю.

– Понимаю, что ты не знаешь. Это нормально. Я спрашиваю о твоих соображениях. Ты же мой наблюдатель номер один, помнишь?

Призрак улыбки.

– Все говорили, это садовник.

Никаких собственных мыслей, или просто уходит от вопроса.

– Ты тоже так думаешь?

Пожимает плечами, не глядя на меня:

– Наверное.

Я держал паузу, сколько мог. И она тоже. Ну, значит, это все, чего я добился.

Визитка, предложение звонить, улыбка. Элисон ринулась к выходу, как будто в комнате пожар. Хулихен засеменила следом.

– Эту пока оставляем в разработке, – решила Конвей.

Глядя на дверь, не на меня. Я не уловил, точно ли она имела в виду: ты облажался.

– Да если бы я продолжал давить, все равно ничего толкового не вышло бы. У нас хотя бы установился контакт. В следующий раз, если придется еще беседовать, можно будет продвинуться дальше – возможно, и результат будет.

Конвей искоса глянула в мою сторону:

– Если придется еще беседовать.

И сардоническая ухмылка: я, Капитан Очевидность, сделал ее день.

– Верно, – спокойно согласился я. – Если.

Конвей перевернула страницу в своем блокноте.

– Джоанна Хеффернан, – провозгласила она. – Джоанна – настоящая сука. Наслаждайся.

Джоанна представляла собой усредненный вариант трех предыдущих. Я ожидал чего-то грандиозного, учитывая весь этот хайп. Средний рост. Среднее телосложение. Средняя внешность. Старательно выпрямленные светлые волосы, автозагар, выщипанные брови. На Тайное Место не оглянулась.

И лишь манера подать себя – бедро чуть в сторону, подбородок чуть прижат, брови чуть приподняты – говорила: ну, удиви меня. Я здесь босс.

Джоанна хотела, чтобы я подумал – нет, признал, – что она важная фигура.

– Джоанна, – для нее я поднялся навстречу, – я Стивен Моран. Спасибо, что пришла.

Мой акцент. Тррр, стремительно перелистнулась картотека Джоанны. Меня выкинули в нижний ящик. Презрительное трепетание век.

– А что, у меня был выбор? И кстати, мне действительно было чем заняться в течение последнего часа. У меня были дела гораздо важнее, чем торчать тут под кабинетом, умирая от скуки, и не иметь возможности даже поболтать.

– Прости, пожалуйста. Мы вовсе не хотели заставлять тебя ждать. Если бы я знал, что беседы с девочками затянутся так надолго… – Я подвинул ей стул. – Прошу тебя, садись.

Скривила губы в сторону Конвей: а, это ты.

– Итак, – сказал я, когда мы уселись, – у нас к тебе несколько обычных вопросов. Мы побеседуем еще со многими, но мне крайне важно услышать именно твои соображения. Они могут принципиально изменить положение дел.

Почтительно. Сложив ладошки. Как перед Принцессой Всей Вселенной, оказавшей нам честь.

Джоанна внимательно изучала меня. Блеклые светло-голубые глаза, немножко слишком большие. Редко мигающие.

И наконец кивнула. Величественно, снисходя до меня.

– Спасибо, – обрадовался я. Широкая улыбка смиренного слуги. Периферическим зрением углядел, как дернулась Конвей, – вероятно, попытка сдержать рвоту.

– Если не возражаешь, давай начнем со вчерашнего вечера. Не могла бы ты просто описать его в подробностях начиная с первого учебного периода?

Джоанна изложила все ту же историю. Медленно и отчетливо, простыми словами, понятными для плебса. И – Конвей, царапавшей что-то в блокноте:

– Успеваете? Или мне говорить помедленнее?

Конвей расплылась в ослепительной улыбке:

– Если мне что-нибудь потребуется, ты тут же узнаешь. Не сомневайся.

– Спасибо, Джоанна, – вмешался я. – Это очень любезно с твоей стороны. Скажи, когда вы работали здесь, ты не заглядывала к Тайному Месту?

– На секунду буквально, когда выходила в туалет. Проверить, не появилось ли чего-нибудь любопытного.

– И как?

– Все та же прежняя чушь, – пожала плечами Джоанна. – Тоска.

Ни лабрадора, ни сисек.

– А там есть твои записки?

Взгляд мельком в сторону Хулихен.

– Нет.

– Уверена?

– В смысле?

– Я спрашиваю только потому, что одна из твоих подруг говорила, что раньше ты туда иногда писала.

Глаза похолодели.

– И кто это сказал?

Смущенно развожу руками:

– Я не могу раскрыть эту информацию, прости.

Джоанна задумчиво пожевывала губами, от чего лицо ее несколько перекосило. Кому-то достанется.

– Если она сказала, что это делала я одна, то наврала. Мы все этим занимались. И давно всё оттуда убрали. Ну послушайте, ну что за ерунда. Вы так говорите, будто речь идет о чем-то серьезном. Мы просто развлекались.

Конвей была права: вранья на этой доске не меньше, чем секретов. Маккенна повесила ее ради своих целей, а девчонки используют для собственных.

– Ну а что насчет этого? – Фотографию ей в руки.

Уронила челюсть. Отшатнулась. Заверещала “О господи!”.

Прижала ладонь ко рту.

Чертовски фальшиво.

Но это ничего не значит. Есть такие люди – всё, что они ни делают, кажется лживым. Не потому что они записные лжецы, просто не умеют говорить правду. И у тебя нет способа отделить настоящую ложь от притворной.

Мы подождали, пока она иссякнет. Быстрый взгляд на нас в промежутке между истеричными завываниями – убедиться, что мы потрясены.

– Ты повесила эту записку в Тайном Месте?

– Я? Вы что? Нет! Ну вы что, не видите, что я практически в шоке?

Рука прижата к груди. Часто, взволнованно дышит. Мы с Конвей с интересом наблюдаем.

Хулихен завозилась на стуле. Что-то прощебетала.

Конвей, не оборачиваясь:

– Сидите спокойно. Она в полном порядке.

Джоанна метнула убийственный взгляд на Конвей. Но задыхаться перестала.

– Может, просто для смеха? Если да, то ничего страшного. Ты же не под присягой даешь показания. Мы просто хотели выяснить, и все.

– Я уже сказала. Нет. Понятно?

Если она меня отфутболит, прощай, мой шанс исключить всех, кроме одного подозреваемого, услышать щелчок открывшегося замка.

Джоанна смотрела на меня, как на дерьмо, прилипшее к подошве. Еще миг – и меня вышвырнут в ту же помойку, что и Конвей.

– Абсолютно, – согласился я. Забрал фотографию, убрал подальше, как будто ее и не было. – Просто на всякий случай спросил. А кто из твоих подруг это сделал, по-твоему?

Что-то блеснуло в глазах Джоанны, на этот раз настоящее. Негодование, ярость. И тут же погасло.

– Не-а. – Погрозила пальчиком. Улыбнулась. – Никто из них не мог этого сделать.

Уверена на сто процентов. Они не осмелились бы.

– Тогда кто?

– А что, это моя проблема?

– Нет, конечно. Но ты держишь палец на пульсе школы и знаешь обо всем, что происходит. Если кто-то и обладает стоящей информацией, то именно ты.

Удовлетворенная улыбка, Джоанна получила полагающиеся ей почести. Я в ее свите.

– Если это сделал кто-то, кто был в школе вчера вечером, тогда точно те, что занимались здесь после нас. Джулия, Холли, Селена и эта, как ее там.

– Правда? Думаешь, им известно, что произошло с Крисом?

– Может, и так, – пожала она плечами.

– Интересно, – веско произнес я, медленно кивая. – У тебя есть серьезные основания так думать?

– Ну, доказательств у меня нет. Это по вашей части. Я просто говорю.

– Я хотел бы узнать твое мнение еще по одному вопросу. Любое твое соображение может нам помочь. Как ты думаешь, кто убил Криса?

– А разве это не садовник Петушок? Ну, в смысле, я не знаю, как его зовут, но мы все его так называли, потому что ходили слухи, будто он предлагал одной девчонке экстази, если она… – Покосилась на Хулихен, которая сегодня определенно получила порцию новых знаний в несколько неожиданных областях. – То есть я не знаю, извращенец он или просто наркодилер, но в любом случае – ффууууу. Я думала, вы в курсе, что это он, просто у вас доказательств не хватило.

Та же история, что с Элисон: может, и впрямь так думает, а может, это просто ширма.

– И ты полагаешь, у Холли и ее подружек могли быть доказательства? Откуда? Джоанна задумчиво вытянула прядку волос из прически и принялась рассматривать кончики.

– Вы, вероятно, считаете, здесь все такие ангелочки, ни за что не станут пробовать наркоту. Вот, например, Ребекка – господи, она ведь сама невинность, да?

– Я с ней пока не встречался. А они что, употребляют наркотики?

Еще один взгляд на Хулихен. Пожала плечами:

– Я этого не сказала. И я не говорю, что у них были дела с Петушком. – Презрительная усмешка. – Я просто говорю, что они ненормальные и нельзя понять, на что они способны. И только.

Она бы с наслаждением играла в эту игру весь день, с невинным видом бросая намеки, – это как пернуть и тихонько отойти в сторонку, типа воняет не от меня.

– Расскажи мне о Крисе что-нибудь одно, – решительно предложил я. – Выбери, что тебе кажется самым важным.

Джоанна задумалась – что-то очень неприятное появилось в изгибе ее губ – и как по заказу произнесла:

– Мне не хотелось бы говорить о нем дурно.

Любуется мною из-под ресниц.

Я наклонился вперед. Суровый, сосредоточенный, брови сведены в линию, когда я сверлю взглядом юную благородную девушку, хранящую тайну, которая может спасти мир. Низким густым голосом:

– Джоанна. Я знаю, ты не из тех, кто дурно отзывается о покойных. Но сейчас истина важнее милосердия. В жизни бывают такие моменты.

Я практически слышал, как зазвучал саундтрек. Конвей за моей спиной едва сдерживала ржание.

Джоанна глубоко вдохнула. Собиралась с духом, готовясь отважно принести собственную совесть на алтарь правосудия. Ложь и фальшь висели в воздухе, и вся эта история казалась грандиозной фальшивкой, а Криса Харпера будто вообще выдумал лично я.

– Крис. – Тяжелый вздох. Немного печали, немного сожаления. – Бедный Крис. Для такого очаровательного парня у него был исключительно дерьмовый вкус.

– Ты имеешь в виду Селену Винн?

– Вообще-то я не хотела называть никаких имен, но раз уж вы все равно знаете…

– Дело в том, что никто не видел, чтобы Крис и Селена вели себя как обычная парочка. Не целовались, не держались за руки, никуда вдвоем не ходили. Почему ты думаешь, что они встречались?

Ресницы затрепетали.

– Мне бы не хотелось говорить.

– Джоанна, я понимаю, ты стараешься поступать достойно, и я высоко ценю это. Но ты должна рассказать мне, что ты слышала или видела. Все до конца.

Джоанне нравилось наблюдать, как я стараюсь. Нравилось чувствовать, что ее информация стоит того. Она сделала вид, что напряженно размышляет, проводя языком по зубам, что ее отнюдь не украсило.

– Ладно, – решилась она. – Крису нравилось нравиться девушкам. Понимаете, о чем я? Ну, он вечно пытался заполучить каждую девчонку в зоне видимости, чтобы они все к нему липли. И вдруг внезапно, буквально в одну ночь, все меняется, он не замечает никого, кроме Селены Винн. Которая, короче, я не хочу показаться, типа, стервой, я просто говорю откровенно, как есть: в ней ведь ничего особенного, верно? Она, конечно, ведет себя, как будто прям фу-ты ну-ты, но, простите, большинство людей вообще-то не любят… ну, вы понимаете. – Джоанна многозначительно ухмыльнулась и обеими руками очертила в воздухе полную фигуру. – Ну то есть реально, я думала, может, это типа как в дурацком кино, ну, знаете, на спор, ну чтобы поиздеваться, потому что, если бы это оказалось не так, мне было бы до смерти неловко за Криса.

– Но все это не означает, что они встречались. Может, он и был в нее влюблен, а она вовсе нет.

– Вот уж не думаю. Если б такой, как она, удалось заполучить Криса, это была бы безумная удача. И в любом случае Крис не из тех, кто стал бы терять время, если не может немедленно получить что хочет. Если вы понимаете, о чем я.

– Но зачем им держать это в тайне?

– Ну, может, он не хотел, чтобы знали, что он с такой. И я его понимаю.

– Вы именно поэтому не ладите с компанией Селены? Потому что у нее был роман с Крисом?

Прокол. Опять это пламя в глазах Джоанны, холодное и яростное настолько, что я едва не отшатнулся.

– Э, простите? Мне было абсолютно все равно, что Крис Харпер сохнет по бегемотихе. Я считала это забавным, но и только, а вообще это никак немой проблемы.

Я судорожно закивал: да, понял, уяснил, знаю свое место, больше не буду таким дерзким мальчиком.

– Да, конечно. Это разумно. Но отчего тогда вы не ладите?

– Потому что нет закона, что мы обязаны ладить со всеми. Потому что я действительно разборчива насчет того, с кем общаться. С придурками и уродами? Нет уж, спасибо.

Маленькая сучка, точно такая же, как маленькие сучки из моей школы, да из каждой школы, чего уж. Десяток на пенни, дешевки за полцены, по всему свету полно таких дешевок. И с чего вдруг меня тошнит именно от этой?

– Понятно. – Я лыбился, как псих.

– У тебя есть парень? – не выдержала Конвей.

Джоанна помедлила. Немного – Мне послышалось? – и неторопливо обернулась к Конвей.

Конвей улыбалась. Совсем не мило.

– Э-э-э, простите, но это моя личная жизнь.

– Я думала, ты стремишься помочь в расследовании.

– Верно. Но не понимаю, какое отношение к расследованию имеет моя личная жизнь. Не потрудитесь объяснить?

– Не-а, – отрезала Конвей. – И не подумаю. Тем более что я в любой момент могу просто пойти в Колм и все выяснить там.

Я удвоил дозу сочувствия.

– Ну что вы, детектив, и помыслить невозможно, что Джоанна может нас вынудить так поступать. Особенно теперь, когда она понимает, насколько существенной для нас может оказаться любая информация, которой она владеет.

Джоанна обдумала услышанное. Нацепила опять свое благородное добродетельное лицо. Мне, благосклонно:

– Я встречаюсь с Эндрю Муром. Его отец Билл Мур – возможно, вы слышали.

Девелопер, из тех, про которых в новостях рассказывают, что они одновременно банкроты и миллиардеры. Я изобразил нужный уровень восхищения.

Джоанна взглянула на часы.

– Хотите еще что-нибудь узнать о моей личной жизни? Или мы наконец закончили?

– Пока, – бросила Конвей. И в сторону Хулихен: – Ребекка О’Мара.

Я проводил Джоанну к выходу. Придержал дверь. Посмотрел, как Хулихен с трудом поспевает за Джоанной, которая даже не обернулась.

– И еще одна остается в списке, – констатировала Конвей.

В голосе – ничего. И опять никакой возможности понять: это “Поднимай ставку” или как?

Я захлопнул дверь.

– Она ведь прикидывала, не рассказать ли нам кое-что, но не стала. Так могла бы себя вести наша девушка.

– Ага. Или она просто хочет заставить нас думать, что у нее туз в рукаве. Убедить, будто она наверняка знает, что Крис и Селена встречались, или что у них там было, а на самом деле ничего ей не известно.

– Можем вызвать ее еще разок. Надавить.

– Не. Не сейчас. – Конвей наблюдала, как я возвращаюсь на свое место. И угрюмо буркнула: – Классно ты с ней. Лучше, чем я.

– Большой опыт лизания чужих сапог. Пригодился наконец-то.

Покосилась на меня не без иронии, но коротко. Джоанну она отложила на потом, а сейчас идем дальше.

– Ребекка – слабое звено в этой компашке. Робкая до чертиков, вся краснеет и узлом завязывается, стоит только спросить, как ее зовут; громче шепота звуков не издает. Давай надевай свои бархатные перчатки.

Снова звонок, топот множества ног, голоса. Мой обеденный перерыв давно прошел. Я бы приговорил сейчас громадный бургер или что у них тут подают в столовке – небось органические стейки и руколу. Но ни за что не сознаюсь раньше, чем Конвей. А она, похоже, о еде вообще не думает.

– И поосторожнее с этой компанией, – посоветовала Конвей. – Пока не въедешь в ситуацию как следует. Эти красотки – совсем не то что предыдущие.

8

Ранний ноябрьский вечер. Первые легкие заморозки и запах торфяного дыма. Они вчетвером на своей любимой укромной полянке среди кипарисов балдеют в перерыве между концом уроков и ужином. Крису Харперу (сейчас он где-то там, далеко, за стеной, о нем даже не вспоминают) остается жить шесть месяцев, одну неделю и четыре дня.

Они валяются на траве, лежа на спине и скрестив ноги. На всех теплые худи, шарфы и угги, но пока еще можно обойтись без зимних пальто. Вечереет, однако день не желает уступать место ночи – половина неба окрашена розовыми и оранжевыми тонами заката, а напротив, в темной синеве, висит блеклый диск полной луны. Ветви кипарисов негромко, умиротворяюще шелестят на ветру. Последним уроком была физкультура, волейбол; в расслабленных мышцах приятная усталость. Обсуждают домашнее задание.

– А вы любовные сонеты уже написали? – спрашивает Селена.

Джулия стонет в ответ. Она прочертила на запястье ручкой пунктирную линию и как раз пишет под ней: В СЛУЧАЕ ОПАСНОСТИ РЕЗАТЬ ЗДЕСЬ.

– “А если вам не хватает, как бы это сказать, опыта в области, э-э, романтической любви, – Холли довольно удачно изображает жеманный оскал мистера Смайта, – то, может быть, любовь ребенка к матери или, эмм, любовь к Богу тоже была бы, эмм, была бы…”

Джулия картинно сует два пальца в рот:

– Напишу про водку.

– И тебя отправят на психотерапию к сестре Игнатиус, – говорит Бекка, которая не уверена, шутит ли Джулия.

– Крууууто.

– Я вот застряла, – сообщает Селена.

– Записывай, – предлагает Холли. Она подтягивает ногу, разглядывая потертости на угги. – “Луна, звезда, туман, река, огонь; любовь, морковь, мечта, рука, ладонь”. Готовый пятистопный ямб.

– Хренямб, – обрывает ее Джулия. – Спасибо за самый скучный сонет в истории человечества, вот тебе твоя двойка.

Холли и Селена украдкой переглядываются. Последние несколько недель Джулия ведет себя как полная стерва, причем достается всем поровну, так что дело, кажется, не в них.

– Не хочу я рассказывать Смайту, кого я там люблю, – продолжает Селена, пропуская мимо ушей колкости Джулии. – Фу вообще!

– Ну напиши про место какое-нибудь, – предлагает Холли. Она облизывает палец и трет пятно, которое постепенно исчезает. – Я вот про бабушкину квартиру написала. И даже не понятно, что про бабушкину, просто про квартиру.

– А я свой просто выдумала, – добавляет Бекка. – Про девчонку, к которой каждую ночь под окно приходит лошадь, а она вылезает и катается на ней.

Она расфокусирует взгляд, и луна в небе двоится, превращаясь в два прозрачных, перекрывающих друг друга круга.

– А любовь тут при чем? – удивляется Холли.

– Ну, она любит лошадь.

– Развратненько, – ухмыляется Джулия. У нее пищит телефон. Она вынимает его из кармана и подносит к лицу, жмурясь от бьющего в глаза закатного солнца.

Случись это часом раньше, они как раз стаскивали бы с себя потную спортивную форму в своей комнате, переодевались, напевали Эми Уайнхаус, решали бы, стоит ли идти через дорогу смотреть, как мальчишки играют в регби. Часом позже были бы в столовой, тянулись через подносы, подбирая кончиками пальцев последние крошки кекса. И ни одной из них не пришлось бы столкнуться с неведомым – иным, чуждым, жизнью и смертью, яростно и неудержимо несущимся рядом и лишь на кратчайшее мгновение отстоящим от привычного им мира. Вокруг школы повсюду группы девчонок, веселых, сияющих, переполненных суматошной, неразборчивой, но взаимной любовью и привязанностью; никто из них не почувствует той неотвратимой силы, когда стрелка на путях переключается и их уносит в иное пространство. Много позже, когда Холли вспоминает тот вечер, когда мысли приходят в порядок, а сумбурные ощущения складываются в ясную картинку, ей кажется, что можно, наверное, сказать, что Криса Харпера убил Маркус Уайли.

– Может, напишу про какие-нибудь цветочки, – заключает Селена. Она вытягивает прядь волос, расправляет ее перед глазами – золотую паутинку, пронизанную последними лучами заходящего солнца, – и смотрит сквозь нее на деревья. – Или котяток. Думаете, ему не без разницы?

– Кто-нибудь наверняка напишет про One Direction[8], – задумчиво говорит Холли.

– А-а-а! – вскрикивает вдруг Джулия, неожиданно и громко, зло, с отвращением. Остальные приподнимаются на локтях.

– Что случилось? – спрашивает Бекка.

Джулия запихивает телефон обратно в карман, складывает руки за головой и смотрит в небо. Ноздри у нее раздуваются, она дышит быстро и глубоко. И стремительно краснеет. А Джулия никогда не краснеет.

Остальные переглядываются. Холли ловит взгляд Селены и слегка кивает в сторону Джулии: видела, что там?.. Селена едва заметно качает головой.

– Ну давай, чего там? – не выдерживает Холли.

– Маркус Уайли – полный мудак, вот что. Еще вопросы будут?

– Ну, блин, это мы и так знаем, – фыркает Холли. Но Джулии, похоже, не смешно.

– А что такое “мудак”? – спрашивает Бекка.

– Лучше тебе не знать, – отвечает Холли.

– Джули, – мягко начинает Селена. Она переворачивается на живот и оказывается рядом с Джулией. Ее блестящие волосы в беспорядке, в них запутались травинки и кипарисовые иголки, а худи замялось складками на спине. – Что он сказал?

Джулия отодвигает голову от Селены, но отвечает:

– Ничего он не говорил. Прислал фотку своего члена. Потому что он гребаный мудак. Все? Давайте уже вернемся к сонетам.

– О господи! – выдыхает Холли.

Селена изумленно округляет глаза:

– Серьезно?

– Нет, блин, шутки у меня такие. Конечно, серьезно.

Закатный свет вдруг становится гнетущим.

– Но ведь… – озадаченно произносит Бекка, – вы ведь даже толком не знакомы.

Джулия вскидывает голову и смотрит на нее оскалившись, как будто вот-вот набросится, но Холли вдруг начинает смеяться. Через секунду к ней присоединяется Селена, и наконец Джулия с хохотом опускает голову обратно на траву.

– Что? – озадаченно спрашивает Бекка, но их уже не остановить, вся троица бешено хохочет.

– Да ты так это сказала! И лицо такое! – сквозь смех отвечает Холли. – “Вы же не были друг другу представлены, милочка, отчего бы, ради всего святого, юный джентльмен стал делиться с вами изображением своего дружка?”

Услышав карикатурный британский акцент, Бекка краснеет и начинает хихикать.

– Ведь вы, кажется, даже не пили… чай с… с… огуречными сэндвичами! – восторженно завывает Джулия.

– А хрен, как известно, можно подавать только после сэндвичей, – всхлипывая, с трудом выдавливает Холли.

– О господи, – вздыхает Джулия, вытирая глаза, когда смех наконец стихает. – Бекси, детка, что бы мы без тебя делали.

– Не так уж это смешно, – говорит, улыбаясь, все еще пунцовая и отчасти смущенная Бекка.

– Наверное, – легко соглашается Джулия. – Но дело не в этом.

Она приподнимается на локте и роется в кармане в поисках телефона.

– Дай посмотреть. – Холли садится и подползает поближе к Джулии.

– Я хочу удалить.

– Вот и давай сначала поглядим.

– Ты извращенка.

– Я тоже! – радостно добавляет Селена. – Если ты будешь психологически травмирована на всю жизнь, мы тоже хотим поучаствовать.

– Да господи, что вы как педики, – говорит Джулия. – Это картинка с членом, а не упражнение для тимбилдинга.

И все же начинает искать фотографию.

– Бекс, – зовет Холли, – ты идешь?

– Фу, нет! – Бекка отворачивается, чтоб не увидеть даже краешком глаза.

– О, вот оно. – Джулия нажимает “открыть”.

Холли и Селена наклоняются поближе. Джулия притворяется, что смотрит, но на самом деле ее взгляд устремлен куда-то мимо телефона, в окружающие поляну тени. Селена чувствует, как ее спина напрягается, и приникает теснее к подруге.

Они не хихикают и не визжат, как в тот раз, когда решили посмотреть кое-что в Сети. Там все было какое-то пластиковое, ненатуральное, как Барби, представить невозможно, чтоб к такой штуке с другого конца крепился нормальный живой парень. Этот был совсем другой – меньше, нагло торчащий, как толстый средний палец, грозящий им откуда-то из гущи темных курчавых волос. Они почти чувствовали его запах.

– Если бы у меня была такая фигулька, – спокойно говорит Холли, – я бы не стала ее лишний раз демонстрировать.

Джулия даже не поднимает глаз.

– Напиши ему, – предлагает Селена. – Типа “извини, не вижу, чего там, слишком маленькая картинка”.

– И получить в ответ крупный план? Ага, спасибо. – Но все же Джулия усмехается.

– Подходи, Бекс, – зовет подругу Холли. – Никакой опасности, разве что у тебя при себе микроскоп.

Бекка улыбается, наклоняет голову и отрицательно мотает, и все это одновременно. Колкая трава приминается у нее под ногами.

– Ну, – перебивает их Джулия, – если вы, извращенки, уже насмотрелись на мини-член… – Она выразительно, с размаху, нажимает “удалить” и машет телефону пальчиками: – Пока-пока.

Короткий писк, и картинка исчезает. Джулия убирает телефон в карман и снова ложится. Холли и Селена возвращаются на свои места, думают, что бы сказать, и ничего не придумывают. Луна становится ярче, а небо темнее.

Через какое-то время Холли нарушает повисшую на полянке тишину:

– А знаете, где Клиона? В библиотеке, ищет, откуда бы спереть сонет, которого Смайт не знает.

– Спалится, – убежденно говорит Бекка.

– Как обычно, – поддерживает ее Селена. – Не проще самой написать?

– Ну, типа да, – соглашается Холли. – Она вечно тратит кучу сил, чтобы чего-то не делать, хотя гораздо проще было бы тупо сделать, и все.

Они оставляют паузу для Джулии. Но та молчит, и пауза затягивается. А потом и весь разговор затягивает в эту паузу, и он растворяется.

А вот фотография никуда не делась. Ее едва уловимый противный запах висит в воздухе. Бекка дышит неглубоко, ртом, и запах как будто покрывает ее язык мерзкой пленкой.

Неожиданно Джулия спрашивает, уставившись в акварельное небо:

– Почему парни считают меня шлюхой? – И опять начинает краснеть.

– Никакая ты не шлюха, – успокаивает ее Селена.

– Ну, блин, я-то знаю. Они-то почему ведут себя так, словно я потаскуха?

– Да потому что им бы этого очень хотелось, – говорит Холли.

– Им этого от каждой хочется. Но вам фотографии членов не присылают.

– Это ведь недавно началось, – ежится Бекка.

– С тех пор как я целовалась с Джеймсом Гилленом?

– Да нет. Мало ли кто с кем целуется, все так делают, и всем пофиг. Еще раньше, когда ты начала тусоваться с Финном и Крисом и всей этой компанией. Шутишь с ними, говоришь всякое такое…

Она замолкает. Джулия смотрит на нее с удивлением:

– Что за хрень ты несешь?

Но Холли и Селена кивают: до них тоже наконец доходит, и все становится на свои места.

– Вот, – подчеркивает Селена. – Вот именно такое ты и говоришь.

– То есть они, типа, хотят, чтоб я была жеманной лицемерной стервой, как Хеффернан, которая разрешает Брайану Хайнсу трахнуть себя пальцами на Хеллоуин, потому что у него есть выпивка, но вся прям в обморок падает от ужаса, если кто пошутит похабно? И типа тогда они меня будут уважать?

– Типа того, да, – подтверждает Холли.

– Ну и в жопу тогда. В жопу их. Не буду. – Голос звучит грубо, и она как будто разом стала старше.

Редкие облака скользят по лунному диску, так что кажется, что это луна несется по небу или что мир переворачивается.

– И не надо, – соглашается Селена.

– Ага, а надо дальше тупо терпеть. Отличная идея. Еще гениальные предложения есть?

– А может, дело вовсе и не в этом, – продолжает Бекка, уже жалея о сказанном. – Может, я не права. Может, он вообще хотел написать кому-нибудь с похожим именем, Джоанне, например, а тебе отправил по ошибке…

– Когда я целовалась с Джеймсом Гилленом… – начинает Джулия. Вокруг сгущается темнота, и ее голос тоже мрачнеет. – Он пытался засунуть руку мне под лифчик, так? Я, в принципе, была к этому готова. Не знаю, чего они так зациклены на сиськах, грудью их мало кормили, что ли?

Она не смотрит на остальных. Облака несутся по небу все быстрей, и луна вместе с ними.

– Ну и поскольку мне ни фига не надо, чтоб меня щупал Джеймс Гиллен, и целуюсь-то я с ним только потому, что он в принципе ничего, а мне нужна практика, я ему и говорю: “О, смотри-ка, это, кажется, твое” – и возвращаю ему его мерзкую потную ручонку. А Джеймс, как настоящий джентльмен, решает, что самое правильное в этой ситуации – прижать меня с размаху к забору, типа реально толкнуть, не легонечко там, а по-настоящему прижать и вернуть руку на место. И выдать что-то такое жутко предсказуемое типа “да тебе же нравится, не строй из себя целку, да все про тебя знают” и бла-бла-бла. Прекрасный, блин, принц, да?

Воздух вокруг них неожиданно становится одновременно ледяным и обжигающе горячим.

Им всем твердили десятки раз – на жутко неловких уроках и в жутко неловких разговорах с родителями, – когда необходимо обратиться к взрослым. Сейчас ни одной из них это даже в голову не приходит. То, о чем они говорят сейчас, не имеет никакого отношения к обстоятельным осторожным лекциям. Странное сочетание ревущей ярости и всепоглощающего стыда, отвратительное осознание, что их тела принадлежат теперь другим людям, чужим рукам и глазам, а не им самим, – это нечто новое.

– Говна кусок, – сквозь зубы цедит Холли, сердце колотится как бешеное, а дыхание сбивается. – Скотина мелкая. Чтоб он сдох от рака.

Селена вытягивает ногу так, что ее ступня касается ступни Джулии. В этот раз Джулия отдергивает ногу.

– А что ты сделала? А он не?.. – спрашивает Бекка.

– Дала ему коленом по яйцам. Кстати, если кому интересно, реально работает. А когда мы вернулись в школу, отмывалась в душе хрен знает сколько.

Они помнят тот случай. Никто тогда не связывал это с Джеймсом Гилленом (Джулия походя бросила, мол, не стоило и заморачиваться, все равно как с лабрадором целоваться). Теперь, в свете услышанного, все кажется очевидным и ясным, как пощечина.

– И вот не знаю, как вас, но меня вдруг посетила гениальная догадка, что Джеймс Гиллен не стал рассказывать остальной компании из Колма, что в тот день он получил только разбитую мошонку, а начал трепаться, что я, мол, шлюха ненасытная и похотливая. И вот почему Маркус, мать его, Уайли считает, что я буду в восторге от фотки его члена. И так оно и будет продолжаться, да?

– Да они забудут. Уже через пару недель… – неуверенно начинает Селена.

– Нет. Не забудут.

Тишина и внимательно смотрящая на них луна. Холли мечтает, как бы выведать какой-нибудь мерзкий секрет про Джеймса Гиллена и рассказать всем, чтобы все начинали ржать, едва его увидят, и он в итоге покончил бы с собой. Бекка старается придумать, как подбодрить Джулию – шоколад, забавные стишки… Селена представляет старую пожелтевшую тетрадь, исписанную каллиграфическими строками, негромкое рифмованное песнопение, пучок трав и запах паленых волос; и сияние, окружающее их четверых, делающее их неуязвимыми. Джулия разглядывает облака, похожие на разных зверей, и вонзает ногти в землю, прямо сквозь дерн.

У них нет оружия против этого. Мир избит и изранен, пульсирует черно-белым и вот-вот рассыплется.

Прерывает молчание Джулия, решительно и зло, словно с грохотом захлопывает дверь:

– Пальцем не прикоснусь ни к одному парню из Колма. Никогда.

– Это все равно как сказать, что вообще с парнями общаться не будешь, – возражает Холли. – Мы только с ребятами из Колма и пересекаемся.

– Значит, никаких парней вплоть до колледжа. Пофиг. Лучше так, чем ждать, пока еще один придурок расскажет всей школе, какие у меня сиськи на ощупь.

Бекка опять краснеет.

Селена будто слышит звон, легкое динь! серебром по хрусталю. Она резко садится:

– Тогда я тоже.

Джулия бросает на нее яростный взгляд:

– Я не выделываюсь, типа “ах, мои нежные чувства задеты, поэтому отныне никаких мужиков”. Я серьезно.

– Я тоже, – отвечает Селена спокойно и уверенно.

Днем все было бы иначе. Днем на улице или в комнате с электрическим освещением им бы и в голову такое не пришло. Бессильная, сдерживаемая ярость пустила бы корни. Пятно въелось бы, стало вечным клеймом.

Ветер разгоняет облака, и сверху льется, спиралью закручиваясь вокруг них, чистый лунный свет.

– Я тоже, – говорит Бекка.

Джулия приподнимает бровь в шутливом сомнении. Бекка не знает, как объяснить, что для нее это важно, что, если бы могла, она принесла бы в центр их круга самую грандиозную ценность в мире и сожгла бы ее дотла, чтобы они поняли; но тут Джулия улыбается и подмигивает ей.

Взгляды устремлены на Холли. Она вспоминает отца, его усмешку, когда пытаешься добиться от него прямого ответа: никогда не связывай себя обещаниями, если не уверена, что сможешь их сдержать, и даже тогда не надо.

Три ярких светящихся силуэта на фоне темных деревьев: они ждут.

Мягкая тень под подбородком Селены, узкий излом запястья Бекки, опущенный уголок рта Джулии. Холли будет помнить их и в сто лет, когда весь прочий мир сотрется из памяти. Ладони пульсируют и тянутся к подругам. Болезненная спираль закручивается внутри, чувство похоже на жажду, но нет, оно где-то глубоко в груди. Что-то происходит.

– Я тоже, – говорит она.

– Господи, – вздыхает Джулия, – уже слышу: теперь они скажут, что у нас тут лесбийская секта.

– И что? – спрашивает Селена. – Пускай говорят что угодно. Нам-то что?

Тишина. Они впитывают сказанное. Мысли несутся вскачь. Они видят, как Джоанна кривляется и хихикает в “Корте”, пытаясь подцепить очередного парня из Колма, как Орла беспомощно ревет в подушку, после того как Эндрю Мур с дружками размазали ее по полу, видят, как сами они изо всех сил стараются правильно стоять, правильно ходить, правильно одеваться и правильно говорить, вечно под цепкими взглядами парней, и думают: никогда никогда никогда никогда никогда больше. Вырваться, как супергерой, разрывающий наручники. Кулаком в морду – и наблюдать, как разлетается на куски.

Мое тело, мой разум, как я одеваюсь, как я хожу, как говорю все мое.

Сила этой мысли, гудящей в их головах, ждущей возможности вырваться на свободу, вызывает дрожь до самых костей.

– Будем как амазонки, – говорит Бекка. – Они тоже мужчин избегали, совсем, и их не волновало, что люди подумают. А если парень пытался с ними позволить себе, он… – Пауза, наполненная свистом стрел и потоками крови.

– Но-но! – К Джулии возвращается ее улыбка, настоящая, та, которой посторонние почти никогда не видят. – Расслабьтесь, это же не навсегда. Только до конца школы, пока не сможем встретиться с нормальными человеческими парнями.

До конца школы еще очень много лет, невообразимо много, это случится так не скоро, что, считай, и вовсе не случится. Так что – навсегда.

– Надо пообещать. Принести клятву, – предлагает Селена.

– Ой, да ладно, – возражает Джулия. – Кто вообще так делает…

Но возражает как-то неуверенно, скорее по привычке, и слова улетают в темноту, бестолковые и никем не услышанные.

Селена вытягивает руку ладонью вниз, над травой и невидимыми тропками насекомых.

– Клянусь, – начинает она.

Вверху, во тьме, пищат летучие мыши. Кипарисы склоняются к ним, внимательно, одобрительно смотрят. Их шепот вдохновляет и воодушевляет девчонок.

– Ладно, – присоединяется Джулия. Получается громче, чем она рассчитывала, так громко, что сама пугается; сердце бьется быстро, словно вот-вот приподнимет ее над землей. – Ладно, давайте.

Она кладет свою руку поверх руки Селены. Легкий шлепок разносится по поляне.

– Клянусь.

Бекка – тоненькая ручка, невесомая, как пушинка одуванчика, на руке Джулии – отчаянно с запозданием жалеет, что не стала смотреть на фотографию и не видела того, что видели остальные.

– Клянусь.

И Холли:

– Клянусь.

Четыре руки сплетаются в узел, обернутый лунным светом, пальцы переплетаются, каждая старается дотянуться до всех остальных сразу. Короткий смешок.

Кипарисы вздыхают. Долгий, удовлетворенный вздох. Луна неподвижно висит в небе.

9

Ребекка О’Мара балансировала на одной ноге в дверях художественной мастерской, зацепившись другой за собственную лодыжку. Длинные каштановые волосы, мягкие и волнистые, завязаны в хвост, никаких попыток их выпрямить. Примерно на дюйм повыше Холли; худая – не болезненно, но кусок пиццы ей бы не помешал. Ее не назовешь красивой – черты лица еще не определились, – но лишь пока. Большие карие глаза настороженно смотрят на Конвей. На Тайное Место даже не покосилась.

Если у нее проблемы со старой доброй уверенностью в себе, с самооценкой, так сказать, я могу решить. Стать заботливым старшим братом, которому нужна помощь в важном деле, и только она, застенчивая младшая сестренка, может ему помочь.

– Ребекка, да? – спросил я. И улыбнулся, не слишком широко, спокойно и естественно. – Спасибо, что пришла. Садись.

Она не двинулась с места. Хулихен пришлось обогнуть ее, чтобы просочиться в свой угол.

– Это из-за Криса Харпера, да?

В этот раз она не краснела и не путалась, но говорила все равно тихо, почти шепотом.

– Меня зовут Стивен Моран. Холли, наверное, обо мне рассказывала? Она помогла мне с одним делом несколько лет назад.

Вот теперь Ребекка впервые внимательно посмотрела на меня. Кивнула.

Я протянул руку, указывая на стул, она нехотя шагнула вперед. Дерганой походкой подростка, как будто только тяжелые ботинки мешали оторваться от земли. Села, тут же крепко переплетя ноги. Вцепилась в подол юбки.

У меня засосало под ложечкой от разочарования. Зная Холли, помня намеки Конвей на что-то такое там было и всю хрень про ведьм и ненормальность, я ждал большего. А тут опять Элисон, пачка страхов и комплексов в юбке на вырост.

Я растекся по стулу, как подросток, расставил пошире колени, еще разок улыбнулся Ребекке. На этот раз слегка печально.

– Мне опять нужна помощь. Я хорошо работаю, честно, но иногда мне нужна посторонняя помощь, иначе не справлюсь. И мне кажется, что ты как раз могла бы мне помочь. Попробуешь, ладно?

– Это насчет Криса? – снова спросила Ребекка.

Похоже, стеснительность не мешает ей стоять на своем.

– Я тебе так скажу, я все еще пытаюсь разобраться, в чем тут дело. А что, случилось что-то связанное с Крисом?

Она покачала головой.

– Просто… – показала на Конвей, не выпуская из рук край юбки. Конвей чистила ногти колпачком ручки и даже не подняла голову. – Ну, она же здесь. Я подумала…

– Давай-ка попробуем разобраться вместе, ладно?

Я снова ласково улыбнулся. И получил в ответ пустой взгляд.

– Начнем со вчерашнего вечера. Первый учебный период – где ты была?

Помедлив секунду, Ребекка ответила:

– В общей гостиной четвертого года. Как и все.

– А потом?

– Перерыв. Мы с подругами вышли на улицу посидеть на травке.

Все тот же невыразительный мерный тон, но чуть увереннее. Мы с подругами.

– С какими подругами? Холли, Джулией и Селеной, так?

– Да. Ну и с другими. Почти все вышли на улицу. Было тепло.

– А потом начался второй учебный период. Вы занимались здесь, в мастерской?

– Да. С Холли, Джулией и Селеной.

– Как вы получили разрешение? В смысле, кто у кого спрашивал и так далее? Извини, я немного… – я втянул голову в плечи и неловко ухмыльнулся, – не знаком с ситуацией. Не знаю, как тут у вас все устроено.

Опять пустой взгляд. Отлично у меня получается с молодежью, они со мной такие спокойные, любого могу разговорить… Добрый Старший Брат, кажется, близок к провалу.

Конвей пристально изучала собственный большой палец, подняв его к свету. Вся внимание.

– Мы отпрашиваемся у мисс Арнольд, кастелянши. Джулия к ней ходила позавчера, после обеда. Мы хотели пораньше, но было занято, так что пришлось идти вечером. Они не любят, чтобы после занятий в школе толпилось много народа.

– То есть вчера вечером после перерыва вы взяли ключ от двери в школу у тех девочек, которые занимались до вас?

– Нет, передавать его нам не разрешают. Кто за ключ расписывается, тот его и возвращает. Они вернули ключ мисс Арнольд, а мы пришли к ней.

– Кто пришел?

Я успел заметить мелькнувший в лице Ребекки страх – она, кажется, собиралась соврать. Причем без причины, ей ничего вроде бы не грозило, но вот именно в этом она такая же, как все. Конвей все же была права – во всяком случае, насчет этой: врунья. Как минимум, когда напугана, когда ее оторвали от остальной компании, выставили совсем одну в центре внимания.

Но не дура, даже когда напугана. В полсекунды сообразила, что врать смысла нет.

– Я.

Я кивнул, будто ничего не заметив.

– А потом вы пошли в художественную мастерскую. Все вчетвером, так?

– Да.

– И чем занимались?

– У нас проект. – Она выпростала одну руку из складок юбки и показала на стол у окна: что-то довольно крупное, накрытое заляпанной краской тканью. – Селена писала каллиграфическим почерком, Холли толкла мел для снега, а мы с Джулией делали всякие детали из проволоки. Это наша школа сто лет назад – вроде как и история, и искусство разом. Сложно объяснить.

– Да уж. Пришлось даже после уроков работать, – одобрительно заметил я. – Чья была идея?

Одобрение не помогло.

– Всем приходится тратить дополнительное время на такие проекты. Мы и на прошлой неделе этим занимались.

Когда, возможно, кому-то и пришла в голову некая блестящая мысль.

– Да? А кто предложил поработать вчера вечером?

– Не помню. Но мы же все понимаем, что проект надо закончить.

– И вы так и сидели здесь до конца, до девяти? Или кто-нибудь выходил?

Ребекка оставила юбку в покое и затолкала руки под себя. Я засыпал ее вопросами, а она держалась так же бдительно, становясь все сдержаннее и осторожнее, но это была эдакая общая, “ковровая” осторожность, по любому поводу; она не знала, от чего именно защищаться. Если я не полный идиот, а она – не гениальная актриса, ничего она не знает про карточку с фотографией.

– Если только на минутку.

– Кто и куда?

Тонкие черные брови нахмурены. Карие глаза заметались от меня к Конвей и обратно.

Конвей обводила ручкой рисунки на столе. Я ждал.

– А что? – спросила Ребекка. – Зачем вам это?

Я промолчал. Ребекка промолчала в ответ. Эти тонкие, неловко торчащие локти и коленки в конечном счете не такие уж хрупкие.

То ли Конвей сильно недооценила ее, то ли девочка очень изменилась за минувший год. Не было у Ребекки проблем с уверенностью в себе, ей не нужен был ни я, ни кто-либо иной, чтобы осознавать себя личностью. Это вам не Элисон и не Орла. Я выбрал неправильную тактику.

Конвей подняла голову и пристально смотрела на меня.

Я плюнул на все эти подростковые ужимки, выпрямился, наклонился вперед, сложив ладони. Взрослый человек обращается к взрослому человеку.

– Ребекка, – начал я, прямо и серьезно. – Есть вещи, о которых я не могу тебе сообщить. Но я все равно буду задавать тебе вопросы, пока ты не расскажешь мне все до мельчайших деталей. Понимаю, это нечестно. Но если Холли обо мне говорила, надеюсь, она объяснила, что я не буду обращаться с тобой как с идиоткой или младенцем. Если я смогу ответить на твои вопросы, отвечу. Окажи мне такую же услугу. Согласна?

Когда берешь верный тон, это сразу понятно. Подбородок уже не торчал упрямо, а настороженность отчасти превратилась в готовность.

– Ладно, – сказала Ребекка, подумав. – Согласна.

Конвей внезапно перестала играть с ручкой и приготовилась записывать.

– Прекрасно. Так кто выходил из мастерской?

– Джулия возвращалась в нашу комнату за одной старой фотографией, которую мы забыли. Я ходила в туалет. Селена, по-моему, тоже. Холли ходила за мелом – белый кончился, пришлось принести еще. Кажется, из кабинета химии.

– Помнишь, во сколько? И в каком порядке вы выходили?

– Мы все время были в этом здании. Даже с этажа не уходили, кроме Джулии, и ее не было всего пару минут.

– Никто вас ни в чем не обвиняет, – успокоил я. – Я просто пытаюсь выяснить, что именно вы могли увидеть или услышать.

– Мы ничего не видели и не слышали. Никто из нас. Мы включили радио и просто работали над проектом, а потом вернулись в жилое крыло. Все вместе. Если вам интересно.

И все-таки вызов, в самом финале, едва заметная дерзость и вновь вскинутый подбородок.

– И вы вернули ключ мисс Арнольд.

– Да. В девять. Можете проверить.

Проверим обязательно. Вслух я этого не сказал. И достал фотографию.

Взгляд Ребекки притянуло к ней как магнитом. Я держал фото картинкой к себе, пощелкивал пальцем по краешку. Ребекка попробовала вытянуть шею, не двигаясь с места.

– Вчера вечером по пути сюда вы прошли мимо Тайного Места. И когда ходили в туалет, тоже. И потом, по пути обратно. Так?

Вопрос заставил ее отвлечься от фотографии. Широко раскрытые, удивленные глаза, теряется в догадках.

– Ага.

– Вы туда заглядывали?

– Нет.

Я скептически посмотрел на нее.

– Мы торопились! Сначала были заняты проектом, а потом надо было вернуть ключ вовремя. Про Тайное Место даже не вспоминали. А что? – Рука потянулась за фотографией; длинные тонкие пальцы, она будет высокой женщиной. – Это…

– Там ведь вывешивают секреты. Твои среди них есть?

– Нет.

Никаких раздумий, ни секунды паузы. Не лжет.

– Почему нет? У тебя вообще нет секретов? Или ты предпочитаешь ими не делиться?

– У меня есть подруги, – ответила Ребекка. – С ними я и делюсь своими секретами. А не со всей школой. Пусть даже анонимно.

Она подняла голову, голос внезапно окреп, зазвучал громко и уверенно, заполняя всю комнату. Она гордилась своими подругами.

– А подруги, конечно, делятся всеми своими секретами с тобой?

Пауза. На долю секунды она замерла с открытым ртом. Потом нашлась.

– Я все про них знаю.

Все тот же звенящий голос, радость. И даже уголки губ приподнимаются в почти улыбке.

У меня перехватило дыхание. Вот оно. Сигнал, которого я ждал. Тревожный огонек. Горит все ярче, разбрасывая вокруг разноцветные искры.

Совсем другое дело, сказала Конвей; совсем не то что компашка Джоанны. Да не то слово, блин.

– И вы храните секреты друг друга. И никогда не разболтаете.

– Нет. Ни за что. Никогда.

– То есть, – продолжил я, – это не твое?

И фото – прямо в руку Ребекке.

Задохнулась, почти всхлипнула, тоненько. Рот испуганно приоткрылся.

– Кто-то вывесил это в Тайном Месте вчера вечером. Это была ты?

Ее как будто затянуло в фотографию. Вопроса она, кажется, не слышала, по крайней мере, дошло до нее не сразу. Потом все же ответила:

– Нет.

Не врет: сейчас ее на это просто не хватит. Вычеркиваем еще одну.

– А кто?

Ребекка с трудом оторвала взгляд от фотографии.

– Это не мы. Не я и не мои подруги.

– Почему ты так уверена?

– Потому что никто из нас не знает, кто убил Криса.

Она вернула мне фотографию. Конец истории. Выпрямилась, подняла голову и смотрела мне в глаза, не мигая.

– А если бы тебе пришлось угадывать, чьих это рук дело. Вот приперли тебя к стене и требуют, чтоб угадала. Что бы ты сказала?

– Что угадывать? Кто сделал эту карточку или… про Криса?

– И то, и то.

Ребекка равнодушно пожала плечами, типичный тинейджер, родители от таких жестов по стенкам ходят.

– Когда ты говоришь про своих подруг, понятно, что они много для тебя значат. Правильно?

– Да.

– Рано или поздно все узнают, что вы четверо, возможно, как-то связаны с этой фотографией. Это факт, ничего не поделаешь. Если бы у меня были друзья, которые мне дороги, я бы постарался сделать так, чтобы убийца не заподозрил, что у них есть информация о нем. Даже если для этого пришлось бы отвечать на неприятные вопросы.

Ребекка задумалась.

Кивком указала на фотографию:

– По-моему, это просто чья-то выдумка.

– И не кого-то из вас, говоришь. Значит, Джоанна Хеффернан или кто-то из ее подружек. Кроме них в здании никого не было в это время.

– Это вы сказали, не я. Я ничего не знаю.

– А могли они такое придумать?

– Может быть.

– Но зачем?

– Может, скучно было, – пожала она плечами. – Хотели поразвлечься, заварить кашу. И вот вы здесь.

Ноздри раздуваются: поразвлечься. Да уж, Ребекка определенно невысокого мнения о свите Джоанны. С виду кроткая овечка. Но вовсе не такая кроткая внутри.

– А Крис? – спросил я. – Как ты думаешь, кто это сделал?

Ребекка ответила сразу, не задумываясь:

– Парни из Колма. Я думаю, они пробрались сюда целой толпой, хотели устроить розыгрыш, спереть там что-нибудь или раскрасить. Пару лет назад они так же пролезли к нам на футбольное поле ночью, с баллончиками краски, и нарисовали… – Она слегка покраснела и явно не собиралась пояснять, что именно нарисовали. – Думаю, опять собрались устроить что-нибудь в этом роде, а потом подрались, и…

Она плавно развела руки, словно выпуская в пространство образ ночной потасовки.

– А Крис стал бы в таком участвовать? Выбраться ночью из школы, устраивать розыгрыши?

Ребекка отвлеклась, словно вглядываясь в возникшую в памяти картину:

– Да. Он мог.

Голос опять изменился, помрачнел, что ли. Крис Харпер не был ей безразличен. В хорошем смысле или плохом, я не понимал, но чувство было очевидно сильным.

– Если сказать про Криса что-то одно, что бы это было? – спросил я.

– Он был добрый, – неожиданно ответила Ребекка.

– Добрый?

– Как-то раз мы тусовались неподалеку от торгового центра, и мой телефон начал глючить, все фотографии пропали. Парни начали нести всякую чушь, типа “о-о-о, а что там было, фотки твоих…” – Опять покраснела. – Глупости всякие. А Крис сказал: “Дай-ка глянуть”, взял телефон и стал чинить. Эти идиоты со смеху покатывались, а Крису было все равно. Он все исправил и вернул мне телефон.

Тихий вздох. Воспоминания померкли, вернулись на свое место в глубинах памяти. Она опять смотрела на нас.

– Вот о чем я вспоминаю, когда думаю про Криса. Про этот случай.

Для такой девчонки, как Ребекка, такой случай мог много значить. Мог пустить корни и разрастись.

Конвей встала:

– У тебя есть парень?

– Нет.

Мгновенно. Почти презрительно, как будто вопрос был совершенно идиотским, вроде “А у тебя есть космический корабль?”.

– А почему?

– А что, это обязательно?

– У многих есть.

– А у меня нет, – спокойно ответила Ребекка.

Ей было наплевать, что мы подумаем. Нет, это не Элисон и не Орла. Ровно наоборот.

– До встречи, – попрощалась Конвей.

Ребекка сунула в карман мою визитку, кажется сразу же забыв про нее, и ушла.

– Не она, – решила Конвей.

– Угу.

Она не продолжила. Пришлось мне:

– Не сразу получилось.

Конвей кивнула:

– Ага. Не твоя вина. Я тебя неправильно нацелила.

Она отвлеклась, думала о чем-то другом.

– Думаю, в итоге-то получилось. Не страшно.

– Может, и так, – согласилась Конвей. – Ох, хреновое место. Чуть отвлекся – тут же спотыкаешься. Что ни сделаешь, все не то.

Джулия Харт. Учитывая осечку с Ребеккой, по поводу этой Конвей уже не стала сообщать никакой информации, но едва Джулия появилась в дверях, я понял, что в своей компании она за главную. Невысокая, темные кудрявые волосы, норовящие выбиться из тугого хвоста. Чуть плотнее остальных, чуть более выраженные формы; походка, привлекающая к ним внимание. Не красотка – лицо круглое, нос с горбинкой, – но подбородок изящный, маленький, упрямый, и глаза хороши: карие, с длинными ресницами, взгляд прямой и чертовски умный. На Тайное Место не обернулась, но в данном случае иначе и быть не могло.

– Детектив Конвей, – поздоровалась она. Приятный голос, глубже, чем у большинства девчонок, и более сдержанный. Кажется старше своих лет. – Вы уже по нам соскучились?

Остроумная. Это нам на руку, очень даже. Остроумные разговорчивы, где надо и не надо, ради хлесткой фразы могут и проболтаться о важном.

Конвей указала на стул. Джулия села, скрестив ноги. Осмотрела меня с ног до головы.

– Я Стивен Моран, – представился я. – Джулия Харт?

– К вашим услугам. Чем могу быть полезна?

Юным умникам только дай поумничать.

– Можешь сама мне рассказать. О том, что, по-твоему, мне следует знать.

– Например?

– Выбирай. – И я ухмыльнулся, как будто мы с ней давние приятели, сто лет не виделись.

Джулия ухмыльнулась в ответ:

– Не ешьте желтый снег. Не играйте в чехарду с единорогом.

За считаные секунды допрос превратился в милую беседу.

Я чувствовал себя в своей стихии. Вслед за мной расслабилась и Конвей.

– Запомню, – сказал я. – А пока расскажи, что ты делала вчера вечером. Начни с первого учебного периода.

Джулия вздохнула:

– А я-то надеялась, что будет интересно. Как это мы вдруг перескочили на типа самую скучную фигню в мире?

– Ответишь – будет тебе интересное. Может быть. А так – терпи.

Понимающая усмешка.

– Ладно. Вот вам скучная история.

Та же, что у Ребекки: проект, ключ, забытая фотография, перерывы на туалет и поход за мелом, слишком заняты, чтобы интересоваться объявлениями. Ни одного расхождения. Либо правда, либо они очень хорошо подготовились.

Я достал фотографию. Покрутил в пальцах.

– Ты что-нибудь вешала в Тайном Месте?

– Вот еще, – фыркнула Джулия. – Не мое это.

– Точно?

Не отводя взгляда от фотографии:

– Честно, совсем, вот прям никак.

– Значит, это тоже не твое.

– Ну раз уж я ничего там не вывешивала, то вроде как нет?

Я протянул ей карточку. Джулия взяла. Нарочито невозмутимо.

Повернула картинкой к себе и застыла. И всё вокруг вместе с ней.

А потом пожала плечами и вернула мне фотографию – почти бросила.

– Вы же знакомы с Джоанной Хеффернан, да? Если вам известно, на что она не готова пойти ради того, чтоб обратить на себя внимание, с удовольствием послушаю. Разве что видео на YouTube, такое, знаете, с участием немецкой овчарки. – Писк со стороны Хулихен. Джулия покосилась на нее и сразу поскучнела.

– Джулия, – сказал я, – давай отложим шутки, хоть на минуту. Если это твоя работа, нам действительно нужно знать.

– Я в состоянии понять, когда дело серьезное, спасибо. Это была абсолютно, стопроцентно не я.

Тем не менее Джулию нельзя вычеркивать. Скорее всего. Наверное.

– Так ты думаешь, это дело рук Джоанны?

Она снова пожала плечами:

– Тут за дверью толчемся только мы и Джоанна со своими питомцами. Плюс вы спрашиваете про вчерашний вечер, значит, вам нужен некто, кто в это время был в школе. Это точно не мы, так что остаются только они. А остальные трое задницу себе не почешут без разрешения Джоанны, простите за выражение.

– Почему ты так уверена, что это не кто-то из твоих подруг?

– Потому что. Я их знаю.

Эхо звенящей, высокой ноты, которая звучала в голосе Ребекки. Еще одна вспышка – такая яркая, что глазам больно. Нечто удивительное. Редкое.

Я покачал головой:

– Ну совсем насквозь ты не можешь их знать. Поверь мне. Так не бывает.

Джулия вопросительно подняла бровь.

Чувствую, как предостерегающе подобралась Конвей. Отступаю.

– Хорошо. Ты ведь, наверное, размышляла, кто мог убить Криса. Твои предположения?

– Кто-то из Колма. Его дружки. Они считают, что залезть сюда и отмочить дебильную шутку – написать на стене: ШЛЮХИ… или спереть что-нибудь – это ужасно забавно. Может, они решили, что было бы здорово помаяться дурью в темноте, вооружившись палками, или камнями, или еще какой опасной фигней. Кто-то совсем разошелся – и…

Джулия развела руками. Тот же жест, что у Ребекки. И та же история, почти слово в слово. Они это обсуждали.

– Да, мы слышали про то, как они разрисовали футбольное поле. Это были Крис с приятелями?

– Кто знает. Никого же не поймали. Лично я думаю, нет. Мы тогда были первогодками, а Крис – на год старше. Вряд ли в таком возрасте у них хватило бы смелости.

– А что они нарисовали?

Снова писк со стороны Хулихен. Джулия рассеянно отмахнулась:

– Говоря научно, здоровенный пенис с тестикулами. Сразу видно, что у ребят из Колма хорошо развито воображение.

– Почему ты считаешь, что Крис мог участвовать в подобных забавах?

– Я? Да я просто гадаю. Оставляю детективную работу профессионалам. – Похлопала ресницами, скромно опустив голову, и наблюдала за реакцией. Нет, не сексуально, это вам не Джемма. Она просто издевается. – Можно мне идти?

– Торопишься на урок. Любишь учиться?

– Разве я не похожа на прилежную школьницу? – Надутые губки, еще одна насмешливая провокация. Все еще пытается добиться ответной реакции.

– Расскажи про Криса. Что-то одно, но самое важное.

Джулия перестала кривляться. Задумалась, опустив глаза. Думала она как взрослая: спокойно, не тревожась, что заставляет нас ждать.

– Отец Криса банкир. Он богатый, очень богатый.

– И?

– И это, наверное, самое важное, что я могу про него сказать.

– Он хвастался? Всегда все самое лучшее, и поэтому должен быть главным?

Медленно качает головой, цокает языком.

– Ничего такого. Понтовался он гораздо меньше, чем большинство его приятелей. Но у него были деньги. Всегда. И всякие вещи. Ему не приходилось ждать Рождества или дня рождения. Захотел – получил.

– Ты, кажется, неплохо знала компанию Криса, – вмешалась Конвей.

– Не то чтобы у меня был выбор. Колм в двух минутах от нас, мы много чего вместе делаем. Видимся часто.

– Ты встречалась с кем-нибудь из них?

– Господи, нет. Я же не идиотка.

– А у тебя есть парень?

– Нет.

– Почему нет?

Джулия выгнула брови:

– В смысле, у такой-то красотки? Мы пересекаемся только с парнями из Колма, а я предпочла бы того, кто способен поддерживать беседу не только односложными восклицаниями. Вот такая я разборчивая.

– Ладно, можешь идти. Если что-нибудь еще надумаешь, звони нам, – закончила Конвей.

Я протянул Джулии визитку. Она взяла ее, но не торопилась вставать.

– А как насчет чего-нибудь интересного? Раз уж я, как хорошая девочка, все вам рассказала.

– Спрашивай, – согласился я. – Не могу обещать, что отвечу, но спрашивай.

– Как вы узнали про фотографию?

– А ты как думаешь?

– Понятно, – протянула Джулия. – Ну, вы ж предупреждали. Было весело, детективы. Увидимся.

Она встала, потом привычным жестом подкатала пояс, чтобы юбка поднялась выше колен. Вышла, не дожидаясь Хулихен.

– Ее поразила фотография, – сказал я, когда мы остались вдвоем с Конвей.

– Или она блестяще играет. – Конвей не отводила взгляда от двери, постукивая ручкой по блокноту. – А актриса она и вправду хорошая.

Селена Винн.

Сплошь золото и цветение юности. Огромные голубые глаза с поволокой, фарфоровая кожа и румянец, полные мягкие губы. Блондинка – натуральная – в коротких мальчишеских кудряшках. Нисколько не полная – Джоанна наговаривала, – но с хорошей фигурой, с выраженными формами, из-за которых она выглядела старше своих шестнадцати. Селена была по-настоящему прелестна, но это ненадолго. Нынешнее лето – может быть, даже сегодняшний день – пик этой ее прелести.

Не очень-то приятно ловить себя на том, что замечаешь такие детали в подростках, хочется отвести взгляд. Но это важно, как и в случае со взрослой женщиной. Каждый день она разная. Не заметить невозможно. Приходится изо всех сил стараться, чтобы избавиться от липкого ощущения собственного профессионализма.

Элитная школа для девочек: мило и безопасно, можно было бы подумать, если бы я вообще о таком думал. Наверняка лучше, чем спальный район, куда даже автобусы не ходят. Но теперь я начал замечать краем глаза дрожание воздуха, рябь, опасность. Не для меня конкретно и не страшней, чем в том же спальном районе, но тем не менее.

Селена стояла у входа, покачивала дверь туда-сюда, как ребенок, и смотрела на нас.

Хулихен что-то бормотала у нее за спиной, подталкивая Селену вперед. Но та словно не замечала.

– Я вас помню, – обратилась она к Конвей.

– Взаимно, – ответила Конвей. По пути к своему стулу Конвей взглядом показала, что Селена тоже не обернулась к Тайному Месту. Из семи – ноль. У девочки, повесившей карточку, отличное самообладание. – Присаживайся.

Селена послушно уселась. Рассматривала меня, как новую картинку, внезапно появившуюся на одном из мольбертов.

– Я детектив Стивен Моран, – в очередной раз представился я. – Селена Винн, не так ли?

Она кивнула. Все такой же туманный взгляд, приоткрытые губы. Ни вопросов, ни “что такое случилось?”, ни тревоги.

И никаких шансов наладить контакт. Можно биться с ней до морковкина заговенья, но с таким же успехом можно отправить вопросы по электронной почте. Селене ничего от меня не нужно. Она вообще едва меня заметила.

Отсталая. Умственно отсталая, или больная, или травмированная, или как там нынче положено говорить. Я начинал понимать, почему компания Джоанны считает их чокнутыми.

– Чем ты занималась вчера вечером?

Та же история, что у остальных, – по крайней мере, в общих чертах. Не помнит точно, кто отпрашивался, кто выходил из мастерской; на вопрос, ходила ли в туалет, отвечает отсутствующим взглядом. Согласна, что, наверное, ходила, но, похоже, ответила, просто чтоб меня порадовать, самой ей все равно.

На Тайное Место не посмотрела ни разу.

– Ты там что-нибудь вешала?

Селена покачала головой.

– Никогда?

– Я не совсем понимаю, зачем вообще нужно это Тайное Место. Даже читать его не люблю.

– Почему? Не любишь секреты? Или считаешь, что они должны оставаться секретами?

Она сплела пальцы и смотрела на них зачарованно, как младенец. Мягкие брови чуть нахмурились, но только чуть.

– Оно мне просто не нравится. Напрягает.

– То есть это не твое. – Я практически всунул фотографию ей в руку.

Пальцы у нее были настолько бессильно повисшие, что фотография не удержалась в них и, вращаясь, спланировала на пол. Селена безучастно наблюдала за ее полетом. Мне пришлось наклониться и поднять.

Ничего, вообще ничего. Селена смотрела на фотографию очень долго, но в милом спокойном лице ничего не дрогнуло. Я уже начал думать, что до нее не доходит смысл записки.

– Крис, – выговорила она наконец. Я почувствовал, как дернулась Конвей: да неужто, Шерлок?

– Кто-то повесил это в Тайном Месте. Не ты?

Селена покачала головой.

– Селена. Если это сделала ты, у тебя не будет неприятностей. Мы только рады новой информации. Но нам нужно знать точно.

Опять покачала головой.

Она была как туман: казалось, рука пройдет сквозь нее, не задерживаясь. Ни единой трещинки, чтобы вклиниться, ни одной ниточки, за которую можно потянуть. Внутрь никак не проберешься.

– Как ты думаешь, кто это сделал?

– Не знаю. – Озадаченный взгляд, как будто вопрос показался ей ужасно странным.

– А если бы тебя попросили угадать?

Селена честно постаралась что-нибудь придумать, чтоб меня порадовать.

– Может, это чья-то шутка?

– Кто-то из твоих подруг стал бы так шутить?

– Джулия, Холли или Бекка? Нет.

– А Джоанна Хеффернан и ее подружки? Одна из них?

– Не знаю. Я их часто совсем не понимаю. – Упоминание о них заставило Селену слегка нахмуриться, но всего на секунду.

– Кто, по-твоему, убил Криса Харпера?

Селена надолго задумалась. Иногда она шевелила губами, словно собиралась что-то сказать, но забыла, что именно. Конвей медленно закипала от нетерпения. В конце концов Селена произнесла:

– Я думаю, никто уже не узнает.

Ее голос стал чистым и сильным, и она впервые за весь разговор смотрела прямо на нас.

– Почему? – спросила Конвей.

– Так бывает. Когда никто никогда не поймет, что произошло.

– Не надо нас недооценивать, – возразила Конвей. – Мы собираемся выяснить, что же все-таки произошло.

– Как скажете, – мягко ответила Селена. И вернула мне фото.

– Если бы тебя попросили рассказать про Криса что-нибудь одно, что бы ты выбрала?

Селена опять погрузилась в грезы. Уплыла в солнечный свет, как пылинка. Я ждал. Долго.

Спустя вечность она проговорила:

– Иногда я его вижу.

Очень печально проговорила. Не испуганно, не пытаясь ошеломить нас или удивить. Просто очень печально.

Хулихен дернулась. Конвей судорожно фыркнула.

– Да? Где? – спросил я.

– По-разному. Однажды на площадке второго этажа, он сидел на подоконнике и писал эсэмэску. Бегал кругами вокруг стадиона в Колме во время матча. У нас под окном, поздно ночью, подбрасывал мяч. Он всегда что-то делает. Как будто старается доделать все, что не успел. Или пытается остаться среди нас, как будто никак не поймет… – Внезапно у нее перехватило дыхание. – Ох, – тихонько выдохнула Селена. – Бедный Крис.

Никакая она не отсталая и не больная. Ничего похожего, я уже и забыл, что поначалу подумал об этом. Селена что-то делала с окружающим миром, точно замедляла его до своего темпа, окрашивала в свои пастельные тона. Уводила тебя вслед за собой в неведомые страны.

– Почему ты его видишь? Вы были близки?

Селена вспыхнула, вскинув голову. Всего на миг, слишком стремительно, чтобы ухватить. Нечто пронзительное, пробивающееся сквозь серебристый туман.

– Нет, – ответила она.

В эту секунду я готов был поклясться в двух вещах. Каким-то образом, нитью, которую мы, может, никогда и не распутаем, Селена связана с этим делом – она тут в самом центре событий. А я – я таки получу свой поединок.

– Я думал, вы встречались. – Делаю вид, что озадачен.

– Нет.

И все, никаких пояснений.

– Тогда почему ты его видишь? Если вы не были особенно близки.

– Я пока не поняла.

– Как поймешь, сразу нам сообщи, – опять встряла Конвей.

Селена перевела взгляд на нее.

– Ладно, – миролюбиво согласилась она.

– У тебя есть парень? – спросила Конвей.

Селена покачала головой.

– Почему?

– Не хочу.

– Почему?

Без ответа.

– Что случилось с твоими волосами? – продолжила Конвей.

Селена подняла руку и дотронулась до своих кудрей.

– А, – сообразила она. – Это. Я их отрезала.

– Зачем?

Она обдумала ответ.

– Так мне показалось правильным.

– Почему?

Тишина. Вновь чуть приоткрытый рот. Она нас не игнорировала. Она нас просто отпустила.

Мы закончили. Выдали ей визитки и отправили за дверь в сопровождении Хулихен. Селена не оглянулась, уходя.

– И ее пока не вычеркиваем.

– Да.

– Призрак Криса Харпера. – Конвей с отвращением покачала головой. – Срань господня. И Маккенна, которая гладит себя по головке за то, что избавила себя и свое святилище от мистических глупостей. Я бы ей с удовольствием рассказала, просто чтоб на рожу ее полюбоваться.

И последняя, Холли.

Холли сменила манеру поведения – ради Конвей или Хулихен, непонятно. Теперь она была прилежной школьницей с идеальной осанкой, руки сложены перед собой. Только что реверанс не сделала, когда вошла.

Меня осенило – с некоторым опозданием, – что я понятия не имею, чего Холли от меня хочет.

– Холли, – начал я, – ты помнишь детектива Конвей. Мы очень признательны, что ты принесла нам ту карточку. (Холли коротко кивнула, очень серьезно.) Мы просто хотим задать тебе несколько вопросов.

– Конечно. Без проблем.

Готов поклясться, что глаза у нее стали еще больше и синее.

– Расскажи, что ты делала вчера вечером.

Та же история, что у остальных, только еще более гладкая. Ее не нужно было подгонять, она не сбивалась. Выложила, как будто репетировала. Возможно, и репетировала.

– Ты когда-нибудь помещала свои секреты на доску?

– Нет.

– Никогда?

Гневная вспышка. На мгновение мелькнула Холли, которую я знал.

– Секреты должны быть секретными. В этом весь смысл. И неважно, что ты аноним, если кто-нибудь всерьез захочет тебя выследить. Про половину здешних записок всем известно, кто автор.

Папина дочка: всегда будь начеку.

– И кто, по-твоему, повесил это?

– Вы сузили круг подозреваемых, это мы или кто-то из компании Джоанны.

– Предположим. А кого подозреваешь ты?

Она задумалась или притворилась, что задумалась.

– Ну, это на сто процентов была не я и никто из моих подруг, иначе я бы уже вам рассказала.

– А ты бы точно знала?

– Да, точно. О’кей?

– Хорошо. А на кого из остальных ты бы ставила?

– Не Джоанна, она бы устроила целый спектакль – хлопнулась в обморок на общем собрании, и вы бы допрашивали ее в больнице, или вроде того. Орла слишком тупая. Так что остаются Джемма и Элисон. А из них…

По мере беседы она постепенно расслаблялась. Конвей не лезла, сидела, опустив голову.

– Ну?

– Ладно. О’кей. Джемма полагает, что они с Джоанной правят миром. Если бы она что-то знала, то, скорее всего, вообще не сообщила бы вам, но если бы и сказала – сказала бы прямо. В присутствии папочки – он адвокат. Так что я бы поставила на Элисон. Она боится всего на свете. Если бы она что-то знала, пойти напрямую к вам у нее духу бы не хватило.

Холли бросила взгляд на Конвей, убедилась, что та все записывает.

– Или, – продолжила она, – хотя вы, наверное, об этом уже подумали, кто-то мог подбить подружек Джоанны повесить фото.

– И они бы согласились?

– Джоанна – нет. И Джемма. Орла – еще как, но она бы рассказала Джоанне. Элисон – может быть. Но в таком случае, – добавила Холли, – вам бы она не призналась.

– Почему?

– Потому. Джоанна взбесилась бы, узнай она, что Элисон повесила фотку и ей не сказала. Так что она бы не раскололась.

У меня мозги закипали от попыток уследить, кто, что, с кем и зачем мог бы сделать. Для девочек-подростков обычное дело, а вот мне не по силам.

– Если это была она, мы узнаем, – пообещала Конвей.

Холли серьезно кивнула, выражая безоглядное доверие к отважным детективам, которые всё приведут в порядок.

– А что насчет смерти Криса? Как ты думаешь, кто это сделал?

Я ждал еще одного варианта истории про неудачный розыгрыш, быстрого и четкого, с парой деталей, добавленных самой Холли. Но она ответила просто:

– Не знаю.

И, судя по досаде, с которой это было сказано, не лгала.

– И ребята из Колма с неудачными розыгрышами тут ни при чем?

– Ну да, некоторые так думают, но тогда их было бы много, трое или четверо как минимум, и чтоб никто из них не проболтался и ничего не перепутал? Не верю. – Холли встретилась взглядом с Конвей. – Особенно если вы допрашивали их так же, как нас.

Я задумчиво рассматривал фото.

– Но ведь кто-то же умудрился не проболтаться ни разу за все это время.

Снова вспышка раздражения.

– Все думают, что девчонки постоянно болтают, бла-бла-бла, как идиотки. Чушь. Девчонки умеют хранить секреты. Это парни не способны держать язык за зубами.

– В Тайном Месте немало девчонок распускают язык.

– Да, а если бы его не было – они бы не болтали. Вот для этого оно и нужно – чтоб мы всё растрепали. – Короткий взгляд на Хулихен. И дальше, невинно: – Но я, безусловно, уверена, что от него много пользы.

– Расскажи про Криса. Что-нибудь одно, но важное.

Я заметил, что Холли как будто собирается с духом. А потом сказала, спокойно и ясно:

– Он был сволочью.

Протестующий писк Хулихен. Никто даже не обернулся.

– Ты же понимаешь, что этого недостаточно.

– Его интересовали только собственные желания. По большей части ничего страшного в этом не было, потому что хотелось ему в основном нравиться всем вокруг, так что он старался быть милым. Но иногда он, например, мог всех рассмешить, поиздевавшись над кем-нибудь, кто слабее. Или когда он чего-нибудь хотел, но не получал, – Холли покачала головой, – тогда он был совсем не таким милым.

– Приведи пример.

Она задумалась.

– Ладно, – начала она по-прежнему спокойно, но в голосе появились гневные нотки. – Как-то раз мы были в торговом центре, и девчонки, и ребята из Колма. Мы стояли в очереди в кафе, и одна из девчонок, Элейн, заказала последний шоколадный маффин, да? Крис стоял за ней, и он говорит: “Эй, я его хотел взять”, а Элейн отвечает, что, мол, фигушки, опоздал. И тогда Крис говорит – громко, так, чтоб все слышали: “При такой заднице с выпечкой надо поаккуратней”. Парни начинают ржать, Элейн вся краснеет, а Крис тычет ее пальцем в пятую точку и продолжает: “У тебя там и так маффинов уже на собственную пекарню хватит. Дашь попробовать?” Элейн чуть не бегом оттуда выскакивает, а они ей вслед кричат что-то типа: “Потряси ей, детка! Пусть поколышется!” И ржут.

Судя по информации Конвей, раньше никто ничего подобного про Криса не рассказывал.

– Какая прелесть, – вздохнул я.

– Ага. Элейн потом не ходила никуда, где могла встретиться с парнями из Колма, несколько недель и, по-моему, до сих пор на диете, а она, между прочим, вовсе не была толстой. А Крису ведь это было ни к чему. В смысле, это же просто маффин, не последние билеты на финал чемпионата мира по регби. Но Крис был уверен, что Элейн должна была уступить, как только он дал понять, что чего-то хочет. А когда она этого не сделала, – Холли скривилась, – он ее наказал. Решил, что она этого заслуживает.

– А какая у Элейн фамилия? – спросил я.

Пауза, короткая.

– Хини.

– Кому еще досталось от Криса?

Она пожала плечами:

– Я за ним не ходила и не записывала. Многие, наверное, не обращали внимания, потому что, я ж говорю, это бывало редко и в основном чтобы рассмешить остальных. Он всегда делал вид, что это так, просто посмеяться. Но Элейн заметила. И прочие, кого он достал, они тоже наверняка замечали.

Конвей встряла:

– В прошлом году ты такого не говорила. Сказала, что едва его знала, но он вроде ничего.

Холли задумалась. Ответила, тщательно подбирая слова:

– Я была младше. Все считали Криса милым, вот я и подумала, что он и правда милый. Только позже поняла, как он себя вел на самом деле.

Ложь. Ложь, которой ждала Конвей.

Конвей указала на фотографию у меня в руке:

– Так зачем ты нам это принесла? Если Крис был таким козлом, не пофиг ли тебе, поймают его убийцу или нет?

Взгляд примерной девочки.

– Мой отец детектив. Он хотел бы, чтобы я поступила правильно. И не имеет значения, нравился мне Крис или нет.

Опять ложь. Я знаю ее отца. Правильные поступки ради правильных поступков в его репертуар не входят. Он в жизни ничего не сделал просто так.

Хрен чего из нее вытянешь, сказала Конвей. С ней разговаривать – как зубы драть. В прошлом году Холли не хотела, чтобы убийцу поймали, или ее это не волновало настолько, чтоб высовываться. В этом году – волнует. Надо узнать почему.

– Холли, – начал я. Наклонился вперед, поймал ее взгляд: это л, поговори со мной. – Ты почему-то очень заинтересована в раскрытии этого дела. В чем причина? Отец тебе наверняка говорил, что такие детали могут нам помочь, даже если ты сама не знаешь как.

Холли ответила сразу и не задумываясь:

– Не понимаю, о чем вы. Нет никаких особенных причин. Просто пытаюсь поступать правильно. Можно мне идти?

– У тебя есть парень? – спросила Конвей.

– Нет.

– А почему?

Опять это ангельское личико.

– Я ужасно занята. Школа и все такое.

– Ну, раз ты такая умница, – хмыкнула Конвей, – можешь идти. Всех восьмерых сюда, – скомандовала она Хулихен.

Когда они вышли, Конвей обернулась ко мне:

– Если бы Холли знала, кто убил Криса, пошла бы она к тебе или к отцу? Рассказала бы кому-нибудь напрямую?

Или смастерила бы эту карточку и принесла мне.

– Может, и нет, – ответил я. – Она уже была на месте свидетеля, и это оказался не самый приятный опыт, так что повторять она, возможно, и не хотела бы. Но если она намеревалась нам что-то передать, то постаралась бы убедиться, что послание до нас точно дойдет. Анонимное письмо, к примеру, со всеми подробностями. Не такой расплывчатый намек, как эта фотография.

Конвей задумчиво крутила ручку в пальцах. Кивнула:

– Ладно. Но вот что я заметила. Твоя Холли говорит так, будто тот, кто повесил фотографию, хотел, чтобы она попала к нам. Фотография не должна была просто снять груз с чьей-то души, эта девочка хотела что-то рассказать именно нам и нашла вот такой способ.

Холли больше не моя. Это было очевидно – по крайней мере, мне. Но вслух я этого не сказал. Вместо этого заметил:

– Возможно, Холли чувствует себя неловко, что пришла ко мне. В таком возрасте поговорить с кем-нибудь из взрослых о проблеме – целое дело, становишься стукачом, а хуже этого ничего не придумаешь. И потому она убеждает себя, будто кто-то хотел, чтобы она это сделала.

– Может быть. А может, она точно знает. – Конвей задумчиво погрызла колпачок ручки. – Если так, каковы шансы из нее это вытащить? Как это сделать?

Одно из двух: никак или никак. Разве что Холли сама хочет нам рассказать и ждет нужного момента, только мы не понимаем какого.

– Я ее разговорю, – пообещал я.

Конвей скептически выгнула бровь: посмотрим.

– Хочу увидеть их всех вместе. И на этот раз буду говорить я. А ты только наблюдать.

Я прислонился к подоконнику. Солнце припекало сквозь пиджак. Пока девушки гуськом просачивались в класс, Конвей размеренно прохаживалась, засунув руки в карманы брюк.

Расселись, как птички на ветках. Компания Холли у окна, Джоанна со своими – у двери. Друг на друга не смотрят.

Девчонки неловко ерзали на стульях, озадаченно хлопали глазами, перешептывались. Они-то думали, что с ними закончили, и уже с облегчением выбросили нас из головы. Во всяком случае, некоторые.

Конвей через плечо отрывисто сообщила Хулихен:

– Можете подождать снаружи. Спасибо за помощь.

Хулихен возмущенно открыла рот, потом закрыла, издала очередной мышиный писк и юркнула в коридор. Девчонки перестали перешептываться. Отсутствие Хулихен означало отсутствие пусть эфемерной, но все же защиты со стороны школы; они оказались полностью у нас в руках.

Вместе они выглядели странно, невнятным цветным пятном, как это их Тайное Место. Я не различал больше отдельных фигур – лишь мозаика из гербов на блейзерах и девчачьих глаз. Мы в меньшинстве. Посторонние.

– Итак, – начала Конвей, – одна из вас нам сегодня соврала.

Они замерли.

– Как минимум одна. – Конвей остановилась, достала фотографию, продемонстрировала. – Вчера вечером одна из вас повесила эту картинку на доску с секретами. А потом сидела здесь и несла всякую чушь про “Ой, что вы, это не я, никогда раньше не видела”. Это факт.

Элисон моргала, точно у нее тик. Джоанна скрестила руки на груди и, покачивая ногой, обменивалась с Джеммой взглядами – мол, боже, неужели нам приходится это выслушивать. Орла сжимала губы, пытаясь унять нервный смешок.

Компания Холли сидела спокойно. Они не переглядывались, но склонили головы, словно прислушиваясь – друг к другу, не к нам. И чуть сдвинулись к центру, как намагниченные, как будто растащить их в стороны мог разве что Супермен.

Что-то такое там было.

– Я сейчас обращаюсь к тому, кто разместил эту информацию, – продолжала Конвей. – К девушке, которая утверждает, что знает, кто убил Криса Харпера.

Пространство комнаты затрепетало.

Конвей вновь принялась расхаживать, поигрывая фотографией.

– Ты думаешь, что соврать нам – это все равно как сказать учителю, что забыла домашку в автобусе, или родителям – что не выпивала на дискотеке. Ошибаешься. Ничего подобного. Это не мелкая хрень, которая забудется, как только закончишь школу. Это настоящая серьезная жизнь.

Девчонки пожирали глазами Конвей.

Она была для них загадкой. Не то что я или знакомые мальчишки – с нашим чуждым миром они понемногу учились взаимодействовать и договариваться, знали, что рано или поздно пригодится, но не понимали зачем. Но Конвей была своя. Женщина, взрослая: она уже все знала. Как носить то, что ей идет, как правильно заниматься сексом или отказываться от него, как оплачивать счета, как жить в диком мире за стенами школы. В омут, где они едва помочили ножки, она ныряла с головой и свободно плавала.

Они хотели приблизиться к ней, потрогать за рукав. Строго судили ее, оценивая, оправдает ли она их ожидания. Прикидывали, а оправдают ли – когда-нибудь – они сами. Пытались разглядеть тонкую тропку, ведущую от них к ней.

– Объясняю на пальцах: если ты знаешь, кто убил Криса, ты в серьезной опасности. В смысле, тебя могут убить. – Она резко взмахнула фотографией. – Думаешь, это так и останется секретом? Если остальные еще не растрепали всей школе, к концу дня обязательно разболтают. Как быстро новости дойдут до убийцы? Сколько ему или ей понадобится времени, чтобы вычислить, кто именно создает проблему? И каким образом, по-твоему, убийца эту проблему разрешит?

У нее был хороший голос. Ровный, твердый, уверенный. Она говорила как взрослый со взрослыми – запомнила и использовала мой прием.

– Ты в опасности. Сегодня. Завтра. Каждую секунду, пока не расскажешь нам все, что знаешь. После этого убийце уже нет причин охотиться за тобой. Но до того…

Снова рябь, как круги по воде. Свита Джоанны украдкой переглядывалась. Джулия, потупившись, соскребала что-то с костяшек пальцев.

Теперь Конвей нарезала круги с удвоенной скоростью.

– Если ты всего лишь хотела пошутить, тогда дело еще хуже. Убийца-то не знает, что ты просто дурачилась. Он – или она – не может себе позволить рисковать. И поэтому ты все равно в серьезной опасности.

Она еще раз потрясла фотографией.

– Если это шутка, ты, возможно, теперь боишься, что, если признаешься, у тебя будут неприятности с полицией или школьной администрацией. Не переживай. Да, мы с детективом Мораном тебя отчитаем, прочтем лекцию на тему “Что бывает, если понапрасну тратить время полиции”. Да, возможно, придется посидеть в школе после уроков. Но это гораздо лучше, чем умереть.

Джоанна наклонилась к Джемме и, даже не таясь, что-то прошептала ей на ухо. Ухмыльнулась.

Конвей остановилась. Впилась в нее взглядом.

Джоанна продолжала ухмыляться. Джемма замерла с открытым ртом, не зная, улыбаться или нет; соображала, кого надо больше бояться.

Надо бы – Конвей.

Конвей стремительно подлетела к Джоанне. Казалось, она ее вот-вот стукнет.

– Я с тобой разговариваю?

Джоанна уставилась на нее в ответ и, презрительно скривив губы, процедила:

– Прошу прощенья?

– Отвечай.

Девчонки насторожились. Так школьный класс мгновенно превращается в арену, когда вспыхивает конфликт и все ждут, кто первым прольет кровь.

– Э, но я абсолютно не понимаю, о чем это вы.

– Здесь, сейчас я говорю с одним-единственным человеком. Если это ты, то заткнись и слушай. Если нет – заткнись, потому что не с тобой разговаривают.

Там, где росли мы с Конвей, когда на тебя наезжают – ты бьешь в ответ, сильно, быстро и прямо в рожу, пока не заметили твое уязвимое место и не вцепились в него. Если обидчик отваливает, ты победил. В остальной части мира, цивилизованной, люди тоже оставляют тебя в покое после такого удара, но не потому, что ты победил. Они просто относят тебя к категории “мразь”, подкатегория “животное”, папка “держаться подальше”.

Конвей не могла этого не знать, иначе не добралась бы до своего нынешнего положения. Что-то – эти девчонки, эта школа, это дело – вывело ее из равновесия. Она лажала.

Не моя проблема. В тот день, когда я поступил в полицейскую школу, я поклялся: все, с этим завязываю, наезжать и хамить отныне не мое дело. Мое дело – надевать наручники и заталкивать на заднее сиденье полицейской машины; не материться и не изображать, что я такой же. Конвей собралась облажаться – вперед, флаг ей в руки.

Джоанна все так же нагло скалилась. Зрители напряженно ожидали финального удара. Солнце горячим утюгом жгло мне спину сквозь ткань пиджака.

Я поерзал, устраиваясь поудобнее на подоконнике. Конвей резко развернулась, поймала мой взгляд.

Едва заметно киваю. Осторожно!

Конвей, прищурившись, медленно повернулась к Джоанне. Плечи опустились, расслабились.

Улыбнулась. И заговорила спокойным, вкрадчивым голосом, как с ребенком-несмышленышем:

– Джоанна, я понимаю, тебе тяжело не быть в самом центре внимания. Понимаю, что до смерти хочется закатить истерику: “А-а-а, посмотрите все на меня!” Но я уверена, что если ты изо всех сил постараешься, то сможешь продержаться еще несколько минут. А когда мы закончим, подруги объяснят тебе, почему это настолько важно. О’кей?

Джоанна словно одним махом опрокинула чашу с ядом. И постарела лет на тридцать.

– Справишься? Ради меня?

Джоанна откинулась на спинку стула, закатила глаза:

– Да пофиг.

– Вот и умница.

Зрители смотрели с одобрением: у нас есть победитель. Джулия и Холли улыбались. Элисон выглядела одновременно напуганной и счастливой.

– Так вот, – Конвей обернулась к остальным, – ты, кто бы ты ни была. Знаю, что тебе это понравилось, но у тебя точно такая же проблема. Ты не принимаешь убийцу всерьез. Возможно, потому что на самом деле не знаешь, кто это, и он или она для тебя не совсем реальный человек. Возможно, наоборот, знаешь, и он или она не кажется таким уж опасным.

Джоанна пялилась в стенку, обиженно скрестив руки на груди. А вот прочие девицы были в полном распоряжении Конвей. Она справилась, оправдала их ожидания.

Луч солнца падал прямо на фотографию, где радостно смеялся Крис.

– Крис, наверное, думал так же. Я видела много таких умников, которые решили не принимать убийцу всерьез. В основном в морге.

Голос у нее опять стал серьезным и мрачным. Когда она замолчала, девчонки, кажется, даже дышать перестали. Жалюзи колыхались на легком ветерке.

– Мы с детективом Мораном пойдем обедать. После этого зайдем в жилой корпус на пару часов. (А вот теперь последовала реакция. Локти заерзали, спины нервно выпрямились.) Дальше у нас другие дела. В общем, хочу сказать, спокойной жизни у тебя осталось часа три. Пока мы тут, убийца за тобой не придет. А вот потом…

Тишина. Орла так и замерла с открытым ртом.

– Если захочешь нам что-нибудь рассказать, можешь обращаться сегодня в любое время. Если боишься, что тебя заметят, – звони нам или даже напиши эсэмэс. Визитки у всех вас есть.

Конвей посмотрела поочередно в глаза каждой.

– Ты, к которой я обращалась: это твой шанс. Хватайся за него. А пока не схватишься – будь осторожна. – Она убрала фото в карман пиджака, деловито одернула его. – Скоро увидимся.

И вышла не оглядываясь. Меня не позвала, но я и так последовал за ней.

В коридоре Конвей прислушалась к происходящему за дверью. К напряженному гулу двух разных дискуссий. Слов не разобрать.

Хулихен шевелилась в отдалении.

Конвей распорядилась:

– Заходите. Наблюдайте.

Когда за Хулихен закрылась дверь, Конвей сказала:

– Понял, что я имела в виду? Насчет компании Холли? Что-то там есть.

– Пожалуй, – согласился я. – Я тоже заметил.

Коротко кивнула, но я видел, что она явно расслабилась: успокоилась.

– Так. И что это?

– Не пойму. Пока. Хотелось бы провести с ними больше времени.

Короткий сухой смешок:

– Не сомневаюсь. – Она двинулась по коридору своей стремительной походкой. – Пошли поедим.

10

Фонтан по центру “Корта” закрыт, на его месте вздымается ввысь огромная рождественская елка, огоньки отражаются в стекле и мишуре. Из динамиков тетка чирикает детским голоском: “Я видел, как мамочка целует Санта-Клауса”. Воздух так вкусно пахнет корицей, хвоей и мускатным орехом, что хочется откусить от него, и кажется, даже чувствуешь во рту его мягкие крошки.

Первая неделя декабря. Крису Харперу – пакет новых футболок перекинут через плечо, в компании приятелей выходит из “Джек Уиллс” на третьем этаже, спорит о “Кредо убийцы II”, гладкие волосы в свете ламп блестят, как спелый каштан, – остается жить пять месяцев и почти две недели.

Селена, Холли, Джулия и Бекка завершили рождественский шопинг. Они сидят на бортике фонтана под рождественской елкой, пьют горячий шоколад и перебирают покупки.

– А для папы у меня так ничего и нет, – роется в сумке Холли.

– Я думала, та здоровенная шоколадная туфелька ему, – замечает Джулия, помешивая напиток – в баре он называется “Маленький помощник Санты” – карамельной тросточкой.

– Ха-ха, хештег “похоженашуткунонет”. Туфелька для тетушки Джеки. А папе ужасно трудно подбирать подарки.

– Господи, – морщится Джулия, с отвращением разглядывая свой стакан. – На вкус ароматизированное дерьмо пополам с зубной пастой.

– Давай поменяемся, – предлагает Бекка. – Я ведь люблю мятное.

– А что у тебя?

– Пряничный что-то там мокка.

– Нет уж, спасибо. Про свое я хотя бы знаю, что оно такое.

– А у меня вкуснятинка, – удовлетворенно констатирует Холли. – Больше всего его порадовало бы, если б я вживила себе GPS-чип, чтобы он в любой момент знал, где я нахожусь. Все родители немножко параноики, конечно, но, клянусь, мой – полный псих.

– Это из-за работы, – говорит Селена. – Он столько всяких ужасов видит и представляет, что все это случается с тобой.

– Ой, ладно. – Холли закатывает глаза. – Он работает в офисе почти все время. Самое страшное, что он видит, это папки с бумагами. Просто он ненормальный. На прошлой неделе, когда приехал меня забирать, знаешь, что сказал первым делом? Я выхожу, а он смотрит поверх меня на фасад и заявляет: “На этих окнах нет сигнализации. Я мог бы забраться внутрь быстрее чем за полминуты”. И хотел пойти к Маккенне и сообщить ей, что в школе небезопасно, и не знаю что, заставить ее установить сканеры отпечатков пальцев на каждом окне или как. Я была в ауте вообще. Лучше, говорю, пристрели меня прямо на месте.

И вновь Селена слышит его – серебристо-хрустальный звон, такой тонкий и чистый, что легко проникает сквозь толщу слащавых мелодий и какофонию шумов. И падает ей в ладонь – дар, только для них.

– Мне пришлось умолять его просто отвезти меня домой. Я, типа, такая: “Тут есть ночной охранник, в спальном крыле есть сигнализация, богом клянусь, я не буду связываться с торговцами людьми, и вообще, если ты пойдешь к Маккенне, я с тобой никогда в жизни больше не буду разговаривать”, и только после этого он угомонился. Говорю: “И ты еще спрашиваешь, почему я предпочитаю ездить на автобусе, а не прошу забирать меня? Вот поэтому”.

– Я передумала, – говорит Джулия Бекке, скорчив рожу и вытирая рот. – Давай махнемся. Твое пойло не может быть хуже этого.

– Надо просто купить ему зажигалку, – продолжает рассуждать Холли. – Достало прикидываться, что я не знаю, что он курит.

– Фу-у!.. – Бекка чуть не плюется. Джулии: – Ты права. Похоже на детскую микстуру.

– Мятное дерьмо. Выкинь. Выпьем твою пополам.

– А я вот думаю кое о чем, – говорит Селена. – Думаю, нам пора начать выходить по ночам.

Все головы дружно разворачиваются к ней.

– Выходить – в смысле? – уточняет Холли. – Выходить из нашей комнаты? В общую гостиную? Или выходить в смысле выходить?

– Выходить в смысле выходить.

– Зачем? – удивляется Джулия.

Селена размышляет. Она словно слышит голоса, звучавшие вокруг нее в детстве, успокаивающие, ободряющие: не бойся ни чудовищ, ни ведьм, ни больших собак. И – обратно в сейчас, вопли со всех сторон: бойся, ты должна бояться, приказ, исполнять который ее святая обязанность. Бойся, что ты жирная, что у тебя слишком большие сиськи или что они слишком маленькие. Бойся гулять одна, особенно в тихих местах, где ты можешь расслышать собственные мысли. Бойся неправильно одеться, сказать не то, глупо смеяться, быть недостаточно крутой. Бойся, что не нравишься парням; бойся парней, они животные, дикие, не в состоянии владеть собой. Бойся девчонок, все они злобные стервы, предадут тебя раньше, чем успеешь предать их. Бойся незнакомцев. Бойся, что не сдашь экзамены, бойся неприятностей. Дико, до судорог бойся, что вся ты одна сплошная ошибка. Молодец, хорошая девочка.

В то же время спокойной, нетронутой частью сознания она видит луну. Чувствует мерцание грядущей, безраздельно им принадлежащей полуночи.

– Мы стали другими, – говорит она. – В этом и был весь смысл. Поэтому мы должны делать что-то иное, необычное. Иначе… – Она не знает, как объяснить. Тот волшебный миг на полянке ускользнет, теряя очертания. А их постепенно затянет в мутную обыденность. – Иначе получится, будто единственная разница в том, что мы просто чего-то не делаем, и все, и в конце концов мы станем как прежде. Мы должны делать что-то особенное.

– Если нас поймают, то исключат, – замечает Бекка.

– Знаю. Отчасти в этом и смысл. Мы слишком хорошие. Мы вечно слушаемся.

– Говори за себя, – бурчит Джулия и смачно слизывает с руки пряничный что-то там мокка.

– И ты тоже – да, Джули, ты тоже. Потискаться с парой парней, выпить и покурить – это не в счет. Так поступают все. И все ждут от нас этого, даже взрослые, они бы скорее встревожились, если бы мы этого не делали. Никто, кроме сестры Корнелиус, не считает это чем-то серьезным, а она ненормальная.

– И что? Я реально не хону грабить банки или ширяться героином, увольте. И если поэтому я буду считаться умничкой-преумничкой, что ж, придется жить с этим.

– Понимаете, – продолжает Селена, – мы делаем только то, чего от нас ждут. Либо потому что так велели родители или учителя, либо потому что мы подростки, а все подростки делают именно это. Я хочу совершить нечто непредсказуемое.

– Самобытный грех, – одобрительно ворчит Холли с полным ртом зефира. – Отлично. Я в деле.

– О боже, и ты туда же? На Рождество хочу в подарок нормальных подружек вместо этих фриков.

– Меня, кажется, оценивают. – Холли прижимает руку к сердцу. – Ах, каковы Заповеди на этот случай?

– Не Оправдывайся, – заунывно гнусит Бекка голосом сестры Игнатиус. – Не Огорчайся. Глубоко вдохни и будь Овцой.

– Тебе-то хорошо, – говорит Джулия Холли. – Если тебя вышибут, папочка тебя, наверное, наградит. А мои точно взбесятся на хрен. А потом еще будут долго решать, кто на кого дурно влиял, и просто запретят мне впредь общаться с любой из вас, в интересах безопасности.

Бекка аккуратно складывает шелковый шарф, который, как она уже догадывается, ее мать ни за что не наденет.

– Мои родители тоже охренеют. Но мне пофиг.

– Твоя маман будет в восторге, – фыркает Джулия. – А если убедишь ее, что шла на групповуху к своим дружкам бандюгам в наркопритон, то вообще сделаешь ее год.

Бекка получилась у своих родителей совсем не такой, как им хотелось. Обычно при их упоминании она закукливается и сворачивается в клубок.

– Да, но будут жуткие сложности с поисками новой школы. Им придется возвращаться домой и все такое. А они ненавидят сложности. – Бекка пихает шарф в сумку. – Так что обязательно взбесятся. Но мне все равно пофиг. Я за то, чтобы смыться ночью.

– Ты погляди, – Джулия, чуть отодвинувшись, весело разглядывает Бекку, – поглядите-ка, кто у нас внезапно такой дерзкий. Молодчина, Бекс.

Поднимает приветственно стакан. Бекка смущенно пожимает плечами.

– Слушай, я обеими руками за какой-нибудь самобытный грех. Но не могли бы мы, по крайней мере, выбрать что-то стоящее? Можете называть меня безвольной тряпкой, но уж если рисковать исключением из школы, то за что именно? Заработать цистит, сидя ночью на холодной лужайке, где я и так могу посидеть днем? Откровенно говоря, я представляю себе приятный вечерок несколько иначе.

Селена знала, что убедить Джулию будет труднее всего.

– Да, – говорит она, – я тоже боюсь, что нас застукают. Отцу дела нет, даже если меня вышвырнут из школы, но мама сойдет сума. Но мне так надоело всего бояться. Мы должны сделать именно то, чего мы боимся.

– Яне боюсь. Я не такая дура. Может, просто выкрасим волосы в розовый цвет или…

– Невероятно оригинально, – усмехается Холли.

– Да, твою мать. Или биться в конвульсиях каждый раз, разговаривая с Хулихен…

Даже для самой Джулии это прозвучало жалко.

– Такое не страшно, – говорит Бекка. – А я хочу страшного.

– Ты мне нравилась больше, пока в тебе не проснулся супергерой. Ну или, не знаю, отфотошопим портрет климактерички Маккенны, вставим в кадр из “Гангнам-стиль”[9] и прилепим ее на…

– Да все это уже было, – возражает Селена. – Нужно что-то совсем иное, новое. Понимаешь?

– И что мы собираемся делать, когда выберемся на волю?

Селена пожимает плечами:

– Пока не знаю. Может, и ничего особенного. Это, в конце концов, неважно.

– Ага, точно. “Простите, мам, пап, меня выперли, я, правда, ума не приложу, на фига я сбегала из школы, но выкрасить волосы в розовый мне показалось недостаточно оригинальным…”

– Привет. – Это Эндрю Мур. Улыбается. По обе стороны от него два дружка, все трое пялятся, как будто их позвали.

Бекку осеняет: они с девчонками расположились здесь расслабленно и вольготно, вытянули ноги, лениво облокотившись на кромку фонтана, – все это выглядит как приглашение. И Эндрю Мур отозвался.

Эндрю Мур – плечи регбиста, прикид из “Аберкромби”, суперголубые глаза, о которых все только и говорят. Лихорадочное возбуждение, звон в ушах, сладкие пузырьки лопаются на языке. О боже, неужели он, именно он и я, взрывается вдоль позвоночника. И ты уже чувствуешь, как тебя обнимают его горячие сильные руки, четко очерченный рот манит грядущими поцелуями. И ты поспешно выпрямляешься, демонстрируя грудь и ноги и все, что у тебя есть, такая крутая и такая непринужденная разбивательница сердец. И вы с Эндрю Муром медленно идете рука об руку по бесконечному неоновому коридору, король и королева “Корта”, и все девчонки разом оборачиваются, вскрикивают и завидуют.

“Привет”, – ошеломленно отвечают девчонки затаив дыхание и чуть подрагивают, как от электрического тока, когда он усаживается рядом с Селеной, а его прихвостни пристраиваются к Джулии и Холли. Вот он – взревели фанфары и флаги взмыли вверх, – момент, обещанный “Кортом” с самого начала самого первого года, миг, когда магия демонстрирует свою могучую силу.

А потом раз – и все кончилось. И Эндрю Мур всего лишь обычный парень, который вообще-то не нравится никому из них.

– Итак. – Он улыбается и вальяжно откидывается на бортик фонтана, дабы насладиться обожанием поклонниц.

Холли, даже не успев сообразить, что собирается сказать, произносит:

– Мы тут как раз обсуждаем кое-что. Подожди минутку.

Эндрю смеется, потому что это, разумеется, шутка. Его шестерки подхватывают. Джулия добавляет:

– Нет, серьезно.

Дружки Эндрю продолжают ржать, но до него самого, кажется, доходит, что это некий новый жизненный опыт.

– Стоп. – Ему не верится. – Вы че, типа предлагаете нам отвалить?

– Возвращайся через пять минут, – предлагает Селена. – Нам просто нужно обсудить одно дело.

Эндрю по-прежнему улыбается, но суперголубые глаза больше не милые и не славные.

– У вас че, групповой ПМС?

– О господи, ну что за бред, – вздыхает Холли. – Мы беседовали о самобытности и новизне. Тебе же это не интересно?

Джулия фыркает в стакан с пряничным напитком.

– А мы как раз беседовали о том, что половина Килды – лесбиянки, – огрызается Эндрю. – Вам же парни не интересны?

– Можно мы останемся и проверим? – ухмыляется один из прихвостней Эндрю.

– Мне вот ужасно любопытно, – задумчиво произносит Джулия. – Вам, ребята, никогда не хочется просто поболтать между собой? Вы тусуетесь вместе, только чтобы отсосать друг другу по очереди?

– Эй! – возмущается другой. – Полегче, ну. Твою мать.

– Боже, да вы прямо короли пикапа, – говорит Бекка. – Вот теперь я от вас без ума.

Джулия, Холли и Селена, оторопев, смотрят на нее, а потом взрываются смехом. Спустя миг Бекка присоединяется к ним.

– Да кому на хрен дело, от кого ты там без ума? – выходит из себя парень. – Сучка уродливая.

– Ой, как грубо. – Селена изо всех сил старается сдержать смех, из-за чего остальные хохочут еще громче.

– Кыш! – машет ручкой Джулия. – Пока-пока.

– Придурочные, – делает вывод Эндрю; он слишком самоуверен, чтобы чувствовать себя уязвленным, но страшно возмущен. – Вам нужно всерьез подумать о своем поведении. Пошли, парни.

И они встают и шествуют дальше по “Корту”; мальчишки на их пути разбегаются в стороны, а девчонки провожают их глазами. И даже задницы всех троих выглядят недовольными.

– О боже, – Селена, хихикнув, прижимает ладонь ко рту, – вы видели его рожу?

– Наконец-то мы сумели до него достучаться, – картинно стряхивает со лба пот Джулия, – даже баран быстрее сообразил бы.

Это рождает еще один приступ хохота. Бекка цепляется за ветку рождественской ели, чтобы не упасть с бортика фонтана.

– Походочка, – Холли тычет пальцем вслед парням. – Гляньте, как они идут, типа у нас такие могучие здоровенные яйца, что этим цыпочкам не справиться, такие яйца даже между ног не помещаются…

Джулия спрыгивает с бортика фонтана и изображает походку, Бекка все-таки сваливается на пол, девчонки уже практически визжат, так что охранник, неодобрительно хмурясь, подходит к ним. Холли сообщает ему, что у Бекки эпилепсия и если он их выгонит отсюда, это будет считаться дискриминацией инвалидов, и охранник удаляется, хмуро поглядывая через плечо и явно не слишком поверив.

Постепенно хихиканье стихает. Они весело смотрят друг на друга, в восторге от самих себя, потрясенные собственной дерзостью.

– Вот это было оригинально, – говорит Джулия Селене. – Ты должна признать. И, откровенно говоря, страшновато.

– Верно, – соглашается Селена. – Хочешь сохранить способность и дальше так действовать? Или хочешь вернуться к тем временам, когда была готова обмочиться от восторга, если Эндрю Мур вдруг заметит твое существование?

Тетка, надышавшаяся гелия, закончила петь “Я хочу на Рождество два передних зубика”. И за секунду до того, как включился “Малыш Санта”, Холли вдруг слышит совсем другую песню, лишь обрывок, полстроки, где-то вдалеке – возможно, за стенами “Корта”: Мне осталось, мне осталось только… – и тишина.

Джулия вздыхает и протягивает руку за пряничным питьем Бекки.

– Если ты думаешь, что я буду вылезать из окна по связанным простыням, как героиня дебильного фильма, ты дьявольски заблуждаешься.

– Нет, что ты, – успокаивает ее Селена. – Ты же слышала, что сказал папа Холли. Сигнализации нет на окнах фасада.

Главная роль достается Бекке. Изначально предполагалось, что щекотливую задачу возьмет на себя Холли или Селена – на случай, если медсестра вдруг хватится ключа. Холли лучше всех врет, а Селену просто никто никогда не заподозрит, зато на Джулию подумают в первую очередь, даже если ее ни в чем подобном никогда не уличали. И когда Бекка говорит: “Я хочу это сделать”, остальные ошарашены. Они пытаются убедить ее – Селена ласково, Холли тактично, Джулия бесцеремонно и прямолинейно, – что это плохая идея и пускай проблемой займутся специалисты, но Бекка упирается и настаивает, что она вызывает еще меньше подозрений, чем Селена, учитывая, что она действительно никогда не совершала преступления страшнее, чем дать списать домашку, и все считают ее пай-девочкой и подхалимкой – вот поэтому от нее в кои-то веки может быть толк. В итоге все понимают, что Бекку не переубедить.

После отбоя подруги инструктируют ее.

– Ты должна выглядеть достаточно фигово, чтобы она некоторое время подержала тебя в кабинете, – наставляет Джулия. – Но не настолько фигово, чтобы она отправила тебя обратно в комнату. Тебе нужно, чтобы за тобой типа немного понаблюдали.

– Но не слишком пристально, – напоминает Селена. – Не надо, чтобы она стояла над душой.

– Точно, – подхватывает Джулия. – Тебя будто бы тошнит, но ты не уверена. И ты думаешь, что тебе, наверное, нужно просто немного полежать.

Шторы в комнате открыты. На улице порядком ниже нуля, в уголках окна морозные узоры, небо прозрачной льдинкой укрывает звезды. Залп холодного воздуха, словно прорвавшись сквозь стекло, настигает Бекку, дикий и волшебный, едко пахнущий псиной и можжевельником.

– Но не прикидывайся, что тебя прямо сейчас вывернет на ковер, – уточняет Холли. – Это выглядит фальшиво. Действуй так, как будто не хочешь, чтобы вырвало. Типа изо всех сил сдерживаешься.

– Уверена? – спрашивает Селена. Приподнявшись на локте, она силится разглядеть лицо Бекки.

– Если ты не готова, – говорит Холли, – не вопрос. Только скажи сразу.

– Я готова, – возмущается Бекка. – Хватит уже спрашивать одно и то же.

Джулия ловит взгляд и легкую улыбку Селены: гляди, наша скромница Бекка, вот что я имела в виду…

– Молодчина, Бекси. – Потянувшись через проход между кроватями, она приветственно шлепает ладонь подруги. – Давай, не посрами нас.

На следующий день, лежа на узкой кушетке в медицинском кабинете, прислушиваясь к медсестре, которая напевает Майкла Бубле и заполняет бланки за своим столом, Бекка ощущает, как дикий холод ключа прожигает ее ладонь, и чувствует запахи лесной чащи, и лисьей шерсти, и ягод, и ледяных звезд.

Еще до отбоя они разложили на кроватях одежду и начали облачаться. Многослойно – ночь ясна и морозна. Фуфайки, толстые джинсы, а пижамы поверх всей этой амуниции, вплоть до нужного момента. Пальто затолкали под кровати, чтобы не греметь вешалками и не скрипеть дверцами гардероба. Угги выстроились в ряд у дверей, чтобы не копаться и не терять времени.

История обретает плоть, это словно игра, эксцентричная ролевуха, где им вручат игрушечные мечи и нужно будет сокрушить воображаемых орков. Джулия напевает “Порочный роман”, виляя бедрами и размахивая джемпером, как дерзкая стриптизерша; Селена вращается в вихре собственных волос; Холли присоединяется к ним с парой легинсов на голове. Они чувствуют себя глупо и дурачатся, чтобы отвлечься от ощущения неловкости.

– Так нормально? – спрашивает Бекка, раскинув руки.

Остальные замолкают и смотрят на нее: темно-синие джинсы и темно-синее худи, раздувшееся почти в шар из-за множества поддетых вниз кофточек, капюшон затянут так, что только кончик носа торчит наружу. Девчонки прыскают.

– Ну? – настаивает Бекка.

– Ты похожа на самого толстого в мире грабителя банков, – стонет Холли, и подруги киснут от смеха.

– Ты стала в два раза больше, – сумела выдавить Селена. – Ты вообще двигаться можешь в этом наряде?

– И видеть? – уточняет Джулия. – Нам ведь нужно, чтобы ты могла проскользнуть по школе, не стукаясь об стены.

Холли изображает, как неуклюжая Бекка ковыляет на ощупь по коридору. Они заходятся тем смехом, который не унять, даже когда уже задыхаешься и живот сводит судорогой.

Бекка покраснела. Повернулась спиной к подружкам и попыталась стянуть худи, но молнию заело.

– Бекс, – утешает Селена, – мы же просто шутим.

– Да ладно.

– О господи. – Джулия закатывает глаза, ловя взгляд Холли. – Не парься.

Бекка продолжает дергать молнию, пока на пальцах не отпечатываются глубокие вмятины.

– Если это просто грандиозная шутка, тогда зачем это все вообще?

Ответа нет. И веселье мгновенно стихает. Они косятся друг на друга, стараясь не встречаться глазами.

Ищут способ похоронить вообще эту идею. А что, если просто затолкать одежду обратно в шкаф, выбросить ключ и никогда больше не возвращаться к этому? И краснеть всякий раз, как вспомнят, как едва не сделали из себя последних идиоток. Им просто нужно, чтобы кто-то сказал это первым.

Потом одна из старост второго этажа распахивает дверь их комнаты, рявкает:

– Прекратите уже свои лесбийские забавы, хорош, отбой через пять секунд, переодевайтесь! Или я напишу на вас докладную! – И опять шваркает дверью, оставив их с открытыми ртами.

Она даже не заметила, что по всем кроватям разложена верхняя одежда и что Бекка похожа на надувного взломщика. Еще мгновение все четверо таращатся друг на друга, а потом дружно падают на кровати и визгливо хохочут, зарывшись лицами в подушки. И наконец-то осознают, что они действительно решились.

Когда гасят свет, они лежат в постелях, как хорошие девочки, – на случай, если староста вернется и окажется на этот раз более внимательной. Но вот отзвонил колокол, игривое настроение постепенно испаряется. И проступает нечто иное.

Они никогда прежде не прислушивались к звукам засыпающей школы, во всяком случае, не так – навострив уши, как дикие животные. Сначала отрывочные шумы: смешки из-за стены, чей-то визг, шлепанье тапок – кто-то бежит в туалет. Потом звуков все меньше, они все реже. А потом наступает тишина.

Часы на главном здании бьют час, Селена садится на кровати.

Они не разговаривают. Не включают ни фонарики, ни настольные лампы: если кто-то пройдет по коридору, сквозь окошко над дверью может увидеть свет. Огромная луна за окном и так все отлично освещает. Снимают пижамы, укладывают подушки под одеяла, натягивают джемперы и пальто, ловко и синхронно, как будто репетировали. Одевшись, встают у кроватей, угги покачиваются в руках. Они смотрят друг на друга, как члены экспедиции на фотографии в начале долгого пути, неподвижные, пока одна из них не сделает первый шаг.

– Ладно, если вы, чокнутые, не шутите, – шепчет Джулия, – тогда вперед.

И никто случайно не высунулся в коридор, и ни одна ступенька не скрипнула. Кастелянша громко храпит на первом этаже. Бекка вставляет ключ в замок двери, ведущей в главное здание, ключ легко проворачивается, как смазанный. Добравшись до кабинета математики, они уже понимают, что охранник либо спит, либо болтает по телефону, короче, он их не заметит, и Джулия тянется к оконным защелкам. Обуться, влезть на подоконник, дальше за окно, на раз-два-три-четыре, ловко, неслышно, и вот они уже стоят на газоне, и это больше не игра.

Залитые белым светом парк и лужайки напоминают балетные декорации за миг до первой трели флейты; вот-вот впорхнут невесомые феи в пачках и застынут в идеально-невозможных позициях. Морозный звон в ушах.

Они бегут. Травяные просторы приветственно расстилаются впереди, и они скользят по ним, колюче-морозный воздух ключевой водой струится прямо в легкие и развевает волосы, когда капюшоны слетают, и ни одна не задерживается поправить. Они невидимы, они могли бы с хохотом пронестись мимо ночного сторожа и мимоходом стянуть его форменную кепку, а он будет растерянно хватать руками воздух и испуганно бормотать. Но неведомая сила влечет дальше, и они мчатся в неизвестность, не в силах замедлить бег.

Во тьму, по узким дорожкам среди темных колючих зарослей, мимо нависающих ветвей, поросших вековым мхом, сквозь запах мерзлой земли и влажных прелых листьев. Пока не вырываются из этого туннеля на свою белоснежную поляну.

Они никогда не бывали здесь прежде. Верхушки кипарисов блестят изморозью, как громадные факелы. Какие-то тени бродят вокруг – тени, которые, если попытаться рассмотреть, обретают контуры оленей, волков, но могут быть кем угодно. Высоко над поляной в блистающей колонне света кружат птицы, распахнув крылья, и длинные нити диких криков тянутся за ними.

Раскинув руки, все четверо тоже начинают кружиться. Облачка морозного дыхания закручиваются в спирали, мир вращается вокруг них, а они все кружат. Кружат, выходя из тел, и вот они исчезают, и остается лишь серебристая пыль, взметнувшиеся к небу руки и смутный силуэт, мелькающий в полосах белоснежного света. Они танцуют, пока не падают без сил.

Потом открывают глаза и оказываются на знакомой поляне. Темнота, миллионы звезд и тишина.

Тишина слишком величественна, чтобы рисковать ее нарушить, поэтому они молчат. Лежат на траве и ощущают собственное дыхание и ток крови в сосудах. Нечто белоснежно-сияющее пронизывает их кости – возможно, холод, а возможно, лунный свет; покалывает, но не причиняет боли. Они лежат, не противясь происходящему.

Селена была права: это совсем не похоже на веселый зуд, когда сумел протащить в школу выпивку или устроил каверзу сестре Игнатиус; совсем не то же самое, что целоваться в Поле или подделывать подпись матери, чтобы проколоть уши. Это вообще не похоже ни на что традиционно добродетельное или привычно запретное. И оно принадлежит им.

Когда они в конце концов плетутся обратно в школу, ослепленные, с взъерошенными волосами, голова все еще кружится. Навсегда, говорят они себе, перебираясь через подоконник с обувью в руках и лунным светом в глазах. Я запомню это навеки. Да, навеки. О, навеки.

Утром они обнаруживают на себе царапины и порезы и не помнят, где их получили. Нет, не больно; просто озорной привет, подмигивающий с костяшек пальцев и голеней, когда Джоанна Хеффернан шипит очередную гадость Холли, которая чуть задержалась в очереди на завтрак, или когда мисс Ноутон пытается заставить Бекку униженно извиняться за невнимательность. Они не сразу осознают, что это не люди вдруг стали докучливыми, а они сами сейчас словно не от мира сего. Холли и впрямь целую вечность пялилась на тосты, и ни одна из них никак не возьмет в толк, о чем это твердит Ноутон. Точка опоры сместилась, не сразу удается восстановить равновесие.

– Повторим? – цедя сок через соломинку, интересуется Селена на перемене.

На миг они не решаются сказать “да”, а вдруг в следующий раз все будет не так. А вдруг такое бывает лишь однажды, и если они попытаются повторить пережитое, все кончится тем, что они попросту отморозят себе задницы, сидя на той полянке и глядя друг на друга как кучка идиоток.

И все равно они соглашаются. Все уже началось, поздно идти на попятный. Бекка вынимает обломок прутика из волос Джулии и прячет в кармашке блейзера, на память.

11

Три часа пополудни. Конвей выяснила, где у них тут столовка, порыскала в окрестностях, отыскала на кухне какого-то работягу, драившего и без того сияющие железки, заставила его готовить нам еду. Бедолага попытался было нахамить в ответ, но куда ему тягаться с Конвей. Я на всякий случай приглядывал за ним, чтобы парень не плюнул в наши сэндвичи с ветчиной и сыром. Конвей деловито нажимала кнопки кофемашины. Вытащила из корзинки пару яблок.

Перекусить мы пошли на воздух. Конвей направилась к низкой стенке сбоку от газона, с видом на спортивные площадки и сады. По полю носились девочки с хоккейными клюшками, а училка-физкультурница поддерживала энтузиазм бодрыми воплями. Тень деревьев скрывала нас от лишних взглядов. Солнце, пробивавшееся меж ветвей, согревало мне макушку.

– Ешь быстрее, – сказала Конвей, пристроившись на каменной ограде. – Потом пороемся у них в комнатах, может, отыщется книжка, из которой вырезали слова.

То есть она не отсылает меня обратно в Висяки – во всяком случае, пока. И сама тоже не намерена возвращаться на базу. Мы явились сюда взглянуть на доску объявлений, кое с кем переговорить, но, похоже, по ходу дела задача немного усложнилась. За всем, что нам рассказывали, постоянно мелькало нечто еще, и ни один из нас не хотел уходить, не вытащив это нечто на свет божий и не рассмотрев как следует.

Книжки давным-давно нет в спальне, если девочка не идиотка, разумеется. Но неопределенная информация такого рода – может, всё, а может, ничего – скользкое место. Вызовешь всю следственную группу, перекопаешь все клумбы и газоны, найдешь пару детских секреток или вообще ничего – и ты общее посмешище и головная боль начальства, транжира бюджетных денег, тебе нельзя доверять самостоятельных действий и решений. Будете вкалывать только вдвоем с напарником, пропустишь ключевую улику, запрятанную за батареей отопления, упустишь свидетеля, который мог навести на след, – ты болван, которому всё подали на блюдечке, а он взял и спустил в унитаз, которому не важен погибший мальчик, и тебе нельзя доверять самостоятельных действий и решений.

Конвей вела игру предельно корректно и аккуратно. Не то чтобы ей нужно было мое одобрение, но я был с ней согласен. Если наша девочка умна, – а все говорит за то, что так оно и есть, – мы в любом случае не найдем никакой книги. Улика сейчас валяется где-нибудь в кустах за много миль отсюда или в мусорном баке в центре города. А если девочка исключительно умна, то заготовила эту записку давным-давно, тогда же избавилась от книги, дождалась, пока та гарантированно канет в небытие, и только потом дала ход делу.

Мы разложили еду на стеночке между нами. Конвей разорвала обертку, взяла сэндвич. Ела, как машину заправляла, механически. А мой сэндвич оказался неожиданно вкусным. Хороший майонез и все такое.

– А ты молодец, – пробормотала она с набитым ртом. Не очень похоже на комплимент. – Всем угодил. Подстроился под каждую. Ловко.

– Я думал, в этом моя задача. Чтоб им было комфортно.

– Так и вышло, я ж говорю. В следующий раз, может, сделаешь им педикюр и массаж стоп, а?

Всего несколько дней, напомнил я себе, отличишься перед начальством и сделаешь ручкой. А вслух сказал:

– Я надеялся, вы подключитесь. Надавите на них слегка.

Пронзительный взгляд Конвей недвусмысленно говорил: ты что, смеешь меня поучать? Я решил, что это и есть ответ, но спустя мгновение она произнесла, глядя на футбольное поле:

– Я их запугала до полусмерти в прошлый раз. Когда допрашивала.

– Этих восьмерых?

– Всех. И этих восьмерых. Весь их класс. Всех одногодков Криса. Всех, кто мог знать хоть что-то. Целую неделю таблоиды на говно исходили, “Копы миндальничают с детишками из богатых семейств, в ход идут связи, родители используют свое влияние, поэтому никто не арестован до сих пор”, а парочка самых наглых заявила в открытую, что мы пытаемся замять дело. Ничего подобного. Я наезжала на этих ребят ровно так же, как на гопников с рабочих окраин. Ровно так же.

– Охотно верю.

Она резко обернулась, вскинув подбородок. Почуяла издевку. Я невозмутимо молчал.

– Костелло, – продолжала она, успокоившись, – Костелло пришел в ужас. Поглядеть на него, так я показала монашкам голую жопу, не меньше. Почти на каждом допросе он прерывал меня и вытаскивал в коридор, чтобы в очередной раз наорать, мол, что я себе думаю – хочу погубить свою карьеру, даже не начав толком?

Я молча жевал. Ни слова в ответ.

– О’Келли, наш босс, тоже тогда слетел с катушек. Дважды вызывал меня к себе в кабинет и выносил мозг: кто, по моему мнению, эти дети? я что, считаю, что имею дело с таким же отребьем, среди которого выросла? почему я не занимаюсь бездомными и психами? в курсе ли я, сколько звонков поступило комиссару от разгневанных папаш? Дескать, готов купить мне словарь, чтобы я посмотрела там значение слова “тактичный”…

А я тактичный. Я мягко заметил:

– Они из другого поколения. Старая школа.

– Да похуй. Они из отдела убийств. И ловят убийцу. Это единственное, что имеет значение. По крайней мере, тогда я именно так думала.

Горький осадок, подтекстом.

– К тому времени я уже запросто могла сказать Костелло, чтобы засунул свои советы куда подальше. И даже О’Келли. Дело было практически профукано, и на папке стояло мое имя. Я бы сделала что угодно, но к тому моменту было уже поздно. Был у меня шанс или не было, неважно, я все равно его упустила.

Я что-то невнятно проворчал сочувствующим тоном и сосредоточился на сэндвиче.

Иногда попадаются изначально скверные дела. Нам всем они порой достаются. Но получи такое дело на самом старте карьеры, и, глядя на тебя, люди всегда будут думать: вот идет неудачник.

Всякий, кто свяжется с Прокаженной Конвей, получит пятно на всю жизнь, и его тоже будут сторониться. Парни из Убийств – уж точно.

Всего несколько дней.

– Итак, – Конвей отхлебнула кофе, поставила обратно на стенку, – в итоге я получила стопку жалоб от богатых папаш, Костелло больше нет, чтобы прикрывать мою задницу, и, что самое главное, за целый год дело не сдвинулось с мертвой точки. О’Келли достаточно вот такого повода, – показала жестом щепотку, – чтобы вышибить меня под зад и передать все О’Горману или любому из его мудаков. И до сих пор он этого не сделал только потому, что терпеть не может новых назначений, говорит – журналюги или адвокаты начнут зудеть, что расследование с самого начала зашло в тупик. Но О’Горман и Макканн наседают, намекают насчет пары свежих глаз и тому подобное.

Так вот зачем была нужна Хулихен. Не для того, чтобы защищать детей. Чтобы прикрыть Конвей.

– На этот раз я веду игру с дальним прицелом. Эти разговоры оказались не пустой тратой времени: мы сузили круг подозреваемых. Джоанна, Элисон, Селена, даже Джулия, хотя маловероятно. Для начала. Да, возможно, мы получили бы больше информации, если бы я слегка надавила на них. Но я не могу себе позволить рисковать.

Еще разок прицепишься к Джоанне, и пожалуйста: папочка звонит начальству, О’Келли получает долгожданный повод, нам обоим дают пинка под зад.

Конвей определенно думала точно так же. Я не хотел ее благодарности. Не то чтобы она имела это в виду, просто на всякий случай.

– Ребекка изменилась с тех пор, как вы виделись в прошлый раз, да?

– Хочешь сказать, я дала тебе плохой совет.

– Хочу сказать, все, что ты мне рассказывала про компашку Джоанны, оказалось в самую точку. И только с Ребеккой вышло иначе.

– Да хрен ли. В прошлый раз из Ребекки клещами было слова не вытянуть. Она готова была свернуться клубочком в дальнем углу и помереть, только бы мы оставили ее в покое. Учителя сказали, она вообще такая, просто очень застенчивая, со временем перерастет.

– Ну вот и переросла, все нормально.

– Ага. Выглядит приличнее, а год назад это были кожа да кости с брекетами, на вид больше десяти не дашь, сейчас вроде начинает походить на человека. Поэтому, наверное, и чувствует себя увереннее.

– А что насчет остальных? – кивнул я в сторону школы. – Они изменились?

– А что? Думаешь, если кто-то что-то знает, это проявится?

Она проверяла меня. Весь этот разговор – тест; как и допросы, как обыски. Половина успеха совместной работы – в таком вот теннисе: мячик налево, мячик направо. Если щелкнет, ты годишься. Когда два идеальных напарника вот так перебрасываются фразами, они звучат, как два полушария одного мозга. Не то чтобы я метил настолько высоко, – скорее всего, с Конвей никто так и не смог сработаться, даже если и хотел, – но вот в чем загвоздка: если с ней не щелкнет, то можно отправляться восвояси.

– Они дети, – сказал я. – Не закоренелые бандиты. Думаешь, они могли запросто прожить этот год, будто ничего не случилось?

– Может, да, а может, и нет. Дети, если не могут с чем-то совладать, прячут это в дальний угол, делают вид, что ничего не было. И даже если они изменились, что с того? В их возрасте они в любом случае меняются.

– Так всё же – изменились или нет?

Она задумчиво пожевала губами.

– Компашка Хеффернан – не-a. Всё то же самое, только стало больше. Гораздо стервознее, сильнее похожи друг на друга. Жирная тупая блонда, блядовитая тупая блонда, наглая тупая блонда, тупастая тупая блонда. И все три шестерки Хеффернан еще более жалкие и перепуганные, чем раньше.

– Мы же говорили: кто-то очень напуган, иначе не стал бы затевать эту байду с запиской.

– Да, – кивнула Конвей. – И надеюсь, что сейчас она напугана еще больше.

Она отставила кофе, не отводя взгляда от играющих девочек. Одна из них сбила с ног соперницу, врезав той клюшкой по лодыжке так грубо, что даже мы расслышали.

– Но вот Холли и ее подружки – да. Что-то такое в них и раньше было. Странноватые, типа того. Но вот сейчас… Орла идиотка, конечно, но тут она права: они чокнутые.

До этого момента я никак не мог понять, чем же они отличаются, что в них такого необычного. Теперь дошло: Джоанна и ее девицы вели себя ровно так, как я ожидал. Они были такими, какими, по их мнению, хотели их видеть парни, взрослые, да вообще весь мир.

А подруги Холли были такими, какие они есть. И когда они изображали из себя хитрожопых нахалок, или унылых тупиц, или чопорных скромниц, то исключительно потому, что сами того хотели. Ради собственных интересов, не моих.

И вновь тревожный холодок пробежал вдоль позвоночника.

Я прикинул, не сказать ли Конвей. Не мог придумать, как бы это сформулировать, чтобы не выглядеть психом.

– Селена, – продолжала Конвей, – вот она изменилась больше всех. В прошлом году она была вообще не здесь, вся в своих грезах, – сразу думаешь, одна из тех, кто развешивает над кроватью индейские штуки типа ловушки снов или всякую хрень с единорогами и надписью “Поверь в свою мечту”, – но в целом ничего особенного. И половину странностей я легко списала на шок, особенно если Крис был ее парнем. Но сейчас… – Она со свистом выдохнула сквозь сжатые зубы. – Сейчас, по-моему, от спецшколы для умственно отсталых ее отделяет только богатый папочка.

– Неуверен.

Это вынудило Конвей оторваться от хоккея:

– Думаешь, она придуривается?

– Не совсем. – Я подбирал слова. – Отрешенность – это верно. Но, полагаю, за этим стоит нечто большее и отрешенностью она это закрывает от других.

– Угу. – Конвей задумалась. – Что там Орла сказала про Селенину прическу? В прошлом году волосы у нее были длиной до самой задницы. Убойные, натуральная блондинка, волнистые, иные за такие волосы удавились бы. Много ли девчонок ее возраста обрежут такую красоту?

Совсем не разбираюсь в подростковой моде.

– Что, немногие?

– Когда вернемся туда, оглядись как следует. Если среди них не найдется онкобольных, Селена, держу пари, будет единственная с такой стрижкой.

Я допил кофе. Вкусно, и было бы еще вкуснее, если б Конвей озаботилась поинтересоваться, все ли любят черный.

– А что Джулия?

– А что ты о ней думаешь? Маленькая грубая сучка, да?

– Грубовата для своего возраста. И умна.

– Точно, и то и другое. – Уголок рта Конвей пополз вверх, ей определенно нравилась Джулия, пусть отчасти. – Но вот в чем закавыка – год назад она была гораздо жестче. Прямо стальной коготь. На предварительном допросе половина девиц с зареванными глазами или хотя бы прикидываются. Знакомы они были с Крисом или нет – неважно. Джулия входит с таким лицом, будто поверить не может, что мы тратим ее драгоценное время на такую хрень. Заканчиваем разговор, я спрашиваю, не известно ли ей что-нибудь, о чем нам следует знать, ну как обычно, да? И она отвечает – это ее собственные слова, и, не забывай, прямо в присутствии Маккенны, – что, мол, ей вообще насрать, кто пристукнул Криса Харпера, он был всего лишь очередным кретином из Колма, так что невелика потеря. Маккенна тут же завела грандиозную проповедь об уважении, сочувствии и прочее дерьмо, так Джулия просто взяла и широко зевнула прямо ей в физиономию.

– Холодное равнодушие.

– Ледяное. И клянусь, она не играла. Но в этом году – в этом году появилось еще что-то. Обычно подростки сначала разыгрывают грубость и черствость, пока не столкнутся с ней в реальности. А вот Джулия…

Она сунула в рот последний кусочек сэндвича.

– Вот в чем разница, – сказала она, когда смогла вновь заговорить. – Заметил, как они к нам относятся – ну, большинство? Едва снисходят. И Джулия в прошлом году была такой же. Мы с Костелло были для нее вообще не люди, просто какие-то взрослые. Посторонние шумы, с которыми приходится мириться, чтобы потом вернуться к по-настоящему важным делам. Я помню это чувство, в таком же возрасте. Разве что я не заморачивалась тем, чтобы с чем-то там мириться.

Охотно верю.

– А я пропускал мимо ушей. Улыбался, кивал и продолжал заниматься своими делами.

– Ага. Но в этом году Джулия смотрит на нас как на нормальных живых людей, и на тебя, и на меня. – Одним длинным глотком Конвей прикончила кофе. – Никак не могу разобраться, это хорошо или плохо.

– А Холли?

– Холли… – протянула Конвей. – Когда ты впервые с ней встретился, что подумал?

– Умная, колкая. Упрямая. Да много всего.

Медленная ленивая ухмылка краем рта.

– Точно, все так. Основную разницу ты уже уловил. В прошлом году каждое слово клещами тянули. Сейчас Маленькая Мисс Любезность, записка в одной руке, теория в другой, и мотив наготове. Что-то там происходит. – Она затолкала обертку от сэндвича в пустую кофейную чашку. – Что, кстати, думаешь насчет ее теории? Кто-то сторонний использовал одну из восьмерых, чтобы повесить записку?

– Не слишком убедительно. Если не желаешь светиться, зачем втягивать в игру еще кого-то? Тем более даже не из твоих ближайших подруг?

– Да уж. Твоя Холли просто источает симпатию. Она хочет, чтобы мы занялись всей школой сразу, не концентрируясь на ее подружках. Понимаешь, чего мне после этого хочется?

– Сконцентрироваться на подружках.

– Чертовски верно. Но предположим, одна из них что-то знает и Холли не хочет, чтобы мы выяснили, кто именно. На фига тогда приносить нам эту записку? Почему не выкинуть в мусор, не позвонить по горячей линии, сохраняя инкогнито? – Конвей покачала головой и повторила: – Там определенно что-то происходит.

По горячей линии ответит неизвестный дежурный. А записку она принесла мне. Я задумался.

– Если мы продолжим допрашивать Холли и компанию, она нажалуется папаше? – поинтересовалась Конвей.

От этой мысли у меня засвербело в спине. Фрэнк Мэкки – крепкий орешек. Даже если он на твоей стороне, нужно присматривать за ним во все глаза, и все равно глаз не хватит. Он – последний, кого я мечтал бы увидеть в этом клубке.

– Сомневаюсь, – сказал я. – Она практически заявила, что не желает его участия. А Маккенна ему не звякнет?

– Шутишь? Он же родитель. Она там сидит сейчас и молится, перебирая четки, чтобы никто из родителей не узнал, что мы тут объявились, пока мы не уберемся восвояси.

В спине почти перестало свербеть, но ощущение опасности не ушло.

– Пускай надеется, – хмыкнул я. – Вот позвонит кто-нибудь домой…

– Прикуси язык. В данном случае мы на стороне Маккенны. В кои-то веки. – Конвей затолкала обертку поплотнее в чашку. – А что насчет теории Джулии и Ребекки? Типа явились парни из Колма, и что-то пошло не так.

– Любопытно. Если парни планировали немножко напакостить – например, выкопать на газоне контур хрена с яйцами, тогда они могли позаимствовать в сарае мотыгу. Повздорили, подрались или в шутку попихали друг друга – у парней их возраста в половине случаев разница невелика. И один ненароком перестарался.

– Так. Что указывает на Джоанну, Джемму или Орлу. У каждой парень из Колма.

Вопрос про бойфренда неожиданно обрел смысл. Сардоническая искра в глазах Конвей подтверждала, что она дождалась, пока до меня дошло.

– Что бы у них там ни произошло, эта история не давала покоя одному из тех, кто оказался свидетелем. Взрослым он сообщать не хотел, но открылся своей подружке.

– Или он открылся ей, потому что решил, что это повысит его шансы, проторит дорогу в ее трусы. Или вообще все выдумал.

– Джемму и Орлу мы исключили. Остается Джоанна.

– Ее дружок, Эндрю Мур, был приятелем Криса. Мерзкий маленький мудила. – Злобный выпад. Надо понимать, одна из жалоб на нее поступила как раз от Мура-старшего.

– Вы выяснили, каким образом Крис выбрался из Колма? – спросил я.

– Конечно. У них там охрана еще дерьмовее, чем здесь, – им же не нужно беспокоиться, как бы кто из нежных принцев не залетел после бурной ночки. По идее, пожарный выход из спального крыла был на сигнализации, но один из ребят – гений электроники – сумел сигнализацию отключить. Пришлось попыхтеть, добывая информацию, но в итоге мы справились. – В голосе Конвей мрачное удовлетворение. – Его отчислили.

– И когда он отключил сигнализацию?

– За пару месяцев до убийства. И сам парнишка, Финн Кэрролл, дружил с Крисом. Сказал, Крис знал про двери, смывался много раз, но никаких других имен не назвал. Маловероятно, что тайна была известна только двоим. Возможно, Джулия с Ребеккой отчасти правы: парни из Колма чисто мартовские коты, все мысли только об одном, начинают присматриваться к этому заповеднику. – Конвей до блеска потерла яблоко о собственную штанину. – Но с другой стороны, если Крис с дружками всего лишь затевали шалость, зачем ему понадобился презерватив?

– А в прошлом году вы спрашивали девочек об их сексуальной жизни?

– Разумеется, спрашивали. Все отрицали. Директриса сидела рядом, смотрела на них в упор – что еще они должны были сказать?

– Думаешь, соврали?

– А что, по-твоему, я могу угадывать по внешнему виду?

Улыбочку-то не скроешь.

– Но наверняка лучше, чем я, – сказал я.

– Как будто снова в школу вернулась. “Как думаешь, она уже сделала этоТ В их возрасте мы только об этом и сплетничали.

– Мы тоже. Уж поверь.

Улыбка обозначилась четче.

– Верю. Но для вас, если девчонка этим занимается, она шлюха, а если нет – фригидная овца. В любом случае ваш брат считает, что имеет право обращаться с ней как с дерьмом.

Горькая правда, но не вся и не про меня.

– Ну нет, – возразил я. – В любом случае девчонка становится гораздо более привлекательной. Если и вправду это делает, тогда у тебя есть шанс заняться сексом, а для мальчишки-подростка нет на свете ничего важнее этого. А если нет, есть шанс, что она посчитает тебя особенным, чтобы дать именно тебе. И это тоже ужасно важно, хочешь верь, хочешь нет. Когда девчонка считает тебя особенным.

– Соблазнитель, ишь ты. Держу пари, немало лифчиков ты порасстегивал под сладкие байки.

– Просто рассказываю. Ты же сама спросила.

Конвей вонзила зубы в яблоко, раздумывая над моими словами. Решила, что верит. Ну, в какой-то степени.

– Если бы мне пришлось угадывать, – сказала она, – тогда, год назад, я бы сказала, что у Джулии и Джеммы был секс, Ребекка даже не целовалась, а остальные – что-то посередине.

– Джулия? Не Селена?

– С чего бы? Селена потаскушка только потому, что у нее большие сиськи?

– Господи Иисусе! Да нет же! Я и внимания не обратил на их… А, твою ж мать.

Но Конвей опять ухмылялась: завела меня, а я и попался.

– Пошла ты, – буркнул я, – это просто отвратительно, вот и все.

А она расхохоталась. Хороший смех, громкий, открытый.

Я начинал ей нравиться, помимо ее воли. Я вообще нравлюсь людям. Это я не хвастаюсь, просто сообщаю. В нашей работе нужно знать свои сильные стороны.

А самое безумное, что и мне она начинала нравиться, где-то глубоко в душе.

– Прикол в том, – уже серьезно сказала Конвей, – что если бы я угадывала сегодня, про компанию Холли я сказала бы то же самое.

– В смысле?

– Четыре симпатичные девчонки, так?

– Боже, Конвей. За кого ты меня принимаешь?

– Я не говорю, что ты извращенец, а призываю вспомнить себя в шестнадцать лет. Ты бы замутил с ними? Приглашал бы куда-нибудь, дружил в фейсбуке, что там они сейчас делают?

В шестнадцать лет я бы относился к таким девушкам, как к музейным экспонатам под стеклом: можешь смотреть сколько влезет, грезить до помутнения в башке, но трогать не смей – по крайней мере, если у тебя нет спецоборудования и решимости прорваться сквозь бронированное стекло и обойти вооруженную охрану.

Но теперь, когда я прочел записки на доске, они казались мне другими. Из-под милой внешности повсюду просвечивала опасность, как занозы на гладком дереве.

– Они классные, – сказал я. – Холли и Селена симпатичные, да. Я бы сказал, они пользуются успехом – возможно, у разных категорий парней. Ребекка обещает стать хорошенькой в скором времени, но в свои шестнадцать я бы этого не просек, да и унылая она, так что я бы не обратил внимания. Джулия: не супермодель, но вполне ничего, и с изюминкой такая, так что в целом да, вполне. Я бы запал.

Конвей кивнула:

– Вот и я о том. Так почему ни у одной нет бойфренда? И, если я не ошиблась в догадках, почему ни у одной из них и год назад его не было?

– Ребекка – поздний цветок. Считает парней противными и стесняется всего, что с ними связано.

– Хорошо. А остальные?

– Живут в пансионе. Парней нет. Свободного времени мало.

– Свору Хеффернан это не останавливает. Две – точно, одна нет, одна так-сяк; примерно такого и ожидаешь. Банда Холли: нет, нет, нет, нет, без вариантов. Ни одна ни на секунду не задумалась, отвечая, ни одна не сказала “все сложно”, не хихикнула, не покраснела, ничего вообще. Только спокойное безразличное “нет”.

– Ну и что ж тогда? А вдруг они лесбиянки?

Пожимает плечами:

– Все четверо? Возможно, но маловероятно. Впрочем, компашка тесная, это да. Отпугни одну, и все следом за ней будут шарахаться от парней.

– И ты думаешь, кто-то именно так и поступил, – констатировал я.

Конвей отшвырнула огрызок. Хороший бросок – огрызок пролетел точно между стволами деревьев и шлепнулся далеко в кустах, спугнув пару пичуг, хлопотливо вспорхнувших в воздух.

– И еще я думаю, что-то всерьез отшибло мозги Селене. И не верю в совпадения. – Она вытащила телефон, кивнула в сторону моего яблока: – Доедай. Сейчас проверю сообщения, и двинем дальше.

Вроде по-прежнему отдает приказы, но тон изменился. Я прошел тест, или мы оба прошли: щелкнуло.

Напарник мечты живет в глубинах твоего сознания, это тайна, как девушка мечты. Мой, например, вырос среди книжных шкафов от пола до потолка, играл на скрипке, у него рыжий сеттер, непоколебимая уверенность в себе и оригинальное чувство юмора, которое не понимает никто, кроме меня. То есть ничего общего с Конвей, ни по одному пункту, и, спорим, ее напарник мечты ничуть не похож на меня. Но ведь щелкнуло. Может, и всего на несколько дней, но мы идеально подходим друг другу.

Я сунул свой огрызок в чашку из-под кофе, тоже достал мобильник.

– Софи, – сообщила мне Конвей, прижав телефон к уху. – Никаких отпечатков нигде. Ребята из Экспертизы говорят, слова вырезаны из книги среднего качества, издана в последние пятьдесят-семьдесят лет, судя по бумаге и шрифту. А судя по фокусу на фотографии, снимали не Криса, он лишь часть заднего плана, остальное просто обрезали. Место пока определить не удалось, но она работает, сравнивает с фотографиями из дела.

Я включил телефон, и он тут же пискнул: сообщение. Конвей обернулась.

Номер незнакомый. И текст настолько неожиданный, что я всматривался добрую секунду, въезжая в смысл.

Джоанна хранила ключ от двери между школой и пансионом внутри “Жития святой Терезы”, книжный шкаф в общей гостиной третьего года. Сейчас, возможно, его там и нет, но год назад точно был.

Я протянул телефон Конвей.

Она нахмурилась. Придвинула свой телефон поближе, принялась стремительно пролистывать что-то на экране.

– Номер не наших девчонок – во всяком случае, не прошлогодний. И не приятелей Криса.

Она хранит у себя в телефоне все их номера, год прошел. Ни одна ниточка не обрезана, даже тончайшая.

– Отвечу, – предложил я. – Спрошу, кто это.

Конвей задумалась. Кивнула.

Привет – спасибо за информацию. Прости, у меня не все номера в записной книжке, кто ты?

Показал Конвей. Она трижды перечитала, обгладывая с большого пальца застывший яблочный сок. Одобрила:

– Давай.

Я нажал “отправить”.

Никто из нас не стал комментировать – незачем. Если это правда, тогда у Джоанны и еще как минимум одной девицы (а вероятно – больше чем одной) была возможность выбраться из школы в ту ночь, когда убили Криса Харпера. И одна из них могла что-нибудь видеть.

Одна из них могла что-нибудь сделать.

Если это правда, то сегодняшний день приобретает совсем другой смысл. Мы больше не ищем автора записки, теперь все сложнее.

Мы ждали. Тем временем ритм ударов клюшек на поле изменился: девчонки нас заметили, начали пропускать простые мячи, вытягивая шеи, чтобы разглядеть нас в тени деревьев. Маленькие скандальные птички щебетали и хлопали крыльями над нашими головами. Солнце то и дело скрывалось за набегавшими облачками. Телефон молчал.

– Позвонить?

– Позвони.

Я набрал номер. Автоматический женский голос посоветовал мне оставить сообщение.

– Одна из нашей восьмерки.

– О да. Иначе слишком много совпадений. И это не твоя Холли. Она принесла фотку, принесла бы и ключ.

Конвей опять вытащила телефон. Набрала один номер за другим: “Добрый день, это детектив Конвей, просто хочу проверить, что у нас верный телефонный номер, на тот случай, если необходимо будет с вами связаться…” И везде одинаковая запись автоответчика: “Я в школе. На время занятий телефон отключен”.

Но все номера правильные. Никто из наших не сменил номер – голоса были их собственные.

– У тебя нет приятеля в телефонных компаниях? – спросила Конвей.

– Пока нет.

И у нее, видимо, тоже, иначе бы не спрашивала. Копишь полезных друзей, со временем записная книжка все толще, и сам ты тоже в чьем-то списке. Как обухом по голове: мы, пара новобранцев, в самом центре событий.

– Ничего, Софи поможет. – Конвей уже набирала номер. – Она добудет записи всех звонков и сообщений с этого номера. К концу дня наверняка.

– И номер окажется незарегистрированным.

– Угу, точно. Но я хочу знать, кому еще оттуда отправляли сообщения. Если у Криса была подружка, он ведь назначал свидания каким-то образом. Мы так и не выяснили каким. – Она соскользнула со стенки и поднесла к уху телефон. – А мы с тобой тем временем пойдем глянем, не наврала ли нам наша Маленькая Мисс СМС.

Маккенна вышла из кабинета, готовясь помахать нам ручкой на прощание, и не возликовала, узнав, что мы вовсе не намерены прощаться. К этому часу мы стали главной темой всех школьных сплетен. Девочки, которые не живут в пансионе, вот-вот отправятся по домам и расскажут родителям, что полицейские вернулись, и телефон Маккенны начнет трезвонить. Она-то рассчитывала, что к тому времени уже можно будет отвечать, мол, это маленькое недоразумение благополучно разрешилось, просто несколько уточняющих вопросов, мистер и миссис, не забивайте свои драгоценные головы, все уже закончилось. Она не спрашивала, надолго ли затянется дело. А мы сделали вид, что не понимаем, интересует ли ее это.

Короткий кивок Маккенны – и кудрявая секретарша вручила нам ключ от спального корпуса, коды от замков общих гостиных, подписанное разрешение на обыск. Все, о чем мы попросили, но уже без улыбки. Напряженное лицо, глубокая складка между бровями. На нас вообще не смотрит.

Когда мы выходили из кабинета, прозвучал звонок.

– Пошли скорей, – Конвей прибавила шагу, – уроки закончились. Сейчас откроют дверь в спальный корпус, и я не хочу, чтобы кто-то оказался в общей гостиной раньше нас.

– Кодовые замки в общих гостиных – они и в прошлом году были?

– Ага, уже много лет как.

– С чего вдруг?

В классах за закрытыми дверями в один миг поднялся галдеж, загрохотали отодвигаемые стулья. Конвей побежала вниз по лестнице.

– Девчонки хранят там свои вещи. Двери в спальнях без замков – на случай пожара и лесбиянок, видимо; тумбочки запираются, но они очень маленькие. Так что основная часть барахла обретается в гостиной – диски, книжки, все такое. И если что-то вдруг пропадет, то при наличии кодового замка подозреваемых оказывается не больше дюжины. Запросто вычисляется кто.

– Я думал, здесь никому и в голову такое не придет.

Ироничная ухмылка Конвей:

– “Людей подобного типа наша школа не прельщает”. Так, что ли? Я спросила у Маккенны, были ли проблемы с воровством. Она скроила постную рожу: нет, ничего подобного. Я говорю: “нет” с тех пор, как кодовые замки поставили, верно? Тут ее вовсе перекосило, и она прикинулась, что не расслышала.

В жилое крыло, через уже открытую дверь.

Там все было по-другому, чем в учебном корпусе. Светло, прохладно и тихо, белоснежная тишина стекает по лестничному пролету вниз. Легкий аромат, едва заметный, цветочный. Сама атмосфера намекает, что мне надо сдать назад и пускай Конвей дальше действует одна. Это девчачья территория.

Вверх по ступенькам – Дева Мария загадочно улыбается мне из своей ниши на лестничной площадке, – по длинному коридору, вымощенному красным кафелем, мимо закрытых белых дверей.

– Спальни, – пояснила Конвей. – Третий и четвертый год.

– А ночью кто-то дежурит?

– Не особо. Комната кастелянши внизу, рядом с малышами. Здесь на этаже есть две старосты, выпускного года, но они же ночью спят, какой от них прок? Так что если ты не совсем уж недотепа, смыться можно запросто.

Две дубовые двери в конце коридора, одна напротив другой. Конвей подошла к левой, набрала цифры на замке, даже не заглядывая в секретарскую шпаргалку.

Какая уютная норка, эта общая гостиная третьего года, настоящий сказочный домик. Я прекрасно понимал, что вижу лишь парадную сторону, я же насмотрелся на ту их доску, но все равно не мог вообразить, как в том углу, к примеру, кого-то злобно травят или кто-то устроился вон на том диване с намерением вскрыть себе вены.

Здоровенные мягкие диваны в золотисто-рыжих тонах, газовый камин, сверху на полке ваза с фрезиями. Старинные деревянные столы, за которыми можно делать уроки. Повсюду девчоночье барахло: ленточки и резинки для волос, лак для ногтей, журналы, бутылочки из-под воды, надорванные пакетики со сладостями. Со спинки стула свисает зеленый шарф с узором из белых маргариток, тончайший и легчайший, как вуаль невесты, он колышется даже при самом слабом движении воздуха. Лампы, реагируя на датчик движения, вспыхивают, как предупредительные сигналы, совсем не гостеприимно. Эй, ты. Я слежу за тобой.

Две ниши со встроенными книжными шкафами, от пола до потолка, и каждая полка плотно набита книгами.

– Твою ж мать, – буркнула Конвей. – Не могли просто поставить здесь телик?

Звонкие детские голоса в коридоре, дверь позади нас распахнулась. Мы резко обернулись, но эти девчонки гораздо младше нашей компании. Трое, толпятся в дверях, пялясь на меня. Одна хихикнула.

– Кыш, – спокойно скомандовала Конвей.

– Мне нужны мои угги!

Малышка показала рукой на свое имущество, Конвей взяла обувку, сунула хозяйке:

– А теперь валите отсюда.

Они попятились. И начали взволнованно перешептываться еще прежде, чем я закрыл дверь.

– Угги, – проворчала Конвей, доставая перчатки. – Эти чертовы штуки надо вообще запретить.

Да, перчатки. Если книга и ключ действительно существуют, отпечатки могут иметь значение.

Каждому по шкафу. Пальцем по корешкам, снять и положить на пол первый ряд книг, проверить второй. Быстро, в стремлении вытащить на поверхность что-нибудь значительное. И пускай нашедшим буду именно я.

Конвей заметила и девчачий интерес, и смешки или просто почуяла неладное.

– Следи за собой. Я тебя, конечно, дразнила, но ты и впрямь выплясываешь перед этими девицами. В таком возрасте они так и норовят в кого-нибудь втюриться и тренируются на каждом более-менее приличном существе мужского пола, до которого могут дотянуться. Заходил в учительскую? Думаешь, случайно все учителя-мужики противные уроды? – Она покачала головой. – Это чтоб меньше с ума сходили. Несколько сотен девиц, уровень гормонов на грани взрыва…

– Я не Джастин Бибер. И не намерен устраивать тут беспорядки.

Радостное фырканье.

– Тут и не нужен Джастин Бибер. Ты не урод, тебе не шестьдесят – вполне достаточно. Они хотят романтических переживаний – отлично, используй это. Только не оставайся наедине ни с одной из них.

Я вспомнил, как Джемма клала ногу на ногу а-ля Шэрон Стоун.

– И не думал даже.

– Погоди-ка, – совсем другим тоном, и я подскочил, не отдавая себе отчета, – вот она.

Нижняя полка, задний ряд книг, незаметна среди ярких цветных корешков. Обшарпанный старинный переплет. Святая Тереза из Лизьё: Маленький Цветочек и Малый путь.

Конвей осторожно, кончиком пальца, вытянула книгу. Вместе с облаком пыли. На обложке фотка, сепия, молоденькая пухлощекая монахиня, тонкие губы изогнуты в улыбке, то ли пугливой, то ли блудливой. Сзади переплет прилегал неплотно.

Я двумя пальцами аккуратно взял книгу за верх и низ, пока Конвей приоткрывала ее. Уголок форзаца загнут и заклеен скотчем, образуя треугольный кармашек. Внутри ключ.

Мы к нему не прикоснулись.

Конвей сказала, будто отвечая на мой вопрос:

– И все равно рано устраивать шум. У нас пока нет ничего определенного.

Вроде настал момент поднимать кавалерию: следовательская группа прочесывает школу, криминалисты сверяют отпечатки пальцев, социальные работники дежурят на допросах. Это вам не фотка с запиской, где вероятность пятьдесят на пятьдесят, что скучающая девочка-подросток пытается привлечь к себе внимание. Тут очевидный факт: девочка, которая могла находиться на месте убийства, – а возможно, четыре девочки. Или вообще все восемь.

Если Конвей вызовет подмогу, ей придется продемонстрировать О’Келли все новые обстоятельства, которые оправдают бюджетные расходы на пока не раскрытое дело. И – та-дам, с головокружительной скоростью я буду отправлен обратно в свой отдел, к Конвей приставят опытного напарника с солидным послужным списком, О’Гормана или другого подхалима, а он уж найдет способ вписать свое имя в отчет о раскрытии, если раскрытие все-таки состоится. Благодарю за помощь, детектив Моран, увидимся в следующий раз, когда кто-нибудь положит вам прямо в руки очередной жирный шанс.

– Мы же не знаем наверняка, – сказал я, – что это ключ от двери в главный корпус.

– Вот именно. У меня в управлении есть копия подлинного ключа, я смогу сравнить. А до тех пор я не намерена ставить на уши половину отдела ради ключа, который может оказаться ключом от буфета чьей-нибудь бабули.

– И мы ведь только из той эсэмэски знаем, кто и когда его спрятал. Может, в прошлом мае его вообще тут не было.

– Может, и так. – Конвей прикрыла кармашек. – Я хотела прошерстить это заведение сверху донизу. Босс запретил. Сказал, нет доказательств, что в этом деле замешан кто-либо из Килды. Иными словами, все эти понтовые мамочки и папочки будут биться в истерике, если какие-то грязные детективы начнут рыться своими лапищами в нежном бельишке их драгоценных дочурок. Так что да – возможно, если бы и искали, то никакого ключа не нашли бы.

– Почему Джоанна с компанией не убрали его отсюда за столько времени? – удивился я. – Почему не выбросили подальше, когда Крис был убит и полицейские начали расследование?

Конвей бережно закрыла книгу. Умеет ведь действовать осторожно, когда надо.

– Видел бы ты, что здесь творилось после убийства. Девчонок не оставляли без присмотра ни на секунду – вдруг из шкафа выскочит Ганнибал Лектер и сожрет их мозги. Они даже в сортир впятером ходили. Повсюду наши ребята, училки патрулируют коридоры, монашки квохчут, а стоит кому-нибудь заметить хоть что-то странное, все орут и сломя голову несутся на улицу, как при пожарной тревоге. И вот с этим, – она указала пальцем на книгу, не прикасаясь, – самое разумное было оставить где лежит, не рисковать, привлекая к себе внимание. Через несколько недель учебный год закончился. А когда девицы в сентябре вернулись, они уже были ученицами четвертого года, и ни кода для гостиной третьего у них не было, ни уважительной причины там находиться. Вернуться за ключом было гораздо рискованнее, чем оставить его на месте. Как думаешь, насколько часто берут читать эту книжицу? Какова вероятность, что кто-нибудь обнаружит ключ или – даже если и так – догадается, что это такое?

– Если Джоанна или кто еще так и не выбросила ключ, есть шанс, что она и отпечатки не стерла.

– Угу. И мы их снимем. – Конвей достала из сумки пластиковый пакет для вещественных доказательств, встряхнула, раскрывая. – Кто, по-твоему, прислал СМС? Из компашки Холли никто не в восторге от Джоанны.

Она придержала пакет открытым, пока я бережно, двумя пальцами, опускал в него книгу.

– “Кто”, – ответил я, – меня не особенно беспокоит. Я хотел бы знать – зачем.

– Моя грозная речь про опасность была недостаточно убедительна? – покосилась на меня Конвей, укладывая книгу в свою сумку.

– Вполне. Но тем не менее сама по себе она бы не убедила никого написать нам про ключ. Чего здесь бояться? С чего бы убийце охотиться за ней только потому, что ей известно про ключ?

– Если только… – Конвей медленно, палец за пальцем, стягивала перчатки. – Если только убийца не Джоанна.

Впервые было произнесено вслух имя предполагаемого убийцы. Оно просвистело в воздухе, вздыбив ворс на диване, всколыхнув шторы.

– Ты босс, тебе виднее, – сказал я. – Но лично я бы пока на нее не ставил.

И приготовился получить по носу. И не получил.

– Да и я тоже. Если ключ спрятала Джоанна, ее свита в курсе. С кого хочешь начать? Элисон?

– Лучше Орла. Элисон, конечно, более нервная, но сейчас нам это ни к чему. Чуть надавишь, начнет рыдать, жаловаться папочке и испортит нам всю малину. – Конвей дернула бровью на “нам”, но промолчала. – Орла поустойчивее и при том вполне бестолкова, чтоб мы могли заморочить ей голову. Я бы начал с нее.

Конвей уже открыла рот, но тут раздался крик.

Пронзительный вой, то выше, то ниже, как сирена. Прежде чем я успел сообразить, что происходит, Конвей уже мчалась к дверям. Абсолютно дикое, свирепое лицо. Да, говорило оно, началось, говорило оно, наконец-то, мать твою.

Кучка девчонок толпилась посреди коридора, с дюжину или больше. Половина уже без формы, в пестрых домашних футболках и джемперах, с дешевыми браслетами и кулончиками; некоторые толком не успели переодеться и на ходу натягивали блейзеры, путаясь в рукавах. И все толкались, гомонили и верещали, торопливо переспрашивая: что-что-что? В центре толпы кто-то громко визжал.

Мы были выше ростом и над головами девчонок разглядели: Джоанна и ее свита. Визжала Элисон, прижавшись спиной к стене и выставив перед собой растопыренные ладони. Джоанна то ли успокаивала ее, приобнимая, ангел-хранитель, то ли еще что, не разберешь. Элисон все равно ничего не соображала.

Холли единственная не пялилась на Элисон. Холли сканировала толпу, взгляд ровно такой же, как у ее отца. Холли искала того, кому есть что скрывать, кто сейчас может себя выдать.

Конвей уцепила за руку ближайшую к ней девчушку, темноволосую кроху, которая испуганно подпрыгнула и взвизгнула.

– В чем дело?

– Элисон видела привидение! Она видела, говорит, говорит, она видела Криса Харпера, его привидение, она видела…

Крики не стихали; девчонка нервно дрожала. Конвей громко, чтобы все, кто еще в состоянии слышать, услышали, провозгласила:

– Ну вы ведь знаете, почему он вернулся?

Малышка застыла с открытым ртом, остальные начали оборачиваться к нам, пытаясь сквозь крышесносительный шум осознать, отчего взрослые не вмешиваются в ситуацию, не берут ее под контроль и не вправляют всем мозги.

– Потому что кому-то здесь известно, кто его убил. Он вернулся, чтобы заставить ее все рассказать. Мы в отделе убийств постоянно с таким сталкиваемся, верно?

Конвей метнула в меня такой взгляд, что я послушно кивнул. И даже добавил:

– Это только начало. Дальше будет хуже.

– Им все известно – убитым то есть. И они не любят, когда кто-то мешает правосудию. Крис очень недоволен. Он не успокоится, пока те, кто молчит, не расскажут нам все, что знают.

Малышка тихонько заскулила. Вокруг заахали, какая-то девчонка схватила подружку за руку.

– Ой, мамочки… – Тоненький дрожащий лепет, еще немножко – и сорвется в истерику в пару к Элисон. – Ой, мамочки…

– Жертвы убийства мстительны. При жизни Крис, может, и был милым парнем, но сейчас он совсем не тот, кого вы помните. Сейчас он в ярости.

Дрожь прокатилась по толпе. Они уже видели скелеты и черепа, зубы, пришедшие разорвать их теплую плоть.

– Ой, мамочки…

Маккенна могучим эсминцем разрезала волнующееся девчоночье море. Конвей мгновенно выронила руку малышки, словно раскаленную, стремительно и плавно отодвинулась назад.

Маккенна прогрохотала: “Тихо!” – и мгновенно заглохли все шорохи и шевеления. Лишь повизгивания Элисон взрывались фейерверками в замершем воздухе.

Не глядя в нашу сторону, Маккенна ухватила Элисон за плечи, развернула лицом к себе:

– Элисон! Тихо!

Элисон подавилась очередным воплем. Уставилась на Маккенну, нервно сглатывая и покачиваясь, как будто свисала из ее громадных лап.

– Джемма Хардинг, – произнесла Маккенна, не отводя глаз от Элисон, – расскажи мне, что произошло.

– Мисс, – затараторила Джемма, испуганная малявка, – мы просто сидели в своей комнате, мы ничего не делали…

– Меня не интересует, – оборвала ее Маккенна, – чего вы не делали. Я спросила, что произошло.

– Элисон просто пошла в туалет, а потом мы услышали, как она здесь кричит. Мы выбежали из комнаты. Она была…

Джемма поискала взглядом в толпе Джоанну, пытаясь уловить ее начальственные указания.

– Продолжай, – скомандовала Маккенна. – Не тяни время.

– Она была… она стояла у стены и кричала. Мисс, она сказала, сказала, что видела Криса Харпера.

Элисон очнулась. И завыла.

– Элисон! – рявкнула Маккенна. – Смотри на меня.

– Она сказала, что он схватил ее за руку. Мисс, посмотрите – у нее следы на руке. Честное слово.

– Элисон, покажи мне руку.

Элисон дрожащими пальцами принялась тянуть рукав худи. Сумела с трудом задрать до локтя. Конвей ринулась ближе, отшвырнув девчонок с дороги.

На первый взгляд выглядело как след от руки, как будто кто-то с силой ухватил Элисон и тащил куда-то. Ярко-красный отпечаток опоясывал предплечье – четыре пальца, ладонь, большой палец. Крупнее девичьей ладошки.

Потом мы присмотрелись внимательнее.

Нет, на след от сильного давления не похоже. Покрасневшая кожа вспухла и покрылась мелкими пузырьками. Ожог, кислота, ядовитое растение.

Девчонки сзади напирали, тянули шеи, хныкали.

– Кто-нибудь из вас, – ехидно осведомилась Маккенна, – в курсе, что у Элисон аллергия? Прошу, поднимите руки.

Тишина.

– Кто-то забыл, как в прошлом семестре ей потребовалась медицинская помощь после использования средства для загара не той марки?

Молчание.

– Никто?

Девочки потупились, уставились в пол и искоса поглядывали друг на друга. Они уже чувствовали себя глупо. Маккенна быстро вернула их в нормальное состояние.

– Элисон подверглась воздействию вещества, спровоцировавшего аллергическую реакцию. Вероятно, раз она была в туалете, таким веществом могло оказаться мыло либо чистящее средство, которое использует технический персонал. Мы выясним это и примем меры к удалению аллергена.

На нас Маккенна по-прежнему не смотрела, дерзких детей игнорируют. Впрочем, она обращалась в том числе и к нам. Или даже именно к нам.

– Элисон примет антигистаминный препарат и через пару часов полностью оправится. Остальные отправляйтесь в свои общие гостиные и к завтрашнему утру напишите сочинение в триста слов об аллергии и аллергенах. Я разочарована вашим поведением. Вы достаточно взрослые и достаточно умны, чтобы трезво размышлять в подобной ситуации, а не биться в глупой истерике.

Маккенна сняла одну руку с плеча Элисон – Элисон тут же обмякла и привалилась к стене – и указала в конец коридора:

– Ступайте немедленно. Если, конечно, у кого-нибудь не появилось разумных мыслей.

– Мисс, – сказала Джоанна, – кому-то из нас надо остаться с ней. На случай…

– Нет, благодарю. Все по гостиным.

Девочки побрели к себе, сбившись кучками, держась за руки, перешептываясь и осторожно оглядываясь через плечо. Маккенна провожала их взглядом, пока все не скрылись из виду.

Потом обратилась к нам:

– Полагаю, вы догадываетесь, чем вызван инцидент.

– Понятия не имеем, – радостно сообщила Конвей, втискиваясь между Маккенной и Элисон. – Элисон, тебе кто-нибудь говорил о призраке Криса Харпера, перед тем как ты пошла в туалет?

Бледная, в красных пятнах Элисон невнятно пробормотала:

– Он был там в дверях. Подтягивался на дверном косяке. У него ноги болтались.

Всегда чем-то занят, сказала Селена. Я не верю в привидения. Но все равно почувствовал холодок между лопаток.

– Наверное, я вскрикнула. В общем, он меня заметил. Спрыгнул и побежал по коридору, очень быстро, и схватил меня. Он смеялся мне прямо в лицо. Я закричала еще громче и пнула его, и он исчез.

Голос почти спокойный. Она полностью выжата, как маленький ребенок, которого только что сильно вырвало.

– Довольно. – Голос Маккенны мог напугать гризли. – Каков бы ни был аллерген, он вызвал краткий приступ галлюцинаций. Привидений не существует.

– Больно? – спросил я.

– Да, – Элисон посмотрела на красное пятно, – очень жжет.

– Неудивительно, – ледяным тоном произнесла Маккенна. – И будет жечь, если не принять лекарство. Засим, детективы, прошу извинить нас.

– От него пахло “Виксом”[10], – сказала Элисон, обернувшись через плечо, когда Маккенна уже повела ее прочь. – Я не знаю, пахло от него раньше “Виксом” или нет.

– Держу пари, девчонки с уггами раззвонили по школе, что мы были в их гостиной, – задумчиво заметила Конвей, глядя им вслед.

– Один к одному. Времени было достаточно, чтобы дошло до всех.

– В том числе до Джоанны. Которая должна была догадаться, что именно мы ищем.

Звук шагов Элисон с Маккенной эхом отражался от стен. Я кивнул им вслед:

– Она не притворялась.

– Нет. Но Элисон легко внушаема и уже была на грани истерики после беседы с нами и всего прочего. – Конвей понизила голос и слегка наклонила голову, прислушиваясь к нервному щебету из общих гостиных. – Она пошла в туалет, а Джоанна к тому моменту уже забила ей голову сказками про потревоженный дух Криса, она же знает Элисон как облупленную, не забывай, и в курсе, как ее вывести из себя. Потом наносит тот самый крем для загара на свою ладонь и пожимает предплечье бедняжки. Почти стопроцентный шанс, что Элисон шизанется либо от одного, либо от другого. Джоанна надеется, что поднимется шум, мы выскочим в коридор, оставив дверь незапертой, и в суматохе она сумеет проскользнуть в гостиную и стибрить книжку.

Шестнадцатилетний ребенок, едва не выпалил я, неужели она способна на такое? Но вовремя сдержался. Вместо этого напомнил:

– У Элисон худи с длинными рукавами.

– Значит, Джоанна ухватила ее до того, как та надела худи.

Возможный вариант, но для него нужно слишком много совпадений.

– Но Джоанна не делала попыток пробраться в гостиную. Она оставалась на месте, в самом центре событий.

– Может, прикинула, что у нее будет время, когда мы уведем Элисон.

– Или Джоанна не имеет к этому отношения. Призрак – плод воображения Элисон, и след на руке – результат случайности, как сказала Маккенна.

– Может, и так.

Звук шагов затих. Вновь воцарилась белоснежная тишина, наполнив пространство смутными образами, мелькавшими на самой границе видимого; и стало еще труднее поверить, что происходящее здесь можно объяснить простой игрой воображения и случайностью.

– Маккенна и живет тут? – спросил я.

– Нет. Она же разумная тетка. Но не уйдет домой, пока мы здесь.

Мы.

– Что ж, надеюсь, ей нравится столовская еда.

Конвей приоткрыла сумку, проверила, на месте ли книга.

– Движуха. – Она даже не пыталась скрыть удовольствие. – Я ж говорила.

12

Отчасти они оказались правы: во второй раз все было иначе, и в третий. И оказалось, что это неважно. Поляна, где они лежат и разговаривают днем, по ночам открывается им иной, чудесной стороной. И предвкушением обещанного чуда – нужно только дождаться нужного момента – пронизана вся их жизнь.

Никогда не думала, что у меня будут такие подруги, как вы, девчонки, говорит Бекка на третью ночь. Никогда. Вы – мои чудеса.

И даже Джулия не отшучивается в ответ. Четыре руки сплетаются на траве, теплые и спокойные.

Конец января, половина одиннадцатого вечера. Через пятнадцать минут погасят свет для третьего и четвертого года в Килде и Колме. Крису Харперу – он чистит зубы, недовольно переминаясь на холодной кафельной плитке в душевой и прислушиваясь к парочке парней, которые изводят в сортире какого-то первогодка; прикидывает, стоит ли вмешиваться в такие пустяки, – остается жить чуть меньше четырех месяцев.

А неподалеку, за пеленой тьмы, скрывается Килда, снег щекочет оконные стекла – маленькие крепкие снежинки, совсем не липкие. Зима ввела строгий режим: солнце садится рано, а гадкая ледяная крупа и эпидемия простуды означают, что вот уже неделю Джулия, Холли, Селена и Бекка не вырывались на свет божий. И постепенно впадают в бешенство, сидя взаперти и шмыгая носами. Они спорят по поводу дискотеки в День святого Валентина.

– Я не пойду, – заявляет Бекка.

Холли лежит в пижаме поверх своей постели и торопливо списывает у Джулии математику, разбрасывая там и сям мелкие ошибки для правдоподобности.

– Чего так?

– Да потому что лучше уж иголки под ногти, чем втискиваться в идиотское платье с идиотской микро-мини-юбкой и идиотским глубоким декольте, даже если бы у меня и водилось такое барахло, которого у меня, разумеется, нет и никогда не будет. Вот почему.

– Но придется пойти, – замечает со своей кровати Джулия, не поднимая головы от книжки.

– Не пойду.

– Если не пойдешь, тебя погонят к сестре Игнатиус и она начнет спрашивать, не потому ли ты не хочешь идти, что пережила насилие в детстве, а когда ты скажешь, что нет, конечно, она скажет, что тебе необходимо заняться собственной самооценкой.

Бекка резко садится на кровати, обхватывает руками колени – взведенный раскрасневшийся комок ярости.

– У меня все в порядке с самооценкой. У меня настолько высокая самооценка, что я не намерена носить идиотскую одежду только потому, что такое носят все.

– Эй, полегче на поворотах. Мое платье совсем не идиотское. – У Джулии роскошное обтягивающее платье, черное в алый горошек, она несколько месяцев копила на него и купила на распродаже всего пару недель назад. Это самая крутая вещь в ее жизни, и, надо признать, ей действительно нравится, как она в нем выглядит.

– Твое платье – нет. А вот я в нем была бы полной идиоткой. Потому что ненавидела бы это все.

– Тогда почему, – интересуется Селена, натягивая пижаму через голову, – ты не наденешь то, что тебе нравится?

– Мне нравятся джинсы.

– Ну так надень джинсы.

– Ага, конечно. А ты наденешь?

– Я пойду в голубом бабушкином платье. Том, что я вам показывала. – Небесно-голубое мини, которое бабушка Селены носила в шестидесятые, когда работала продавщицей в шикарном районе Лондона, чуть узковато Селене в груди, но она все равно его наденет.

– Вот именно, – бурчит Бекка. – Хол, а ты в джинсах пойдешь?

– Ой, блин! – Холли стирает ошибку, которая оказалась серьезнее, чем планировалось. – Мама купила мне на Рождество лиловое платье. Оно реально ничего. В нем, наверное, и пойду.

– Итак, либо я буду единственной лузершей в джинсах, либо должна купить дебильное платье, которое буду ненавидеть, и стать убогой трусливой лицемеркой. Нет уж, благодарю.

– Купи платьишко, – бросает Джулия, переворачивая страницу. – Повесели нас.

Бекка показывает ей средний палец. Джулия ухмыляется и отвечает тем же. Ей нравится новая дерзкая Бекка.

– Это не смешно. Вы оставите меня тут одну, и я весь вечер буду сидеть и делать дебильные психологические упражнения на самооценку от сестры Игнатиус, а вы будете вертеть задницами в своих идиотских нарядах перед…

– Ну так пойдем, какого хрена…

– Я не хочу!

– Тогда чего ты хочешь? Хочешь, чтобы мы остались дома только потому, что тебе не нравится носить платья? – Джулия резко сует книгу под подушку и садится. Уловив новые нотки в ее голосе, Холли и Селена прекращают свои дела. – Но знаешь, нет, иди на хрен.

– Я думала, в том-то и смысл, что мы не должны делать что-то только потому, что так делают все…

– Я иду туда не потому, что так делают все, гений ты наш. Я иду, потому что мне действительно хочется. Потому что это весело, слыхала такое слово? Если ты предпочитаешь торчать здесь со своими упражнениями на самооценку, флаг тебе в руки. А я пойду.

– О, спасибо, покорнейше благодарю. А ты вроде считаешься моей подругой…

– Да, подругой, но это не значит всюду ходить за тобой хвостом…

Бекка вскакивает на колени, кулаки стиснуты, волосы дыбом от злости.

– Я никогда, мать твою, не просила…

Электрическая лампочка резко шипит, мигает и гаснет. Девчонки разом визжат.

– Заткнитесь! – дружно рявкают с другого конца коридора старосты второго этажа.

Сдавленное “Блин…” Джулии, глухой удар и “Ой” – это Селена стукнулась обо что-то лодыжкой, а потом свет так же внезапно включается.

– Какого черта, – выдыхает Холли, – что это было?

Лампочка горит не мигая, как будто все это им померещилось.

– Это знак, Бекс, – говорит Джулия, с трудом переводя дыхание. – Вселенная хочет, чтобы ты прекратила канючить и пошла на танцы.

– Ха-ха, очень смешно. – Бекка своим голосом совсем не владеет, он звучит по-детски, тоненький и дрожащий. – Или Вселенная не хочет, чтобы вы пошли, и разозлилась, потому что вы настаивали, что все равно пойдете.

Селена, обращаясь к Бекке:

– Это ты сделала?

– Вы ведь стебетесь надо мной, да? – недоверчиво интересуется Джулия.

– Бекси?

– Ну ладно, – фыркает Джулия. – Хорош. Даже не начинайте.

Селена не отводит глаз от Бекки. Холли тоже. И наконец Бекка нехотя произносит:

– Не знаю.

– О господи, – вздыхает Джулия. – Не могу! – Она шлепается животом на кровать и накрывает голову подушкой.

– Сделай еще раз, – просит Селена.

– Как?

– Как раньше делала.

Бекка сверлит лампочку таким взглядом, словно та может в любой момент наброситься на нее.

– Не делала я ничего. Наверное. Не знаю.

Джулия рычит из-под подушки.

– И лучше поторопись, – советует Холли. – Пока она там не задохнулась.

– Я просто… – Бекка вытягивает раскрытую ладошку. – Я просто так огорчилась. Из-за… И я просто… – Она сжимает кулак. Свет гаснет.

На этот раз никто не вопит.

– Включи обратно? – тихонько в темноте просит Селена.

Свет зажигается. Джулия сбрасывает подушку с головы и садится.

– Ой! – Бекка прижимается спиной к стене и подносит кулачок ко рту. – Я что?..

– Нет, черт тебя побери! – рявкает Джулия. – Это просто проблемы с электричеством. Из-за снегопада, наверное.

– Попробуй еще раз, – предлагает Селена.

Бекка повторяет номер.

И сейчас Джулия молчит. Пространство сгущается, искривляя свет.

– Вчера утром, – говорит Селена, – когда мы собирались, я искала что-то на тумбочке. И когда провела рукой под настольной лампой, та сама включилась. А когда убрала руку, опять погасла.

– Дешевое дерьмо хреново работает, – возмущается Джулия. – Грандиозная новость!

– Я проделала это несколько раз. Чтобы проверить.

Они все помнят, как мигала лампа на столе Селены. Погода уже портилась, тусклое небо в окне и одновременно электрический свет в комнате усиливали гнетущее ощущение подводной лодки с задраенными люками. Они решили, что причина в электропроводке, если вообще задумались о такой ерунде.

– А почему ты ничего не сказала?

– Мы же спешили. И я хотела сначала поразмыслить об этом. Хотела подождать и посмотреть…

Случится ли подобное с кем-нибудь еще. Бекка вспоминает, что надо бы выдохнуть.

Холли тянет, нехотя:

– Сегодня днем. Когда я ходила в туалет на математике. Лампочки в коридоре – они гасли, когда я проходила под ними, а потом опять включались за моей спиной. Типа все. Я думала, это фигня какая-то. Снегопад и все такое.

Селена вопросительно приподнимает бровь, показывая глазами на лампочку.

– Ради всего святого, – стонет Джулия.

– Не сработает, – отпирается Холли.

Все молчат. Воздух слегка колышется, как мираж над раскаленным песком.

Холли поднимает руку и сжимает кулак, как Бекка. Свет гаснет.

– Боже! – вскрикивает она, и свет зажигается.

Тишина, до звона в ушах. Они не знают, как об этом говорить.

– Я не медиум, – заявляет Холли чересчур громким голосом. – Или как там это называется. Короче, я не оно. Помните, на естествознании у нас было такое, когда угадывали, какая карта? Я облажалась по всем статьям.

– Я тоже, – говорит Бекка. – Это все из-за… вы же понимаете. Поляна. Вот что в нас изменилось. (Джулия падает обратно на кровать и бьется головой в подушку.) Ладно, а что тогда происходит, а, умница наша?

– Я же сказала. Снег на проводах где-нибудь в районе Верхнего Жопинга. А теперь можем мы вернуться к обсуждению того, что я плохая подруга? Пожалуйста.

Селена гасит лампочку.

– Прекрати! Я же читаю!

– Я думала, ты считаешь, что это снегопад, – усмехается Селена. – Тогда почему просишь меня прекратить?

– Заткнись. Я читаю.

– Попробуй сама.

– Ага, щас.

– Слабо?

Джулия меряет Селену испепеляющим взглядом.

– Трусишь? – подзадоривает Селена.

– Чего здесь бояться? Я уже все объяснила.

– Ну и?..

Джулию легко взять на слабо. Она опять неохотно садится.

– Поверить не могу, что ввязалась в это, – ворчит она. Поднимает руку, шумно вздыхает, сжимает кулак. Ничего не происходит.

– Та-дам, – торжествует Джулия. К собственному огромному недовольству, она страшно, отчаянно разочарована.

– Не считается, – говорит Селена. – Ты не сконцентрировалась.

– Когда случилась эта фигня с лампочками в коридоре, – встряла Холли, – ну, днем, Ноутон наехала на меня, помните? Клиона болтала на уроке, а она подумала на меня. Я жутко разозлилась. И вот…

– Да вашу мать! – Джулия сосредоточивается на мысли, что Бекка вздорная курица со своими закидонами, и повторяет попытку. Сработало.

Снова тишина. Странное ощущение реальности: она волнуется и бурлит вокруг них, образуя крохотные водовороты и плюясь гейзерами в неожиданных местах, просто ради забавы. Не хочется шевелиться, чтобы в ответ она не выкинула какую-нибудь непредсказуемую каверзу.

– Жаль, что это абсолютно бесполезно, – как бы мимоходом, делано небрежно констатирует Холли. Она чувствует, что не стоит бурно торжествовать, словно это может привлечь нежелательное внимание, неизвестно чье. – Вот если бы рентгеновское зрение. Могли бы заранее прочитать вопросы на экзаменах.

– Или вообще не заморачиваться, – нервно хихикает Бекка. – Если бы мы могли изменять свои оценки, когда приходят результаты тестов, – фьють, оба-на, и все отлично! – вот это было бы круто.

– Не думаю, что это так работает. – Селена с загадочной улыбкой забирается в постель. Ей хочется крепко обнять всех троих. – Это не для чего-то. Оно просто есть. Оно было всегда, просто мы не знали, как до него дотянуться. А теперь знаем.

– Ну что ж. – Джулии по-прежнему все это не нравится. Ей отчего-то кажется, что им следовало активнее сопротивляться, всем вместе: визжать, орать, отказываться верить в происходящее, сменить тему и не возвращаться больше к этой фигне. Но не вести себя так, будто это что-то осязаемое (ничего себе, сума сойти!), и продолжать весело тусить. Пускай бы впоследствии и выяснилось, что все куда сложнее, но они хотя бы не показали себя легковерными дурочками. – По крайней мере, сама собой решилась засада с танцами. Человек со сверхспособностями не зассыт надеть джинсы.

Бекка открыла было рот, чтобы ответить, но ее сбивает с ног волной хохота. Она валится на кровать, раскинув руки, и позволяет смешкам рассыпаться по ее телу, взрываясь радостными пузырьками, подобно попкорну.

– Отрадно видеть, что ты перестала препираться, – говорит Джулия. – Ну так что, идешь на танцы?

– Конечно, иду. Хочешь, могу даже в купальнике? Запросто.

– Тушим свет! – орет из коридора староста, хлопая по двери. И они одновременно гасят лампочку.

Теперь они тренируются на своей поляне. Селена приносит маленькую лампочку для чтения на батарейках, у Холли есть карманный фонарик, у Джулии зажигалка. Ночь холодная и темная, небо плотно затянуто облаками; им пришлось буквально нащупывать путь, вздрагивая всякий раз, как хрустнет ветка или что-то зашуршит в куче листьев. Даже выбравшись на поляну, они не похожи на себя – наброски, эскизы, приблизительные и невнятные. Садятся в кружок на траву, скрестив ноги, и передают по кругу свет.

Работает. Сначала неуверенно: только крошечные робкие искорки, на полсекунды, не дольше, гаснущие, едва девчонки потрясенно вздрагивают. По мере того как крепнет их уверенность, крепнут и огоньки, золотыми масками выхватывая их лица из тьмы – каждая то ли смеется, то ли ахает – и пряча вновь. И вот уже это совсем не искорки, лучи света скользят по верхушкам кипарисов, светлячками кружат между ветвей. Бекка готова поклясться, что видит, как они пронзают облака.

– И чтобы отпраздновать… – Джулия вытаскивает из кармана пальто пачку сигарет. Давным-давно минули времена, когда у Джулии спрашивали, есть ли ей шестнадцать. – Кто говорил, что это бесполезное умение? – Она зажимает зажигалку между большим и указательным пальцами, вызывает высокий столбик пламени и прикуривает, чуть отклонившись в сторону, чтобы не опалить брови.

Устроившись более-менее удобно, они курят. Селена не выключает свою лампочку, та образует яркий кружок на пожухлой зимней траве, тонущей в полумраке, высвечивает складки на джинсах.

Холли докуривает и укладывается на живот со второй незажженной сигаретой в руке, смотрит на нее пристально.

– Что это ты делаешь? – Бекка подползает поближе.

– Пытаюсь поджечь. Тш-ш-ш.

– Не думаю, что это сработает, – говорит Бекка. – Мы не можем просто так поджигать предметы. Или можем?

– Заткнись, не то я подожгу тебя. Я концентрируюсь.

Расслышав себя со стороны, Холли встревоженно подбирается, прикидывая, не слишком ли далеко зашла, но Бекка послушно откатывается в сторонку и легонько тычет ее под ребра носком ботинка:

– Сконцентрируйся-ка на этом.

Холли отбрасывает сигарету и хватает подругу за лодыжку; ботинок слетает со ступни Бекки, Холли подскакивает и несется с ним прочь. Бекка мчится за ней, хохоча и вскрикивая, когда нога в одном носке касается чего-то особенно холодного.

Селена и Джулия наблюдают. Лишь треск веток, шуршание листвы и смех в темноте вокруг поляны.

– Все еще тревожишься? – спрашивает Селена.

– Не-а, – отвечает Джулия, выдыхая колечки дыма; они кружат в полосах света и тени, истончаясь и растворяясь, подобно крохотным ночным созданиям. Она уже и не припомнит, почему ей так трудно было начать. – Я просто была размазня. Все классно.

– Точно, – вздыхает Селена. – Истинная правда, так оно и есть. А ты вовсе не размазня.

Джулия оборачивается к ней, к тому фрагменту, который ей виден, – плавный изгиб брови, мягкая прядь волос, таинственно поблескивающий глаз.

– А мне казалось, ты именно так про меня думаешь. Это же суперкрутая штука, какого фига она наезжает на нас, устраивает скандал и портит всю мазу?

– Вовсе нет, – возражает Селена. – Я поняла: это может показаться опасным. Ну, в смысле, мне так не кажется, но я понимаю, как оно может быть.

– Я не испугалась.

– Знаю.

– Не испугалась.

– Знаю. Я очень рада, что ты решила попробовать. Не представляю, что бы мы делали, если бы ты отказалась.

– Все равно бы развлекались.

– Вряд ли. Без тебя – нет. Не было бы смысла.

Бекка сумела-таки отвоевать свой ботинок и скачет на одной ножке, торопливо натягивая его, пока Холли не повалила ее на землю. Обе хохочут, запыхавшись. Джулия прислоняется плечом к плечу Селены – она презирает все эти девчачьи обнимашки, но иногда кладет локоть на плечо Селены, когда они вместе разглядывают что-нибудь, или, бывает, они садятся спиной к спине у фонтана в “Корте”.

– Балда ты, – ласково говорит она. – Мягкотелая балда, не раскисай. – И чувствует, как Селена удерживает вес ее тела, уравновешивает его, и они сидят, поддерживая друг друга, им тепло и надежно.

Они крадутся по коридору к своей комнате, держа обувь в руках, как вдруг:

– О-о, – нараспев произносит кто-то из темноты. – Кажется, у кого-то будут проблемы.

Они испуганно подпрыгивают, оборачиваются, сердца едва не выскакивают из груди, Селена сжимает ключ в кулаке, но неведомая тень слишком густа, и они не различают, кто это, пока та не выходит дальше в коридор. Джоанна Хеффернан, черно-белая фигура в свете дежурных ламп, оставленных для тех, кому приспичит в туалет среди ночи, – сложенные на груди руки, ухмылка и кокетливая ночная рубашка в идиотском узоре из пухлых губ.

– Ох, мать твою, господи, – шипит Джулия. Ухмылка на лице Джоанны сменяется ханжески-добродетельной гримасой, демонстрирующей крайнее неодобрение девушек, которые выражаются. – Что ты тут делаешь, пытаешься довести нас до инфаркта?

Благочестие и добродетель перерастают в святость.

– Я тревожилась о вас. Орла пошла в дамскую комнату и увидела, как вы спускаетесь по лестнице, и подумала, что вы, вероятно, намерены совершить нечто недозволенное и опасное. Например, употреблять алкоголь или даже наркотики.

Бекка фыркает, не в силах сдержать смех. Набожная физиономия Джоанны на миг застывает, но она быстро берет себя в руки.

– Мы были в швейной мастерской, – объясняет Холли. – Шили одеяла для африканских сирот.

Холли всегда выглядит так, будто говорит чистую правду, и Джоанна изумленно таращит глаза.

– Мне в видении явился святой Долбоеб, – подхватывает Джулия, – и сообщил, что сиротки нуждаются в нашей помощи. – Лицо ее приобретает кислое благочестивое выражение.

– Если вы не выходили на улицу, тогда что это такое? – Джоанна внезапно хватает Селену за волосы.

Селена, ойкнув, отпрыгивает, но в руке Джоанны остается то, что она успела уцепить, – ярко-зеленая веточка кипариса, еще хранящая морозную свежесть.

– Чудо! – восклицает Джулия. – Хвала святому Долбоебу, покровителю комнатного садоводства!

Джоанна отбрасывает веточку, вытирает ладонь о ночнушку.

– Фу, – морщит она нос. – От вас пахнет сигаретами.

– Копоть швейных машин, – уточняет Холли. – Это смертельно.

– Итак, – не обращает внимания на издевки Джоанна, – у вас есть ключ от входной двери.

– Нет, конечно. Входная дверь на сигнализации, – возражает Джулия. – Умница ты наша.

Джоанна, разумеется, не умница, но и не полная дура.

– Значит, от двери в главный корпус, а оттуда вы выбрались через окно. Невелика разница.

– И что? – интересуется Холли. – Даже если и так, хотя это вовсе не так, какое твое дело?

Джоанна стойко держит марку, не выходя из образа, – наверное, кто-то из монахинь сказал ей, что она похожа на какую-нибудь святую, – поэтому лишь слегка округляет глаза.

– Это небезопасно. С вами могло произойти несчастье. На вас могли напасть.

Бекка вновь не выдерживает и фыркает.

– Да ты бы праздник устроила. Короче, – решительно обрывает Джулия. Они вынуждены стоять почти вплотную, чтобы расслышать шепот; эта вынужденная близость ощущается как готовность к схватке. – Короче, переходи к той части, где ты сообщаешь нам, чего тебе нужно.

Джоанна сбрасывает маску святоши.

– Раз вы так легко попались, – заявляет она, – вы определенно слишком глупы, чтобы держать ключ у себя. Вам следует передать его тому, у кого есть мозги.

– Тогда ты точно вне игры, – встревает Бекка.

Джоанна бросает на нее такой взгляд, будто перед ней говорящая собачонка, внезапно тявкнувшая нечто дерзкое.

– А тебе лучше помалкивать, убогая. Может, хотя бы пожалеет кто, – бросает она и продолжает, обращаясь к Холли и Джулии: – Не могли бы вы объяснить этой уродине, чтобы не шамкала тут своей железной пастью?

– Я разберусь, – успокаивает Бекку Джулия.

– Да на фига возиться? – возражает Бекка. – Пошли спать.

– О. Боже. Мой. – Джоанна картинно кладет ладонь на лоб. – Как вы ее не пристукнули до сих пор? Эй, слушай внимательно: возиться придется, потому что если я позову сейчас кастеляншу и она увидит вас в таких нарядах, то сразу догадается, что вы были на улице. Вы этого хотите?

– Нет, конечно. – Джулия незаметно наступает Бекке на ногу. – Мы были бы счастливы, если бы ты просто пошла спать и забыла, что вообще видела нас здесь.

– Разумеется. Но если вы хотите от меня такого грандиозного одолжения, отчего бы вам не вести себя полюбезнее?

– Хорошо, мы постараемся.

– Прекрасно. Ключ, пожалуйста. Большое спасибо. – И протягивает ладонь.

– Завтра же сделаем тебе копию, – предлагает Джулия.

Джоанна не удостаивает ее ответом. Просто стоит, не глядя ни на кого в отдельности, требовательно раскрыв ладонь.

– Да ладно тебе. Ну на хрена, твою мать.

Зрачки чуть расширяются. Но и только.

Молчание становится угрожающим. После долгой паузы Джулия выдыхает:

– Ладно. О’кей.

– Возможно, мы сделаем для вас копию, когда-нибудь, – снисходительно произносит Джоанна, пока рука Селены медленно приближается к ее. – Если будете вести себя любезно и заодно объясните своей Маленькой Мисс Нахалке смысл слова “любезный”. Как думаете, справитесь?

Это означает, что придется неделями – месяцами – годами смиренно улыбаться, когда Джоанна отпускает свои стервозные подколки в их адрес, а в придачу выпрашивать пожалуйста-препожалуйста, ну можно нам получить ключик и смотреть, как она, склонив голову набок, прикидывает, заслужили ли они такую привилегию, и, рассудив, с сожалением решает, что нет. Это означает конец их ночным прогулкам; конец всему. Они готовы обернуть ее горло тьмой ночного коридора и затянуть покрепче. Селена разжимает пальцы.

Джоанна касается ключа, и рука ее отдергивается. Ключ выскальзывает, вращаясь, падает на пол, а она сама сдавленно вскрикивает, как будто на полноценный визг ей не хватает дыхания:

– Ау! Ой, мамочки, он жжется, ой-ой-ой, у меня ожог, вы что сделали…

Холли и Джулия, метнувшись к ней, дружно шипят: “Заткнись, заткнись!” Но все же недостаточно быстро: из конца коридора доносится раздраженный сонный голос старосты:

– Что там случилось?

Джоанна разворачивается, намереваясь отозваться, но Джулия поспешно хватает ее за руку:

– Нет! Давай вали в свою комнату. Завтра получишь ключ. Обещаю.

– Отстань от меня, – ощеривается перепуганная Джоанна, впадая в откровенную ярость. – Вы еще пожалеете об этом. Только посмотри на мою руку, посмотри, что вы натворили…

Рука выглядит совершенно нормально, даже следа не осталось, но вообще-то в коридоре полумрак, да еще Джоанна все время дергается, так что кто его знает. Голос старосты, менее сонный и гораздо более раздраженный:

– Если я сейчас выйду, богом клянусь…

Джоанна вновь раскрывает рот.

– Послушай! – шипит Джулия со всей возможной убедительностью. – Если нас поймают, ключа не получит никто. Дошло? Иди спать, завтра разберемся. Просто вали отсюда.

– Вы полные придурки, – бросает Джоанна. – Вам нельзя учиться в одной школе с нормальными людьми. Если у меня останется шрам, я подам на вас в суд. – И, взметнув полы разрисованной губищами ночнушки, удаляется в свою комнату.

Джулия, уцепив за руку Бекку, несется к их спальне, чувствуя спиной, как остальные мчатся следом, и это ровно так же, как по пути к заветной поляне, только Селена притормаживает на миг, подхватывая с пола ключ. Закрыв за собой дверь, Холли прижимается к ней ухом, но старосте явно неохота вытаскивать себя из-под одеяла, раз уж шум в коридоре стих. Они в безопасности.

Селена и Бекка неудержимо хихикают в рукав.

– Ну и рожа у нее была – ой, мамочки, вы видели ее рожу, я чуть не померла…

– Дай потрогать, – шепчет Бекка, – дай мне его потрогать…

– Да он совсем не горячий, – говорит Селена. – Совершенно нормальный.

Девчонки отыскивают в темноте Селену и, путаясь в пальцах друг друга, ощупывают ключ, лежащий на ее ладони. Температура тела, ничего особенного.

– Видели, как он подпрыгнул? – спрашивает Бекка. Она едва не падает в обморок от восторга. – И пополз по полу, подальше от этой коровы.

– Или отскочил, – замечает Джулия. – Потому что она его выронила.

– Он подпрыгнул. Но ее физиономия. Это было прекрасно, что угодно отдала бы за фотку…

– Кто это сделал? – интересуется Холли и включает полуприкрытый подушкой ночник, чтобы они могли переодеться, не роняя мебель.

– Твоя работа, Бекс?

– Кажется, это я, – сознается Селена. Она перебрасывает ключ Джулии, и тот поблескивает, словно крошечный метеор, пролетая между ними. – Впрочем, это не имеет значения. Если я могу, значит, и вы тоже можете.

– Ух ты, круто! – Бекка одним движением высвобождается из одежек, зашвыривает их ногой под кровать, влезает в пижаму и прыгает в постель. Кладет крышечку от бутылки с водой на край тумбочки и пытается перевернуть ее, не прикасаясь руками.

Джулия прячет ключ в чехол своего телефона.

– И в следующий раз не могли бы вы тщательнее скрывать свои сверхспособности, чтобы мы не вляпались в еще большее дерьмо? Уж сделайте одолжение, а?

– Я нечаянно, – бормочет Селена, стягивая худи. – Оно само, потому что я была на взводе. Но если бы этого не произошло, Джоанна забрала бы ключ.

– Ага, но она наверняка не забудет. И завтра нам все едино придется с этим разбираться. Вдобавок она жутко злится на нас.

Это несколько охлаждает атмосферу.

– Да все у нее в порядке с рукой, – говорит Селена. – Она просто истеричка.

– Верно, и теперь мы имеем дело с истеричной сучкой, которая впала в бешенство. И чем это лучше?

– Что же нам делать? – Бекка отвлекается от своей крышечки.

– А что нам, по-твоему, остается? – Холли сует свитер в гардероб. – Сделаем ей копию ключа. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы нас исключили.

– А за что нас исключать? Она ничем не докажет.

– О’кей. Если вы не хотите больше выходить из школы, то ладно. Потому что стоит нам сунуться за порог, как Джоанна помчится к кастелянше, и все будет кончено. “О-о-о, мэм, я только что случайно увидела, как они направились вниз, и я так волнуюсь за них”. А потом кастелянша подкарауливает нас и ловит ровно на входе, и вот тогда нас выгоняют.

– Я разберусь. – Джулия натягивает пижамные штаны. – Поговорю с ней. Кажется, в металлоремонте рядом с “Кортом” делают ключи.

– Она будет вести себя как последняя стерва, – говорит Холли.

– Стопудово. Мне придется извиняться за то, что ты нахамила ей, – это она Бекке. – Думаешь, я мечтаю пресмыкаться перед этой тупорылой коровой?

– А и не надо, – возражает Бекка. – Она нас теперь боится.

– Первые десять секунд боялась, ага. А потом вся история в ее башке превратилась в киношную драму, где она отважная героиня, а мы злобные ведьмы, которые пытались сжечь ее дотла, но она оказалась особенной и таинственным образом уцелела. И за это мне тоже придется извиняться. И убеждать ее, что ключ просто нагрелся в руке, потому что Лени держала его слишком крепко, а рука у нее была горячей из-за того, что мы быстро бежали, в общем, придется нести какую-то хрень. – Забравшись в кровать, Джулия с облегчением плюхается на подушки. – Веселуха.

– Но ключ-то мы все-таки сохраним, – замечает Селена.

– Да мы бы и так сохранили. Отговорили бы ее или просто стащили другой. Не надо было вам обрушивать на нее этот долбаный полтергейст.

– Всё лучше, чем кланяться, – натянутым голосом говорит Бекка. – Да, Джоанна, нет, Джоанна, ваше высокоглупие, Джоанна, позволить этой тупой корове командовать нами…

Крышечка на тумбочке подпрыгивает и переворачивается.

– Смотрите! – вскрикивает Бекка и тут же зажимает рот ладонью, когда остальные сердито шикают. – Да смотрите же! У меня получилось!

– Офигеть!.. – восхищается Холли. – Утром попробую повторить.

– Чем мы занимаемся? – внезапно возмущенно восклицает Джулия. – Вот эта хрень – свет и все такое. Во что мы вляпались?

Остальные оборачиваются к ней. В этом освещении она вновь кажется смутным силуэтом с таинственной поляны – причудливая арка, опирающаяся на локоть.

– Я счастлива, – говорит Бекка. – Вот во что вляпалась я.

– Мы же ничего не взрываем. Ничего же ужасного не случится. – Это Холли.

– А откуда ты знаешь? Я не говорю – боже правый, мы выпустили демонов на волю; я просто говорю, что это опасная бредятина. Если бы это работало только на поляне – не вопрос: нечто особенное в особенном месте. Но здесь?

– И что? Если станет совсем уж жутким, мы просто прекратим. В чем проблема-то?

– Да ты что? Просто прекратим? Лени, ты ведь даже не стремилась разогреть ключ, это произошло само собой, потому что ты разволновалась. То же самое с Беккой, когда она в первый раз погасила свет, – все получилось, когда мы ссорились. А если сестра Корнелиус начнет капать мне на мозги, мне просто использовать телекинез и запустить учебником ей в физиономию? Что, конечно, будет страшно забавно, но вряд ли отличная мысль? Или мне теперь постоянно контролировать себя и окончательно впасть в дзен ради того только, чтобы продолжать жить как нормальный человек?

– Говори за себя, – зевает Холли, заворачиваясь в одеяло. – Я и так нормальный человек.

– А я нет, – возражает Бекка. – И не хочу быть нормальной.

– Просто надо привыкнуть, – мягко увещевает Селена. – Тебе ведь и штуки со светом сначала не понравились, правда? А сегодня вечером ты сказала, что это классно.

– Пожалуй, – помолчав, отвечает Джулия, и образ поляны внезапно вспыхивает в сознании. Если бы не Джоанна, она бы вновь достала пальто и вернулась туда, где все чисто и открыто, где нет тревожной и опасной мути. – Вероятно, так.

– Завтра ночью мы опять выберемся туда. И все будет хорошо.

– О господи, – ворчит Джулия, – тогда мне завтра же придется разбираться с этой мымрой Хеффернан. А я так старалась забыть о ней.

– Если она начнет докапываться, – предлагает Холли, – просто силой мысли ухвати ее руку и врежь ей по морде ее собственной ладонью. Что она сделает – нажалуется на тебя?

И они засыпают еще прежде, чем стихает смех.

Дождавшись, пока остальные уснут, Бекка высовывает руку из-под теплого одеяла и тихо выдвигает ящик тумбочки. Вынимает оттуда, одно за другим, телефон, пузырек синих чернил, ластик с воткнутой в него булавкой и салфетку.

Чернила и булавку она стащила в художественной мастерской на следующий день после их клятвы. Бекка задирает пижаму под одеялом, подпирает телефон и направляет свет от экрана себе на живот, прямо под ребрами. Задерживает дыхание, чтоб уж наверняка не шелохнуться, а вовсе не затем, чтоб стерпеть боль, – боль ее совсем не тревожит, прокалывает кожу и втирает чернила. У нее получается все лучше. Уже шесть точек, книзу и чуть внутрь от правого края грудной клетки, настолько крошечные, что заметить можно, только если рассматривать вплотную. Одна для каждого идеального мига жизни: клятва, три первых побега, лампочка и сегодняшняя ночь.

Вот что открылось Бекке с того момента, как началась эта история: реальность – вовсе не то, о чем все твердят. И время тоже. Взрослые вколачивают собственные вехи: звонки – расписание – перемены, – чтобы удержать время, обуздать его, чтобы ты начала верить, будто оно – нечто маленькое и ничтожное, которое соскабливает слой за слоем со всего, что ты любишь, пока ничего не останется; чтобы удержать тебя, не то ты взмоешь ввысь и улетишь, кувыркаясь в водовороте месяцев, скользя сквозь завихрения мерцающих секунд, плеща пригоршни часов в запрокинутое лицо.

Она промокает попавшие мимо точки чернила, плюет на салфетку и трет кожу. Дырочка чуть саднит и пульсирует, приятная успокаивающая боль.

Эти ночи в роще не исчезнут, время не сотрет их. Они вечно будут там, если только Бекка и остальные смогут отыскать путь обратно. Они четверо, спаянные воедино своей клятвой, сильнее любых расписаний и звонков; через десять лет, двадцать, пятьдесят они смогут проскользнуть между всех преград и встретиться на своей поляне, в одну из своих ночей.

Вот для этого нужны татуировки: это указатели – на случай, если ей когда-нибудь понадобится отыскать дорогу домой.

13

Гостиная четвертого года казалась меньше и темнее, чем у третьего. Не только из-за расцветки: холодные зеленые тона вместо теплого оранжевого; с этой стороны здание было закрыто от солнечного света, и в комнате постоянно стоял подводный полумрак, который не могли рассеять лампы под потолком.

Девочки сбились в тесную кучку и тихо перешептывались, лишь компания Холли хранила молчание. Сама Холли сидела на подоконнике, Джулия, прислонившись к нему, рассеянно играла с резинкой для волос, Ребекка и Селена устроились спиной к спине прямо на полу; взгляд у всех отстраненный, устремленный куда-то вдаль, словно читают один и тот же текст, написанный прямо в воздухе. Джоанна, Джемма и Орла уселись вместе на один из диванов, Джоанна что-то быстро и сердито шептала.

Но стоило нам появиться – и все дружно развернулись к двери. Фразы оборвались на полуслове, побледневшие лица застыли.

– Орла, – объявила Конвей, – нам нужно поговорить.

Орла, кажется, еще больше побледнела, насколько я мог различить сквозь жирно намазанный автозагар.

– Со мной? Почему я?

Конвей придержала дверь, пока Орла не поднялась наконец с места и не вышла, озираясь через плечо на подружек испуганно вытаращенными глазами. Ответный взгляд Джоанны был откровенно угрожающим.

– Поговорим в твоей комнате, – предложила Конвей, оглядывая коридор. – Которая из них?

Орла указала в дальний конец.

На этот раз без Хулихен. Конвей доверила мне защищать ее. Добрый знак.

Комната большая, просторная. Четыре кровати, яркие покрывала. Пахнет как в парикмахерской – разогретыми волосами и сразу четырьмя разными дезодорантами. Постеры с певицами и какими-то красавчиками, которых я знать не знаю, все как один с пухлыми губами и такими прическами, которые и втроем-то целый час сооружать придется. Наполовину выдвинутые ящики тумбочек, форма валяется на кроватях и на полу: когда поднялся шум, Орла, Джоанна и Джемма переодевались в домашнее, собирались заняться чем-то, что они там могли делать в свои пару часов свободы перед ужином.

Разбросанная одежда породила во мне прежнее неловкое ощущение, на этот раз более конкретное. Пошел вон. Без явной причины, никаких валяющихся на виду лифчиков, ничего такого, но я чувствовал себя извращенцем, как будто вломился, когда они переодевались, и никак не желал выходить.

– Уютно, – констатировала Конвей, оглядев комнату. – Уютнее, чем у нас в училище, да?

– Уютнее, чем у меня дома, – согласился я. Но это лишь отчасти правда. Мне нравится мое жилище: маленькая квартирка, полупустая пока, потому что лучше накоплю на одну приличную вещь, чем ринусь покупать кучу хлама. Но зато здесь высокие потолки, лепнина, свет, зеленые просторы за окном – на такое мне никогда не накопить. Мои окна смотрят ровно на такой же многоквартирный дом, стоящий так близко, что солнечному свету не пробиться в эту узкую щель.

Не разобрать, где здесь чья кровать, все одинаковое. Единственный ключ – фотографии на тумбочках. У Элисон есть младший брат, у Орлы – куча грузных старших сестер. Джемма ездит верхом. А мамаша Джоанны – точная копия самой Джоанны, только с филлерами.

– Вот, – выдохнула Орла, зависнув в дверях. Она успела сменить школьную форму на светло-розовое худи и розовые джинсовые шорты поверх колготок и стала похожа на зефирину на палочке. – А с Элисон все в порядке?

Мы с Конвей переглянулись. Пожали плечами.

– Со временем наладится, – сказал я. – Сама понимаешь, после такого…

– Но… но ведь мисс Маккенна сказала? Ну, что ей нужно просто принять лекарство от аллергии? Что по правде она ничего такого не видела?

Опять переглядываемся. Орла пытается смотреть на нас обоих одновременно.

– Думаю, – сказала Конвей, – сама Элисон лучше знает, что именно она видела.

Орла потрясенно вылупилась на нас:

– Вы что, правда верите в привидения? – Такого она явно не ожидала.

– Кто сказал про “верить”? – Конвей взяла журнал с тумбочки Джеммы, раскрыла, разглядывая портреты звезд. – Ничего подобного. Мы не верим. Мы знаем. – И, обращаясь ко мне: – Помнишь дело О’Фаррелла?

Я слыхом не слыхивал о деле О’Фаррелла, но понимал, что это Конвей дала мне пас, вроде как перебросила записочку в классе на контрольной. Она хотела напугать Орлу.

Я возмущенно выкатил глаза, помотал головой.

– А что такого? Да ладно тебе. Мы с детективом Мораном вместе расследовали дело О’Фаррелла. Этот парень, в общем, он зверски избивал свою жену…

– Конвей. – Я предостерегающе мотнул подбородком в сторону Орлы.

– Ну что?

– Она еще ребенок.

– Чушь. – Конвей швырнула журнал на кровать Элисон. – Ты еще ребенок?

– Я? – До Орлы дошло. – Э, нет?

– Видишь? – успокоила меня Конвей. – Ну вот, однажды О’Фаррелл колотил свою жену, как обычно, и ее собачка бросилась на него – защищать хозяйку, понятно. Парень вышвырнул собаку из комнаты и затем вернулся к своему занятию…

Я преувеличенно шумно вздохнул, запустил пятерню в волосы. И принялся кружить по комнате, присматриваясь. Скомканные салфетки в мусорной корзине, измазанные чем-то омерзительно розово-оранжевым, в природе такого цвета не существует, исключительно в косметическом бизнесе; сломанная авторучка. Никаких следов книги.

– Но псина скреблась в дверь, выла, лаяла, короче, мешала О’Фарреллу. Он открыл дверь, схватил собаку и размазал ее мозги по стене. А потом прикончил и жену.

– О господи. Фууу.

Телефон Джеммы на тумбочке, телефон Элисон – на ее кровати. Остальных двух не видно, но тумбочка Джоанны приоткрыта на пару дюймов.

– Ничего, если я посмотрю тут? – спросил я Орлу. Не полноценный обыск, это подождет, просто глянуть между делом и заодно еще больше выбить ее из равновесия.

– Э, а вы?.. А вам обязательно надо?.. – Она готова была сказать “нет”, но моя рука была уже на полпути к дверце тумбочки, а ее мозги наполовину заняты баснями Конвей. – Наверное, да. Думаю, нормально, в смысле…

– Спасибо.

Не то чтобы мне нужно было ее разрешение, просто я сейчас добрый полицейский. Я очаровательно улыбнулся, уже копаясь в девичьем имуществе. Орла открыла было рот, но Конвей перехватила ее внимание.

– Явились мы, – показала на нас обоих Конвей, – а О’Фаррелл божится, что это был грабитель. Отлично держался, мы почти поверили. Но потом садимся мы вместе на кухне, допрос под протокол. И каждый раз, как О’Фаррелл начинает гнать пургу насчет мифического грабителя или насчет того, как сильно он любил свою жену, из-за двери раздается странный такой звук.

Тумбочка Джоанны: плойка, косметика, автозагар, айпод, шкатулка с побрякушками. Никаких книг, ни новых, ни старых; телефона нет. Должно быть, забрала с собой.

– Такой вот звук примерно… – Конвей внезапно царапнула ногтями по стене прямо над головой Орлы, резко и жестко. Орла вздрогнула. – В точности будто собака царапается в дверь. И О’Фаррелл все время подпрыгивал от этого. Каждый раз, как услышит, оборачивается, дергается, мысль теряет и все посматривает на нас – мол, вы слышали, да?

– И пот с него лил, – встрял я. – Прямо ручьями. Побледнел. Казалось, его сейчас вывернет.

Настолько легко, что я даже испугался. Как будто мы тренировались месяцами, мы с Конвей, бок о бок ловко проходили на виражах, огибая ухабы этой истории. Гладко как по маслу.

Забавно, только вот ты такой забавы не искал и особо ее не хочешь. Партнер мечты, тот самый, который играет на скрипке и выгуливает рыжего сеттера, – это с ним мы должны были так работать вместе, он и я.

Тумбочка Орлы: плойка, косметика, автозагар, айпод, шкатулка с побрякушками. Телефон. Никаких книжек. Дверцу я оставил открытой.

Орла и не заметила, чем я занимаюсь. Сидела раскрыв рот.

– А собака же умерла? – спросила она.

Конвей сдержалась и не стала закатывать глаза.

– Ну да. Очень даже умерла. Эксперты забрали ее, увезли в морг. В том-то и прикол. Детектив Моран говорит О’Фарреллу: “У вас есть еще одна собака?” О’Фаррелл онемел, только головой мотает.

Тумбочка Элисон: плойка, косметика и так далее, никаких книг, второго телефона нет. Тумбочка Джеммы: все то же самое плюс пузырек с капсулами – какие-то травы, гарантирующие стройность.

– Мы его допрашиваем, а за дверью кто-то все скребется. Мы уже и на деле сосредоточиться не можем, да? Наконец детектив Моран не выдержал. Он вскакивает – и к двери. И тут О’Фаррелл как взовьется. Как заорет на Морана: “Боже, умоляю, не открывайте дверь!”

Круто у нее получалось, у Конвей. Даже атмосфера в комнате изменилась – в темных углах колыхались тени, светлые вспыхивали тревожными бликами. Орла впадала в транс.

– Но было поздно: Моран уже открывал дверь. Глядим мы с ним – коридор пуст. Абсолютно. И тогда О’Фаррелл как начнет кричать.

Большой гардероб вдоль всей стены. Внутри разделен на четыре секции. Забит яркими шмотками.

– Оборачиваемся мы, а О’Фаррелл раскачивается на стуле, руками за горло держится. И хрипит, как будто его убивают. Сначала мы подумали, что он придуривается, ну, чтобы избежать допроса. А потом увидели кровь.

Стон ужаса вырвался у Орлы. Я старался обыскивать ящики, не прикасаясь ко всяким женским штукам. Лучше бы этим занималась Конвей. Там у них еще и тампоны лежали.

– Много крови, капает между пальцами. И вот он уже на полу, брыкается и воет: “Уберите ее от меня! Уберите ее!” Мы с Мораном такие: Что за хрень? Выволокли его на улицу – а что еще делать, думали, свежий воздух поможет. Орать он перестал, но продолжал стонать, за горло держался. Мы отодрали его ладони, и, клянусь, – Конвей в упор уставилась на Орлу, – я насмотрелась по жизни собачьих укусов. Так вот, на горле О’Фаррелла были следы собачьих зубов.

– Он умер? – пролепетала Орла.

– Нет, подштопали его – и вперед.

– Собачка была крошечная, – сказал я, роясь в лифчиках. – Серьезно поранить не могла.

– После того как врач его перевязал, – продолжала Конвей, – О’Фаррелл раскололся. Признался во всем. Когда его уводили в наручниках, он все еще стонал: “Уберите ее от меня! Не подпускайте!” Взрослый мужик, а канючил – слушать стыдно.

– Дело так и не дошло до суда, – добавил я. – Парень угодил в психиатрическую клинику. И до сих пор там.

– Ой, мамочки, – выдохнула Орла, схватившись за сердце.

– Так что, – многозначительно сказала Конвей, – когда Маккенна утверждает, что привидений не существует, вы уж нас простите, если мы посмеемся.

В гардеробе ничего необычного, во всяком случае на первый взгляд. Куча шмоток – эти четверо запросто могли открыть свой собственный аутлет “Аберкромби & Фитч”. В карманах одежды на вешалках тоже пусто.

– Мы не утверждаем, что Элисон действительно видела призрак Криса Харпера, – поддакнул я. – Не стопроцентно.

– О господи, нет, конечно, – поддержала Конвей. – Она вообще могла все выдумать.

– Ну, – я рылся в обуви, – руку-то она не выдумала. – И внизу в гардеробе тоже ничего.

– Ну это да. Но у нее могла быть аллергия и всякое такое, мало ли. – Конвей неубедительно пожала плечами. – Я что хочу сказать – если бы я знала что-нибудь, имеющее отношение к делу Криса, и скрывала это, я не стала бы сегодня вечером выключать свет.

Я набрал номер, с которого пришло сообщение. Все телефоны в комнате молчали. Никаких звонков ни из-под кровати, ни из кучи одежды, которую я не стал перебирать.

– Не хочется признавать, конечно, – я весь передернулся, обернувшись, – но я бы тоже.

Орла нервно озиралась, заметив вдруг и темные углы в комнате, и вечерние тени. Она по-настоящему испугалась.

Конвей со своей байкой попала в самую точку. И Орла не была ее единственной целью. История про страшный призрак собаки, насколько Орла сумеет ее воспроизвести, уже через полчаса облетит весь четвертый год.

– И, к слову. – Подхватив сумку, Конвей плюхнулась на кровать Джоанны, удобно умостившись прямо поверх ее школьной формы. Орла вытаращила глаза, как будто Конвей решилась на неслыханную дерзость. – Ты, возможно, захочешь взглянуть вот на это. Присаживайся. – И похлопала по покрывалу рядом с собой.

Орла аккуратно отодвинула юбку Джоанны и села.

Я захлопнул гардероб, прислонился к нему. Вынул блокнот, одним глазом косясь в сторону двери, за которой мелькали неясные тени.

Конвей вытащила из сумки конверт с вещественными доказательствами и шлепнула его на колени Орле, та даже не успела сообразить, что происходит.

– Ты ведь уже видела ее раньше.

Орла только один взгляд бросила на книжку про Терезу и тут же крепко закусила губу. Судорожно, с шумом втянула носом воздух.

– Сделай одолжение, – миролюбиво предложила Конвей, – не надо убеждать нас, будто ты представления не имеешь, что это такое.

Орла попыталась недоуменно пожать плечами, помотать головой и изобразить невинность – все одновременно. Получилась выразительная судорога.

– Орла. Слушай внимательно. Я не спрашиваю, твое ли это. Нам уже известно, чье. Если ты попытаешься солгать, то лишь огорчишь нас и обозлишь Криса. Ты этого хочешь?

Загнанная в угол между своей глупостью и страхом, Орла нырнула в единственную заметную ей лазейку.

– Это Джоанна!

– Что – Джоанна?

– Ключ. Это Джоанны. Не мой.

Бинго. Наша Орла без разбега, с ходу сдала своих подружек. Раздувающиеся ноздри Конвей подтверждали, что она тоже почуяла запах победы.

– Неважно. Это ваша компания стащила ключ из кабинета медсестры.

– Нет! Клянусь, мы никогда ничего не воровали.

– Тогда откуда он у вас? Хочешь сказать, сестра сама вручила его вам, потому что ни в чем не может отказать таким милым девчонкам?

Физиономию Орлы озарил тонкий лучик ехидной злобы.

– Это Джулия Харт. Или она сама украла, или кто-то из них. А у нас дубликат – в смысле, Джоанне дали дубликат. Не мне.

Не бинго. Все восемь под подозрением насчет записки, теперь все восемь могут оказаться свидетелями. И любая из восьми, не будем исключать возможность, может оказаться убийцей.

– Ну да, – иронически приподняла бровь Конвей, – Джоанна вежливо попросила, и Джулия сказала: “Без проблем, все что угодно для тебя, дорогуша”. Да? Потому что вы, разумеется, близкие подруги?

– Ну, – Орла передернула плечами, – не знаю, меня там не было.

Меня там тоже не было, но я знал. Шантаж: Джоанна застукала Джулию по пути туда или оттуда, делись – или заложим.

– Когда это произошло?

– Ой, давным-давно.

– Когда это давно?

– После Рождества – прошлого Рождества. Я об этом и не вспоминала, о господи, целый год.

– Сколько раз ты им воспользовалась?

На этом месте Орла поняла, что может влипнуть в неприятности.

– Я не брала ключ. Клянусь, не трогала. Богом клянусь.

– Будешь продолжать клясться, даже когда мы найдем на нем отпечатки твоих пальцев?

– Я забирала его из тайника несколько раз или относила обратно. Но это для Джоанны или Джеммы. Не для себя.

– И что, ты ни разу не сбегала из школы?

Орла понурила голову. Попалась.

– Орла, – Конвей грозно нависала над девочкой, – мне что, объяснить тебе еще раз, почему держать рот на замке плохая идея?

Еще одна вспышка ужаса.

– Ну, то есть, я выходила как-то раз. Мы все вчетвером. Встречались с мальчиками из Колма, просто для прикола. (Ага, а еще выпить, выкурить косячок и потискаться.) Но там было так страшно. Ну, в смысле, жуть как темно, я представить не могла, что бывает такая тьма. И все эти шорохи в кустах, какие-то животные, что ли, – парни уверяли, что это крысы, фу. И если бы нас застукали, то выгнали бы из школы. А мальчики… – Она поежилась. – Ну, они были такие придурки, тогда ночью. Отвратительные. Они, они все время…

Парни пытались лезть к девицам, секса хотели. Может, пьяные были. А может, и нет. Неизвестно, чем у них там закончилось. И не наше это дело.

– Так что нет уж, спасибо, не надо мне больше такого. И уж точно одна я никогда не выходила из школы.

– Но Джоанна-то выходила. И Джемма.

Орла, прикусив нижнюю губу, неуверенно хихикнула. Вот и позабыт страх – это же такой пустяк по сравнению с гаденькой сплетней.

– Ага. Но всего несколько раз.

– Они встречались с парнями. С кем?

Пожимает плечами.

– С Крисом? Нет, погоди-ка… – Конвей предостерегающе подняла палец. – Помни: о нем ты точно не хочешь соврать.

Торопливо:

– Да-да. Не с Крисом. И вообще они обязательно рассказали бы, если б с ним.

– А он был тогда с вами на ваших ночных забавах?

Мотает головой.

– Вот так вы с подружками и узнали про Криса и Селену, да? Заметили их ночью в школьном парке? – догадался я.

Орла развернулась ко мне, идиотская улыбка стала еще шире, еще бы – такой момент.

– Джемма их застукала. Там, в парке. Они были… ну прямо оторваться друг от друга не могли. Она сказала, если б постояла там еще минут пять, они бы вообще… – Сдавленный смешок. – Понимаете? Так что они точно встречались. Вы вот говорили: “Да ладно, вы все выдумываете”. Ну мы же не могли вам объяснить, откуда мы знаем? Но мы точно это знали.

Вот он и настал, час ее триумфа.

– Что ж, молодцы вы.

– А когда это было? – спросила Конвей.

– Прошлой весной, кажется? В марте или в апреле. До того, как Криса… ну, вы поняли…

Наши с Конвей взгляды на миг встретились.

– Да уж, мы поняли, – сказала она. – А вы рассказали кому-нибудь, что видели их?

– Мы поговорили с Джулией. Мы такие: “Эй, аллё, ты бы с этим делом разобралась, да?”

– И как? Она разобралась?

– Вроде да.

– Но почему? – Я не мог взять в толк. – Почему вы не хотели, чтобы Селена встречалась с Крисом?

Орла открыла рот, закрыла.

– Потому что. Не хотели, и все.

– Кому-то из ваших он нравился, да? Хотя это нормально.

И вновь эта рабская поза, втягивает голову в плечи. Чего-то она боится больше, чем нас и Криса вместе взятых. Джоанны, точно. Джоанна хотела заполучить Криса.

– Когда в последний раз кто-нибудь из вас выходил ночью? – Конвей постучала пальцем по книге.

– Джемма, примерно за неделю до того ужаса с Крисом. Какой кошмар, да? Мы все прямо такие: “О господи, а что, если это был серийный убийца, и он уже тогда караулил возле школы и запросто мог напасть на нее!”

– И после этого вы не выходили? Никто из вас? Но-но, – предупреждающий палец, – хорошенько подумай, прежде чем соврать.

Орла замотала головой так энергично, что волосы хлестнули по щекам.

– Нет. Клянусь. Никто. После Криса мы и не думали выбираться из школы. Джоанна велела мне достать ключ и выбросить его подальше, и я попыталась, но только вытащила книжку, как – ой, мамочки! – в гостиную вломилась староста. И давай орать: “Что ты тут делаешь?” – потому что это было уже после отбоя, я же не могла рыться на полке, пока все там толкутся? У меня чуть инфаркт не случился. И после того я больше не пыталась.

Конвей скептически приподняла бровь:

– И что, Джоанна нормально к этому отнеслась?

– Ой, что вы, она бы взбесилась! А я ей сказала… – Орла хихикнула, прижав ладошку ко рту. – Я сказала, что все сделала. Все равно же никто не докажет, что это наш ключ, и даже если вдруг… – Тут до нее дошло. – А как вы догадались?

– ДНК, – объяснила Конвей. – Возвращайся в гостиную.

– Селена и Крис… – протянула Конвей, наблюдая, как в дальнем конце коридора за Орлой закрылась дверь гостиной. – Оказывается, не пустой треп.

Новость ее явно не порадовала. И я догадывался почему. Конвей понимала, что эту историю она должна была раскрутить еще год назад.

– Если Орла не врет, – предположил я. – Или Джемма ей соврала.

– Ну да. Хотя не думаю. (Я тоже не думал.) Давай посмотрим, что скажет Селена.

Ничего нам Селена не скажет. Это я чувствовал, равно как и то, что именно ей принадлежит ключевая роль в этой истории. Но она так туго обмотана загадками, что мы ни за что сквозь них не продеремся.

– Нет, не Селена, – заключил я. – Джулия.

Конвей вскинулась было, но передумала – с Орлой-то я оказался прав – и кивнула:

– О’кей. Джулия.

Орла стала центром девчоночьего квохтанья в гостиной: она восседала на диване, прижав руку к груди, будто бы задыхаясь от волнения, и наслаждалась всеобщим вниманием. Судя по взбешенному виду Джоанны, Орла уже созналась, что не выбросила ключ. Компания Холли не двинулась с места, но и они глаз не сводили с Орлы.

Из угла за происходящим наблюдала монахиня – светское платье, плат на голове, бульдожья челюсть. Не мешая девчонкам чесать языками, она бдительно следила, в какую сторону повернет их болтовня. Я сначала удивился, отчего это Маккенна передоверила такую важную функцию, но быстро сообразил. Одни девчонки уже вернулись домой, другие – те, что живут в пансионе, – домой позвонили. Телефон Маккенны в любой момент мог взорваться. И она на боевом дежурстве для принятия экстренных антикризисных мер, если что.

Рано или поздно какой-нибудь взбешенный папаша с мохнатой лапой позвонит нашему начальству. Начальство позвонит О’Келли. О’Келли позвонит Конвей и оторвет ей голову.

– Джулия, – объявила Конвей, игнорируя монахиню, – пойдем.

Джулия встала и вышла. Не оглядываясь на подруг.

Их комната была через две двери от Орлы. То же впечатление – хозяйки торопились: двери тумбочек раскрыты, одежда разбросана в беспорядке. Но на этот раз я мог запросто определить, где тут чье место, не разглядывая фотографии у кровати. Ярко-красное постельное белье, оригинальный постер Max’s Kansas City[11]: Джулия. Винтажное лоскутное одеяло, плакат с каллиграфически написанным от руки стихотворением: Ребекка. Мобиль из скрученных блестящих вилок и ложек, свисающий над кроватью, классное черно-белое фото вроде бы со скалой на фоне серого неба, а приглядишься – профиль старика: Холли. И с Селеной Конвей попала в точку: никаких ловушек снов над кроватью, но зато репродукция средненькой старинной картины – единорог склонился над темным озером при свете луны. Конвей поняла, о чем я думаю. Наши глаза встретились, и тень улыбки, понятной лишь двоим, мелькнула между нами. И это было неожиданно классное чувство.

Джулия повалилась на кровать, подоткнула подушки поудобнее, руки заложила за голову. Вытянула ноги – она была в джинсах и ярко-оранжевой футболке с портретом Патти Смит, волосы распущены, – скрестила лодыжки. Удобно и свободно.

– Ну, валяйте.

В этот раз Конвей обошлась без страшных сказок. Просто выудила из сумки прозрачный пакет для улик и держала его двумя пальцами, покачивая, прямо перед носом Джулии. Ждала и наблюдала. Я раскрыл блокнот.

Джулия тянула паузу, вынуждая Конвей подержать пакет подольше, пока она не прочтет название книги.

– Это намек? В смысле, мне следует быть более добродетельной?

– Нам поискать на ней отпечатки твоих пальцев?

– Вы что, всерьез думаете, я читаю такое перед сном?

– Остроумно. Но больше не шути. Мы спрашиваем, ты отвечаешь – понятно?

Тяжелый вздох.

– Нет, вам не стоит искать на ней мои отпечатки, о’кей, спасибо за вопрос. Я читаю про святых только в тех случаях, когда мне это нужно для сочинения. И даже тогда я выбираю кого-то вроде, типа, не знаю, Жанны д’Арк. А не жеманную нудную мямлю.

– Хотелось бы знать разницу, – хмыкнула Конвей. – В другой раз объяснишь. Внутри этой книжки спрятан ключ от двери, соединяющей пансион и главное здание. Который в прошлом году принадлежал Джоанне и ее компании.

Бровь Джулии слегка дрогнула, но и только.

– Какой ужас. Я в шоке.

– Угу. Орла говорит, что это копия ключа, который имелся у вас.

– Ах эта Орла, – вздохнула Джулия, обращаясь к пространству. – Кто у нас предсказуемая девочка? Ты, Орла! Да, именно ты!

– Ты хочешь сказать, что Орла лжет?

– Представляете? У меня никогда не было ключа от этой двери. Но Джоанна не дура. Она понимает, что тот, у кого такой ключ был, мог выйти из школы в ночь убийства Криса, и вдобавок обладателю ключа грозят очень большие проблемы с Маккенной, вплоть до отчисления. И разумеется, она спешит разделить это удовольствие с другими.

– Джоанна нам ничего не говорила. Это Орла рассказала.

– Еще бы. А Джоанна подталкивала ее в задницу.

– С чего бы Джоанне впутывать вас в неприятности?

– А вы не заметили, что она не самая большая наша фанатка?

– Ну да, – согласилась Конвей. – Заметили. А с чего бы, а?

Джулия пожала плечами:

– Да кого это волнует?

– Нас.

– Ну так спросите Джоанну. Потому что мне пофиг.

– Если бы я бесила кого-то настолько, что он попытался бы выжить меня из школы или даже упечь за решетку, я бы забеспокоилась.

– В этом и разница. Потому что нам наплевать, о чем думает Джоанна. В ее крошечном мозге это само по себе смертный грех.

– То есть не потому, что Селена встречалась с Крисом?

Джулия картинно прижала ладонь ко лбу:

– Бог мой, если я услышу это еще раз, то проткну себе барабанные перепонки. Это сплетни. Даже первоклашки знают, что не надо верить всему, что слышишь, пока нет реальных доказательств. А вы, получается, не в курсе?

– Джемма видела их вместе. Как они целовались.

А вот это застигло Джулию врасплох. Но потом она отрицательно покачала пальчиком:

– He-а. Орла сказала, что Джемма сказала, что видела их. И это не одно и то же.

Конвей привалилась спиной к стене, задумчиво приподняла пакет, стукнула пальцем по краю и наблюдала, как пакет медленно вращается.

– А что скажет Селена, если я оставлю тебя в покое и спрошу ее саму? Ты же знаешь, я не умею любезничать.

Лицо Джулии застыло.

– Она скажет то же самое, что сказала год назад, когда вы ее допрашивали.

– Я бы не стала ручаться. Ты должна была заметить: Селена уже не тот человек, каким была год назад.

В точку. Я видел, как Джулия размышляет, словно суммируя аргументы и прикидывая на невидимых весах. И понял, что она приняла решение.

– Это не Селена встречалась с Крисом. Это Джоанна.

– Ну да, – согласилась Конвей. – Ты говоришь, что она, она говорит, что Селена, а мы с детективом Мораном играем в веселую игру “Давай до утра собирать сплетни”.

– Можете не верить, – пожала плечами Джулия. – Но Джоанна встречалась с Крисом пару месяцев, еще до Рождества. А потом он послал ее куда подальше. Ну а ей это ни фига не понравилось.

Мы с Конвей даже краешком глаза друг на друга не взглянули, незачем. Мотив. Если это правда.

В этом деле столько вранья, за что ни зацепишься – непременно попутно ухватишь пригоршню выдумок.

– Почему же в прошлом году никто ни словом не обмолвился об этом? – сердито выдвинув подбородок, спросила Конвей.

Равнодушное движение плечами.

– Господи, мать твою, Иисусе. – Конвей не шевельнулась, но натянутая струной линия позвоночника демонстрировала, что она готова взвиться от злости, пробив потолок. – Это ведь не то же самое, что донести на курящих в сортире. А расследование убийства. И все дружно решили просто промолчать? Вы что, все дебилы? А?

Джулия томно воздела глаза и ладони к потолку:

– Ну вы че, не поняли, где находитесь? Вот вы узнали, что у Джоанны был ключ, и она первым делом перевела стрелки на меня. А если б кто-нибудь заикнулся про нее и Криса, она сделала бы ровно то же самое: полила дерьмом в отместку и утопила вместе с собой. Кому это надо?

– Так почему ты сейчас все же решила рассказать?

Типичным подростковым движением втянув голову в плечи и ссутулившись, Джулия пробормотала, глядя исподлобья:

– В этом году мы проходили гражданскую ответственность.

Конвей сдержалась. Посмотрела на Джулию примерно так же, как давеча на свой сэндвич.

– Откуда ты знаешь, что они встречались?

– Ну, слышала.

– От кого?

– Господи, да не помню я. Можно подумать, это такая страшная тайна, да ладно.

– То есть слухи, – констатировала Конвей. – А я думала, даже первоклашки знают, что не следует верить всему, что слышишь. Доказательства есть?

Джулия задумчиво соскребла нечто невидимое с рамки своего постера. Вновь что-то прикинула в уме.

– Вообще-то да, – сказала она. – Типа того.

– Ну так поделись.

– Я слышала, что Крис подарил Джоанне телефон. Специальный телефон, чтобы они могли переписываться и никто бы не знал.

– Но зачем?

– Спросите у Джоанны. Это не мои проблемы. А потом, когда он ее бросил, она вроде бы заставила Элисон купить у нее этот телефон. Не стану клясться жизнью матери и все такое, но факт: после прошлого Рождества у Элисон появился новый телефончик. И я почти уверена, что с тех пор она его так и не сменила.

– Новый телефон Элисон? Это и есть твое доказательство?

– У Элисон телефон, которым пользовалась Джоанна для чего-то, что они там с Крисом могли делать по телефону, даже думать об этом не хочу. Ясное дело, она удалила все сообщения после смерти Криса, но разве вы не можете решить эту проблему? Восстановить их как-нибудь?

– Конечно, – сказала Конвей. – Запросто. Как в сериале “C.S.I. Место преступления”. А уроки по гражданской ответственности больше ни о чем не напомнили? Может, еще чем хочешь поделиться?

Джулия задумчиво прижала пальчик к подбородку:

– Знаете, откровенно говоря, ничего не могу припомнить.

– Ага, – кивнула Конвей. – Я поняла. Ну, дай знать, если что. – И распахнула дверь.

Джулия потянулась, соскользнула с кровати.

– Увидимся, – улыбнулась она мне и помахала на прощанье.

Мы смотрели, как Джулия идет по коридору к общей гостиной. Она не обернулась, но, судя по походке, чувствовала наши взгляды. И даже спина ее смеялась над нами.

– Джоанна. – Имя, произнесенное Конвей, рухнуло в тишину, разорвав пространство комнаты. Комната выплюнула его и вновь плотно сомкнулась.

– У нее были средства, возможность и мотив, – согласился я. – Может быть.

– Да, может. Если все сходится. Если Крис бросил Джоанну, это объясняет, почему она так взбесилась из-за его интрижки с Селеной.

– Особенно если он бросил ее ради Селены.

– Это заодно объяснило бы, почему компания Джоанны ненавидит Джулию с подружками.

– Они нас используют, – констатировал я. – Обе группы.

– Точно. Чтобы нагадить друг другу, – Конвей сунула ладони в задние карманы брюк, глядя на то место, где только что сидела Джулия. – Мне не нравится быть игрушкой в руках богатеньких деток.

– Пока они готовы выдать нам то, что мы ищем, – пожал я плечами, – я запросто готов поменяться на то, что нужно им.

– Я бы тоже не возражала. Будь уверена, что мы точно понимаем, чего именно они хотят. И зачем они этого хотят. – Конвей выпрямилась, вынула руки из карманов. – Где телефон Элисон?

– На кровати.

– Я выясню у Элисон, откуда он у нее. А ты пока обыщи здесь все.

От одной только мысли мурашки по коже: остаться тут в одиночестве, а вокруг девочки-подростки и трусики с надписью: МОЖЕТ БЫТЬ. Но Конвей была права: нельзя допустить, чтобы кто-то избавился от телефона Элисон, и уходить из комнаты, не обыскав ее, тоже нельзя.

– Увидимся, – вздохнул я.

– Если вдруг одна из них заявится сюда, пулей мчись в общую гостиную. Там ты будешь в безопасности.

Она не шутила. И здесь тоже была права, но даже общая гостиная не казалась мне таким уж безопасным местом.

Дверь захлопнулась. На миг я почувствовал себя так, словно напарник бросил меня в яме с дерьмом. Напомнил себе на всякий случай: Конвей мне не напарник.

Я снова натянул перчатки и принялся за дело. Телефон Селены валялся на кровати, выпав из кармана блейзера. Телефон Джулии – на тумбочке. Ребеккин – тоже на кровати. Телефона Холли нет.

Я начал с тумбочек. Что-то такое было в разговоре с Джулией. За что-то же я зацепился, и оно засело в голове, только никак не выудить оттуда. Что-то она сказала, мы пропустили, а нужно было держать мертвой хваткой.

Джулия помахала у нас перед носом информацией, как сочной морковкой, поманила, отвлекая, лишь бы мы не допрашивали Селену. Интересно, как далеко она готова была зайти, чтобы защитить Селену или то, что той известно?

Никаких других телефонов в тумбочках. Книги в этой комнате были, а также айподы, расчески и прочая девчачья ерунда, но ничего старинного и никаких страниц с вырезанными словами. Джулия предпочитала детективы, Холли читала “Голодные игры”, Селена добралась до середины “Алисы в Стране чудес”, Ребекка любила греческую мифологию.

И вообще все древнее. Я не знал стихотворения, что висело над ее кроватью, – я вообще, к сожалению, не так здорово разбираюсь в поэзии, как хотел бы, ну, правда, прочел в детстве, что там было в библиотеке, и теперь читаю, если попадется что, – но это стихотворение было, кажется, старинное, шекспировских времен.

Старая дружба

Так воспоем светил предначертанье,

Что даровало счастье тишины

Сердцам, ликующим в блаженном единенье,

Не ведающим ужасов войны.

К чему нам тешить страх? Любовь возвысит

Над суетностью мира торопливой.

И налетевший мрачный вихрь несчастий

Бессилен перед дружбой нерушимой.

Магическою силой мы сокрыты

От происков коварных лиходеев.

Хотя Отец всех зол протянет руки к нам,

Но дружбы он коснуться не посмеет.

Кэтрин Филипс

Детский каллиграфический почерк, ветвистые деревья и олень, вплетенные в буквицы; подростку необходимо всему миру поведать о своей любви, написать о ней на всех стенах. Казалось бы, на меня, взрослого человека, не должно произвести впечатления.

Если бы я смастерил карточку, чтобы вывесить ее в Тайном Месте, то там был бы я, с широкой улыбкой, а вокруг друзья. Обнимаем друг друга за плечи, голова к голове, не разобрать сразу, кто где. Близки, как Холли и ее компания, неразделимы. И подпись: Я и мои друзья.

И в картинке были бы дыры. Вырезанные маникюрными ножницами, аккуратные миниатюрные надрезы, до последнего волоска: запрокинутая голова смеющегося парня; локоть другого, обхвативший мою шею; поднятая, чтобы удержать равновесие, рука третьего – и всё, и нет никого.

Как я сказал, людям я вообще нравлюсь. Серьезно, так всегда было. Куча народу готова дружить со мной. Это вовсе не значит, что я хочу дружить с ними. Немножко сплетен, погонять шары на бильярде, посмотреть футбол – отлично, я за. А вот чего-то большего, из разряда настоящей дружбы, – нет. Не для меня все это.

Зато вполне для этих девчонок. Они ныряли в самую глубину и плавали, как дельфины, нимало не тревожась. К чему нам тешить страх? Ничто не могло причинить им боль, ничто не имело ровным счетом никакого значения, пока они были друг у друга.

Ветерок с тихим шорохом колыхнул шторы. Я достал телефон, набрал номер, с которого мне пришло сообщение. Ни ответа, ни звонка. Их телефоны лежали на месте, с темными экранами.

Носок под кроватью Холли, скрипичный футляр – под кроватью Ребекки, больше ничего. Я перешел к гардеробу. Успел по пояс зарыться в футболки и блузки, когда почувствовал движение – где-то за моей спиной, в коридоре. Что-то изменилось в пространстве, в самой структуре его. В дверной щели мелькнуло нечто.

Я замер. Тишина.

Вытащил руки из-под вороха одежды и обернулся, легко и безмятежно, просто еще разок посмотреть на стихи Ребекки; не глядя в сторону двери, ничего такого. Но краем глаза заметил в нижней части щели темное пятно. За дверью кто-то стоял.

Я вынул телефон, рассеянно прошелся по комнате. Прислонился к стене у двери, вне зоны видимости. Подождал.

Из коридора не донеслось ни единого шороха.

Я потянулся к ручке и одним решительным движением распахнул дверь. Никого.

14

Дискотека в День святого Валентина. Две сотни старшеклассников из Килды и Колма, чисто выбритые, вычищенные и выщипанные, украшенные косметикой всех видов и расцветок, разодетые в свои выстраданные, мучительно обдуманные лучшие наряды, переполненные гормонами и пахнущие сотней разных дезодорантов, набились в актовый зал школы Святой Килды. Тут и там поблескивают экраны телефонов – одни снимают, как другие снимают друг друга. Крису Харперу – вон он, в самом центре толпы, в красной рубашке, дурачится и толкается с друзьями в попытках привлечь внимание девчонок – остается жить три месяца, неделю и один день.

Еще только половина девятого, а Джулии уже скучно. Они с подругами держатся вместе даже на танцполе, дружно игнорируя все “гы-гы-боже-мой”, которые Джоанна с компанией исторгают по поводу джинсов Бекки. Холли и Бекка обожают танцевать, так что они веселятся по полной, Селене вроде тоже неплохо, но Джулия уже подумывает, не пора ли изобразить страшные менструальные боли и сбежать. Из колонок несется что-то про любовь, отполированное до глянцевого блеска, Джастин Бибер или Майли Сайрус, что-то такое с виду приличное, но пропитанное скрытой сексуальностью. Сверкают красные и розовые огни. Организаторы – прилизанные отличницы, которые уже печатают первые строчки в своих резюме, – украсили стены ажурными бумажными сердечками, гирляндами и чем там еще в понятно какой цветовой гамме. Атмосфера сочится нарочитой романтикой, но у дверей бдят двое учителей – на случай, если какая-нибудь парочка решит ускользнуть из зала и совершить откровенное непотребство прямо в ближайшем классе, а уж если у кого-нибудь хватит дерзости затеять медленный танец – например, потому что заиграла медленная песня, – чокнутая сестра Корнелиус тотчас охладит их пыл, обрызгав из огнетушителя со святой водой.

Все, кроме организаторов, украдкой поглядывают на дверь. Обычно днем, задолго до начала танцев, ребята из Колма проходят по дороге мимо забора Килды и забрасывают в кусты выпивку, с тем чтобы достать ее, как только удастся выбраться из зала. На следующий день девчонки собирают всё, что там осталось, и с удовольствием бухают в своих спальнях. Так повелось настолько давно, что Джулия искренне не понимает, как они до сих пор не догадались, особенно учитывая, что две учительницы сами закончили Святую Килду и, по идее, должны быть знакомы с традицией по собственному опыту. Мисс Лонг и мисс Ноутон, конечно, выглядят так, будто родились сорокалетними училками ирландского в 1952 году и с того момента не изменились ни капли, сохранив в первозданном виде даже омерзительные телесные колготки, – наверное, воспоминания о юности полностью стерлись из их памяти, хотя совсем недавно Джулии подумалось, что все, возможно, несколько сложней. Может, мисс Лонг и мисс Ноутон всего на девяносто девять процентов унылые училки, а где-то в глубине души скрывается тот самый единственный процент пятнадцатилетних девчонок, безуспешно пытающихся не хихикать, выпив глоток виски. Может, это как раз один из тех секретов, которые хранят взрослые, – сколько прошлого остается с тобой на всю жизнь, невидимое для окружающих. Ну или они были такими лузерами в школе, что про кусты с выпивкой даже не слышали.

Джулия танцует на автопилоте, но внимательно следит, когда поднимает руки, не появилось ли в подмышках темных пятен. В прошлом году ей понравились танцы в Валентинов день. Ну, может, “понравились” не совсем то слово, но показались довольно значительным событием. В прошлом году она была как на лезвии ножа, аж дух захватывало от важности момента. Думала, что и в этом году будет так же, но оказалось, что дискотека гораздо менее увлекательна, чем ковыряние в носу. Это раздражает. Почти все, чем ей приходится заниматься каждый день, абсолютно бессмысленно, но никто хотя бы не ждет, что она будет получать от этого удовольствие.

– Сейчас вернусь, – кричит она остальным, отпивает из воображаемого стакана и пытается выбраться с танцпола.

Приходится продираться через толпу. От танцев, огней и столпотворения все страшно потеют. У Джоанны Хеффернан уже потек макияж, что, впрочем, неудивительно, учитывая, как густо она накрашена; это, кажется, совершенно не волнует Ошина О’Донована, который пытается запустить руку под платье Джоанны и злится, потому что платье – сложная конструкция, а Ошин тупой как хрен знает что.

– Да блин, отвали, розовая, – рычит Джоанна, когда Джулия проскальзывает мимо нее, стараясь не задеть ни молекулы затянутой во что-то дизайнерское задницы Джоанны.

– Мечтай дальше, – отвечает Джулия, наступая Джоанне на пятку. – Ой.

У дальней стены зала расположен длинный стол, уставленный бумажными стаканчиками с купидонами. Стаканчики окружают большую пластиковую чашу для пунша. Сам пунш кислотно-розового цвета, как детская микстура. Джулия берет себе стакан. Водянистый сиропчик с красителем.

Неподалеку от стола стоит, привалившись к стене, Финн Кэрролл. Финн и Джулия знакомы, ну вроде как, по кружку дебатов; заметив ее, он приветственно жестикулирует стаканом и кричит что-то неразборчивое. У Финна ярко-рыжие волосы, довольно длинные, завивающиеся свободными кудрями у шеи, и он умный. Для большинства мальчишек такое сочетание означало бы социальную смерть, но у Финна, несмотря на цвет волос, почти нет веснушек, он недурно играет в регби и растет быстрей большинства одноклассников, так что ему всё прощают.

– Что? – пытается переспросить Джулия.

Финн наклоняется к ней и кричит:

– Не пей пунш! Полное говно.

– Как раз к музыке! – кричит Джулия в ответ.

– Это просто оскорбительно. “Они же подростки, так что должны любить какую-нибудь популярную хрень”. Им даже в голову не приходит, что у нас может быть вкус.

– Надо было подрубиться к колонкам. (Финн разбирается в электронике. В прошлом году он подключил к батарейке лягушку в кабинете биологии, так что когда Грэм Куинн начал ее резать, она прыгнула, а Грэм полетел со стула вверх тормашками. Джулия уважает такие шутки.) Или хотя бы принести что-то острое – проткнуть себе барабанные перепонки.

– Не хочешь проверить, можно ли смыться отсюда? – предлагает Финн, подобравшись достаточно близко, чтобы уже не орать.

Для парня из Колма Финн вполне ничего, Джулия была бы не прочь нормально поговорить с ним. Есть надежда, что как раз он справится с этим, не пытаясь засунуть язык ей в горло, и ей как-то не верится, что он будет хвастать перед дружками дикими сексуальными похождениями в кустах. Хотя кто-нибудь наверняка заметит, что они исчезли, и слухи все равно пойдут.

– Не, – отвечает она.

– У меня там припрятано немного виски.

– Ненавижу виски.

– Ну еще чего-нибудь найдем. Там в кустах целый бар, выбирай что хочешь.

Цветные огни раскрашивают смеющееся лицо Финна. Джулия вдруг понимает, и от этого аж дух захватывает, что ей, в общем-то, плевать на слухи.

Она бросает взгляд на остальных: по-прежнему танцуют. Бекка вытянула руки в стороны и крутится на месте, запрокинув голову, смеется. Сейчас у нее закружится голова и она запутается в собственных ногах.

– Держись рядом, – командует Джулия Финну и идет к дверям зала, стараясь не привлекать внимания. – И когда я скажу “пошел”, шевели конечностями.

Кубический силуэт мрачной сестры Корнелиус почти закупоривает дверной проем; на другом конце зала мисс Лонг отлепляет Маркуса Уайли от Клионы, которая, похоже, не может определиться, кого из них в данный момент ненавидит сильнее.

Сестра Корнелиус смотрит на Джулию и Финна с откровенным подозрением. Джулия улыбается.

– Чудесный пунш, – восклицает она, поднимая стакан.

Сестра Корнелиус еще больше настораживается.

Джулия ставит стакан на подоконник. Краем глаза она замечает Финна, который, судя по всему, схватывает на лету, потому что повторяет ее движение.

Бекка предсказуемо падает. Сестра Корнелиус с видом озверевшего миссионера срывается в глубину зала, расталкивая танцующих, – видимо, допросить Бекку, заставить ее подышать в трубочку и проверить на Молодежные Наркотики. Холли с ней разберется, без проблем. Взрослые безоговорочно верят Холли – то ли из-за работы ее папы, то ли потому что она всегда врет с такой глубокой, убежденной искренностью.

– Пошел, – командует Джулия и выскальзывает за дверь. Секундой позже за спиной раздается грохот, но она не оборачивается, пока не оказывается в коридоре, потом в темном кабинете математики, а неразборчивое эхо шагов за спиной не превращается в Финна, ворвавшегося в класс следом за ней.

Полоски лунного света, пробивающиеся через окно, путаются в спинках стульев и ножках парт. Музыка превратилась в далекое истерическое постукивание и писк, как будто кто-то запер в ящике крошечную Рианну.

– Круто, – выдыхает Джулия. – Дверь закрой.

– Твою мать! – Финн стукается лодыжкой об стул.

– Тсс! Тебя заметили?

– Вроде нет.

Джулия отодвигает щеколду на окне, лунный свет заливает ее стремительно движущиеся пальцы.

– По территории наверняка кто-то ходит, – говорит Финн. – По крайней мере, у нас всегда так.

– Знаю. Заткнись и не высовывайся. Хочешь, чтоб тебя заметили?

Они ждут, прижавшись спиной к стене, одним глазом приглядывая за раскинувшимся прямо под окном газоном, другим – за дверью класса. На спинке стула висит забытый кем-то форменный свитер. Джулия хватает его и натягивает поверх своего платья в горошек. Нельзя сказать, что он ее украсил – великоват и с заметными выпуклостями от объемных грудей, – но в нем тепло, а уличный холод ощущается даже через окно. Финн застегивает худи.

Сначала из-за угла появляются скользящие по земле тени. Сестра Вероника и отец Найалл из Колма идут рука об руку, осматривая дюйм за дюймом все возможные укрытия.

Когда они скрываются из виду, Джулия считает до двадцати, чтоб дать им время зайти за угол флигеля монахинь, еще до десяти на случай, если они задержались, осматривая что-нибудь, и еще до десяти просто на всякий случай. Потом распахивает окно, седлает подоконник, перекидывает ноги и соскальзывает на траву одним движением, таким плавным, что Финн наверняка догадался бы, что ей это не впервой, если бы не был так занят. Она слышит, как он приземляется у нее за спиной, и срывается с места; она бежит легко и быстро к парку, в ушах все еще звон от музыки, а звезды мерцают в ритме ее шагов.

Красные, розовые и белые огни вырисовывают загадочные узоры, как зашифрованные сигналы, которые проносятся перед глазами так быстро, что понять их невозможно. Ритм, от которого дрожат и пол, и стены, и кости танцующих, пульсирующий, как электрический разряд, перескакивающий с одной поднятой руки на другую, по всему залу, ни на секунду не останавливаясь, все дальше, и дальше, и дальше.

Селена танцевала слишком долго. Переливающиеся огоньки теперь кажутся ей одурманенными и бесконечно одинокими живыми существами. Селена как будто плавится по краям, все больше размывается та грань, за которой она сама исчезает и начинается что-то другое. У стола с пуншем Крис Харпер запрокидывает голову, чтобы глотнуть из стакана, и Селена почти чувствует вкус пунша; кто-то толкает ее в бедро, и она не понимает, кому больно, ей самой или тому, кто толкнул, а взмывающие вверх руки Бекки кажутся ее собственными руками. Она понимает, что пора остановиться.

– Ты в порядке? – кричит Холли, не сбиваясь с ритма.

– Пить, – кричит в ответ Селена, указывая на стол. Холли кивает и возвращается к отработке новых танцевальных выкрутасов. Бекка подпрыгивает на месте. Джулия куда-то делась, ускользнула, и Селена ощущает странную пустоту там, где она была. Равновесие мира нарушается. Селена аккуратно переставляет ноги, проверяя, ее ли это ступни касаются пола. Напоминает себе: День святого Валентина, дискотека.

Пунш на вкус какой-то неправильный, травянисто-прохладный, как давно прошедшие летние дни, когда она бегала босиком по улице, – вкус совсем не подходит к темному пульсирующему беспорядку танцевального зала. Селена прислоняется к стене и старается думать о чем-нибудь весомом, непоколебимом. Периодическая таблица. Спряжение ирландских глаголов. Музыка звучит тише, но все равно мешает. Хочется заткнуть уши пальцами, но руки, кажется, принадлежат вовсе не ей, и поднимать их к ушам слишком сложно.

– Привет, – говорит кто-то рядом.

Крис Харпер. Совсем недавно это удивило бы Селену – Крис Харпер суперкрут, а она нет; кажется, она с ним вообще ни разу не разговаривала. Но в последние несколько месяцев жизнь изменилась, стала густой и сочной, насыщенной и хмельной, обрела диковинные черты, которые и понимать-то не нужно. И теперь она готова к странному.

– Привет, – отвечает она.

– Красивое платье, – продолжает Крис.

– Спасибо, – отвечает Селена, глядя на платье, чтобы припомнить, о чем это он. Платье ее смущает. Она тихонько произносит: “2013”.

– А? – спрашивает Крис.

Блин.

– Ничего.

Крис внимательно смотрит на нее.

– Ты в порядке? – спрашивает он и, словно решив, что у нее голова закружилась, берет ее за руку, прежде чем она успевает отодвинуться.

Мир внезапно проясняется, яркие цвета и четкие контуры. Селена опять чувствует свои ноги, которые отчаянно покалывает, как будто они затекли. И холодок от застежки-молнии, сбегающей по спине тонкой точной линией. Она смотрит прямо в глаза Криса, карие даже в полумраке, но почему-то видит и весь остальной зал, и цветные огоньки вовсе никакие не сигналы, и совсем они не одинокие существа, а просто лампочки, и она в жизни не видела такого яркого красного, и розового, и белого. Весь зал становится вещественным, твердым, настоящим, вибрирующим от своей материальности. А Крис – разноцветные блики играют в его волосах, оттеняют красную рубашку и подчеркивают маленькую складку между бровей – самое настоящее, что она когда-либо видела.

– Да, – отвечает она. – Все нормально.

– Точно?

– Абсолютно.

Крис убирает руку с ее запястья, и ясность сразу пропадает. Зал опять становится дерганым и беспорядочным. Но сама она по-прежнему чувствует себя настоящей, по телу разливается тепло, и Крис тоже остается настоящим.

– Мне показалось… – начинает он.

Он смотрит на нее так, как будто видит в первый раз, как будто тень случившегося накрыла и его.

– Ты вроде бы…

Селена улыбается ему и успокаивает:

– Просто странно себя почувствовала, на секунду. Все уже в порядке.

– Там какая-то девчонка в обморок упала, ты видела? Тут жуткая духота.

– Поэтому ты не танцуешь?

– Уже закончил. Решил понаблюдать немного. – Крис делает глоток пунша и морщится.

Селена не отодвигается. Его ладонь словно оставила у нее на руке след, который переливается красным и золотым, парит в темноте. Ей хочется подольше поговорить с ним.

– Вы с ней подруги, да? – спрашивает Крис.

Он указывает на Бекку. Бекка танцует, как восьмилетний ребенок, причем ребенок, который и для своего возраста ничего в жизни не видел – ни одного музыкального клипа, например; она не трясет задом, не вертит бедрами, просто танцует как хочет, будто ей никогда не показывали, как это правильно делать, танцует просто для своего удовольствия.

– Ага, – говорит Селена и улыбается: Бекка выглядит абсолютно счастливой. А вот Холли – нет, потому что рядом с ней танцует Маркус Уайли и все пытается прижаться к ее заду.

– А почему она так одета?

На Бекке джинсы и маечка на лямках с кружевом, волосы заплетены в длинную косу.

– Ей так нравится, – объясняет Селена. – Она не любит платья.

– Она что, лесбиянка?

Селена на секунду задумывается.

– Да вроде нет.

Маркус Уайли все еще пытается прижаться к Холли. Та прекращает танцевать, поворачивается и что-то ему выговаривает, коротко и зло. У Маркуса отвисает челюсть, и он стоит, моргая, пока Холли не уточняет жестом “пошел вон”; тогда он, пританцовывая, удаляется, старательно делая вид, что просто решил отойти по делу, и судорожно озираясь, не заметили ли дружки его фиаско. Холли протягивает руки Бекке, и они кружатся вместе, теперь обе выглядят абсолютно счастливыми. Селена почти готова рассмеяться во весь голос.

– Надо было с ней поговорить, – продолжает Крис. – Сказать ей, чтоб оделась нормально. Ну или хотя бы как ты.

– Зачем?

– Затем что смотри, – и кивает на Джоанну, которая извивается под музыку и что-то бормочет на ухо Орле. Обе пялятся на Бекку и Холли, ухмыляясь. – Они же ее поливают грязью.

– А тебе-то что? – спрашивает Селена.

Она не злится, ей правда интересно – она была уверена, что Крис даже не подозревает о существовании Бекки, – но Крис все равно отвечает резко:

– Нет, я в нее не втюрился! Господи.

– Ладно, – успокаивает его Селена.

Крис не отводит взгляда от танцпола. Он что-то говорит, но диджей как раз включил басы помощнее, и Селена ничего не слышит.

– Что? – кричит она.

– Говорю, она похожа на мою сестру. – Диджей добавляет еще громкости, теперь музыка грохочет, как землетрясение. – О черт! – кричит Крис, с неожиданным раздражением дернув головой. – Да что ж такое!

Их заметила Джоанна; она поспешно отводит глаза, поняв, что Селена смотрит на нее, но по кислой мине понятно, что барышня недовольна. Селена кричит:

– Давай выйдем!

Крис смотрит на нее, стараясь понять, имеет ли она в виду то, что большинство девчонок на ее месте. Селена не представляет, как объяснить свои намерения, так что даже не пытается.

– Как? – спрашивает он наконец.

– Просто попросим.

Он смотрит на нее как на чокнутую, но все же скорее одобрительно.

– Раз уж мы не собираемся ничего такого делать, – объясняет Селена, – то интимной обстановки нам не надо, просто чтоб тихо было. Посидим за дверью. Это они, может, и разрешат.

Крис ошеломлен, причем сразу по нескольким причинам. Селена ждет, но, когда он так и не выдвигает никаких возражений, продолжает:

– Пойдем. – И направляется к выходу.

В иное время на них бы уже пялился весь зал, но Фергус Махон только что пролил пунш за шиворот Гаррету Нелигану, а Гаррет Нелиган бросился на него с кулаками, и они вместе упали на Барбару О’Малли, которая последние две недели рассказывала всем подряд, что у нее платье от Роксанды Какой-то-там, и теперь она визжит во весь голос. Крис и Селена превратились в невидимок.

Как будто им что-то помогает, расчищает дорогу, даже в дверях. Если бы их встретила сестра Корнелиус, шансов бы не было никаких – даже не будь Корнелиус сумасшедшей, в этом году монахиням достаточно разок взглянуть на Селену, и их сразу обуревает желание ее запереть, ради благополучия то ли парней, то ли ее самой, то ли вообще из общих соображений морали, этого они и сами, скорей всего, не знают, – но на страже стоит мисс Лонг, а сестра Корнелиус занята, орет на Фергуса и Гаррета.

– Мисс Лонг, – перекрикивает шум Селена, – можно нам выйти посидеть на лестнице?

– Нет, конечно, – рассеянно отвечает мисс Лонг, внимание которой сосредоточено на Аннализе Фитцпатрик и Кене О’Райли, прижавшихся друг к другу в уголке, да так, что одну из рук Кена почему-то не видно.

– Мы просто посидим прямо тут, снаружи. Внизу лестницы, чтоб вы нас видели. Мы просто хотим поговорить.

– Поговорите здесь.

– Не можем, тут слишком громко, и… – Селена обводит руками огни, танцующих и все остальное. – А мы хотим нормально поговорить.

Мисс Лонг отводит взгляд от Аннализы и Кена. Скептически осматривает Криса и Селену.

– Нормально, значит, – повторяет она.

Что-то заставляет Селену ей улыбнуться неожиданно широкой улыбкой, искренней и сияющей. Она вовсе не собиралась, это случилось само собой, ни с того ни с сего, но странное покалывание в груди подтверждает, что происходит нечто необыкновенное.

Мисс Лонг даже почти готова улыбнуться в ответ. Но лишь крепче сжимает губы.

– Ладно уж, – соглашается она. – Внизу лестницы. Буду проверять каждые тридцать секунд, и если вдруг вас там не окажется или вы посмеете даже хотя бы держаться за руки, у обоих будут очень большие неприятности. Такие, что вы и представить себе не можете. Ясно?

Селена и Крис истово кивают.

– То-то же, – бросает мисс Лонг, одним глазом следя за сестрой Корнелиус. – Идите. Быстро.

И когда она отворачивается, в ее глазах отражается совсем другой зал, полный клубнично-сладкого блеска, радости и звонких “быть может”. Селена, проскальзывая в дверь, понимает, что разрешение получили вовсе не они с Крисом, а какой-то пылкий мальчишка с сияющим лицом, с какого-то полузабытого школьного вечера много десятилетий назад.

15

Конвей распахнула дверь с таким грохотом, что я подскочил в воздух, судорожно отдернув руки от гардероба, будто занимался каким-то непотребством. Судя по ехидной улыбочке, она все заметила.

Швырнула свою сумку на кровать Ребекки:

– Как тут у тебя?

– Пусто. У Джулии на ее полке в дальнем углу полпачки сигарет и зажигалка, завернутые в шарф. И все.

– Хорошие девочки, – процедила Конвей, и это не было похоже на комплимент. Она рыскала по комнате, разглядывала фотографии в рамках, стоявшие на тумбочках. А может, проверяла, достаточно ли тщательно здесь все обыскано. – Никто из них не заходил? Поболтать, соблазнить, что угодно?

Я не стал рассказывать про тень за дверью – наверное, из-за ее усмешки. Или потому что и сам не был уверен, не померещилось ли.

– Нет.

– Появятся еще. Чем дольше они предоставлены сами себе, тем больше себя накручивают. Я подслушала около гостиной: они на пределе, настоящее осиное гнездо. Подождем еще чуток, и кто-нибудь расколется.

Я сунул на место в гардероб футляр от флейты Селены, закрыл дверцу.

– Как дела у Элисон?

– Заныкалась в изоляторе, – фыркнула Конвей. – Типа помирает, как в финале мыльной оперы. Слабенький голосок и все такое. Развлекается вовсю. Рука почти прошла, пятно еще видно, но волдыри пропали. Я думаю, ее уже сейчас вполне могли бы отпустить, но Маккенна хочет дождаться, пока пятно исчезнет окончательно, чтобы остальные на него не пялились.

Она вытащила из тумбочки Холли книжку, быстро пролистала, кинула на место.

– Я спросила, не Джоанна ли вбила ей в голову эту хрень, но, услышав имя Криса, она тут же заткнулась и таращилась на меня бедной крошкой. Хотя чего ее винить: Маккенна и Арнольд торчали тут же, готовые волком вцепиться, если что им не по нраву. Я и отвалила.

– А что с телефоном?

Конвей триумфально вскинула подбородок. Торжество ей было к лицу. Она извлекла из своей торбы новый пакет для улик. Телефон, который я видел на кровати Элисон, перламутрово-розовый, помещается в девичьей ладошке, изящная серебряная подвеска. Крис умел выбирать подарки.

– Элисон получила его от Джоанны. Не хотела признаваться, пыталась юлить, прикидывалась, что ей дурно. Я не купилась, продолжала давить, и в итоге она все выложила. Джоанна продала ей телефон сразу после Рождества, больше года назад. Шестьдесят фунтов с нее содрала, жадная сучка.

Конвей вернула телефон в сумку и принялась вновь наматывать круги по комнате. Ликование иссякло.

– Но это и все, что удалось выжать из Элисон. Когда я начала спрашивать, откуда у Джоанны этот телефон и с чего вдруг она решила его продавать, Элисон завыла: “Я не знаю ничего, не знаю, у меня болит рука, меня тошнит, голова кружится… Можно воды?” Дебильным гелиевым голоском. Какого черта вообще! Что, парни действительно считают его сексуальным?

– Никогда не задумывался, – сказал я. Конвей кружила по комнате. Нервная, напряженная как натянутая струна. Я держался ближе к стене, чтобы не попадаться ей на пути. – Я, во всяком случае, не считаю.

– С трудом сдержалась, чтоб не дать ей по губам. На телефоне ничего не оставалось, когда он попал ей в руки, ни эсэмэсок, ни списка вызовов, Джоанна все удалила перед продажей. Оно и к лучшему. Элисон не стала менять сим-карту на свою. Когда она купила этот телефон, на ее старом как раз кончились деньги, а на Джоаннином оставалось еще двадцать с чем-то евро, поэтому Элисон просто начала пользоваться номером Джоанны, а свой старый выкинула. Значит, нам не нужно отслеживать этот номер, выпрашивать у оператора записи звонков и прочее, у нас уже все есть. В прошлом году мы с Костелло получили записи звонков половины школы, включая Элисон. Я уже связалась с Софи, она пришлет их мне с минуты на минуту.

– Погоди-ка. Ты, кажется, говорила, что ни у кого из девиц не было телефона Криса?

– Так и есть. Но если Крис дал Джоанне этот телефон, – Конвей мимоходом похлопала по сумке, – для тайной связи, значит, он опасался, что в их обычных телефонах кто-нибудь будет копаться. Верно?

– Подростки любопытны.

– Подростки, родители, учителя, кто угодно. Люди любят совать нос в чужие дела. И если Крис хотел избежать этого и у него была куча денег, как говорила Джулия? Зуб даю, он тоже обзавелся специальным телефоном для связи с девицами. Проверим телефон Джоанны, – еще одно похлопывание по сумке, более выразительное, – и, держу пари, обнаружим номер, появившийся за пару месяцев до Рождества, и кучу звонков с него и на него.

– А потом проверим, – продолжил я, – не связан ли этот тайный номер Криса с тем, с которого мне сегодня пришло сообщение. Если он использовал этот способ с одной девицей, велика вероятность, что и с другими тоже. И если Селена действительно встречалась с ним, то где-то, возможно, лежит и ее запасной телефон.

– Мы проверим тайный номер Криса, его связь со всеми. Я знала, еще год назад знала, что быть такого не может, чтобы он не взял с собой телефон. Эта молодежь, они без своих гаджетов даже в сортир не ходят. Я должна была – о черт! – Жесткий удар об угол кровати Ребекки; больно, наверное, но Конвей продолжила нарезать круги как ни в чем не бывало. – Я должна была, мать его, знать.

Осторожнее. Даже тень сочувствия – ты не могла знать, этого никто знать не мог, – и меня разнесут в клочья.

– Если Джоанна – наш клиент, – сказал я, – у нее были очень серьезные причины забрать телефон Криса с его тела. Телефон связывал ее с убитым.

Конвей выдвинула ящик шкафа, разворошила аккуратные стопки трусиков.

– Ясен пень. И сейчас он уже ржавеет на какой-нибудь свалке. Мы никак не сможем доказать, что у Криса вообще был с собой телефон. Покажем Джоанне записи, она скажет, что писала приятелю, с которым познакомилась в интернете, или хрен его знает, что еще скажет. И мы ничего с этим не сможем сделать.

– Если только не обнаружим еще кого-нибудь, с кем Крис общался с тайного номера. И не вынудим ее заговорить.

– Точняк, – коротко и резко хохотнула Конвей. – Ага, вынудим заговорить. Запросто, раз – и все. Вот с этим делом с самого начала так.

– Но попробовать все же стоит.

Конвей с грохотом задвинула ящик с разворошенными шмотками.

– Блин, вот ты долбаный лучик света и добра! Работаю прямо как в паре с сопливой Поллианной[12]…

– А что мне говорить? “А, к дьяволу, все равно ничего не выходит, валим домой”? Так?

– А что, похоже, что я сваливаю? Никуда я не собираюсь. Но если мне придется выслушивать твои дебильные оптимистичные призывы, богом клянусь…

Мы сверлили друг друга взглядами; разъяренное лицо Конвей и ее указательный палец вплотную ко мне, а я так и стоял у стены и даже отодвинуться не мог, если бы захотел. Мы реально готовы были сцепиться всерьез, только что не кинуться в драку.

Я не люблю скандалить, особенно с людьми, от которых зависит моя карьера, даже когда оно того стоит. И уж точно не стану делать это из-за всякой фигни.

– Лучше бы на моем месте был Костелло, да? Унылый депрессивный козел? И чем бы это тебе помогло?

– Закрой свой…

Жужжание из кармана ее пиджака. Сообщение.

Она стремительно отодвинулась, сунула руку в карман.

– Это Софи. Записи с телефона Джоанны. Наконец-то.

Она торопливо жала на кнопки, ждала, пока загрузится, нервно дергала коленом.

Сердце трепетало. Я не двигался с места, готовясь услышать “Вали домой, твою мать”.

Конвей нетерпеливо вскинула голову:

– Что ты там застрял? Иди посмотри.

Я целую секунду соображал, что стычка закончена, обошлось.

Перевел дыхание, встал с ней плечом к плечу. Она чуть повернула телефон, чтобы мне видно было экран.

Вот оно. Октябрь, ноябрь, полтора года назад: один номер повторяется раз за разом.

Никаких звонков, только СМС. Сообщение с нового номера, сообщение на этот номер, входящее изображение, еще входящее, еще, еще, еще, исходящее. Крис настойчив, Джоанна играет в холодность.

Первая неделя декабря, схема меняется. Сообщение на новый номер, еще, еще, опять исходящее, и еще, и еще. Крис не реагирует, Джоанна настаивает, Крис прекращает общение. Позже, когда она все-таки сдается, вообще ничего.

В конце коридора послышался скрип тележки, звяканье посуды, манящий запах цыпленка с грибами – у меня слюнки потекли. Принесли ужин – воображение нарисовало фартук в рюшечках – в гостиную четвертого года. Маккенна не могла допустить, чтобы они пошли в столовую и слухи и паника распространились по школе, подобно гриппу; невозможно позволить им бесконтрольно болтать без надзора монахинь. Она держала девчонок в загоне, так безопаснее и всё под контролем.

До середины января в записях пауза. А потом месиво из других номеров, звонки и эсэмэски, входящие и исходящие. От номера Криса – ни следа. Обычная картина, такого и ждешь от нормального девчачьего телефона; от Элисон.

– Ну Софи, ну, мать твою, умница, – восхитилась Конвей. – Мы сделаем запрос оператору, проверим, кому этот номер… – Она замерла. – Погоди-ка. Два девять три… – Она щелкнула пальцами, не отрывая взгляда от экрана. – Твой телефон. Покажи мне то сообщение.

Показал.

Торжество вновь высоко подняло голову Конвей, в ее профиле даже появилось что-то античное.

– Ну вот. Я знала, что уже видела этот номер. – Она продемонстрировала два телефона, рядом. – Взгляни.

Вот это память. Она права. Номер, с которого мне подсказали, где искать ключ, – это тот же номер, с которым флиртовала Джоанна.

– Твою мать, – не удержался я. – Не догоняю.

– Я тоже.

– То есть выходит, либо у Криса был тайный роман вовсе не с Джоанной, а с одной из оставшихся семи…

Конвей покачала головой:

– Нет. Разрыв объяснял бы взаимную ненависть двух компаний, да, но мы бы стопудово обнаружили хоть малейший намек. Сплетни, слухи, сама Джоанна выложила бы что-нибудь вроде “Такая-то – мерзкая лесбиянка, домогалась моего роскошного тела”, что угодно, лишь бы смешать с грязью свою бывшую. Нет, не выходит.

– …Либо кто-то другой отправил мне сообщение с тайного телефона Криса Харпера, – заключил я.

Пауза.

– Похоже на то. – Непонятно, что прозвучало в ее голосе – возбуждение, гнев или жажда крови, да и была ли для нее разница.

Смысл дня вновь изменился, прямо на наших глазах трансформировался в нечто новое. Мы больше не искали свидетеля в этом скопище блестящих локонов, неугомонных ног и любопытных глаз. Мы искали убийцу.

– Насколько я понимаю, – сказал я, – существуют три версии случившегося. Первая: Криса убила Джоанна, она же взяла его телефон и послала нам сообщение о ключе, потому что хочет, чтобы ее поймали…

Конвей фыркнула:

– Как бы не так.

– Да, мне тоже кажется маловероятным. Вариант второй: убийца – Джоанна или кто-то другой – забрал телефон и передал его третьему лицу.

– Типа как Джоанна продала свой Элисон. Ага, годится.

– Третий вариант, – продолжал я. – Кто-то другой убил Криса, забрал его телефон и все еще хранит его.

Конвей принялась расхаживать по комнате, на этот раз медленнее, без нервного желания что-нибудь пнуть. Она сосредоточилась.

– Но зачем? Она должна понимать, что телефон – это улика. Хранить его опасно. Почему не выбросить, еще год назад?

– Не знаю. Но может, она хранит не сам телефон. Аппарат выбросила, а сохранила только сим-карту. Это безопаснее. Сегодня, когда понадобилось послать нам анонимное сообщение, она вставила симку Криса в свой телефон…

– Но зачем вообще ее хранить?

– Скажем, согласно теории номер два, убийца передал телефон другому человеку. Может, другая девушка догадывалась, что здесь что-то нечисто, что это имеет какое-то отношение к Крису, и сохранила телефон или только симку на случай, если это когда-нибудь пригодится полиции. Или не задумывалась она ни о чем таком, просто круто было иметь в запасе анонимный номер. Или просто на телефоне еще оставались деньги, как на том, что Джоанна загнала Элисон.

– О’кей, – кивнула Конвей. – В теорию номер два такая идея встраивается. Понятия не имею, как увязать это с первой и третьей. Выходит, девушка, написавшая тебе, не убийца.

– Это означает, что у убийцы железные нервы. Безмерное самообладание. Передать кому-то телефон Криса, вместо того чтобы избавиться от него, понимая, что такая улика запросто может отправить в тюрьму.

– Безмерное самообладание, безмерная самонадеянность, безмерная тупость, ненужное зачеркнуть. Или это случайность – она засунула телефон подальше, а кто-то его нашел.

В коридоре, благоухающем цыпленком с грибами, послышались голоса: девчонки разговаривали за обедом. Не счастливый девичий щебет, нет. Низкий ровный гул, вязнущий в ушах, раздражающий.

– Софи не сказала, когда мы получим записи? – спросил я.

– Скоро. Ее знакомый работает над этим. Я напишу ей сейчас, скажу, что нам нужны тексты сообщений, не только номера. Тут можно обломаться, некоторые операторы удаляют такую информацию спустя год, но попытаемся. – Конвей стремительно набирала сообщение. – А мы пока…

Время к вечеру, шестой час. А мы пока вернемся в участок, займемся документами, все подпишем. А мы пока отправимся ужинать, потом выспимся как следует, отлично поработали сегодня, детектив Моран, увидимся завтра сутра.

Нельзя уходить из Килды, только не сейчас. Едва скроемся из виду, все эти девчонки немедленно начнут обмениваться сведениями и сочинять новое вранье. А там, снаружи, ждут парни из отдела убийств, готовые вцепиться бульдожьей хваткой в это дело ровно в тот миг, как О’Келли услышит, что оно вновь открыто. И между этими милыми компаниями – мы.

Если выйдем из Килды с пустыми руками, мы никогда больше не вернемся сюда или вернемся к глухой стене.

Но…

Вслух я сказал:

– Если мы тут еще задержимся, Маккенна нажалуется твоему начальству.

– Я знаю, ага, – Конвей не подняла головы от телефона, – она уже предупредила меня в кабинете Арнольд. Даже не изображала любезность, просто заявила, что если мы не уберемся к ужину, то она позвонит О’Келли и сообщит, что мы травим ее девочек и доводим их до истерики.

– Уже ужин.

– Расслабься. Я тоже не стала любезничать. Сказала, что если она попытается вышвырнуть нас отсюда, прежде чем мы сами будем готовы уйти, я позвоню знакомым журналистам и сообщу им, что мы весь день допрашивали учениц Килды по поводу дела Криса Харпера. – Конвей сунула телефон в карман. – Никуда мы не уйдем.

Я мог бы хлопнуть ее по плечу, обнять, что-то в этом роде. Но не хотел получить по яйцам.

И вместо этого сказал только:

– Молодчина.

– Что, думал, я буду жалобно скулить перед Маккенной? Премного благодарна. – Но при этом она широко улыбнулась мне в ответ. – Итак, а пока…

– Джоанна?

Конвей вздохнула. Штора за ее спиной колыхнулась, металлические подвески на мобиле тихонько звякнули.

Она коротко кивнула:

– Джоанна.

– Свидетель или подозреваемая?

Если она подозреваемая, то нужно зачитать ей права, дать подписать соответствующую бумагу, прежде чем задавать вопросы. Если подозреваемая, то ее нужно везти в участок и делать видеозапись допроса. Если она подозреваемая, то получит адвоката, как только попросит. Подозреваемого несовершеннолетнего можно допрашивать только в присутствии взрослого представителя. И ничем из этого нельзя пренебречь, даже не пытайтесь.

Время от времени мы ловчим, конечно. Никто не может доказать, что у вас на уме. И вы, глазом не моргнув, продолжаете якобы обычную беседу со свидетелем, пока ваш подозреваемый не увязнет достаточно глубоко, чтобы продолжать запираться.

Но если вас поймают на этом, если судья посмотрит сурово и скажет, что любой мало-мальски мыслящий полицейский давно бы начал подозревать этого человека, тогда вам конец. Все, что вам удалось выяснить, можете выбросить в помойку.

Мы на распутье, и на карту поставлено многое. Есть масса оснований считать, что это могла быть Джоанна, но все же недостаточно, чтобы в это окончательно поверить.

– Свидетель, – решила Конвей. – Будь аккуратен.

– Ты тоже. Джоанна помнит, как ты осадила ее на глазах у всех.

– О, твою ж мать! – Конвей раздраженно мотнула головой: она забыла. – Тогда я опять сижу на галерке. В следующий раз, когда надо будет кого-нибудь опустить, я заставлю тебя быть злым полицейским.

– Ну нет, – возразил я. – Это твоя роль. У тебя талант.

Взгляд, которым меня наградили, можно было считать дружеским.

В гостиной девочки сидели за столами – головы склонились над тарелками, приборы негромко позвякивают. Монахиня одним глазом присматривала за ними поверх собственного подноса.

Мир и благолепие, пока не приглядишься внимательнее. И тогда заметно. Кроссовки, нервно постукивающие под столами, зубы, едва не грызущие край стакана. Орла вся сжалась, словно стараясь занимать как можно меньше места. Крупная девочка, сидевшая спиной ко мне, будто бы энергично ела, но, посмотрев через ее плечо, я увидел тарелку, полную мелких кусочков куриного пирога, и она нарезала и нарезала его уже на микроскопические квадратики.

– Джоанна, – окликнула Конвей.

Джоанна, раздраженно цокнув языком, закатила глаза к потолку, но все же подошла. Она была одета примерно так же, как Орла: короткие джинсовые шорты, колготки, розовое худи, “конверсы”. На Орле шмотки выглядели так, словно ее одевал злобный завистник; Джоанна, казалось, была создана в таком виде, образец стиля.

Мы вернулись в их комнату.

– Присаживайся, – я указал на ее кровать. – Прости, стула нет, но дело займет всего несколько минут.

Джоанна осталась стоять, скрестив руки.

– Вы заметили, что я вообще-то ужинала?

А она психует, наша гаденькая Джоанна. Орле грозят серьезные неприятности.

– Я знаю, – терпеливо и ласково согласился я. – И не задержу тебя надолго. Должен признаться, у меня есть пара вопросов, которые тебе, возможно, не понравятся, но мне необходимо получить ответы, и я уверен, что никто, кроме тебя, их не даст.

Это вызвало любопытство или приступ самомнения. Долгий страдальческий вздох, и она плюхнулась на кровать.

– О’кей. Ладно.

– Я ценю твою помощь. – Я сел на кровать Джеммы, лицом к Джоанне, подальше от разбросанных шмоток. Конвей растворилась на заднем плане, прислонившись к двери. – Для начала, и я знаю, что Орла уже рассказала тебе: мы нашли твой ключ от двери, ведущей в главный корпус. Вы с подругами выходили гулять по ночам.

Джоанна открыла было рот, чтобы возразить, и даже успела сделать возмущенное лицо – на автопилоте, – но тут Конвей продемонстрировала книжку про Терезу.

– Отпечатки пальцев, – коротко сообщила она.

Джоанна отложила возмущение на потом.

– И что?

– Это закрытая информация, – сказал я. – Мы не собираемся сообщать Маккенне, создавать тебе проблемы. Мы просто стараемся отделить важное от второстепенного. Не возражаешь?

– Да пожалуйста.

– Прекрасно. Так чем вы занимались, когда сбегали на улицу?

Легкая улыбка на лице Джоанны при одном только воспоминании.

– Парни из Колма, которые не живут в пансионе, приходили сюда, перелезали через стену. Ну, обычно я не тусуюсь с такими, но Гаррет Нелиган знал, где родители держат выпивку и… всякое такое, неважно. Мы пару раз потусили, но потом мамаша Гаррета застукала его и начала запирать спиртное, так что на этом все и кончилось.

“Всякое такое” – Гаррет залез в мамину аптечку.

– Когда это было?

– В прошлом марте, кажется. А после мы уже почти не пользовались ключом. На пасхальных каникулах Джемма познакомилась в клубе с каким-то студентом, ну и выбиралась к нему на свидание пару раз – думала, ей офигенно повезло, потому что подцепила парня из, с ума сойти, колледжа, но, разумеется, он бросил ее сразу, как только узнал, сколько ей на самом деле лет. Ну и естественно, после истории с Крисом замок сменили, так что от ключа все равно не было толку.

– Ты должна понимать, что из-за этого в наших глазах ты с подругами – первые, кто мог прикрепить сообщение в Тайном Месте. Любая из вас могла оказаться в парке, когда Крис был убит. Любая из вас могла видеть что-либо. Даже стать свидетельницей убийства.

Джоанна вскинула руки:

– Эй, простите, конечно, но полете, да? Давайте-ка притормозим! Мы не единственные, у кого был ключ. Свой мы получили от Джулии Харт.

Я изобразил сомнение:

– Разве?

– Именно так.

– И где мы можем найти ее ключ?

– Откуда мне знать? Даже если бы я представляла, куда они его прячут, хотя мне абсолютно безразлично, чем занимаются эти ненормальные, но все равно это было год назад. Они, наверное, выбросили его, когда замок сменили. Я именно это велела сделать Орле, но она слишком бестолкова, даже такого простого задания выполнить нормально не может.

– Джулия говорит, у них не было никакого ключа.

Лицо Джоанны исказила злоба.

– А, ну да, конечно, а что еще она скажет? Это полная хрень.

– Может, и так, – примирительно пожал я плечами. – Но доказать невозможно. По поводу тебя и твоих подруг у нас доказательства есть, а вот насчет Джулии и ее компании – нет. В ситуации “слово против слова” мы вынуждены основываться на доказательствах.

– Так же, как про Криса и Селену, – вступила Конвей. – Твои утверждают, что они встречались, она отрицает, ни единого подтверждения, что они вообще близко подходили друг к другу. Чему нам, по-твоему, верить?

Злоба трансформировалась в нечто более материальное, решимость.

– О’кей. Отлично.

Джоанна достала телефон, пробежала пальцами по кнопкам. Сунула его мне, далеко вытянув руку:

– Вот это – доказательство?

Я взял телефон. Еще теплый от ее руки, липкий.

Видео. Темнота; шорох и звук шагов по траве. Шепот; кто-то фыркнул от смеха, кто-то прошипел: заткнись!

– Кто это с тобой? – спросил я.

– Джемма. – Джоанна скрестила руки на груди и, покачивая ножкой, наблюдала за нами. Выжидательно.

Смутные серые тени, подрагивающие, когда Джоанна двигала телефон. Кусты в лунном свете. Полянки мелких белых цветов, закрывших лепестки на ночь.

Опять шепот. Шаги смолкли; телефон замер. Тени обрели резкость.

Высокие деревья темным кольцом вокруг светлой поляны. Даже в размытом полумраке я узнал место. Кипарисовая роща, где погиб Крис Харпер.

И в центре поляны, в лунном свете, две фигуры, так близко друг к другу, что кажутся одной. Темные джемперы, темные джинсы. Темно-русая голова склонилась к струящимся светлым волосам.

В кадр попала ветка. Джоанна чуть подвинула телефон, приблизила изображение.

Ночь размыла лица. Я покосился на Конвей, она едва заметно кивнула. Крис и Селена.

Они с трудом отодвинулись друг от друга, как будто само движение было невыносимо для них. Ладони сплетены, плечи поднимаются и опускаются в ритме общего дыхания. Ошеломленные друг другом, они застыли в молчании, скрытые и защищенные колышущимися кипарисами и ночным ветром. Мир за пределами поляны исчез, его больше не было. А внутри этого круга пространство раскрывалось таинственным сиянием – чистое золото ниспадало водопадами и брызгало фонтаном, и каждый вдох изменял их самих.

Я мечтал о таком, в юности. И у меня никогда такого не было. Даже когда мне было шестнадцать и я на девяносто процентов состоял из гормонов, я сторонился девчонок в школе, боялся, что если зайду дальше чем дурацкие обнимашки, то поутру проснусь отцом семейства в муниципальной квартире, навеки размазанный по липкому линолеуму. Поэтому я только мечтал. Я все еще помню вкус этих грез.

К тому времени, как я повзрослел и нашел других девушек, было уже поздно. Став взрослым, теряешь тот единственный шанс ощутить это золото, слишком нежное, чтобы касаться его руками, пережить умопомрачительное “всем существом и навсегда”. Ты взрослеешь и становишься разумнее, а внешний мир – все реальнее, и твой собственный мир больше никогда не будет целой вселенной.

Пальцы Криса запутались в волосах Селены, он перебирал их прядь за прядью. Она чуть повернула голову, касаясь губами его руки. Это было похоже на танец под водой, и время словно застыло специально для них, и каждая минута превращалась для них в миллионы лет. Они были прекрасны.

Джоанна или Джемма, кто-то рядом с телефоном, идиотски хихикнула. А другая тихо изобразила рвотный звук. Чудо происходило прямо перед ними, настоящее, всего в нескольких футах от них, а эти дуры так ничего и не поняли.

Селена коснулась щеки Криса, он закрыл глаза. Лунный свет струился по ее руке подобно потоку воды. Они придвинулись ближе друг к другу, совсем близко, губы их приоткрылись.

Писк, конец видео.

– Ну? – сказала Джоанна. – Этого вам достаточно для доказательства, что у Селены и всех них был ключ? И что она трахалась с Крисом?

Конвей отобрала у меня телефон и принялась деловито нажимать на кнопки. Джоанна тут же вскипела:

– Прощу прощения, конечно, но это мое, нет?

– Получишь обратно, когда я закончу.

Джоанна раздосадованно и возмущенно цокнула языком и плюхнулась на место. Не обращая на нее внимания, Конвей обратилась ко мне:

– Двадцать третье апреля. Без десяти час ночи.

За три с половиной недели до смерти Криса.

– Итак, вы с Джеммой заметили, как Селена вышла из комнаты, и проследили за ней? – спросил я.

– Джемма видела их в парке еще раньше, примерно за неделю до того, – она встречалась с каким-то парнем, не помню с кем. И после этого мы по очереди караулили в коридоре по ночам. – Зловещие нотки в голосе проект-менеджера Джоанны; я живо представил, как она втаптывает в грязь бедняжку, посмевшую задремать на посту. – Той ночью Элисон увидела, как Селена выбралась в коридор, разбудила меня, и я пошла следом за Селеной.

– И взяла с собой Джемму?

– Э, ну понятно, что я не стала бы выходить ночью одна. И в любом случае мне нужна была Джемма, чтобы показать место, где они устраивают свои романтические свидания. Пока мы одевались, Селена уже смылась. Дождаться не могла, свербело ей. Бывают же похотливые шлюхи.

Да в этом парке по ночам людно, как на вокзале. Маккенну удар хватит, если она узнает.

– И ты выследила их, – продолжал я. – И сняла это видео. Только одно?

– Да. А вам недостаточно?

– А что произошло потом?

Джоанна жеманно поджала губы.

– Мы вернулись к себе. Я не собиралась стоять там и наблюдать, чем они занимаются. Я не извращенка.

Телефон Конвей зажужжал.

– Отправила себе видео, – пояснила она мне. – На, – и сунула Джоанне ее телефон.

Краем одеяла Джоанна демонстративно вытерла с телефона бациллы, которые могли туда попасть от представителей пролетариата.

– Что ты собиралась делать с этим видео? – поинтересовался я.

– Я тогда еще не решила, – пожала она плечами.

– Давай угадаю, – предложила Конвей. – Ты шантажировала им Селену, чтобы та бросила Криса. “Отвали от него, не то передам запись Маккенне”.

Верхняя губа Джоанны слегка приподнялась, как у злобного зверька.

– А что, если, извините, ничего подобного?

Наклонившись к ней, как бы прикрывая от Конвей, я уточнил, этак по-дружески:

– Поступив так, ты оказала бы услугу Селене. То, что мы видели, все же не лучший способ проводить время по ночам.

Джоанна обдумала эту мысль, решила, что ее устраивает такой вариант. Она что-то такое изобразила на лице, что должно было означать добродетель, но получилась надутая индюшка.

– Ну, пожалуй. Может, и так. Если бы я так поступила. Но я этого не делала.

– Но почему?

– Вот это вот, – Джоанна постучала пальцем по телефону, – это был последний раз, когда Селена и Крис встречались. Я еще раньше поговорила с Джулией, и она разобралась с этим. Все закончилось.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Понятно, я не поверила Джулии на слово, если вы об этом. Не такая я дура. Потому и сняла видео – на случай, если нужно будет слегка надавить. Мы несколько недель дежурили в коридоре, и Селена никуда не выходила одна. Эти четверо продолжали бродить где-то по ночам, даже гадать не хочу, чем они там занимались, но все вместе. Я слышала, что они ведьмы, ну вот, может, устраивали жертвоприношения кошек или еще какие ужасы, я правда не желаю даже знать об этом. – Ханжа демонстративно передернулась всем телом, якобы от отвращения. – И еще Джулия выходила пару раз – она путалась с Финном Кэрроллом, хотя никто не захочет по доброй воле встречаться с рыжим, но, полагаю, Джулии с ее данными приходится брать, что дают. Но Селена на свидания бегать перестала. Так что, очевидно, они с Крисом расстались. Неудивительно.

– А как по-твоему, кто кого бросил?

– А что, похоже, мне есть до этого дело? Ну то есть хочется надеяться, что у Криса внезапно проснулся какой-никакой вкус, но… Парни – их же интересует только одно. Если Крис получал это от Селены и ему не нужно было появляться с ней на людях, с чего бы ему бросать ее? Так что, думаю, это Селена его бросила. Либо Джулия вправила ей мозги, либо до Селены дошло, что Крис просто использовал ее для сами знаете чего, а хабалка вроде нее никогда не станет его настоящей девушкой.

Лицо Криса, обращенное к Селене, трепет и благоговение. Неужели он настолько хорошо притворялся?

– Почему ты не хотела, чтобы они встречались?

– Она мне не нравится, – отчеканила Джоанна. – Устраивает? Мне никто из них не нравится. Они чокнутые, а ведут себя, как будто так и надо, как будто они такие особенные и могут делать что пожелают. Я решила, что Селене надо понять: ничего не выйдет, жизнь устроена иначе. Вы правильно выразились – я оказала ей услугу.

Я изобразил недоумение:

– Но против Джулии и Финна ты не возражала. Почему вдруг такие проблемы с Крисом и Селеной?

– Финн нормальный парень, – пожала она плечами, – если вам такие нравятся, но ничего особенного. Крис – другое дело. Все были в него влюблены. И я не могла допустить, чтобы Селена думала, что кто-нибудь вроде нее имеет право заполучить такого, как он. Типа – аллё, очнись, дорогуша: если ты ведешь себя как идиотка, чтобы Крис на тебя обратил внимание, это не значит, что ты можешь его удержать.

– То есть это не потому, что ты сама встречалась с Крисом несколькими неделями ранее?

Джоанна не запнулась ни на миг. Шумный вздох, раздраженно закатывает глаза.

– Аллё, мы вроде с этим разобрались? Или мне показалось? Может, я выжила из ума? Я никогда не встречалась с Крисом, хотя ему-то, может, и хотелось.

Конвей задумчиво покачала пакетиком с телефоном Элисон прямо перед глазами Джоанны:

– Подумай хорошенько.

На полсекунды Джоанна все же застыла. Потом отвернулась от Конвей и решительно скрестила руки на груди.

– О да, – Конвей приложила ладонь к сердцу, – это, конечно, поставило меня на место.

– Джоанна, – опять вступил я, – я понимаю, это не наше дело, но тут особый случай. Если ты была достаточно близка с Крисом, он мог рассказать тебе нечто, что окажется важным, и тогда нам необходимо знать о ваших отношениях. Понимаешь?

Джоанна задумалась. Я видел, как она примеряется к креслу главного свидетеля.

– Телефон, который показала моя напарница, это бывший твой, который ты продала Элисон. У нас есть записи тысячи сообщений, отправленных с этого номера на секретный номер Криса, и полученных ответов.

– Ладно, – вздохнула Джоанна.

Она передвинулась к краю кровати. Села удобнее, сложила ладошки, опустила глаза. Входила в образ: девушка, потерявшая возлюбленного.

– Мы с Крисом встречались. Пару месяцев, позапрошлой осенью.

И ее буквально прорвало. Вот уже больше года она еле сдерживалась, чтобы не рассказать все. Скрывала, потому что ее могли заподозрить, потому что не хотела признавать, что ее бросили, потому что мы взрослые и уже поэтому враги, – кто знает. И вот мы в конце концов дали ей повод заговорить.

– Но он никогда не упоминал ни о каких врагах или о чем-то в этом роде. Он обязательно рассказал бы мне. Вы верно заметили, мы были по-настоящему близки.

– Ты для этого и раздобыла ключ? – уточнил я. – Чтобы встречаться с Крисом?

– Нет, – Джоанна помотала головой, – я получила ключ уже после того, как мы расстались. И в любом случае он не мог ночью выбраться из школы. Все же, очевидно, нашел способ, но позже, чтобы встречаться с этой жирной коровой, но когда мы были вместе – нет.

– И у него был тайный телефон специально для связи с тобой, да?

– Да. Он сказал, что парни в Колме залезают в телефоны друг к другу, выискивают там всякие пошлости и фотки, – ну, вы понимаете, фотки? От девушек? – Многозначительный взгляд. Я кивнул. – Крис сказал, тамошние монахи тоже шарятся в телефонах, некоторые из них настоящие извращенцы, это вообще ффуууу. Я ему такая: “Эй, если ты думаешь, что получишь фото моих прелестей, извини, тебе придется придумать что-нибудь получше”. Но Крис просто не хотел, чтобы кто-нибудь другой прочел мои сообщения к нему. Мои слова слишком много значили для него, чтобы позволить каким-нибудь придуркам пускать над ними слюни.

Мы с Конвей переглянулись. Ловкий парень был Крис, ничего не скажешь.

– А как выглядел этот телефон? – спросил я. – Ты его видела?

Задумчивая улыбка, затуманившийся взор.

– Точно такой же, как мой, только красный. “Они пара”, – так сказал Крис. – “Как мы”.

Взгляд Конвей: меня сейчас вывернет.

– К чему такие сложности? – с недоумением спросил я. – Почему не рассказать всем, что вы встречаетесь?

Простой вопрос заставил Джоанну нервно дернуться: сохранение тайны явно было не ее идеей. Она глубоко вдохнула и опять вошла в образ.

– Понимаете, это не было обычной подростковой интрижкой. Между нами было нечто особенное, между мной и Крисом. Это было настолько сильно, как, ну я не знаю, прямо как в песнях. Люди такого не понимают. Ну то есть мы, конечно, все равно рассказали бы, через некоторое время. Но не сразу.

Гладко излагает, хорошо отрепетировала. Именно такую лапшу Крис и вешал ей на уши, а потом она вдалбливала сама себе раз за разом, пока бред не зазвучал убедительно.

– А не было никого, перед кем Крис не хотел бы афишировать вашу связь? Ревнивая бывшая подружка, к примеру?

– Нет. Хотя… – Джоанна помедлила, идея ей понравилась. – Хотя должны были быть такие. Понимаете, столько дур дико ревновали бы, если б узнали. Но он никогда ни о ком не вспоминал.

– А как вы умудрялись встречаться тайком, если не могли сбегать из школы по ночам?

– В основном по выходным. Иногда между уроками и домашней работой, но трудно было найти место, где бы нас не заметили. Но вот однажды, знаете маленький детский парк за “Кортом”? Дело было в ноябре, рано темнело, и парк был закрыт, но мы с Крисом перебрались через ограждения. Там была детская карусель; мы сели и… – Джоанна невольно усмехнулась, припоминая. – Я такая: “О боже, поверить не могу, что решилась, ползаю по задворкам в темноте, как какой-нибудь гопник, после такого ты просто обязан мне что-нибудь подарить”. Но я шутила, конечно. На самом деле это было… забавно. Мы так смеялись. Нам было весело.

Короткий смешок. Слабый, жалкий, растерянный, неуместный здесь, на фоне глянцевых постеров и салфеток для снятия макияжа. Совсем не тот смех, которому она научилась от какой-то звезды реалити-шоу; сейчас это была просто Джоанна, настоящая, тоскующая о том вечере.

Вот почему она подглядывала за Крисом и Селеной, гаденько хихикая и глумясь. Иначе смотреть на них было бы слишком больно.

– И что же произошло? – спросил я. – Вы встречались пару месяцев. А почему расстались?

Джоанна вновь замкнулась. Боль скрылась за дежурной фальшивой маской.

– Я порвала с ним. И сейчас ужааасно себя чувствую…

– Но-но, – встряла Конвей, помахивая пакетиком для улик, – факты говорят другое.

– Ты продолжала писать и звонить ему после того, как он перестал отвечать, – пояснил я, и Джоанна стиснула губы. – Что случилось?

Она нашлась быстрее, чем я ожидал. С очередным вздохом:

– Что ж… Крис испугался своих чувств. Я ведь сказала – то, что происходило между нами, это было ни на что не похоже. Настоящий ураган.

Широко распахнутые честные глаза, приоткрытые губы, неестественно высокий голос. Она изображала какую-то телегероиню; понятия не имею, кого именно, я не смотрю всякую муру.

– Многие юноши не могут справиться с эмоциями. Думаю, Крис был просто недостаточно зрелым. Останься он в живых, возможно, сейчас мы бы уже… – Вздох. Взгляд чуть в сторону, под выразительным углом, в неведомое “все могло быть иначе”.

– Ты, наверное, была очень огорчена и обижена на него.

Джоанна надменно тряхнула волосами:

– Я? Да мне было абсолютно безразлично.

– Правда? – изумился я. – Ни за что бы не подумал, что ты привыкла к тому, что тебя бросают.

– Нет, – отрезала она. Быстро же испаряется эта фигня с громадными несчастными глазами. – Нет, меня никто никогда не бросал.

– Кроме Криса.

– Знаете, я бросила бы его сама. Потому и сказала…

– Но как же так? Я подумал, что у вас были глубокие отношения, он просто немного растерялся, потому что был юным и незрелым. Но ты-то достаточно зрелый человек?

– Да. Я просто… – Джоанна торопливо соображала. Прижала ладонь к груди. – Я понимала, что для него это чересчур. Я хотела дать ему свободу. “Если любишь кого-то…”

– Тогда почему ты продолжала слать ему эсэмэски даже после того, как он перестал отвечать?

– Хотела объяснить. Объяснить, что я понимаю… ну, как ему непросто? Не то что типа я буду ждать и все такое, но что, надеюсь, мы останемся друзьями. В этом роде. Не помню точно.

– Не угрожала ему, нет? Имей в виду, мы собираемся прочесть эти сообщения.

– Да не помню я. Полагаю, я была несколько ошарашена, но вовсе не обозлена, ничего подобного.

Конвей почесалась спиной о стену. Предупреждение: не прессовать ее, не то мы рискуем перейти черту и получить свидетельство, “не принимаемое судом”.

– Понимаю. – Я наклонился вперед, сложил вместе ладони. – Джоанна. Послушай меня. – Тут я подбавил глубины и торжественности – мои слова должны вдохновить храбрую юную героиню: – У тебя был ключ. Ты считала, что ваши с Крисом отношения не окончательно прекратились. Ты следила за Крисом, когда он приходил в парк по ночам. Понимаешь, к чему я клоню?

Взгляд из делано равнодушного стал настороженным. Джоанна пожала плечами, изображая безразличие.

– Я думаю, ты была в парке в ту ночь, когда он погиб, и думаю, что ты видела кое-что. Нет, – я предостерегающе поднял руку, – позволь мне закончить. Возможно, ты защищаешь кого-то. Возможно, боишься. А может, просто сама не хочешь верить тому, что видела. Я убежден, у тебя есть веские причины отрицать, что ты там была.

Краем глаза заметил, как Конвей одобрительно кивнула. Все в порядке, мы снова в безопасности. Если Джоанна и перескажет нашу беседу адвокатам, все чисто – свидетель, очевидно и несомненно. Но если сработает, если она сознается, что была на месте событий, она сама перейдет опасную границу, отделяющую свидетелей от подозреваемых, пространства для маневра не останется.

– Но я также уверен, Джоанна, я совершенно уверен, что ты видела или слышала нечто важное. Ты знаешь, кто убил Криса Харпера. – Я позволил себе повысить голос. – Пора прекратить это скрывать. Ты слышала, что сказала детектив Конвей. Пришло время рассказать – пока мы или кто-то другой не выяснили это сами. Выкладывай.

– Но я не знаю! – взвыла Джоанна. – Клянусь, я не выходила в парк той ночью! Я вообще много недель не выходила по ночам!

– Ты хочешь меня убедить, что ни с кем больше не встречалась? Почти полгода после того, как Крис тебя бросил, ты оставалась одна?

– Нет, не оставалась – я потом встречалась с Ошином О’Донованом, спросите кого угодно, но я бросила его задолго до того, как случился этот кошмар с Крисом! Спросите его! Я не выходила той ночью. И ничего не знаю. Клянусь!

Глаза вытаращены, руки заломлены, все дела – так, по ее представлениям, выглядит невиновный, в телике она это видела или еще где. Поди разбери, врет она или нет, смотрится совершенно одинаково.

Еще чуть-чуть – и она начнет кривить губы, выдавливая слезу. Взгляд Конвей скомандовал: закругляйся.

Я откинулся назад в уютной кровати Джеммы. Джоанна тяжело перевела дух, не забыв убедиться, все ли я расслышал.

– Ладно, – сказал я. – О’кей, Джоанна. Спасибо.

Джоанна и ее шорты вернулись в общую гостиную. Ее задница следила за тем, как мы следим за ней, – как раньше спина Джулии, вот только совсем иначе.

– Озлобленная тупая сучка, – удовлетворенно констатировала Конвей. Она стояла в коридоре, привалившись плечом к стене и сунув руки в карманы. – Как ни выкручивается, все равно ясно, что она люто возненавидела Криса Харпера.

– Настолько, чтобы убить его?

– Ну да. Она бы с удовольствием так и сделала. Но…

Пауза. Никому не хотелось произносить это вслух.

– Если бы можно было просто нажать на кнопку, – сказал я. – Воткнуть булавку в куклу вуду. Тогда да.

– Да, как-то так. – Щелчок пальцами. – Но выйти в темный парк и раскроить ему голову мотыгой… Не представляю, чтобы Джоанна пошла на такой риск. Она и за Селеной-то одна не решилась следить, поволокла с собой Джемму. Очень она беспокоится о себе, наша Джоанна. И не выходит из зоны комфорта. Блядь.

– Но записка на доске все же может быть от нее. – Расслышав в собственном голосе утешительные нотки, я ждал очередной подначки насчет Поллианны. Не дождался.

– Если так, она пытается навести нас на Селену. Это месть. Ты украла моего парня, я подставлю тебя в деле об убийстве.

– Или на Джулию. Она подчеркивала, что Джулия шастала в парк как раз накануне убийства, ты заметила?

– Джулия и Финн! – Конвей с досадой шлепнула себя по лбу. – Я же чуяла, должна быть причина, с чего вдруг Финн решил хакнуть пожарный выход. Сам он так и не сознался. Я должна была догадаться. Черт, как и обо всем остальном.

– Но чего вдруг они держат в тайне свои любовные интрижки, а? Когда я был пацаном, мы, если обзаводились девчонкой, трубили об этом на весь свет. А в твоей юности девочки тоже шифровались?

– Да какое там. Часто вообще только ради одного этого заводили роман – показать всем, что у тебя есть парень. Это значило, что у тебя все нормально, ты не какая-нибудь жалкая одиночка. Да мы на всех углах про это кричали.

– А нынешнее поколение, они же вообще гораздо меньше дорожат личным пространством. У них все онлайн, все сразу в Сети, если только это не грозит неприятностями.

Из гостиной третьего года вышла девица и направилась к туалетам, отчаянно пытаясь незаметно рассмотреть, чем мы занимаемся. Конвей нырнула обратно в комнату Джоанны, хлопнула дверью.

– Даже если грозит. Дочка моей кузины испугалась, что залетела; и что она сделала перво-наперво? Написала об этом в фейсбуке. А потом разругалась вдрызг с матерью, потому что та, конечно, обо всем узнала.

– И о своих нынешних они нам рассказали, совершенно не смущаясь, – согласился я. – Джоанна, конечно, повыпендривалась немножко, но это исключительно чтобы позлить тебя, а вовсе не потому что действительно хотела что-то скрыть. Так почему в прошлом году все было иначе?

Конвей снова закружила по комнате. Какой бы бедолага ни попал ей в напарники в итоге, большую часть времени его будет мутить и укачивать.

– Хрень, которую впаривала нам Джоанна насчет того, что они скрывались, потому что у них были тааакие чувства, и прочий бред – ты в это веришь?

– Ничуть. Полная лажа. – Привалившись плечом к стене, я поглядывал на полоску света под дверью. – Не знаю про Джулию и Финна, но Крис точно хотел, чтобы все было шито-крыто. Держу пари, ему это нужно было, чтобы крутить с несколькими девицами одновременно. Джоанна начала его прессовать, требовать публичности, вот он ее и бортанул.

Конвей кивнула. Точнее, мотнула головой, как хулиган-подросток.

– А твоя Холли, похоже, была права насчет Криса. Не такой уж он милый, как все уверяют.

Его интересовали только собственные желания, сказала Холли.

Лицо Криса, смотрящего на Селену. Но такой возраст: запросто предаешь любимых. И это вовсе не значит, что любовь и верность не настоящие. Ты осознаешь свои чувства, но и желания свои осознаешь тоже. И следуешь за желаниями. Видишь шанс и пользуешься им. Убеждаешь себя, что в итоге все будет в порядке.

– Если он встречался с двумя сразу, – сказал я, – и одна из девиц об этом узнала…

– Если Селена узнала, ты хочешь сказать…

– Скорее всего, не она. Крис и Селена расстались за несколько недель до его смерти. Если хочешь раскроить башку своему парню за измену, делаешь это безотлагательно, сразу, как узнала, а не месяц спустя. Хотя, может, именно так она и поступила.

– Может, и так. – Конвей отшвырнула пинком с дороги чьи-то туфли. Судя по голосу, ее эта версия не убедила. – В любом случае дело было совсем не так, как говорит Джоанна. Типа она велела Джулии отвадить Селену от Криса, Джулия взяла под козырек: “Да, мэм, сию минуту, мэм” – и метнулась выполнять? Ты представляешь себе, чтобы Джулия подчинилась приказу Джоанны, да еще по поводу любовных интрижек своих подруг?

– Послала бы куда подальше. Если только у Джоанны не было на нее чего-то действительно серьезного.

– Это видео вполне серьезная вещь: Джулию с подругами могли исключить. Но Джоанне не пришлось им воспользоваться. Крис и Селена расстались сами.

– Ты ей веришь?

– В этом – да.

Я вдруг понял, что успел забыть лицо Джоанны. Что там в нем было, не разобрать, но:

– Да. Я, пожалуй, тоже.

– Ага. И Селена вполне могла бросить его, потому что обнаружила связь с другой. – Конвей покрутила в руках плойку Джеммы и с брезгливой гримасой швырнула на кровать Орлы. – Или случилось что-то еще.

– Просто все закончилось? – Я сам в это не верил – после такого видео. Но все же попытался. – В их возрасте даже пара месяцев – огромный срок для отношений. От Джоанны Крис устал быстрее. Он мог начать снова посматривать на сторону, почувствовал, что слишком много обязательств. Или Селена, как и Джоанна, захотела открытости.

Конвей остановилась. Солнце уже садилось, лучи били в окно прямо на уровне ее роста, превращая лицо в маску из света и теней.

– Я скажу тебе, что еще происходит за два месяца отношений в этом возрасте. Парни начинают предъявлять требования. Дай или вали.

Тишина. Химозно-цветочный запах дезодорантов обжигал мне ноздри. Я ждал продолжения.

– Кто-то сделал с Селеной что-то такое, от чего она сбрендила, а всех четверых отвратило от парней. И примерно в это же время Селена порвала с Крисом.

– Ты думаешь, Крис изнасиловал ее.

– Я думаю, мы должны проверить все версии.

– Поддаться искушению и изменить девушке, которая тебе действительно нравится, это одно. Изнасилование – совсем другое. На этом видео он такой… – Конвей испепелила меня взглядом, но я все же закончил: – Как будто был без ума от нее.

– Конечно. Как и любой парень, который думает, что у него есть шанс на перепихон. Они готовы стать кем угодно – какими девушка хочет их видеть. Ровно до того момента, пока не понимают, что все равно не получается залезть к ней в трусы.

– Мне его чувства показались настоящими.

– А ты специалист, да?

– А ты?

Конвей гневно вскинулась. Пару часов назад я бы отступил, но сейчас спокойно выдержал взгляд.

– Даже если так, – сдалась она. – Даже если он искренне был от нее без ума. Он все равно мог изнасиловать ее. Взрослые люди обычно не делают того, что может причинить боль их любимым, ну, в нормальных случаях, но подростки… ты помнишь себя в их возрасте? Они не такие, как мы. Они не в состоянии соображать, не видят причин и следствий. Поэтому в половине случаев они кажутся нам недееспособными дебилами – тебе, мне, да любому взрослому человеку. В их возрасте у людей нет логики, они сами не понимают, что творят. И даже не пытаются понять.

Опять пауза. Она права, а мне хочется, чтобы ошибалась.

Когда он чего-нибудь хотел, но не получал, сказала Холли, тогда он был совсем не таким милым.

– В ту ночь, – сказал я. – Когда Джоанна снимала видео. Тогда Крис и Селена встречались в последний раз. Если он сделал с ней что-то…

– Да. Именно в ту ночь.

Тишина. Сквозь вонь дезодоранта мне почудился легкий аромат гиацинтов.

– И что теперь?

– Теперь мы подождем от Софи записи с телефона Криса. Я не буду ни с кем разговаривать, пока не узнаю, чем он занимался прошлой весной. А пока мы обыщем тут все как следует.

Краем глаза: темная тень в щели под дверью.

Я распахнул дверь, даже не успев толком сообразить, что делаю. Элисон с визгом отскочила назад, нелепо взмахнув руками. Маккенна из-за ее спины ринулась на подмогу.

– Чем могу быть полезен? – вежливо поинтересовался я. Сердце колотилось сильнее, чем следовало бы. Конвей возникла за моим плечом в дверном проеме – а я и не заметил, как она подскочила. Понятия не имея, что к чему, она тем не менее была готова прикрыть меня.

Элисон с остановившимся взглядом выпалила заученный текст:

– Будьте добры, мне нужно взять учебники, чтобы сделать домашнее задание.

– Без проблем. – Я чувствовал себя полным идиотом. – Заходи.

Она проскользнула мимо нас, как будто опасалась удара по голове, и принялась вытаскивать вещи из рюкзака – хрупкие, как у водомерки, ручки суетливо метались по книжкам. Маккенна громадой нависала в дверях. И не любила нас каждой своей клеточкой.

– Как рука? – спросил я.

Элисон отодвинулась подальше от меня:

– Нормально, спасибо.

– Дай посмотреть, – попросила Конвей.

Элисон опасливо покосилась на Маккенну: ей определенно не велели показывать руку. Маккенна неохотно кивнула.

Элисон закатала рукав. Волдыри пропали, но кожа на их месте все еще выглядела неровной. Цвет поблек до розового. Элисон старалась не смотреть на отпечаток ладони.

– Ужас, – сочувственно проговорил я. – У моей сестры как-то была аллергия. Обсыпало и лицо, и все тело. Оказалось, на стиральный порошок, которым пользовалась наша мама. А ты выяснила, что это было?

– Должно быть, новое мыло для рук. – Еще один взгляд на Маккенну. Еще одна заученная фраза. – Видимо, уборщица его сменила и никому не сказала.

– Ну да, – согласился я. – Должно быть, так. – И демонстративно переглянулся с Конвей, чтобы Элисон заметила.

Девочка поправила рукав, собрала свои учебники. Напоследок, уже торопливо выбегая, окинула комнату таким потрясенным взглядом, буквально вытаращив глаза, как будто мы натворили тут невесть что, превратив их жилище в нечто невообразимое.

– Если пожелаете побеседовать со мной, детективы, – ледяным тоном произнесла Маккенна, – или с кем-либо из учениц четвертого года, то найдете нас в гостиной.

Значит, монахиня таки настучала. Маккенна намерена полностью контролировать происходящее, родительские звонки подождут, и нам больше не позволят допрашивать девиц без надзора.

– Мисс Маккенна. – Я вытянул руку, останавливая ее, пока Элисон спешила по коридору к гостиной. Даже предоставленная сама себе, девочка двигалась так, словно следовала за кем-то. – Нам необходимо побеседовать с некоторыми из девочек без учителей. В деле есть детали, которые они не заходят обсуждать в присутствии сотрудников школы. Это касается общих вопросов, но нужно, чтобы они могли говорить свободно.

Маккенна открыла рот, собираясь произнести категорическое “Ни в коем случае”, но я успел добавить:

– Разумеется, если беседа в отсутствие взрослого представителя, по вашему мнению, недопустима, мы можем пригласить родителей девочек.

И повторится прошлогодний скандал, родители начнут возмущаться, истерить, угрожать забрать своих детей из Килды. Маккенна подавилась своим “нет”.

Для надежности контрольный выстрел:

– Нам придется подождать, пока родители не приедут, но, возможно, это станет отличным компромиссным решением. Девочкам будет спокойнее обсуждать нарушение школьных правил перед своими родителями, а не перед учителями.

Взгляд Маккенны не требовал пояснений. Нечего пудрить мне мозги, мелкая дрянь.

Она процедила, спасая то, что еще возможно:

– Ну что же, учитывая обстоятельства, я позволю беседы без контроля учителя. Однако, если кто-либо из девушек будет психологически травмирован или вы получите информацию, так или иначе влияющую на работу школы, я надеюсь, вы незамедлительно меня проинформируете.

– Разумеется, – заверил я. – Большое спасибо.

Когда она удалялась, я слышал, как девчонки в гостиной загалдели, выпытывая у Элисон подробности.

– С рукой почти порядок. – И Конвей похлопала по тумбочке Джоанны: – Автозагар лежит там.

– Джоанне ни к чему было придумывать способ вытащить нас из гостиной, – возразил я. – Она думала, что Орла выкинула ключ еще год назад.

До меня это дошло, только когда я увидел сейчас ее руку.

– Угу, – буркнула Конвей. – Просто совпадение и игра воображения.

Она не казалась довольной, хотя должна бы. Как, впрочем, и я.

Так бывает, когда ведешь расследование. Смотришь на якобы пустое место, но видишь сплетение мотивов, корысти и коварных уловок. В большинстве случаев, когда отметаешь все версии, пустое место вновь кажется милым и безмятежным. А с этой рукой совсем наоборот: вроде все выяснилось, ничего страшного, но по-прежнему веет опасностью.

16

К тому времени, когда Джулия и Финн добираются до дальней опушки парка, музыка с танцпола давным-давно затихла позади. Лунный свет выхватывает из темных зарослей цветные блики, рассеянные там и сям, подобно карамелькам, рассыпанным в саду у злой ведьмы. Финн поднимает ближайший, рассматривает: бутылка из-под “Люкозейда”[13], наполненная чем-то темно-янтарным. Он откручивает крышку, нюхает.

– Ром. Кажется. Тебе как, сгодится?

По школе постоянно ходят слухи, что когда-то какой-то парень добавил какой-то наркоты в спиртное и потом изнасиловал какую-то девицу. Джулия решает рискнуть.

– То, что надо.

– Куда двинем? Здесь скоро будет толпа народу, если сумеют выбраться.

На поляну Джулия не поведет его ни при каких обстоятельствах. Среди вишневых деревьев есть небольшой холмик, незаметный со стороны; вишни уже вовсю цветут, что делает местечко более романтичным, чем планировала Джулия, но зато оно достаточно укромно и оттуда прекрасный вид на газон.

– Сюда, – показывает она.

Никто пока не добрался до этого места. Здесь тихо, только нежные лепестки снегом осыпаются на свежую траву.

– Та-дам! – Джулия торжественно поводит рукой. – Подойдет?

– Мне вполне. – Финн озирается, в одной руке бутылка, другая засунута в карман синего худи – холодно, но почти безветренно, вполне терпимо. – Я и не знал, что тут такое местечко. Красота.

– Тут, наверное, полно птичьего помета, – приземляет его Джулия. Не похоже, что парень изображает тонкие чувства, просто чтобы забраться к ней в лифчик, но мало ли.

– Элемент риска. Люблю такое. – Финн показывает на пятно чистой травы под деревьями: – Вон туда?

Джулия ждет, пока он первым устроится, чтобы сесть на приличном расстоянии от него. Финн откупоривает бутылку, передает ей:

– Ну, будем!

Джулия делает глоток и мгновенно понимает, что ром она ненавидит так же, как виски. Невероятно, как люди вообще пришли к идее пить эту дрянь. Будем надеяться, это не означает, что она не выносит алкоголь в принципе. Джулия и так уже отказалась от многих грехов, но как раз этим собиралась насладиться.

– Отличное пойло, – говорит она, возвращая бутылку.

Финн отхлебывает и умудряется даже не скривиться.

– В любом случае лучше их пунша.

– Точно. Не то чтобы его трудно превзойти, но все же.

Пауза, выразительная, но не тягостная. Звон в ушах Джулии стихает. Над головой носятся летучие мыши, где-то в отдалении – наверное, в роще – ухает сова.

Финн ложится на траву, натянув на голову капюшон, – не хочет, чтобы в шевелюре застряло птичье дерьмо.

– Говорят, в парке бродят призраки, – начинает он.

Но Джулия не намерена испуганно прижиматься к нему.

– Да что ты? Мамочке своей расскажи.

– Серьезно, – усмехается он. – Неужели никогда не слышала?

– Слышала, конечно. Призрак монашки. Ты меня за этим позвал? Чтобы я охраняла тебя, пока будешь бухать?

– Я ее до судорог боялся раньше. Старшие нас запугали как следует, еще в первый год.

– Нас тоже. Садистки и сволочи.

Финн опять предлагает бутылку.

– Они приходили к нам в спальню перед отбоем и рассказывали страшилки. Типа если напугать как следует, кто-нибудь из малявок побоится ночью встать в сортир и обязательно напрудит в постель.

– И ты?..

– Нет! – Но смеется. – Хотя многие да, верно.

– Да ты что? И что они вам рассказывали? Что она преследует мальчиков с садовыми ножницами в руках?

– He-а. Говорили, она… – Финн испытующе смотрит на Джулию. – Ну, по их версии, она была типа шлюха.

Прозвучало подчеркнуто выразительно.

Джулия уточняет:

– Хочешь проверить, насколько меня шокирует слово “шлюха”?

Финн изумленно вскидывает брови и, кажется, шокирован сам. Она с усмешкой наблюдает за его реакцией.

– Ну… – мямлит он, – ага. Типа того.

– И на что рассчитывал – буду возмущаться или нет?

Он мотает головой и невольно начинает улыбаться.

– Не знаю.

– Есть еще идеи? Можешь попробовать слово “говно”. Или даже “трахаться”, если уж совсем невмоготу.

– Думаю, уже достаточно. Но спасибо.

Джулия решает, что хватит его дразнить. Укладывается на траву рядом с ним, откручивает крышечку бутылки.

– Мы слышали, – рассказывает она, – что эта монахиня трахалась чуть ли не с половиной священников из Колма, а потом один парень узнал про это и заложил ее отцу-настоятелю. И тот на пару с матушкой-настоятельницей удавил ее, а тело спрятали где-то в парке, никто не знает где, и она преследует учеников обеих школ, ждет, когда ее тело будет нормально захоронено. А когда кого-нибудь настигает, то думает, что это тот, кто ее заложил, и пытается его задушить, и несчастный сходит с ума. Похоже на байки, которые вам впаривали?

– Э-э, ну да. Более или менее.

– Видишь, я тебе еще и время сэкономила. Значит, я заслужила вот это. – Джулия делает глоток из бутылки. На этот раз вполне нормально на вкус. Кажется, с ромом все-таки не будет проблем.

Финн тоже тянется за бутылкой. Его пальцы касаются ее руки, нежно, ласково, скользят к запястью.

– Но-но! – Джулия решительно сует ему бутылку, не обращая внимания на странное ощущение где-то в животе.

Финн отдергивает руку.

– И почему нет? – спрашивает он, не глядя на Джулию.

– Покурить есть? – спрашивает она.

Финн приподнимается на локте, оглядывает школьный газон; где-то вдалеке раздается пронзительный визг, а следом хихиканье, но никаких признаков злобной монашки. Он выуживает из кармана сильно помятую пачку “Мальборо”. Джулия прикуривает – уверена, что выглядит опытной в этом деле – и возвращает зажигалку.

– Ну и?..

– Ничего личного, – спокойно отвечает Джулия. – Честное слово. Просто у меня никогда ничего не будет ни с одним из парней Колма. Независимо от того, что ты мог слышать. (Финн изображает равнодушие, но, судя по дернувшемуся веку, слышал он достаточно.) Именно. Так что если хочешь вернуться на дискотеку и подыскать девчонку, которая не прочь провести вечерок с тобой в обнимку, не смущайся. Обещаю не плакать.

Она действительно искренне ожидала, что он уйдет. Там, в школе, найдется по меньшей мере пара дюжин девчонок, которые готовы драться за шанс ощутить язык Финна Кэрролла у себя во рту, и большинство из них, откровенно говоря, симпатичнее Джулии. Но Финн почему-то пожимает плечами и спокойно закуривает.

– Я же тут.

– Я серьезно.

– Я знаю.

– Что ж, твои проблемы. – Джулия плюхается обратно на сырую траву, приятно холодящую затылок, выпускает облачко дыма. Ром уже действует, руки становятся гибкими и послушными. И вообще, возможно, она прежде недооценивала Финна Кэрролла.

– Итак, призрак монахини. – Финн прикладывается к бутылке. – Ты веришь в такое?

– Да. Кое во что, – соглашается Джулия. – Может, не в призрак монахини – спорим, эту историю выдумали учителя, чтобы мы не пробирались ночами в парк, – но вообще во всякую мистику. А ты?

– Не знаю. Ну, в смысле, нет, конечно, потому что нет никаких научных доказательств этой фигни, но вообще-то думаю, что я не прав. Понимаешь?

– Еще рому, – Джулия протягивает руку за бутылкой, – мне нужно выпить, чтобы въехать в такое.

– Ладно, смотри: исторически люди всегда думали, что уж они-то наконец-то всё поняли. В эпоху Возрождения они были уверены, что познали устройство Вселенной, пока не пришли следующие поколения толковых ребят и не доказали, что раньше не учитывались сотни важных вещей. И уже эти парни были убеждены, что разобрались во всем, пока не появились очередные умники, которые продемонстрировали, в чем те ошибаются.

Финн смотрит на Джулию, не смеется ли она над ним и слушает ли вообще. Она не смеется, а слушает внимательно.

– Так что очень маловероятно, чисто математически, что мы живем в ту самую эпоху, когда получены окончательные ответы на все вопросы. То есть существует приличная вероятность, что мы не можем объяснить существование призраков и прочего, потому что пока не умеем, а не потому что их нет. И с нашей стороны довольно самонадеянно думать иначе.

Финн глубоко затягивается и, прищурившись, разглядывает облачко дыма как нечто таинственное. Даже в лунном свете Джулия видит, как раскраснелись его щеки.

– Ладно, – говорит он наконец. – Это, наверное, звучит как полный бред. Можешь теперь предложить мне заткнуться.

Джулия замечает в себе нечто, чему прежде просто не позволяла проявиться сквозь бесконечные хочу ли я его хочет ли он меня если он попытается позволить или нет и как много можно ему позволить. Ей действительно нравится Финн.

– Вообще-то, знаешь, это, по-моему, одна из самых разумных мыслей из всего, что я слышала за много лет.

– Правда? – Он недоверчиво косится на нее.

Джулии невыносимо хочется продемонстрировать ему тайные силы. Вытянуть руку, заставить бутылку из-под “Люкозейда” медленно взмыть в воздух. Перевернуть, создать из янтарных капель рома крохотную спиральную галактику на фоне звездного неба. Увидеть, как лицо его озарит чистая детская радость. От мысли о том, что может произойти, мурашки пробежали по спине.

– Знаешь, я никогда никому не рассказывала…

Финн развернулся к ней, слушая очень внимательно.

– Все эти призраки, экстрасенсы и все такое. Я раньше говорила, что это хрень. Пятками себя в грудь била. Однажды собак спустила на Селену только потому, что она пересказала нам какую-то статью из журнала, про ясновидение. Велела ей либо заткнуться, либо доказать. А когда она не смогла доказать, потому что это же невозможно, обозвала ее идиоткой и посоветовала почитать “Джаст севентин”[14], мол, это все-таки уровнем повыше, чем эзотерическое дерьмо.

Финн вытаращил глаза.

– Да, знаю, я вела себя как стерва. Я потом извинилась. Но дело в том, что я очень хотела, чтобы она доказала. Я хотела, отчаянно хотела, чтобы это оказалось правдой. Если бы мне было пофиг, я бы вела себя примерно так: “ага, ну, может, ясновидение и существует, хотя вряд ли”. Но мне невыносима была сама мысль, что вот я верю во что-то невероятное и таинственное, а потом оно оказывается пффф, а я жалкая лохушка, и чудес не бывает.

Это правда: она никогда не рассказывала об этом даже подругам. С ними она всегда уверенна и прямолинейна – при этом Селена, как догадывается Джулия, понимает, что все не так просто, но они не говорят об этом. Что-то вскипает и струится по жилам, неудержимое, как ром; похоже, сегодня действительно особенный вечер.

– А что произошло потом? – спрашивает Финн.

– В смысле? – настораживается Джулия.

– Ты сказала минуту назад, что сейчас веришь во всякое необъяснимое. Так что изменилось?

Чертова болтливость, нет чтобы сказать коротко и ясно. Джулия лениво перекатывается на живот, гасит окурок в траве.

– Ну вот ты не веришь в призрак монахини, но думаешь, что она все-таки может бродить где-то неподалеку. А я верю в нее, но не думаю, что она здесь.

Финн достаточно умен, чтобы не торопиться.

– Таким образом, мы оба идеальные объекты для нападения призрака.

– Поэтому ты позвал меня в парк? На случай, если она выскочит из кустов и у меня случится инфаркт?

– А ты не боишься?

– А с чего мне бояться? Потому что я девушка?

– Нет. Потому что ты же вроде веришь в нее.

– Я гуляю здесь каждый день. И до сих пор призраки меня не беспокоили.

– Но ты гуляешь днем, а не ночью.

Финн ведет разведку, ищет другие способы разобраться в ней, раз прежние не сработали. Они оба на новой неведомой территории. Джулия понимает, что ей это нравится.

– Сейчас не ночь, – фыркает она. – Детское время, девять часов. Даже малявки еще не спят. А летом в это время вообще еще светло.

– То есть если я сейчас поднимусь и вернусь в школу, ты спокойно останешься тут одна?

До Джулии доходит, что вообще-то ей следовало бы испугаться, она наедине с парнем, который уже попытался зайти чуть дальше. Несколько месяцев назад, после того, что произошло с Джеймсом Гилленом, она бы испугалась и это она сбежала бы обратно в школу.

– Если только ты оставишь мне ром, – отвечает она.

Финн садится, потом резко встает. Отряхивает джинсы, вопросительно смотрит на нее.

Джулия машет ему рукой, не двигаясь с места:

– Ступай и найди себе пару сисек на вечер. Счастливо повеселиться.

Финн делает вид, что уходит. Она смеется. Он не выдерживает, смеется в ответ и шлепается обратно на траву.

– Страшно? – поддразнивает Джулия. – Один-одинешенек в кромешной тьме в огромном парке?

– Сама же говоришь, что сейчас только девять часов, детское время. А вот настоящей ночью и ты бы струхнула, держу пари.

– Я конченая оторва, малыш. Мне любые монашки нипочем, даже призрачные.

– Ну-ну. – Финн, устраиваясь поудобнее, передает Джулии бутылку. – Посмотрел бы я на тебя здесь в полночь.

– Давай забьемся.

– Идет.

Многозначительная улыбка, вызов брошен. Джулия всегда готова принять вызов. Она ступает на тонкий лед и осознает это, но ром продолжает свое коварное действие, и какого черта вообще, она же не собирается открывать ему никаких тайн.

– Когда следующая вечеринка? – уточняет она.

– Чего?

– В марте?

– В апреле, кажется. А что?

Она показывает на часы на задней стене школы:

– Итак, на следующей тусовке у меня будет фотка этих часов в полночь.

– То есть ты освоила фотошоп. Молодец.

Джулия пожимает плечами:

– Хочешь, верь, хочешь, нет. Я, конечно, не прочь тебя сделать, но не настолько. Это будет честное фото.

Финн поворачивает голову. Их лица почти касаются друг друга, и Джулия думает: “Господи, нет”, потому что если он сейчас попытается ее поцеловать, это станет ужасно унылым, убийственным разочарованием, но Финн улыбается широкой, лукавой, абсолютно детской улыбкой.

– Ставлю десятку, что сольешься.

Джулия улыбается в ответ точно так же, как она улыбается Холли, когда идея нравится обеим.

– Ставлю десятку, что нет.

Они одновременно приподнимают руки, решительно пожимают. У Финна хорошая ладонь, сильная, и по размеру как раз подходит к ее.

Джулия подхватывает бутылку, поднимает над головой.

– За мою десятку! – провозглашает она. – Пущу ее на снаряжение охотника за привидениями.

Громадная люстра в вестибюле погашена, но канделябры на стенах создают теплое освещение, под старину. А там, куда не достает свет, тянутся темные пролеты и коридоры, где эхом звучат шаги Криса и Селены.

Селена сидит на лестнице. Ступени выточены из белого камня с серыми прожилками; когда-то они были отполированы, и между стойками перил следы полировки все еще заметны, но тысячи подошв протерли углубления в их ныне бархатисто-шершавой поверхности.

Крис сидит рядом. Селена никогда раньше не была к нему так близко, настолько близко, чтобы рассмотреть крошечные веснушки, рассыпанные по скулам, едва наметившуюся щетину на подбородке; чувствовать его запах – пряный с ноткой чего-то дикого и мускусного, напоминающий ночные вылазки в парк. Он не похож ни на кого из тех, кого она знала раньше, – он так полон жизни, словно внутри него спрятано целых три человека, и просто искрится радостной силой.

Селене хочется снова прикоснуться к нему. Она засовывает руки под себя, чтобы побороть искушение погладить его по шее. Внезапно встревожившись, думает, не влюбилась ли, но ей и раньше нравились парни, еще До Того, с несколькими она даже целовалась. Однако тут совсем другое.

Не следовало позволять ему прикасаться к ней тогда, в зале. Теперь она понимает.

Пускай мир станет прежним.

– Твои подружки не станут тебя искать? – спрашивает Крис.

Непременно станут. Новый всплеск тревоги: ей ведь и в голову не пришло их предупредить.

– Я им напишу, – говорит она, нашаривая карман в непривычном платье. – А твои приятели?

– Не-а. – Судя по улыбке, приятели Криса не ждут его сегодня вечером.

СМС к Холли: Я вышла, хочу проветриться неск мин, скоро буду.

– Ну вот. – Селена нажимает “отправить”.

Входная дверь открывается, выпуская на волю волну горячего воздуха, грохот музыки и радостные вопли. Мисс Лонг высовывает голову, видит Криса и Селену, кивает и предостерегающе грозит пальцем: сидите здесь. За ее спиной кто-то вскрикивает, она стремительно разворачивается, захлопнув дверь.

– Там, в зале, – говорит Крис, – я не хотел поучать тебя, что нужно носить.

– Но поучал, конечно, – отзывается Селена. – Да все нормально. Я не сержусь.

– Я просто хотел сказать. Если приходишь в джинсах на вечеринку или носишь такую прическу, люди будут над тобой смеяться, вот и все. Твоя подружка Бекка… я знаю, что она наша ровесница, но выглядит как ребенок. И не понимает этого. Нельзя оставлять ее без присмотра. Не то ее заживо сожрет Джоанна Хеффернан.

– Джоанна в любом случае будет говорить гадости. Как бы Бекка ни оделась.

– Ага, потому что она законченная стерва. Так не давайте ей дополнительных поводов.

– Я думала, тебе нравится Джоанна, – замечает Селена.

– Я просто встречался с ней пару раз. Это не одно и то же.

Селена задумывается. Крис наклоняется к своим шнуркам, развязывает и завязывает их. Щеки его пылают. Селена словно чувствует ладонью их жар.

– Думаю, Бекка просто не хочет быть такой, как Джоанна.

– И что? Разве есть только два варианта? Быть стервой или быть странной? Можно просто быть нормальной.

– Думаю, такой она тоже не хочет быть.

Крис хмурится:

– Типа она думает, что не может, потому что не?.. Ну, с брекетами и без… – Он выразительно кивает на свою грудь. – Ну, ты понимаешь. Потому что она плоская. Она из-за этого волнуется? Да господи, это такая ерунда. Она же не какая-нибудь уродливая чувырла. Ей нужно только приложить усилия, и все будет нормально.

Он говорил правду, что не влюблен в Бекку. И ничего ему от нее не надо. Он все понимает неправильно, но единственное, чего хочет, – оградить ее от опасности, построить крепость вокруг нее и защитить.

– Твоя сестра, – говорит Селена, – о которой ты рассказывал. Как ее зовут?

– Кэролайн. Карли. – Крис улыбается, но улыбка грустная и быстро тает.

– Сколько ей лет?

– Десять. Через пару лет ее отправят сюда, в Килду. Будь я дома, я бы поговорил с ней, понимаешь? Подготовил ее как-то. Но я вижусь с ней всего несколько часов где-то раз в две недели. Этого совсем мало.

– Ты беспокоишься, что ей здесь не понравится?

Крис, вздохнув, задумчиво поглаживает подбородок:

– Ну да. Очень беспокоюсь. Она не… Она вроде Бекки: пытается быть странной. В джинсах на вечеринку в День святого Валентина – вот это точно про нее. В прошлом году в ее классе все носили эти дурацкие браслеты, помнишь? Пестрые такие, и ты типа надеваешь браслетик с цветами твоей подружки, чтобы показать, что вы друзья, типа того. И Карли страшно переживала, потому что девчонки доставали ее за то, что у нее браслета нет. Ну я и говорю: “Так купи уже или давай я тебе куплю, если у тебя кончились карманные деньги”, ну что такого, да? А Карли такая поворачивается ко мне и заявляет, что она скорее отрежет себе руку, чем напялит этот идиотский браслет, потому что эти девицы ей не хозяева, а она им не рабыня и не собирается делать что-то только потому, что так хотят другие.

Селена улыбается:

– Точь-в-точь Бекка, да. Именно поэтому она и пришла в джинсах.

– Блин, да какого черта? – Крис возмущенно вскидывает руки. – Я же не предлагаю ей, в самом деле, отрезать руку. Да кому какое дело, хочешь ты носить дебильный браслет или нет? Но ты точно не хочешь стать той девчонкой, к которой никто и близко не подойдет, и все вокруг будут перебрасываться эсэмэсками про то, как она ест козявки или обмочилась в классе. Просто сделай ту маааленькую фигню, которую делают все.

– И что она?

– Да ничего. Я все же купил ей этот гребаный браслет, а она его в мусор выбросила. А если она вытворит что-нибудь подобное здесь, в Килде? Стервы вроде Джоанны… если Карли будет вести себя так, будто ей плевать, что они думают, они же могут… Господи. – Он нервно ерошит волосы. – А я к тому времени уже поступлю в колледж, меня не будет рядом, чтобы помочь ей. Я просто хочу, чтобы она была счастлива. Вот и все.

– У нее есть подружки?

– Да. Она не суперпопулярная фигура, нет, но у нее есть две закадычные подружки, с которыми они не разлей вода еще с яслей. Они тоже собираются в Килду. Слава богу.

– Тогда с ней все будет хорошо.

– Думаешь? Но их же только двое. А как с остальными? Что делать с ними? – Крис кивает в сторону двери, из-за которой глухо доносится шум вечеринки. – Карли не может просто наплевать и надеяться, что ее оставят в покое. Так не бывает.

Он говорит об остальных как о едином огромном, злобном, ощетинившемся звере со сверкающими глазами, истекающем слюной, вечно голодном и вечно рыщущем в поисках жертвы. Селена понимает, что Крис боится. За свою сестру, за Бекку, но более того – просто боится.

Есть нечто сильнее этого зверя. Есть сила, способная разорвать чудовище в клочья, если потребуется, забросить его голову на сотню футов вверх, на верхушку самого высокого кипариса, а жилы его превратить в тетиву своих луков. На миг Селена видит, как в небе вспыхивает белоснежной дугой охотничий клич.

– Не наплевать на них, нет, – тихо говорит она. – Просто… не позволять им иметь для тебя значение.

– Так не бывает, – качает головой Крис. Углы рта чуть опустились, он словно повзрослел.

– Но Бекка ведь счастлива, верно? Несмотря на свои джинсы.

– Она не может быть рада, что эти тупые стервы стебутся над ней.

– Она и не радуется вовсе. Но я же говорю… это не имеет значения.

– А если бы ты была на ее месте? Если бы глумились над тобой, обсуждали твое платье? Тебе было бы нормально?

– Держу пари, они и обсуждают, – улыбается Селена. – Но мне все равно.

Он разворачивается к ней всем корпусом. Глаза у него карие, глубокого орехового оттенка, с золотистыми искорками. Селена знает, что стоит ей лишь дотронуться до него, и она сумеет вытянуть из него страх, как змеиный яд, скатать в блестящий черный шар и выбросить прочь.

Он спрашивает – настойчиво, как будто ему очень нужно знать:

– Как? Как тебе может быть все равно?

Люди откровенны с Селеной. Так всегда было. Но сама она не откровенничает ни с кем, только с Джулией, Холли и Беккой. Почти никогда даже не пытается.

– Просто нужно иметь нечто, – медленно произносит она, – что для тебя важнее. Нечто, благодаря чему ты будешь знать, что тупые стервы – не самое важное в жизни. Впрочем, ты сам тоже не самое важное. Существует нечто неимоверно огромное.

Это только слова, звуки, они не передают истинного смысла. О таком невозможно рассказать.

– И что это? – спрашивает Крис. – Бог, что ли?

– Можно и так сказать, – помедлив, отвечает Селена. – Да.

Крис удивленно раскрывает рот:

– Вы что, девчонки, собираетесь в монашки, что ли?

Селена заливисто хохочет:

– Ой, нет, конечно! Ты представляешь Джулию в рясе?

– Тогда что?..

Чем больше она старается сформулировать, тем только хуже получается.

– Я просто хочу сказать вот что: может, у Карли все будет нормально, даже если она останется сама собой. Даже лучше чем нормально.

Крис пристально смотрит на нее, и глаза его теплеют.

– Знаешь, – говорит он, – ты уникальная.

Селене не хочется отвечать. Чудо, обретающее форму в пространстве между ними, настолько драгоценно, настолько хрупко и ново, что от одного неловкого прикосновения может лопнуть мыльным пузырем.

– Во мне нет ничего особенного, – говорит она. – Просто так вышло.

– Нет, ты особенная. Я никогда ни с кем не разговаривал о таких вещах. Но здесь, с тобой, это… Я рад, что мы вышли подышать. Очень рад.

Селена знает, ясно и отчетливо, как если бы это знание выложили ей прямо на колени, что он хочет взять ее за руку. Отпечаток ладони пылает на ее запястье безболезненным золотым огнем. Она крепче сжимает пальцами край каменной ступени.

Дверь зала распахивается, мисс Лонг командует:

– Ваше время вышло. Марш назад. И не заставляйте меня выходить и тащить вас силой. – И хлопает дверью.

– Я хочу это повторить, – говорит Крис.

Селена с трудом переводит дыхание. Она не уверена, благодарна ли она силам, пославшим к ним мисс Лонг в этот момент, или нет.

– Я тоже, – признается она наконец.

– Когда?

– На следующей неделе, после школы? Можем встретиться за “Кортом” и погулять.

Крис неловко ерзает на ступеньке, ковыряет большим пальцем стойку перил.

– Там нас все увидят.

– Ну и пусть.

– Они же… ну… начнут стебаться. Над нами обоими. Подумают, что мы…

– Мне плевать.

– Знаю. – Крис печально усмехается, словно подшучивая сам над собой. – Тебе – да. Но мне не все равно. Не хочу, чтобы о нас думали… – И пытается поправиться: – Нет, в смысле – о черт. Не в том смысле, что я не хочу, чтобы они думали, что мы вместе. Для меня это нормально, не смущает нисколько – нет, не просто нормально, было бы классно, даже лучше, чем…

Он сам запутался. Селена, посмеиваясь, приходит на помощь:

– Все в порядке. Я понимаю, что ты хочешь сказать.

Крис глубоко вдыхает и выпаливает:

– Я просто не хочу, чтобы было как раньше. Когда мы с Джоанной уходили на Поле, чтобы… неважно. Я хочу, чтобы было как сейчас.

Он поднимает руку. Едва заметное движение воздуха во тьме над их головами, золотистая дымка.

– Если мы встретимся за “Кортом”, я обязательно все испорчу. Ляпну какую-нибудь глупость, чтобы выпендриться перед парнями, или мы пойдем в тихое местечко поговорить, и все увидят, что мы хотим смыться, а я не придумаю, что сказать. Или парни потом начнут подкалывать меня, и я начну… ну, ты понимаешь. Гадости всякие. Не хочу так поступать, но знаю, что не выдержу.

– Ты можешь выбраться из школы ночью? – прервала его Селена.

Она слышит возмущенное шипение в пространстве вокруг себя. Хочет объяснить: все нормально, я знаю, что делаю, но понимает, что не стоит.

– Ночью? – изумляется Крис. – Нет, никак. А ты можешь? Серьезно?

– Я дам тебе свой номер. Если найдешь способ, напиши мне.

– Нет, – поспешно отвечает он. – У вас, может, и не так, но у нас парни вечно роются в телефонах друг у друга, ищут… Ну, всякое. И монахи тоже. Я найду способ связаться. Но не по обычному телефону, о’кей?

Селена кивает.

– А насчет выбраться из школы… Есть у меня один приятель. Он, думаю, сможет решить проблему.

– Попроси его.

– Я его заставлю.

– Только не говори зачем. И не заговаривай со мной. Если встретимся в “Корте” и еще где-нибудь, давай вести себя так, будто вовсе не знакомы, как раньше. Иначе все разрушится.

Крис согласно кивает. И невнятно, словно в сторону, говорит:

– Спасибо.

Мисс Лонг гневно грохает дверью:

– Селена! И ты, как там тебя! В зал! Немедленно. – И на этот раз никуда не уходит, выжидая.

Крис вскакивает на ноги, протягивает руку Селене. Она не принимает ее. Встает сама, ощущая, как ее движение породило крошечные вихри где-то во тьме. Улыбнувшись, бросает Крису:

– Пока, увидимся.

И, обогнув его, осторожно, чтобы не коснуться даже краем платья, возвращается в зал. Отпечаток ладони на ее руке все еще сияет.

17

– Займемся делом, – скомандовала Конвей. – И если уж мы тут застряли… – Решительно подняла створку окна. Волна свежего воздуха вынесла наружу вонь дезодорантов. Небо постепенно блекло, сгущались сумерки. – Еще секунда этого смрада, и меня бы вывернуло наизнанку.

От долгого пребывания в замкнутом пространстве у нее начинался типичный психоз узника. У меня тоже. Мы слишком долго тут проторчали.

Конвей открыла гардероб, увидела склад фирменных шмоток и, буркнув “твою ж мать”, принялась ощупывать каждое платье. Я занялся кроватями. Начал с Джеммы. Снял белье, одеяло, встряхнул как следует, прощупал матрас. На этот раз я искал не только крупные предметы типа телефона или старой книги, но и нечто маленькое, как сим-карта.

– Дверь, – не прерывая обыска, спросила Конвей. – Что там было?

Я был бы счастлив опустить эту деталь. Но то, как она не раздумывая ринулась мне на помощь, не оставляло места недосказанному, и я услышал, как произношу:

– Когда ты ушла поговорить с Элисон, мне показалось, что за дверью кто-то стоит. Подумал, может, кто-то собирается с духом, чтобы потолковать с нами, но когда открыл дверь, там никого не оказалось. Поэтому, когда я вновь заметил странную тень…

– Ты метнулся за ней. – Я ждал продолжения: и с какой страстью, готов был спасти всех нас, если кто-то из девиц собрал ядерную бомбу в кабинете физики, но она лишь спросила: – В тот первый раз, пока меня не было, – ты уверен, что за дверью кто-то стоял?

Я перевернул матрас, проверяя с другой стороны.

– Нет, пожалуй.

Конвей перешла к дутым курткам.

– Да уж. В прошлом году происходила та же фигня, причем несколько раз. Казалось, что-то мелькнуло, но нет. Есть что-то такое в этом месте, не знаю, как объяснить. У Костелло была теория насчет окон в старинных зданиях: они другой формы и размера, чем те, к которым мы привыкли, и расположены иначе, поэтому свет проникает под другими углами, и если уцепишь что-то краем глаза, это что-то кажется странным. Кто знает, – пожала она плечами.

– В таком случае понятно, почему девчонки видят призрак Криса.

– Хотя они должны бы уже привыкнуть к такому освещению. А вдруг и вправду призрак? Может, ты как раз его и видел?

– Вряд ли. Только странная тень.

– Вот именно. А они видят Криса, потому что хотят его видеть. Подзуживают друг друга, сами себя накручивают, а потом выпендриваются. – Она сунула куртку обратно в шкаф. – Им нужно почаще бывать на воле, этим девицам. Слишком много времени они проводят вместе.

За тумбочкой Джеммы – пусто, под вынутым ящиком – тоже ничего.

– В их возрасте это для них самое главное.

– Ага, только они ведь не вечно будут в этом возрасте. Рано или поздно до них дойдет, что за стенами школы существует огромный реальный мир, и вот тогда-то их хорошенько встряхнет.

Скрежет удовлетворения в ее голосе; но я не согласен. Я представлял ветер, который набросится на тебя со всех сторон, резкий и ранящий, терпко пахнущий табачным дымом и бензином, жарко треплющий волосы, – едва ты выходишь в мир из такого места, как это, и за тобой навсегда захлопывается дверь.

– Полагаю, – сказал я, – после убийства Криса огромный реальный мир стало трудно не замечать.

– Думаешь? Да для них это просто очередной повод повыделываться друг перед другом: “Видишь, я плакала горше, чем ты, значит, я лучше тебя”, “Мы все вместе видели привидение, значит, мы очень близкие подруги”.

Я перешел к кровати Орлы.

– А ведь я помню тебя по учебе, – вдруг сказала Конвей.

Голову она засунула глубоко в шкаф, лица не видно.

– И как? – осторожно, дуя на воду, поинтересовался я. – Плохое помнишь или хорошее?

– А сам ты не помнишь?

Если я и общался с ней чуть больше, чем “привет” в коридоре, то все уже позабыл.

– Надеюсь, я не заставлял тебя отжиматься?

– А что, если б заставлял, запомнил бы?

– О черт. Да что я натворил-то?

– Расслабь булки. Я просто морочу тебе голову. – В голосе слышна улыбка. – Ничего ты мне не делал.

– Спасибо, блин. А то я уж забеспокоился.

– Не, ты был нормальный парень. Мы, кажется, даже не разговаривали ни разу. Я приметила тебя из-за волос. – Конвей выудила что-то из кармашка чьего-то худи, брезгливо скривилась: скомканная салфетка. – Но потом присматривалась к тебе, потому что ты жил вроде сам по себе. Приятели у тебя были, но ты ни с кем близко не сходился. А все остальные, мать честная, бесконечно тусили друг с другом. Половина из них налаживала связи, как эти маленькие паршивцы из Колма, типа если мы с сынком комиссара будем корешами, мне не придется впахивать в дорожной полиции, а к тридцати уже стану инспектором. А другая половина создавала привязанности, как эти вот, здешние: о, это лучшие дни нашей жизни, и мы навеки останемся верными друзьями и вместе будем на пенсии вспоминать истории нашей юности. А я все думала – какого хрена? Вы взрослые люди, вы пришли сюда, чтобы научиться профессии, а не обмениваться браслетиками и делать друг другу макияж. – Она сдвинула плечики с одеждой. – Мне нравилось, что ты тоже не ввязывался в эту ерунду.

Я не стал уточнять, что порой, наблюдая, как клево мои сокурсники тусуются, я хотел присоединиться к ним. Но, как сказала Конвей, это был мой собственный выбор – что я сюда не браслетиками меняться пришел. И в целом это было нормально.

– Вспомни, – сказал я, – мы же тогда были совсем детьми, на пару лет старше этих. Человеку свойственно хотеть быть частью группы. В этом нет ничего необычного.

– Вот что я тебе скажу, – задумчиво произнесла Конвей, разворачивая клубок колготок. – Меня выбешивает не дружба. Друзья нужны всем. Но мои остались дома. И мы дружим до сих пор.

Короткий взгляд в мою сторону.

– Верно, – согласился я.

– Вот. И тогда не нужно гоняться за новыми. Если ты заводишь друзей внутри зыбкой структуры, которая сама собой распадется через пару лет – типа учебных курсов или здешней школы, – ты полный идиот. Начинаешь думать, что всего остального мира вообще не существует, и в итоге впадаешь в это истеричное дерьмо. Друзья навек, мелкие войны она-сказала-ты-сказала-я-сказала, и все доводят себя до трясучки по не пойми какому поводу. Это же ненормально, когда ты весь, вот досюда, – рука проехалась над головой, – в это погружен, когда вся жизнь сосредоточена здесь.

Я вспомнил общий кабинет в отделе убийств. Интересно, Конвей тоже об этом подумала?

– А потом ты выходишь в большой плохой мир, – продолжила она, – и вдруг все оказывается совсем другим, и ты в полной заднице.

Я провел рукой под деревянной рамой Джоанниной кровати.

– Ты имеешь в виду Орлу и Элисон? Потому что едва ли Джоанна будет дружить с ними и в колледже.

– Да ни за что, – фыркнула Конвей. – Здесь они полезны, там – пускай идут на фиг. И они, конечно, будут полностью раздавлены. Хотя я не о них думала. Я как раз о тех компашках, которые и в самом деле привязаны друг к другу. Типа твоей Холли с подружками.

– Мне кажется, они будут дружить и потом. – Я на это надеялся. В них было что-то особенное, из-за чего хотелось, чтобы такая дружба сохранялась навсегда.

– Может, и будут. Даже наверняка. Но фишка не в этом. А в том, что прямо сейчас им насрать на всех, кроме них самих. Отлично, круто, они в восторге друг от друга, зуб даю. – Конвей швырнула на место охапку лифчиков, шваркнула ящиком. – Но когда они выйдут отсюда? Они же не смогут проводить вместе двадцать четыре часа в сутки ежедневно, игнорируя всех остальных. В их жизни появятся другие люди, хотят они того или нет. Там, снаружи, существует весь остальной мир, чертовски настоящий. И они огребут по башке так, что даже не представляют.

Она так резко выдвинула очередной ящик, что едва не уронила его себе на ногу, и подытожила:

– Не люблю я замкнутые мирки.

За изголовьем кровати Джоанны пыль и больше ничего.

– А как же тогда отдел?

– В каком смысле?

– Отдел убийств – тоже своего рода замкнутый мирок.

Конвей раздраженно отшвырнула футболку.

– Ага, – подбородок выдвинут вперед, как перед дракой, – в Убийствах примерно как здесь. Разница только в том, что там я навсегда.

Я прикинул, может, спросить, означает ли это, что она планирует завести друзей среди сослуживцев. Но решил попридержать язык.

А Конвей, словно подслушав мои мысли, сказала:

– И я все равно не собираюсь корешиться с парнями из отдела. Я не хочу принадлежать к группе. Я просто хочу делать свою чертову работу.

Меж тем я делал свою собственную чертову работу – ощупывал поверхность постеров – ничего – и размышлял о Конвей. Пытался разобраться, завидую ей, или мне ее жаль, или она несет полную чушь.

Мы уже заканчивали, когда телефон Конвей зажужжал. Сообщение.

– Софи. – Она хлопнула дверцей гардероба. – Получилось.

На этот раз я встал за ее плечом, не дожидаясь приглашения.

Письмо. Данные по номеру, с которого пришло сообщение Морану. Мой человек восстанавливает эсэмэски, говорит, они должны были сохраниться в системе, но это может занять пару часов. Возможно, там сплошные ОМГЛОЛбгг!!! но раз вам это нужно, вы их получите. Наслаждайтесь. С.

В приложении оказалось много страниц – Крис активно пользовался своим специальным номером. Активировал его в конце августа, прямо перед началом занятий, – славный маленький бойскаут, всегда готов. К середине сентября появляются два постоянных номера. Никаких звонков, только СМС и мультимедиа, каждый день, по нескольку раз.

– Ты был прав, – мрачно заметила Конвей. Я чувствовал, что она думает: это свидетели, и я должна была их найти.

– А он бабник, наш Крис.

– И не дурак. Видел, сколько картинок туда-сюда? Это же не фоточки пушистых котиков. Если бы одна из девиц вдруг дернулась насчет рассказать всем, это заставило бы ее тихо сидеть и не высовываться.

– Поэтому-то они все и молчали в прошлом году. Надеялись, что если будут держать рот на замке, то никто их не заподозрит в связи с Крисом.

Конвей повернула голову, с подозрением изучая мое лицо, готовая в любой момент затолкать мое сочувствие мне же в задницу. Но я героически не отрывал взгляд от экрана, не дрогнув ни единым мускулом.

Октябрь, обе девицы отправлены в бан – тем же методом, который мы наблюдали в телефоне Джоанны: он не отвечает на их сообщения, лавина звонков от них, и наконец барышни сдаются. Обе пропали, но появился номер Джоанны. К середине ноября Крис уже изменяет и ей. После того как в декабре Джоанна растворяется в небытии, вторая цыпочка еще держится пару недель, но к Рождеству и она становится историей. Январь, новый номер присылает несколько эсэмэсок и пропадает: видимо, фальстарт.

– А я все думала, – протянула Конвей, – почему Крис за целый год не нашел себе девушку. Популярная фигура, красавчик, раньше никаких проблем с девчонками не было… Не сходилось. Мне бы… – Она сердито дернула головой, не потрудившись закончить фразу.

В последнюю неделю февраля началась новая переписка. Одно сообщение в день, потом два, потом полдюжины. Все с одного номера. Конвей пролистала дальше: март, апрель, обмен эсэмэсками продолжается.

– Это Селена, – постучала она пальцем по экрану.

– И ей он не изменял.

Мы помолчали, осмысливая этот факт. Моя теория, что девушка поймала его на измене, не прокатила. Зато теория Конвей выглядела все вероятнее.

– Видишь? Никаких картинок, только тексты. Ни тебе фото сисек, ничего. Селена не давала Крису того, чего он добивался.

– Может, он за это ее и бросил.

– Может, и так.

22 апреля, понедельник, обычный обмен эсэмэсками – наверное, назначили свидание. В ту ночь Джоанна сняла свое видео.

Рано утром 23 апреля Крис написал Селене. Она ответила до начала уроков, он тут же написал снова. Ответа не было. Крис написал еще раз после уроков. Тишина.

На следующий день он трижды повторял попытку. Селена не отвечала.

– Что-то случилось той ночью, – проговорила Конвей. – После того как Джоанна и Джемма смылись.

– И это она бросила его, – констатировал я. Теория Конвей обретала все больший смысл.

25-го, в четверг, Селена наконец ответила Крису. Только одна эсэмэска. И он не отреагировал.

За следующие несколько недель она написала ему шесть раз. Он не ответил ни на одно сообщение.

Конвей мрачно свела брови.

Рано утром 16 мая, в четверг, СМС от Селены Крису и, о чудо, ответ. В ту ночь Криса убили.

После этого перерыв на целый год. И вот сегодня – сообщение мне.

Под окном защебетали голоса: девчонки выскочили вдохнуть свежего воздуха в перерыве между ужином и домашними заданиями. В нашем коридоре было тихо. Маккенна держала всех под присмотром в гостиной.

– Все сломалось ночью двадцать второго, – сказала Конвей. – На следующий день Крис пытается извиниться, Селена его посылает. Он настаивает, она игнорирует.

– За следующие дни, – подхватил я, – она оправляется от шока и приходит в ярость. Решает поскандалить с Крисом. Но к тому моменту он уже надулся за то, что она не приняла его извинений, и забил на нее. Как в той истории, что рассказала Холли, помнишь, про маффин. Он не выносил, если не получал того, что хочет.

– Или начал понимать, что влип всерьез, и боялся, что Селена все расскажет. И подумал, что самое безопасное – оборвать все контакты. Если она нажалуется, он обвинит ее во лжи, заявит, что она переписывалась и встречалась вовсе не с ним, а у него с ней ничего не было.

– И наконец, – сказал я, – шестнадцатого мая Селена находит способ, заставляет-таки его встретиться. Может, он намеревается отобрать у нее телефон, чтобы нельзя было его вычислить по номеру.

Невысказанное повисло в пространстве между нами. На лужайке под окнами маленькие девочки резвились и галдели, как стая птичек: она точно знала, что я хочу его взять, и она татя смотрела, что я подхожу, а потом в последний момент просто оттолкнула и влезла передо мной…

– Я говорила тебе в машине, что не представляю Селену в роли убийцы, не думаю, что она на такое способна. И я по-прежнему так считаю.

– Джулия изо всех сил защищает Селену.

– Ты заметил, да? Я намекнула насчет допросить Селену, неласково так, признаю, и Джулия тут же выложила инфу про Джоанну и Криса, швырнула мне еще один мячик, так сказать. Отвлекла.

– Ну да. Но знаешь, не только Джулия, они все четверо стоят друг за друга. Если Крис что-то сделал с Селеной или хотя бы попытался, а остальные об этом узнали…

– Месть, – задумалась Конвей. – Или они увидели, как у Селены едет крыша, подумали, что она вернется к норме, если Крис исчезнет и она опять почувствует себя в безопасности. И вот что я тебе скажу – любая из них вполне справилась бы с задачей.

– Даже Ребекка? – Но я припомнил этот вздернутый подбородок, короткую гневную вспышку, когда стало ясно – вовсе не такая хрупкая. И эти стихи у нее на стене, о том, что значат для нее дружба и подруги.

– Угу, даже она. – И через секунду, старательно не глядя на меня: – Даже Холли.

– Холли принесла мне записку с доски. Она могла ее просто выбросить.

– Я же не говорю, что она стопроцентно это сделала. Я просто говорю, что не готова пока сбрасывать ее со счетов.

Меня задела эта осторожность, как будто Конвей опасалась, что я начну наезжать на нее, требовать, чтобы она исключила мою Холли из списка подозреваемых, начну названивать большому папочке Мэкки. Все-таки любопытно, что такого Конвей слышала обо мне.

– Или все трое, – предположил я.

– Или четверо, – добавила Конвей. Она с силой потерла нос и скулу. – Твою ж мать.

Сегодняшний день словно начинал давить на нее невыносимым грузом. Она бы с радостью сбежала: вернулась в отдел, сдала отчет, посидела в пабе с подружкой, пока голова не прояснится, а с утра начала бы все заново.

– Гребаное место, – вздохнула она.

– Длинный день.

– Если хочешь идти, иди.

– И что делать?

– Да что угодно. Вали домой. Приоденься и оторвись в клубе. Там дальше по дороге есть остановка автобуса, или такси вызови. Счет пришлешь мне, я включу в расходы.

– Если у меня есть выбор, – спокойно произнес я, – я бы остался.

– Я тут еще побуду какое-то время. Не знаю сколько.

– Без проблем.

Конвей пристально посмотрела на меня, глаза в глаза. Усталость стерла медный блеск с ее кожи, которая стала просто тусклой и грубоватой.

– Экий ты амбициозный маленький засранец, – усмехнулась она.

Задело, хотя вроде и не должно было, но задело – и потому что это была правда, и потому что не вся правда.

– Дело все равно ведешь ты, – сказал я. – Неважно, какова моя роль, на протоколе будет стоять твое имя. Я просто хочу это расследовать.

Помолчав, Конвей сообщила:

– Если мы найдем подозреваемую и доставим ее в отдел, парни начнут меня донимать. Приматываться к подробностям, троллить по твоему поводу, да неважно. Я с этим справлюсь. Если ты встанешь на их сторону, потому что хочешь быть своим, ты отстранен. Понял?

Вот что я почувствовал в атмосфере отдела утром: не просто привычный стремительный ритм и пульс отдела убийств, нет, нечто гораздо более жесткое и резкое пульсировало именно вокруг Конвей. И не только сегодня. Каждый ее день превращался в поединок.

– Я и прежде не обращал внимания на идиотов, – сказал я. – Справлюсь и сейчас.

Господи, сделай так, чтобы в отделе никого не было, когда мы туда вернемся. Последнее, чего мне хочется, это выбирать – выбесить Конвей или обозлить парней из Убийств.

Конвей некоторое время не отводила от меня взгляда. Потом бросила:

– Ладно. Уж постарайся. – Выключила телефон, сунула в карман. – Пора поговорить с Селеной.

Я еще раз оглядел кровати. Подвинул на место тумбочку Элисон, поправил покрывало Джоанны.

– Где?

– В ее комнате. Там привычно, она расслабится. Если она скажет…

Если Селена произнесет “изнасилование” – тогда родители или опекуны, психолог, видеокамера, все дела.

– Кто будет говорить? – спросил я.

– Я. Чего уставился? Я умею проявлять сочувствие. Думаешь, она расскажет тебе об изнасиловании? Стой в сторонке и постарайся не отсвечивать.

Конвей опустила окно. И не успели мы выйти из комнаты, как запах дезодоранта и нагретых волос сгустился вновь.

Чтобы занять девочек делом, помоги им господи, Маккенна затеяла спевку. Нестройный хор высоких голосов встретил нас еще в коридоре: Мария, цветами венчаем тебя…

В общей гостиной было ужасно жарко, даже при открытых окнах. Тарелки стоят как попало, к еде едва притронулись; от запаха пирога с цыпленком живот скрутили голодные спазмы и одновременно замутило. Девичьи взгляды рассеянно блуждали туда-сюда – на окно, друг на друга, на Элисон, свернувшуюся калачиком в кресле под грудой худи.

Половина из них еле шевелила губами. Владычица ангелов, майская королева… Они не сразу заметили нас. А потом голоса постепенно затихли, один за другим, и наконец умолкли.

– Селена, – Маккенне Конвей просто небрежно кивнула, – у тебя найдется минутка?

С отсутствующим взглядом, устремленным в никуда, Селена в одиночестве продолжала тянуть мелодию. Она посмотрела на нас, словно пытаясь сообразить, кто мы такие, потом поднялась.

– Помни, Селена, – напутствовала ее Маккенна, – если почувствуешь, что тебе нужна помощь, можешь просто прервать беседу и попросить, чтобы пригласили меня или любого другого учителя. Детективы в курсе.

– Я в полном порядке, – улыбнулась Селена.

– Да, конечно, – жизнерадостно улыбнулась Конвей. – Подожди нас в своей комнате, да, Селена?

Селена направилась по коридору в сторону спален, а Конвей, выходя следом, кивком подозвала Джулию:

– Можно тебя на секундочку?

Когда мы только появились в гостиной, Джулия стояла спиной, но сейчас обернулась: посеревшая и напряженная, какая-то сломленная, задорный огонек в ней угас. Впрочем, по пути к двери она сумела собрать утраченные было силы, и к нам обратилась почти прежняя бойкая Джулия:

– В чем дело?

Конвей прикрыла дверь и тихо, чтобы не расслышала Селена, спросила:

– Почему ты не рассказала о своих отношениях с Финном Кэрроллом?

Джулия сердито поджала губы:

– Чертова Джоанна. Она настучала, да?

– Это неважно. В прошлом году я спрашивала тебя об отношениях с мальчиками из Колма. Почему ты ничего не сказала?

– Да потому что не о чем было говорить. Это не были отношения, мы с Финном даже не прикоснулись друг к другу. Мы просто друг другу нравились. По-человечески. Поэтому, кстати, мы никому и не трепались об этом, потому что если и виделись, то так, на минутку. Мы знали, что тут же начнется: “Ой, Финн и Джулия, сладкая парочка, тили-тили-тесто…” И совершенно не хотели всей этой хрени. Понятно?

Я вспомнил Джоанну и Джемму, хихикающих в темных кустах, и поверил ей. Вероятно, Конвей тоже.

– Ладно, – согласилась она. – Вполне резонно. – И вслед, когда Джулия уже собиралась отойти: – А как сейчас поживает Финн? Все нормально?

На краткий миг лицо Джулии стало совсем взрослым – от тоски и горечи.

– Понятия не имею, – отрезала она, шагнула обратно в гостиную и прикрыла за собой дверь.

Селена ждала у дверей спальни. В свете заходящего солнца ее тень тянулась к нам, плывя над блестящей красной плиткой пола. А позади вновь завели песню. О Дева нежнейшая, дар наш прими…

– Сейчас перерыв, – сообщила Селена, – в это время нам полагается гулять. Девчонки уже извелись.

– Да, понимаю, – Конвей решительно прошла в комнату и устроилась на кровати Джулии. Сейчас она уселась совсем по-другому – одну ногу поджала под себя, прямо типичная девчонка-подросток, готовая поболтать с подружкой. – Давай так: когда мы закончим со всем этим, я попрошу Маккенну отпустить вас всех погулять. Годится?

Селена с сомнением посмотрела в сторону гостиной:

– Думаю, да.

В беде защищаешь, в печали утешишь… Нестройно, фальшиво, глотая окончания. Кажется, на мгновение Селена очнулась, насторожилась, и этот проблеск напомнил: ей известно то, чего мы ни в коем случае не должны упустить.

И похоже, Конвей этого не отследила.

– Ну и отлично. Садись.

Селена села на свою кровать, я закрыл дверь – пение стихло – и забился в угол, спрятавшись за раскрытым блокнотом.

– Итак, – Конвей достала телефон, – взгляни сюда. – И постучала пальцем по экрану, передавая телефон Селене.

Удар наповал. Даже если отключить звук – шаги, шорох листьев, треск ветвей, – я бы сразу догадался, что там, на экране, по реакции Селены.

Она побледнела, не покраснела. Отстранилась от экрана, на лице – чудовищно поруганное достоинство. Стрижка короткая, выражение лица не спрячешь, и оттого она казалась полностью обнаженной. Сил не было смотреть на нее.

– Кто? – выдавила она, прикрыв свободной ладонью экран. – Как?

– Джоанна, – ответила Конвей. – Они с Джеммой тебя выследили. Прости, что так жестоко обошлась с тобой, это нечестный прием, понимаю, но единственный способ прекратить твои заверения, что ты не встречалась с Крисом. А я не могу позволить себе терять время. О’кей?

Селена словно не в состоянии была ничего расслышать, пока не стихнут невнятные звуки под ее ладонью. Потом с видимым усилием расцепила руки и вернула телефон Конвей.

– О’кей, – выдавила она. Дышала все еще с трудом, но сумела совладать с голосом. – Я встречалась с Крисом.

– Спасибо. Я ценю твою помощь. И он дал тебе секретный телефон, по которому с ним можно было связаться. Зачем?

– Мы хотели сохранить отношения в тайне.

– Чья это была идея?

– Криса.

– А ты не возражала? – вопросительно приподняла бровь Конвей.

Селена покачала головой. Лицо постепенно обретало цвет.

– Нет? А вот я была бы против. Я бы решила, что либо парень считает меня недостаточно привлекательной, чтобы появляться со мной на людях, либо хочет, чтобы у него была возможность для интрижек. В любом случае я бы не обрадовалась.

– Я думала иначе, – просто сказала Селена.

Конвей выдержала паузу, но продолжения не последовало.

– Ладно, – согласилась она. – То есть у вас были хорошие отношения?

Селена уже полностью взяла себя в руки. Она проговорила медленно, взвешивая каждое слово:

– Это было самой большой радостью в моей жизни, чудом. Он и мои подруги. Ничего подобного больше никогда не будет.

Слова растворились в воздухе, заполнив его невесомой затаенной тоской. Она была права; конечно, права. Не бывает второй первой любви. Но ведь ей пока не полагается об этом знать. Она должна была просто уйти с той заветной поляны, не подозревая, что никогда больше туда не вернется.

– Тогда почему ты его бросила после той ночи? – Конвей продемонстрировала телефон еще раз.

– Я не бросала, – нерешительно выговорила Селена, а мне вновь померещилось, что она будто соткала вокруг себя облачко тумана.

Конвей настойчиво постучала по экрану:

– Вот тут твоя переписка с Крисом. Видишь? Целых два дня после той ночи на видео. Он пишет, ты не отвечаешь. Раньше такого не случалось. Почему именно после той ночи?

Селена даже не подумала отрицать, что это ее номер. Она покосилась на телефон с опаской, как на неведомое живое существо.

– Мне нужно было подумать.

– Да что ты? И о чем?

– О Крисе и обо мне.

– Да, это я понимаю. Но о чем именно? Он сделал что-то такое той ночью, что заставило тебя пересмотреть ваши отношения?

Взгляд Селены вновь устремился куда-то, но на этот раз она определенно видела нечто реальное.

– Мы тогда впервые поцеловались.

– Это не соответствует нашей информации, – скептически заметила Конвей. – Вы целовались и раньше, как минимум один раз.

– Нет, – покачала головой Селена.

– Разве? Совсем не похоже на Криса, насколько нам известно. Вы встречались, ну, сколько раз?

– Семь.

– Семь раз. И пальцем другу к другу не прикоснулись. Все чисто и невинно, никаких греховных мыслей, ничего, что нельзя видеть монашкам. Серьезно?

Селена чуть покраснела. Конвей молодец – всякий раз, как Селена пыталась уплыть в грезы, Конвей возвращала ее в реальность.

– Я этого не говорила. Мы держались за руки, мы сидели, обнявшись, мы… Но мы ни разу не целовались. Поэтому мне нужно было подумать. Можно ли продолжать. В смысле, позволить отношениям развиваться в эту сторону.

Я не мог определить, лжет ли она. Как с Джоанной – невозможно оценить, но совсем по другим причинам. Конвей поигрывала телефоном, задумчиво кивая.

– Ладно, – сказала она. – Выходит, вы с Крисом не занимались сексом?

– Нет. – Ни хихиканья, ни жеманства, никаких идиотских выходок. Это правда. Очко в пользу интуиции Конвей.

– И Крис не возражал?

– Ничуть.

– Правда? Большинство парней его возраста непременно стали бы настаивать. А он что?

– А он – нет.

– Понимаешь, в чем дело… – Конвей заговорила совсем иным тоном: мягко, участливо, но вполне определенно, без тени снисходительности, как женщина с женщиной говорят о неприятных моментах. – Очень часто люди, которые подверглись сексуальному насилию, не хотят сообщать о случившемся, потому что это предполагает множество проблем и разнообразных не очень приятных действий. Медицинское освидетельствование, судебное разбирательство, перекрестный допрос, и возможно, что в итоге насильник уйдет безнаказанным. Люди не хотят впутываться в это, они хотят просто забыть обо всем и жить дальше. И трудно порицать их, не так ли?

Пауза, чтобы дать Селене возможность кивнуть. Но она лишь слушала, озадаченно наморщив лоб. Она была определенно сбита с толку.

Конвей настойчиво продолжала, уже медленнее:

– Но в данном случае все иначе. Никакой медицинской экспертизы не будет, потому что прошел целый год, и никакого суда не будет, потому что насильник мертв. По сути, ты просто расскажешь мне, что случилось, и никаких последствий это не вызовет. Если хочешь, можешь рассказать кому-нибудь, кто профессионально помогает людям, пережившим подобное. Вот и все.

– Погодите, – недоуменно перебила Селена, – это вы сейчас обо мне? Вы что, думаете, Крис изнасиловал меня?

– А разве нет?

– Нет, конечно! О господи, нет!

Похоже на правду.

– Хорошо, – не стала спорить Конвей. – Он заставлял тебя делать что-нибудь, чего ты не хотела делать?

Всегда приходится переформулировать, заходить с другой стороны. Не представляете, сколько девчонок полагают, что изнасилованием считается, только когда незнакомый мужик приставил тебе нож к горлу; и сколько парней тоже.

– Нет, никогда, – решительно ответила Селена.

– Продолжал прикасаться к тебе, когда ты уже попросила его прекратить?

– Нет, – вновь энергично помотала она головой, – Крис никогда ничего такого себе не позволял. Никогда.

– Селена, – вздохнула Конвей, – нам известно, что Крис не был ангелом. Он причинил боль многим девушкам. Оскорблял их, изменял им, морочил им голову, а потом просто игнорировал, когда ему надоедало.

– Я знаю, – согласилась Селена. – Он мне рассказывал. Жаль, что он так поступал.

– Мы часто идеализируем умерших, особенно тех, с кем были близки. Но нельзя отрицать, что у Криса был сложный характер, он мог быть даже жесток, особенно если не получал желаемого.

– Да, я в курсе; я его не идеализирую.

– Тогда почему ты говоришь, что он никогда не причинил бы тебе боли?

– Потому что у нас все было иначе, – спокойно и терпеливо повторила Селена.

– То же самое думали все девушки. Каждая верила, что она была для Криса особенной.

– Может, так оно и было. Люди сложно устроены. Когда ты еще маленький, то не понимаешь этого, думаешь, что люди – они вот такие, но потом становишься старше и осознаешь, что все не так просто. Крис был непростым человеком. Он был одновременно жестоким и добрым. И никак не хотел это принять. Его это тревожило – в смысле, что в нем много разного намешано. Думаю, из-за этого он…

Она замолкла так надолго, что я забеспокоился, не потеряла ли она нить беседы, но Конвей терпеливо ждала. Наконец Селена продолжила:

– Из-за этого он был очень ранимым. Ему казалось, он такой хрупкий, что в любой момент может разлететься на мелкие кусочки, потому что не понимал, как удержать себя цельным. Поэтому он и затевал эти истории с девчонками и тайными телефонами: чтобы попробовать разное поведение, понять, каково это. С ними он мог быть кем хочется: или очень милым, или почти чудовищем, но это не считалось, потому что больше никто не узнал бы. Я сначала думала, что смогу показать ему, как можно соединить и удержать в себе это разное, как ощущать себя нормальным. Но не получилось.

– Хорошо. – Конвей не интересовали философские размышления, но она определенно согласилась со мной: к Селене так запросто не подкатишь. Она вернулась к телефону, провела пальцем по экрану: – Видишь? После той ночи, что на видео, ты несколько дней не отвечала Крису, а потом он прекратил попытки с тобой связаться. А вот это твои сообщения ему. Что заставило тебя передумать?

Селена отвернулась от экрана, словно ей невыносимо было туда смотреть. Произнесла, обращаясь к гаснущему свету за окном:

– Я знала, что лучше всего было бы сразу и окончательно порвать с ним. И никогда больше не встречаться. Я знала. Но… вы же видели. Видео, – едва заметный кивок на телефон. – Я не просто скучала по нему. Это действительно было чудо. То, что произошло между нами, между мной и Крисом, никогда и нигде больше не повторится, и это было прекрасно. Разрушить подобное, растоптать и выбросить – страшное зло. Это, собственно, и есть зло. Разве нет?

Мы оба промолчали.

– Мне показалось, что поступить так – значит совершить нечто чудовищное. Словно это самое ужасное, что можно совершить в жизни, – не знаю, как объяснить. В общем, я подумала, что можно сохранить хотя бы часть. Может, если мы и не будем вместе, но могли хотя бы…

Все так думают: может, если; может, мы могли бы все же; вдруг можно сохранить хотя бы крупицы драгоценных отношений. И после первой попытки, повзрослев, никто больше на это не надеется. Но ее голос, тихий и печальный, в этом вечернем свете жемчужных оттенков… На миг я снова поверил.

– Из этого, конечно, ничего не вышло, – сказала Селена. – Наверное, я знала. Во всяком случае, мне следовало знать. Но я должна была попытаться. Поэтому написала Крису пару раз. Предложила остаться друзьями. Сказала, что скучаю по нему, что не хочу его терять… В этом роде.

– Ну, не пару раз, – заметила Конвей. – Семь.

– Нет же, не так много, – нахмурилась Селена. – Два? Или три?

– Ты писала ему раз в несколько дней. Включая день, когда он погиб.

Селена покачала головой:

– Нет.

Любой на ее месте так ответил бы, любой, у кого хоть немного мозгов. Но этот недоуменный взгляд – я готов был поклясться, что она не врет.

– Все зафиксировано, черным по белому. – Тон Конвей изменился. Еще не жесткий, но уже твердый и уверенный. – Смотри: вот эсэмэска от тебя, без ответа. Еще одна от тебя, ответа нет. Следующая, нет ответа. На этот раз Крис игнорировал тебя.

Лицо Селены ожило. Она будто смотрела сериал на экране телефона, будто вся эта история вновь разворачивалась у нее на глазах.

– Тебя это, должно быть, задело, – сказала Конвей. – Да?

– Да, задело.

– То есть, выходит, Крис все-таки мог причинить тебе боль?

– Я ведь уже объяснила. В нем всякое было.

– Верно. Поэтому ты и порвала с ним? Потому что он сделал тебе больно?

– Вовсе нет. Когда он не ответил на мои сообщения, это был первый раз, когда Крис причинил мне боль.

– Ты, наверное, ужасно разозлилась.

– “Разозлилась”… – Селена обдумывала слово. – Нет, не так. Я огорчилась; мне было ужасно печально. Я не понимала, почему он так поступил, сначала не понимала. Но разозлилась… – Она покачала головой: – Нет, совсем нет.

Конвей ждала продолжения, но Селена ни слова не добавила.

– А потом? В конце концов поняла?

– Только совсем уже потом. Когда он погиб.

– Хорошо, – кивнула Конвей. – И что же ты поняла?

– Что я была спасена.

Конвей вытаращила глаза:

– Ты… в каком смысле? Типа обрела Бога? Крис разорвал отношения, потому что…

Селена расхохоталась. Смех фонтаном взвился в воздух, веселый и заливистый, как хохочут девчонки, брызгаясь в реке, когда их никто-никто не видит.

– Не в этом смысле спасена! Боже, как вы себе это представляете? Да моих родителей удар бы хватил!

Конвей тоже улыбнулась:

– А вот монашки были бы в восторге. Так в каком смысле “спасена”?

– Спасена от отношений с Крисом.

– Как это? Ты же сказала, это было прекрасно. От чего же надо было спасать?

Селена ненадолго задумалась.

– Ничего хорошего бы из этого не вышло. – Вот, опять. Там, в мерцающем тумане, вновь мелькнул некто, бдительный и осторожный, некто, нам неизвестный.

– Отчего же?

– Вы верно сказали – Крис морочил голову всем девчонкам, с которыми встречался. Отношения с ними обнажали его худшие стороны.

Конвей пыталась прижать Селену к стенке, а та ускользала.

– Но ты ведь сказала, что вплоть до вашего расставания он ничем и никак не обижал тебя. И какие же дурные стороны обнажились в отношениях с тобой?

– Ну, времени не хватило, наверное. Вы же сами сказали, это все равно произошло бы, рано или поздно.

– Возможно, – предпочла оставить тему Конвей. – Итак, кто-то спас тебя.

– Да.

– Кто же?

Легко и непринужденно.

Селена погрузилась в мысли. Она замерла абсолютно неподвижно: не качала ногой, не шевелила пальцами, даже не моргала; просто застыла, рука лежит в руке.

– Это не имеет значения, – ответила она наконец.

– Для нас имеет.

– Я не знаю.

– Знаешь.

Селена выдержала прямой взгляд Конвей.

– Нет, не знаю. И мне этого не нужно знать.

– Но ты догадываешься.

Она отрицательно покачала головой. Медленно и непреклонно: окончательно.

– О’кей. – Если Конвей и была раздражена, то никак не дала этого понять. – О’кей. Телефон, который дал тебе Крис, – где он теперь?

Что-то мелькнуло. Опасение, чувство вины, тревога – я не разобрал.

– Я его потеряла.

– Да что ты? Когда?

– Давно. В прошлом году.

– До смерти Криса или после?

Селена опять задумалась.

– Примерно тогда, да, – с готовностью согласилась она.

– Ладно. Зайдем с другой стороны. Где ты его хранила?

– Я надрезала сбоку матрас. С той стороны, которая оказалась ближе к стене.

– Теперь подумай хорошенько, Селена. Когда ты в последний раз доставала его оттуда?

– В конце концов я поняла, что он мне не ответит. Поэтому только иногда по ночам проверяла сообщения. Просто на всякий случай. Не могла удержаться.

– В ту ночь, когда его убили. Тоже проверяла?

При мысли о той ночи взгляд Селены скользнул в сторону.

– Не помню. Говорю же, я пыталась этого не делать.

– Но ты же написала ему в тот день. И не хотела проверить, что он ответил?

– Я не писала. В смысле, ничего такого не припомню. Возможно, могла, но…

– А после того как узнала о его смерти? Ты достала телефон проверить, не написал ли он тебе еще одну, последнюю записку?

– Не помню. Я не… – У Селены перехватило дыхание. – Я плохо соображала. Вся та неделя… очень смутно в памяти.

– Подумай еще.

– Думаю. Ничего не получается.

– Ладно, – вздохнула Конвей. – Попытайся все-таки, и если вдруг вспомнишь, дай знать. Как, кстати, он выглядел, этот телефон?

– Маленький. Светло-розовый. “Раскладушка”.

Мы с Конвей переглянулись. Точно такой же Крис подарил Джоанне – наверное, купил целую партию на распродаже.

– А кто-нибудь знал о нем? – спросила Конвей.

– Нет. – И едва заметно вздрогнула. Подруги убеждены, что в их священном кругу нет тайн друг от друга, а она под покровом ночи выскальзывала из этого круга, обманывая их, доверчиво спящих. – Никто из них не знал.

– Уверена? Живя практически друг у друга на головах, сложно сохранить секрет. Особенно такой важный.

– Я была суперосторожна.

– Но тем не менее они знали о твоих отношениях с Крисом? Не знали только про телефон?

– Нет, про Криса тоже не знали. Мы с ним встречались раз в неделю, и я всегда ждала, чтобы они крепко уснули. Иногда приходилось ждать подолгу, особенно Холли, но уж если они спят, то пушкой не разбудишь. Я всегда засыпала плохо, так что в курсе.

– Я думала, вы близкие подруги. Всем делитесь. Почему ты им не рассказала? – Конвей намеренно старалась задеть побольнее.

– Так и есть, мы подруги. Ну просто не рассказала, и все.

– Они что, были бы недовольны, что ты с Крисом?

Мутный взгляд. Она искала убежища от боли глубоко внутри себя. Другая на ее месте уже ерзала бы, поглядывая на дверь, и просила позволения уйти, Селена же стойко держалась.

– Не думаю, вряд ли.

– То есть ты не поэтому его прогнала? Не потому что кто-то узнал, что вы встречаетесь?

– Никто не знал.

– Точно? Никто не намекнул, что вас раскрыли? Может, кто-то из девчонок случайно сболтнул лишнего или ты вдруг заметила, что телефон лежит не совсем так?

Конвей все пыталась подцепить ее. Что-то блеснуло в глазах Селены, и я подумал было, что вот, попалась, но нет, взгляд опять погас.

– Нет, ничего такого.

– Ну а после его смерти? Тогда-то ты им рассказала?

Селена помотала головой. Все, она отстранилась: разглядывала Конвей, как разноцветных рыбок в аквариуме.

– Но почему? – удивилась Конвей. – Ничего бы не случилось, это же Крис хотел сохранить тайну, но его больше не было. А ты потеряла человека, много значившего в твоей жизни. Тебе нужна была поддержка. Естественнее всего было рассказать подругам.

– Мне не хотелось.

– Что ж, – после долгой паузы выдохнула Конвей, – пускай так. Но, видимо, они сами догадались, что произошло что-то серьезное. Ты была чудовищно подавлена – как и любой был бы на твоем месте. Причем даже до смерти Криса. Сама говоришь, огорчилась, когда он не отвечал на твои сообщения. Подруги не могли этого не заметить.

Селена молчала, спокойно ожидая конкретных вопросов.

– И никто из них ничего тебе не сказал? Никто ни о чем не спросил?

– Нет.

– Почему же, если вы были так близки?

Молчание и безмятежный взгляд.

– Хорошо, – подвела итог Конвей. – Спасибо, Селена. Если вспомнишь, когда видела телефон в последний раз, сообщи.

– Ладно, – согласилась Селена. И даже чуть помедлила, прежде чем встать.

Она уже шла к двери, когда Конвей окликнула:

– Когда закончим, я пришлю тебе то видео.

И вот тут Селена развернулась, стремительно и яростно. Вспышка пламени по центру комнаты.

Но совладала с собой.

– Не надо, – сдержанно произнесла она. – Благодарю.

– Нет? Ты же сказала, той ночью не случилось ничего дурного. Почему ты не хочешь сохранить видео на память? Если оно не пробуждает печальных воспоминаний?

– Мне не нужно то, что видела Джоанна Хеффернан, – сказала Селена. – Я сама там была. – И вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

18

Красно-розовые украшения в витринах “Корта” убрали, всех этих глазастых плюшевых медведей, держащих в лапах сердечки: Тебе иль не тебе, решишься ли мечтать? Их место начали занимать пасхальные яйца, окруженные зеленой бумажной соломой, призванной напомнить, что где-то, по ту сторону заунывного, выматывающего нервы моросящего сумрака однажды наступит весна. В Поле кое-где зацвели крокусы, и подростки, всю зиму просидевшие взаперти, вышли взглянуть на мир, застегнув куртки доверху.

Крис Харпер сидит на куче щебня, кое-где поросшей травой, в стороне от остальных, разглядывая голое Поле. Оперся на собственные колени, на пальце висит забытый пакетик со сладостями, и поза эта, понурые плечи, делает его с виду старше весело гогочущих в отдалении приятелей. Селене словно пронзили ладони и грудь, до боли хочется броситься к нему, сесть рядом, взять его руку, прижаться и почувствовать, как он расслабляется и успокаивается рядом с ней. Она даже представила, всего на миг, что случится, если она так и сделает.

Она, Джулия, Холли и Бекка отираются здесь уже полчаса, повалялись в траве, выкурили на всех пару сигарет, а он не сказал ей ни слова, даже не глянул в ее сторону. Либо он ведет себя так, потому что они договорились, либо уже передумал и жалеет, что вообще сидел с ней на лестнице. Я найду способ связаться с тобой, сказал он. А это было несколько недель назад.

Селена думает, что это все равно хорошо. Когда они пробрались через дыру в заборе на Поле и она увидела там Криса, то мысленно взмолилась, чтобы он не приближался. Но оказалась не готова к тому, что будет так больно, что всякий раз, когда его взгляд рассеянно скользит мимо, из ее легких будто мгновенно выкачивают весь воздух. Гарри Бейли болтает про пробные экзамены, и она даже что-то отвечает, но сама себя не слышит. Весь мир обращен к Крису и тянется только к нему.

Ему остается жить два месяца и три недели.

– Мои фотки! – вскрикивает Бекка, точнее – почти визжит. Селена чувствовала, как последние несколько минут Бекка все больше и больше заводится, возясь со своим телефоном, но Крис полностью завладел ее вниманием.

– А? – вскинулась Холли.

– Они пропали! Боже, все фотки…

– Выдыхай, Бекс. Никуда они не делись.

– Да я все проверила – и не могу их восстановить! И никаких бэкапов! Все наши фотографии, за целый год, – господи… – Она в панике.

– Эй, – вальяжно окликает Маркус Уайли. – Что там было такого, что ты так нервничаешь?

– Сиськи, поди, – предполагает Финбар Райт.

– А вдруг она случайно разослала их по всем контактам, – подает голос еще один умник. – Эй, проверьте-ка, живо.

– Да на хрена. – Снова Маркус Уайли. – Кто захочет смотреть на такое?

Взрыв гогота. Бекка краснеет – от ярости, не от смущения, но в любом случае замолкает.

– На твою супер-мини-пипиську тоже никто не хочет смотреть, – спокойно замечает Джулия. – Но это же тебя не останавливает.

Вновь гогот, на этот раз даже громче. Маркус усмехается:

– Понравилась фотка, да?

– Ага, поржали от души. Когда догадались, что это такое.

– Я-то сначала решила, что это коктейльная сосиска, – вступает Холли. – Только поменьше.

Подмигивает Селене – твоя очередь, – но Селена отводит взгляд. Она помнит тот день в “Корте”, с Эндрю Муром и его дружками, всего несколько месяцев назад, вспышку неудержимой новой силы, от которой перехватывало дыхание: мы можем это сделать, мы можем это сказать, и нам плевать на них. Сейчас это кажется ужасно глупым, все равно как шлепнуть по руке нахального сопливого карапуза, который тебе даже не родня. От стремительной смены ощущений ее даже поташнивает.

– Это случайно не твоего маленького братика? – уточняет Джулия. – А то ведь детская порнография запрещена.

– Чувак, – Финбар, ухмыляясь, толкает локтем Маркуса, – а ты ж говорил, она вся завелась и потекла.

Они все треплются ни о чем. Крис не реагирует. Селене хочется сбежать домой, запереться в туалете и поплакать.

– Он, наверное, хотел сказать – обмочилась от смеха, – снисходительно бросает Холли. – Тогда почти угадал.

Маркус не может сообразить, как поквитаться с Джулией и Холли, поэтому бросается на Финбара. Они мутузят друг друга, кряхтя и переругиваясь, отчасти напоказ перед девчонками, но отчасти всерьез.

Бекка продолжает истерично тыкать в кнопки телефона и вот-вот разревется.

– На симке проверяла, может, они там? – предлагает Селена.

– Я везде проверила!

– Эй, – окликает вдруг кто-то. Крис спрыгивает вниз, подсаживается к Бекке и протягивает руку: – Дай-ка взглянуть.

Бекка, отодвинув телефон подальше, подозрительно смотрит на Криса. Все нормально, хочет сказать Селена, дай ему телефон, не бойся. Но прекрасно понимает, что лучше промолчать, по тысяче разных причин.

– Ух ты, гляньте-ка! – радостно вопит кто-то из компании придурков, забыв про Финбара с Маркусом, возящихся в сорняках. – Харпер запал на страхолюдину!

– Напрасно теряешь время, – предупреждает Холли Криса. – У нее там нет фото голых сисек.

– Да у нее и сисек нет! – тут же вставляет кто-то из парней.

Крис, не обращая внимания на обоих, ласково говорит Бекке, словно успокаивая испуганного котенка:

– Возможно, я смогу вернуть твои фотографии. У меня был такой же телефон, а с этой моделью иногда случается такая фигня.

Бекка колеблется. Но взгляд у Криса ясный и прямой, Селена знает, как он действует на людей. И Бекка протягивает руку, пальцы разжимаются, отпуская телефон.

– Твою мать! – вскрикивает Маркус, прижимает руку к лицу, и между пальцев сочится кровь. – Это же мой нос, блин!

– Ну, – Финбар отряхивается, отчасти испуганно, отчасти горделиво, косясь на девчонок, – ты сам полез.

– Ты напросился!

– Вообще это я начала, – уточняет Джулия. – Мне тоже полагается затрещина? Или обойдетесь парочкой дополнительных фоток мини-писунов?

Маркус, не реагируя, встает на ноги и плетется к забору, запрокинув голову и прижимая руку к носу.

– Ах-х-х, – удовлетворенно тянет Джулия, поворачиваясь спиной к парням, – хорошо-то как.

– Держи. – Крис протягивает телефон Бекке. – Это они?

– Ой, мамочки! – радостно верещит Бекка. – Да, это они. Те самые. Как ты?..

– Ты их просто загнала не в ту папку. А я вернул на место.

– Спасибо. Спасибо большое. – И улыбается так, как улыбается только им троим, доверчиво и широко. Селена понимает почему. Потому что если Крис может сделать что-то такое, просто из добрых чувств, тогда не все парни похожи на Маркуса Уайли или Джеймса Гиллена. Крис это умеет – превратить мир в новое чудесное пространство, да так, что тебе немедленно хочется прыгнуть с разбегу в самую середину.

Крис улыбается в ответ:

– Пустяки. Если опять будет глючить, разыщи меня и я посмотрю, что можно сделать, ладно?

– Ладно. – Она завороженно смотрит на него снизу вверх и вся светится.

Лукаво подмигнув ей, Крис отворачивается, а у Селены опять перехватывает дыхание, но его взгляд скользит, не замечая ее.

– Мне нравится твоя новая зверушка, – кивает он на джемпер Джулии, где нарисован явно укуренный лис. – Дрессированный?

– Он отлично воспитан, – улыбается Джулия. – Сидеть! Стоять! Видишь? Хороший мальчик.

– Что-то с ним неладно. Он совсем не шевелится. Когда ты его в последний раз кормила? – Крис достает из пакетика зефиринку и бросает в лиса.

Джулия ловко подхватывает зефирину и сует себе в рот.

– Он у меня разборчивый. Предложи шоколадку.

– Ага, сейчас. Пускай сам покупает.

– Ого, ты его, кажется, разозлил! – Она сует руку под джемпер и “натравливает” лиса, Крис якобы испуганно вскрикивает и подскакивает. А потом каким-то образом оказывается, что он уже сидит рядом с Селеной, и воздух сразу такой густой, что чувствуешь его каждым дюймом кожи. А его улыбку она, кажется, запомнит навеки.

– Хочешь? – протягивает он ей пакетик со сладостями.

Искорка в его глазах – как сигнал Селене.

– Спасибо, – соглашается она, заглядывает в пакет и там, среди сахарной пудры, леденцов и засохших ирисок, видит маленький розовый телефон.

– Вообще-то, – продолжает Крис, – ты бери всё. Я уже больше не могу. – И, оставив пакетик в ее руках, разворачивается к Холли и начинает расспрашивать о планах на пасхальные каникулы.

Селена достает лимонный леденец-шипучку, потом плотно заворачивает верх и прячет пакет поглубже в карман пальто. Гарри уже переключился на Бекку и рассказывает ей, что пробный по экономике – это сплошной кошмар, показывая в лицах, как он на полном серьезе разрыдался прямо посреди экзамена. Бекка весело смеется. Селена смотрит на длинные лучи света, пробивающиеся сквозь облака, лимонная начинка пощипывает язык, и запястья ее слегка покалывает.

Когда они сидят за уроками, Селена отпрашивается в туалет. По пути заскакивает в спальню, вытаскивает из кармана пальто пакетик и сует его в карман худи.

Телефон обсыпан сахарной пудрой, и в нем ничего нет: в папке контактов пусто, фотоальбом пуст, даже время и дата не установлены. Только одно сообщение с незнакомого номера во входящих. Короткая записка: Привет.

В туалете пахнет холодом, дезинфекцией и кондитерской. По подоконнику стучит дождь, потом стихает; громкий топот по коридору, кто-то влетает в соседнюю кабинку, хватает комок бумаги, трубно сморкается и пулей уносится прочь, шваркнув дверцей. Наверху, где старшеклассницам позволено заниматься в своих спальнях, включили песню с быстрым легким риффом, который цепляет сердечный ритм и постепенно убыстряется. Не видел, что ты ищешь, но я это нашел, не знал, за чем пришла ты, но ты еще придешь… Проходит немало времени, прежде чем Селена пишет ответ: Привет.

В ночь их первого свидания дождь прекратился. И ветер не грохочет больше ставнями, не будит соседок, пока Селена, выскользнув из постели, вытаскивает ключ, миллиметр за миллиметром, из чехла телефона Джулии. И облака не заслоняют лунный свет, когда она, подняв окно на первом этаже, выпрыгивает на траву.

Лишь сделав первые шаги, Селена начинает понимать: сегодня ночью в парке все иначе. В темноте клубятся тени, кто-то норовит прошмыгнуть под ногами, запутать и сбить с пути, отовсюду шорохи и глухое ворчание; на освещенных луной полянках она уязвима и открыта взорам ночного сторожа, Джоанны и ее приспешниц, кого и чего угодно, что рыщет во тьме. Она остро ощущает, что сегодня беззащитна, что может стать добычей любого. Селена так давно не испытывала этого чувства, что даже не сразу распознает его. Страх.

Она пускается бежать. Ныряя под сень деревьев, осознает, что и сама она сегодня ночью иная. Она больше не невесома, не плывет над травой и не скользит узкой тенью между стволами; ее ноги не пропускают ни одной кучи сухого хвороста и с треском ломают их, руки цепляются за каждую свисающую на пути ветку, и эти ветви еще долго предательски раскачиваются над шуршащими кустами; каждым движением она громко призывает всех хищников округи, и сейчас она жертва, добыча. Что-то фыркает и сопит у нее за спиной, но пропадает, стоит ей резко обернуться. Когда она добирается наконец до задних ворот, кровь ее состоит целиком из бледного ужаса.

Завитушки на кованых задних воротах закрыты снаружи уродливыми железными листами, призванными остановить любого, кто вздумает перелезть, но в старинной каменной стене полно выщербин, куда удобно ставить ноги и руки. В первый учебный год Селена с Беккой взбирались на самый верх и гуляли по стене, высоко-высоко, а прохожие на аллее внизу и не подозревали, что кто-то бродит над их головами. Бекка однажды свалилась и сломала запястье, но это их не остановило.

Криса нет.

Селена прячется в тени стены и ждет, сдерживая дыхание. Внутри зарождается и закручивается водоворотом новая волна страха. А что, если все эти сообщения были не от него, что, если он просто свел меня таким образом с кем-то из своих дружков и этот тип сейчас и появится? Что, если вообще это все одна грандиозная подстава и сейчас откуда-нибудь выскочит толпа парней и начнет ржать, мне никогда от этого не отмыться – и поделом мне. Загадочные звуки во тьме не стихают, яркий лунный свет режет глаза, да что глаза – кажется, лучом можно даже руку разрезать на отдельные косточки, если рискнешь ее приподнять. Селена хочет сбежать. Но не в силах двинуться с места.

И когда над стеной возникает тень, черная на фоне звездного неба, она даже закричать не может. Даже не пытается понять, что это, знает лишь – оно громадное и пришло за ней.

Потом оно шепчет “Привет” голосом Криса. Звук белоснежной молнией вспыхивает в глазах, и Селена вспоминает, зачем она здесь.

– Привет, – шепчет она в ответ, дрожа и надеясь. Черная тень взбирается на верх стены, высоко-высоко, выпрямляется во весь рост, а потом летит вниз.

Он приземляется с глухим ударом.

– Господи, как я рад, что это ты! Никак не мог разглядеть, думал, это сторож, или монашка, или…

Он чуть слышно хихикает, отряхивая джинсы, потому что шлепнулся на колени, приземляясь. Селена думала, что помнит, как он выглядит, как в его присутствии мир концентрируется, становясь невыносимо настоящим, но вот он рядом – и вновь будто луч прожектора ударил в лицо. Жизнь, кипящая в нем, отшвыривает шуршащую вокруг нечисть обратно во тьму. И Селена тоже смеется взахлеб, и голова кружится от счастья.

– Да ты что! Но сторож здесь, конечно, есть, и он проверяет ворота, когда обходит территорию. Мы с девчонками его видели. Надо пошевеливаться. Пошли.

Она уже спешит по дорожке, маня за собой Криса. Теперь, когда ужас рассеялся, она глубоко вдыхает воздух, в котором рассеяны тысячи примет близящейся весны.

Вдоль аллеи стоят скамейки, и Селена направляется к одной из них, той, что в тени старого дуба между двух просторных лужаек, так что можно разглядеть приближающегося к вам прежде, чем он вас заметит. Лучше всего, конечно, было бы забраться в укромный уголок парка, туда, где надо продираться сквозь кустарник и густой подлесок, чтобы отыскать крохотную прогалину, – она знает их наперечет, – но там придется сидеть близко друг к другу, почти вплотную. А скамейки достаточно широки, чтобы можно было сесть даже на расстоянии вытянутой руки. Видите, мысленно убеждает она, видите, как я предусмотрительна. Но ответа не слышно.

Проходя мимо холма, ведущего на поляну, Крис оборачивается.

– Эй, – окликает он, – а пойдем туда, наверх.

Вновь тревожный укол, темные тени за спиной шевельнулись.

– Тут внизу есть прекрасное местечко, – возражает она.

– Только на минутку. Это место напомнило мне кое о чем.

Она не может придумать повода отказаться. Взбирается по склону рука об руку с Крисом и уговаривает себя, что, возможно, сама поляна поспешила на помощь, она сохранит ее здравомыслие и убережет от соблазна, но на самом деле знает: сегодня ночью ей неоткуда ждать помощи. Едва они выходят на поляну, ветви кипарисов возмущенно шелестят. Плохая идея, да.

В самом центре Крис останавливается, запрокинув лицо к звездам. Он тихонько улыбается, будто самому себе.

– Здесь хорошо.

– А о чем это тебе напомнило?

– Есть одно место, недалеко от моего дома. – Он говорит, глядя на деревья, и смотрит так, словно понимает, что они живые и разумные, словно хочет запомнить каждую деталь. – Просто старый дом, викторианский или как-то так, я не разбираюсь. Я его нашел еще в детстве, лет в семь; он был пустой, знаешь, вот настоящий заброшенный дом – дыры в крыше, окна разбиты и заколочены… А вокруг огромный сад. Там в дальнем углу было такое же кольцо деревьев, как здесь. Деревья другие – не знаю, как называются, тут я несилен, – но все равно очень похоже. Вот об этом напомнило.

Поймав ее взгляд, он смущенно дергает плечом и напускает на себя прежний легкомысленный вид. В эсэмэсках они обсуждали такие темы, о которых Селена даже не заговаривала с девчонками, но вот так, живьем, это совсем иначе. Они стоят так близко, что можно почувствовать мурашки, бегущие по коже другого.

– Ну, то есть теперь я туда больше не лазаю. Пару лет назад дом купили, теперь ворота запирают. Как-то раз я забрался на стену, заглянул, перед домом стояли машины. Не знаю, живут они там, или просто отремонтировали, или что. Неважно. – Отойдя в сторону, он принимается ворошить ногой низкий кустарник. – А тут зверье какое-нибудь живет? Кролики там или лисы?

– Ты туда ходил, когда хотелось побыть одному?

– Ага, – помедлив, оборачивается Крис. – Когда дома не все ладилось. Иногда я вставал очень рано, часов в пять утра, и уходил туда. Просто посидеть. В саду, а если шел дождь – внутри. Потом возвращался домой, пока все еще спали, и забирался обратно в кровать. Никто так никогда и не узнал, что я сбегал погулять.

И сейчас это опять он, тот самый парень, чьи слова она держала в ладонях, как светлячков.

– Я никогда никому об этом не рассказывал, – признается он. И улыбается, отчасти испуганно, отчасти смущенно.

Селене хочется улыбнуться в ответ и тоже рассказать, как они приходят на эту поляну, но пока не может; прежде надо прояснить кое-что, не дающее покоя.

– Этот телефон, что ты дал мне.

– Тебе понравился? – Но смотрит в сторону, куда-то под кипарисы, хотя в кромешной тьме все равно ничего не разглядеть. – Да здесь, наверное, и барсуки водятся.

– У Элисон Малдун точно такой же. И у Эйлин Рассел, она годом старше меня. И у Клэр Макэнтайр.

Крис смеется, но как-то агрессивно, и больше не похож на парня, которого она знает.

– И что? У тебя не может быть такого же телефона, как у других девчонок? Слушай, я думал, ты не из таких.

Селена вздрагивает и сникает. Она не может найти правильные слова, чтобы не испортить все окончательно. И поэтому молчит.

Крис начинает кружить по поляне, как сердитый пес.

– О’кей. Ладно. Да, я давал такие же телефоны другим девушкам. Не Элисон Как-там-ее, но другим да. И еще паре-тройке. И что? Я тебе не принадлежу, знаешь ли. Мы с тобой даже не встречаемся, мы не пара. Какая тебе разница, с кем еще я переписываюсь?

Селена продолжает молчать. Наверное, это наказание, думает она. Сейчас ее высекли, а потом он уйдет, а она потащится к себе сквозь ночь, молясь, чтобы ничто не подкралось к ней из окружающего мрака, привлеченное запахом крови, сочащейся из ее ран. И все будет кончено.

Крис останавливается. Резко встряхивает головой.

– Прости, – говорит он. – Я не должен был… Но те девушки, это же все было давно, несколько месяцев как. И я ни с одной из них больше не общаюсь. Клянусь. О’кей?

– Я не совсем это имела в виду, – говорит Селена. – Как раз это мне все равно. – Ей кажется, что она и правда так думает. – Я вот о чем: когда ты говоришь, что никогда никому не рассказывал о чем-то, я не хочу гадать, не рассказывал ли ты ровно ту же историю еще куче народа, всякий раз приговаривая: “Я никогда никому этого не говорил”.

Крис открывает рот, и Селена понимает, что он сейчас готов разорвать ее в клочья и никто никогда не соберет эти клочки обратно. Потом он с силой трет щеки, обхватывает затылок ладонями.

– Я, кажется, не знаю, как это делать.

Селена ждет. Она тоже не знает – не знает, на что надеяться.

– Наверное, мне лучше уйти. Можем продолжать переписываться; уж лучше так, чем устраивать свидания, где все идет наперекосяк.

– Но ведь не обязательно все должно идти наперекосяк, – выпаливает Селена, не задумываясь.

– Да? Мы тут всего две секунды, а посмотри на нас. Не надо было мне приходить.

– Не нагнетай. Мы отлично посидели тогда на ступенях. Нам просто нужно разговаривать. Нормально.

Крис недоуменно таращится на нее, а потом понимает.

– Хорошо. Я сказал правду. Я никогда никому не рассказывал раньше про этот дом.

Селена кивает:

– Вот видишь? И как, трудно было? – И улыбается, и получает в ответ немножко ошарашенный, но радостный взгляд.

Крис шумно выдыхает:

– Кажется, живой.

– Ну вот, и тебе не нужно сбегать. И ничего не наперекосяк.

– Мне надо было честно сказать насчет телефона. Вместо того чтобы…

– Да.

– Я вел себя как козел. Блин, по-дурацки вышло. Прости.

– Все в порядке.

– Правда? У нас все нормально?

– У нас все замечательно.

– Отлично. Уфф! – Крис театральным жестом якобы стряхивает пот со лба, но вообще-то он действительно так чувствует.

Потрогав траву, он радостно сообщает:

– Сухая, – и шлепается на землю, приглашающе похлопав ладонью рядом.

Когда Селена не двигается с места, он спешит добавить:

– Я не собираюсь… В смысле, не переживай, я знаю, что ты не будешь… то есть мы не будем… о господи. Я совсем не умею разговаривать. Короче, я не собираюсь к тебе приставать. О’кей?

– Расслабься, – хохочет Селена. – Я понимаю, что ты хочешь сказать. – И усаживается рядом с ним.

Так они и сидят, молча, даже не глядя друг на друга, вписываясь в форму этой поляны вдвоем. Селена ощущает, как незримые грозные силы тают, превращаясь в тончайшую черную вуаль, которую легко протыкаешь кончиком пальца, и она безвредной лужицей растекается по земле. До Криса около фута, но этой стороной тела она ощущает его тепло. Он обхватил руками колени – какие у него мужские руки, крупные и сильные, – а голова запрокинута к небу.

– Я расскажу тебе еще кое-что, чего никогда никому не рассказывал, – тихо говорит он. – Знаешь, что я собираюсь сделать? Когда стану взрослым, куплю тот дом. Приведу там все в порядок, а потом приглашу всех друзей, и мы закатим там вечеринку на целую неделю. Чтобы музыка, море выпивки, и травка, и экстази, а дом большой, и если кто-то устанет, может просто свалить в свободную спальню, передохнуть там, а потом опять тусить. А? Или если кому-то нужно побыть наедине или просто в тишине, там полно комнат и целый сад в придачу. Любое настроение, любое желание – в этом доме все будет к твоим услугам.

Лицо его сияет. Этот фантастический дом витает над поляной, каждая деталь его видна как на ладони, окна светятся, и во всех его уголках звенят будущий смех и музыка. Дом так же реален, как они сами.

– И мы запомним эту вечеринку на всю жизнь. А когда нам будет лет по сорок, ну, типа, приличная работа, дети, а самое большое приключение – партия в гольф, то мы будем вспоминать про этот праздник всякий раз, если нужно будет напомнить самим себе, какими мы были.

Селена вдруг понимает: Крису ни разу не приходило в голову, что мечту, возможно, не удастся осуществить. Что, если владельцы дома не захотят его продавать, что, если его снесут, чтобы построить многоэтажку, что, если у него не хватит денег на покупку? Ни о чем подобном он не задумывался. Он хочет, и точка. Значит, все будет, и это так же ясно и определенно, как трава под ногами. Почудилось, будто огромная птица вспорхнула за спиной.

– Звучит невероятно, – говорит она.

– Я тебя приглашу, – улыбается он. – В любом случае.

– Я приду. – И каждой клеточкой души она надеется, что они оба сдержат слово.

– Договорились? – Крис протягивает руку.

– Договорились. – И, поскольку выхода нет, пожимает руку Криса.

Когда пора возвращаться, он хочет проводить ее до самого здания школы, убедиться, что она без проблем забралась в окно, но она не позволяет. Едва они заговорили о прощании, Селена ощутила, как завозились в кустах голодные темные сущности, почуяла, как сторожу не терпится размять ноги. Стоит им с Крисом рискнуть, их немедленно схватят.

Она разрешила лишь смотреть ей вслед. И когда уверена, что ее силуэт растворился в темноте, останавливается и оборачивается, чувствуя, как за спиной уже сгущаются тени.

Он мается в одиночестве, переполненный новыми чувствами. Затем подпрыгивает, торжествующе вскинув руку, и Селена слышит, как он счастливо выдыхает. Он улыбается, и Селена понимает, что тоже улыбается. Она смотрит, как Крис несется вниз по склону – огромными скачками, чтобы не повредить проклюнувшиеся гиацинты, – а потом бежит к воротам, словно на ногах у него выросли крылья.

В прошлый раз это он потянулся к ней, прежде чем она осознала, что происходит. Сейчас она сама пересекла границу, дотронувшись до него.

Селена готова понести наказание. Она уверена, что остальные давно проснулись и сидят сейчас на кроватях и, едва она проскользнет в комнату, три пары глаз пригвоздят ее к двери; но они спят настолько безмятежно, что, похоже, даже не пошевелились с того момента, как она вышла, – кажется, что прошло уже несколько ночей. Весь следующий день она ждет, что ее вызовут в кабинет Маккенны, а там ночной сторож заявит: “Да, это она”, но видит Маккенну единственный раз, когда та торжественно проплывает по коридору с обычной величественной полуулыбкой. В душевой она проверяет, получается ли по-прежнему включать и выключать свет, вращается ли над ладонью ее серебряное кольцо. Экспериментирует она в одиночестве, чтобы остальные не стали свидетелями ее провала и не начали гадать, в чем причина, но все работает идеально.

Тогда она понимает, что, видимо, кара будет не такой явной, что все устроено гораздо тоньше, удар придет с той стороны, откуда не ждешь. Телефонный звонок от матери: они разорены, и ей придется покинуть Килду. Отчим потерял работу, и они эмигрируют в Австралию.

Селена пытается пробудить в себе чувство вины, неважно за что, но в ее душе просто не находится места для этого. В каждом уголке ее – Крис. Его смех, удивительно звонкий и детский, неожиданно для парня с таким глубоким голосом; он сразу превращается в озорного мальчишку, когда смеется. Трещина боли – Когда дома не все ладилось, – которая прорезает жизнерадостный фасад, и тогда он сразу замыкается. Как он щурит глаза на лунный свет, как двигаются его плечи, когда он наклоняется, его запах – он заполняет каждое мгновение ее времени. Удивительно, почему остальные не чувствуют теплого аромата корицы, не видят облачка золотой пыли, кружащегося над ней при каждом движении.

Не было никаких телефонных звонков. И грузовик ее не сбил. Крис написал: Когда? В следующий раз, придя с подругами на поляну, она мысленно просит луну: Пожалуйста, помоги. Или я встречусь с ним еще раз.

Тишина, холод. Селена понимает, что Крис – это ее личная битва; никто не выйдет сражаться вместо нее.

Я скажу, что мы не можем больше встречаться. Скажу, что он был прав и переписки достаточно. От одной только мысли перехватывает дыхание, как от прыжка в ледяную воду. А если его это не устроит, тогда и писать не буду.

В следующий раз, когда они встречаются, в безлунной тишине, повисшей между двух тайн, она сама берет его за руку.

19

Мы наблюдали из двери спальни, как Селена благополучно дошла туда, где ей полагалось сейчас находиться. Спевка закончилась; когда Селена открыла двери гостиной, нас накрыло волной абсолютной тишины, плотной и звенящей.

Конвей дождалась, пока дверь закрылась за девочкой.

– Итак, думаешь, Крис ее изнасиловал?

– Не уверен. Голову на отсечение не дам.

– Вот и я. Но что-то еще стоит за этим их разрывом, чего-то она недоговаривает. Кто бросает парня только потому, что поцеловались? Что это за причина такая?

– Может, текст переписки даст нам ключ.

– Если этот парень Софи ушел домой ужинать, клянусь, раздобуду его адрес и немножко испорчу ему жизнь. – Еще пару часов назад это прозвучало бы реальной угрозой, сейчас же – просто автопитбуль, слишком уставший, чтобы сомкнуть челюсти. Взгляд на часы: без четверти семь. – Твою же мать. Ну давай уже.

– Даже если Крис не насиловал Селену, кто-то мог подумать, что он это сделал, – сказал я.

– Угу. Они расстались, она вся в расстроенных чувствах, плачется своим единорогам. Подружка знает, что Селена встречалась с Крисом, решает, что тот что-то сделал…

– Селена думает, Криса убила одна из ее подруг, – догадался я.

– Точно. Не уверена, но подозревает, да. – Конвей больше не металась туда-сюда, а устало прислонилась к стене коридора, запрокинув голову, и будто пыталась стереть с шеи заботы этого дня. – Значит, не она. Неофициально, но вычеркиваем из списка.

– Но она не вне игры, она… – Странный водоворот вокруг Селены, словно именно она и есть та ось, вокруг которой все вертится, лучше не могу объяснить. – Когда картинка сложится, Селена обязательно окажется в ней.

Я лепетал как идиот, а, между прочим, обращался к уважаемому сотруднику отдела расследования убийств, но Конвей и не думала надо мной смеяться. Кивнула:

– Если она права и дело провернула одна из ее девчонок, то сделала она это исключительно из-за отношений Криса и Селены. Так или иначе.

– Именно так она и думает. Одна из подружек точно знала про нее с Крисом и не одобряла. И сама Селена понимала, что подругам это не понравится, поэтому и не рассказала им ничего. – Я прислонился к стене рядом с Конвей. Изнеможение навалилось разом, стена под спиной будто покачивалась. – Возможно, они знали, что Крис бабник, и были уверены, что все кончится страданиями Селены. Может, он сделал какую-нибудь гадость кому-то из них – чисто случайно, вроде того, о чем рассказывала Холли, – и та его терпеть не могла. А может, одна из них была в него влюблена. Или даже встречалась с ним раньше.

– О’кей. – Конвей покрутила шеей, поморщилась. – Давай вызовем их еще раз, по одной. Сообщим, что считаем Селену виновной в убийстве, что мы намерены арестовать ее. Это должно их выбить из равновесия.

– Думаешь, если одна из них – наша клиентка, она расколется, чтобы снять подозрения с Селены?

– Вполне может. В их возрасте самосохранение не главное. Для них в жизни нет ничего важнее друзей. Даже сама жизнь. Ты практически ищешь способ ею пожертвовать.

Боль в основании горла и в локтевых сгибах, там, где вены пролегают почти под самой кожей.

– Тогда мы рискуем попасть в собственную ловушку. Даже если одна из них сознается, это не означает, что она действительно это сделала.

– Если они начнут изображать долбаного Спартака, клянусь, я предоставлю им такую возможность. Арестую, на хрен, всю компашку, и пусть с ними разбирается прокурор. – Конвей с силой прижала ладони к глазам, как будто не хотела больше видеть этот чертов коридор. Мы торчали здесь так долго, что это место уже расплывалось перед глазами – как дрожащий кадр видеозаписи или когда хватил лишнего и все двоится. – Как только получим тексты, вызовем всех трех. Нужно понять, что там произошло у Криса с Селеной – в момент самого разрыва и после. Видел ее лицо, когда смотрела на записи с телефона? Те, которые прямо перед убийством?

– Ошарашенное. По мне – совершенно искренне.

– Ой, для тебя все по-настоящему. Как ты только умудрился… – Но сил продолжать у нее не осталось. – Но – да. Она не ожидала увидеть эти сообщения. Может, она тогда ничего не соображала, да и все забыла; у нее же и так не все дома, а тогда, сама ведь сказала, мол, была как в тумане те пару недель. Или…

– Или кто-то еще знал о телефоне. И воспользовался им, чтобы отправить те самые сообщения.

– Вот именно. Джоанна, вероятно, догадалась, что у Селены должен быть специальный телефон для связи с Крисом, как у нее самой был когда-то. Джулия, скорее всего, тоже, потому что знала про телефон Джоанны. Видел, как Селена сразу замкнулась, когда я спросила, не лежал ли телефон по-другому? Кто-то здесь пошустрил, точно.

– Нам нужны сами эсэмэски, – сказал я. – Даже если они не подписаны…

– Не будут они подписаны.

– Ну да, наверное. Но в них обязательно найдется указание на автора.

– Это да. И я хочу проверить других девиц, с которыми переписывался Крис до Селены. Если среди них окажется одна из нашей восьмерки, дело заиграет новыми красками, особенно если именно с ней он изменил Джоанне. На что хочешь спорю, эти специальные телефоны нигде не зарегистрированы, но, может, где-то в сообщениях мелькнет имя или узнаем по фоткам, если получится их посмотреть. Любая девчонка, даже с куриными мозгами, постарается скрыть лицо, но одна идиотка обязательно найдется. Ну или вдруг у какой-нибудь дурочки есть родинка на сиське, шрам, да любая особая примета.

– Э, можно эту часть работы я доверю тебе? – осторожно спросил я.

Конвей все еще прикрывала ладонями глаза, но я заметил, как уголок рта у нее чуть дернулся, что, видимо, должно было означать усмешку, не будь она так измучена.

– Я проверю фотографии девиц, ты – Криса. И никому не придется стирать память.

– Будем надеяться.

– Будем. – Усмешка пропала. – Ладно, пойду попрошу Маккенну выпустить девчонок погулять. Я же обещала Селене. (А я и забыл.) Потом сходим в столовку, поищем чего-нибудь поесть, пока кореш Софи тянет волынку. Я бы приговорила сейчас здоровенный вредный бургер.

– Два.

– Два. И картошку.

Мы расправили плечи, потянулись, как вдруг свершилось-таки: зуммер из кармана Конвей.

– Тексты. – И вновь она была по-утреннему энергичной и подтянутой, усталость отброшена, точно мокрая куртка. – Ага, вот оно. Господи, клянусь, я женюсь на Софи.

Приложение оказалось даже длиннее, чем предыдущее.

– Давай присядем, – Конвей мотнула подбородком в сторону оконной ниши в дальнем конце коридора, между дверями двух гостиных. За окном сгущались сумерки, свет был лиловый, как перед грозой. Неугомонные редкие облака скользили туда-сюда.

Мы уселись на подоконнике плечом к плечу. Пошли с самого начала, быстро пролистывали, стараясь не упустить важного, но в голове только заветные даты. Как детишки рождественским утром, не в силах думать ни о чем, кроме большой блестящей коробки, оставленной напоследок. Тишина за дверями с обеих сторон оглушала.

Сплошной флирт. Крис подкатывает: Видел тебя в корте седня, ты выглядела супер; барышня кокетничает: ОМГ ужас какой я была такааая страшная на голове бардак лол. Крис идет напролом: Пофиг прическу, когда у тебя такие сиськи :-D. Практически слышно, как девица верещит: Ах ты свинья!

Немного трагедии: девушка на взводе. Не слушай что говорят про птн вечер их там не было! могут нести что хотят но нас было 4 и если хочешь знать правду СПРОСИ МЕНЯ!!! Куча назначенных свиданий, но все открытые, обычно после уроков, в торговом центре или в парке; никто никуда по ночам не сбегал – во всяком случае, тогда. Одно “письмо счастья”: Если ты любишь свою мать, перешли это сообщение еще 20 людям. Одна девочка не сделала этого, и через 30 дней ее мама умерла. Прости, я не могу не переслать, потому что люблю свою маму!

Такие вещи забываются со временем. Готов был жизнью поклясться, что нет, никогда и ни за что, но проходит год за годом, и этот мир блекнет. И вот ты уже не можешь припомнить, как это – когда так зашкаливает температура, что никакой градусник не выдержит, как сердце несется галопом и не требует отдыха, как балансировать на самом краю и все ставить на кон. Как можно умирать от желания чего-либо, все равно как в пустыне от жажды. Как тонка твоя кожа и совсем не защищает от миллионов пустяков, проносящихся мимо; каждый цвет ярко вскипает, обжигая, и в каждый миг каждого дня ты готов либо воспарить в небеса, либо быть разорванным в кровавые клочья.

Вот тогда я и поверил, не взвешенным мышлением профессионала, а нутром своим поверил: девочка-подросток могла убить Криса Харпера. Его убила девочка-подросток.

Конвей тоже это поняла.

– Черт возьми. Вот она, энергия.

– Хотела бы туда вернуться? – неожиданно для самого себя выпалил я.

– Стать подростком? – нахмурилась она. – Да боже упаси. Все эти страсти, тайны, с ума сходишь из-за того, о чем через месяц и не вспомнишь? Нет уж, уволь.

– Но что-то в этом было, а? Прекрасное.

Конвей внимательно изучала меня. Туго затянутые с утра волосы чуть распустились, блестящие пряди выбились из пучка и свисали за ухом, костюм слегка помялся. Вроде бы должна казаться мягче, женственнее, но нет. Теперь она была похожа на охотника или бойца, потрепанного в поединке.

– А тебе нравится всякое прекрасное, – хмыкнула она.

– Ну да. И что?

– И ничего. Флаг тебе в руки. – И вернулась к телефону.

Немножко почти эротических записок: Мечтаю снова увидеться. Мне было ОЧЕНЬ ХОРОШО с тобой. Ты необыкновенная.

– Тьфу, – скривилась Конвей. – Земля ему пухом и все такое, но вот ведь был гаденыш.

– Или просто хотел верить в то, что говорит. Мечтал найти кого-то, к кому действительно испытает такие чувства.

– Ну конечно, – возмущенно фыркнула Конвей. – Какая тонкая натура наш бедный Крис. А вот это видел?

В октябре одна из девушек страшно страдала, когда Крис ее бросил. Другая красотка довольно быстро получила отставку, так же стремительно ответила: Пошел ты — и все. Но вот эта: лавина записок, умоляет ответить. Это из-за того раза в парке??? Потому что я не нравлюсь твоим друзьям? Тебе что-то наплели про меня? Пожалуйста пожалуйста пожалуйста умоляю я оставлю тебя в покое мне просто нужно знать…

Крис так ей и не ответил.

– Ну как же, – пробурчала Конвей. – Наше бедное одинокое сердечко просто ищет любви.

Подписи не было, но девицу придется найти. Никаких имен нигде.

ОМГ видел как Эми шлепнулась со скейта на задницу думала умру со смеху! Вот это было единственное упомянутое имя.

Конвей была права насчет фото: совсем не пушистые котики.

Крис: Пришли фотку :-D

Еще одна девушка, которую надо будет отыскать: Ты уже знаешь как я выгляжу лол

Крис: ты знаешь про что я :-D чтобы мне было о чем мечтать до нашей встречи

Нет!!! + и пустишь по всему колму?? Фиг тебе!

Крис: ты что НИКОГДА! Думал ты меня лучше знаешь. Если считаешь меня таким козлом давай тогда расстанемся

ОМГ я пошутила! Прости прости, я не хотела, я знаю что ты совсем не такой!

Крис: ОК просто думал ты совсем не такая как остальные. Думал ты мне доверяешь.

Конечно доверяю!!! (приаттачен. jpg файл)

– Браво, Крис. – Ирония Конвей отрезвляла, и что-то там было еще. – Он не только получил фотки сисек, она еще и извинилась, что медлила с отправкой.

– Он был мастер, чего уж там.

– Всегда получал, что хочет, как сказала Холли.

– Но может, он говорил правду этой девочке. По крайней мере, насчет того, что никому не покажет фото. Кто-то из его дружков упоминал о таких снимках в прошлом году?

– Нет. Да и с чего бы? Прямо перед отцом Как-там-его? “Ой, да, Крис показывал нам фотки несовершеннолетних сисек, так что, пожалуйста, исключите меня из школы и арестуйте за распространение детской порнографии, спасибо большое…”

– Вполне могли сознаться, если бы сообразили, что одна из девчонок, возможно, прикончила Криса. Крис был их товарищем. Перед отцом Как-там-его и не сказали бы, но могли отправить анонимную эсэмэску, и-мейл, да что угодно. И ты говорила, Финн Кэрролл вовсе не тупица.

– Нет. – Конвей закусила губу. – И они с Крисом были близкими приятелями, так что если бы Крис хвастался фоткой, то Финн непременно знал бы. Но зачем Крису такие фотографии, если не чтобы бахвалиться?

– Селена говорила, он сложная личность.

– Ага, девчонки всегда считают мудаков сложными личностями. Сюрприз: они просто мудаки. – Конвей пролистывала тексты на экране. – Если он не демонстрировал всем эти фото, то вовсе не потому, что в глубине души был рыцарем в сияющих доспехах. А просто потому, что понимал – об этом могут узнать девчонки, и тогда его источник свежих картинок для мастурбации иссякнет. – Она подвинула телефон ближе ко мне. – Итак, к делу. Джоанна.

Джоанна начинала точно так же, как прочие. Крис ринулся нахрапом, проверяя, как далеко можно зайти, Джоанна осаживает его, но ей это нравится. Много свиданий. От нее он тоже добился интимных фотографий, но пришлось всерьез постараться: Скажи “пожалуйста”. А теперь попроси как следует. Хороший мальчик лол а теперь пришли мне фотку симпатичной штучки которую ты хочешь мне купить. А теперь пришли фотку того места куда повезешь меня на каникулы… Я представил, как она хихикает с подружками, придумывая следующее условие.

– Твою ж мать, – скривилась Конвей. – Капризная дорогая блядь. И чего он не бортанул ее сразу? На этих сиськах свет клином не сошелся.

– Может, он любил преодолевать трудности, – заметил я. – Или Джоанна была права и он правда в нее втюрился.

– Ой, да, наш Крис опять такааая сложная фигура. Не был он в нее влюблен. Смотри.

Фотографии, флирт, свидания, телячьи нежности все откровеннее. А потом Джоанна начала намекать на публичность: Скорей бы Рождество и танцы!! Попросим дидж сыграть нашу песню… И пускай сестра Корнелиус выгонит нас лол <3 <3 <3. И Крис мгновенно пропал.

Джоанна: Эй ты где был вчр? Мы договорились встретиться!

Опять Джоанна: Ты получил смс?

Эй! Крис что происходит??

Чтоб ты знал у меня были планы на выхи… Если интересно, пиши срочно;-)

Если тебе кто-то сказал что-то подумай ЗАЧЕМ… Мне многие дико завидуют… не думала ты такой дурак что веришь

Знаешь что я никому не позволю так со мной обращаться… я не какая-нибудь тупая потаскушка с которой можно вести себя как хочешь… Если не ответишь до 9.00 между нами ВСЕ КОНЧЕНО!!

Хочешь чтобы я всем рассказала что ты гей?? Я так и сделаю

Кстати я сама собиралась тебя бросить. Ты отстойно целуешься… и я вообще не связываюсь с парнями у которых член как спичка!!! Меня чуть не стошнило надеюсь тебе какая-нибудь шлюха подрочит

Крис если ты сейчас не ответишь + извинишься ТЫ ОЧЕНЬ ПОЖАЛЕЕШЬ. Очень надеюсь что ты читаешь потому что это была большая ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ ошибка… Когда-нибудь но ТЫ ОЧЕНЬ ПОЖАЛЕЕШЬ.

ОК ты сам напросился. Пока.

– Истерика во всей красе, – констатировала Конвей.

Снова, выходит, Джоанна. Мотив, возможность и вот теперь еще и настрой.

– Это произошло за пять месяцев до убийства Криса. Думаешь, она затаила злобу так надолго?

– “Когда-нибудь…” – пожала плечами Конвей. – Возможно, и не она. А возможно, она. Ты же сам слышал: до сих пор страдает, а ведь уже полтора года прошло.

Я все равно не мог представить Джоанну в ночном парке с мотыгой в руке. Судя по лицу Конвей, она тоже не могла.

– Есть вероятность, что она наняла кого-то для грязной работы?

Конвей сокрушенно покачала головой:

– И я о том же. У дураков мысли сходятся. Вряд ли. Это должна быть одна из ее свиты – если б она отдалась парню ради такого дела, то в жизни не смогла бы заткнуть ему рот, – и кто тогда? Элисон наверняка облажалась бы, Орла тоже, да и вообще – если вдруг у кого-то из них хватило духу на такое и их не сумели вычислить и засадить за решетку уже назавтра, к сегодняшнему дню они уже сто раз проболтались бы. Вот Джемма справилась бы, и даже промолчала, но Джемма – девица довольно трезвая и с хорошим чувством самосохранения. Она бы в такое ввязываться не стала.

– Тогда одна из компании Холли.

– Шантаж? – предположила Конвей.

– Ну да. У Джоанны же было то видео. Селену запросто могли исключить – а возможно, и остальных тоже.

– Но она не могла заложить остальных, не подставившись сама.

– Да запросто могла, – возразил я. – Записать на флешку и отправить Маккенне обычной почтой. Или выложить на YouTube с домашнего компа и отправить ссылку на и-мейл школы. Маккенна могла догадаться, кто автор видео, но доказательств у нее все равно не было бы.

Конвей кивала, обдумывая мои слова.

– О’кей. Итак, Джоанна снимает видео, показывает его… кому? Не Селене. Джоанна слишком рассудительна, чтобы доверять такое серьезное дело этому эфирному созданию не от мира сего.

– И Селена в любом случае на это не пошла бы. Она с ума сходила по Крису. Да она почла бы за честь быть исключенной из школы ради него.

– Это точно. Ромео и Джульетта, версия для среднего класса. – Конвей была слишком сосредоточена, чтобы по-настоящему ехидничать. – На месте Джоанны я бы и к Ребекке не стала обращаться.

– Пожалуй, слишком непредсказуемо. С виду-то она робкая овечка, но, держу пари, скорее слетит с катушек и пошлет Джоанну куда подальше, чем кинется выполнять ее приказы. Джоанна неплохо разбирается в людях, иначе бы никогда не стала стервой-бандершей. Нет, не Ребекка.

Пауза. Но кто-то должен был произнести это вслух, и произнесла Конвей:

– Джоанна сказала, что говорила с Джулией, велела ей отвадить Селену. Возможно, она приказала и кое-что еще.

Джулия. Внимательные глаза, настороженный взгляд. Как она бросилась защищать Селену. Как она мгновенно застыла, увидев ту записку с доски.

– Джулия знала про секретный телефон Джоанны, – сказала Конвей. – Не вижу другой причины, по которой Джоанна могла посвятить ее в тайну, если не для того чтобы показать, что именно нужно искать.

Тишина, непроницаемая и монолитная. Мы молчали. Никто из нас не хотел, чтобы это оказалась Джулия.

– Джулия умная девочка, – не выдержал я. – Исключение из школы – это не конец света.

– В том мире, откуда мы с тобой, конечно, нет. А для большинства здешних – именно что конец. Ты бы видел лица парней из Колма, когда они услышали, что Финна Кэрролла выгнали. Как будто его из жизни исключили, реально, и они никогда больше его не увидят; да они практически оплакивали его, как Криса. Знаешь, как они рассуждают? Наша школа – это и есть цивилизованный мир. А там, за стенами, дикие джунгли, мрак и скрежет зубовный. Повсюду бродят одни наркоманы и гопники, так и норовящие продать твои почки на черном рынке.

Я-то понимал. Не стал говорить Конвей, но я прекрасно их понимал. Быть вышвырнутым отсюда как быть выброшенным в мир, созданный из дымящихся отбросов, в воздух, смешанный с копотью и сажей. Теряешь все: вот это золотистое, шелковое, резное в изящных завитушках, приятное на ощупь, – все, призванное звучать вселенской гармонией красоты и изящества; жизнь тонет во мраке, и пылающий меч навеки преграждает тебе путь обратно.

Конвей искоса наблюдала за мной, привалившись к стене. Прическа растрепалась еще больше, челка закрыла один глаз.

– Давай посмотрим остальное, – предложил я.

Переписка между Крисом и Селеной началась 25 февраля,

и она отличалась от всех предыдущих. Никакого флирта, никаких скабрезностей, выманивания фотографий – ничего похожего на стремительный горячий ритм, который он брал с другими.

Привет

Привет

И все, весь первый разговор. Просто проверить, что на том конце линии тебя слышат.

Через пару дней они начали рассказывать друг другу истории. Мальчишки из класса Криса придумали такой гаджет, который пищал через случайные промежутки времени, спрятали под партой и наблюдали, как учитель ирландского постепенно шизеет. Класс Селены сводил с ума Хулихен, буквально по дюйму продвигая парты вперед, так что заметить движение невозможно, но в итоге она оказалась практически прижата к доске. Милые пустяки, чтобы позабавить друг друга.

А затем – очень постепенно, никуда не спеша, словно в запасе у них все время мира – они перешли к личному.

Крис: Короче я на выхи ездил домой и моя сестренка постриглась как эти чокнутые эмо. Что мне делать??

Селена: Зависит. А ей идет новая прическа?

Крис: Вообще неплохо… было бы еще лучше если б она пошла в парикмахерскую а не постриглась сама маникюрными ножницами :-о

Селена: ЛОЛ! Так отведи ее к парикмахеру + сделайте нормальную стрижку!

Крис: Пожалуй так и сделаю :-D

СМС, написанные поздно вечером, с опечатками; набирали второпях, вслепую под одеялом. Сестре Криса понравилась новая профессиональная стрижка. Он с дружками перебрал на вечеринке у чьего-то брата, на обратном пути прицепились к какой-то девчонке, наутро Крис страшно раскаивается. (О-о-о, какая сложная натура, закатила глаза Конвей, какая чувствительная тонкая душа.) Селена жалеет, что отец с матерью даже не разговаривают, когда встречаются, отвозя ее друг к другу; Крис хотел бы, чтоб его родители вообще прекратили друг с другом разговаривать, потому что любая беседа заканчивается скандалом. Они становились все ближе.

И все важнее друг для друга. Крис: Не придумал ничего умного, просто хотел сказать, что думаю о тебе

Селена: Телепатия, я как раз собиралась написать, что думаю о тебе

Крис: Честно говоря я думаю о тебе постоянно так что не такое уж потрясное совпадение

Селена: Не будь таким

Крис: Да, знаю, прости. Но я серьезно. Просто прозвучало по-дурацки, но так оно и есть

Селена: Тогда просто ничего не говори. Ты же знаешь, что мне не обязательно объяснять?

Крис: Да. Просто не хочу, чтобы ты думала, что мне это не важно

Селена: Не буду. Обещаю

Ничего даже отдаленно напоминающего привычные шуточки Криса или затертые фразы из сериалов, за которыми пустота. Это было совсем другое: настоящее, запутанное, смутное, захватывающее, подлинное, никаких готовых сценариев. Юное, живое, неловкое, как бывает один раз в жизни; такое разбивает сердце и выворачивает душу наизнанку.

– И ты считаешь, он прикидывается?

В ответ все тот же взгляд из-под челки.

И вот Крис не выдержал: Я хочу нормально поговорить с тобой. Смски – это бред

Селена. Я тоже

Крис: Мы могли бы встретиться после школы в парке или на поле?

Селена: Это не то. Мы же говорили раньше. И кто-нибудь может увидеть

Крис: Тогда где-нибудь еще. Можем найти кафе подальше отсюда

Селена: Нет. Мои подруги захотят знать, куда я собралась. Я не хочу им лгать

– Совсем не то, что с Джоанной и прочими, когда Крис старался, чтобы все было шито-крыто, а они требовали публичности. Селена тоже хочет сохранить тайну, – сказала Конвей.

– Мы были правы: она понимает, что как минимум одна из подруг не обрадуется этому роману.

– Джулия знала, что Крис кобель. И Холли он ничуточки не нравился.

На второй неделе марта Крис нашел выход: Ок придумал. Финн нашел способ выбраться наружу ночью. Если ты по-прежнему можешь выходить в любое время, давай встретимся? Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, но был бы рад с тобой увидеться

Целый день Селена молчит – видимо, принимает решение. Затем: Я тоже буду рада. Но только поздно примерно в 12:30. Жди меня у задних ворот Килды и найдем место, где поговорить

Крис, стремительно и восторженно: Даааа!!!!! Четверг?

Селена: Да четверг. Я напишу, если не смогу выбраться. Если нет – встречаемся у ворот

Дождаться не могу :-)

Тоже :-)

С началом свиданий и тексты записок изменились. Они стали короче, и вообще их стало меньше. Больше нет рассказов, историй про семью и друзей, про мечты и глубокие чувства. Привет :-) и Сегодня там же тогда же? и Не могу, что? и Да, увидимся. Так оно и бывает. Настоящее – оно слишком велико и слишком сильно, чтобы умещаться в тесные рамки СМС; оно слишком живое.

Шум из гостиной четвертого года, череда глухих ударов, как будто рассыпалась стопка книг. Мы с Конвей насторожились, но тревога тут же рассеялась – взрыв смеха, как яркая краска, разбрызганная малярной кистью.

А потом – то, что мы искали.

22 апреля, Крис и Селена назначили свидание. На том же месте в то же время. Очень жду.

Та самая ночь, что на видео. Их первый поцелуй.

Рано утром 23 апреля Крис написал Селене: У меня наверное будут проблемы потому что я все время улыбаюсь :-)

Перед началом уроков Селена ему ответила. Роковая записка. Невероятный текст. Крис, мы должны прекратить встречаться. Клянусь, ты ничем меня не обидел. Мне с самого начала не следовало встречаться с тобой, но я искренне думала, что мы сможем остаться просто друзьями. Это было очень, очень глупо. Прости. Я знаю, ты не понимаешь почему, но если тебе больно, ты, возможно, поймешь, что мне тоже больно. Я люблю тебя (и этого тоже не следовало говорить).

– Что за хрень, о чем это она? – обалдела Конвей.

– Не похоже на жертву изнасилования.

Конвей резко отбросила с лица прядь волос:

– Она точно чокнутая. Я начинаю подозревать, что Джоанна с ее девками были правы насчет этой команды.

– И как-то не похоже, что Селене просто нужно было время подумать, как она нам объясняла. Судя по тексту, она все уже обдумала.

– Какого хрена она отказалась появляться на людях с Крисом? Ты влюблена в парня, вы встречаетесь. Ну так и сообщи об этом миру. Все просто. Что с ними не так, с этими подростками?

Крис отозвался сразу, он в панике: Какого черта?!!! Селена в чем дело??? Если ты не Селена ИДИ НА ХРЕН. Если это Селена, нам нужно поговорить. На том же месте в то же время??

Ничего в ответ.

После уроков: Селена если ты хочешь чтобы мы были просто друзьями пускай так и будет. Я думал ты сама хочешь иначе я никогда бы не стал даже пытаться ты сама знаешь что. Пожалуйста давай встретимся сегодня. Клянусь я к тебе пальцем не прикоснусь. Буду на том же месте в то же время.

Ничего.

На следующий день еще попытка. Я как идиот ждал тебя до 3 часов. Но клянусь я был уверен что ты придешь. До сих пор не верю, что ты так и не пришла.

Через два часа: Селена ты что серьезно? Не понимаю ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? Если я чем-то тебя обидел я что угодно сделаю чтобы загладить вину. Только объясни что блин происходит.

Вечером: Селена напиши мне.

Тишина.

В четверг 25 апреля Селена наконец ответила Крису. В 1 час ночи. На обычном месте. НЕ ОТВЕЧАЙ. Просто приходи.

– Это, – Конвей щелкнула по экрану, – не Селена.

– Да, – согласился я. – Селена написала бы “на том же месте в то же время”, как всегда. И непонятно, с чего бы ей запрещать ему отвечать на сообщение.

– Разумеется, этот кто-то другой не хочет, чтобы Крис ответил, – на случай, если Селена проверит сообщения.

– И она не боялась, что Селена случайно обнаружит эту эсэмэску? Затоскует как-нибудь вечерком, начнет листать архив переписки, и вдруг: Стоп, не припомню, чтоб я такое писала.

– Таинственная Незнакомка не оставила запись в телефоне. Отослала сообщение, а потом удалила его из папки “отправленные”.

– Итак, – сказал я, – Селена пишет Крису после разрыва, Крис, разумеется, не может пренебречь таким шансом, он же в полном раздрае из-за всей ситуации. И сделал то, что ему велели.

– Иногда делал. Не всегда. Вот на это посмотри, – возразила Конвей.

Пять дней спустя, 30 апреля, Селена пишет Крису: Я скучаю по тебе. Я изо всех сил старалась удержаться и не писать тебе больше и понимаю, если ты злишься на меня, но все равно хочу, чтобы ты знал – я скучаю по тебе.

– А вот это опять настоящая Селена, – понял я. – Она же говорила, что не в силах была просто взять и разом порвать с ним.

– Ну у него-то не было проблем с тем, чтобы разом порвать с ней, – сухо заметила Конвей. – Он не стал отвечать. Никакой реакции, вообще. Крис не получил сразу, чего хотел, и очень, бедняжка, недоволен.

– Это сообщение интересно и с другой точки зрения. Оно означает, что Таинственная Незнакомка не стащила телефон. Она пользовалась им, когда ей нужно было, а потом прятала на место, в матрас Селены.

– Вряд ли у Джоанны был свободный доступ в их комнату, – кивнула Конвей. – Даже если она знала, где Селена прячет телефон, хотя откуда бы? Тот, кто назначил свидание, жил в той же комнате.

Почти через неделю, 6 мая, кто-то опять воспользовался телефоном Селены и написал Крису: Я приду. Ответа не было.

– Они, вероятно, назначили встречу заранее, Таинственная Незнакомка только подтвердила ее. Должно быть, тогда, неделю назад, Крис все же явился на свидание.

– Похоже. Но в тот раз он пришел, потому что думал, его ждет Селена. На этот раз точно знал, что не она. Но все равно пришел.

– Но почему?

Конвей пожала плечами:

– Может, Таинственная Незнакомка пообещала помочь помириться с Селеной, а может, он решил, что трахнуть подружку Селены будет отличной местью. Или просто думал, что это отличный шанс заполучить новые фотки с сиськами. Крис любил цыпочек, любых. Нет тут никаких “почему?”. Вопрос в другом – она-то зачем с ним встречалась?

К концу этого долгого дня в голове у меня вместо мозгов ощущался ком стылой овсянки, обрывки мыслей ковыляли, как пьяные, в попытках отыскать друг друга. Коридор перед нами казался призрачным, плитка – чересчур красной, а линии – чересчур длинными; зрелище завораживало так, что глаз не отвести.

– Если она собиралась его прикончить, – попытался я рассуждать здраво, – то почему не сделала этого сразу? К чему еще какие-то свидания?

– Собиралась с духом. Или хотела что-то разузнать, прежде чем принимать окончательное решение, – выяснить, не изнасиловал ли он Селену, к примеру. Или вообще сначала не планировала его убивать, а встречалась по какой-то иной причине. А потом что-то произошло.

Селена – Крису, 8 мая, поздно ночью: Я не хочу, чтобы у нас все закончилось вот так. Наверное, это глупо, но должен быть способ, чтобы мы могли остаться друзьями. Просто поддерживать связь, а со временем, если ты не слишком зол на меня, мы могли бы попробовать начать заново. Невыносимо думать, что мы навсегда потеряли друг друга.

– Она до смерти хочет вернуть его, – подытожила Конвей. – Может болтать сколько угодно об “останемся друзьями” – не это ей нужно.

– Она сказала, что ее спасли от этого. Так вот что имелось в виду. Если бы Крис ответил ей, она не смогла бы устоять и не встретиться. И через пару недель все вернулось бы на круги своя. Возможно, такова и была цель Таинственной Незнакомки: не дать им снова сойтись.

– Если бы ты был девочкой-подростком, – рассуждала Конвей, – и хотел разлучить Криса и Селену, неважно, по какой причине?.. И был абсолютно уверен, что она ему до сих пор не дала?.. И знал, что собой представляет Крис?..

Тишина, длинная красная полоса коридора, плитка медленно тошнотворно пошевеливается. Конвей напомнила:

– Он принес презерватив.

– Только не Ребекка, – покачал я головой. – Это вообще не про нее.

– Пожалуй.

А вот Джулии такое вполне могло прийти в голову.

13 мая: Я приду.

14 мая, опять Селена: Не волнуйся, я знаю, что ты не ответишь. Мне просто хочется с тобой поговорить. Если хочешь, чтобы я замолчала, скажи, и я перестану. Иначе я все же буду писать. У нас сегодня новая математичка пришла на замену и, когда улыбнулась, была вылитая кукла Чаки[15], а Клиона растерялась и так к ней и обратилась “миссис Чаки”. А мы чуть не померли со смеху :-D

Обратная перемотка, возвращение к началу, к пустяковым рассказам, попытка нащупать безопасную почву.

– Таинственная Незнакомка сумела на некоторое время убедить Криса держаться подальше от Селены. Впрочем, несложная была задача, он все равно разобиделся, а если вдобавок Незнакомка предоставила ему то, чего не давала Селена… Но Селена продолжает писать. Если она ему небезразлична, если это было настоящее чувство, тогда эти эсэмэски должны были задевать его за живое. И неважно, что там предлагала Таинственная Незнакомка. Рано или поздно Крис захотел бы вернуться к Селене.

– И Таинственной Незнакомке пришлось разработать новый план, – заключила Конвей.

16 мая, 09:12. Утро накануне гибели Криса.

Сообщение с телефона Селены – Крису: Встретимся сегодня? В 1 на кипарисовой поляне?

16:00. (Видимо, проверил сообщения после уроков.) От Криса – на телефон Селены: ОК.

Кто бы ни назначил это свидание, именно он и убил Криса Харпера. У нас оставалось крошечное пространство для маневра и сомнений – сообщение перехвачено? Совпадение? Но и только.

– Интересно, с кем он предполагал встретиться, – размышляла Конвей.

– Да уж. Не очень напоминает Таинственную Незнакомку, не ее день для свиданий, не ее стиль – на этот раз она ждала ответа.

– И не Селена. “Кипарисовая поляна” – Селена так не сказала бы. Это же было их место. Она бы сказала “на том же месте в то же время”.

Итак, все-таки не Селена.

– Но Крис мог подумать, что это она, – сказал я.

– Он мог подумать ровно то, чего хотела Таинственная Незнакомка. Она уже ведет игру. Сменила “почерк”, чтобы заставить Криса сомневаться и надеяться, чтобы он наверняка пришел. Даже идет на риск получить ответное сообщение – возможно, на этот раз все же по-настоящему украла телефон. Знает, что этим телефоном никто больше не воспользуется.

Конвей говорила спокойно, тихо и ровно, почти устало. Крохотные любопытные воздушные вихри уносили новость дальше по коридору.

– Может, это Джоанна ее заставила, а может, она действовала по собственному почину, кто знает. В ту ночь она выбралась из спальни пораньше, отыскала в сарае мотыгу – она была в перчатках, поэтому отпечатков нет, – спряталась среди кипарисов у поляны до появления Криса. И когда он бродил меж гиацинтов, дожидаясь своей “бааальшой любви”, наша девочка треснула его мотыгой. И он испустил дух.

Монотонное пчелиное жужжание – этим утром, давным-давно. Сухие семенные шапки в траве по колено, запах гиацинтов. Солнечный свет.

– Она подождала, чтобы быть уверенной в результате. Потом вытерла мотыгу, поставила ее на место в сарай. Забрала у Криса секретный телефон и избавилась от него. Телефон Селены она тоже вывела из игры. Возможно, прямо той же ночью перелезла через стену и выбросила оба в урну или спрятала где-нибудь в школе, пока шум не уляжется. И теперь ничто не связывает ни ее, ни ее подруг с преступлением – разве только Джоанна, но у Джоанны хватит ума держать рот на замке. Наша девочка возвращается в спальню. Ложится в постель. Ждет утра. Готовится визжать и рыдать.

– Пятнадцать лет, – с сомнением произнес я. – Думаешь, у нее хватило бы самообладания? На убийство, ладно. Но спокойно ждать? Целый год?

– Она сделала это ради подруги. Так или иначе. Во имя дружбы. Это могучая сила. Совершишь такое – и ты Жанна д’Арк. Ты прошла сквозь огонь и воду, после такого уже ничто тебя не сломает.

Холодок пробежал у меня по спине, волоски приподнялись, как бывает, когда приближается мощный грозовой фронт. И снова пульсирующая боль в глубине ладоней.

– Но есть еще одна девушка, которая обо всем знает. И она-то не прошла сквозь пламя ради подруги, нет у нее такой силы воли. Она хранит тайну сколько может, но в конце концов ломается. Ломается и вывешивает то самое фото Криса с надписью. Возможно, она искренне считает, что дело не пойдет дальше пресловутой доски и все кончится очередной сплетней. Опять эффект замкнутого мирка: когда ты внутри, внешний мир не воспринимается как реальный. Но твоя Холли прежде жила во внешнем мире. И знает, что он существует.

Внезапный резкий шум из гостиной четвертого года. Что-то тяжелое упало на пол. Визг.

Я успел наполовину сползти с подоконника, когда Конвей крепко ухватила меня за бицепс. И качнула головой.

– Но…

– Не спеши.

Гул голосов, как жужжание в улье, сердитое и нарастающее.

– Они же…

– Пускай.

На фоне жужжания вопль, резкий и вибрирующий. Конвей сильнее сжала мою руку.

Невнятная речь, горький плач, слов не разобрать. А потом поднялся крик.

Конвей стояла перед дверью и набирала цифры на кодовом замке еще прежде, чем я сообразил, что меня больше ничто не держит. Дверь открылась в иной мир.

Крик ударил в лицо, зрение расфокусировалось. Вокруг скачут девчонки, руки и волосы мечутся в воздухе. Я так долго видел их только в воображении как героинь СМС-сообщений – фрагменты виртуального разума, – что на некоторое время впал в ступор от встречи с ними настоящими. Ни малейшего сходства с ними же прошлыми. Куда подевались глянцевые красотки, чинно сидящие, идеально скрестив ноги, окидывающие нас ледяным взором, оценивающие? Их больше нет. Эти – бледные или раскрасневшиеся, с широко раскрытыми ртами, вцепившиеся друг в друга, абсолютно обезумевшие.

Маккенна что-то орала, но ее никто не слушал. И сами они галдели, как стая потревоженных птиц. Я сумел разобрать слова: Я вижу его о господи ой мамочки я вижу его это Крис Крис Крис…

И все таращились на высокое окно, то самое, возле которого часом раньше сидели Холли с подружками. Сейчас там было пусто, только блеклое вечернее небо. Головы запрокинуты, руки простерты к заветному прямоугольнику; они вопили, как будто получали от этого удовольствие, откровенное физическое облегчение. Как будто давным-давно мечтали, годами ждали и вот наконец дождались.

Это он это он посмотри ой мама посмотри. История про привидение принесла плоды, Конвей не зря старалась.

Конвей нырнула в самую гущу. Ринулась к Холли и остальным, прижавшимся друг к другу в дальнем углу. Они не орали, не скакали, но глаза у них были огромные, Холли вцепилась зубами в запястье, Ребекка свернулась калачиком в кресле и часто дышала, зажав руками уши. Если взяться за них сейчас, можно заставить говорить.

Я остался на месте – как я себя убеждал, просто чтобы караулить дверь, на случай, если кто-нибудь решит сбежать. В том состоянии, в котором находились девчонки, одна вполне могла совершить глупость, рвануть вниз по лестнице или вообще прыгнуть в пролет, и тогда у нас были бы большие проблемы…

Да хрен ли. Просто я испугался. В отделе нераскрытых преступлений имеешь дело с отмороженными ублюдками, а здесь всего лишь девочки, но именно их я боялся до смерти. Они могли учуять меня, едва я переступлю порог, наброситься молча, с развевающимися волосами и разорвать на тысячи окровавленных кусочков по им одним известным причинам.

О господи о господи о…

И тут лампочка под потолком взорвалась. Свет померк, осколки стекла золотистыми стрелами пролетели в лучах торшеров, новый всплеск воплей; одна девушка прижала ладони к глазам, черный силуэт в полумраке. Окно выделялось светлым пятном, освещая их молитвенно поднятые лица.

Элисон вскочила с ногами на диван, который неустойчиво зашатался под ней. Одна тощая рука протянута вперед, показывает куда-то пальцем. Не на окно. На четверку Холли: Ребекку с побелевшими глазами и запрокинутой назад головой; Холли и Джулию, схвативших ее за руки; Селену, которая раскачивается с остекленевшим взглядом. Элисон визжит, все громче и громче, перекрыв в итоге прочий шум:

– Это она это она я ее видела я ее видела я ее видела…

Конвей повернула голову. Вычислила источник сигнала, Элисон, потом меня. Поймала мой взгляд и махнула мне над вихрем голов и рук, прокричала, я не расслышал, но увидел: давай же, твою мать!

Я глубоко вдохнул и нырнул.

Пряди девичьих волос скользили по моим щекам, локти тыкались мне в ребра, пальцы вцеплялись в мои рукава, и я вырывался. Кожа вспыхивала от каждого прикосновения, ногти или, как померещилось на миг, зубы скребли сзади шею, но я стремительно увернулся и не дал им впиться в плоть. А потом Конвей подставила мне плечо, защищая.

Мы подхватили Элисон, приподняли – руки у нее были жесткие, хрупкие, как палочки мела, она не сопротивлялась – и потащили сквозь бурлящую массу к дверям, пока Маккенна не могла нам помешать, а лишь беспомощно наблюдала за происходящим. Конвей ногой захлопнула за нами дверь.

От неожиданной тишины и света немножко закружилась голова. Мы волокли Элисон по коридору с такой скоростью, что ноги ее едва касались пола, и отпустили только на лестничной клетке в дальнем конце. Она вся обмякла, но верещать не перестала.

Вверху и внизу над перилами лестницы возникли любопытные физиономии. Я громко объявил суровым начальственным голосом:

– Внимание всем. Все возвращаются в свои гостиные. Никто не пострадал; всё в порядке. Немедленно возвращайтесь в свои гостиные! – И повторял, пока физиономии медленно и нехотя не скрылись. Маккенна продолжала где-то там орать, но шум постепенно стихал, вопли переходили в рыдания.

Конвей опустилась на колени лицом к лицу с Элисон. Коротко, как пощечина:

– Элисон. Смотри на меня. – Она снова и снова щелкала пальцами перед глазами девочки. – Смотри сюда. Только сюда. Больше никуда.

– Он там не пускайте его пожалуйста нетнетнееееееее…

– Элисон. Внимание. Когда я скажу “Давай”, ты задержишь дыхание, пока я считаю до десяти. Внимание. Давай.

Элисон, булькнув, заткнулась на полукрике. Я едва сдержал смех. Но чувствовал, что если начну, то уже не смогу остановиться. Царапины на шее саднило.

– Один. Два. Три. Четыре. – Конвей считала размеренно, не обращая внимания на шум в коридоре, Элисон загипнотизированно смотрела на нее, крепко стиснув губы. – Пять. Шесть… (Протяжный вой в гостиной, глаза Элисон забегали.) Смотри сюда. Семь. Восемь. Девять. Десять. Дыши. Медленно.

Элисон разомкнула губы, шумно выдохнула, она еще не пришла в себя, но истерика миновала.

– Отлично, – ласково произнесла Конвей. – Молодец. – Взгляд метнулся над плечом Элисон ко мне.

Я изумленно вытаращился. Я?

Гневная вспышка в глазах. Берись за дело.

В прошлый раз именно у меня получилось с Элисон. Должно сработать. Самый важный допрос в этом деле – по крайней мере, должен таким стать, если я не облажаюсь.

– Уф. – Я уселся, скрестив ноги, прямо на пол. Отличный повод: колени все еще дрожали. Конвей отползла в сторонку, в уголок, устроилась там, высокая, черная, растрепанная на фоне гладкой белой стены. – Тебе получше?

Элисон кивнула. С зареванными красными глазками она была сейчас еще больше похожа на белую мышь, чем прежде. Ноги торчали под странными углами – кукла, сброшенная с высоты.

Я улыбнулся ей предельно ободряющей и доброжелательной улыбкой.

– Ну и хорошо. Ты же поговоришь со мной, да? Тебе не нужна медсестра, лекарства от аллергии или еще что-нибудь?

Она отрицательно помотала головой. Хаос в конце коридора практически улегся: Маккенне удалось наконец справиться с четвертым годом. И в любую минуту она могла выйти на поиски нас с Элисон.

– Прекрасно, – продолжал я. – Ты сказала, что видела, как компания Селены Винн что-то такое сделала? И показала на одну из них. На кого именно?

Мы с Конвей готовились услышать “Джулия”.

Элисон тихонько выдохнула: “Холли”.

Как просто. В коридорах наверху и внизу старшие и младшие девочки уже разошлись по своим гостиным и плотно закрыли двери. Ни звука не доносилось ниоткуда. Белоснежная тишина крупинками сыпалась сверху, образовывала сугробики по углам, соскальзывала по нашим спинам, набиваясь в складки одежды.

Холли – дочь полицейского. Холли была моей главной свидетельницей. Холли принесла мне ту записку с доски. Даже после того как я увидел ее здесь, в недрах ее собственного мира, я продолжал верить, что она на моей стороне.

– О’кей, – произнес я спокойно и равнодушно, как ни в чем не бывало. Я чувствовал, что Конвей пристально смотрит на меня, а не на Элисон. – И что ты видела?

– После собрания. Того, где нам рассказали про Криса. Я…

Опять у Элисон появился этот прежний взгляд, мутный и отстраненный, как у эпилептика после приступа.

– Посмотри на меня, – продолжая улыбаться, скомандовал я. – Ты молодец. Так что случилось после собрания?

– Мы выходили в фойе из зала. Я шла рядом с Холли. Она оглянулась, быстро так, как будто проверяла, не следит ли кто за ней. Ну и я это заметила, понимаете?

Наблюдательная, я же говорил. Зоркие глазенки зверька-жертвы.

– А потом она сунула руку куда-то в юбку, под пояс колготок, что ли? – Кривая ухмылка, автоматически. – И вытащила это. Завернутое в салфетку.

Чтобы не оставить отпечатков. Как Таинственная Незнакомка с мотыгой. Я кивнул, очень заинтересованно:

– Да уж, такое трудно пропустить.

– Странно было, понимаете? Ну что можно прятать в колготках? Прямо фууу. А потом я присмотрелась внимательнее, потому что кусочек этого торчал из салфетки, и подумала, что это мой телефон. Он был такой же, как мой. Но я проверила в кармане, мой телефон был на месте.

– А что Холли сделала потом?

– В фойе стоит ящик для потерянных вещей, прямо у дверей. Большой такой черный ящик с дыркой наверху, положить туда что-то можно, а достать – нет. Нужно обращаться к мисс О’Дауд или мисс Арнольд, у них ключи. Мы проходили мимо, и Холли небрежно так провела рукой над ящиком – типа просто так, даже не глядя, но телефон у нее из руки пропал. Только салфетка осталась.

Конвей на миг прикрыла глаза. Надо было там порыться. Из своего угла она окликнула Элисон:

– А почему ты не рассказала об этом в прошлом году?

– Я не знала, что это имеет отношение к Крису! – дернулась Элисон. – Я и не думала…

– Ну конечно, ты не знала, – успокоил я. – Ты умница. Когда ты начала ее подозревать?

– Месяца два назад. Джоанна… Я сделала кое-что, что ей не понравилось, и она сказала: “Вот я позвоню в полицию и расскажу, что с твоего телефона переписывались с Крисом Харпером. И у тебя будут бооольшие проблемы”. Но она же просто так сказала, она ведь не стала бы так поступать на самом деле? – встревожилась Элисон.

– Ну конечно, нет. – Не стану же я объяснять, что Джоанна легко швырнула бы Элисон в дробилку, если б ей нужно было.

– И я начала думать такая: “Боже, а если они вдруг проверят мой телефон и подумают, что я встречалась с Крисом!” А потом вспомнила про телефон, который видела у Холли. И такая: “А что, если она выбросила его, потому что боялась того же самого?” И потом: “Ой, мамочки, а если это она путалась с Крисом?”

– Ты говорила об этом с Холли? Или с кем-нибудь другим?

– Ой, нет, только не с Холли! Я сказала Джемме. Думала, она подскажет, что делать.

– Джемма – умная девочка, ты права. – Это точно. Элисон не могло прийти в голову, что телефон принадлежит Селене, а Джемме – запросто. – И что она сказала?

Элисон неловко заерзала и пробубнила:

– Она сказала, это не наше дело. Велела заткнуться и обо всем забыть.

Конвей молча покачала головой, стиснув челюсти.

– И ты попыталась, – согласился я. – Но не смогла.

Кивок.

– И тогда смастерила записку с фотографией. И прикрепила в Тайном Месте.

Элисон недоуменно мотнула головой.

– Все в порядке, это была отличная мысль, – поспешно заверил ее я.

– Но я не делала этого! Клянусь, это не я!

Я поверил. Ей нет причин лгать. Во всяком случае, в этом.

– Ладно, – сказал я, – О’кей.

– Молодец, Элисон, – вступила Конвей. – Скорее всего, ты была права и это не имеет никакого отношения к Крису, но мы с детективом Мораном должны побеседовать с Холли и все выяснить. Но сначала мы отведем тебя к мисс Арнольд. Что-то ты побледнела.

Изолировать ее, чтобы не разболтала остальным. Я встал, держа наготове улыбку. Одна нога жутко затекла.

Элисон ухватилась за перила и встала, но не двинулась с места, вцепившись в них обеими тощими ручками. В слабом освещении лицо ее казалось почти зеленым. Она сказала, обращаясь к Конвей:

– Орла рассказала нам про дело, которое вы расследовали. Про… – Нервная дрожь. – Про собаку. Собаку-призрака.

– Ага. – Прическа у Конвей совсем растрепалась. – Жуть вообще.

– Когда тот мужчина сознался… собака – она продолжала приходить за ним?

Конвей изучающе посмотрела на девочку:

– А что?

– Крис, – пролепетала Элисон. – Там, в гостиной. Он там был. В окне.

Меня прошиб холод от убежденности в ее голосе. Истерика по-прежнему витала в воздухе. Пускай не сейчас, но она вернется.

– Да, – протянула Конвей. – Я поняла.

– Да, но… он пришел из-за меня. И там, в коридоре, тоже. Он пришел за мной, потому что я не рассказала вам про Холли и телефон. В гостиной, – она нервно сглотнула, – он смотрел прямо на меня. И смеялся… – Вновь дрожь, уже сильнее, даже дыхание перехватывает. – Если бы вы не прибежали, если вы не… Он… он вернется за мной?

– А ты все нам рассказала? – строго спросила Конвей. – Все, что знала?

– Клянусь. Клянусь.

– Тогда Крис за тобой больше не придет. Хотя по школе еще, возможно, побродит, потому что здесь слишком много людей, хранящих в тайне то, что надо бы рассказать нам. Но за тобой он точно не вернется. Возможно, ты даже не сможешь его больше видеть.

Элисон явно полегчало, но вдобавок она была слегка разочарована.

Протяжный тихий стон в конце коридора. Сначала я подумал, что там опять какая-то девица, но оказалось, это всего лишь скрип двери гостиной.

И, едва заслышав голос Маккенны, я сразу понял, что она в бешенстве.

– Детективы. Если вас не слишком затруднит, я хотела бы поговорить с вами. Немедленно.

– Мы будем через десять минут, – ответила Конвей. Обращалась к Маккенне, но смотрела на меня. Тишина продолжала сыпаться в пространстве между нами, густая и белая, как снег, и я не мог разглядеть, что там, в ее темных глазах. – Пора идти. – Это уже мне.

20

Апрельский день, закончился послеобеденный волейбол. Весна, в парке повсюду рассыпаны островки цветущих пролесков и нарциссов, но небо низкое и серое, ветра нет, а все равно не теплеет; пот не высыхает сам по себе. Джулия приподнимает волосы, охлаждая разгоряченную шею. Крису Харперу остается жить меньше месяца.

Они собирают мячи, потому что сейчас нет смысла идти к себе – в душевых битком. За их спинами Далеки снимают сетки, медленно, опять сплетничая о чем-то, Джемма восклицает: “Типа как два моржа трахаются, омерзительно…” Не очень понятно, правда, она это о себе или о ком-то другом.

– В субботу вечером, – объявляет Джулия. – Мы же идем, да?

Речь о вечеринке в Колме.

– Не могу, – кричит Холли с другого конца площадки. – Меня забирают домой. Семейные ценности, бла-бла-бла.

– Та же фигня. – Бекка засовывает мячи в мешок. – Мама дома. Хотя она, наверное, была бы в восторге, если бы я раскрасилась с головы до ног, напялила мини и свалила.

– Порадуй ее, – предлагает Джулия. – Завались домой пьяная, под кайфом и беременная.

– Этот подарок я приберегу на ее день рождения.

– Лени?

– Я у папы.

– Черт, – вздыхает Джулия. – Финн Кэрролл задолжал мне десятку, и мне нужны эти деньги – наушники подыхают.

– Я тебя выручу. – Холли бросает последний мяч в мешок и промахивается. – Все равно я в эти выходные не собираюсь по магазинам.

– Не, хочу проучить его. Самоуверенный козел. – Джулия вдруг осознает, как сильно ждет встречи с Финном.

– На следующей неделе он участвует в дебатах.

Джулия прикидывает, не сходить ли все-таки на вечеринку в одиночестве.

– Ага, в курсе. Там я его и поймаю.

Они осматривают площадку напоследок и уходят.

– Водичка. – Джулия отделяется от остальных, задерживаясь у крана возле ворот.

Мисс Уолдрон кричит сверху:

– Девочки, живей-живей! Ать-два, три-четыре, марш-марш!

Селена и Холли послушно бредут, Бекка кружится, покачивая мешок с мячами, оставляя Джулию позади.

Джулия пьет из сложенных ладоней, брызгает себе в лицо, на шею. Вода ледяная, от нее приятно бросает в дрожь. Где-то вверху, гогоча, пролетает стая гусей, и Джулия поднимает голову, силясь разглядеть их за облаками.

Она отворачивается от крана ровно в тот момент, когда подходят Далеки. Джоанна останавливается прямо напротив Джулии и, скрестив руки на груди, пристально разглядывает ее. Остальная троица почтительно держится на шаг позади, но тоже ручки сложили и пялятся.

Просто молча заблокировали Джулию и стоят.

– Ну, скажем что-нибудь? – интересуется Джулия. – Или это всё?

Джоанна кривит губы – видимо, думает, что так выглядит круче, но глянула бы на себя в зеркало хоть раз, вряд ли стала бы повторять.

– Не выделывайся, – говорит Джоанна.

– Уже скучно.

Грозный тупой взгляд Джоанны становится еще грознее и тупее. Джулия припоминает – забавно, словно про другого человека, про одну из своих маленьких кузин, – как еще несколько месяцев назад этот взгляд рождал в ней выброс адреналина.

– Мы хотим с тобой поговорить, – зловеще цедит Джоанна.

– Как, они разговаривают? – удивляется Джулия, кивнув в сторону свиты. – Я думала, это просто роботы-телохранители.

Орла глухо рычит, а Джемма косится на Джоанну. С застывшей физиономией, та злобно бросает, выплевывая слова:

– Скажи вашей жирной шлюхе Селене, чтобы держалась подальше от Криса Харпера.

Такого Джулия не ожидала.

– Чего-чего?

– Не прикидывайся дурочкой. Мы все знаем.

Роботы дружно кивают.

Джулия прислоняется к ограде и вытирает лицо горловиной футболки. Ей становится весело. Нормальный человек не может относиться к сплетням, как Далеки, а то рискуешь впасть в ярость по совершенно воображаемому поводу.

– Какое вам дело до жизни Селены?

– Это тебя не касается. Твоя задача убедить ее отвалить, пока она не влипла в большие неприятности.

Наверняка это должно было прозвучать пугающе. Роботы энергично кивают башками, Элисон даже выдавила “Да” и скорчила рожу.

– Так тебе нравится Крис Харпер! – ухмыляется Джулия.

– Прошу прощения, – Джоанна выдвигает вперед подбородок, – если бы он мне нравился, я бы встречалась с ним, нет? Впрочем, это тоже не твое дело.

– Тогда почему ты переживаешь из-за того, что он с Селеной?

– Потому. Все знают, что Крис Харпер даже не глянул бы в сторону такой, как она, если бы она не позволила ему кое-что. Он не ее круга. Такой, как она, подходит какой-нибудь прыщавый придурок типа Финтана Что-то-там, который пускает на нее слюни.

Джулия хохочет, по-настоящему, от души, запрокинув голову к серым облакам:

– То есть ты явилась сюда, чтобы обвинить ее в дерзости и поставить на место? Серьезно?

Чем больше злится Джоанна, тем дальше выпячиваются различные части ее тела – локти, грудь, задница – и тем уродливее она становится.

– Эй, очнись, а? Мы делаем тебе большое одолжение. Ты что, всерьез думаешь, что такой парень, как Крис, будет встречаться с такой овцой, как Селена? Э, аллё! Как только ему надоест ее трахать, он ее отфутболит, да так, что она шлепнется на свою жирную жопу, а он потом еще и разошлет ее грязные фотки всем своим друзьям. Короче, скажи, пусть отвяжется от него, не то пожалеет.

Джулия отхлебывает еще воды, вытирает подбородок. Она бы еще подразнила Джоанну немножко – ее так легко подкалывать, когда понимаешь, что не боишься, – но если не задавить этот бред в самом начале, Далеки будут преследовать их неделями, месяцами или даже годами, как стая мошкары, пока Джулия не рехнется от передоза их идиотизма.

– Остынь, – примирительно говорит она. – Агентура тебя подвела. Селена близко не подошла бы к этому придурку, даже если бы ей заплатили.

Джоанна фыркает – и почти визжит:

– Боже, да что ты врешь! Ты что, думаешь, мы совсем дуры?

Джулия воздевает глаза к небесам:

– Слушай, ты что, думаешь, я говорю это для твоего удовольствия? Срочная информация: мне вообще насрать, довольна ты или нет. Просто сообщаю. Селене Крис даже не нравится. Она с ним даже не разговаривала. Что бы ты ни слышала, это хрень.

– Ха, вообще-то Джемма их видела. Они прямо сплелись в объятиях. Что скажешь теперь? Если, конечно, ты не хочешь попытаться убедить меня в том, что Джемма слепая…

Тут Джоанна замечает выражение лица Джулии. А Джоанна, как акула, может в целом океане учуять самую крошечную каплю возможности манипулировать.

– О. Боже. Мой, – медленно выдыхает она – так, чтобы ее радостное удовлетворение успело накрыть Джулию с головой. – Ты действительно не знала?

Джулия справляется с собой, но понимает, что поздно. От любой другой из Далеков это был бы пустой треп, она бы в жизни не поверила. Но Джемма… В первый год, когда они были совсем детьми, Джулия и Джемма дружили.

Широкая ухмылка разрезает физиономию Джоанны.

– Упс, какая неожиданность. Неудобно вышло, да?

Орла подобострастно хихикает.

Джулия смотрит на Джемму.

– Прошлой ночью, – говорит Джемма, – я выходила… Легкая улыбка, типа намек, прочие Далеки давятся смехом. – Шла по дорожке к задней стене, и эти двое обнимались в том стремном месте за большими деревьями, где вы вечно тусуетесь. У меня чуть инфаркта не случилось, я думала, это монашки, или привидения, или что-то такое, но потом разглядела, кто это. И они там не о погоде болтали, нет; они были очень заняты друг другом. Думаю, задержись я еще на несколько минут…

Идиотское ржание со всех сторон, как короткий грязевой дождь.

У Джеммы отличное зрение. А в школе ни у кого нет таких волос, как у Селены. С другой стороны – Джулия с надеждой хватается за другую сторону, – Джемма врет, как дышит. Джулия сканирует ее на предмет ахинеи, еще и еще. Непонятно. Не разглядеть ту Джемму, пухлую остроумную кроху, с которой они делились чипсами и карандашами, нет, не разобрать.

Сердце колотится. Но вслух она спокойно произносит:

– Что бы там ни курили ты и твой жеребец, я бы тоже не отказалась затянуться.

– Не хочешь – не верь, – пожимает плечами Джемма. – Я-то там была. А ты нет.

– Короче, разберись с этим, – распоряжается Джоанна. Теперь, когда она точно знает, что сила на ее стороне, все ее оттопыренные формы вернулись на место; она опять гладенький ангелочек, если не считать кривой ухмылки. – Мы хотели тебя предупредить, просто чтобы оказать тебе услугу. Но только один раз.

Она поворачивается спиной к Джулии – как ни удивительно, не щелкнув пальцами своим Далекам, но почему-то все равно кажется, что щелкнула, – и удаляется с теннисного корта и дальше по дорожке к школе. Остальные торопливо семенят следом.

Джулия опять открывает кран и еще некоторое время перемещает ладонь от струи воды ко рту и обратно, – на случай, если они обернутся, но пить не может. Сердце колотится почти в горле. Футболка прилипла к коже, как жвачка к подошве. Небо медленно опускается ей на голову.

Селена в одиночестве сидит в комнате; остальные, видимо, еще в душе. Скрестив ноги, она удобно устроилась на кровати, расчесывает влажные волосы и тихонько напевает. Улыбается вошедшей Джулии.

Она такая же, как раньше. При одном только взгляде на нее сердце Джулии начинает биться ровнее, вдох-выдох, и слой грязи, оставленной Далеками, начинает растворяться. Внезапно и настолько остро, что едва не перехватывает дыхание, Джулии хочется прижаться к Селене, укрыться в знакомом изгибе рук, почувствовать тепло ее плеча.

– Ты можешь написать Финну и назначить свидание, – предлагает Селена.

Джулия не сразу соображает, о чем это она.

– А, да, – кивает она. – Возможно.

– У тебя есть его телефон?

– Ага, но это неважно. Когда-нибудь мы все равно встретимся, так или иначе.

Джулия садится на пол, начинает расшнуровывать кроссовки и параллельно мучительно размышляет. Если Селена действительно с Крисом, тогда она нашла бы способ выбраться на субботнюю вечеринку, чтобы проследить, не подцепит ли он там другую девицу. Если прошлой ночью Селена сбегала на свидание, остальные должны были бы проснуться. Если Селена встречалась с Крисом, она бы не вернулась первая из душа, ей потребовалось бы больше времени, чтобы смыть его запах, ароматы ночной травы, чувство вины. Если бы Селена встречалась с парнем, это было бы видно, этого не скроешь, как не скроешь засосы на шее. Если бы Селена влипла в такую историю, ее бы распирало, она томилась бы, ей нужно было бы поговорить, как-то обсудить это все…

– Лени.

– Ммм?

Безмятежный взгляд.

– Нет, ничего.

Селена кивает и спокойно продолжает расчесываться.

Вся эта история с клятвой изначально была идеей Селены. Если она не собиралась сама держать слово, могла ведь просто промолчать. Но и поиски ключа, и ночные вылазки – это тоже она придумала…

На шнурке узелок. Попробовать ногтями.

Она чувствует взгляд Селены, слышит, как та умолкла. Потом короткий вдох – Селена вроде бы намеревается что-то сказать.

Джулия не поднимает головы. Она с остервенением дергает узелок, пока ноготь не начинает расслаиваться.

Пауза. И вновь шорох расчески и мурлыканье Селены.

Да хрень это все. Если бы парни из Колма гуляли по ночам, об этом все давно знали бы. Но если это не они, то тогда с кем встречалась Селена, если только Джемма не выдумала всю историю…

– Вот она, эта песня! – Холли влетает в комнату, благоухая клубникой, в руках скомканная физкультурная форма, на голове тюрбан, как полосатый конус мороженого. – Что это за песня? Та, что ты поешь?

Но никто так и не может вспомнить.

Когда они сидят над уроками, Джулия получает сообщение от Финна. Увидимся сб веч? У меня есть сюрприз.

– Отключить телефоны, – командует староста, не поднимая головы от учебников. В общей гостиной сумрачно и пыльно, электрические лампы не в силах победить мглу.

– Прости, забыла. – Джулия прячет телефон под учебник математики и набирает вслепую: В сб нет. И добавляет: Завтра после шк? Тоже есть кое-ч.

Отключает звук в телефоне, сует его в карман и делает вид, что страшно увлечена математикой. Меньше чем через минуту у бедра жужжит. Поле, 16:15?

Мысль о том, чтобы встретиться с Финном за “Кортом”, вызывает у Джулии странное волнение, но это совсем уж глупо. Увидимся, отвечает она и выключает телефон. Селена, сидящая напротив, решает квадратные уравнения в мерном механическом ритме. Почувствовав взгляд Джулии, поднимает голову.

Не отдавая себе отчета, Джулия кивком указывает наверх, на лампу на потолке. Селена изумленно морщит лоб: зачем? Джулия, одними губами: давай.

Пальцы Селены крепко сжимают карандаш. Лампа ярко вспыхивает, гостиная оживает, обретает объем и цвет. Девочки радостно вскидывают головы, но нет, все уже кончилось; свет тускнеет, лица вновь тонут в сумраке.

Селена улыбается Джулии, словно вручила ей милый маленький подарок. Джулия улыбается в ответ. На душе должно бы полегчать, и так оно и есть, но почему-то не так сильно, как хотелось бы.

Когда назавтра они перебираются через ограду Поля, Далеки уже устроились на бетонных плитах и демонстративно повизгивают, привлекая внимание кучки парней из Колма, которые, примостившись на ржавых железяках, подкалывают друг друга, привлекая внимание Далеков. Финн сидит в сторонке, на другой куче плит, разрисовывает свою кроссовку. День пасмурный, сыро и холодно; на фоне затянутого тучами неба его волосы выделяются настолько ярко, что, кажется, в них можно погреть руки. Джулия не ожидала, что будет так ему рада.

– Я сейчас, – бросает она остальным и спешит в сторонку. Так странно стремиться прочь от подруг, которые внезапно кажутся приставучими, к Финну, где легко и безопасно.

– Будь осторожна, – говорит ей вслед Холли. Джулия закатывает глаза, не оборачиваясь. Чувствует, как Холли провожает ее взглядом.

– Привет. – Она подсаживается к Финну.

Лицо его радостно светится. Он прекращает рисовать и выпрямляется.

– Привет. А чего ты не придешь в субботу?

– Да всякая семейная хрень.

Среди Далеков оживление – идиотские смешки, подмигивания и прочая суета. Джулия машет им и посылает воздушный поцелуй.

– Надо же. – Финн сует фломастер в карман джинсов. – Не любят они тебя, а?

– Нисколечко. Но поскольку я их тоже не люблю, то все в порядке. Так что ты мне хотел показать?

– Ты первая.

Джулия ждала этого момента несколько недель. Она протягивает ему телефон и победно улыбается:

– Та-дам!

На фото она стоит на газоне и, кстати, очень рискует, потому что в любой момент кто-нибудь из монахинь может выглянуть в окно своей спальни и застукать ее, но Джулия чувствовала тогда прилив отчаянной храбрости. Дакфейс, одна рука на кокетливо отставленном бедре, другая изящным жестом указывает на часы на башне. Ровно полночь.

(– Ты уверена? – спросила тогда Холли.

– Да, черт возьми. – Джулия проверила, вошли ли часы в кадр. – А что такого?

– Он ведь узнает, что мы сбегаем по ночам из школы, вот что такого.

Позади Холли торчали головы Селены и Бекки, которые, бледные от волнения, дожидались их под деревьями.

– Мы вроде не договаривались, что не будем доверять парням, – возразила Джулия. – Мы только решили, что не будем путаться с ними.

– Да, но мы и не договаривались, что будем трепаться обо всем первому встречному, с которым просто весело тусоваться.

– Финн нас не заложит, – пообещала Джулия. – Слово даю.

Холли пожала плечами. Джулия приняла позу, выставила руку, указывая на часы, и скомандовала:

– Валяй.

Вспышка блеснула, подобно молнии, кроны деревьев вспыхнули белыми контурами в глазах, и Джулия с Холли помчались в укрытие, пригибаясь и давясь смехом.)

– А теперь я получу свою десятку, – объявляет Джулия, – и извинения. Можешь начинать пресмыкаться.

– Справедливо, – вздыхает Финн. – Хочешь, чтобы я опустился на колени?

– Соблазнительно, конечно, но нет. Достаточно искренних извинений.

Финн прижимает ладонь к сердцу:

– Прошу прощения за то, что посмел сказать, будто ты можешь испугаться хоть чего-нибудь в этом мире. Ты бесстрашный супергерой, который может запросто надрать мне задницу, или задницу самому Росомахе, или задницу бешеной горилле.

– Да, я такая, – удовлетворенно улыбается Джулия. – Ты помилован. Это было великолепно.

– Хорошая фотка. – Финн разглядывает изображение. – Кто снимал? Твоя подружка, да?

– Призрак монашки. Я же сказала, я вообще безбашенная. – Джулия отбирает телефон. – Гони десятку.

– Придержи коней. – Финн достает свой телефон. – У меня тоже есть для тебя сюрприз, забыла?

Если это фото его члена, думает Джулия, убью козла.

– Давай, сделай мой день, – говорит она вслух.

Он вручает ей телефон с такой неподдельной лукавой детской улыбкой, что Джулия чувствует одновременно и облегчение, и смущение, и тепло на душе. Хочется прикоснуться к нему – игриво толкнуть бедром или обхватить за шею, что-нибудь эдакое дружеское, чтобы как-то извиниться за то, что в очередной раз подумала о нем дурно.

Финн кивает на экран:

– У дураков, как известно, мысли сходятся.

Он стоит на том же газоне, почти на том же самом месте. Рыжие волосы скрыты под черным капюшоном худи – он поступил умнее, чем она, – и одна рука, в точности как у нее, указывает на часы. Полночь.

Сначала Джулия негодует: на нашем месте, ночью это наше место, неужели даже ночью нам нельзя… А потом соображает.

– Ну что, будешь требовать свою десятку? – Финн радостно улыбается, как лабрадор, притащивший хозяину какую-то гадость и ждущий ласки и одобрения. – Или ничья?

– Как ты выбрался из школы? – интересуется Джулия.

Финн не замечает, что тон изменился, он в упоении от своего большого сюрприза.

– Секрет фирмы.

– Клево. – Джулия берет себя в руки. Огромные восхищенные глаза устремлены только на Финна. – Я и не подозревала, что вы, ребята, на такое способны.

А вот сейчас она не промахнулась. Он гордится собой, страшно доволен, что такой крутой, и хочет поразить ее еще больше.

– Я взломал сигнализацию на пожарном выходе. Нашел в Сети инструкцию. Справился за пять минут. Снаружи открыть, конечно, невозможно, но я подставил деревяшку, чтобы придержать дверь, пока я гуляю.

– Ох, ничего ж себе. – Джулия прижимает ладонь ко рту. – Если б кто-то случайно шел мимо, ты бы влип по уши. Выперли бы из школы.

Финн пожимает плечами, типа ему пофиг, сует руки в карманы, чуть откинувшись назад:

– Оно того стоило.

– Когда ты это устроил? Мы могли столкнуться в парке, – хихикает она.

– Давно уже. Через пару недель после дискотеки.

У Криса было достаточно времени, чтобы назначить свидание Селене, хоть дюжину свиданий. Если он знал.

– Один? Это что, селфи? Черт возьми, и не испугался монашки, а?

– Живых монахинь – о да, до жути боялся нарваться. Мертвых – не-а.

Джулия хохочет на пару с ним:

– Так ты что, действительно один ходил? Серьезно?

– Взял с собой пару ребят, чтобы повеселее было. Но мог бы и один. – Финн подвигает ногу и принимается внимательно разглядывать, что он там намалевал на кроссовке, как будто это нечто поразительно интересное. – Так что, – бормочет он, – учитывая, что мы оба можем вырваться на свободу и оба не из пугливых… Не хочешь встретиться, ночью? Просто потусить. Выследить призрак монашки и все такое.

На этот раз Джулия не подхватывает его смех. На безопасном расстоянии от них, среди одуванчиков и крестовника, которые в этом году разрослись еще пышнее, Селена с Холли и Беккой слушают что-то с айпода Бекки; Селена и Холли сидят рука об руку, склонившись к одному наушнику, смеются, волосы перепутываются, лезут в лицо, и все выглядит, как прежде, когда все было просто и понятно. Джулия готова взорваться от напряжения. В любую секунду может появиться кто-нибудь из дружков Финна, начать приматываться, и к тому моменту ей нужно знать правду. Если Джемма не соврала, но только если, Джулии нужно время – все выходные, наверное, – чтобы решить, как поступить.

– Ты же дружишь с Крисом Харпером, – говорит она. – Верно?

– Да, – хмурится Финн. Он протягивает руку за своим телефоном, кладет его в карман. – И что?

– А он в курсе, что ты взломал сигнализацию?

Губы саркастически кривятся:

– Разумеется. Это вообще была его идея. И фоткал тоже он.

Джемма не соврала.

– И если ты с самого начала хотела именно его подцепить, так бы и сказала. – Финн решил, что его разводят как лоха.

– Вовсе нет, – возражает Джулия.

– Блин, я должен был догадаться.

– Если бы твой Крис исчез с лица земли в облаке мерзкого зловонного дыма, я была бы счастлива. Поверь.

– Да ладно, рассказывай. – Финн побледнел, а вот глаза потемнели, на скулах красные пятна. Будь она парнем, он точно поколотил бы ее. Но поскольку она все-таки девчонка, он лишь беспомощно злится. – Ты та еще штучка, в курсе?

Джулия понимает, что если она не исправит все прямо сейчас, то другого шанса не будет и он никогда не простит ее. И если они встретятся случайно на улице, когда обоим будет лет по сорок, лицо Финна точно так же вспыхнет от ярости и он пройдет мимо не обернувшись.

А в голове не так уж много места для пространных размышлений. Другая новость расползается по мозгу, ослепляя, отодвигая Финна на самый край сознания.

– Думай что хочешь, – говорит она. – Мне пора. – И сползает с бетонных блоков, и идет к своим, чувствуя, как иголки взглядов Далеков колют ее спину, и жалеет, что она не мужчина, чтобы Финн мог просто врезать ей и покончить с этим, а потом она отыскала бы Криса Харпера и расквасила ему рожу.

Холли встречается взглядом с Джулией, но то, что она видит, то ли останавливает, то ли успокаивает ее, то ли то и другое сразу. Бекка начинает было расспрашивать о чем-то, но Селена касается ее руки, и обе возвращаются к айподу. Там продолжается игра: оранжевые дротики летят по экрану, белые шары медленно взрываются, обрывки беззвучно планируют вниз. Джулия сидит в лопухах и наблюдает, как Финн уходит.

21

Мы с Конвей не говорили о Холли. Держали ее имя между нами, как каплю нитроглицерина, и не смотрели друг на друга, делая то, что нужно было сделать: проводили Элисон к мисс Арнольд, попросили присмотреть за девочкой до завтра. Забрали у нее ключи от ящика для забытых вещей и выяснили, как долго вещи хранятся там, прежде чем их выбросят. Дешевые штучки в конце семестра отдавали в благотворительные организации, а вот ценное – МР3-плееры, телефоны – хранили неопределенное время.

В школе уже приглушили свет на ночь.

– Ты чего? – спросила Конвей, когда я дернулся от скрипа половицы.

– Ничего. – Недостаточно, пришлось уточнить: – Немного нервничаю.

– Почему?

Я не собирался объяснять, что из-за Фрэнка Мэкки.

– Да с лампочкой этой странно получилось. Вот и все.

– Что тут странного, черт побери. Здешней проводке сто лет в обед, эта хрень вообще может вспыхнуть в любую минуту. Что в этом странного-то?

– Да ничего. Разве только момент, когда это случилось.

– С моментом все просто: люди торчали в гостиной весь вечер, датчики движения все это время под напряжением, что-то перегрелось, и лампочка взорвалась. Все, блин, никаких проблем.

Я не собирался спорить, особенно там, где был с ней согласен, и она, видимо, это понимала.

– Да, ты, пожалуй, права.

– Точно. Я права.

Даже переругивались мы вполголоса – здесь все время казалось, что тебя могут услышать и в любую секунду на тебя кто-нибудь выскочит из-за угла. Каждый звук, взмывавший к извивам высоченной лестницы, оседал где-то в глубоких тенях над нашими головами. Над входной дверью светилось голубым арочное окно в изящном переплете.

Ящик для находок – старый, черный, металлический – стоял в углу фойе. Я вставил ключ – как мог осторожно, чувствуя себя ребенком, пробравшимся в запретную комнату, источая адреналин, – и выдвинул дно. На меня обрушился ворох барахла: кардиган, пропахший выдохшимися духами, плюшевый котенок, книжка, сандалия, транспортир.

Перламутрово-розовый телефон выпал последним. Сегодня утром, входя в школу, мы прошли мимо него.

Я надел перчатки, будто бы там можно было найти отпечатки. Конечно, ничего подобного. Ни снаружи, ни внутри, ни на сим-карте, ни на аккумуляторе – все стопроцентно окажется начисто вытерто.

– Отлично, – мрачно констатировала Конвей. – Дочь копа. Прекрасно.

– Все же не факт, что это дело рук Холли, – осмелился я после паузы.

Прозвучало глупо и жалко, неубедительно даже для меня. Конвей дернула бровью:

– Ты так не думаешь?

– Она могла покрывать Джулию или Ребекку.

– Могла, но нет ничего, подтверждающего эту версию. Все остальные факты свидетельствуют против любой из них, а вот наша единственная реальная улика указывает прямо на Холли. Она терпеть не могла Криса. И, насколько я успела ее узнать, она очень решительный человек, независимый, у нее есть мозги и воля. Из нее получился бы отличный убийца.

Хладнокровная Холли, утром, в отделе нераскрытых преступлений. Блестяще точные ответы на допросе, а в финале, резко меняя тему, комплименты мне. Всё под контролем.

– Если я что-то упустила, поправь.

– Зачем приносить мне ту записку с доски?

– Этого я не упустила. – Конвей вытряхнула еще один пакет для улик, расправила его на крышке ящика и начала подписывать. – У нее железные яйца, я так скажу. Она понимала, что рано или поздно кто-нибудь явится к нам, и решила, что если это будет она сама, это исключит ее из списка подозреваемых, – и ведь сработало. Если тебя ждут неприятности, лучше выйти им навстречу и встретить лицом к лицу, а не совать голову в песок, надеясь, что тебя не найдут. Я поступила бы точно так же.

Какое лицо было у Холли днем в коридоре, когда Элисон билась в истерике, она сканировала толпу. Вычисляла убийцу, подумал я тогда. Мне и в голову не приходило, что искала стукача.

– Не слишком ли много выдержки для шестнадцати лет?

– И что? Думаешь, у нее духу не хватило бы?

На такое ответить нечего. До меня вдруг дошло, даже язык к гортани примерз: Конвей с самого начала имела Холли в виду. В тот самый миг, когда я появился на пороге их отдела, полный энтузиазма, с карточкой в руках и с рассказом на устах, она уже начала подозревать.

– Я не утверждаю, что она точно все провернула самостоятельно, – сказала Конвей. – Мы же обсуждали, она могла действовать в компании с Джулией и Ребеккой, да вообще это могли сделать все четверо. Но что бы там ни произошло, Холли в этом дерьме по самое не балуйся.

– Я и не говорю, что она ни при чем. Просто стараюсь оставаться объективным.

Конвей закончила оформлять пакет и выпрямилась, разглядывая меня.

– Ты со мной согласен. Тебе просто не нравится, что твоя Холли тебя обдурила.

– Она не моя.

Конвей молча протянула мне пакет, чтобы я опустил в него телефон. Застегнула.

– Если ты не сможешь участвовать в допросе, скажи сейчас.

– С чего бы вдруг? – сумел произнести я ровным тоном.

– Нам придется привлечь ее отца.

Никаких уловок; тут уж не скрыть, что Холли – подозреваемая. Даже самый тупой детектив не купился бы. А отец Холли не тупой.

– Да. И что?

– Поговаривают, что Мэкки однажды оказал тебе услугу. Я не приматываюсь, каждый справляется как умеет. Но если вы с ним типа друзья-приятели или ты ему обязан, тогда ты не тот парень, который может допрашивать его дочь по делу об убийстве.

– Я ничего не должен Мэкки, – сказал я. – И он мне не приятель.

Конвей молча ждала.

– Прошло несколько лет с тех пор, как я с ним вообще разговаривал. Однажды я был ему полезен, он с тех пор считает, что должен мне, и хочет, чтобы все вокруг знали, что он в случае чего в долгу не останется. Вот и все. Точка.

– Вот как, – покачала головой Конвей. Может, была удовлетворена, а может, прикинула, что Мэкки станет сговорчивее, имея рядом союзника. Она уложила пакет в сумку, к остальным уликам. – Я с Мэкки не знакома. Будет он капать на мозги, а?

– Будет, – обнадежил я. – Непременно. Не думаю, что он тут же погонит Холли домой и велит обращаться к его адвокату; нет, он не из таких. Он, конечно, будет нам мешать, но исподтишка, и не отстанет – во всяком случае, пока не поймет, что мы добились реальных результатов. Он заставит нас говорить и говорить, а сам тем временем попытается сообразить, что у нас есть на его дочь и на чем нас можно поймать.

Конвей кивнула:

– Ясно. Есть его номер?

– Да.

Следующие несколько секунд я жалел, что не сказал “нет”, но Конвей ограничилась нейтральным:

– Набери его.

Мэкки ответил почти сразу:

– Стивен, мальчик мой! Сколько лет, сколько зим.

– Я сейчас в Святой Килде, – сразу прервал его я.

Воздух мгновенно сгустился в острие кинжала.

– И что случилось?

– С Холли все в порядке, – поспешил успокоить я. – И вообще все нормально. Нам просто нужно побеседовать с ней, и мы подумали, что ты захочешь присутствовать.

Молчание.

– Не смей говорить ей ни слова, пока я не приехал, – после паузы сказал Мэкки. – Ни одного слова. Понял?

– Понял.

– Смотри не забудь. Я неподалеку, буду через двадцать минут. – И повесил трубку.

– Он будет через пятнадцать минут, – сообщил я Конвей. – Нам нужно подготовиться.

Конвей захлопнула крышку ящика. Резкий лязг железа ворвался в самую гущу теней и медленно растаял.

Громко, обращаясь к темным сводам, Конвей объявила:

– Мы будем готовы.

Маккенна выскочила из гостиной на первый же стук Конвей, словно ждала за дверью. Долгий рабочий день и лампы дневного света в коридоре не красили ее. Прическа по-прежнему в идеальном порядке, и на дорогом костюме ни морщинки, но изысканный незаметный макияж местами собрался комочками, а кое-где просто стерся. Морщины с утра стали глубже, поры на коже зияли, как оспины. В руках она держала телефон: все еще пыталась сохранить контроль над ситуацией, судорожно латая расползающуюся по швам реальность.

Она была в ярости:

– Не знаю, включает ли стандартная процедура дознания доведение свидетелей до нервного срыва…

– Ну это же не мы держали толпу подростков взаперти целый день, – возразила Конвей. – Уютная комнатка и все такое, но через несколько часов они начали бы сходить с ума даже в самых изысканных интерьерах. На вашем месте я предоставила бы им возможность размять ноги перед сном, если не хотите, чтобы среди ночи они опять забились в истерике.

От возмущения Маккенна чуть прикрыла глаза, потом процедила:

– Благодарю за совет, детектив, но, полагаю, вы уже закончили свои дела здесь. Девочек держали взаперти, чтобы вы могли при необходимости побеседовать с ними, но теперь необходимость миновала. Соблаговолите покинуть школу.

– Невозможно, увы, – спокойно ответила Конвей. – Нам нужно перекинуться парой слов с Холли Мэкки. Вот только папу ее дождемся.

Маккенна возмущенно вскинулась:

– Я позволила вам общаться с девочками наедине только для того, чтобы избежать вмешательства родителей. Их присутствие сейчас лишь усложнит ситуацию и для вас, и для школы…

– Отец Холли все равно узнает обо всем не позднее завтрашнего утра, как только появится на работе. Не переживайте: не думаю, что он ринется обзванивать школьных мамочек, чтобы поскорее разнести свежие сплетни.

– Да, но неужели так необходимо беседовать с ней именно сегодня вечером? Как вы разумно заметили, девочки испытали за сегодня более чем достаточно. Утром…

– Мы можем поговорить с Холли в главном здании. Перестанем докучать вам, а остальные девочки смогут вернуться к своим обычным делам. Как насчет художественной мастерской?

Маккенна превратилась в одну сплошную манишку – выпятила грудь, как голубь-дутыш, губы пропали окончательно.

– Отбой без четверти одиннадцать. Надеюсь, к тому времени Холли – и остальные ученицы – уже будут в своих кроватях. И если у вас еще останутся вопросы к кому-либо из них, полагаю, они смогут подождать до завтрашнего утра. – Дверь гостиной захлопнулась у нас перед носом.

– Тебе такое обхождение, наверное, нравится, – фыркнула Конвей. – Ни фига не волнуется, что ее могут арестовать за препятствие следствию; это ее территория, она здесь босс.

– А почему в художественной мастерской? – спросил я.

– Чтобы она все время думала про ту записку на доске, вспоминала, что есть еще кто-то, кому все известно. – Конвей стянула резинку с той пряди, что еще оставалась от туго уложенного утром узла. Прямые густые волосы рассыпались по плечам. – Начнешь ты. Добрый Полицейский, милый и ласковый, не наезжает на девочку, не угрожает ее папе. Просто излагаешь факты: она выходила в парк по ночам, она знала про Криса и Селену, она недолюбливала Криса. Постарайся уточнить детали: почему она его недолюбливала, обсуждала ли это с подругами. Когда понадобится Злой Полицейский, вступлю я.

Несколько стремительных движений руками, щелчок резинки – и аккуратный узел вновь на месте, гладкий и блестящий, как отполированный мрамор. Плечи выпрямились; куда только подевался измочаленный вид. Конвей была готова к бою.

Открылась дверь гостиной. Холли на пороге, Маккенна за ней.

Волосы стянуты в хвост, джинсы, бирюзовое худи, рукава закрывают кисти. Я запомнил ее дерзкой, яркой, уверенной, но куда что делось. Бледная, повзрослевшая лет на десять, глаза погасшие, как будто кто-то встряхнул шарик с ее чудным игрушечным миром и там теперь все кувырком. Она была так уверена, что все делает правильно, а внезапно выяснилось, что все не так просто.

Я похолодел. На Конвей смотреть не хотелось. Да и нужды не было, я знал, что она увидела то же самое.

– Что происходит? – спросила Холли.

Вспомнил ее девятилетней, оторопевшей от собственной отваги, такой трогательной, что сердце разрывается.

– Твой отец сейчас приедет. Он предпочел бы, чтобы мы без него не начинали.

Глаза моментально вспыхнули. Холли гневно вскинула голову:

– Вы звонили моему папе? Да ладно!

Я промолчал. Оценив выражение моего лица, Холли тоже умолкла. И спряталась за внешним равнодушием, бесхитростная и одновременно хитроумная.

– Спасибо, – бросила Конвей Маккенне. А мне и Холли: – Пойдемте.

Тот самый длинный коридор, по которому мы шли сегодня утром в поисках Тайного Места. Тогда здесь было солнечно и оживленно; сейчас, в сумерках, – Конвей прошла мимо выключателя, не обернувшись, – он казался бесконечным. В призрачном вечернем свете мы отбрасывали странные тени. Наши с Конвей тянулись длинными пятнами по обе стороны от стройной веточки Холли, как стражники, конвоирующие заложника. Эхо наших шагов грохотало армейскими ботинками.

Тайное Место. Оно, казалось, слегка пульсировало, но чуть заметно, безудержная трескотня и кипение страстей унялись. Лишь едва уловимый шелест приглушенных шепотов, умоляющих выслушать их. Появилась новая открытка, с изображением одной из живых позолоченных скульптур, которых полно на Графтон-стрит, и надписью: ОНИ МЕНЯ ПУГАЮТ!

Художественная мастерская. Тоже лишенная утренней свежести и оптимистичных солнечных бликов. Верхний свет оставлял углы затененными; зеленые столы в комках глины; клочки бумаги, брошенные Конвей под стул, так и валялись там. Видимо, Маккенна отменила сегодня уборку. Задраила люки, убрала сходни, всё под контролем.

За высоким окном взошла луна, полная и яркая на блекло-синем фоне. Ткань, закрывавшая утром чье-то произведение на соседнем столе, была убрана. Под ней оказался макет школы в миниатюре – сказочный замок, украшенный завитушками из тончайшей медной проволоки.

– Значит, над этим проектом вы работали вчера вечером? – спросил я.

– Да.

При ближайшем рассмотрении он казался почти призрачным, непонятно, на чем вообще держался. Стены едва обозначены несколькими проволочными линиями, сквозь них можно рассмотреть проволочные парты, доски из лоскутков, исписанные микроскопическими словами, проволочные кресла, уютно расставленные у камина, в котором тлеют бумажные угольки. Зима; снег лежит на коньке крыши, у подножия колонн и на бутылочных изгибах опор балюстрады. Позади здания занесенный снегом газон словно уходит в бесконечность, скрывая грань между макетом и реальностью.

– Это здесь, да?

Холли подошла ближе, нерешительно, словно опасалась, что я сейчас разнесу макет вдребезги.

– Это Килда сто лет назад. Мы выяснили, как она выглядела – старые фото, все такое, – и построили вот это.

Спальни: крошечные проволочные кровати, кусочки салфеток – постели. В том крыле, где пансион и живут монахини, в окнах висят свитки пергамента размером с ноготь, на нитях, тонких, как паутина.

– А что это за бумага? – Свитки заколыхались от моего дыхания.

– Имена тех, кто жил тут на момент переписи 1911 года. Мы, разумеется, не знаем точно, кто был в какой комнате, но известей их возраст и порядок, в котором они записаны. Логично предположить, что подруги в списке идут одна за другой, потому что сидели бы вместе. Одну девочку звали Гепзиба Клоуд.

Конвей расставляла стулья вокруг одного из длинных столов. Первый для Холли. Второй, в шести футах от него, для Мэкки. Она таскала мебель, грохоча и оставляя следы на линолеуме.

– Чья это была идея?

– Общая, – пожала плечами Холли. – Мы болтали однажды про девочек, которые учились здесь сто лет назад, – о чем они думали, похожи были на нас или нет, ну все такое. Кем они стали, когда выросли. Не появляются ли здесь их призраки. А потом придумали проект.

Стул напротив Холли – для меня. Бабах. Стул напротив Мэкки – для Конвей. Бум.

Над главной лестницей свисали четыре крохотных свитка.

– А это кто?

– Гепзиба и ее подруги. Элизабет Бреннан, Бриджет Марли и Лилиан О’Хара.

– И что с ними случилось?

Холли задумчиво тронула свитки кончиком пальца, осторожно просунув его между проволочек.

– Мы даже не уверены, что они были подругами, – глядя, как вращаются свитки, проговорила она. – Может, они люто ненавидели друг друга.

– Очень красиво.

– О да. – От Конвей это прозвучало предостережением. – Безусловно.

– Шикарно вы тут устроились, – голос от дверей.

Мэкки. Покачивается на каблуках, ярко-голубые глаза внимательно изучают комнату, руки в карманах коричневой кожаной куртки. Почти не изменился с тех пор, как мы впервые встретились. В свете флуоресцентных ламп морщинки вокруг глаз стали чуть заметнее, проседь гуще в каштановых волосах, но и только.

– Привет, малышка. Как жизнь?

– О’кей, – отозвалась Холли. Она была почти рада ему, что вообще неплохо для родителя шестнадцатилетней девушки. И здесь мало что изменилось: Мэкки с Холли были отличной командой.

– О чем вы тут болтаете?

– О нашем проекте. Не волнуйся, пап.

– Ну надо же мне убедиться, что ты не превратила в фарш этих милых людей, пока меня не было рядом, чтобы защитить их. – Мэкки обернулся ко мне: – Стивен. Давно не виделись. – Он шагнул вперед, протянул руку. Твердое рукопожатие, дружеская улыбка. По крайней мере, для начала мы делаем вид, что всё тип-топ, мы все друзья и все на одной стороне.

– Спасибо, что приехал, – сказал я. – Постараемся не задержать вас надолго.

– Детектив Конвей. Рад познакомиться, много слышал о вас хорошего. Фрэнк Мэкки. – Такая улыбка предполагала ответную, но не в случае Конвей. – Давайте отойдем в сторонку, введете меня в курс дела.

– Вы здесь не в качестве детектива, – сразу расставила все точки Конвей. – С этим мы справляемся. Спасибо.

Мэкки чуть удивленно подмигнул мне, кивнув в сторону Конвей: какая муха ее укусила? Я не решился улыбнуться в ответ – с Мэкки никогда не знаешь, что он использует как компромат. Моя заторможенность, похоже, позабавила его еще больше.

– Тогда, – обратился он к Конвей, – если я здесь только как отец, я бы хотел по-быстрому переговорить с дочерью.

– Нам пора начинать. Поболтаете в перерыве.

Мэкки не стал спорить, и Конвей, вероятно, решила, что в этом раунде победа за ней. Он прошелся по комнате, мимо стула, который мы для него приготовили, поглазел на проекты. Потрепал Холли по волосам.

– Холли, детка, сделай одолжение. Перед тем как отвечать на вопросы этих милых детективов, расскажи вкратце, что тут происходит.

Попытайся мы одернуть девочку, и мирная атмосфера будет мгновенно разрушена. Судя по взгляду Конвей, она начинала понимать, что я имел в виду, говоря о Мэкки.

– Сегодня утром, – начала Холли, – я нашла фотографию на Тайном Месте. Снимок Криса Харпера с подписью “Я знаю, кто его убил”. Я отнесла ее Стивену, и детективы провели здесь целый день. Они все время допрашивают всех нас и идиоток Джоанны Хеффернан, так что, видимо, сузили круг подозреваемых до нас восьми. В смысле, из тех, кто мог повесить эту карточку.

– Интересно, – протянул Мэкки. Наклонился над макетом школы, разглядывая его под разными углами. – Ну надо же. А еще чьих-нибудь родителей вызвали?

Холли помотала головой.

– Просто из уважения к коллеге, – пояснила Конвей.

– Как мило, я почти растроган. – Мэкки взгромоздился на подоконник, устроился, покачивая одной ногой. – Ты же помнишь правила, детка, да? Отвечай только на те вопросы, на какие хочешь; не хочешь – не отвечай. Если пожелаешь посоветоваться со мной, прежде чем отвечать, я к твоим услугам. Если какие-то вопросы тебя задевают или тебе неловко на них отвечать, сразу говори мне, и мы тут же линяем. Так пойдет?

– Пап, – устало вздохнула Холли, – я в порядке.

– Я знаю. Просто излагаю базовые правила, чтобы всем было ясно, – подмигнул он мне. – Чтобы все оставалось мирно и спокойно, правильно ведь?

Конвей повернулась к Холли:

– Ты имеешь право хранить молчание, но все, что ты скажешь, будет запротоколировано и может быть использовано в качестве доказательства. Ясно?

Когда произносишь стандартное предупреждение, обычно стараешься сделать это непринужденно, не усложняя, но настроение в комнате всегда меняется. По лицу Мэкки ничего не поймешь. Холли нахмурилась: это было что-то новое.

– Что?..

– Ты скрыла от нас важную информацию. Мы вынуждены подстраховаться.

Я сел напротив Холли. Протянул руку к Конвей. Она подтолкнула мне пакет для улик, с найденным в ящике телефоном.

Я передал Холли пакет:

– Ты видела это раньше?

Секунда замешательства; потом лицо Холли прояснилось:

– Да, это телефон Элисон.

– Нет. У нее такой же, но это не он.

– Тогда я не знаю чей, – пожала она плечами.

– Я спросил не об этом. Я спросил, видела ли ты его раньше.

Еще более озадаченный взгляд, медленное покачивание головой:

– Вряд ли.

– У нас есть свидетель, – сказал я, – который видел, как ты бросила его в ящик для потерянных вещей на следующий день после смерти Криса Харпера.

Ошарашена, абсолютно сбита с толку; но потом догадка озарила лицо Холли:

– Бог мой, так вот вы о чем! Я совсем забыла. Ну конечно. У нас было внеочередное собрание тем утром, Маккенна толкнула грандиозную речь про трагедию, про как надо помогать полиции и все такое. – Она показала пальцами болтающий рот. – Потом мы вышли в фойе, и этот телефон валялся на полу. Я подумала, что Элисон его уронила, но ее не было видно поблизости; вокруг шумели, все рыдали и обнимались, учителя пытались угомонить нас и отправить обратно по классам… И я просто сунула телефон в ящик. Решила, что Элисон сама его найдет, не мои проблемы. Но если это не ее, тогда чей?

Безупречно, даже лучше, чем правда. И – до чего же умная девочка – ее история позволяет включить в предполагаемый круг владельцев телефона практически всю школу. Судя по унылому виду Конвей, она пришла к тем же выводам.

Я забрал телефон, отложил в сторонку, до времени. Не стал отвечать на вопрос Холли, но она и не настаивала.

– Джулия и Селена, наверное, уже рассказали тебе: мы знаем, что в прошлом году вы гуляли по ночам, – продолжил я.

Холли коротко глянула на отца.

– Насчет меня не волнуйся, – ласково улыбнулся тот. – Срок исковой давности для того дела уже истек. Все нормально.

Она обернулась ко мне:

– И что?

– Чем вы занимались в парке?

– А зачем вам это знать? – вздернула она подбородок.

– Да ладно тебе, Холли. Ты же понимаешь, я должен спросить.

– Просто тусили. Болтали. Устраивает? Не кололись, не устраивали групповухи или чем там, по-вашему, сейчас занимается молодежь. Раз-другой у нас была банка пива или сигареты. О боже, какой ужас.

– Курить нельзя, – строго сказал Мэкки. – Что я тебе говорил насчет курения? – Но в ответ на предупреждающий взгляд Конвей он примирительно вскинул руки: да-да, ответственный папочка, который больше ни за что не станет вмешиваться в серьезный разговор.

Я не реагировал на их пантомиму.

– Вы встречались там с кем-нибудь? С мальчиками из Колма, например?

– Господи, нет, конечно! Нам и днем хватает этих дебилов.

– То есть, – недоуменно пожал я плечами, – получается, вы делали примерно то же самое, что запросто можно делать и в комнате или в дневное время в парке. К чему тогда такие сложности, да еще с риском вылететь из школы?

– Вы не поймете.

– Ну я постараюсь.

Шумный раздраженный вздох.

– Потому что в темном парке разговаривать лучше, вот к чему. И потому что вы, наверное, никогда не нарушали школьных правил, но не всем нравится хорошо себя вести и быть послушными. Так понятно?

– В этом есть смысл, – согласился я. – Я понял.

Поднятый большой палец:

– Клево. Молодец.

Впереди еще года четыре сложного возраста. Не завидую Мэкки.

– Тебе известно, что Селена встречалась в парке с Крисом Харпером. Так?

Холли тут же нацепила маску типичного подростка – отсутствующий взгляд, оттопыренная нижняя губа. Сразу стала похожа на дурочку с переулочка, но я на это не повелся.

– У нас есть доказательства.

– Вы прочли про это в любимом таблоиде? Сразу после “Роберт Паттинсон и Кристен Стюарт снова расстались”?

– Полегче, – пробормотал Мэкки, не поднимая головы; Холли выразительно закатила глаза.

Она вела себя как стерва, потому что, по той или иной причине, была напугана. Я наклонился вперед, поближе к ней, чтобы она вынуждена была взглянуть мне в глаза.

– Холли, – тихо проговорил я, – сегодня утром ты не случайно пришла именно ко мне. Потому что я никогда не вел себя как болван и не разговаривал с тобой снисходительно, и ты думала, что я смогу понять больше, чем прочие. Верно?

– Ну да, – дернула она плечом.

– Тебе придется с кем-то поговорить об этом деле. Ты, конечно, с радостью вернулась бы к подружкам и сделала вид, что ничего не случилось, – и я понимаю твое желание, – но такой возможности нет.

Холли развалилась на стуле, скрестив руки, глаза в потолок, как будто я наскучил ей до чертиков. Она и не думала мне отвечать.

– Ты понимаешь это не хуже, чем я. Можешь поговорить со мной, можешь – с кем-нибудь другим. Если выберешь меня, я постараюсь оправдать твои ожидания. Прежде я тебя, кажется, не подводил.

Пожимает плечами.

– Ну так как – будешь общаться со мной или предпочитаешь кого-то другого?

Мэкки смотрел на меня исподлобья, но молчал, явно неодобрительно. Холли опять пожала плечами:

– Да какая разница. Давайте с вами. Мне все равно.

– Отлично, – улыбнулся я, – мол, теперь мы команда. Подвинул стул чуть ближе к столу, готов к работе. – Итак, вот какая ситуация. Селена уже рассказала нам, что встречалась с Крисом Харпером. Рассказала, что у нее был телефон – по описанию вот точно такой, – по которому она переписывалась с Крисом. Мы получили записи звонков и тексты сообщений, в которых они назначали ночные свидания. (Холли испуганно подняла на меня глаза, не сдержалась. Не знала, что у нас есть такие возможности.) Так что нам это и так уже известно, тут ты нам не скажешь ничего нового. Я прошу только подтвердить. Итак, еще раз: ты знала, что Селена встречалась с Крисом?

Взгляд на Мэкки. Он кивнул.

– Да, – сказала она. Куда только подевались разом все подростковые выходки. Взрослый голос. Ситуация сложнее, девушка осторожнее. – Я знала.

– Когда ты об этом узнала?

– Прошлой весной. Примерно за две недели до смерти Криса. Но к тому моменту у них уже все кончилось. Они больше не встречались.

– Откуда ты узнала?

Теперь Холли сама смотрела мне в глаза, холодно и сдержанно. Руки сложила на столе.

– Иногда, – сказала она, – я не могу уснуть, если слишком жарко. Однажды ночью была страшная духота, я с ума сходила, пытаясь отыскать хоть клочок прохладной простыни, но потом подумала: может, если полежать неподвижно, удастся заснуть? И замерла. Не помогло, но Селена, наверное, решила, что я наконец уснула. Я услышала, что она ворочается, и подумала: может, она тоже мается и мы могли бы поболтать — и открыла глаза. Она держала в руках телефон – я видела, как экран светится, – и вся согнулась над ним, как будто хотела спрятать от всех. Она не писала, не читала сообщения, просто держала, и все. Как будто ждала чего-то.

– И тебе стало любопытно.

– Последнее время с Лени что-то было не так. Она всегда спокойная, что бы ни случилось. Невозмутимая. Но незадолго до той ночи она стала… – Маска сдержанности дрогнула, Холли вспоминала. – Как будто с ней произошло нечто жуткое. Иногда казалось, что она либо долго ревела, либо готова расплакаться. Заговоришь с ней, а она через минуту переспрашивает: “Что?” – как будто ни слова не слышала. Короче, она была не совсем в себе.

– И ты беспокоилась о ней, – кивнул я.

– Да я дико беспокоилась. Я точно знала, что в школе ничего такого не случилось, потому что мы все время проводили вместе и были бы в курсе. – Кривая усмешка. – Но вот дома, на выходных, – родители Селены разведены, и оба они странные. Мать и отчим устраивают стремные тусовки, а родной отец привечает у себя всяких придурочных хиппи… Я подумала, может, там что-то произошло.

– Ты с кем-нибудь говорила об этом? Вдруг у Джулии или Ребекки были свои предположения?

– Да, я пыталась поговорить с Джулией, но она только твердила: “Блин, не устраивай трагедии, у всех бывает разное настроение, как будто у тебя не бывает. Дай ей пару недель, все образуется”. Потом я пыталась обсудить это с Беккой, но Бекка очень плохо переносит, когда с нами что-то не так. Она до того переполошилась, что в итоге мне пришлось ее успокаивать и сказать, что мне просто показалось.

Она говорила буднично и безучастно, но лицо то и дело затуманивалось, как облачком накрывало; сероватое облачко печали и тоски по утраченному. Так неожиданно, что я растерялся. Она словно повзрослела, словно поняла нечто важное.

– И Бекка тебе поверила? А сама она ничего странного в Селене не заметила?

– Нет. Бекка… она такая простодушная. Уверена, что если мы есть друг у друга, то автоматически все прекрасно. Ей и в голову не могло прийти, что Селена устроена иначе.

– То есть Джулия и Ребекка тебе ничем не помогли, – констатировал я. – А с Селеной ты разговаривала?

– Пыталась. Но Лени большая мастерица уклоняться от общения, когда не расположена беседовать. Она просто делает такой вид, типа не от мира сего, и все, разговор окончен. Я толком и спросить не сумела, что происходит.

– И что ты сделала?

Вспышка раздражения:

– Ничего. Ждала и присматривала за ней. А что я должна была делать?

– Понятия не имею, – миролюбиво сказал я. – И когда ты увидела тот телефон, то подумала, что он имеет отношение к происходящему с Селеной?

– Ну, для этого не надо быть знаменитым детективом. Я подглядывала вот так, – Холли прищурилась, – и проследила, куда она убрала потом телефон. Точно не разглядела, но куда-то сбоку кровати. На следующий день я отпросилась с урока, сбегала в нашу комнату и нашла его.

– И прочла сообщения.

Холли задергала коленкой. Я ее раздражал.

– Да, и что? И вы бы так поступили, если бы ваш друг оказался в таком положении.

– Ты, вероятно, была потрясена.

Закаченные глаза:

– С чего бы?

– Крис – не тот бойфренд, которого я хотел бы для лучшей подруги.

– Естественно. Если только ваша лучшая подруга не предпочитает малолеток.

Мэкки усмехался, даже не пытаясь скрыть.

– И что ты сделала потом?

– Э, ну я же сказала! – Вздернутый подбородок. – Что я должна была делать? Подарить ей куклу вуду Криса и пачку булавок? Я не волшебница. Не могла взмахнуть палочкой и сделать ее счастливой.

Больное место. А я еще и надавил посильнее:

– Ты могла написать ему, чтобы оставил ее в покое. Или назначить встречу, чтобы сказать это ему в лицо.

Холли фыркнула:

– А смысл? Крис меня недолюбливал – знал, что я не куплюсь на его слюняво-щенячьи штучки, то есть никаких шансов залезть ко мне в лифчик, а значит, я злобная стерва, и он не стал бы со мной даже разговаривать, не то что выполнять мои просьбы.

– Эй, малявка. Никто не посмеет лезть к тебе в лифчик до свадьбы, – встрял с подоконника Мэкки.

– У меня просто в голове не укладывается, что ты ничего не предприняла, – сказал я. – Твоя лучшая подруга несчастна из-за парня. А ты просто типа: а, ладно, бывает, пускай привыкает? Серьезно?

– Яне знала, что делать! Я и так уже чувствую себя полным дерьмом, спасибо, не надо рассказывать мне, какая я хреновая подруга.

– Ты могла обсудить проблему с Джулией и Ребеккой, выработать какой-нибудь план втроем. Примерно таких действия я от тебя ожидал бы. Если вы такие близкие подруги, как ты говоришь.

– Я уже пробовала. Забыли? Бекка расстроилась, Джулия не желала ничего знать. Если бы Селене стало хуже, я, наверное, опять поговорила бы с Джули, но я не думала, что Селена готова покончить с собой из-за этого козла. Она была просто… несчастна. И никто из нас ничего не мог с этим сделать. – Опять странная тень пробежала по лицу Холли. – И она совершенно точно, категорически, не хотела, чтобы мы знали о ее отношениях с ним. Пойми она, что я в курсе, расстраивалась бы еще больше. Поэтому я вела себя так, будто ни о чем не догадываюсь.

Но штука в том, что это была неправда, вся история с бессонницей и прочее, – или не вся правда. Я не стал рисковать и переглядываться с Конвей. В телефоне Селены рядом с номером Криса не стояло имени; сообщения тоже не подписаны. Никакой просмотр сообщений в телефоне не сообщил бы Холли, с кем переписывалась Селена.

Может, ложь – это условный рефлекс у семейства Мэкки, всегда припрятать самородок за пазухой, на всякий случай. А может, и нет.

Холли поежилась, точно нечто холодное и мокрое коснулось ее шеи, пролилось на плечи.

– Мне не было безразлично, – печально произнесла она. – Но тогда я думала так же, как Бекка: все будет хорошо, пока мы вместе. Думала, если мы просто будем рядом с Лени…

– Помогло? Похоже было, что ее отпускает?

– Нет, – почти прошептала Холли.

– Наверное, это было страшно. Ты привыкла все обсуждать с подругами, вы четверо – никаких секретов. И внезапно оказываешься со всем этим один на один.

– Я справилась.

Холли отчаянно пыталась изобразить ледяное спокойствие, но темная пелена окутывала ее. Те несколько весенних дней изменили всё, мир открылся ей с иных сторон. Она осталась одна, обнаженная на холодном ветру, и ни единая рука не протянулась ей навстречу.

В тот момент я понял: Конвей – не единственная, кто держит на примете Холли. Уже не единственная.

– Ну конечно, – согласился я. – Ты молодец; ты и не такое переживала. Но это не значит, что тебе не было страшно. Остаться в одиночестве, когда твои друзья ничем не могут тебе помочь, – самое жуткое ощущение на свете.

Она медленно подняла взгляд, посмотрела мне прямо в глаза. Прямо и пронзительно. Она не ожидала от меня ничего подобного. Едва заметный кивок.

– Не хочется прерывать беседу, особенно когда она течет так гладко, – лениво протянул Мэкки, спрыгивая с подоконника, – но мне очень нужно покурить.

– Ты же сказал маме, что бросил, – напомнила Холли.

– Я давным-давно понял, что твою маму не обманешь. Всего на минутку, детка. Если эти славные детективы заговорят с тобой, просто заткни ушки пальчиками и спой им какую-нибудь песенку.

И он вышел, не закрывая за собой дверь. Мы слышали, как он шагает по коридору, насвистывая задорную мелодию.

Мы с Конвей переглянулись. Холли следила за нами из-под таинственных изгибов своих век.

– Мне нужно глотнуть свежего воздуха, – сказал я.

Тяжелые деревянные двери были широко распахнуты. Прямоугольник холодного света, падавшего на шахматные плитки пола, разрезала тень, которая дернулась на эхо моих шагов. Мэкки.

Он стоял на верхней ступеньке, привалившись к колонне, с незажженной сигаретой в пальцах. Стоял спиной ко мне и не обернулся. Небо над ним наливалось темно-синим; уже пробило четверть девятого. Где-то в воздухе, вверху и вдалеке, разносились среди сумерек высокие голоса девчонок и пронзительный писк летучих мышей.

Когда я подошел, Мэкки поднес сигарету к губам, глянул на меня поверх зажигалки:

– С каких это пор ты закурил?

– Просто вышел подышать. – Я расстегнул ворот, глубоко вдохнул. В воздухе плыл сладкий аромат, раскрывались ночные цветы.

– И поболтать.

– Давно мы не виделись.

– Ты уж прости, малыш, но я не в настроении трепаться о пустяках.

– Да, понимаю. Только хотел сказать… – Мое смущение было подлинным, и покрасневшее лицо тоже. – Я знаю, ты… ну, ты понимаешь. Замолвил за меня словечко, по ходу дела. Я просто хотел сказать спасибо.

– Не благодари. Просто не облажайся. Не люблю выглядеть дураком.

– Я не собираюсь облажаться.

Мэкки кивнул и повернулся ко мне боком. Курил, словно дым – это горючее, и он намерен заправиться до последней капли.

Я прислонился к стене, чуть в стороне от Мэкки. Запрокинул лицо к небу, остывая.

– Слушай, я просто помираю от любопытства. Почему ты выбрал Килду?

– Считаешь, я должен был отдать Холли в муниципальную школу?

– Ну, типа того.

– Тамошний теннисный корт не соответствовал моим стандартам.

Глаза прищурены от дыма. Ему не до меня.

– Но именно сюда? Когда я увидел… – Я выдавил смешок. – Черт меня побери.

– Да, то еще местечко, верно. А тебе не пришло в голову, что я ценитель изящной архитектуры?

– Просто не думал, что это близкая тебе атмосфера. Богатенькие детки. Холли большую часть времени живет не в семье.

Я ждал. Молчание, только мерное движение сигареты – вверх, вниз.

– Ты хотел отослать Холли подальше от дома? Слишком много подростковых страстей? Или тебе не нравились ее приятели?

Мэкки, может, и не до меня, но так запросто его не возьмешь. Волчья ухмылка, медленно поцокал языком.

– Стивен, Стивен, Стивен. До этого места все было хорошо. Вся эта бодяга рабочий класс – рабочему классу, я и впрямь поверил. А потом ты раз! и потерял терпение. И сразу включил полицейского. У вашей дочери подростковые проблемы, сэр? У вашей дочери неподходящее окружение, сэр? Замечали ли вы признаки того, что ваша дочь превращается в хладнокровного убийцу, сэр? И вот уже с трудом выстроенный между нами тоненький мостик рухнул. Роковая ошибка, милок. Нужно тренировать терпение.

Он ухмылялся, облокотясь о колонну, и ждал, что я буду делать дальше. Я оживился: мне наконец удалось завладеть его вниманием.

– Собственно школу я еще могу понять. Может, мать Холли тут училась или в вашей местной школе полный бардак, Холли травили или предлагали наркотики, – люди обычно вышвыривают свои принципы в окно, когда дело касается их детей. Но пансион? Нет, не понимаю.

– Всегда обманывай ожидания людей, малыш. Это поддерживает их в тонусе.

– Когда мы с тобой работали вместе в прошлый раз, вы с матерью Холли жили раздельно, причем уже некоторое время – довольно долго, как мне показалось. Выходит, что ты уже пропустил несколько лет из жизни Холли, и вдруг отправляешь ее в пансион, чтобы упустить еще больше? Не складывается.

– А вот это было умно, малыш. – Мэкки указал на меня сигаретой. – “Когда мы с тобой работали вместе в прошлый раз”; типа сейчас мы тоже вместе работаем. Мне это нравится.

– Вы с матерью Холли опять сошлись, у вас есть шанс вновь стать семьей. Ты не стал бы упускать такой возможности без серьезной причины. Либо Холли стала взбрыкивать, и ее надо было отправить в заведение со строгой дисциплиной, либо она попала в дурную компанию, и ты хотел убрать ее подальше от их влияния.

Он покивал, изобразив задумчивость:

– Неплохо. Годится. А может быть – может быть, – мы с женой подумали, что нам нужно немного побыть вдвоем, наедине, чтобы восстановить отношения после отвратительных скандалов и жизни порознь. Возродить, так сказать, романтические чувства. Время для нас — так это, кажется, называют?

– Да ты молился на каждый волосок этой девочки. Ты бы ни за что не захотел упустить ни часа из ее жизни.

– У меня довольно своеобразное отношение к семье, малыш. Полагаю, ты заметил. В прошлый раз, когда мы работали вместе. – Мэкки пульнул окурок на газон. – Может, для меня шанс стать образцовой ячейкой общества означает совсем не то же, что для тебя. Ну давай, привлеки меня.

– Если у Холли были проблемы дома, мы это выясним, – сказал я.

– Молодец. Меньшего я не ожидал.

– Я прошу тебя сэкономить нам время и силы.

– Не вопрос. Самые большие домашние неприятности у Холли – это когда ее не пустили гулять, потому что она не прибрала у себя в комнате. Надеюсь, это поможет тебе распутать дело.

Мы все равно проверим. Мэкки это понимал.

– Спасибо, – кивнул я.

Он уже собрался обратно, но я задержал его:

– И все же – пансион. Зачем, дружище? Это ведь недешево. Надо было очень сильно захотеть.

Мэкки смотрел на меня, потешаясь, как семь лет назад, – большой пес удивляется дерзкому щенку. Семь лет – долгий срок.

– Я понимаю, это не имеет отношения к нашему делу, но мне все равно не дает покоя. Потому и спрашиваю.

– Просто из любопытства. Как мужик мужика.

– Да.

– Хрень. Ты детектив, допрашивающий отца подозреваемой.

Не мигая, провоцируя меня отрицать: господи, нет, она не подозреваемая…

– Я просто спрашиваю, – только и сказал я.

Мэкки не отводил взгляда. И словно что-то высчитывал.

Вытащил еще одну сигарету. Сунул в угол рта.

– А дай-ка я тебя спрошу, – неразборчиво выговорил он, прикрывая ладонями огонек. – Так, навскидку. Сколько времени, по-твоему, Холли проводит с моими родственниками?

– Немного.

– Точно. Пару раз в год встречается с одной из моих сестер. А со стороны Оливии есть пара кузенов, для рождественских посиделок, и мать Оливии, которая покупает Холли дизайнерские шмотки и таскает ее в модные рестораны. А поскольку мы с Оливией большую часть семейной жизни были либо разведены, либо в процессе развода, вышло так, что Холли осталась нашим единственным ребенком.

Он оперся на дверной косяк, щелкнул зажигалкой и уставился на пламя. Вторую сигарету он курил иначе, смакуя каждую затяжку.

– Ты был прав насчет Килды – тут угадал: это альма-матер Оливии. И насчет меня тоже прав – я не был в восторге от идеи пансиона. В начале второго года Холли попросила, но я сказал – только через мой труп. Она не отставала, я продолжал твердить “ни за что”, но в итоге все же спросил, зачем ей это нужно. Холли объяснила, что дело в ее подружках – Бекка и Селена уже в пансионе, Джулия ведет такую же кампанию со своими стариками. Они четверо мечтали быть вместе.

Подбросил зажигалку в воздух, ловко поймал.

– Она же умница, моя Холли. Следующие несколько месяцев, в те дни, когда кто-то из подружек заходил в гости, она была сущим ангелом: помогала по дому, без напоминаний делала домашние задания, никогда ни на что не жаловалась и не капризничала, прыг-скок ля-ля-ля. Но если подружки не случалось, она становилась невыносима. Слонялась по дому, как героиня итальянской оперы, с несчастным видом и дрожащими губами, косилась на нас осуждающе; попросишь ее о чем-нибудь, а она в слезы и бросается в свою комнату. Только не надо перевозбуждаться, детектив, все подростки разыгрывают трагедии, и это не приводит к правонарушениям. Но через некоторое время мы с Лив уже с ужасом ждали дней, когда останемся дома втроем. Холли выдрессировала нас, как пару немецких овчарок.

– Упрямая, – буркнул я. – В твою жену, должно быть.

Взгляд искоса.

– Одним упрямством меня не возьмешь. Если бы все было так просто, я бы поддразнивал ее, пока ей не надоест. Но однажды вечером Холли закатила полномасштабный подростковый скандал – даже не помню, по какому поводу, кажется, мы не пустили ее ночевать к Джулии – и прокричала: “Они – единственные на свете люди, которым я могу довериться, они мне как сестры! Из-за вас это единственные сестры, которые у меня вообще могут быть! И вы меня к ним не отпускаете!” Рванула по лестнице к себе, хлопнула дверью и рыдала потом в подушку, как, дескать, несправедливо устроена жизнь.

Долгая затяжка. Вскинув голову, он наблюдал, как дым колечками поднимается вверх и тает в воздухе.

– Но штука в том, что девочка-то была права. Хреново, когда так получается. Семья – это важно. И мы с Лив не позаботились толком, чтобы у Холли она была, не сделали ей братика или сестричку. И если она сумела сама найти себе сестер, кто я такой, чтобы стоять у нее на пути?

Твою ж мать. Я готов был спорить на дюжину пинт, что Фрэнку Мэкки чувство вины знакомо исключительно понаслышке – нечто удобное, чтобы выкручивать руки и выбивать признание из других. Холли завязала его в морской узел.

– И ты решил ее отпустить, – заключил я.

– Мы решили, что в течение одного семестра она может попробовать пожить в пансионе, посмотреть, как оно. А теперь ее оттуда эвакуатором не вытащишь. Мне принципиально не нравится эта идея, и я отчаянно скучаю по нашей маленькой хозяйке, но ты правильно сказал: когда дело касается твоего ребенка, принципы летят в помойку.

Мэкки сунул зажигалку обратно в карман джинсов.

– Ну вот, ты свое получил. Разговор по душам с дядей Фрэнки. Доволен?

Он сказал правду. Может, всю правду, может, не всю, но правду.

– Я ответил на все твои вопросы?

– Один остался. Я не понял, зачем ты мне все это рассказал.

– Я организую внутриведомственное сотрудничество, детектив. Демонстрирую приязнь в профессиональном смысле. – Мэкки бросил окурок под ноги, раздавил одним движением. – В конце концов, – с усмешкой бросил он через плечо, уже открывая дверь, – мы ведь работаем вместе.

Холли сидела все там же; Конвей стояла у окна, руки в карманах, смотрела на сад. Обе молчали. Судя по обстановке, по тому, как обе стремительно обернулись к нам, все это время они напряженно прислушивались друг к другу.

Мэкки сменил дислокацию, не давая нам расслабиться, – сел на стол за спиной Холли и принялся разминать найденный рядом комок пластилина. Я подвинул поближе телефон Селены. Задумчиво повертел по столу пакетик для улик.

– Итак, давай вернемся к телефону. Ты говоришь, что нашла его на полу фойе утром после смерти Криса. Остановимся пока на этом. Ты видела секретный телефон Селены; знала, как он выглядит. И должна была узнать его.

Холли отрицательно качнула головой:

– Я думала, это телефон Элисон. Селена хранила свой под матрасом, как бы он попал в фойе?

– И ты ее даже не спросила?

– Боже упаси. Я же сказала, мне совсем не хотелось обсуждать это с ней. Даже приди мне вдруг в голову такая идея – хотя не припоминаю ничего подобного, – я бы сообразила, что если это телефон Селены, то она бы скорее предпочла достать его из ящика, чем обсуждать, откуда мне известно, что это ее телефон и прочее.

Гладко как по маслу. Никто, даже дитя Фрэнка Мэкки, не смог бы выдумать такую складную историю с ходу, без подготовки. Холли обдумала все детали, сидя в общей гостиной, пока вокруг визжали и скакали. Методично анализируя, что именно нам может быть известно, и формулируя свои ответы.

Немногие невиновные способны на такое. Совсем немногие.

– Разумно, – согласился я. (Мэкки сплющил пластилин и теперь пытался крутить эту лепешку на пальце.) – Но вот в чем загвоздка. Свидетель сообщил нам, что ты вовсе не находила телефон на полу. Он был спрятан у тебя за поясом, завернутый в салфетку.

Холли озадаченно нахмурилась:

– Нет. Ну, в смысле, может, у меня и была салфетка в руках, все же плакали…

– Ты не любила Криса. А ты не из тех людей, кто станет оплакивать того, кто ему совсем не нравился.

– Я и не говорила, что я плакала. Я-то – нет. Наверное, я давала кому-то салфетку, не помню. Но я точно помню, что телефон лежал на полу.

– А я думаю, что ты вытащила телефон Селены из-под матраса и нашла отличный способ избавиться от него. Ящик для потерянных вещей, прекрасный вариант. Сработало. Почти.

Холли открыла было рот, чтобы возразить, но я остановил ее, подняв руку:

– Погоди минутку. Дай мне сначала закончить, а потом скажешь, прав ли я. Ты знала, что мы наверняка будем обыскивать школу. Понимала, что если найдем телефон, то допросим Селену. Ты знала, что такое полицейский допрос, и будем откровенны, есть лучшие способы провести свободное время. Ты не хотела, чтобы Селена прошла через это, особенно когда она и так была травмирована смертью Криса. Поэтому ты выбросила телефон. Похоже на правду?

Я подкидывал ей лазейку – уважительную причину, по которой она могла хотеть избавиться от телефона. Никогда не пользуйтесь лазейками. Они кажутся надежными, как дом родной. И они подводят вас на шаг ближе к тому месту, где нам легче вас поймать.

Мэкки пробормотал, не поднимая глаз от своей игрушки:

– Ты не обязана отвечать.

– Не вижу причин, почему бы тебе не ответить, – возразил я. – Думаешь, мы намерены выдвинуть обвинения против несовершеннолетней за сокрытие предмета, который, возможно, даже не является уликой? У нас есть гораздо более важные заботы. Твой папа может подтвердить, Холли: если дело серьезное, мы с радостью смотрим сквозь пальцы на пустяки. Это пустяк. Но с ним нужно разобраться.

Холли смотрела на меня, а не на отца. Вспоминала – или мне казалось, что вспоминает, – тот момент, когда она увидела во мне понимающего взрослого.

– Селена не убивала Криса, – сказала она. – Это невозможно. И я не сомневалась в ней ни секунды. Она не так устроена. – Прямая спина, прямой взгляд, пытается вколотить эту мысль прямо мне в мозг. – Я понимаю, вы думаете: ага, конечно. Но я не такая наивная. Я знаю, что про большинство людей даже не подозреваешь, на что они способны. Точно знаю.

Кусок пластилина замер в руках Мэкки. Это правда: Холли знала.

– Но с Селеной я уверена. Она никогда не причинила бы Крису никакого вреда. Никогда. Клянусь, это абсолютно невозможно.

– Ты, вероятно, точно так же готова была поклясться, что она не встречалась с Крисом.

Всполох раздражения: я снова терял доверие, плохо.

– Это разве одно и то же? Да бросьте. В любом случае я не думаю, что вам достаточно моих заверений, что не такой она человек. Она физически не могла этого сделать. Я уже говорила, что иногда не могу уснуть. В ту ночь, когда убили Криса, я тоже не спала. Если бы Селена выходила, я заметила бы.

Ложь, но я пропустил ее. Лишь констатировал:

– Итак, ты выбросила телефон.

Холли даже не покраснела, когда рассыпалась версия, которую она так искренне излагала мне еще пять минут назад; глазом не моргнула. Папина дочка.

– Ну да. И что? Если бы вы знали, что ваша подруга может влипнуть в неприятности за то, чего она точно не делала, вы разве не попытались бы выручить ее?

– Конечно, попытался бы. Это совершенно нормально.

– Вот именно. Любой верный друг так поступил бы.

– Ну вот и я.

– Спасибо. Это многое проясняет. Кроме одного. Когда ты забрала телефон из комнаты?

– Что? – Лицо Холли застыло.

– Единственное, что меня смущает. Во сколько обнаружили тело Криса?

– Сразу после семи тридцати утра, – отозвалась Конвей. Тихо, оставаясь в тени. Я действовал правильно.

– А когда состоялось собрание?

– Не помню, – пожала плечами Холли. – Перед обедом. Примерно около полудня?

– У вас с утра были уроки? Или вас сразу отправили по комнатам?

– Уроки были. Ну, типа того. Никто не думал ни о каких занятиях, даже учителя, но мы все равно сидели в классах и делали вид, что учимся.

– Слухи, вероятно, стали распространяться к завтраку, – рассуждал я. – На том этапе вы располагали самой общей информацией: полиция в школе, и только; вы, вероятнее всего, решили, что шум поднялся из-за садовника, который приторговывал наркотиками. Позже, наверное, кто-то заметил машину из морга и догадался, что это означает, пошли разговоры о покойнике, но вы никак не могли знать, кто он. Когда опознали Криса?

– Около половины девятого, – сообщила Конвей. – Маккенне показалось, что мальчик ей знаком, позвонила в Колм выяснить, не пропал ли у них ученик.

Я положил телефон в пакете для улик на ребро, но успел подхватить, когда он начал падать.

– То есть к полудню семья Криса уже была в курсе, но его имя мы не сообщали прессе до тех пор, пока родственники не известят всех, кого это касалось. По радио вы услышать не могли. Первая возможность узнать о случившемся и о жертве – ровно то самое собрание.

– Да. И что?

– Тогда откуда ты могла знать, что из-за телефона у Селены могут быть проблемы, да еще и успеть добыть его до начала собрания?

Холли не задумалась ни на миг.

– Мы все время смотрели в окно, почти не отрываясь, учителя, конечно, запрещали, но куда там. Мы видели людей в форме и парней из экспертной службы, поэтому я сразу поняла, что произошло преступление, а потом мы заметили отца Найалла из Колма – он восемь футов ростом и похож на Волан-де-Морта, носит сутану, так что его ни с кем не спутаешь. Ясно – что-то произошло с мальчиком из Колма. А Крис был единственным, кто, по моим сведениям, шлялся в парке по ночам. И я догадалась, что это он.

Легкое движение бровью. Будто показала мне средний палец.

– Но ты же думала, что они с Селеной расстались. И говоришь, знала, что ночью она не выходила, значит, не подозревала, что они помирились. Что Крису было делать в Килде?

– Он мог встречаться с другой девушкой. Он был не из тех, кто месяцами страдал в одиночестве по утраченной любви. Думаю, и десяти минут не прошло, как они расстались с Селеной, а он уже нашел новую. И опять же он был единственным, кто мог выбраться из Колма ночью. И я не собиралась ждать, пока мы выясним всё наверняка. Сказала, что мне нужно взять кое-что в комнате, не помню уже что, и вытащила телефон из тайника.

– А если бы Селена обнаружила пропажу? Особенно если бы ты ошиблась и Крис в итоге оказался жив-здоров?

– Думаю, как-нибудь разобралась бы с этим.

– Иными словами, ты стремилась лишь защитить подругу.

– Да.

– И как далеко ты готова была зайти в этом стремлении?

Мэкки шевельнулся.

– Чушь какая. Она не может отвечать на такие бессмысленные вопросы, – встрял он.

Конвей выступила из тени:

– Мы допрашиваем ее. А не вас.

– Ну вот вам два допроса по цене одного. Не нравится – ваши проблемы. Никто пока не арестован. Начнете на нас наезжать – и мы свалим.

– Пап, – перебила Холли, – со мной все нормально.

– Я знаю. Только поэтому мы все еще здесь. Детектив Моран, если у вас есть конкретные вопросы, задавайте. Но если вы можете предложить только звонкие фразы из сериала для подростков, давайте закончим.

– Конкретно, Холли, – сказал я. – Селена никому из вас не рассказала, что встречается с Крисом. Почему, как ты думаешь?

– Потому что он нам не нравился, – холодно ответила Холли. – Ну, может, Бекка и ничего – она считала, что Крис нормальный; я же говорю, она совсем еще ребенок. Но мы с Джулией точно начали бы типа: “Ты что, серьезно? Он же полный придурок, считает себя Казановой, да он же, наверное, с тремя девчонками сразу крутит, да ты что вообще?” Селена не любит спорить – особенно с Джулией, потому что Джулия никогда не уступает. Легко могу представить, как Лени такая: “Ладно, расскажу им попозже, когда сама буду уверена, а пока просто попытаюсь им показать, что, может, он и не полный козел, и в итоге все будет хорошо…” Да она до сих пор скрывала бы, если б они не расстались. И конечно, если бы он не погиб.

Что-то меня здесь зацепило. Я не был лучшим другом Селены, уж точно, но все равно: я не забыл, как ее передернуло, когда она вспоминала, как сбегала ночью тайком от близких людей, безмятежно спящих, как врала им. Ей было больно. И Селена не была похожа не человека, который решится на такое без серьезной причины. Выложить правду, а потом с безмятежным взором спокойно ждать, пока Джулия мечет громы и молнии, а Холли закатывает глаза, – запросто. Но не пытаться ловчить, отрезать подруг от важной части своей души только потому, что они не в восторге от ее пассии. Зачем лгать об этом?

– Ты полагаешь, она не рассказала вам, потому что думала, что вы захотите защитить ее?

– Ну, можно и так сказать. Как угодно.

Мэкки все тискал пластилин, вроде маялся от безделья, но исподтишка внимательно наблюдал за мной.

– Но она ошибалась, – продолжал я. – Когда ты узнала обо всем, ты решила, что она вовсе не нуждается в защите, верно?

– А от чего ее защищать? Между ними все было кончено. Хеппи-энд.

– Хеппи-энд, – повторил я. – Вот только потом Крис погиб. А ты так и не рассказала Селене, что в курсе. Почему? Ты видела, что она совершенно раздавлена. Не думала, что именно тогда ей была нужна поддержка? Плечо, в которое можно поплакать, например?

Холли так резко отодвинулась, сжав кулаки, что я подпрыгнул от неожиданности.

– Да блин, я не знала, что ей нужно! Думала, может, она хочет побыть одна, думала, вдруг ляпну что-нибудь и она разозлится на меня, да я только про это и думала все время и не могла ничего придумать! Да, я дерьмо, или как вы там пытаетесь сказать, ладно, я согласна. Довольны? Оставьте меня в покое.

Я снова увидел ту маленькую девочку, которую помнил, запутавшуюся, сбитую с толку, раскрасневшуюся, задерганную. За ее спиной Мэкки прикрыл на миг глаза: к нему она за помощью не пришла. Потом открыл и в упор уставился на меня.

– Ваша дружба – она много значила для тебя. Важно было помочь ей выстоять. Я прав?

– Ну. И что?

– И то, что маленький засранец Крис все изгадил. Вы четверо вели себя не как подруги – черт побери, Холли, согласись. Селена влюблена и ни слова не говорит об этом никому из вас. Ты шпионишь за ней, но ничего не рассказываешь двум остальным. Селену грубо бросает парень, потом ее первую любовь вообще убивают, а вы не желаете хотя бы обнять бедную девочку. Что, так себя ведут настоящие друзья? Правда?

Добрый Полицейский, говорите? Краем глаза я видел, как Конвей развалилась на стуле, якобы расслабленно, но в полной боевой готовности.

– Я и мои подруги – не ваше дело, – отрезала Холли. – Вы о нас ничего не знаете.

– Я знаю, что они – самое важное для тебя. Да ты на говно исходила, лишь бы родители отпустили тебя в пансион, потому что девчонки тоже там живут. Вся твоя жизнь держится на твоих подругах. – Мой голос звучал все жестче и жестче. Я не мог объяснить, в чем тут дело: доказать Конвей, что я не шестерка семейства Мэкки, доказать то же самое самим Мэкки, отомстить Холли за то, что думает, будто может запросто впорхнуть ко мне со своей карточкой и сложить из меня оригами, отомстить за то, что она права? – А потом на сцене появляется Крис, и союз четырех рассыпается на куски. Разваливается, обращается в прах так легко, как будто…

Холли брызгала искрами, как электросварка:

– Неправда! У нас все отлично!

– Если бы кто-то вот так разрушил мою дружбу, я бы люто его возненавидел. Да любой бы возненавидел, кроме разве что ангела Господня. Ты славная девочка, но если за последние несколько лет не переродилась полностью, ты отнюдь не ангел. Так ведь?

– Я никогда и не говорила, что я ангел.

– Так насколько сильно ты ненавидела Криса?

– И-и-и… пауза. Перекур! – воскликнул Мэкки. Он никогда не стеснялся показаться банальным и предсказуемым, особенно если вы не можете ему помешать. – Дурная привычка. – Он одарил нас ослепительной улыбкой, сползая со стола. – Не хочешь подышать свежим воздухом, Стивен, малыш?

– Только что же курили, – буркнула Конвей.

Мэкки приподнял бровь. По положению и званию он был старше нас с Конвей вместе взятых.

– Я хочу побеседовать с детективом Мораном с глазу на глаз, детектив Конвей. Неужели это не ясно?

– Да, я поняла. Вы сможете это сделать через минуту.

Мэкки скатал пластилин в шарик, перебросил его Холли:

– Валяй, малышка. Поиграй чуток. Но только не вылепи ненароком чего-нибудь, шокирующего детектива, она кажется такой невинной. – И мне: – Идешь? – И вышел не оборачиваясь.

Холли шмякнула пластилиновый мячик об стол и злобно раздавила в лепешку.

Я посмотрел на Конвей. Она посмотрела на меня. Я вышел.

Мэкки не стал меня дожидаться. Я видел, как он спускается по лестнице уже на пролет ниже меня, видел, как пересекает холл. В сумеречном освещении и под таким углом он казался зловещим незнакомцем, за которым точно идти не следует, – во всяком случае, не так быстро.

Когда я выбрался на улицу, он уже стоял у стены, сунув руки в карманы. Сигаретой не стал заморачиваться.

– Мне надоели эти игры, – сказал он. – Вы с Конвей вызвали меня вовсе не из уважения к коллеге. Вы пригласили меня, потому что вам нужен официальный представитель несовершеннолетнего. Потому что Холли подозревают в убийстве Кристофера Харпера.

– Если ты предпочитаешь, чтобы мы вернулись в отдел и записали все на видео, мы готовы.

– Если бы я предпочитал находиться в другом месте, мы бы давно уже там сидели. Я хочу только, чтобы вы прекратили канифолить мне мозги.

– Мы полагаем, Холли в некоторой степени замешана в этом деле.

Мэкки смотрел мимо меня, на деревья, окаймлявшие лужайку.

– Я несколько удивлен, что вынужден указывать тебе на это, малыш, но какого черта, хочешь – поиграем. Ты в своих подозрениях описываешь существо настолько тупое, что оно башмак на нужную ногу не наденет. Холли может быть кем угодно, но она точно не тупица.

– Это я знаю.

– Да что ты? Тогда давай уточним, все ли я правильно понял. Согласно твоей теории, Холли совершила убийство и вышла сухой из воды. Парни из Убийств пошуршали тут, ничего не нашли и свалили. А теперь – год спустя, когда все уже похоронили это дело, – Холли приносит тебе карточку. Она умышленно возвращает отдел убийств на место действия. Умышленно оказывается в центре внимания. Умышленно указывает на свидетеля, который может упечь ее за решетку. – Теперь Мэкки обернулся ко мне. Синие глаза горят огнем, готовые испепелить. – Объясни мне, детектив. Растолкуй, какой в этом смысл, если она не больная на всю голову овца? Я что-то упустил? Похоже, ты просто трахаешь мне мозги, чтобы доказать, что ты уже взрослый мальчик, а я тебе больше не начальник. Или будешь с честной физиономией стоять тут и пытаться убедить меня, что в этой истории есть хоть на йоту здравого смысла?

– Я ни на миг не допускаю, что Холли тупица. Я думаю, она использует нас, чтобы мы сделали за нее грязную работу.

– Я весь – одно большое ухо.

– Она нашла карточку, и ей нужно знать, кто это написал. Она сузила круг подозреваемых точно так же, как и мы, но в какой-то момент застряла. Поэтому и выманила нас, чтобы немножко взбаламутить это болото и посмотреть, кто всплывет на поверхность.

Мэкки сделал вид, что обдумывает мои слова.

– Хорошо, мне это нравится. Не слишком, но годится. Она не волнуется, что мы найдем свидетеля и накопаем компромат, нет? Тюрьма кажется мелкой неприятностью?

– Она не думает, что попадет в тюрьму. Это означает, что она уверена: автор карточки не сдаст ее. Либо она знает, что это кто-то из своих, а компания Джоанны Хеффернан замешана постольку поскольку – случайно, и Холли решила выяснить, не владеют ли они какой полезной информацией, раз уж тоже гуляли по ночам. Или ей просто хотелось позабавиться, напугав их до истерики. Либо у нее действительно что-то есть на Хеффернан и компанию.

– Я сказал, она не дура, малыш. Я не говорил, что она долбаный профессор Мориарти.

– Что, разве ты сам действовал бы иначе?

– Я, может, и нет. Но я профессионал. А не наивный подросток, чей опыт общения с криминальным миром состоит в одной злосчастной встрече семь лет назад. Я, конечно, польщен, что ты считаешь меня способным вырастить злого гения, но лучше прибереги толику своего буйного воображения для игры в компьютерную войнушку.

– Холли тоже профессионал. Как и все они. Если я чему и научился за сегодняшний день, так тому, что по сравнению с этими девочками Мориарти – младенец.

Мэкки выслушал меня, чуть склонив голову. Задумался.

– Ладно, – проговорил он. – В этой чудной истории Холли знает, что девочка с карточкой не станет на нее доносить, но все же готова пойти на серьезный риск, лишь бы выяснить, кто она такая. Зачем?

– Поставь себя на ее место, – предложил я. – Задумываешься о том, что будет после школы. Начинаешь понимать, что ты и твои друзья окажетесь в большом мире. И то, что между вами сейчас, оно не навсегда, вы не вечно будете лучшими подружками, которые скорее умрут, чем предадут друг друга. Ты бы захотел оставить свидетеля?

Я ждал затрещины. А он весело фыркнул, совсем натурально.

– Господи, дружище! Теперь она уже серийный убийца? Может, заодно проверишь ее алиби по делу О. Дж. Симпсона?

Я не знал, как объяснить то, что я понял про Холли. Прямо на ее глазах мир становился огромным, обретал плоть. Сны оборачивались реальностью – и наоборот, как рисунок, который из наброска превращается в живописное полотно прямо на глазах. Слова меняют форму, смысл ускользает.

– Нет, не серийный убийца. Просто человек, который не понял, что затеял.

– Она не одна такая. Ты ведь уже отчасти заслужил прозвище – как это называют? – не командного игрока. Я лично не считаю, что это непременно дурное качество, но не все со мной согласны. Еще шаг по этой дорожке, и многие не захотят знаться с тобой. И поверь, дружок: арест ребенка полицейского не считается участием в командной игре. Сделай это, и можешь помахать на прощанье своему шансу в Убийствах или Под Прикрытием. Навсегда.

Он не деликатничал.

– Только в том случае, если я ошибусь, – сказал я.

– Уверен?

– Да. Если мы успешно завершим дело, я буду первым кандидатом в Убийства. Они могут ненавидеть меня всей душой, но свой шанс я использую.

– Чтобы работать там, возможно. До поры до времени. Но не стать одним из них.

Он хорош, этот Мэкки; он мастер. Пальцем прямо в больное место, и нажать покрепче.

– Меня устроит просто работа в отделе. Приятелей у меня и без того достаточно.

– Точно?

– Точно.

– Что ж, – Мэкки глянул на часы, – не стоит заставлять детектива Конвей ждать. Она и так не слишком довольна, что ты вышел поболтать со мной.

– Она не обидится.

– Поди-ка сюда, – поманил меня пальцем Мэкки.

Поколебавшись, я все же приблизился.

Он обхватил ладонью мою шею сзади. Мягко. Ярко-голубые глаза в нескольких дюймах от моих.

– Если ты прав, – сказал он – не угрожал, не пугал, просто сообщил, – я тебя убью.

И похлопал меня по затылку. Улыбнулся. И скрылся в темноте под высокими сводами холла.

Вот тут я и понял: Мэкки решил, что все это – его личный провал, что это он привел Холли к такому финалу. Мэкки мне поверил. Он поверил в вину Холли.

22

Раннее утро понедельника. Автобус, то и дело останавливаясь, потом вновь трогаясь, перемалывает, рыча, пробку. Крису Харперу остается жить три недели и неполных четыре дня.

Джулия сидит на заднем сиденье полупустого верхнего этажа автобуса, обхватив ногами сумку под жутко неудобным углом, на коленях тетрадь с домашним заданием по естествознанию. Все выходные она ломала голову над тем, что делать с Крисом и Селеной. Первым порывом было схватить Селену за грудки – возможно, даже буквально – и спросить, что она, черт побери, себе думает; но интуиция, чувство гораздо более глубокое и сложное, подсказывает, что в тот момент, когда она заговорит об этом вслух – с Селеной, или с Холли, или с Беккой, – все изменится и никогда больше не станет прежним. Ей даже чудится ядовитое зловоние, когда все, чем они дорожат, с ревом поглотит пламя. Так что ни до чего она так и не додумалась, до домашних заданий руки тоже не дошли, и эта неделя начинает гнить с головы. Струи дождя стекают по стеклу, водитель врубил обогрев на миллион градусов, и автобус постепенно покрывается склизкой пленкой конденсата.

Джулия торопливо корябает что-то насчет фотосинтеза, одним глазом в учебник, а другим в тетрадь, где написано практически то же самое, но немного другими словами, когда чувствует, что кто-то стоит в проходе, глядя на нее. Джемма Хардинг.

Джемма живет в четырех домах от остановки автобуса, но каждый понедельник папаша подвозит ее до школы на своем черном “порше”, убивая полчаса на выруливание по узкой школьной дорожке. Расклад нехитрый: “порше” круче остальных машин, любая машина круче автобуса. Если Джемма оказалась в – о ужас! – общественном транспорте, у нее на это есть причина.

Джулия устало закатывает глаза:

– Селена нигде не появлялась с Крисом. Спасибодосвиданья. – И опять утыкается в учебник.

Джемма швыряет свою сумку на соседнее сиденье и устраивается рядом с Джулией. Она промокла, пальто в дождевых каплях.

– В этом автобусе воняет, – морщит она нос.

Так оно и есть: влажные плащи, маринуясь в духоте, источают испарения.

– Ну так выйди, позвони папочке, пускай примчится и спасет тебя из этого кошмара. Вперед.

Джемма, не обращая внимания, говорит:

– А ты в курсе, что Джоанна раньше встречалась с Крисом?

– Да ладно, – приподнимает бровь Джулия. – Можно подумать.

– Точно-точно. Целых два месяца. Почти до самого Рождества.

– Сумей она подцепить Криса Харпера, тату бы себе сделала с этой чудесной новостью через всю физиономию.

– Он не хотел это афишировать. Тут бы Джоанне и заподозрить, что дело нечисто, – че, блин, за дела, да? Но Крис грузил ее, как он типа волнуется, потому что никогда ничего подобного не испытывал, и у него такие глубокие чувства…

Джулия фыркает.

– Ну бред же, да? Не знаю уж, что он там смотрит по телику, но фу, буэ. Я так и сказала Джоанне: если парень хочет скрыть свои отношения с девушкой, то тут одно из двух – либо ты страшная как смертный грех и он тебя стыдится, а Джоанна точно не уродина, либо хочет, чтобы руки были развязаны.

Джулия закрывает учебник, но не убирает его пока.

– И что?

– Ну и Джоанна такая: “Ой, Джемма, ты ужасно циничная, что ты так завелась, ревнуешь или что?” Крис ее убедил, что у них реально великий роман.

Джулия изображает рвотный позыв. Пара мальчишек из Колма оборачиваются с переднего сиденья, улыбаются, начинают болтать громче, подталкивая друг друга плечами. Джемма не улыбается в ответ, не поджимает картинно губы, якобы раздраженная навязчивым вниманием, но одновременно демонстрируя грудь в выгодном ракурсе; нет, напротив, она недовольно закатывает глаза и понижает голос:

– Ну и она уже вообразила, что он любовь всей ее жизни. Несла всякую чушь про то, что однажды она расскажет их детям, как они с Крисом бегали на тайные свидания.

– Какая прелесть, – говорит Джулия. – И что же она не хвастается помолвочным кольцом?

– Она ему не давала, – равнодушно сообщает Джемма, – вот он ее и бросил. Даже не поговорил. Они должны были встретиться в парке вечером, а Крис не пришел и на звонки не отвечал. Она ему раз сто написала, все пыталась выяснить, что случилось, – сначала-то вообще подумала, что бедняжка попал в больницу, в этом роде. А дня через два мы сидели в “Корте”, он прошел мимо и просто отвернулся.

Джулия тут же воображает лицо Джоанны в этот момент, но решает посмаковать картинку чуть позже.

– Вот говнюк.

– Ну да, правда ведь?

– А чего это она ему не дала?

Джоанна не производила впечатления барышни, которая намерена хранить невинность до свадьбы.

– Да она собиралась. Она же не дура фригидная, и вообще. Просто хотела немножко потянуть время, чтобы он не подумал, что она доступная шлюха, все такое, хотела заставить его помучиться слегка, чтоб сильнее привязать, что ли. Она даже все спланировала, ждала только, чтобы чья-нибудь квартира на выходных освободилась, – она же не собиралась трахаться с ним на Поле, как гопники. Но Крису ничего не сказала, хотела, чтобы он типа страдал. А ему надоело ждать, вот он ее и бросил.

– То есть суть проблемы я поняла, – говорит Джулия. – Джоанна по уши втрескалась в Криса, считает его своей собственностью, и все остальные должны отвалить. Я что-то упустила?

– Вообще-то да, – невесело замечает Джемма.

И молчит, пока Джулия с усталым вздохом не спрашивает:

– И что же именно?

– Джоанна сильная.

– Джоанна стерва.

– Пусть так, – пожимает плечами Джемма. – Но она не какая-нибудь размазня. А от истории с Крисом у нее совсем крыша поехала. Она целую неделю не могла выйти из комнаты, даже соврала, что заболела.

Джулия вспоминает этот случай. Она тогда прикидывала, не пустить ли слух, что у Джоанны всю рожу обсыпало здоровенными гнойными фурункулами, но не стала заморачиваться.

– А она что, плакала?

– Да остановиться не могла, рыдала день и ночь. Страшная стала, жуть, не хотела, чтобы ее такой видели, плюс боялась, что разревется посреди урока и все сразу догадаются. Но больше всего переживала, что если встретит Криса или кого-то из его приятелей, то умрет от стыда. Все твердила, мол, “я больше никогда не смогу показаться на людях, попрошу родителей, чтобы перевели меня в другую школу, в Лондон или еще дальше”. Я неделю пыталась ей вправить мозги, убедить, что она должна выйти и встретиться с ним, но вести себя так, будто вообще не помнит, кто он такой и как его зовут, иначе он догадается, как она расстроена, и будет считать ее ничтожеством. Парни, они такие. Если влюбишься в них сильнее, чем они в тебя, они тебя за это презирают.

Джулия сейчас многое бы отдала за возможность заехать в зубы Крису Харперу. Не потому что он оскорбил бедняжку Джоанну, ранив ее драгоценные чувства, по мнению Джулии, это как раз было единственным светлым пятном в мерзости всей ситуации; а потому что страсти кипят вокруг такого жалкого куска дерьма. Бедная Селена, которая сама разрушает собственный мир, выражение лица Финна тогда, на Поле, – и все это из-за какого-то гнусного козла, у которого в башке сроду не было ни одной мысли, кроме ХОЧУ ТРАХАТЬСЯ.

– Ну а мне какое дело? – спрашивает она.

– Такое, что Селена вовсе не сильная.

– Сильнее, чем ты думаешь.

– Правда? Достаточно сильная, чтобы когда Крис и с ней выкинет такой же номер, вообще не переживать? А он обязательно так поступит. Наверняка он впаривает ей такую же хрень про любовь-морковь, как и Джоанне, и уж если Джо купилась, Селена купится непременно. Недели через две она будет уверена, что они вот-вот поженятся. И даже если она ему дает…

– Не дает.

Джемма скептически усмехается. Джулия твердо повторяет:

– Она с ним не трахается. И не потому что фригидная.

– Ладно, – соглашается Джемма. – Трахается она с ним или нет, рано или поздно он ее бросит. Сотрет ее телефон и будет вести себя так, будто ее вообще не существует. И каково будет Селене? Особенно если она услышит, как Джо рассуждает насчет того, почему ее бросили. Ты же понимаешь, уж Джоанна сумеет придумать кое-что позабористее. Думаешь, Селена уже через неделю придет в норму? Или ей грозит настоящее нервное расстройство?

Джулия молчит.

– Селена уже и так… – продолжает Джемма. – В смысле, я ничего такого не хочу сказать, но давай по-честному, ей ведь много не надо, чтобы окончательно съехать с катушек.

– Я порылась в телефоне Селены, – говорит Джулия. – Нет там никаких звонков от Криса. И вообще ничего, что могло бы быть от него.

– Конечно, нет, – фыркает Джемма. – Когда он с Джоанной встречался, он дал ей секретный телефон, специально для переписки с ним. Видела новый телефончик Элисон? Розовый такой? Вот это он и есть, Джоанна заставила Элисон выкупить его, после того как у них с Крисом все закончилось. Не помню точно, что он ей наплел, но типа чтобы родители, или монашки, или кто-то из нас не залез в ее телефон и не раскрыл их тайну. И велел ей телефон прятать.

Но Джоанна, разумеется, первым делом продемонстрировала свой секретный телефон всем подружкам. Не просто гнусный козел; гнусный и вонючий, как свинячье дерьмо, ублюдочный козел.

– Так что, держу пари, у Селены тоже где-то припрятан особый суперсекретный телефон.

– Бог мой, – вздыхает Джулия. – Сколько же у него карманных денег?

– Сколько захочет. Я слыхала, – короткая усмешка, но не говорит, где она об этом слыхала, – у него тоже есть специальный телефон – для девиц, с которыми он путается. Знаешь, как остальные парни его называют? Особый пиздофон Криса.

Вот именно из-за такой гнуси они и давали свою клятву. Джулия готова прямо сейчас схватить ракетку для настольного тенниса и вколотить немножко разума в голову Селены.

– Какой красавчик.

– А то. Тебе надо бы разобраться с этим делом поскорее, пока Селена не успела влюбиться в него всерьез.

– Если она действительно с ним встречается, – поразмыслив, отвечает Джулия, – то да. Похоже, мне придется вмешаться.

Они сидят молча и как-то странно по-товарищески. Автобус подпрыгивает на выбоинах.

– Я совсем не знакома с Крисом, – нарушает молчание Джулия. – Никогда даже толком не разговаривала с ним. Если бы ты хотела вынудить его поскорее бросить кого-нибудь, как бы ты действовала?

– Флаг тебе в руки. Крис… – Джемма показывает жестом – строго вперед, не сворачивая: упертый. – Он знает, чего хочет, и идет к цели. Про него даже не думай. Сосредоточься на Селене, заставь ее бросить Криса. Не наоборот.

– Селена не встречается с ним. Не забывай. Я сказала – если. Чисто для смеха. Если повлиять на девушку невозможно, с какого конца ты бы подкатилась к Крису?

Джемма достает из сумки с вещами зеркальце и розовый блеск для губ, неторопливо подкрашивается, словно сам процесс помогает ей думать.

– Джоанна велела мне сказать ему, что у Селены гонорея. Может, и сработает.

Джулия передумала: к добру или не к добру, она жалеет, что Джоанна с Крисом не остались парой. Идеально ведь подходят друг другу.

– Валяй, скажи, – говорит она Джемме. – А я скажу отцу Холли, что ты покупаешь у садовника амфетамин, чтобы похудеть.

– Да пожалуйста. – Джемма, пожевав губами, рассматривает результат в зеркале. – Ты что, правда думаешь, что Селена с ним не трахается?

– Именно так. И не собирается.

– Ну ладно. – Джемма деловито завинчивает тюбик с блеском, бросает его обратно в сумку. – Можешь попробовать сообщить ему об этом. Он тебе, скорее всего, не поверит, потому что считает себя настолько неотразимым, что отказать ему может только сумасшедшая. Но если сумеешь его убедить, он бросит Селену ради первой же девицы, которая ему даст. Сразу.

– Так чего же Джоанна не воспользовалась таким простым способом? Сказала бы, что жаждет его роскошного сексуального тела, но только если он порвет с Селеной?

– Я предлагала. Но она сказала – нет, у него был шанс, и он его упустил.

Иными словами, Джоанна боится, что Крис ее просто пошлет.

– Ну а ты, верный оруженосец, не хочешь взять на себя грязную работу?

Джемма улыбается, медленно и томно, но качает головой:

– Не-а.

– Он что, тебе не нравится? И объяснять ничего не надо.

– Он няшка, ага. Но нет, ни за что. Джоанну удар бы хватил.

– Если ты так ее боишься, зачем тусуешься с ней? – внезапно спрашивает Джулия.

Джемма внимательно изучает себя в зеркале, кончиком пальца убирает едва заметное пятнышко.

– Я ее не боюсь. Просто не хочу ее злить.

– Она очень разозлится, если узнает, что ты рассказала мне, как ее бросил Крис.

– Это да. Так что лучше бы ей не узнать. Естественно.

Джулия разворачивается к Джемме и спрашивает, глядя той прямо в глаза:

– Тогда зачем ты мне все это рассказала? Не похоже, чтобы ты переживала по поводу разбитого сердца Селены.

– В общем, нет.

– И?

– Потому что он мудак. Может, ты и права и Джоанна законченная стерва, но она моя подруга. И ты не видела, в каком она была состоянии. – Джемма захлопывает наконец зеркальце. – Мы уже начали распускать слухи, что она его бросила, потому что он хотел, чтобы она меняла ему подгузники…

– Фууу… – Джулия потрясена.

– Такое бывает, – дернула плечом Джемма. – Есть мужики, которым это нравится. Но не вышло, никто не поверил. Наверное, надо было сказать, что у него вообще не стоит, или что у него крошечный член, или что-то еще в таком роде.

– И теперь, – догадывается Джулия, – раз вы не смогли опустить его сами, вы хотите, чтобы это сделала я. Я заставляю Селену его бросить, а вы всем растреплете, что великолепного Криса бортанули, и опозорите его так же, как он опозорил Джоанну.

– Типа того, – невозмутимо соглашается Джемма. – Ага.

– О’кей. Годится. Я заставлю их разбежаться. Быстро. – Она сама не представляет, каким образом. – Но ты мне гарантируешь, что ни Джоанна, ни остальные ни словом не обмолвятся, что Крис встречался с Селеной. Если хотите его опозорить, можете рассказывать, что Джоанна его послала, да что угодно. Но Селену не впутывать. Никогда. Никаких идиотских историй про гонорею, ничего вообще. Идет?

Джемма думает.

– Или я намекну Джоанне, – напоминает Джулия, – что ты рассказала мне, как она уже собралась замуж за Криса и придумала имена их общим детишкам.

Джемма меняется в лице.

– О’кей. Договорились.

– Отлично, – кивает Джулия и размышляет, можно ли надеяться, что Джемма останется в автобусе до самой школы, пусть даже молча сидя рядом, несокрушимая, непоколебимая, благоухающая блеском для губ.

Автобус подруливает к остановке и вздрагивает под напором юных ног, врывающихся в салон. Высокие девчоночьи голоса, “ой, мамочки, но ты же так не сказала, ты не…”

– Увидимся. – Джемма встает, поднимает на плечо тяжелую сумку. Парни впереди замечают, что она встала, и оживляются. Кокетливо качнув бедром, Джемма направляется к ним, но напоследок успевает улыбнуться Джулии и даже чуть приподнимает руку, прощаясь.

23

В мастерской похолодало. Конвей придвинула стул поближе к моему. Злой Полицейский на месте.

Она не обернулась при нашем появлении. Как и Холли, которая продолжала выдавливать ногтями какой-то узор на пластилиновом шарике, размышляя о своем. Обе больше не прислушивались к молчанию друг друга, это время прошло; теперь они проверяли броню, перебирали амуницию, готовясь к нашему возвращению. Проволочная школа мерцала холодными искрами в вечернем свете. Луна, стоявшая высоко, глядела на нас в окно.

Мэкки опять обосновался на столе. Я дергался на каждое его движение и не мог думать ни о чем, кроме: чего он ждет? что намерен предпринять? Судя по его взгляду, холодному и насмешливому, Мэкки все прекрасно понимал.

Я уселся рядом с Конвей, она посмотрела мне в глаза. На старт. Внимание. Марш.

Она не стала возвращаться к тому, на чем мы остановились, – насколько сильно Холли ненавидела Криса. Нет смысла: Мэкки разрушил нужное состояние, ловко и безупречно. Вместо этого Конвей сказала:

– Ты права: мы сузили круг подозреваемых до вас восьмерых. Одна из оставшихся семи знает, кто убил Криса.

Холли перекатывала пластилиновый комок по столу из руки в руку.

– Ну да. Или, по крайней мере, говорит, что знает.

– И что ты чувствуешь по этому поводу?

Удивленный взгляд:

– Что я чувствую? Здесь что, психологическая консультация? Хотите, чтобы я нарисовала цветными карандашами картинку о своих чувствах?

– Ты встревожена?

– Если бы я была встревожена, я не принесла бы вам эту карточку. Господи.

Слишком развязно. Холли переигрывала.

Утром, с этой карточкой, она была взрослой серьезной девушкой. С тех пор что-то произошло.

– Это только доказывает, что утром ты не была встревожена. А сейчас? – спросил я.

– А что такого сейчас?

– Например, что одной из твоих подруг известно нечто, что может создать для нее угрозу, – объяснила Конвей. – Либо что кто-то обладает информацией, которую для тебя нежелательно сообщать полиции.

Холли подняла руки, протестуя:

– О господи, ну послушайте. Никто в школе не знает, что случилось с Крисом. Джоанна вывесила эту фигню, чтобы привлечь к себе внимание. О’кей?

– Тогда почему ты не сказала ничего подобного детективу Морану, когда принесла ему карточку? – удивилась Конвей. – “Так, мол, и так, вот карточка, и, кстати, это полная фигня, потому что ее прикрепила на доску Джоанна Хеффернан”. Или с того момента произошло что-то, заставившее тебя вписать Джоанну в эту прекрасную историю?

– Джоанна вечно пытается втравить нас в какое-нибудь дерьмо, вот что произошло. Когда вы явились в школу, она перепугалась насмерть – не ожидала, наверное, настоящей полиции, она же полная идиотка. Весь день пыталась перевести стрелки на нас, чтобы вы не догадались, что она натворила, и чтобы не влипнуть в неприятности, потому что напрасно потревожила государственных служащих. С чего бы ей все это затевать, если не хотела что-то скрыть?

– Если она хотела заставить нас обратить внимание на вашу компанию, ей это прекрасно удалось, – заметила Конвей.

– Ну разумеется. Иначе я здесь не сидела бы. А вам не приходило в голову, что она просто может быть патологической лгуньей?

– Я бы сказала, что так и есть. Но мы же не верим ей на слово. К примеру, история про то, что Селена встречалась с Крисом, – когда нам сообщила о ней Джоанна, мы не особенно заинтересовались. Но потом она показала видео. Их двоих вместе.

Легкая тень скользнула по лицу. Не удивилась.

Именно благодаря этому видео Холли и узнала про Криса и Селену.

– Извращенка, – невозмутимо произнесла она. – Совершенно не удивлена.

Конвей задала вопрос, а я почти физически ощутил, как синхронно работают наши мозги:

– Она показывала тебе эту запись?

Возмущенное фырканье.

– Ну нет. Мы с Джоанной не общаемся и не обмениваемся информацией.

– Я не имела в виду общение, – покачала головой Конвей, – речь идет о шантаже.

– Например?

– Джоанна встречалась с Крисом некоторое время. До того, как он увлекся Селеной.

– Неужели? – изумилась Холли. – Как жаль, что у них ничего не вышло.

И это ее тоже не удивило.

– Полагаешь, Джоанна была довольна, когда ее бросили ради Селены? – спросил я.

– Вряд ли. Надеюсь, у нее случился микроинсульт.

– Почти, – хмыкнула Конвей. – Ты знаешь Джоанну лучше, чем я. Как полагаешь, она была достаточно взбешена, чтобы желать Крису смерти?

– О да. Определенно. Можно, я теперь пойду, а вы займетесь Джоанной?

– Штука в том, – сказал я, – что мы уверены, Джоанна не убивала Криса. Мы хотим выяснить, не нашла ли она кого-нибудь, кто сделал это вместо нее.

– Орла, – тут же откликнулась Холли. – Для любой грязной работы у Джоанны есть Орла.

– Нет, – возразила Конвей. – У нас есть серьезные основания считать, что это кто-то из вас четверых.

Мэкки пока молчал, но не отрывал глаз от Конвей. Холли замерла. Больше никаких забав с пластилином, все. Она поняла: мы добрались до самой сути.

– Какие это основания? – осторожно спросила она.

– Чуть позже мы к этому перейдем. Мы полагаем, что Джоанна продемонстрировала то видео одной из вас. И сказала: “Избавьтесь от Криса, или я пойду к Маккенне, и всех вас вышвырнут из школы”.

Конвей подалась вперед, поддерживая ритм беседы. Я чуть отодвинулся, спрятавшись за блокнотом. Пускай она сама.

– И мы сразу бросились: “Ой, конечно, все, что пожелаешь”? – возмутилась Холли. – Вы серьезно, что ли? Если бы мы так боялись, что нас выгонят из школы, мы, во-первых, ни за что не стали бы гулять по ночам. Сидели бы в комнате, как пай-девочки.

– Не только потому, что боялись быть исключенными. Джоанна неплохой психолог. Она выбрала того, кто готов на многое ради подруги, кто уже осознал, какую опасность несет с собой Крис, уже возненавидел его до глубины души…

Конвей загибала один палец за другим, неумолимо.

– Я не дура, – резко бросила Холли. – Пап, отвяжись, я хочу сказать! Если бы я собиралась кого-то убить, а я не собиралась, я ни при каких условиях не стала бы ничего планировать в сговоре с Джоанной Хеффернан. Чтобы до конца жизни эта сука стояла надо мной с занесенным мечом? Я что, похожа на умалишенную? Ни за что, черт побери. Независимо от того, что там за дерьмо она сняла на видео.

– Следи за языком, – лениво напомнил Мэкки. Глаза все еще грозно поблескивали, но уголок рта уже весело дергался. Его ребенка так просто не собьешь.

– Да ладно. И кстати, пока вы не начали говорить, что, мол, тогда это могла быть Джулия, или Селена, или Бекка, – нет, все сказанное относится в равной степени и к ним. Мы что, каким-то образом заставили вас думать, что мы величайшие идиотки на свете? Или как?

Конвей не прерывала Холли, позволяя высказаться до конца. Вмешался Мэкки:

– К слову, раз уж мы об этом заговорили, можете ко мне не прислушиваться, воля ваша, но вы и эту Джоанну представляете какой-то совсем уж идиоткой. Она организует заказное убийство и обращается к дочке копа? Которая, скорее всего, отправит ее прямиком за решетку? Холли, эта Джоанна, она в последнее время головой не ударялась?

– Нет. Она сука, но не дура.

Мэкки выразительно раскрыл ладони: ну вот видите.

– Шантаж – не единственная версия, – сказала Конвей. – Существует множество других возможностей.

Она подождала, пока Холли недоуменно закатит глаза:

– Например?

– Ты рассказывала детективу Морану, что когда узнала, что происходит с Селеной, просто зарыла голову в песок и надеялась, что все само рассосется. Меня это чертовски озадачило. Ты не похожа на бесхребетную мямлю. Или ты все-таки размазня?

– Нет. Я просто не знала, что делать. Уж простите, я не гений.

Я уже пробовал подступиться к Холли с этого боку; Конвей рассчитывала на второй заход. Мэкки бдил.

– Но ты и не идиотка, как сама сказала. Ты не впала бы в ступор только оттого, что пришлось действовать в одиночку. Ты же не ребенок. Или как? – Сработало. Холли скрестила руки и постепенно завязывалась в тугой узел. – Думаю, ты рассказала Селене, что тебе известно про Криса. Думаю, она сказала тебе, что намерена вернуться к нему. И ты, думаю, решила: ни за что, черт возьми. Сумела заполучить телефон Селены, написала Крису записку с предложением встретиться. Ты, наверное, просто хотела, чтобы он отстал от Селены, да?

Холли уставилась в окно.

– Как ты собиралась убедить его? Ты сказала, что Крис тебя недолюбливал, потому что ты не поддавалась на его флирт. И ты предложила сделку: оставь Селену в покое, и я позабочусь, чтобы ты внакладе не остался?

Она чуть не вскочила со стула:

– Да я лучше согласилась бы с себя кожу живьем содрать, чем иметь дело с Крисом Харпером. Да вы что!

Мэкки промолчал. Холли на него даже не покосилась, а ведь если бы у них с Крисом что-то было, она бы непременно смутилась: разговаривать о своей сексуальной жизни в присутствии отца, это надо иметь железные нервы. Холли говорила правду: она не путалась с Крисом.

– Тогда с чем ты к нему подошла? – спросила Конвей.

Холли закусила губу, злясь на себя: попалась. Опять отвернулась, по новой ушла в несознанку.

– Во всяком случае, ты предприняла несколько попыток, и это не сработало. В конце концов ты назначила еще одну встречу. На шестнадцатое мая.

Холли сильнее прикусила губу, чтобы не заговорить. Мэкки не шевелился, но весь был как взведенный арбалет.

– На этот раз ты не планировала бесед и уговоров. Ты пришла пораньше, подготовила оружие, и когда появился Крис…

Холли резко развернулась к Конвей:

– Вы что, совсем дура? Я не убивала Криса. Мы можем торчать тут всю ночь, и вы можете выдумать еще четыре миллиона причин, по которым я могла бы его убить, но я все равно этого не делала. Вы что, всерьез надеетесь, что я в итоге запутаюсь в показаниях и выдам что-то типа: “О господи, знаете, возможно, я действительно взобралась на дерево и сбросила ему на голову рояль, потому что терпеть не могла его идиотскую прическу”?

– Отлично сказано, – ухмыльнулся Мэкки.

Холли и Конвей не слышали его, поглощенные друг другом.

– Если это сделала не ты, – сказала Конвей, – тогда ты знаешь, кто это сделал. Зачем ты спрятала телефон?

– Я же сказала. Я не хотела, чтобы у Селены…

– Ты сказала, что она порвала с Крисом за несколько недель до его гибели. Телефон мог это доказать. Чем он был опасен?

– Я не сказала, что он был опасен. Я сказала, что вы бы начали ей надоедать.

– Ты дочь полицейского, ты прекрасно знаешь, чем грозит сокрытие улик в деле об убийстве, но идешь на это, чтобы уберечь подругу от надоедания? Нет. Не верю. – Холли попыталась что-то сказать, но Конвей повысила голос: – Одна из вас переписывалась с Крисом по этому телефону, уже после того как они с Селеной расстались. Назначала ему свидания. Одна из вас назначила ему встречу в ту ночь, когда его убили. И вот это уже серьезное основание для обвинения, верно? Именно это ты и хотела скрыть.

– Стоп, стоп, стоп… – вскинул руку Мэкки. – Давайте-ка здесь остановимся. Вот это и есть ваша улика? Сообщения, отправленные с чужого телефона?

Конвей продолжала, обращаясь к Холли:

– Со спрятанного телефона, к которому ты имела доступ. Ты, и никто иной, за исключением Селены, а мы убеждены, что Селена не отправляла этих сообщений.

Мэкки возразил:

– Телефон был спрятан в комнате, где живут четыре девушки. Сообщения что, написаны почерком Холли? На них ее отпечатки пальцев?

До меня наконец дошло, зачем Мэкки поведал мне трогательную историю о том, как страстно Холли стремилась в пансион. Он убеждал меня, насколько сильно она любит своих подруг. Что бы мы из нее ни вытянули, он легко покроет: Холли защищает друзей. Докажи, что нет.

С Мэкки ни в чем нельзя быть уверенным. Но в одном я точно убежден: он не задумываясь швырнет под автобус невинное шестнадцатилетнее дитя, если это спасет его дочь.

И уж стопроцентно, к бабке не ходи: швырнет куда угодно меня и Конвей.

Конвей, не обращая внимания на Мэкки, продолжала беседу с Холли:

– Ты единственная понимала, что телефон должен исчезнуть. Никто больше, только ты. А ведь кто-то удалил все сообщения, в которых назначены свидания; ты не могла знать об их существовании, если не ты сама их отправляла.

– Или ей кто-то рассказал, – встрял Мэкки. – Или она догадалась, или слишком близко к сердцу приняла трагическую новость и сорвалась – так ведь не бывает, чтобы девочка-подросток перенервничала и сорвалась, а?

Тут Конвей все же обернулась к нему:

– Беседу с вами мы уже закончили. Если вы ответите еще хоть на один вопрос вместо вашей дочери, мы вынуждены будем найти другого официального представителя.

Мэкки выдержал паузу. Глаза вспыхнули, поливая ее яростью, даже меня рикошетом задело; Конвей либо не заметила, либо ей было безразлично. Спокойно ждала, пока он угомонится и ответит.

– Сдается мне, – сказал он, вставая, – что нам с вами надо немного проветриться. Я выйду покурить. Надеюсь, вы присоединитесь ко мне.

– Я не курю.

– Я не ищу возможности отчитать вас за непочтительный тон, детектив. Это я могу сделать, не сходя с места. Просто полагаю, что свежий воздух и глубокое дыхание помогут нам обоим, позволят вернуться к разумному началу. А потом, обещаю, не отвечу ни на один вопрос за Холли. Ну как?

Я занервничал. Не мог объяснить как и что, но печенкой чуял – опасность. Конвей посмотрела на меня; я подумал, как мог громко: осторожно. Она перевела взгляд на Мэкки – улыбающегося открыто, искренне, лишь самую малость придурковато.

– Курите побыстрее.

– Как скажете, босс.

Я проводил их до двери и в ответ на вопросительный взгляд Мэкки сказал:

– Подожду здесь.

Ухмылка прямым текстом говорила: славный мальчик, смотри берегись страшной маленькой девочки. Я не купился. Он догнал Конвей, их шаги зазвучали в унисон. Шагали плечом к плечу, как настоящие партнеры.

Холли до них не было дела. Она оставалась напряженной, как взведенная пружина, суровая морщина залегла между бровей.

– Вы что, правда думаете, что я убила Криса?

– А что бы ты думала на моем месте? – Я все так же стоял в дверях.

– Я надеюсь, что была бы достаточно толковым профессионалом, чтобы понимать, когда человек не убийца. Боже правый.

Адреналин бушевал в ее крови, тронь – и электрическим разрядом отшвырнет через всю комнату.

– Ты что-то скрываешь, – сказал я. – Это все, что я знаю. Я не настолько хорош в телепатии, чтобы догадаться, что именно. Ты должна сама рассказать.

Не разобрал, что там, в ее глазах, – кажется, презрение. Она резким движением затянула резинку на волосах, туго, даже больно, наверное. Оттолкнула стул и подошла к модели школы. Отмотала от катушки кусочек медной проволоки и щелк! откусила специальными маленькими щипчиками.

Прислонившись бедром к столу, вытащила пинцет, ловко обернула проволочку вокруг кончика карандаша, поправила неровно закрученную спираль, нацелилась на крошечную спальню. Пальцы двигались словно в танце, подхватывали, удерживали, кружились, сплетались, творя заклинания. Ритм и сосредоточенность успокоили ее, морщины на лбу разгладились. И я успокаивался вместе с ней, отчасти даже позабыв, что должен быть настороже, опасаясь манипуляций Мэкки.

Закончив работу, Холли протянула мне карандаш. На нем была надета шляпка, широкополая, как раз на кончик пальца, украшена проволочной же розой.

– Великолепно, – потрясенно выдохнул я.

Холли улыбнулась отрешенной улыбкой – скорее шляпке, чем мне. Повертела ее немножко.

– Лучше бы я не приносила вам эту чертову карточку, – сказала она. Не злобно, не выискивая повода врезать мне по яйцам, нет. Дело зашло слишком далеко, не до глупостей.

– Почему? – спросил я. – Ты же знала, что поднимется шум; ты была готова к этому. Что изменилось?

– Мне нельзя с вами разговаривать, пока отец не вернется. – Она сняла шляпку с карандаша, просунула между проволочек и уронила на крошечный столбик кровати. Потом вернулась на свой стул. Натянула рукава худи на кисти рук и уставилась на луну.

Быстрые шаги по лестнице: из тени коридора выступила Конвей. От нее веяло сумеречной прохладой.

– Мэкки задержался еще покурить, – сообщила она мне. – На случай, если следующей возможности придется долго ждать, как он сказал. Говорит, можешь присоединиться к нему, если хочешь. Сходи; он явно не собирается возвращаться, пока ты не перекуришь с ним.

Она отводила глаза. У меня появилось необъяснимое нехорошее предчувствие. Я помедлил, пытаясь разобраться в выражении ее лица, но в результате насторожилась Холли, и взгляд ее тревожно заметался между мной и Конвей. Я вышел.

Контуры деревьев резким росчерком выделялись на фоне синего неба. Я впервые видел парк в таком освещении, но он все равно казался знакомым и привычным. И вообще я уже ощущал себя в школе так, словно нахожусь здесь давным-давно, словно это мое место.

Мэкки стоял, привалившись к стене. Помахал мне сигаретой – мол, вот видишь, мне это действительно нужно было!

– Что ж, – начал он. – Интересную стратегию ты тут выработал, малыш Стивен. Кто-то, может, скажет, чистый идиотизм, но я готов оправдать тебя за недостатком улик.

– Какую стратегию?

Удивленный взгляд, глазам своим не верит.

– Эй, помнишь меня? Мы ведь уже встречались. Мы работали вместе. Твое ой-как-что-где-я-глупый-малыш тут не прокатит.

– О какой стратегии ты толкуешь?

Мэкки вздохнул.

– Ну что ж. Поиграем. Снюхался, значит, с Антуанеттой Конвей. Я хочу знать: каков твой план?

– Нет никакого плана. Я получил шанс поработать с убийством и воспользовался им.

– Надеюсь, малыш, что ты просто прикидываешься простаком. Что тебе известно о Конвей?

– Она отличный спец. Много работает. Быстро продвигается по службе.

Он ждал. Когда понял, что я больше ничего не скажу, уточнил:

– Это все? Все, что ты знаешь?

Я пожал плечами. Прошло семь лет, но под взглядом Мэкки я все еще ежился, все еще чувствовал себя сопляком, плавающим на устном экзамене.

– Вплоть до сегодняшнего дня я не то чтобы много думал о ней.

– Но есть же слухи, сплетни. Или ты выше этого?

– Не выше. Просто никогда ничего не слыхал насчет Конвей.

Мэкки тяжело вздохнул, взъерошил волосы, покачал головой:

– Малыш. Стивен. – Голос стал совсем ласковым. – В этом бизнесе тебе нужны друзья. Обязательно. Иначе долго не продержишься.

– Я уже давно держусь. И у меня есть друзья.

– Я не об этом. Тебе нужны настоящие друзья, малыш. Друзья, которые прикроют твою задницу. Которые сообщат то, что тебе нужно знать. Которые не позволят тебе врезаться в вихрь разнообразного дерьма, не предупредив об опасности.

– Типа тебя?

– Ну, пока что я делал для тебя все, что мог. Разве нет?

– Я сказал спасибо.

– И хочется думать, это было искренне. Но не знаю, Стивен. Что-то я не чувствую флюидов любви.

– Если ты мой верный друг, – предложил я, – так валяй, расскажи, что я должен знать про Конвей.

Мэкки опять оперся на стену. Сигарета забыта, она свою задачу выполнила.

– Конвей – прокаженная, парень. Она не говорила?

– Как-то случая не было. – Я не стал допытываться, что он имеет в виду. И так расскажет.

– Но она и не нытик. Полагаю, это единственный плюс. – Он стряхнул пепел. – Ты же не идиот. Должен догадываться, что Конвей никогда не станет Мисс Конгениальность. И ты не против оказаться с ней в команде?

– Я же сказал, мне не нужны новые друзья.

– Я не о социальных связях. Вот смотри, про Конвей: в свою первую неделю в отделе она наклонилась, записывая что-то на доске, а этот идиот Рош шлепнул ее по заднице. Конвей обернулась, схватила его за руку и заломила ему палец, пока у бедняги глаза из орбит не полезли. Сказала, что в следующий раз сломает. Рош обозвал ее сукой. Конвей нажала чуть сильнее, Рош заорал, Конвей отпустила его и вернулась к доске.

– Легко могу представить, как прокаженным после этого стал Рош. Но не Конвей.

Мэкки громко расхохотался.

– Я соскучился по тебе, малыш. Правда соскучился. Я и забыл, какой ты милый. Ты прав: в идеальном отделе так и случилось бы. И даже в кое-каких из наших отделов в другие годы – вполне. Но прямо сейчас отдел убийств не самое приятное место. Они неплохие парни, в основном, по-своему, но немножко такие регби-клуб, особая каста, немножко грубоватые бугаи. Если бы Конвей отшутилась, или поржала вместе с ними, или в следующий раз сама ухватила Роша за задницу, все было бы в порядке. Если б она хотя бы попыталась вписаться в команду. Но она этого не сделала, и теперь весь отдел считает ее спесивой крутой сукой без чувства юмора.

– Как у них там славно. В смысле – не советуешь туда лезть?

– Я не говорю, что я их одобряю, – развел он руками. – Просто сообщаю факты. Не то чтобы тебе это нужно. И я, разумеется, не защищаю нахала и не считаю, что жертва сама виновата, это очевидно, но давай по-честному: вот ты завтра входишь в отдел, кто-то обзывает тебя рыжим гопником и предлагает проваливать обратно в свои трущобы. Ты что, сломаешь ему палец? Или подыграешь: засмеешься, назовешь его кикиморой болотной и отправишь обратно трахать овец на пустоши, да что угодно придумаешь, чтобы разрядить ситуацию? Скажи, только честно.

Он вперил в меня свои странно поблекшие в вечернем свете глаза. Я не выдержал, отвел взгляд.

– Я бы подыграл.

– Вот именно. И не говори так, будто это дурно, малыш. Я бы поступил ровно так же. Это нормально, на этом мир держится. Жизнь – это всегда немножко игра. А когда вот такая Конвей решает, что не будет играть в эту игру, вот тогда все становится дерьмово.

Я услышал Джоанну: Они ведут себя так, как будто могут делать что хотят. Но так не бывает. Интересно, что думает Мэкки насчет Холли и ее подруг, которые запросто показывают всему миру средний палец.

– Их шеф совсем не идиот. Когда атмосфера в отделе стала невыносимой, он наконец заметил. Собрал людей, спросил, в чем дело; они, натурально, словно воды в рот набрали, уверяли, что все у них прекрасно и все они лучшие друзья. Прямо не отдел убийств, а детский сад – никто не хочет быть ябедой. Шеф им не поверил, но понял, что правды все равно не добьется. Однако вычислил, что дела пошли наперекосяк, когда в отделе появилась Конвей. Сложил два и два и нашел источник проблемы.

– То есть он намерен ее вышвырнуть, – догадался я. – И только ждет повода.

– Нет. Он не уволит ее из отдела, потому что она непременно подаст иск за дискриминацию, а скандала никто не хочет. Но он может создать такие условия, что она сама уволится. У нее никогда не будет напарника. Она никогда не получит повышения. Ее никогда не пригласят пропустить кружечку пивка после смены. Ей не поручат интересного дела, и когда она провалит это, нынешнее, в ее послужном списке останутся только мелкие дилеры, пока она сама не принесет рапорт об увольнении. Это сломит любого. – Дым поднимался спиралью от его пальцев, примешиваясь к свежему весеннему вечеру, как скрытая угроза. – У Конвей есть стержень, да, и она продержится дольше, чем иные, но в итоге все равно сломается.

– Карьера Конвей – ее проблемы. Я здесь ради своей. Это мой шанс продемонстрировать шефу Убийств, на что я способен.

– Нет, дружок, – покачал головой Мэкки. – Это русская рулетка с полным барабаном. Если не поладишь с Конвей, вернешься в Висяки: дескать, пока, увидимся, и все запомнят, что Моран не продержался в высшей лиге и дня. А если поладишь, навеки останешься ее шестеркой. И ни один мужик из Убийств, включая шефа, в жизни к тебе и на выстрел не подойдет и не станет иметь с тобой дела. Дерьмо, оно липкое, малыш. И если у тебя и впрямь нет никакой стратегии, предлагаю выработать ее. И поскорее.

– Слушай, хорош воду мутить. Хочешь, чтобы мы с Конвей косились друг на друга, подозревали и, значит, отвлекались от расследования. А потом – опа! дело вышло из-под контроля.

– Ты можешь так думать. Звучит убедительно. Но спроси себя: разве это означает, что я не прав?

Утром, едва в отделе появилась Конвей, досада и раздражение разлились в атмосфере, словно ядовитый газ без запаха и цвета. Как об крапиву обжечься – колючки крошечные, цепкие, вонзаются глубоко.

– А что же ты рассказал Конвей обо мне? – поинтересовался я.

– То же, что говорю сейчас тебе, солнышко, – усмехнулся он. – Только правду. Ничего, кроме правды. Так что помоги тебе господь.

Угу. Жаль, нельзя самому себе врезать за любопытство. Я знал, что именно Мэкки сказал Конвей. Мог даже повторить за него, слово в слово.

Интересная у вас стратегия, закадрить малютку Стивена. Кто-то, может, скажет, чистый идиотизм, но я готов оправдать вас за недостатком улик…

– Ах-х-х, – потянулся Мэкки. Глянул на окурок, сожженный до фильтра, бросил на землю. – Мне нужна была передышка. Пошли?

Конвей стояла снаружи у двери, руки в карманах. Ждала нас.

Вы же не дура, детектив Конвей, вам прекрасно известна история о том, как мы с Холли познакомились с детективом Мораном. Как минимум отчасти. Хотите узнать остальное?

Когда мы приблизились, она отлепилась от стены, придержала дверь для Мэкки. Посмотрела мне в глаза. И когда Конвей уже закрывала за ним дверь, я поймал победную усмешку Мэкки, брошенную через ее плечо.

– Дальше я сама, – сказала Конвей.

Моран был новичком, работал на подхвате в деле об убийстве. Вел дело детектив Кеннеди. Кеннеди помог малышу Стивену. Очень помог. Вытащил его из бумажного болота, дал роскошный шанс. Большинство детективов не стали бы связываться; большинство детективов любят проверенные кадры, и, откровенно говоря, не нужны им никакие стажеры. Позже Кеннеди в этом очень раскаялся…

Тогда, давно, я просто делал то, чего хотел от меня Мэкки. Мне не приходило в голову, а зря, что он держит фигу в кармане, что в любой момент, возникни необходимость, он может использовать это против меня.

Я сказал, понизив голос – был уверен, что он прижал ухо с другой стороны двери:

– Мэкки пытается вбить клин между нами.

– Нет никаких нас. Есть я и мое дело, и есть парень, который был ненадолго полезен, но и только. Не переживай: я напишу твоему шефу прекрасный рапорт о том, каким ты был замечательным мальчиком.

Как удар в челюсть. А чему удивляться, ведь правда, это был всего один день. Вот и славно.

Наверное, по мне было видно. Потому что лицо Конвей стало отчасти виноватым.

– Я подброшу тебя обратно до отдела – дай свой телефон, я напишу, когда закончу здесь. Пока можешь перекусить. Прогуляйся, насладись видами. Попробуй вызвать призрак Криса. Займись, короче, чем хочешь.

В ту секунду, как юный Моран увидел свой шанс, он оттрахал Кеннеди в задницу без вазелина. Послал нах верность, благодарность, нравственность. Единственное, что волновало юного Стивена, это его блестящая карьера.

Уже не сдерживаясь, я громко произнес:

– Ты делаешь ровно то, на что рассчитывал Мэкки. Он хочет, чтобы я ушел, потому что боится, что Холли скажет мне все. Неужели ты не понимаешь? (Бесстрастное лицо Конвей.) Он и со мной пытался проделать этот фокус: поливал тебя дерьмом, надеясь, что я свалю. Думаешь, я купился?

– Конечно, нет. Ты же мечтаешь швырнуть трофеи на стол О’Келли, и неважно, чье дело ты спиздишь ради этого. Но мне есть что терять. И я не позволю тебе отобрать это у меня.

Кеннеди не мог такого предвидеть. Но вы, по крайней мере, не будьте такой же слепой, как он. И если у вас и вправду нет никакой стратегии, то имеет смысл поскорее ее придумать…

Я дал Конвей свой номер. Она захлопнула дверь у меня перед носом.

24

Одним из самых впечатляющих талантов Джулии была способность блевать по своему желанию когда угодно. В начальной школе это было, конечно, круче, пока никто еще не считал, что публичная рвота не всегда производит благоприятное впечатление, ей удалось даже сколотить порядочную сумму карманных денег, проделывая это на спор, но и по сей день не утратило своей ценности. Просто теперь она приберегала такую способность для особых случаев.

Утро вторника, 23 апреля, Крису Харперу остается жить чуть больше трех недель. Джулия поглощает самый объемный и разнообразный завтрак, который смогла набрать на поднос, потому что искусство требует жертв, затем ждет середины урока домоводства и роскошным фонтаном уделывает весь пол класса. Орла Бёрджесс в зоне поражения, но Джулия преодолевает искушение: в ее план не входит визит Орлы в жилое крыло, чтобы переодеться. Когда мисс Руни гонит ее в медицинский кабинет, Джулия – держась за живот – фиксирует реакции класса: Холли и Бекка озадачены; Селена отрешенно смотрит в окно, словно вообще не замечает, что происходит вокруг; Джоанна, гнусно ухмыляясь, прикидывает, как ловчее пустить сплетню, что потаскуха Джулия Харт беременна; Джемма награждает ее взглядом веселым и одобрительным, только что не подмигивает.

Для медсестры Джулия изображает подкашивающиеся ноги и рвотные позывы, отвечает на стандартные вопросы про цикл (можно явиться со сломанной ногой, но сестру все равно будет интересовать, когда у вас в последний раз были месячные; Джулия подозревает, что случись задержка на день – и девушку немедленно доставят к монашкам на допрос). Спустя несколько минут ее укладывают в постель со стаканом выдохшегося имбирного эля и несчастным видом. Медсестра оставляет ее в одиночестве.

Джулия действует стремительно. Она все спланировала заранее: сначала та часть гардероба, где вещи Селены, потом ее кровать, а если ничего не найдет, тогда взломает тумбочку – в прошлом семестре, когда Бекка потеряла ключи, они выяснили, как выдвигается дно, – но если и там будет пусто, тогда она понятия не имеет, что, черт возьми, делать.

Но до этого не доходит. Едва проведя рукой вдоль матраса Селены, между кроватью и стеной, она нащупывает бугорок. Небольшой аккуратный разрез в обшивке матраса, а внутри, какой сюрприз, телефон. Прелестная миниатюрная розовая вещица, точь-в-точь такой, как Элисон купила у Джоанны. У Криса их, должно быть, целый склад, по одному для каждой счастливой крошки, которую он намерен почтить своим блистательным членом. Пока Джулия не увидела телефон в собственной руке, еще надеялась, что Джемма все-таки могла соврать.

Селена не установила пароля, и, останься в ней место для чувства вины, Джулия, возможно, постеснялась бы. Но сейчас просто открывает папку “сообщения” и начинает читать.

Думаю про дискотеку хочу встр еще. Она злобно шипит. Джулия все никак не могла понять, где и когда Крис подцепил Селену, перебирала в памяти каждый поход в “Корт”, припоминала хотя бы десять минут, когда Лени оставалась без присмотра, но они ведь почти болезненно привязаны друг к другу, она не могла толком сказать, когда они и в туалет-то ходили поодиночке. И как, оказывается, просто: проклятая дискотека на Валентинов день. Пока Джулия шастала по парку, бесшабашно хлестала ром, упивалась улыбками Финна, свежестью морозного воздуха и новизной этого всего, Селена исследовала собственную новую территорию. А неведомое нечто наблюдало за ними и – без гнева, без сострадания – начинало обдумывать, какой будет кара.

Джулия продолжает читать. Крис великолепен; даже на Джулию он производит впечатление. Он все просек про Селену с самого начала. Одна-единственная сальная шуточка, малейший намек на интрижку – и отношениям конец, поэтому умный мальчик Крис даже не заикается ни о чем таком. Он пишет длинные истории о проблемах своей сестренки-эмо, о том, как родители его не понимают и как его ранит то, что он не может обнажить свою чувствительную душу перед ограниченными черствыми приятелями. Джулия радуется, что ее уже стошнило заранее.

Селена – жилетка для любого человека, ей готов излить душу каждый встречный. Некоторые, может, назовут это самонадеянностью, мол, нечего думать, что она такая супер-пупер и в состоянии помочь там, где никто другой не справляется, но штука в том, что Селена действительно так умеет. Джулии это прекрасно известно. Селене можно рассказать что угодно, и она, в отличие от абсолютного большинства людей на свете, никогда не ответит так, что вам захочется прибить ее, а заодно и себя, за то, что раскрыли свой глупый рот. Поэтому люди, которые никогда ни с кем не откровенничают, охотно открываются Селене. Она к этому привыкла. И именно это почуял в ней Крис Харпер. И именно этим он воспользовался, чтобы подобраться к ней поближе, настолько близко, чтобы залезть ей под юбку.

Потому что Селена тоже была с ним откровенна. Вчера хотела показать отцу рисунок когда он отвез меня к маме а он даже на 1 сек не зашел, ждал в машине пока я принесу. Иногда кажется они хотят чтоб меня вообще не было тогда им не пришлось бы встречаться.

Джулии она никогда не рассказывала ничего подобного. Джулия и не представляла, какие, оказывается, чувства испытывает подруга.

Они встречались уже больше месяца. С каждой запиской все более очевидно, что Селена втюрилась в Криса как дура. Джулия даже не может решить, кто из них большая идиотка – та, которая влюблена в говнюка Харпера, или те три слепые овцы, что не отходили от нее ни на шаг, ничегошеньки не замечая. Она стискивает зубы и с остервенением стучит локтем по стене, до ссадины.

И вот Джулия добирается до нынешнего утра. Неудивительно, что Селена не в себе. Она только что отшила вонючку Криса.

Джулия едва не валится с облегчением на кровать, но уже через секунду умиротворения как не бывало. Это ненадолго. Селена даже послать его не может, без того чтоб не пролепетать глупости про как она любит Криса и все такое, и он уже тут как тут со своими страстными вопросами, требованиями объяснений, и опять умоляет встретиться сегодня ночью. Селена не ответила, но еще пара дней о-умоляю-ты-так-мне-нужна, и она уступит.

Джулии предельно ясно, словно это отлито в бронзе. Твой шанс. Твой выбор.

Долгая пауза, чтобы осознать, что это значит. В одной руке – что случится, если она это сделает, в другой – что будет, если все же не сделает.

Дыхание останавливается. Внутри даже не крик, а вой: Это несправедливо, несправедливо, несправедливо! Что бы я ни сделала, я всегда виновата. Я же не крутила любовь с Финном. Я, блин, к нему пальцем не прикоснулась. Я не сделала ничего, почему же мне за это расплачиваться. Молчание в ответ отрезвляет: здесь не кабинет Маккенны. Не нужно придираться к мелочам, хныкать, изворачиваться, но-мисс-я-никогда-вообще-то-фактически… Нет, не здесь. Несправедливо, ну и что. За нее всё взвесили и приняли решение. У нее есть эти несколько дней, прежде чем Селена вернется к Крису, и за это время надо решиться.

Джулия прикидывает, не швырнуть ли телефон об стену и не разложить ли обломки аккуратно по кровати Селены. Или пойти к кастелянше и попросить, чтобы ее срочно, сегодня же, перевели в другую комнату. Или забраться под одеяло и реветь. В итоге она просто сидит на кровати Селены и наблюдает, как солнечный луч скользит по ее колену, потом по руке, по розовому телефону, ждет, пока звонок и беготня по коридору не вынудят ее пошевелиться.

– Ну? – Холли швыряет рюкзак на кровать. – Что это ты устроила?

– А на что похоже? Меня вырвало, вот что.

– На самом деле, что ли? Мы решили, ты прикидываешься. Джулия невольно оглядывается на Селену, но та явно ничего не подозревает. Плюхается на кровать, не снимая формы, сворачивается калачиком и таращится в пространство. Джулия – это последнее, что ее тревожит.

– С чего бы? Чтобы помирать от скуки весь день? У меня вирус.

Бекка, напевая под нос, вынимает одежду из шкафа.

– Хочешь, посидим с тобой? – оборачивается она. – Мы собирались в “Корт”, но только если ты тоже пойдешь.

– Ступайте. Из меня плохая компания.

– Я останусь, – говорит Селена, обращаясь к стене. – Не хочу никуда идти.

Холли недоуменно смотрит на Джулию: что это с ней? Джулия пожимает плечами: откуда мне знать?

– А, да, хотела спросить… – Бекка высвобождает голову из ворота форменного джемпера, непослушные волосы торчат во все стороны. – Как насчет сегодня?..

– Чего? – ворчит Джулия. – Я же отстойно себя чувствую. Я хочу только спать.

Умоляю давай встретимся сегодня, написал Крис Селене. То же место в то же время я приду.

Бекка не улавливает странных интонаций в голосе Джулии. А год назад дернулась бы как от удара. Ну хоть так, думает Джулия. Хоть что-то хорошее.

– Может, завтра?

– Я не против. – Холли вешает блейзер в гардероб.

– Смотря как буду себя чувствовать, – отвечает Джулия.

Селена по-прежнему смотрит в стену.

Ночью Джулия не спит. Закрывает глаза, дышит ровно и медленно, прислушиваясь. Тыльная сторона ладони прижата ко рту, чтобы можно было впиться зубами, если вдруг начнет дремать.

Селена тоже не спит. Джулия лежит к ней спиной, но слышит, как она все ворочается и ворочается. Раз или два Джулии чудятся всхлипы, но она не уверена.

Спустя какое-то время Селена садится, медленно-медленно. Джулия слышит, как подруга затаила дыхание, проверяя, все ли спят, и приказывает себе лежать смирно. Бекка тихонько похрапывает.

Потом Селена опять ложится. И теперь уж точно плачет.

Джулия представляет, как Крис Харпер топчется сейчас по их поляне, может, бросает камешки в кусты и ссыт на стволы кипарисов. Она взмолилась бы, чтобы самое толстое дерево рухнуло на его тупую голову и его мерзкие липкие мозги размазало по траве, но знает, что мольбы тут не помогут.

В среду после обеда, когда они собирают учебники, чтобы идти в гостиную заниматься, Джулия объявляет:

– Сегодня ночью.

– Твой вирус прошел? – Судя по недоверчивому взгляду Холли, для нее эта версия по-прежнему неубедительна.

– Если он вернется, я нацелюсь прямо на тебя.

– Да бога ради. Я просто не хочу, чтобы тебя начало выворачивать прямо напротив комнаты кастелянши и нас застукали.

– Ты само сострадание. Бекс, ты пойдешь? – спрашивает Джулия.

– Разумеется. Не одолжишь свой красный джемпер? Я свой черный заляпала джемом, а на улице холодно.

– Конечно.

На улице вовсе не холодно, но Бекка любит одалживать шмотки, давать их поносить, все эти милые ритуалы, размывающие границы, превращающие их четверку в единое пушистое существо. Будь ее воля, у них вся одежда была бы общей.

– Лени, – окликает Джулия, – сегодня, а?

Селена отрывается от изучения расписания. Печальная, исхудавшая, хрупкая, такой она стала за последние два дня, как будто на нее попадает меньше света, чем на остальных; но идея насчет ночной вылазки вспыхивает в ней искрой, напоминающей надежду.

– Ой, да. Конечно, да. Мне это ужасно надо.

– Отлично, мне тоже, – соглашается Джулия. Еще одна, думает она. Одна последняя ночь.

Они бегут. Едва ноги касаются травы под окном, Джулия срывается с места и чувствует позади восторг остальных. Они несутся по просторному газону, словно дикие птицы, взмывающие в небо. Впереди светится желтыми окнами домик привратника, но они в полной безопасности: ночной сторож не отрывается от лэптопа вплоть до обхода территории в полночь, а потом в два часа, и в любом случае они невидимы, неслышимы, они не отбрасывают теней; они могут подобраться к нему вплотную, могут прижаться к стеклу и пропеть его имя, он и глазом не моргнет. Они уже проделывали этот номер прежде, когда хотели разузнать, чем он там занят. Он играет в интернет-покер.

Сворачивают направо, белый гравий летит из-под ног, и вот они под покровом деревьев, все быстрее и быстрее, по аллеям, в груди жжет, ребра распирает, Джулия мчится так, словно хочет, чтобы они разогнались, оторвались от земли и взлетели туда, к диску луны. И когда падает на поляне, бешеная гонка уже вынесла всю муть из ее головы.

Они хохочут остатками дыхания.

– Господи, – хрипит Холли, согнувшись пополам и прижимая руку к боку, – что это было? Вы что, готовитесь к кроссу?

– А ты представь, что сестра Корнелиус бежит за тобой, – говорит Джулия. Луна почти полная, следующей ночью нальется светом последний размытый краешек, и Джулия чувствует, что запросто могла бы с места перепрыгнуть заросли вокруг поляны, да еще медленно перебирая ногами в воздухе, и приземлиться на пальцы, легко, как пушинка одуванчика. Она даже не запыхалась. – “Девочки! Я предупреждала вас, и информировала, и сообщала, что вам не следует бегать по траве, и зеленым насаждениям, и… и зеленеющим пастбищам…”

Слова вызывают почти истерику.

– “Библия гласит, что Господь наш Иисус никогда не бегал, не прыгал и не скакал…” – Бекка киснет и задыхается от смеха.

Холли грозит пальцем:

– “…и кто вы такие, чтобы думать или полагать, что вы лучше Господа нашего? А?”

– “Вот ты, Холли Мэкки…”

– “…что это за имя вообще, нет такой святой по имени Холли, поэтому отныне мы будем звать тебя Бернадеттой…”

– “…ты, Бернадетта Мэкки, прекрати бегать сей же миг…”

– “…сию секунду, сию минуту…”

– “…и поведай мне, что Господь наш подумает о тебе. Итак?”

Джулия вдруг понимает, что Селена не резвится вместе со всеми. Она сидит, обхватив руками колени, и лицо ее обращено к небу. Лунный свет омывает ее, пронизывая насквозь, и не разобрать, это призрак или святая. Кажется, что она молится. Может, и вправду.

Холли тоже замечает Селену, смех стихает. Она тихонько зовет:

– Лени.

Бекка приподнимается на локте.

Селена, не шевелясь:

– Ммм.

– Что случилось?

Джулия целит в голову Селены, как камнем: Заткнись. Это моя ночь, моя последняя ночь, ты не посмеешь ее испортить.

Селена поворачивается к ним. На миг ее глаза, спокойные и усталые, встречаются с глазами Джулии. Потом она переспрашивает Холли:

– Что?

– Что-то случилось. Так ведь?

Селена безмятежно смотрит на Холли, словно ждет продолжения вопроса, но та не намерена отступать. Ногти Джулии вонзаются в землю.

– У тебя голова, что ли, болит? – выдавливает она.

Усталый взгляд перемещается на нее.

– Ага, – медленно произносит Селена. – Бекс, не причешешь меня?

Селена обожает, когда возятся с ее волосами. Бекка подсаживается к ней сзади, не спеша снимает резинку, и волосы рассыпаются по спине почти до земли, поблескивая тысячами оттенков белого золота. Бекка встряхивает их, как драгоценную ткань. Потом принимается расчесывать пальцами в мерном уверенном ритме. Селена вздыхает. И оставляет вопрос Холли без ответа.

Пальцы Джулии сжимаются вокруг маленького овального камешка, который она выцарапала ногтями из грунта. Она стирает с него влажную грязь. Тепло, в воздухе порхают крошечные мотыльки; а еще запахи – миллионы гиацинтов, глубоководный аромат кипарисов, земля на пальцах и прохладный камень в ладони. Сейчас у них обоняние диких оленей. Попытайся кто-нибудь подкрасться – и они учуют его за сто шагов.

Холли улеглась на спину, согнула ноги и, положив колено на колено, покачивает стопой.

– И давно ты страдаешь от головной боли?

– О господи, – вмешивается Джулия, – оставь ее в покое.

Бекка, вытаращив глаза, наблюдает за ними из-за плеча Селены, как ребенок, следящий за перепалкой родителей.

– Нет уж, извини. Она уже несколько дней сама не своя, и если проблема в головной боли, то давно уже пора обратиться к врачу.

– Уже у меня от твоего занудства разболелась голова.

Бекка торопливо восклицает:

– Я боюсь экзаменов!

Девочки умолкают и оборачиваются к ней.

– Балда, так и должно быть, – утешает Холли.

Ответ Бекку не устраивает.

– Это понятно. Но я реально боюсь, по-настоящему. Прямо в ужасе.

– Для этого и существуют экзамены, – говорит Холли. – Заставить нас бояться, чтобы мы стали паиньками. Именно в этом году, когда нормальные люди начинают взрослеть и действовать самостоятельно. Вечные проповеди, что если не сдашь все на “отлично”, то до конца жизни будешь работать в “Бургер Кинге” и все такое. Идея в том, что мы должны настолько перепугаться, чтобы даже не думать насчет завести парня, или сорваться на дискотеку, или, к примеру, прогуляться в парке ночью, потому что это отвлекает и ой-ой-ой! Бургер и две картошки, пожалуйста!

– Это не из-за “Бургер Кинга”, – хмыкает Бекка. – Я просто боюсь, что если провалю, ну, не знаю, естествознание, то не смогу дальше заниматься биологией.

Джулия удивлена настолько, что почти забыла о Холли и Селене. Бекка никогда прежде не заводила разговоров о том, что будет после школы. Селена хочет быть художницей, Холли подумывает о социологии, Джулии все больше нравится журналистика. Бекка всегда слушала их рассуждения, словно к ней они никакого отношения не имеют, как будто подружки болтают на незнакомом языке, который она и учить-то не желает, и потом обычно еще долго ершилась.

Холли, оказывается, изумлена не меньше.

– Чего? Тебе-то зачем обязательно биология, ты что, собираешься заниматься медициной? Ты ведь вроде не знаешь, кем хочешь быть?

– Не знаю. И это неважно. Я просто… – Бекка наклоняет голову все ниже, а пальцы ее двигаются все быстрее. – Я просто не могу через год оказаться с вами в разных подгруппах. И не намерена торчать на базовом уровне, когда вы все будете изучать продвинутые предметы, и мы никогда больше не встретимся на занятиях, и мне придется до конца дней сидеть рядом с этой тупицей Орлой Бёрджесс. Да я покончу с собой.

– Если ты провалишь естествознание, – утешает Холли, – то мы с Лени наверняка тоже. Без обид, Лени, ты знаешь, о чем я. (Селена осторожно, чтобы не дернуть волосы, кивает.) И будем все вместе сидеть рядом с тупицей Орлой Бёрджесс. Мы же точно не умнее тебя.

Бекка, не поднимая головы, пожимает плечами:

– Да я на пробных уже практически провалилась.

Она получила “удовлетворительно”, но дело не в этом. Бекка дергается, потому что ощущает нечто тревожное, витающее в воздухе, хотя не может толком понять, что это и где. А ей непременно нужно чувствовать, что они четверо по-прежнему вместе, потому что лишь тогда все всегда будет хорошо. Джулия знает, что хочет услышать Бекка. Неважно, какие оценки мы получим. Выберем новые предметы все вместе, выберем то, что подходит всем. Кому он нужен, этот колледж? Впереди у нас миллион лет…

Обычно такое говорит Селена. Потом Джулия предлагает ей не пороть чушь и заявляет, что если кто провалит английский, то пусть пеняет на себя, потому что лично она предпочла бы взасос целоваться с Орлой Бёрджесс, чем сидеть на базовом курсе английского и слушать, как мисс Фитцпатрик шмыгает носом каждые десять секунд.

Но на этот раз Селена молчит. Она опять не здесь, глаза в небесах, голова чуть качается в ритме движений рук Бекки.

– Если ты провалишь естествознание, – говорит Джулия, – мы все возьмем базовый уровень. Я как-нибудь проживу без блестящей карьеры всемирно известного нейрохирурга.

Бекка озадаченно вскидывает голову, прислушиваясь, нет ли в голосе подруги сарказма, но Джулия улыбается настоящей, открытой улыбкой. Секунда замешательства – и Бекка улыбается в ответ. Руки ее расслабляются, и голова Селены теперь покачивается почти незаметно.

– Я все равно не хочу выбирать продвинутую биологию, – говорит Холли. Она с наслаждением вытягивает ноги и кладет скрещенные ладони под голову. – Там заставляют препарировать овечье сердце.

“Ффууу…” – дружно, все, даже Селена.

Джулия прячет камешек в карман и встает. Чуть сгибает колени, взмахивает руками и подпрыгивает; на мгновение зависает над кустами, раскинув руки, запрокинув голову и открыв небу беззащитное горло, и плавно, на цыпочки, как балерина, приземляется на траву.

В четверг Джулия блюет в самом начале психологической консультации, едва сестра Корнелиус заводит длинную, торжественную и изрядно путаную речь, в которой упоминаются ночные клубы, самоуважение и мнение Господа Иисуса насчет экстази. Джулия полагает, что вполне может обойтись без всего этого.

Телефон Селены все еще на том же месте. Крис прислал вполне предсказуемые сообщения. Она не ответила.

Джулия пишет: В 1 час ночи. На обычном месте. НЕ ОТВЕЧАЙ. Просто приходи. Отослав сообщение, она удаляет его из папки “отправленные”.

Джулия планирует лечь в постель и позаниматься, потому что реальный мир никто не отменял, и нравится это козлу Крису и дуре Селене или нет, но экзамены все равно придется сдавать, и сегодня это даже несколько утешает. Но вместо этого засыпает, мгновенно и глубоко.

Просыпается она, когда остальные влетают в комнату, а в коридоре галдят девчонки.

– Боже милосердный! – Холли хлопает дверью. – Нет, вы вообще поняли, о чем это? Рона слышала, как чья-то кузина стояла где-то в очереди за чем-то и парень из One Direction, тот, с дебильной прической, взял ее за руку. Нет, не женился — только прикоснулся. И все. У меня уши в трубочку свернулись. Привет.

– У меня рецидив. – Джулия садится в кровати. – Если хочешь доказательств, подойди ближе.

– Да ладно. Я же ничего не говорю. – На этот раз ей, кажется, не очень любопытно, что происходит с Джулией. Взгляд ее устремлен на Селену, которая копается в гардеробе, склонив голову так, что волосы закрывают лицо. Руки движутся медленно, как будто ей невыносимо сложно сосредоточиться.

Холли не идиотка.

– Эй! – Джулия встряхивает затекшей рукой. – Если вы намылились в “Корт”, не купите мне наушники? А то я подохну от скуки, если придется торчать тут еще и без музыки.

– Возьми мои, – предлагает Бекка. Бекка тоже не идиотка, но происходящее – мимо нее, это для нее запредельные сложности. Джулии хочется зарыть Бекку поглубже в одеяло и спрятать ее там, в теплом безопасном убежище, пока все не кончится.

Холли продолжает наблюдать за Селеной.

– Не, твои не хочу, – говорит Джулия, и ничего не поделать с гримасой боли на лице Бекки. – Они жмут. У меня, видимо, уши неправильной формы. Хол? Не одолжишь мне десятку?

– А, да, конечно, – реагирует наконец Холли. – Какие тебе купить?

– Такие красные, как у меня были раньше. И колы прихвати, ладно? Имбирный эль уже не лезет.

Это должно бы их задержать на какое-то время. Красные наушники продаются в “Корте” в одном-единственном месте, маленький магазинчик гаджетов на самых задворках верхнего этажа, последнее место, куда заглянут случайные посетители. Если повезет, они едва успеют, чтобы собрать учебники для домашних заданий, и Джулии достанется всего несколько секунд общения.

Осознание того, что она пытается избегать лучших подруг, наваливается новым приступом сонливости. Звуки доносятся издалека: что-то говорит Холли, Бекка хлопает дверцей тумбочки, где-то в коридоре продолжает тараторить Рона, а кто-то поет, мелодично и быстро, мне осталось только, мне осталось только… И Джулия засыпает.

Ночью, после того как погасили свет, Джулия догадывается, к чему были эти приступы слабости и сонливости: сейчас она бодра и полна сил и не станет клевать носом, даже если устанет. А прочие, вымотанные прошлой ночью, выведены из игры.

– Лени, – тихо зовет она в темноту. Понятия не имеет, что скажет, если Селена вдруг откликнется, но ни звука в ответ.

Громче:

– Лени!

Тишина. Только дыхание, медленное и ритмичное, мерное посапывание, как будто их накачали снотворным. Джулия свободна. Никто ее не остановит.

Она садится на кровати, одевается. Джинсовые шорты, топ с глубоким вырезом, “конверсы”, розовое худи. Джулия занимается в школьном театре, ей известно, насколько важен костюм.

Стекло над дверью матово светится серым от дежурных лампочек в коридоре. Джулия заставляет их вспыхнуть ярче и оглядывается на подруг. Холли вытянулась на спине, Бекка свернулась клубочком, как котенок, Селена – ворох золотых волос на подушке. Ровное сопение стало громче. Выскальзывая в коридор, Джулия люто ненавидит их всех.

А в парке все сегодня иначе. Тепло и чуть ветрено, луна громадная и слишком близко. Каждый шорох звучит резче, словно адресован именно ей, испытывает; ветки трещат в кустах, проверяя, подпрыгнет ли она испуганно, листья шелестят вслед, вынуждая оглянуться. Что-то кружит среди деревьев, издавая пронзительные крики, от которых мурашки бегут по спине, предупреждают о чем-то. Но Джулия давно перестала бояться того, что может скрываться в парке, и вообще позабыла, каково это. Она ускоряет шаг и убеждает себя: это лишь потому, что она сейчас в одиночестве.

Она приходит на поляну заранее. Прячется за одним из кипарисов, прижимается к стволу, слушая, как сердце стучит прямо в кору. Пронзительный крик преследует ее, раздается где-то вверху, в кронах деревьев. Джулия пытается разглядеть, но нечто неведомое движется слишком быстро, она успевает лишь краем глаза поймать тень длинного тонкого крыла.

Крис тоже явился пораньше. Джулия за милю расслышала его шаги – по крайней мере, она уповает на всех святых, что это именно Крис, потому что в противном случае это нечто иное, размером с оленя, ломится через кусты, не заботясь, что его могут услышать. Она впивается зубами в кору кипариса, чувствуя на языке вкус, смоляной и едкий.

Он выходит на поляну. Высокий и стройный. Прислушивается.

В лунном свете он совсем иной. Днем это просто еще один придурок из Колма, симпатичный, если у вас непритязательный вкус, типа вы любитель дешевых сетевых ресторанов, неглупый, если вам нравится угадывать каждое слово еще до того, как его произнесли. Но сейчас это другой человек. Он прекрасен той красотой, которая вечна.

Джулию словно током бьет: ему не следует здесь находиться. Крис Харпер, недоумок, охотник за сиськами, мог бы явиться, исполнить свои щенячьи ритуалы и свалить спокойно и безнаказанно, как блудливый кот; поляна и веточкой бы не шелохнула, отмечая появление существа банального и мелкого, просто следующего своим рефлексам. Но этот юноша: поляна отметила его. Этот юноша, словно изваянный из белого мрамора, с высоко поднятой головой, приоткрытыми губами: у поляны есть для него особая роль.

Джулия понимает, что единственно разумным выходом было бы свалить на хрен отсюда. Выбраться из укрытия. Тихо-тихо вернуться в свою комнату, залезть в кровать и надеяться, что Крис подумает, будто Селена морочит ему голову, и опять начнет ныть и страдать. Надеяться, что поляна отпустит его невредимым в дневную жизнь. Надеяться, что все завершилось.

Но нет. То, что привело ее сюда, осталось неизменным. Если она не сделает этого сегодня, тогда Селена сделает завтра, или через неделю, или через две.

Джулия продвигается на несколько шагов вперед и физически ощущает, как лунный свет заливает ее с ног до головы. Кипарисы за спиной трепещут в готовности.

Крис оборачивается на шорох, бросается к ней, вытянув руки, лицо сияет неподдельной, незамутненной радостью. А этот парень прикидывается даже лучше, чем она думала, неудивительно, что Лени не устояла. Увидев, кто идет навстречу, он резко тормозит, как лошадка в мультике.

– Что ты здесь делаешь? – возмущенно спрашивает он.

– Как любезно, однако. – Джулия благоразумно рассудила, что сегодня ночью не следует особо умничать; она знает, как вести себя, достаточно насмотрелась на девчонок-идиоток. Поэтому глупо хлопает глазками и хихикает, вылитая Джоанна: – А ты кого ждал?

Крис отбрасывает челку со лба.

– Никого. Не твое дело. У тебя что, свидание тут? Или как?

Он смотрит куда угодно – на тропинку, на все кусты вокруг, – только не на нее. И хочет лишь одного: чтобы она поскорее убралась отсюда, пока не пришла Селена.

– У меня свидание с тобой, – застенчиво опускает голову Джулия. – Привет.

– О чем это ты?

– Ну как же, это же я написала тебе.

– Ты что, шутишь?

Джулия совершенно по-идиотски одновременно пожимает плечами, кокетливо поводит ими и хихикает.

Запрокинув голову, Крис начинает кругами метаться по поляне. Он злится на нее – и за то, что она не Селена, и за то, что видит его таким. Джулия понимает, что должна была предусмотреть такой вариант.

Она поднимает голос на октаву выше, впрыскивает чуть хнычущих интонаций, робкая покорная малышка, осознающая свою вину перед большим знаменитым мальчиком.

– Ты сердишься на меня?

– Да твою ж мать.

– Ой, простиииии, пожалуйста, я таааак виновата… ты же понимаешь. Что обманула тебя. Я просто… – Джулия косится на Криса, низко наклонив голову. Продолжает еще более дебильным голосом: – Я так хотела встретиться с тобой. Наедине. Ну ты понимаешь, о чем я.

На этом месте Крис перестает метаться и наконец обращает на нее внимание. Сквозь гнев проступает интерес.

– Могла бы просто подойти и поговорить со мной. В “Корте”, да где угодно. Как все нормальные люди.

– Вот еще, – надувает губки Джулия. – Ты же такой популярный. Да к тебе вечно очередь стоит, чтобы поболтать.

В уголках рта Криса зарождается самодовольная улыбка. Надо же, как просто, удивляется Джулия и неожиданно понимает, почему все девчонки пользуются этим нехитрым приемом.

– Ну-у-у-у, – кокетливо выпячивает она грудь, – может, сядем и типа поговорим?

– А как ты?.. – внезапно настораживается Крис. – Этот телефон, с которого ты мне написала. Откуда ты?..

Он хочет знать, в курсе ли Селена. Велико искушение намекнуть, что да. Но он начнет наезжать на Селену, и все усложнится. Джулия решает говорить правду, хотя бы частично.

– Мы с Селеной живем в одной комнате. Я нашла телефон и прочитала вашу переписку.

– Блин! – Крис возмущенно вскидывает руки. – Так ты знаешь про нас?

– Я умная, – хихикает Джулия.

– Господи, – его лицо кривится в гримасе отвращения, – она же твоя подруга? В смысле, я знаю, конечно, что вы, девчонки, можете быть жуткими стервами, но это уж совсем перебор.

– Ты даже не представляешь. – Сейчас она не пытается жеманничать, и пока Блистательный Мальчик морщит лоб, мучительно соображая, что это за сложный план и как именно она намерена над ним поиздеваться, Джулия достает из кармана худи презерватив и демонстрирует его.

Крис столбенеет. Потрясенно таращит глаза. Он рассчитывал максимум потискаться, ну влезть в лифчик, не более того. Но такое ему в голову не приходило.

– Ты что, серьезно? – выдыхает он после паузы. – Типа… мы же с тобой и трепались-то всего раза два-три.

Джулия выдавливает смешок:

– Да брось. Джеймс Гиллен наверняка рассказывал про меня. Так ведь?

– Ну. Да. – Крису неловко. – Но Джеймс много чего болтает. Я думал, ты бортанула его и он в отместку повел себя как говнюк.

Джулия потрясена. Она-то была уверена, что все вокруг поверили гаденышу Джеймсу Гиллену, а все это время Крис, последний, о котором она вообще могла подумать… Неведомое создание вновь предупреждающе вскрикнуло в кипарисах, и смятение обрушивается на нее, а если у Криса с Селеной действительно серьезно, а судя по запискам, так оно и есть, и если он тот, кто действительно может нравиться, а не… Мысли мелькают, отвлекают ее, сбивают с толку. Еще мгновение – и ее защита треснет и она сбежит.

– Джеймс, конечно, абсолютный козел, – хмыкает она, – но не абсолютный врун. Слушай, на дворе двадцать первый век. Девушкам вроде уже позволено любить секс, нет? Ты ничего и, говорят, классно целуешься. А мне большего и не надо. Я же не собираюсь за тебя замуж.

И либо Крис не так уж сильно влюблен в Селену, либо презерватив его гипнотизирует. Он делает шаг навстречу.

– Э, полегче. – Джулия вскидывает ладонь, останавливая его, но все же успевает кокетливо наморщить носик, чтобы движение не показалось слишком резким. – Тут такое дело. Я не делю парней с подругами. Мне пофиг, с кем ты еще путаешься, но с этого момента Селену вычеркиваешь из списка. Идет?

– Чего?.. – Большая часть мозга Криса поглощена презервативом, но тут он чуть трезвеет, хмурится. – Ты же сказала, тебе пофиг, что я с ней.

– Так, сосредоточься. Я не шучу. Если попытаешься мутить с нами обеими, я все узнаю. Я буду присматривать за Селеной и за этим телефоном – буду тебе писать с него, чтобы помнил, что я серьезно. А если вдруг придумаешь какой-нибудь ловкий ход, я тут же все расскажу Селене и ты останешься вообще в дураках. Но если оставишь ее в покое – совсем в покое, никаких эсэмэсок и всякого такого, – тогда у нас с тобой всегда будет шанс…

И Джулия шаловливо помахивает презервативом. Добыть его, кстати, оказалось совсем несложно, достаточно было на минутку сбежать от девчонок в туалет в “Корте”, где везде стоят автоматы, обклеенные медицинскими плакатами и изрисованные граффити. На минутку в сортир, ща вернусь — уже убегая, прежде чем они успели подняться с места. Побег – это очень легко, если хочется. Просто никому из них этого прежде не хотелось.

Крис замер на месте.

– Эй, – окликает Джулия. – Проблемы? Парень может отказаться от такого предложения только в одном случае – если он гей. По мне, так ничего особенного, но ты хотя бы скажи, я тогда найду кого-нибудь другого, чтобы позабавиться.

– Просто не уверен, что это хорошая идея, – бормочет он.

Чует, что дело нечисто. Бедный недоумок считает, что вот-вот разберется, в чем тут засада. Но на свете так мало коротких слов.

– Да ладно тебе, – подталкивает Джулия. – Ты все равно ничего не теряешь: Селена не хочет тебя больше видеть, иначе бы ответила на твои эсэмэски. И кстати, если ты сейчас развернешься и уйдешь, я все равно расскажу ей, что у нас с тобой было. Ну, давай.

Джулия нагло улыбается Крису и медленно расстегивает молнию на худи. Она с легкостью читает в его голове, как будто перед ней книга с яркими иллюстрациями. Вот чувствительные, ранимые участки, где оставила след Селена; черная выжженная дыра – это он ждал ее сегодня, но так и не дождался; ослепительные краткие вспышки ненависти к Селене и ко всем девчонкам, с которыми он встречался, но больше всего – к Джулии. И она видит миг, когда Крис решился. Он улыбается и протягивает руку за презервативом.

Джулия готова к тому, что произойдет. Ветер в кронах кипарисов взревет, как нападающий лев; тревожные крики ночных птиц взметнутся в темное небо. Земля под ногами вздыбится. Луна разлетится на тысячи осколков, и самые острые стрелами устремятся к ней и разрежут от паха до горла, все заполнит запах горячей темной крови, брызжущей из глубин. И боль, от которой она ослепнет навеки.

Ничего не случилось, вообще ничего. Поляна по-прежнему – клочок неровно подстриженной травы; кипарисы – всего лишь деревья, которые давний садовник посчитал достаточно неприхотливыми. Крики – да, доносятся, но вся мистическая жуть куда-то подевалась, это просто птицы, бессмысленно вопящие, потому что больше они ничего не умеют. Даже боль – ничего особенного, тупо невыразительно саднит. Джулия ерзает, сползая с острого камешка, впившегося ей в ягодицу, и морщится, глядя поверх раскачивающегося плеча Криса. Луна превратилась в плоский бумажный диск, блеклый, прилипший к небу.

25

Я стоял в коридоре, просто стоял, бессмысленно раззявив рот, и над моей бестолковой башкой маячил громадный овал с надписью: “!!??!!”. Стоял, пока не сообразил, что Мэкки или Конвей могут выйти в любой момент и застукать меня здесь. А потом пошел. Мимо Тайного Места, мимо шипящих мне вслед карточек. Вниз по лестнице. Заметил, что иду медленно и осторожно, как будто мне крепко врезали и теперь что-то дьявольски ноет в теле, только никак не могу понять где.

В фойе было темно, пришлось на ощупь пробираться к выходу. Парадная дверь, казалось, потяжелела, или силы покинули меня, пришлось навалиться плечом и толкать, скользя подошвами по плитке и представляя, как Мэкки ехидно наблюдает за мной сверху. Весь в поту, я вывалился на свежий воздух. Дверь грохнула за спиной. Я не знал другого входа в школу, но мне и не нужно было.

Прикинул, не вызвать ли такси до дома. Но представил, как Мэкки и Конвей выходят и, не найдя меня, воображают, что я сбежал порыдать в подушку, и покраснел. Телефон остался в кармане.

Без двадцати десять, уже почти темно. Зажгли фонари, трава в их свете казалась странно белесой, а меж деревьев мелькали диковинные тени. Я смотрел на абрис парка и видел его глазами выпускника – контуры точнее и резче, потому что вот-вот с небес просыплется нечто невесомое и светлое, навеки скрывая от меня этот вид. Это место будет существовать всегда – для других, но не для меня. Меня уже почти нет.

Я спустился по ступеням – темнота коварно скрывала их высоту – и направился вдоль жилого крыла. Гравий хрустел под ногами, и под этот звук вернулся утренний рефлекс – вертеть головой, не пустил ли садовник собак по следу проникшего в святая святых плебея.

Я все еще выискивал жемчуг в куче дерьма, но не находил. Пытался себя убедить, что если Мэкки прав насчет Конвей – а он, конечно, был прав, у Мэкки на каждого что-то есть, ему не нужно выдумывать, – тогда она только что оказала мне услугу: лучше оттуда, чем туда. Говорил себе, что утром полегчает, когда отдохну и поем, когда не буду измотан до предела. Утром я, наверное, перестану чувствовать себя так, будто нечто бесценное упало мне в ладонь, а его у меня отобрали и вдребезги разбили, прежде чем я успел сжать пальцы.

Не смог довести дело до конца. За этими стенами меня ждал отдел нераскрытых преступлений, и Мэкки, самодовольный козел, был прав: я паренек, который не продержался и двенадцати часов в высшей лиге, а уж они с Конвей постараются, чтобы об этом узнали все. Какими манящими и блестящими перспективами представлялись мне в мой первый день Нераскрытые Преступления, широкой дорожкой для разбега и прыжка вверх. Сейчас это выглядело как обшарпанный жалкий тупик. То, о чем я мечтал, оно здесь. Было здесь. Один день – и все кончилось.

Оставалось только смутное утешение: все и так почти кончено. Еще до вероломной атаки Мэкки мы начали ходить по кругу. И если бы он не перекрыл кислород, это сделала бы сама Конвей. Мне оставалось только дождаться, пока ее терпение иссякнет, а потом отправляться домой и постараться забыть, что этот день вообще начинался. Как бы я рад был оказаться одним из тех чуваков, кто пьет и пьет, пока такие дни не канут в небытие. Даже лучше – из тех, кто пишет своим приятелям в такие дни: паб. И чувствует, как дружеское кольцо смыкается вокруг него.

Всем известно, что жена и дети связывают и ограничивают. Но люди отчего-то не замечают, что друзья, настоящие, делают то же самое и так же неумолимо. Друг, он вынуждает тебя угомониться, остепениться. Чего вы вместе достигли – на том вы и остановитесь. Это твой рубеж, твоя конечная остановка.

Но дело даже не в положении. Друг не позволяет тебе измениться, на веки вечные загоняя в привычный образ. Если у тебя есть верные друзья, которые знают тебя как облупленного, под всеми слоями того-сего, преходящего и суетного, показного, тогда не остается шансов для волшебного превращения когда-нибудь в существо твоей мечты. Ты становишься прочным и цельным; ты тот человек, которого хорошо знают друзья, во веки веков.

Ты любишь красивое, сказала Конвей и была права. Я скорее умру, чем соглашусь стать непонятно кем, жить непонятно где без всей красоты, которую только смогу раздобыть. Если бы мне хватило и некрасивого, я мог бы остаться там, где начинал, успешно жить на пособие по безработице, иметь жену, которая люто ненавидела бы меня, дюжину сопливых спиногрызов и телик во всю стену, по которому день и ночь крутили бы ток-шоу про пищеварение. Можете называть меня надменным, спесивым, но я, мальчик из муниципального жилья, считаю, что заслужил большего. Я свято верил в это еще прежде, чем дорос до простой мысли: я и добьюсь большего.

И если для этого придется отказаться от друзей, я был готов. И отказался. Я так и не встретил человека, который привел бы меня туда, где я хочу остаться, смотрел на меня и видел того, кем я хотел быть, ради которого стоило отречься от того заветного большего, от мечты.

Там, под тяжкой сенью Килды, до меня наконец дошло – слишком поздно. Тот свет, что я увидел в Холли и ее подругах, яркий до боли, редчайшее чудо, на которое я наткнулся в этих стенах и которому позавидовал, – это чудо, думал я, должно быть, сошло на них вместе с эхом от высоких сводов, с отблесками полированного старинного дерева. Я ошибался. Свет исходил от них самих. От того, как они жертвовали всем друг ради друга, обрезали ветви своего будущего и швыряли в пламя дружбы. Все, что казалось мне прекрасным, все эти балюстрады и мадригалы, – это ничто. Я упустил самое главное, суть.

Мэкки разом учуял во мне червоточину и сразу все про меня понял. Просек, что в школе я отказывался от предложенных ребятами косячков, потому что, не дай бог, застукают и выгонят; знал, кем я был в училище – широкая улыбка и невнятные отговорки, лишь бы держаться подальше от больших добродушных ребят, которым предстояло всю жизнь провести в форме патрульных. Он наблюдал, как я подсидел Кеннеди, и отчетливо понимал, чего не хватает в человеке, который так поступает.

И Конвей, должно быть, тоже почуяла. Ей хватило дня, пока я размышлял, как мы здорово подходим друг другу, как слаженно действуем, и против воли признавал, что это нечто совершенно новое в моей жизни.

Задняя стена школы. Темные фигуры на белесом газоне, перемещаются, ползают, собираются кучками. Я сначала ошалел, разбираясь, что происходит, – решил, выпустили погулять на ночь каких-то больших кошек, или новый арт-проект, или вообще привидения сбежали из модели Холли, – пока одна из фигур не встряхнула головой и не засмеялась. Пансионерки. Конвей велела Маккенне отпустить их проветриться перед сном. У Маккенны хватило ума не спорить.

Шорох под деревьями, колышущиеся живые изгороди. Девчонки повсюду, и они наблюдают за мной. Троица сидит кружком на траве, смотрят через плечо, но прижались так тесно, что запросто можно шептаться. Смех, теперь уже точно надо мной.

Еще с полчаса, пока допрос не закончится, а потом я, ссутулившись, забьюсь в угол пассажирского сиденья Конвей, как подросток, застуканный за рисованием граффити, и молча поеду домой. Эти полчаса можно, конечно, торчать здесь дурак дураком, а девчонки будут коситься на меня и отпускать шуточки. Ну на фиг. Плестись обратно к парадному входу, как будто здесь мне страшно, и слоняться там в надежде, что никто не увидит, как я жду больших ребят, которые отвезут меня домой. Тоже ну на фиг.

– И на фиг Конвей, – пробормотал я вслух, но не настолько громко, чтобы расслышали любопытные девицы. Ладно, раз мы не работаем вместе, я отправляюсь в свободный полет.

Я не знал, с чего начать, но долго размышлять не пришлось – они сами меня позвали. Голоса из черно-белого маскировочного сумрака, вплетенные в шелест листьев и в хлопанье крыльев летучих мышей. Детектив, детектив Моран! Идите сюда! Тонкие, звенящие, отовсюду и ниоткуда. Я озирался, как слепой. Озорные смешки витали среди листвы мотыльками.

В тени деревьев, на небольшом склоне, бледные пятна лиц, машущие руки, зовущие. Детектив Стивен, идите сюда, идите сюда! Ладно, кто бы там ни позвал, у меня есть повод смыться.

Силуэты и лица проступили и обрели четкость, как на поляроидном фото. Джемма, Орла, Джоанна. Опираются на локти, ноги вытянуты, распущенные волосы свисают до земли. Улыбаются.

Я улыбнулся в ответ. На это хотя бы способен. В этом я был мастер, да. Мог заткнуть за пояс Конвей в любой момент.

– Соскучились по нам? – томно улыбнулась Джемма, выгнув шею.

– Садитесь, – Джоанна придвинулась ближе к Джемме, похлопала ладошкой по освободившемуся месту, – побеседуйте с нами.

Я понимал, что надо сматываться. Я опасался оставаться в хорошо освещенной комнате наедине с Холли Мэкки, а уж здесь, в темноте, с этой троицей – и подавно. Но они смотрели так, словно действительно были мне рады. Что ж, приятная разница; клево, как прохладная вода на ожог.

– Можно называть вас детектив Стивен?

– Ну ты вообще, он нас, что, арестовать собирается?

– Тебе, может, понравилось бы. Наручники, все такое…

– Так можно? На визитке написано “Стивен Моран”.

– А может, детектив Стив?

– Фу, перестань! Прямо как в порнофильме.

Я улыбался и молчал. На воле и в темноте они были совсем другими. Яркие, с блестящими глазами, влекомые ветром, которого я не чувствовал. Полные энергии. Я ощущал себя в меньшинстве, кожей чувствовал собственную уязвимость; похоже на то, когда из-за угла выруливает компания амбалов и медленно направляется к тебе.

– Знаете, нам ужасно скучно. – Джоанна положила ногу на ногу. – Составьте нам компанию.

Я сел. Трава мягкая, коротко подстриженная. Под деревьями весенние ароматы казались гуще, воздух был насыщен цветочной пыльцой.

– Что вы тут делаете до сих пор? – спросила Джемма. – На ночь останетесь?

– Эй, прикинь, ну где ему тут ночевать? – фыркнула Джоанна.

– Джемма рассчитывает, что рядом с ней, – хихикнула Орла.

– Тебя вообще не спрашивают. – Без позволения Джоанны здесь никому не разрешено быть стервой. – Возле тебя-то точно никто не поместится. Надо быть совсем уж карликом, чтобы втиснуться рядом с твоей жирной задницей.

Орла скривилась.

– Ой, я не могу, – расхохоталась Джоанна. – Вы только взгляните на нее! Успокойся, это шутка, слышала про такое?

Орла скривилась чуть меньше, а Джемма, не обращая внимания на колкости, пристально разглядывала меня, едва заметно улыбаясь.

– Он мог бы переночевать рядом с сестрой Корнелиус. Сделать ее ночь.

– Она откусит ему. И принесет в жертву Пражскому Младенцу Иисусу.

На три фута дальше под деревья – и мы оказались бы в полной темноте. Здесь, на опушке, лунный свет смешивался с отблесками фонарей на газоне, а предметы проявлялись в самом выгодном виде. И дешевки, от которых меня прежде выворачивало, эти искусственные цвета, оттенки и интонации трех девиц теперь уже не казались дешевками, по крайней мере здесь. Все представлялось более значимым, обретшим прочные формы. Загадка.

– Мы скоро уедем, – сказал я. – Только закончим некоторые дела.

– Смотрите-ка, заговорил. – Улыбка Джеммы стала шире. – Я уже подумала, вы с нами в молчанку играете.

– Не похоже, что вы закончили, – заметила Джоанна.

– Нужно передохнуть.

Она усмехнулась, будто поняла, в чем дело.

– У вас проблемы с детективом Стервозой?

Для них я больше не был детективом, большим злобным начальником. Я был тем, с кем можно поиграть, поболтать, потанцевать. С небес на них обрушилось нечто странное, и кто знает, чем оно обернется. Вот они и слетелись ко мне.

– Не понимаю, о чем вы.

– Ой, бросьте, а ее тон? Можно подумать, если удалось накопить на единственный костюм не из “Пенниз”, вы типа автоматически становитесь королевой мира?

– Вам все время приходится с ней работать? – сочувственно поинтересовалась Джемма. – Или хотя бы иногда, если вы ведете себя хорошо, вам позволяют работать с кем-то, кто не ест живых хомячков на завтрак?

Девчонки дружно рассмеялись, подзадоривая и меня присоединиться к ним. Я вновь услышал глухой стук двери, которую Конвей закрывает перед моим носом. И увидел три радостных личика, где каждая озорная искорка – специально для меня.

И я рассмеялся. И сказал:

– Господи, ну имейте совесть. Она мне не напарник. Я только сегодня и работал с ней.

Они с облегчением обмахнулись воображаемыми веерами:

– Ффух! А мы всё гадали, как вы выжили, разве что на “Прозаке”…

– Еще несколько дней, и я точно подсел бы на него, – отозвался я, и мы опять хором рассмеялись. – Потому-то я здесь. Мне нужно было поболтать и посмеяться с людьми, которые не вытапливают мой мозг.

Это им понравилось. В благодарность они стали выгибаться, как кошечки. Орла – она уже не дулась, привыкла быть девочкой для битья – сказала:

– Мы решили, что как детектив вы лучше, чем она.

– Подлиза, – не удержалась Джемма.

– Впрочем, это правда, – не сводя с меня глаз, проговорила Джоанна. – Кто-то должен сказать вашему боссу, что поскольку эта как-ее-там ведет себя как последняя стерва, она не может выполнять свои обязанности. Обладай она хоть какими-то манерами, могла бы добиться гораздо большего. Когда она задает вопрос, то хочется швырнуть ей кусок сырого мяса – может, отстанет и не вцепится.

– Да мы бы ей даже не сказали, который час, если бы нас не заставляли, – добавила Орла.

– А вот когда вы нас расспрашиваете, – сообщила Джоанна, кокетливо наклонив головку, – нам хочется разговаривать с вами.

Когда мы беседовали с ней в прошлый раз, то вовсе не были добрыми приятелями, не то что сейчас. Они явно хотели от меня чего-то, а может, намеревались мне что-то сообщить, трудно разобрать. Я попытался разнюхать:

– Приятно слышать. Вы мне очень помогли. Не знаю, что бы я без вас делал.

– Рады были помочь.

– Готовы быть вашими осведомителями когда угодно.

– Под прикрытием.

– У нас есть ваш телефон. Можем написать вам, если заметим что-нибудь подозрительное.

– Если вы действительно хотите мне помочь, – сказал я, – то вы знаете, как это сделать. Я убежден, что уж вы трое в курсе всего, что происходит в школе. Всего, что может иметь отношение к делу Криса. И я был бы рад получить эту информацию.

Орла наклонилась вперед, влажные губы блестели в лунном свете:

– А кто сейчас в художественной мастерской?

Предостерегающее “ш-ш-ш” от Джоанны. Орла испуганно отшатнулась.

– Упс. Поздно. – Джемму это позабавило. И мне: – Мы не собирались прямо вот так спрашивать об этом.

– Но раз уж наша гениальная Орла все равно спросила, – подхватила Джоанна и показала на школу: – Кто там?

Яркое светлое пятно мастерской выделялось на массивной громаде стены. Выше нее только каменная балюстрада силуэтом на темном небе, променад для призраков, черное на почти черном. В одном из окон парил проволочный макет школы. В другом стоял Мэкки – сгорбленный, скрестив руки на груди.

– Вон там, – подтвердила Джоанна.

– Другой детектив, – ответил я.

– О-о-о! – Ироничный взгляд. – Я так и знала, что вас выгонят.

– Иногда мы меняемся в процессе работы. Чтобы сохранить свежесть взгляда.

– А с кем они разговаривают?

– С Холли Мэкки?

– Мы же говорили вам, что они чокнутые.

Возбужденные, нетерпеливые, заинтригованные. Словно я единственное, что их интересует. Очень соблазнительное чувство, все к нему стремятся. Крис Харпер, наверное, хотел того же.

Там, наверху, в мастерской, Конвей прохаживалась вдоль окна – размашисто, расправив плечи.

– Да. Это Холли, – признал я. Конвей отгрызла бы мне голову; да к черту Конвей.

Судорожный вдох. Они стремительно переглядывались, но я не успел ухватить безмолвный диалог, как все закончилось.

– Она убила Криса? – ахнула Орла.

– О господи.

– А мы-то думали, это садовник Петушок.

– Ну то есть до сегодняшнего дня так думали.

– Но когда вы начали расспрашивать нас и их…

– Мы, конечно, знали, что это не мы…

– Но мы не представляли…

– Это Холли Мэкки?

Я бы рад был ответить. Увидеть, как приоткрываются рты и округляются глаза, поразить их; мужчина, щедро разбрасывающий ответы, как настоящий волшебник.

– Мы не знаем, кто убил Криса, – признался я. – Но изо всех сил стараемся выяснить.

– Но кого вы подозреваете? — Джоанна не отставала.

Холли, сгорбившаяся за столом, синяки под глазами, закушенная губа и еще что-то потаенное, подспудное. Может, Мэкки и был прав, когда не хотел, чтобы она заговорила. Может, он был прав и мне она все рассказала бы.

– Это не мое дело, – покачал я головой. Скептические взгляды. – Правда. Я не могу озвучивать предположения, пока не получу доказательств.

– Ну, – надулась Джоанна, – это нечестно. А нас просите…

– Ой, боже мой! – воскликнула Орла, прижимая ладошки к щекам. – Вы ведь не думаете, что это Элисон, правда?

– А где она?

– Ее арестовали?

– Нет, что вы, – успокоил я. – Она просто немножко перенервничала. Вся эта история с призраком Криса сильно на нее подействовала.

– Ну, знаете, она на всех нас подействовала вообще-то. – Это Джоанна. Ах да, я забыл отметить ее. Плохой мальчик.

– Разумеется, – быстро исправил оплошность я. – А ты его тоже видела?

Джоанна вспомнила, что надо бы испуганно вздрогнуть.

– Конечно, видела. Наверное, он вернулся поговорить со мной. Смотрел прямо на меня.

Я отметил: каждая девчонка, видевшая призрак Криса, готова была поклясться, что тот пялился прямо на нее, как под копирку твердили одно и то же. Он явился именно к ней, ему что-то нужно было только от нее.

– Я же говорила. – Джоанна вновь в образе скорбящей невесты. – Если бы он не погиб, мы вновь были бы вместе. Думаю, он хочет дать мне знать, что помнит обо мне.

– О-о-о… – протянула Орла.

Я повернулся к ней.

– А ты его видела?

– Бог мой, да! У меня чуть сердце не остановилось. – И для наглядности прижала руку к груди. – Он прямо как живой был. Клянусь.

– Джемма?

– Не знаю, – поерзала Джемма. – Я как-то не очень верю в привидения.

– Прошу прощения, – многозначительно произнесла Джоанна, – я что, по-твоему, не в себе?

– Я так не сказала. Просто говорю, что лично я его не видела. Заметила только тень в окне, мутную, как будто что-то в глаз попало. И все.

– Представь, на свете есть люди гораздо более чувствительные. И некоторые были гораздо более близки с Крисом. Знаешь, думаю, не очень важно, что ты-то там сумела разглядеть.

Джемма равнодушно пожала плечами.

– Он точно там был, – подтвердила Джоанна, обращаясь ко мне.

Я не совсем понимал, что она хотела этим сказать. Тогда, в гостиной, я готов был поклясться, что их ужас был неподдельным. Может, оно и начиналось как игра, чтобы выпустить пар, к примеру, но потом, как снежный ком, разрослось в нечто слишком серьезное и слишком подлинное, не поддающееся никакому контролю. Однако сейчас… эта дрожь, это испуганное лицо, не знаю… Может, маска, под которой бурлит истинное переживание, а может, насквозь фальшивая имитация. А может, они и сами не знают толком.

– Тогда появляется еще одна причина, по которой вам следует рассказать мне все, что вам известно, – заключил я. – Потому что этого хотел от вас Крис.

– Откуда нам может быть что-то известно? – Джоанна, голосом ровным и гладким, как целлофан. Я еще должен был заслужить откровенность.

Но у меня было решение. После того как Селена и Крис расстались, Джоанна для верности отправила своих преданных сторожевых псов в ночной дозор.

– Скажем, если некто, помимо Селены, встречался с Крисом по ночам, за пару недель до его смерти, то кто бы это мог быть?

Джоанна и бровью не повела.

– А что, кто-то был?

– Я сказал – если. У вас есть предположения?

Они переглянулись из-под ресниц. Допустим, страх и был подлинным, но сейчас от него следа не осталось. На смену пришло иное, вытеснившее все страхи. Ощущение власти.

– Вы скажите, встречался ли он с кем-то, а мы вам расскажем кое-что интересное.

Я уже говорил, что сразу вижу, когда мне выпадает шанс. Но иногда и видеть ничего не надо. Иногда вы просто чувствуете, как он неумолимо надвигается на вас, метеоритом мчится с небес.

– Да, встречался. Мы нашли их переписку.

Вновь обмен взглядами.

Джемма:

– Какую еще переписку?

– Сообщения, где они назначают свидания.

– Но без имен?

– Без. Это ведь была не одна из вас?

– Нет, – отрезала Джоанна. Не добавила: иначе она была бы по уши в дерьме. Мы и так услышали.

– Но вы предполагаете, кто это мог быть? – настаивал я.

И приготовился услышать: Холли Мэкки.

Джоанна потянулась, заложив руки за голову и дугой выгнув грудь.

– Скажите, а что вы думаете про Ребекку О’Мару?

Я даже не сразу понял, о чем она, а потом чуть само не вырвалось: что за хрень? Но захлопнул рот и принялся стремительно соображать – нельзя было ошибиться с ответом. Вслух сказал:

– Откровенно говоря, я о ней вообще не думал.

Россыпь лукавых перемигиваний, усмешки. Молодец, правильно.

– Потому что она такааая безобидная, – ехидно протянула Джоанна.

– Такая хорошая девочка, – вставила Орла.

– Такая невинная.

– Татя застенчивая.

– А с вами, наверное, держалась так, словно до жути вас боится, да? – Джоанна картинно похлопала ресницами, изображая мультяшного олененка. – Ребекка никогда не осмелится ни на какую дерзость. Она, наверное, в жизни не прикоснулась к спиртному. И никогда-преникогда даже не посмотрела в сторону парня.

Джемма тихо рассмеялась.

– А это неправда, да? – Мое сердце глухо рокотало, как барабан в джунглях, передающий важное сообщение.

– Ну, насчет спиртного не знаю, да и какая разница. Но то, что она смотрела на парня, да еще как, – это факт.

– Вы бы видели, как она на него смотрела, – хихикнула Орла. – С ума сойти вообще.

– На Криса Харпера, – дошло до меня.

Джоанна медленно растянула губы в улыбке.

– Дзынь! Вы выиграли приз.

– Ребекка просто липла к Крису, – сказала Орла.

– И вы считаете, что в итоге они все же начали встречаться?

– Ой, меня сейчас стошнит, – скривилась Джоанна. – Нет, разумеется. Здесь она обломилась. Крис мог получить любую девушку, какую пожелает, он и близко не подошел бы к этой унылой членистоногой. Да окажись они вдвоем на необитаемом острове, он и то скорее предпочел бы трахаться с миловидным кокосом, чем с ней.

– То есть это не она с ним встречалась, так? Или?..

Очередные перемигивания.

– Уж точно не для любвиии, – отрезала Джоанна. – И не для сами-понимаете-чего. Она, скорее всего, вообще не знает, как это делается.

– Но тогда для чего?

Хиханьки. Орла прикусила нижнюю губу. Они не скажут, пока я не дам пас.

Метеорит несется ко мне, все ближе и ближе. Мне всего лишь нужно оказаться в нужном месте и протянуть руку.

Я вспомнил утро. Запах мела и травы; я весь в узлах, как игрушка из надувного шарика, пытаюсь вылепить из себя то, что устроит восемь девчонок и Конвей, – не больно-то мне это помогло в итоге. Джоанна, оттопырив губки: Вы, вероятно, считаете, здесь все такие ангелочки, ни за что не станут пробовать наркоту. Вот, например, Ребекка – господи, она ведь сама невинность, да?..

– Наркотики, – сказал я.

И почувствовал, как они напряглись, дожидаясь, пока я нашарю верный путь.

– Ребекка сидела на наркотиках.

Истерический смешок Орлы. А Джоанна улыбнулась мне покровительственно, как училка отличнику. И приказала:

– Расскажите ему.

Джемма села ровнее, поджала ноги, смахнула травинки, прилипшие к одежде.

– Вы ведь не записываете разговор, ничего такого?

– Нет.

– Хорошо, потому что это категорически не для записи. И если вы кому-нибудь расскажете, я заявлю, что вы все выдумали, чтобы вернуть расположение детектива Дилдо.

Как будто я журналист в поисках сенсации. Но не успел я подумать наивная, как она добавила:

– А мой папа позвонит вашему боссу и скажет ему то же самое. А уж это, поверьте, вам не понравится.

Не такая уж наивная, однако.

– Не вопрос, – согласился я.

– Давай, выкладывай, – скомандовала Джоанна.

– О’кей. Вы же знаете про Ро, да? Ронан, который работал тут садовником?

– Вы его арестовали, – встряла Орла. Глаза у нее сияли от возбуждения. – За торговлю наркотиками.

– Да, мне известна эта история.

– Он вообще-то торговал много чем. В основном гашиком и экстази, но мог достать что угодно.

Джемма продолжала стряхивать травинки с колготок. В таком освещении нельзя было утверждать наверняка, но мне показалось, что она покраснела.

– Нашей Джемме диета плохо помогала, – прокомментировала Джоанна, больно ущипнув Джемму за складку на талии.

– Я просто хотела сбросить еще пару фунтов. Ну и что такого, все так делают, нет? Поэтому спросила Ронана, нет ли у него чего-нибудь полезного в этом смысле.

Джемма чуть покосилась на меня, проверяя реакцию и жутко встревожившись ее отсутствием.

– Должно быть, помогло, – успокоил я. – Сейчас тебе точно не нужно худеть.

Обрадовалась. Другой мир: признать, что сгоняла вес, страшнее, чем сообщить копу, что покупала амфетамин.

– Ага. Ну да. Так вот. Как это было устроено у Ронана: значит, в среду или в пятницу днем, когда он дежурил один, идешь после уроков к его сараю и слоняешься вокруг, пока его не заметишь. Потом заходишь, и он достает из шкафа то, что нужно. Нельзя заходить в сарай, пока не увидишь его там; он сказал, что не будет иметь дела с теми, кто зайдет внутрь без его ведома. Наверное, боялся, чтобы не грабанули его тайник.

Джоанна и Орла взволнованно ерзали, постепенно подбираясь все ближе ко мне. Рты приоткрыты, глаза горят.

– Ну вот, и однажды в среду, – продолжала Джемма, – зарядил мерзкий дождь, я туда пришла и не нашла Ро. Постояла под деревом сколько-то, но, в конце концов, вот еще, я же не собиралась торчать там весь день, пока не околею? И зашла в сарай. Решила, что Ронан уж как-нибудь переживет. Он же меня хорошо знал, я не случайный прохожий.

Остальные две трепетали в предвкушении.

– И там была Ребекка О’Мара. Последний человек, которого рассчитываешь встретить в таком месте, да? Она подпрыгнула на милю— клянусь, я подумала, она сейчас в обморок грохнется. Я рассмеялась и такая: “Ой, а что это ты тут делаешь? Пришла за своей дозой крэка?” (Громкое ржание в темноте.) А Ребекка такая: “Да я просто прячусь от дождя”, а я: “Ну да, конечно”. До школы полминуты, а на Ребекке пальто и шапка, то есть она специально вышла в дождь. И если она настолько робкая, то чего прячется там, где можно нарваться на большого страшного садовника?

Джемма рассказывала спокойно, уверенно. Похоже на правду.

– Ну, я ей: “Собираешься повозиться в саду?” Там в углу, где она стояла, были свалены в кучу лопаты и прочее барахло, и одну она держала в руке, как будто схватила, когда я вошла, типа отбиваться от психа-насильника. И она бормочет такая: “Э, ага, хотела вот…” – ну я сказала, чтоб не мучилась: “Да лааадно, я же пошутила”. А она уставилась на меня так: чего? И вдруг: “Мне надо идти” – и пулей выскочила, прямо под дождь.

А лопату, видимо, положила на место. Лопату или мотыгу. Оставила, чтобы вернуться за ней позже, – теперь она знала, что именно ей нужно.

Метеорит упал мне на ладонь, невыразимо прекрасный. Прожег меня насквозь вожделенным белоснежным огнем.

Даже если что-то можно было прочесть по моему лицу, сумеречный свет стал прекрасной маскировкой. А голос я постарался сохранить невозмутимым.

– А Ронан ее видел?

– Вряд ли, – пожала плечами Джемма. – Он явился только через несколько минут – пережидал дождь где-то. Разозлился, конечно, что я в сарае, но ничего, пережил.

– Видите? – наклонилась ко мне Джоанна. – Вся эта хрень про чистую и невинную малютку – полный бред. И все на это покупаются, но мы знали, что вы-то не из таких.

– А Ронан продавал что-нибудь еще, кроме наркотиков? – спросил я. – Выпивку? Сигареты?

Холли сказала, они покуривали время от времени; и у Джулии в шкафу спрятана пачка. У Ребекки мог быть вполне невинный повод заглянуть в сарай. Ну не совсем невинный, конечно, но все же относительно.

– Ага, – фыркнула Джемма. – И еще леденцы на палочке.

– Телефонные карточки, – хихикнула Орла.

– Тушь для ресниц.

– Колготки.

– Тампоны.

И обе, не выдержав, зашлись от смеха, Орла даже повалилась на спину, болтая ногами в воздухе. Джоанна сдержанно и назидательно произнесла:

– Он же не супермаркет. И Ребекка покупала там вовсе не шоколадное печенье.

Джемма взяла себя в руки:

– Конечно. Он продавал исключительно плохое. – Губы саркастически скривились, произнося плохое. – И мне любопытно, что же она на самом деле покупала.

– В любом случае не таблетки для похудения, – заметила Джоанна. – Она же вообще анорексичка, но думаю, у нее нет элементарного самоуважения, чтобы тревожиться о подобных проблемах. Она даже косметикой не пользуется.

– Может, травку, – блеснула познаниями Орла.

– Да кто будет курить травку в одиночестве? Боже, какая тоска.

– Может, она покупала на всех.

– И че, они ее послали за травкой? Если на всех, то отправили бы Джулию или Холли. Нет, Ребекка оказалась в сарае, потому что ей самой там было что-то нужно.

– Горячее тело Ро.

– Фу-фу-фу, зачем ты это вообще сказала?

Они готовы были опять залиться хохотом, но я прервал веселье:

– И когда это произошло?

Девчонки тут же угомонились, переглянулись.

– Мы всё ждали, когда же вы спросите, – сказала Джоанна.

– Прошлой весной?

Опять игра в гляделки. На этот раз ответила Джемма:

– Следующей ночью Криса убили.

Короткая пауза, пока слова рассеются в кронах деревьев.

– Вот, – сказала Джоанна. – Понимаете?

Я понимал.

– Вы сказали, кто-то встречался с Крисом после того, как они с Селеной расстались. А я говорила, что он никак не мог влюбиться в Ребекку О’Мару и путаться с ней. Но что, если она купила что-нибудь для него по его просьбе? Она запросто могла, ради него она готова была на что угодно. И он мог встретиться с ней, чтобы забрать это. И мог даже немножко потискать ее, так, из благотворительности, чтоб ей было о чем вспомнить.

– Вы когда-нибудь замечали, как Ребекка выходит по ночам одна? – спросил я.

– Нет. И что? Мы перестали следить за коридором задолго до того, как убили Криса.

Анализ на токсины у Криса был чистым, сказала Конвей. Никаких наркотиков в крови.

– А потом, – Джоанна придвинулась вплотную, ее ноги касались моих; лица не видно, – может, Ребекке пришло в голову, что они вместе. А когда она поняла, что вовсе нет…

Мотыльки кружили над газоном.

– Ребекка такая хрупкая, – осторожно начал я. – А Крис был крупным сильным парнем. Думаете, она могла бы?..

– Она бешеная корова, вот она кто, – возмутилась Джемма. – Если ее разозлить. И если он всерьез ее обидел…

– В газетах писали про травму головы, – напомнила Джоанна. – Если он сидел, то неважно, что он был выше ростом.

– Она могла ударить его камнем, – взвизгнула Орла.

– Уймись, – приструнила ее Джоанна. – Мы же не знаем, камень это был или нет. В газетах про это ничего не писали. – И вопросительно взглянула на меня. Джемма с Орлой тоже, вскипая от любопытства.

Не прикидываются. Никто из них не знал про мотыгу.

Более того, ни малейшей дрожи в голосе, никаких тебе мрачных теней на лицах, когда они рассуждали о том, как был лишен жизни Крис Харпер. Таким же тоном можно было болтать о шпаргалках. До этого момента я еще сомневался, не выдумали ли они историю с Ребеккой, чтобы отвлечь внимание от кого-то из них. Но нет. Ни одна из этих девиц не имела отношения к убийству.

– Отлично, – сказал я. – Громадное спасибо, что рассказали. – И широко улыбнулся всем трем сразу.

– Детектив Стервоза от меня бы и слова не услышала, – призналась Джемма. – Не то я уже давно сидела бы в камере. Но из-за вас у меня ведь не будет проблем, правда? Потому что, как я сказала…

– Никаких проблем. В какой-то момент, если понадобится, я могу попросить тебя дать показания официально – нет-нет, погоди, никакого шума. Ты можешь просто сказать, что зашла в сарай укрыться от дождя, это ведь правда, так? И не нужно будет объяснять, почему ты вообще оказалась на улице.

Джемму мои слова, кажется, не убедили. Но Джоанне было наплевать на подружку. Она с восторгом выдохнула:

– Так вы думаете, что это сделала Ребекка? Правильно?

– Я думаю, что надо бы узнать, чем она там занималась. Вот и все.

Встал, отряхнул пыль и травинки с брюк. Я старался держаться как ни в чем не бывало, но дрожал от напряжения, хотелось смыться поскорее. Я мог взять Ребекку. Мог пробраться сквозь облачка мотыльков, кружащих в пятнах света, отыскать ее с Джулией и Селеной, глядящих на меня из тьмы кипарисовых зарослей. Мог позвонить в местную полицию, вызвать машину с мигалкой и социального работника и допросить Ребекку прежде, чем Конвей успеет ослабить свою бульдожью челюсть на шее Холли. Если я выключу телефон и проделаю все это прямо сейчас, то успею выложить признание на стол О’Келли еще до того, как Конвей сообразит, что произошло. К утру я стану крутым парнем: надо же, за двенадцать часов распутал дело, над которым Конвей билась целый год.

– Посидите еще с нами, – попросила Джоанна. – Нам все равно скоро возвращаться в пансион, тогда и поговорите с занудой Ребеккой.

– Ага, – добавила Орла. – Мы же гораздо интереснее, чем она.

Сначала я подумал – тупой задавака, – что они всё еще напуганы и хотят, чтобы рядом был взрослый сильный мужчина-защитник. Но они грациозными кошечками расположились на травке. Никакого страха, что вы, они проверяли силу своей власти надо мной, способность удержать там, где хочется им, заставить делать то, что им угодно, выслушивать их милые тайны, нашептанные мне на ухо.

– О да, – улыбнулся я. – Вы интереснее. Но мне нужно сначала разобраться с делами.

Джоанна недовольно надула губки:

– Мы вам помогли. А теперь, когда вы получили от нас что хотели, просто бросаете нас, и все?

– Типичный мужчина, – вздохнула Джемма, глядя на ветки над головой.

– А я говорила. Никогда не позволяю парням обращаться со мной как с барахлом.

Первое предупреждение, и я расслышал его сквозь беги-беги-беги, барабанящее в ушах.

– Время немножко поджимает, и только, – кинулся оправдываться я. – Это не значит, что я не ценю того, что вы для меня сделали. Поверьте.

– Тогда останьтесь, – скомандовала Джоанна и коснулась пальчиком моего колена. Нацепила-таки игривую улыбочку, но опоздала на полсекунды.

Я все же удержался, не подпрыгнул испуганно и не сорвался с места. Облажайся я сейчас, облажаюсь по полной.

– Да не пугайтесь так, – улыбнулась Джемма. – С нами же весело. Честно.

Выглядела она дружелюбно, но это существо было закодировано шифром, к которому я не мог даже подступиться. Как и все они. Смутная тревога, чувство близкой опасности, угасшее было, пока они тешили меня ощущением, что я нужен и даже симпатичен, вновь окутало почти до макушки.

Пальчик Джоанны переполз на дюйм выше по моему бедру. Девчонки хихикали, высунув язычки меж острых зубов. Просто игра, и я был частью этой игры, но не понимал, какой именно частью. Я выдавил из себя смешок. Они рассмеялись в ответ.

– Итак, – еще дюйм вверх, – побеседуйте с нами.

Отбросить ее руку, рвануть обратно в школу, как будто на мне штаны загорелись, колотить в дверь художественной мастерской, умоляя Конвей впустить меня и обещая, что буду вести себя хорошо.

Но вместо этого я предложил:

– Давайте все обдумаем, согласны?

Использовал свой самый официальный тон. Напомнивший им об учителях, о Маккенне, обо всем противно формальном. Привел их в чувство, заглядывая в глаза каждой по очереди, нарушая их единство. Не троица и не опасная, просто глупенькие школьницы.

– Джемма, я понимаю, что тебе понадобилось много смелости, чтобы поделиться со мной ценной информацией. Джоанна, я понимаю, что Джемма, возможно, не нашла бы в себе столько мужества и решительности без твоей поддержки – и твоей, Орла. И после того как вы приложили столько усилий, чтобы в моем распоряжении оказались потенциально крайне важные сведения, я не склонен упускать свой шанс.

Они смотрели так, словно у меня внезапно выросли две головы. Палец Джоанны наконец-то замер.

– Если я не смогу допросить Ребекку О’Мару до того, как всех учениц позовут обратно в их комнаты, то мне придется делать это в сотрудничестве с детективом Конвей, а значит, нужно будет ввести ее в курс дела. Полагаю, вы предоставили информацию именно мне, чтобы ею воспользовался именно я. А не потому что хотели сделать одолжение детективу Конвей и способствовать ее карьерному росту. Я прав?

Три пары немигающих глаз.

– Орла? Я прав?

– А? Да?

– Отлично. Джемма?

Кивок.

– Джоанна?

Наконец-то, наконец-то рука соскользнула с моей ноги. Возмездие за наезды Конвей, там, на допросе в мастерской.

Пожала плечами:

– Наверное.

– Тогда, думаю, вы согласитесь, – еще одна улыбочка каждой, – что мы все заинтересованы в том, чтобы я немедленно встретился с Ребеккой. А поболтать мы с вами можем и позже.

Молчание. Только те же сверлящие меня три пары глаз.

Медленно, не делая резких движений, я выпрямился, отряхнулся, одернул пиджак. Потом развернулся и пошел прочь.

Это было как повернуться спиной к ягуару. Каждый миг я ждал удара когтями, но обошлось. Услышал, как за моей спиной Джоанна многозначительно и громко, чтобы я непременно расслышал, произносит преувеличенно официальным тоном:

– Потенциально крайне важные сведения.

И взрыв смеха.

Но вот я уже в безопасности, на бесконечном белесо-зеленом газоне.

Сердце барабаном отбивало дробь. В голове дурман, все плыло перед глазами, колени подкашивались, мне хотелось рухнуть на прохладную траву.

Нет, только не на глазах у всех. Я сказал девицам правду: где-то там, под маскировочной пеленой черно-белых пятен, среди шепотов и шорохов скрывается Ребекка. Сейчас или никогда.

Именно этого могла ожидать от меня Конвей. Именно об этом готов был биться об заклад Мэкки.

Светлое пятно мастерской, прямо надо мной. Радостный смех где-то далеко среди деревьев.

Я ни хрена не был должен Конвей. Это я принес ей ключ к безнадежному делу, она использовала меня, пока я был нужен, а потом пинком вышвырнула из машины на полном ходу.

Луна плясала в небе над школой. Я словно растворялся в пространстве, пальцы на руках и ногах уже исчезали.

В ней было все, от чего предостерегал меня Мэкки. Жирная точка на мечтах об идеальном партнере, том, с рыжим сеттером и скрипкой. Она – сплошные углы и терки, все, от чего я всю жизнь старался держаться подальше.

Я всегда вижу, когда появляется мой шанс. Вот он. Это было ясно как день.

Я нашарил в кармане телефон.

Сообщение, не звонок. Если Конвей увидит на дисплее мой номер, решит, что я хочу выяснить, долго ли еще ждать; на звонок она не ответит.

Что-то происходило со мной. Преображение.

Иконка сообщения на экране. От Конвей, несколько минут назад, когда я был слишком занят и не заметил. Должно быть, сворачиваются. Я как раз вовремя.

Нашел что-нибудь? Продержу его сколько смогу но отбой в 22.45 поторопись

– Какого черта, – вырвалось у меня.

И я улыбнулся – широко и ярко, будто лицо раскрылось настежь и оттуда вырвались наружу все цвета радуги.

Идиот, я грандиозный идиот, величайший в мире. На секунду я забыл обо всем, даже о Ребекке.

Прогуляйся, насладись видами, сказала мне Конвей у дверей. Попробуй вызвать призрак Криса. Займись, короче, чем хочешь. Это означало: Ступай поговори с девчонками, растормоши их, как ты умеешь, попробуй что-нибудь из них вытянуть. Ясно как день, если просто смотреть. Но я пялился на Мэкки, переживал, как он может подставить меня, и упустил то, что она совала мне прямо под нос.

Конвей доверилась мне. Она не просто доверяла мне, вопреки судьбоносным пророчествам Мэкки, но доверяла достаточно, чтобы показать, что она мне верит. А я, кретин, не сделал того же самого по отношению к ней. В животе похолодело при мысли, как близок я был к тому, чтобы все погубить.

Быстро написал ответ. Встретимся у входа. Срочно. Без Мэкки.

26

М ай приходит в суете и суматохе. Лето уже совсем близко, а с ним и экзамены, и весь третий год взвинчен немножко чересчур, смеется слишком громко из-за всякой ерунды и то и дело взрывается витиеватыми спорами, завершающимися хлопаньем по столам и слезами в туалете. Луна обретает странные оттенки – зеленоватый, если смотреть краем глаза, или лиловый, как фингал.

Второе мая. Крису Харперу остается жить две недели.

Холли не может уснуть. Селена все еще симулирует головную боль, а Джулия стала совсем стервой. Когда Холли попыталась поговорить с ней о том, что происходит с Лени, Джулия напустилась на нее с такой злобой, что они теперь почти не разговаривают. В спальне очень жарко, от горячего воздуха зудит вся кожа. Постель неудобная и становится неудобнее с каждой минутой, простыни сбиваются, все криво-косо.

Она выскакивает в туалет, не потому что ей нужно, а просто не в состоянии пролежать ни секунды дольше. В коридоре темно и даже жарче, чем в комнате. Холли уже на полдороге к цели, вся в мечтах о холодной воде, когда в нескольких футах впереди дверь резко дергается. Холли отпрыгивает в сторону, прижимается к стене и резко вдыхает, готовясь заорать, но тут из тени высовывается голова Элисон Малдун с открытым ртом, в панике исчезает с тихим визгом и тут же вылезает обратно.

– Господи! – шипит Холли. – У меня чуть инфаркт не случился! Что с тобой такое?

– Ой, мамочки, это ты, а я думала… Джо! – И вновь скрывается.

На этом месте Холли становится любопытно, она прислушивается. В остальной части коридора мертвая тишина, все затихли под гнетом ночи.

Через минуту в дверях возникает Джоанна, растрепанная, в бледно-розовой пижаме с надписью ООН BABY.

– Хм, так это же Холли Мэкки? – Она изучает Холли, как музейный экспонат. – Ты что, умственно отсталая или как? Я спала.

– Волосы, – еле слышно блеет Элисон. – Я увидела ее волосы и подумала…

– Бог мой, они обе блондинки, и что? Холли совсем на нее не похожа. Холли худая.

Большего комплимента Джоанна не знает. Она улыбается Холли и показывает глазами на Элисон, предлагая вместе посмеяться над тем, какая та глупая.

С Джоанной никогда не поймешь. Сегодня она твоя закадычная подружка, но тут же готова больно уколоть, если не подыгрываешь ей. Это создает неудобство. Она знает, с кем имеет дело, а тебе всякий раз приходится выяснять это заново. У Холли от нее начинаются судороги в икрах.

– А за кого она меня приняла? – спрашивает Холли.

– Она ведь вышла из той комнаты, – ноет Элисон.

– Но пошла-то в другую сторону, балда. Подумаешь, ей нужно в туалет, и что? Нам интересно, если она пойдет на улицу. Это вон туда, дошло?

Элисон покусывает кулачок, виновато опустив голову.

– Ты решила, что я Селена? И намылилась прогуляться? – удивляется Холли.

– Я – нет. Я же не тупица.

Холли смотрит на непроницаемое лицо Джоанны, слишком жесткое для игривой пижамки, и ей приходит в голову, что Джоанна шпыняет Элисон, потому что странным образом одновременно чувствует облегчение и разочарование. Какой дурдом.

Она спрашивает, осторожно прощупывая почву:

– А куда, по-твоему, пойдет Селена?

Джоанна ухмыляется в сторону Элисон, но обращается к Холли:

– Не сомневаюсь, ты бы многое дала, чтобы узнать.

Элисон подобострастно хихикает, за что получает сдавленный окрик:

– Заткнись! Хочешь всю школу перебудить?

Сердце Холли тяжело и глухо колотится в груди. Она говорит:

– Селена не гуляет в одиночку. Только когда мы тусим все вместе.

– О бог мой, вы, девочки, такие милые, – забавно морщит носик Джоанна, но глаза остаются ледяными. – Вся эта муть кровные-сестры-нет-секретов-друг-от-друга, прямо замшелое телешоу. А вы, кстати, реально побратались, кровь смешали, все такое? Я сейчас умру от умиления.

Значит, сегодня она не подружка, о нет.

– Секундочку, – прерывает ее Холли. Если Джоанна показывает зубы, кусай первой, и посильнее. – Мне нужно время, чтобы прикинуться, будто мне есть дело до того, что ты о нас думаешь.

Джоанна злобно умолкает, руки в боки. Холли успевает отследить момент, когда та намечает себе более интересную жертву, чем Элисон.

– Если вы такие идеальные закадычные подружки, – цедит Джоанна, – так почему же вы не в курсе, что одна из вас шляется по ночам?

Холли напоминает себе, что Джоанна – лживая корова, которая готова на любую пакость, а Селена – ее лучшая подруга. Но почему-то никак не может сейчас вспомнить лицо Селены.

– Похоже, у тебя проблемы с доверием, – говорит она. – Если не разберешься с ними, рискуешь превратиться в одну из тех сумасшедших теток, которые нанимают частных детективов, чтобы следить за своим парнем.

– У меня, по крайней мере, будет парень. И мой собственный, а не уведенный у другой.

– Да ты что! – Холли разворачивается. – Ну, каждый гордится чем может.

– Эй! – останавливает ее Джоанна. – А ты не хочешь узнать, что я имею в виду?

Холли пожимает плечами:

– А зачем? Я же тебе все равно не поверю. – И направляется к туалету.

Слышит шипение вслед: А ну иди сюда.

Если бы все было по-прежнему, Холли просто сделала бы ручкой и пошла себе дальше. Но сейчас многое изменилось, а Джоанна по-своему не дура, и если ей действительно что-то известно…

Холли оборачивается. Джоанна щелкает пальцами, командует Элисон:

– Телефон.

Элисон стремглав бросается в сонное царство их комнаты. Кто-то заворочался в кровати и спрашивает о чем-то; Элисон нервно шикает. Возвращается с телефоном и вручает Джоанне торжественно, как министрант чашу во время мессы. В голове у Холли уже складывается байка для девчонок, она невольно фыркает, прикрыв рот ладошкой. Но в душе клубятся дурные предчувствия.

Джоанна неторопливо нажимает кнопки, протягивает телефон Холли. Кривая усмешка настораживает, но Холли все же берет его. Видео уже проигрывается.

Серия ударов, сразу, без пауз, без возможности перевести дыхание. Девушка – это Селена. Парень – Крис Харпер. Их поляна. Но совсем незнакомая; тревожная и опасная.

Джоанна приближает изображение, чтобы Холли ничего не упустила. Холли заставляет себя сделать вдох и произносит не моргнув глазом, с отцовской ироничной улыбочкой:

– Какой кошмар, блондинка обжимается с парнем. Скорее звони Пересу Хилтону[16], пусть напишет в своем скандальном блоге.

– Слушай, не прикидывайся глупее, чем ты есть. Ты прекрасно знаешь, кто это.

Холли дергает плечом.

– Ну ладно, может, это Селена и Крис… как его там? из Колма. Прости, что испортила тебе торжественный момент, ну и что из этого?

– А вот и то! Думаю, не такие уж вы кровные сестренки в итоге.

Кусай быстро и сильно. А не уведенный у другой…

– Да какое тебе-то дело? Ты же никогда не встречалась с Крисом Харпером. Мечтать о нем не означает быть с ним.

– Она была, была, – встревает Элисон.

– Заткнись, – злобно шипит Джоанна, стремительно оборачиваясь. Элисон, ойкнув, растворяется в тени. И вновь к Холли: – Тебя не касается.

Если Крис и вправду бросил Джоанну ради Селены, Джоанна убьет Селену.

– Если Крис тебе изменил, – сдержанно произносит Холли, – то он, конечно, козел. Но при чем тут Селена? Она о тебе понятия не имела, с чего бы обижаться на нее.

– Не переживай, ему мы отомстим. – Ее голос внезапно вызывает холодное мерцание в дальних углах коридора, Холли едва не отшатнулась в страхе. – И на твою подружку я не обижаюсь. Между ними уже все кончено. И вообще я не обижаюсь на таких, как она. Я от них избавляюсь.

Имея в своем распоряжении это видео, она может осуществить угрозу в любой момент.

– Штампы меня нервируют, – говорит Холли и нажимает “удалить”, но Джоанна настороже: успевает выхватить телефон прежде, чем Холли подтверждает действие. Ногти больно царапнули запястье Холли.

– Э-э-э, нет, даже не думай!

– Тебе пора сделать маникюр, – Холли встряхивает кистью, – желательно садовыми ножницами.

Джоанна сует телефон обратно Элисон, и та скрывается в комнате.

– А знаешь, что пора тебе с твоими подружками? – командным тоном парирует Джоанна. – Вам пора прекратить вести себя так, будто вы супер-пупер близкие друзья. Будь оно так, эта моржиха не скрывала бы от вас, что трахается с Крисом Харпером. Но даже так вы должны были бы догадаться, почувствовать, телепатически, но нет, увы. Вы ровно такие же, как и все.

Холли нечего возразить. Между ними уже все кончено. Погасший взгляд Селены, будто ее заморозило ледяным ветром, – так вот в чем дело. Самое банальное объяснение, лежащее на поверхности, клише настолько очевидное и простое, что ей оно и в голову не приходило. А первой узнала Джоанна Хеффернан.

Холли не в силах более ни секунды видеть ее физиономию, она сыта по горло ядовитыми подколками. В коридоре мигает свет, лампочка шипит, как баллончик с краской, и внезапно гаснет. Из спальни Джоанны доносится возня, настоящий курятник, а Холли на ощупь пробирается к своей кровати.

Она ничего не говорит. Ни Бекке, которая непременно впала бы в истерику, ни Джулии, которая просто назвала бы ее дурой, ни Селене; особенно Селене. Когда несколько ночей спустя она просыпается и видит, как Селена напряженным кольцом свилась над пятнышком света в ладонях, она не садится на кровати и не предлагает ласково: Лени, расскажи мне все. И когда много позже Селена прерывисто вздыхает и сует телефон куда-то под матрас, Холли не пытается придумать повод оказаться в спальне без свидетелей. Она просто оставляет телефон там, где он есть, и надеется никогда больше его не увидеть.

Она ведет себя так, словно с Селеной все в порядке, и вообще все нормально, и самая серьезная проблема в жизни – это предстоящий экзамен по ирландскому, который – мама дорогая – разрушит ее мозг и погубит всю ее жизнь. По этой причине Бекка несколько угомонилась и повеселела. Джулия все еще стерва, но Холли решает, что всему виной нервы перед экзаменами. Она проводит почти все время в обществе Бекки. Они много смеются. Но потом Холли не помнит, из-за чего, собственно.

Иногда ей хочется врезать Селене прямо по бледной задумчивой роже и бить, и бить. Не потому что она спуталась с Крисом Харпером, и наврала им всем, и нарушила клятву, которая изначально была ее идеей; все это не проблема вообще. Но потому что сама клятва затевалась именно для того, чтобы никто из них не чувствовал себя так гадко. Чтобы создать хотя бы одно место в жизни, где они неуязвимы. Чтобы хотя бы дружеская любовь оказалась сильнее внешнего мира; чтобы обрести убежище.

Бекка не дура, и, что бы там ни думали некоторые, ей вовсе не двенадцать. Такое место, как школа, непременно набито тайнами, но скорлупа их тонка, и здесь тесновато, поэтому они толкаются, стукаются друг об друга. И если вы не сверхосторожны, рано или поздно оболочка секрета треснет и нежная ранимая плоть вывалится наружу.

Она уже давно заметила: что-то неладно и становится все хуже. Той ночью на поляне, когда Холли набросилась на Лени, Бекка убеждала себя, что у Холли просто дурное настроение; с ней такое бывает время от времени, зациклится на чем-то и никак не отпускает, тогда ее надо просто отвлечь, и она успокаивается. Но Джулии плевать на настроения Холли. И когда она вдруг встряла, чтобы разрядить обстановку, вот тут-то Бекка и поняла, что дело, похоже, совсем плохо.

Она изо всех сил старалась не замечать. Когда Селена весь обед разглядывает собственные руки или когда Джулия с Холли сцепляются так, словно люто ненавидят друг друга, Бекка собирает волю в кулак, интересуется исключительно тушеной говядиной в своей тарелке и отказывается вмешиваться в ситуацию. Хотят вести себя как идиотки – их проблемы, сами пусть разбираются.

Мысль о том, что может появиться проблема, с которой они не справятся, повергает ее в ужас. Опасность пахнет лесным пожаром.

В итоге Холли загоняет ее в угол, вынуждая осознать угрозу. Когда Холли в первый раз спросила: “Тебе не кажется, что Лени какая-то странная в последнее время?” – Бекка смогла только тупо вытаращить глаза и слушать бешеный стук собственного сердца, пока Холли не выдохнула разочарованно: “Ладно, не обращай внимания, все нормально, скорее всего”. Но потом Холли буквально прилипла к ней, как будто задыхалась в обществе остальных. Она говорит слишком быстро, отпускает колкие шуточки по любому поводу и не отстает, пока Бекка не засмеется, чтобы доставить ей удовольствие. Она стремится все делать исключительно вдвоем с Беккой, без Джулии и Селены. Бекка вдруг осознает, что хотела бы освободиться от Холли; невероятно, но впервые они все хотят избавиться друг от друга.

Что бы у них ни разладилось, оно не исправится само. И становится только хуже.

Год назад Бекка хлопала бы дверями и воздвигала стены между собой и всем этим. Набрала бы в библиотеке гору книг и беспрерывно читала, не реагируя, когда к ней обращаются. Притворилась больной, совала бы пальцы в рот, вызывая рвоту, пока не явилась бы мама и с каменным лицом не забрала ее домой.

Времена изменились. Она больше не ребенок, который прячется от беды и от близких, сваливая на них ответственность. Если остальные не могут, значит, она сама должна попытаться исправить положение.

Бекка начинает следить.

Однажды ночью она просыпается и видит, как Селена, сидя в кровати, пишет сообщение в телефоне. Телефон розовый. А у Селены телефон серебристый.

На следующий день Бекка надевает на занятия юбку, из которой выросла еще полгода назад, и ее предсказуемо отправляют переодеться во что-нибудь, не демонстрирующее миру ее ноги. Телефон она находит за тридцать секунд.

Тексты сообщений превращают ее плоть в воду, которая сочится между костей. Она сидит, скорчившись, на кровати Селены, не в силах шевельнуться.

Такая мелкая вещица, пустячок, но именно из-за нее все сломалось. Телефон кажется жгучим углем в ее ладони, тяжелым как камень.

Очень не скоро к ней возвращается способность мыслить. Первое, что вычленяет мозг: в эсэмэсках нет имени. Кто, кто, кто? – повторяет она, одинокий гудок в пустоте сознания. Кто?

Кто-то из Колма, это очевидно, судя по рассказам про учителей, рэгби и других парней. Кто-то хитроумный, раз смог расколоть их высокую белоснежную стену и коварно протиснуться в щель. Кто-то достаточно сообразительный, чтобы догадаться, как подействуют на Селену сопливые байки типа “я такой чувствительный бедняжка”, как она бросится к нему, раскинув руки, как не сможет оттолкнуть несчастного, который так нуждается в ее поддержке.

Бекка продолжает следить. В “Корте”, когда они шляются среди неоновых вывесок и ярких витрин, она наблюдает, кто из парней провожает их взглядами чересчур внимательно или нарочито безразлично, на кого из них реагирует Селена. Маркус Уайли пялится на грудь Селены. Но даже если бы он не был таким мерзким – нет, никогда, особенно после того, как он послал Джулии ту фотку. Эндрю Мур косится, замечают ли они, как лихо он справился с кем-то из дружков, нанеся обманный удар, и заржал потом как придурок; Бекка уже готова отмахнуться – ну нет, только не такой безличный урод, она бы никогда, как вдруг внезапно понимает, что у нее нет никаких объяснений, почему, собственно, Селена не стала бы с таким связываться.

Эндрю Мур?

Финн Кэрролл, который стремительно отвернулся, едва завидев, как Бекка наблюдает за ним из-за ларька с пончиками? Финн умный, ему такое вполне по силам. Крис Харпер? Столкнулся с ними на эскалаторе, а на щеке у него полыхало красное пятно, явно не солнечный ожог, ресницы Селены затрепетали, и она торопливо наклонила голову над своим разноцветным пакетом с покупками. Мысль о Крисе рыболовным крючком болезненно вонзается где-то за грудиной, но она не вздрагивает и не отстраняется: что ж, возможно. Шимус О’Флаэрти? Говорят, Шимус – гей, но хитрец вполне мог сам распространять эти слухи, чтобы поближе подобраться к ничего не подозревающим девицам. Франсуа Леви? Красавчик и такой необыкновенный, эта непохожесть на других могла заинтриговать Селену. Брайан Хайнс, Ошин О’Донован, Грэм Квинн – каждый выныривает из памяти с отвратительной улыбочкой, будто это он, он, он. Он повсюду и претендует на все.

Воздух в “Корте” стал таким холодным и разреженным, что Бекке нечем дышать. Холли о чем-то тараторит над ухом и на что-то показывает, но Бекке не до нее. Она натягивает рукава кардигана, прячет кисти рук и продолжает наблюдать.

По ночам она тоже следит. Она следит за Селеной – не представляя, что будет делать, если вдруг, – и видит, как медленно приподнимается и откидывается в сторону одеяло, но на другой кровати. Судя по осторожным движениям, опасливым взглядам, Джулия точно не в туалет собралась.

У Бекки вырывается стон, неожиданный и громкий, Бекка не в силах его подавить. Этот парень губит все, что у них было, он как зараза, расползающаяся повсюду, куда может проникнуть, он везде…

Джулия замирает. Бекка рывком переворачивается на другой бок, якобы ее мучают кошмары, и вот дурной сон закончился, она вновь дышит ровно и глубоко. Потом слышит, как Джулия крадется к выходу.

Она следит, как Джулия скрывается за дверью, как проскальзывает обратно спустя час; следит, как подруга переодевается в пижаму, как прячет одежду поглубже в шкаф. Как уходит в ванную и возвращается оттуда – не скоро – в облаке ароматов: цитрусовые, цветы и антибактериальный гель.

Следующим вечером Бекка под каким-то предлогом отлучается из общей гостиной, но никакого телефона под матрасом у Джулии не находит. Зато находит полупустую упаковку презервативов.

Пакетик обжигает, как кипящее масло; даже после того как Бекка сунула его на место, пальцы продолжают гореть, боль проникает в кровь и пульсирует по всему телу. Джулия не Селена, ее не заманишь душевными разговорами, печальными глазами и душещипательными историями. Это должно быть нечто порочное, даже грубое, жестко заломленные руки: соглашайся – или я настучу на Селену, ее исключат, я разошлю фотки ее сисек всей школе. Это кто-то не просто хитроумный. Это злодей.

Бекка, рухнув на колени между кроватями, впивается зубами в собственную руку, чтобы сдержать рвущийся наружу вой.

Кто? Кто?

Некто, не осознающий масштабов содеянного. Он думает, это ерунда. Превратить девушек из того, чем они были, в то, чего ему хочется; лукавить, хитрить и принуждать, как будто они всего лишь объекты его желания; подумаешь, велика важность: они ведь существуют только для его удовольствия. Зубы Бекки оставляют глубокие следы на коже.

Волшебные минуты на поляне, они должны были сохраниться навечно, должны были остаться их драгоценным даром, неважно, как далеко друг от друга разбросала бы их жизнь: а он украл этот дар. Он стер светящиеся линии на карте, которые должны были привести их обратно друг к другу. Селена, Джулия, потом он придет за Холли, он черный ворон, пожирающий хлебные крошки на их тропке, и он никогда не насытится. Пунктир из точек на животе Бекки вспыхивает свежей болью.

Кто, кто, чей запах витает в их комнате, отпечатки чьих пальцев на потаенных местах ее подруг?..

Луна за окном – бледным пятном за лилово-серыми облаками. Бекка разжимает зубы и протягивает к ней раскрытые ладони.

Спаси нас.

Облака пульсируют. Вот-вот взорвутся.

Джулия нарушила клятву. Даже если ее заставили, это не имеет значения, не в этом случае. И Селена тоже, независимо от того, что она с ним делала или не делала. Если она балансировала на самом краю, если порвала с ним прежде, чем они перешли черту, это неважно. Ничто не может отвратить возмездие.

Помилуй нас. Выжги из нас это, истреби, очисти нас. Убери его, сделай нас такими, как прежде.

Небеса вскипают. Ответы набухают под тонкой пеленой облаков.

Нужна жертва.

Все что пожелаешь. Если нужна кровь, я отдам свою.

Свет меркнет, отвергая. Нет, не то.

Всплывают образы – пролитое вино, глиняные статуэтки, блеск ножа и разбросанные перья. Бекка не представляет, где раздобудет птицу или вино, но если…

Что, скажи мне что.

С глубоким молчаливым рокотом небеса разверзаются, облака взрываются клочками, которые растворяются, не долетев до земли. Из белоснежной вспышки света ответ падает в ее открытые ладони.

Он.

Она рассуждала, как маленькая глупая девочка. Выпивка, вытащенная из маминого бара, цыплячья кровь; детские шалости для раскрашенных идиоток, не понимающих, в какие игры играют.

В старые времена существовало наказание за совращение девицы, давшей обет. Бекка читала: погребение заживо, сдирание кожи, побивание камнями…

Он. Никакая иная жертва не будет достаточна, не очистит их.

Бекка подскакивает и почти бежит обратно в гостиную, к домашнему заданию по французскому. Она знает, что сможет, если захочет. Ничто ее не остановит.

Селена уставилась на собственные волосы, собрав их в горсть, Джулия сгорбилась над столом, Холли опять пронзительно тарахтит о чем-то. Сколько раз за последние несколько недель случались моменты, когда Бекка ненавидела всех троих. Еще немного – и станет слишком поздно, они никогда не найдут пути обратно, вовеки.

Да. Да, я сделаю это. Да, я найду путь.

Неистовство торжества, охватившее ее внутри и снаружи, почти швыряет ее в другой конец комнаты. Точки на животе выстукивают бешеный ритм.

Но я не знаю, кого мне нужно будет…

Не Крис Харпер. Крису ни к чему было помогать Бекке, ему не нужно вообще ничего делать, чтобы получить желаемое, – Бекка прекрасно понимает, что такой парень, как Крис, не интересуется такими, как она, – а бесплатная сердечность не вяжется со злом и пороком. Но остаются Финн, Эндрю, Шимус, Франсуа и все остальные, как же она…

Понимание приходит – легкое, как улыбка: ей и не нужно знать кто. Все, что ей нужно, – где и когда. А это она может выбрать сама, как ей удобно, потому что она девушка, а у девушек есть власть заставить парней бегать по свистку.

Бекка специалист по маскировке. Никто и ничто не раскроет ее секрета.

С неба струятся белые потоки, великая животворящая прохлада проливается на ее простертые вверх ладони, на запрокинутое лицо, на все ее тело, заполняя распахнутый рот.

Утром в четверг Бекка опять надевает короткую юбку, и на этот раз сестра Корнелиус приходит в ярость, и стучит линейкой по столу, и заставляет весь класс сто раз написать: Я буду молить Пресвятую Богородицу даровать мне добродетель скромности. А потом все же отправляет Бекку переодеваться.

Разузнать, в какое время Селена встречалась с этим парнем, невозможно, но Бекке, по крайней мере, известно место, где они встречались. Сегодня на поляне? – гласило одно из сообщений, в марте. – То же время?

Последнее место в мире, куда надо было его вести. Застегивая новую слишком длинную юбку, Бекка на секунду даже пугается, не владеет ли этот парень чудодейственной силой, что превратила Селену в полную идиотку, как после лоботомии. Замечает разбросанные по ковру клочки бумаги, пускает их кружиться вокруг лампочки, как мотыльков, напоминая себе: у тебя тоже есть магическая сила.

Телефон больше не похож на горячий уголек; он легкий, как пемза, и живой, кнопки нажимаются сами, почти произвольно, даже раньше, чем палец Бекки успевает их нащупать. Она исправляет текст четыре раза, прежде чем результат ее устраивает. Встретимся сегодня? В та кипарисовой поляне?

У нее может не быть шанса проверить ответ, но это и неважно: он придет. Возможно, Джулия тоже назначила свидание на сегодня, – Бекка не знает, как они общаются, – но он точно забьет на Джулию, если подумает, что Селена вернулась. Из его записок ясно как день: кого он реально хочет, так это Селену.

Но он ее не получит.

Бекка сбегает вскоре после полуночи, ей нужно время подготовиться. В зеркале их гардероба она выглядит как грабитель: темно-синие джинсы, темно-синее худи и дизайнерские черные кожаные перчатки, которые мама подарила на Рождество, она ни разу еще их не надевала. Тесемки капюшона затянуты так туго, что из прорези торчат лишь глаза и нос. Она готова улыбнуться – ты похожа на самого толстого на свете грабителя банков, – но улыбки не получается; она строга, почти сурова, балансирует на пальцах, готовясь к поединку. Остальные в своих постелях дышат мерно и глубоко, как зачарованные принцессы из сказки.

Ночь светла, будто призрачный таинственный день. Огромный полумесяц луны висит в небе в тесной компании звезд. Где-то далеко за стеной парка звучит музыка, дразнящая мелодия, приятный голос и четкий ритм, как топот ног. Бекка останавливается в тени, прислушивается. “Никогда не думала, что все, что мы потеряли, может быть так близко…” – и песня пропадает, как только меняется ветер. Она долго стоит на месте, но потом все же продолжает путь.

В сарае у садовника темно, это настоящая густая, пахнущая землей тьма, и свет включать нельзя, но она подготовилась. Два шага вперед, лицом налево, пять шагов, и протянутая рука натыкается на кучу инструментов, прислоненных к стене.

Мотыга – крайняя справа, там, где она ее вчера оставила. Лопаты слишком тяжелые и слишком неудобные, предмет с короткой ручкой вынудит подойти ближе, а у мотыги лезвие такое острое, что можно запросто порезать палец, как спелый фрукт. Джемма приперлась некстати и видела, как она выбирает инструмент, но насчет нее Бекка не беспокоилась. Это же не лифчик пуш-ап и не низкоуглеводная диета; такое за тысячу миль от пределов разума Джеммы.

Ветви размыкаются перед ней, как раздвижные двери, освобождая путь. Она немного тренируется по центру поляны, взмахивая мотыгой над головой и резко опуская, привыкает к весу, к размеру. В перчатках придется держать крепче, чтобы пальцы не скользили. Свист опускающейся мотыги – быстрый, резкий, успокаивающий, рассеивающий сомнения. Из-под деревьев, там и сям, за ней следят любопытные блестящие глаза.

Еще разок, потому что это приятно, и Бекка останавливается: нельзя, чтобы руки устали. Она крутит мотыгу в руках и прислушивается. Только привычные ночные звуки: собственное дыхание, шорох в кустах, где всякие мелкие создания снуют по своим делам. Его пока нет.

Он придет с дальнего края поляны. Арка, образованная свисающими ветвями, темнеет входом в бесконечный черный тоннель, обрамленный искорками света. Она представляет, как оттуда появляется Эндрю, Шимус или Грэм. Воображает, тщательно и методично, все, что последует затем.

Мотыга замирает в ее руках. Она вновь слышит ее свист, завершающийся ударом и хлюпаньем.

Всей душой она жаждет, чтобы это оказался Джеймс Гиллен, даже почти улыбается при этой мысли – но знает, что нет, с этим Селена никогда бы. Надеется, что это Эндрю Мур.

Бекка счастлива, так счастлива, что могла бы взлететь над землей и кувыркаться среди танцующих звезд, – счастлива, что избрана свершить это. От красоты поляны замирает сердце. Поляна щедро рассыпает все свое великолепие; воздух, пронизанный лунным светом, аромат гиацинтов, совы, поющие, как соловьи, и танцующие зайцы, и жемчужно-серебристые кипарисы – всё по случаю праздничного торжества.

В заштрихованной темноте вдалеке на аллее что-то хрустнуло. Кипарисы глубоко вздыхают и трепещут. Он здесь.

Бекка вдруг пугается, кости превращаются в кисель, это, должно быть, тот же ужас, что пережила Джулия, ложась с ним, тот же самый, что испытала Селена за миг до того, как произнесла: “Я люблю тебя”. Она вдруг понимает, что после этого станет иной. Она и этот парень – удар перенесет их обоих за грань, из-за которой нет возврата, в миры, которых они не могут вообразить.

Она закусывает губу, пока не чувствует вкус крови, и мановением руки вызывает шум в верхушках кипарисов, словно взмахивает невидимым черным крылом. То, другое место уже давно было здесь; месяцами границы были уязвимы и проницаемы. Если она хотела испугаться и сбежать, то шанс уже давным-давно упущен.

Страх исчезает столь же стремительно, как и нахлынул. Бекка возвращается в тень под деревьями и ждет его, как девушка ждет тайного возлюбленного; губы нетерпеливо приоткрыты, темная кровь пульсирует в горле и груди, все тело жаждет момента, когда она наконец увидит его лицо.

27

Я вернулся к парадному входу. Странно было ощущать ноги, топчущие траву, слишком грузные, тонущие глубже и глубже, словно газон состоял из тумана. Девчонки все смотрели мне вслед, все шептались. Это не имело значения.

Вжавшись в тень, я ждал на углу жилого крыла. Если у нас перерыв, детектив Конвей, думаю, я бы спустился с вами, перекурить быстренько… Нет? А почему, собственно? С Мэкки нужно держаться на шаг впереди.

Здесь, поджидая Конвей, я странно себя чувствовал. Кем-то другим, изменившимся.

Она появилась стремительно. Вот дубовая дверь кажется запертой наглухо, а в следующий миг Конвей уже на верхней ступеньке, высматривает меня. Мягкие блики света в волосах. Я не сразу почувствовал, что широко, во весь рот, улыбаюсь.

Мэкки за ее спиной не маячил. Я вышел из тени, взмахнул рукой.

Ответная улыбка, такая же широкая. Она ринулась ко мне, вскинув приветственно руку. Рука триумфально прорезала тьму, бичом шлепнув по моей ладони и оставив отчетливое жжение.

– Молодцы мы с тобой.

Я был рад полумраку.

– Думаешь, Мэкки купился?

– Я бы сказала, да. Но наверняка утверждать трудно.

– Что ты ему сказала?

– Сейчас? Просто изобразила озабоченность, сказала, что мне нужно разгрести кое-какую проблему, это не займет много времени, и велела им никуда не уходить. Он, скорее всего, подумал, что тебе надоело ждать на улице. – Она оглянулась на темную щель приоткрытой двери. Мы двинулись обратно в тень и дальше, за угол, скрываясь из виду.

– Удалось вытянуть что-нибудь из Холли? – спросил я.

Конвей помотала головой.

– Я набросала возможных мотивов, но ничего не зацепило. Вернулась к разговору о том, как она не помогла Селене, что она могла сделать, чтобы это искупить; девочка задергалась, но не сказала мне ничего нового. Я не хотела давить совсем уж сильно: если бы она начала рыдать, Мэкки сразу свалил бы вместе с ней, а я пыталась дать тебе побольше времени. Что нарыл?

– Ребекка перебирала лопаты и мотыги в сарае садовника. Накануне убийства, – сказал я.

Конвей замерла. И затаила дыхание.

Через секунду:

– Кто сказал?

– Джемма. Она пришла прикупить таблеток для похудения, наткнулась на Ребекку. Ребекка подпрыгнула от неожиданности и сбежала.

– Джемма. Ручная болонка Джоанны.

– Не думаю, что она морочила мне голову. В этом случае они же не покрывали друг дружку. И даже не сообразили, что интерес Ребекки к инструментам подозрителен. Думают, что дело в самом ее присутствии там – она, мол, покупала наркотики у садовника для Криса, потому что была влюблена в него, а потом он ее отверг, она взбесилась. Я сказал, да Ребекка же мелковата для такого дела; а они говорят, что, если Крис сидел на земле, она могла стукнуть его камнем. Если бы они знали, что орудием убийства была мотыга, ни за что не упустили бы такого совпадения. Просто действительно не знают.

Конвей не шевелилась. Ноги напряжены, плечи зажаты, руки в карманах. Перед глазами стремительно проносятся обстоятельства дела.

– Не понимаю, – проговорила она. – Наркотики, может, и прокатят, Ребекка могла подкупить его, чтобы отвязался от Селены. Но презерватив? Крис пришел туда потрахаться. Думаешь, Ребекка путалась с ним? Серьезно?

– Я думаю, что раньше он встречался не с Ребеккой. Помнишь, что Холли сказала? Когда она поняла, что с Селеной неладно, она попыталась поговорить с Джулией. Джулия ничего не желала знать – велела ей все забыть, а Селена, мол, сама оправится рано или поздно. Ни на какие мысли не наводит? Джулия – отчаянная девчонка. Одна из ее подруг в беде, а она просто затыкает пальцами уши, надеясь, что все пройдет само собой?

Конвей наконец шевельнулась, и лунный свет блеснул в глазах.

– Джулия уже занялась этим делом.

– Ага. И не хотела, чтобы Холли вмешивалась, усложняя ситуацию еще больше. Поэтому велела оставить все как есть.

– Твою мать! – вырвалось у Конвей. – Помнишь, что рассказала Джоанна? Она поставила своих сучек на ночное дежурство, чтобы убедиться, что Селена перестала бегать на свиданки к Крису. Селены и близко не было, зато они видели Джулию. Думали, что та встречается с Финном Кэрроллом. И мы согласились. Пара долбаных недоумков.

– В такой маленькой комнате надолго секрет не утаишь. Каким-то образом Ребекке стало известно – либо про Криса и Селену, либо про Криса и Джулию.

– Точно. А Холли говорила, что Ребекка впадала в панику от одной только мысли, что у кого-то из них могут случиться неприятности.

– И их прекрасного четвероединства может быть недостаточно для решения проблемы. Она не могла с этим смириться. – Я вспомнил постер; на каллиграфическую надпись ушли, должно быть, долгие часы, недели, посадила кляксу – начинай все заново. И налетевший мрачный вихрь несчастий бессилен перед дружбой нерушимой.

– Это не означает, что Холли не при делах, – напомнила Конвей.

Но произнесла она это совсем иным тоном, чем два часа назад. Не проверяя меня, нет, сказала и сказала. Прищурившись на здание школы, как будто принимая вызов.

– Верно, – согласился я. – И Джулию тоже не исключает, а то и всех трех сразу. Может быть даже так: одна нашла оружие, вторая заманила Криса на поляну, а третья осуществила задуманное, пока его голова была занята другим. Единственное, что мы знаем наверняка, – Ребекка точно замешана.

– Еще что-нибудь?

– Всё, – помедлив, сказал я.

Конвей обернулась ко мне:

– Но?

– Но, – я бы предпочел смолчать, но ей следовало узнать об этом, – но Джоанна и ее девицы были недовольны, когда я сказал, что мне пора. Пытались задержать как-то, не могу толком объяснить. Вроде как флиртовали со мной, вынуждая остаться. Типа того.

– Прикасались?

– Да. Джоанна тыкала пальцем мне в ногу. Я заговорил им зубы, она убрала руку, я, блин, еле выкрутился.

– Это ты типа говоришь, что я бросила тебя одного в бассейн с акулами?

– Нет, я большой мальчик. Если б я не захотел с ними связываться, то и не стал бы.

– Потому что если бы я могла справиться сама, я бы так и сделала. Но у меня ничего бы не получилось. Шанс чего-то добиться был исключительно у тебя.

Ага, это я идеальная наживка, на меня можно поймать кого угодно.

– Знаю. Просто решил, что тебе следует быть в курсе, только и всего.

Она кивнула:

– Не переживай. – И, заметив, как я поежился, – дескать, легко тебе говорить, добавила: – Серьезно, правда. Они не станут шантажировать. У нас на них столько всего, что надо совсем выжить из ума, чтобы наезжать на нас. Думаешь, они хотят, чтобы Маккенна узнала про эти их “диетические таблетки”? И про то, как они шляются по ночам?

– Возможно, они не мыслят так далеко вперед.

Конвей фыркнула:

– Да они просто эксперты по долгоиграющим планам, только этим и занимаются. – И серьезнее, видимо что-то заметив в моем лице: – Они опасные сучки, но мы держим их на крючке.

– Ага, – согласился я. Как она это сказала, опасные сучки, как будто сама там присутствовала. Вот это и помогло, гораздо больше, чем простое ободрение.

– Ну и отлично! – Конвей хлопнула меня по плечу. Неловко, как подросток, но все равно рука у нее была крепкая и уверенная. – Молодчина.

– Этого недостаточно, – заметил я. – У нас хватает фактов, чтобы арестовать Ребекку, но прокурор не поддержит обвинение. Если она не сознается…

– Даже для ареста недостаточно, – сокрушенно покачала головой Конвей. – Будь она трудным подростком с рабочей окраины, тогда да, конечно, можно засадить в каталажку и попробовать выбить результат. Но барышня из Килды? Только арест и стопроцентное обвинение. Никаких “если”. Иначе мы пролетаем. О’Келли лезет на стену от злости, Маккенна лезет на стену от ярости, телефон комиссара трезвонит как сумасшедший, вишенкой на торте – вопли в прессе, и мы с тобой до самой пенсии дружно делим на двоих стол где-нибудь в архиве. – Горькая усмешка. – Если, само собой, у тебя нет приятелей в верхах.

– Мэкки был лучший, – кивнул я в сторону художественной мастерской. – И похоже, с ним у нас ничего не вышло.

Тут Конвей даже хохотнула.

– Тогда нам нужно больше фактов на Ребекку. И срочно. Мы должны посадить ее под стражу сегодня, иначе все пропало. Джулия и Холли достаточно умны, чтобы просечь, к чему идет дело, – если уже не догадались.

– Холли догадалась, – сказал я.

– Вот именно. Если оставить всех четверых в одной комнате, они договорятся. А когда вернемся завтра утром, они нам выдадут четыре идеальные версии, безупречно соответствующие друг другу, комар носа не подточит. Они прекрасно знают, где и как врать, а где просто промолчать. И мы их в жизни не расколем.

– Холли мы и сейчас не расколем. Она рассказала все, что собиралась.

– Забудь о ней, – покачала головой Конвей, – и о Селене. Нам нужна Джулия.

Я вспомнил, как она говорила: Джулия смотрит на нас как на нормальных живых людей… И дальше: Никак не могу разобраться, это хорошо или плохо.

– Мэкки и Холли, – поинтересовался я, – оставляем их на месте или как?

– Пускай посидят пока. Они могут нам опять понадобиться, и я не хочу, чтобы они шатались здесь, путаясь у нас под ногами. Если им это не нравится…

На этот раз мы оба замерли. В нескольких ярдах позади нас, за углом здания, чья-то нога шаркнула по гравию.

Мы с Конвей переглянулись. Мэкки, одними губами произнесла она.

Молча и стремительно мы заглянули за угол. Широкая белая подъездная аллея была пуста. На газоне никого. В темной щели приоткрытой двери – никакого движения.

Конвей, приложив руку козырьком к глазам, чтобы не мешал свет фонарей, вгляделась в заросли парка. Пусто.

– Ты знаешь, где сейчас Джулия?

– Не видел никого из них. На газоне их точно не было. Отступив в тень, она пробормотала, так тихо, что слышал только я:

– Они на той своей поляне.

Мы представляли, как незаметно подкрадываемся к ним, подслушиваем, как и что они обсуждают: мотыги, эсэмэски, Криса. Черта с два. Деревья, склоняющиеся над головой на очаровательной парковой аллее, по которой мы прошлись сегодня утром, пропускали лишь отдельные проблески света, вынуждая нас пробираться почти на ощупь. Мы продирались, как два внедорожника, ломая ветки, треща хворостом, ночные птицы вокруг бились в истерике.

– Гос-с-споди, – прошипела Конвей, когда я на полном ходу вломился в низкорослый кустарник. – Ты что, никогда не был в бойскаутах? В походы не ходил?

– Откуда я родом, по-твоему? Нет, разрази меня гром. Вот если машину без ключа завести, всегда пожалуйста.

– Это я и сама могу. Мне нужен партнер, который умеет выживать в лесу.

– Тебе нужен пижон с понтами, который с пеленок стреляет фазанов… – Я споткнулся обо что-то, замолотил руками в воздухе. Конвей успела подхватить меня под локоть, прежде чем я рухнул наземь. Мы захихикали, как пара ребятишек, зажимая ладонями рты и грозно зыркая глазами друг на друга, мол, тише.

– Заткнись…

– Какого хрена…

И заржали еще пуще. Голова шла кругом: лунные лучи водили хороводы под нашими ногами, хруст и шелест кругами расходились во все стороны от нас, словно не выдерживая гнетущей тяжести того, что мы должны будем сделать в конце пути. Не хватало только Криса Харпера, диким котом прыгающего с ветки прямо перед нами, и не знаю, как мы поступили бы – завизжали, как девчонки, или выхватили пистолеты и расстреляли к чертям его призрачную задницу…

– Ну и вид у тебя…

– Кто бы говорил…

За поворот, из-под деревьев.

Запах гиацинтов.

Впереди на холме лунный свет широким потоком затопил поляну среди кипарисов. Трое сидели плечом к плечу, скрестив ноги в высокой траве; на секунду почудилось, что это диковинное тройственное создание, недвижимое, как старинная статуя, такое же гладкое, белое, с абсолютно пустым лицом, и волосы у меня на голове зашевелились от ужаса. Они следили за нами, три пары бездонных глаз. Мы больше не смеялись.

Девочки не шевелились. Запах гиацинтов накатывал волнами.

Ребекка прижалась плечом к Селене. Волосы распущены, в бликах света и тени она казалась почти призраком. Моргни – и тут же обратится в лунный свет или травинку.

Конвей произнесла, негромко, только чтобы они расслышали:

– Джулия.

Ни одна не шелохнулась. Я успел прикинуть, что мы будем делать, если они так никогда и не сойдут с места, но понимал, что ближе к ним лучше не подходить. Потом Джулия выпрямилась, отстранилась от Селены, подобрала под себя ноги и встала. Направилась к нам, не обернувшись на остальных, рассекая поросль гиацинтов и глядя на нечто за нашими спинами. Шея у меня начала зудеть.

– Давай пройдемся немного, – предложила Конвей. – Нам нужно всего несколько минут.

И она двинулась по дорожке, глубже в парк. Джулия за ней. Те двое пристально следили, прижавшись друг к другу, пока я не отвернулся. И вслед мне – я чуть не подпрыгнул от неожиданности – долгий протяжный вздох кипарисов.

Даже походка у Джулии изменилась – здесь, в этом месте. Никаких тебе игривых покачиваний бедрами, она двигалась грациозно, как олененок, не задевая ни единой веточки. Это была ее территория, она запросто могла подкрасться к спящей птице и взять ее в руки.

Конвей, не оборачиваясь, бросила через плечо:

– Полагаю, Селена вам уже сообщила. Нам известно, что вы гуляли по ночам, известно, что у нее был роман с Крисом, нам известно, что они расстались. А еще нам известно, что ты тоже встречалась с Крисом. Вплоть до его гибели.

Никакой реакции. Аллея стала шире, мы могли идти по ней втроем в ряд. Ноги у Джулии были короче наших, но она не ускоряла шаг, и нам предоставлялась возможность либо сбавить темп, либо позволить ей плестись сзади, на выбор. Мы пошли медленнее.

– Мы получили тексты вашей переписки. По специальному сверхсекретному телефону, который он подарил Селене.

В ответ нерушимое молчание. Она была в одном красном джемпере, без куртки, а на улице холодало. Но она, кажется, не заметила.

– Селена поэтому порвала с Крисом, да? А то мы все никак не могли понять. Потому что узнала, что ты в него влюблена, и не хотела, чтобы он встал между вами?

Это таки задело Джулию.

– Я никогда не была влюблена в Криса. У меня все в порядке со вкусом.

– Тогда чем ты с ним занималась в парке среди ночи? Алгеброй?

Опять молчание, только звук шагов в тишине. А время поджимает: за спиной ждет Ребекка, ждут Мэкки и Холли, ждет Маккенна, чтобы прозвонить окончание этого дня. Но чем больше торопишь время, приближая роковой час, тем медленнее происходит действие.

– Сколько раз ты с ним встречалась? – спросила Конвей.

Тишина.

– Если не ты, тогда кто-то из твоих подруг. Селена, что, вернулась к нему?

– Три раза. Я встречалась с ним трижды.

– А почему прекратила?

– Его убили. Это несколько осложнило развитие отношений.

– Отношений, – повторил я. – Какого рода?

– Интеллектуальных. Мы обсуждали проблемы мировой политики.

Сарказма было вполне достаточно, чтобы мы получили исчерпывающий ответ.

– Но если ты не была влюблена, – спросила Конвей, – тогда зачем?

– Затем. Вы что, никогда не делали глупостей, когда это касалось парней?

– Массу. Уж поверь. – Они стремительно переглянулись. Какие схожие выражения на лицах, а Конвей даже умудрилась улыбнуться краем рта. Как будто мы настоящие живые люди. – Но у меня всегда была для этого причина. Дебильная, да, но была.

– В тот момент это казалось отличной идеей, – пояснила Джулия. – Что могу сказать? Тогда я была глупее.

– Ты пыталась удержать его подальше от Селены, – сказал я. – Ты знала, что он принесет беду, – знала, как он обошелся с Джоанной, знала, что Селена не настолько сильна душевно, чтобы справиться с предательством. Селена с ним порвала, но ты прочла ее сообщения; ты понимала, что Крису достаточно щелкнуть пальцами, и она тут же примчится обратно. Поэтому ты предприняла такие шаги, чтобы он наверняка ничем не щелкнул.

– Ты жестче Селены, – добавила Конвей. – Ты достаточно сильна, чтобы выдержать все, что мог выкинуть такой придурок, как Крис. То есть ты приняла удар на себя.

Джулия продолжала шагать, сунув руки в карманы, высматривала что-то в кронах деревьев. Та часть лица, что была мне видна, напомнила Холли. Та же скорбь и тоска.

– Ты думаешь, что Криса убила Селена. Так ведь?

Голова Джулии дернулась, как будто Конвей ударила ее. А я и не догадывался, пока слова не прозвучали вслух, во весь голос. Вот о чем Джулия думала весь день; весь год.

И поэтому она вне игры. Джулия – нет, Селена – нет, Ребекка – да, Холли – то да, то нет.

– Мы только заикнулись, что собираемся побеседовать с Селеной, – продолжала Конвей, – раз – и ты швыряешь нам палку, отправляя нас гоняться за Джоанной. Я намекаю, что, может, Селена вернулась к Крису, и тут – оба-на, ты внезапно начинаешь откровенничать с нами, намекая, что встречалась с ним. Тебе не было бы нужды защищать ее, если ты не думала, что ей есть что скрывать.

Мы наращивали темп. Джулия зашагала быстрее, расшвыривая ногами гравий, отбрасывая с пути ветки.

– Ты считаешь, что Селена узнала про тебя и Криса. Верно? Она так сильно разозлилась, или приревновала, или была настолько потрясена предательством, что потеряла голову и убила его. Получается, ты во всем виновата. И теперь должна защитить ее.

Она всего на пару шагов впереди нас, но уже растворялась в темноте, только красное пятно джемпера мерцало.

– Джулия, – окликнула Конвей и остановилась.

Джулия тоже остановилась, но со спины выглядела как пес, рвущийся с поводка.

– Давай-ка присядем, – предложила Конвей.

Джулия наконец обернулась. Рядом, перед крошечной клумбой, небольшая изящная чугунная скамейка. Цветы уже закрылись на ночь, дневная пестрота спряталась в собственных лепестках. Джулия пристроилась было на краешке, но мы с Конвей вытеснили ее в середину.

– Послушай меня, – начала Конвей, – мы не подозреваем Селену.

– Ага, – хмыкнула Джулия. – Мне сразу полегчало, дайте веер обмахнуться.

– Все факты подтверждают, что она прекратила общаться с Крисом за несколько недель до его смерти.

– Ну да, конечно. Пока вы не повернете на сто восемьдесят градусов и не заявите: “Упс, вообще-то мы решили, что эсэмэски были от нее, а не от тебя! Извини!”

– Немного поздновато, – сказал я. – И у нас достаточно опыта, чтобы узнать, когда человек лжет. Мы оба убеждены, что Селена сказала правду.

– Отлично. Рада слышать.

– И если мы верим ей, почему ты не веришь? Она вроде твоя подруга, с чего вдруг ты считаешь ее убийцей?

– Я и не считаю. Она в жизни не совершала преступления страшнее, чем болтовня на уроке. О’кей?

Она защищалась. Я уже слышал эти нотки в голосе, раньше. Разговор днем в ее комнате, странные интонации, что-то меня тогда зацепило.

– Это ты прислала мне сообщение.

С телефона Криса.

Профиль Джулии заострился. Она не смотрела на меня.

– Чтобы сообщить, где Джоанна хранила ключ от двери. Это была ты.

Ничего.

– Днем ты нам сказала: Вот вы узнали, что у Джоанны был ключ, и она первым делом перевела стрелки на меня. А если б кто-нибудь заикнулся про нее и Криса, она сделала бы ровно то же самое: полила дерьмом в отместку и утопила вместе с собой. Имея в виду, что, рассказывая нам о ключе, Джоанна мстит тебе.

Краем глаза я наблюдал за реакцией. Подловил. Ну а теперь попробуй докажи.

Конвей развернулась на скамейке так, чтобы видеть лицо Джулии.

– Послушай. Селене совсем худо. И ты это знаешь. Ты думала, это потому что она терзается чувством вины из-за убийства и вынуждена прятаться от самой себя в мире грез. Но все не так. Хочешь, поклянусь? Могу поклясться чем угодно: дело в другом.

Она произнесла это спокойно и доверительно, как сказала бы подруге, лучшей подруге, или любимой сестре. Она протянула руку, приглашая Джулию перейти реку. С того привычного берега, где взрослые – безликие болваны, портящие все вокруг, и нет никакого смысла пытаться понять их мотивы и действия, в новое незнакомое место, где можно искренне разговаривать лицом к лицу.

Джулия смотрела на Конвей и, кажется, понимала, что обратного пути с того берега нет. И ты не можешь знать, кто окажется рядом с тобой на той, иной стороне, а кто останется позади.

Я не вмешивался. Это их дело. Я пас.

Джулия глубоко вздохнула.

– Вы правда уверены, что это не она?

– Мы ее не подозреваем. Даю слово.

– Но Лени не психическая, нет. Вы ее не знаете, а я знаю. Она раньше такой не была, до того, как Криса убили.

– Да, – кивнула Конвей. – Но у нее едет крыша не потому, что она убила Криса. А потому что знает такое, с чем не в состоянии справиться. И она отстраняется от мира, чтобы не страдать. Ей нужно помочь.

Стало совсем свежо. Джулия подтянула выше ворот джемпера. И спросила:

– Каким образом?

– Если бы мы знали, не было бы нужды в этом разговоре. У меня только предположения, доказательств нет. Единственное, что я могу сказать точно: ты не втянешь Селену ни в какие неприятности, если расскажешь мне правду. Даю слово.

Джулия откатала пониже рукава джемпера, бледные кляксы рук скрылись в красном.

– Хорошо, – тихо проговорила она. – Это я написала вам про ключ.

– Откуда ты узнала, где Джоанна его прячет?

– Да я сама подкинула ей эту идею.

– И ты дала ей ключ, – добавил я.

– Вы так говорите, будто это был ей подарок ко дню рождения. Вообще-то они засекли нас как-то ночью, и Джоанна сказала, что настучит Маккенне, какие мы скверные девочки, если мы не сделаем ей копию ключа. Пришлось сделать.

– И посоветовала, где его лучше хранить? – приподняла бровь Конвей. – Какая ты отзывчивая.

– Когда в чьей-то власти выгнать меня из школы, то да. Она хотела знать, где мы храним свой, но я не собиралась докладывать, потому что какого, блин, хрена…

– И где же? Раз уж мы заговорили об этом.

– Под чехлом моего телефона. Удобно, надежно, и он всегда при мне. Но я вовсе не намерена была выдавать Джоанне Хеффернан информацию больше необходимого. Поэтому сказала, что единственное безопасное место – общая гостиная, ведь никто не сможет доказать, имеет ли ключ к ней отношение, даже если его найдут. Выбери, говорю, книжку, которую никто не читает, – про кого там из святых ты писала эссе? В гостиной полно биографий разных святых, их открывают раз в год, лишь для какого-нибудь сочинения, а мы только что сдали свои. Она говорит: “Тереза из Лизьё. Маленький Цветочек” – и рожа такая благостная, как будто она сама, блин, Джоанна из Лизьё. (Конвей улыбалась.) Я и говорю: “Отлично. Никто в эту книжку не заглянет до следующего года точно. Спрячь в нее ключ, всего делов”.

– И ты решила, что она воспользовалась твоим советом?

– У Джоанны никакой фантазии, разве что о себе любимой. Сама она в жизни ничего придумать бы не смогла. Но я на всякий случай проверила. Вдруг пригодится.

– И пригодилось, – констатировала Конвей. – Почему ты решила сообщить нам?

Джулия не спешила отвечать. Ночью звуки разносятся далеко, дневные шорохи слышны отчетливее: кто-то шебуршится – охотится в зарослях, шелестит листва. Смех на поляне давно стих. Не глядя на часы, я прикидывал, сколько времени у нас осталось.

– Разговоры с нами, днем. Селена что, вышла расстроенной?

Джулия помедлила, формулируя:

– Понимаете, чужим людям она не показалась бы расстроенной. Просто рассеянная, ну, может, чуть рассеяннее, чем обычно. Но если знаешь Селену – да, она огорчилась.

– Ты испугалась, что мы выведем ее из равновесия и она, перенервничав, проговорится или вообще сознается. Тебе нужно было направить нас в другую сторону, хотя бы временно, пока ты ее успокоишь. Поэтому ты подбросила нам ключ Джоанны, чтобы отвлечь. Сработало. У тебя прямо талант.

– Ха, спасибо.

– Но если это ты написала нам сообщение, значит, и секретный телефон Криса Харпера у тебя.

Джулия насторожилась.

– Ой, да ладно, – чуть нажала Конвей. – Есть запись, сообщение точно пришло с того телефона. Нет смысла ловчить.

Легкий наклон головы, признавая. Джулия чуть откинулась назад и вытащила из кармана джинсов свой телефон, плоскую изящную вещицу в стильном оранжевом чехле.

– Не телефон. Только его сим-карта. – Она сняла заднюю крышку телефона и вытряхнула симку в ладонь. Вручила Конвей.

– Мы готовы выслушать всю историю.

– Нет никакой истории.

– Откуда она у тебя?

– А не то чтобы мне нужен адвокат или типа того? Прежде чем я начну рассказывать, откуда у меня симка убитого парня?

Я понял.

– Ты получила телефон от Селены после того, как парень погиб, – сказал я. – Она сама его тебе отдала, или ты нашла в ее вещах. Поэтому ты думаешь, что она убила Криса.

Джулия отвернулась.

– А мы все равно так не думаем, – сказала Конвей. – И вполне очевидно, что ты тоже этого не делала, в противном случае не лезла бы на стенку, подозревая ее. (На этих словах девочка даже слегка улыбнулась.) Так что давай уже прекращай параноить и поговори со мной.

Ночь превратила обычный красный цвет джемпера в цвет тлеющих углей, приглушенный и опасный.

– Я пыталась избавиться от телефона Селены, – призналась Джулия. – От того, которым мы обе пользовались, чтобы писать ему записки. Представьте мое удивление, когда вдруг обнаружился этот.

– Когда это случилось?

– На следующий день после убийства Криса.

– В какое время?

Гримаса неуверенности, она припоминала.

– О господи. Первая попытка была до полудня – когда устроили это грандиозное траурное собрание, чтобы сообщить нам о трагедии, мы должны были помолиться или что-то в этом роде… А я думала только о том, что нужно убрать телефон Селены из нашей комнаты. Пока вы, ребята, не решили обыскать помещение.

– Что ты собиралась с ним сделать?

– Об этом я даже не задумалась. Просто хотела его ликвидировать. Но, блин, ни на секунду не могла остаться одна. Наверное, Маккенна распорядилась, чтобы никого не оставляли без присмотра, на случай, если маньяк рыскает по коридорам, не знаю. Я сказала, что забыла в комнате учебник французского, а со мной вместе отправили старосту, и пришлось прикинуться, что от волнения у меня все в голове смешалось, ой, учебник все это время был у меня в рюкзаке! Потом я сказала, что у меня начались месячные, но тут меня вообще в комнату не пустили, отправили к медсестре. А потом, когда уроки закончились, Маккенна объявила: “Все учащиеся немедленно отправляются на свои дополнительные занятия, сохраняя спокойствие, и бла-бла-бла… твердость духа… принципы школы…”

Она отлично изобразила Маккенну, хотя вряд ли директриса проделала неприличный жест, которым Джулия сопроводила речь.

– Я занимаюсь в школьном театре, так что нам пришлось тащиться в зал и якобы репетировать. Отстой вообще, никто не понимал, что делать, учителя вели чуть не по четыре группы одновременно, некоторые девчонки ревели. Да вы там были и видели.

Последнее адресовалось Конвей, та согласно кивнула:

– Полный дурдом. – Это уже она мне.

– Точно. Ну, я прикинула: может, попробовать смыться к себе в комнату, раз уж ключ у меня всегда с собой, да? Но не-е-ет, по всем коридорам шастали монахини, и меня тут же отправили обратно в зал. Я еще раз попыталась, когда делали домашние задания, сказала, мне нужна какая-то книга, но сестра Патриция поперлась вместе со мной. А потом уже выключили свет, полиция продолжала возиться где-то в парке, а я так и не смогла вытащить из комнаты этот долбаный телефон.

Голос Джулии отчего-то напрягся.

– Ну вот, Холли с Беккой пошли чистить зубы, а я буквально кругами ходила вокруг Селены, дожидаясь, когда же и она свалит. А она все сидела и сидела на кровати, просто тупо уставившись в пространство. С места не двигалась. А Холли с Беккой ведь уже вот-вот вернутся. Я и говорю: “Лени, отдай мне телефон”. Она смотрит на меня, как будто я зеленый человечек из летающей тарелки. Говорю: “Телефон, который дал тебе Крис. Нет времени херней страдать. Давай быстрей”.

А она молча таращится на меня, поэтому я такая: “Ладно, забудь”. Просто подлезла ей за спину и сунула руку за матрас, где она прятала телефон, – маленькая розовая хрень, точно как у Элисон; Крис, наверное, думал, девочкам такие нравятся. Я молилась, чтоб она его не перепрятала, потому что точно не было времени выяснять куда, поэтому прямо обрадовалась, когда нащупала его на месте. И что бы вы думали? Вытаскиваю, а он красный.

Вспоминая тот момент, Джулия коротко шумно вдохнула носом, закусила нижнюю губу. Она была не из тех, кого можно ласково погладить по головке, утешая старым добрым ты молодчина. Конвей дала ей пару секунд, прежде чем подвести итог:

– Телефон Криса.

– Да. Я его уже видела: однажды он выпал у него из кармана, когда мы… Я говорю: “Лени, какого хрена?” Она смотрит на меня такая: “А?” Клянусь, я готова была засунуть этот чертов телефон ей в задницу. “Где ты его взяла? – говорю. – И где твой?” Она смотрит на телефон, а потом выдает – и это, блин, все, что она сказала, – “Ой”.

Джулия возмущенно помотала головой.

– Спокойно так – “Ой”. Мне до сих пор про это вспоминать тошно.

– И ты решила, что она убила Криса.

– Ну да, вот именно, решила. А что еще я должна была решить? Подумала, она встретилась с ним, он рассказал ей про меня, и она… А потом, когда она делала ноги оттуда, по ошибке схватила не тот телефон. Ну если они, не знаю, разделись и телефоны валялись там же…

– Или она сознательно забрала его, чтобы мы не смогли связать ее с Крисом, – предположил я.

– Ну нет. Селена? Ей такое и в голову не пришло бы. Меня дико напугало вот что – а где тогда ее телефон, неужели она оставила его рядом с Крисом? Но поняла, что еще и на это меня не хватит. Поэтому просто схватила телефон и вылетела из комнаты.

Отчасти получается мостик к рассказу Холли. Холли сообразила быстрее, она как отец, всегда всё под контролем просто на всякий случай, предотвратить любые неожиданности, потому стащила телефон Селены еще рано утром, прежде чем информация дошла до начальства и школу оцепили. Но между этими двумя моментами кто-то еще сумел пробраться в комнату.

– И куда ты его дела? – спросила Конвей.

– Заперлась в кабинке в туалете, удалила к чертям все папки с сообщениями, вынула симку и положила телефон в бачок. Подумала, даже если вы его найдете, на нас ничто не указывает, а без симки, может, и не догадаетесь, что это телефон Криса. На выходных, когда поехала домой, оставила телефон в автобусе. Если никто не спер, он, наверное, и сейчас еще в бюро находок Дублинских автобусных линий.

А она не промах, эта Джулия. Храбрости и верности в ней на десятерых. Молодчина она. Жаль, что нам придется причинить ей такую боль.

– А зачем хранить симку? – поинтересовался я.

– Подумала, пригодится. Я была уверена, что Селену вот-вот арестуют, если даже каким-то чудом она не оставила улик на месте преступления. И она не выдержит и сознается. Вы же помните, в каком она была состоянии?

– Как и все остальные. – В очередной раз горькие нотки в голосе Конвей: я должна была догадаться. – Она не рыдала, не заламывала рук, не падала в обморок, вообще была в лучшей форме, чем большинство.

– Ага, – кивнула Джулия. – Вот бы вам сказать мне это тогда. Я каждую минуту ждала, что вы придете за Селеной. Думала, если существует хоть какой-то способ сообщить вам, что это она бросила Криса и что он был полным козлом, Лени получит… ну не знаю, меньший срок или как это называется. Иначе все будут думать, что это он ее бросил, а она психанула, и тогда ее засадят пожизненно, как настоящую преступницу. Я вообще нормально соображать не могла, просто решила, что сохранить симку не помешает, хотя бы до поры до времени, может, еще пригодится.

Если бы Джулия поговорила с подругами, она знала бы, что дело довольно запутанное и вовсе не все указывало на Селену. Неизвестно, что бы они предприняли в таком случае, но точно действовали бы вместе.

Но теперь уже слишком поздно. Крис расколол их союз четырех. Даже после его смерти трещина продолжала расширяться, глубоко под поверхностью, хотя снаружи все сияло как новенькое. Мы лишь завершали начатое им дело.

– Не помнишь, в тот день кто-нибудь убегал в жилое крыло до начала занятий? Мы проверим журнал, конечно, но раз уж ты здесь – ничего не приходит в голову?

Мне удалось удивить Джулию.

– Что? Думаете, этот телефон Селене подсунул кто-то другой?

– Если не Селена забрала телефон Криса, это определенно сделал кто-то другой. И подложил его туда, где ты обнаружила.

– То есть кто-то пытался подставить ее?

Конвей показала глазами из-за ее плеча: осторожнее.

– Мы не можем этого утверждать, – пожал я плечами. – Я просто хочу знать, была ли у кого-нибудь такая возможность.

Джулия задумалась. Неуверенно покачала головой:

– Не думаю. В смысле, я бы с радостью сказала “да”, но вообще чертовски сложно было отпроситься в комнату без реально серьезной причины. И даже тогда в одиночку не отпустили бы. Серьезно, когда я сказала, что мне нужно забрать французский, Хулихен скроила такую рожу, как будто я отпрашивалась в притон прикупить героина.

Скрипка под кроватью Ребекки. Флейта в гардеробе у Селены.

– А во время дополнительных занятий? Кто-нибудь отсутствовал?

– Вы серьезно думаете, что я бы заметила? Да там такое творилось… Вдобавок голова у меня была занята исключительно телефоном. Джоанна и Орла тоже занимаются в театре, и обе точно были на месте, потому что Джоанна все пыталась выдавить из себя рыдания. (Картинный рвотный позыв.) А Орла вынуждена была утешать ее и прочее дерьмо. Но я только их и помню.

– Ладно, мы расспросим твоих подруг, – небрежно произнес я. Лунный свет ударил в глаза, как будто обнажая меня. Я с трудом удержался, чтобы не отвернуться. – Они тоже в театре, да? Или смогут рассказать про другие кружки?

– Мы вообще-то не сиамские близнецы. Холли занимается танцами. А Селена и Ребекка – музыкой.

Значит, им пришлось вернуться в комнату за инструментами, вместе, чтобы защитить друг друга от маньяка. Вдвоем их могли отпустить.

– А сколько народу в их группах, не помнишь?

– Танцует много кто, – пожала плечами Джулия, – человек сорок, что ли. А на музыке – около дюжины.

Простой подсчет показывал, что остальные – не из пансиона. Мы проверим журнал, но если цифры не врут, Ребекка и Селена – единственные, кто мог оказаться по ту сторону двери.

Внезапная тишина; дневная суматоха и причитания застыли в бледном молчании. Ребекка протягивает телефон, который она взяла, чтобы спасти Селену, чтобы никто и никогда не смог догадаться, что они с Крисом как-то связаны. Преподносит его, как бесценный дар. Как спасение.

Или: Селена роется в гардеробе, ищет флейту, медленно, убитая горем. А за ее спиной Ребекка, бледная как призрак и столь же неотвратимая, склоняется над ее кроватью. У Селены первой появились собственные секреты. Это она впустила Криса в их мир, и все начало разрушаться. Это она виновата.

Я посмотрел на Конвей поверх одинокого отважного красного пятна. Она смотрела на меня.

– Хорошо, – вздохнул я. – Может, твои подруги вспомнят, кто выходил. В любом случае стоит попытаться.

– Полагаю, Селена была слишком опечалена, чтобы замечать такие мелочи, – рассудила Конвей. – Давай спросим Ребекку. – И встала.

Большинство людей почувствовали бы облегчение в такой момент. Джулия же казалась озадаченной.

– Что, и все?

– Если тебе больше нечего нам рассказать.

Пауза. Отрицательно помотала головой, почти с досадой.

– Ну тогда да, это все. Большое спасибо.

Я тоже встал, повернулся к аллее.

– Чем я вам помогла? – Джулия невидящим взором глядела в пространство.

– Сейчас трудно сказать. Посмотрим по ходу дела.

Джулия молчала. Мы ждали, когда она встанет со скамейки, но она не двигалась. И мы оставили ее там, на пороге того, что было прежде ее королевством; темные волосы, бледное лицо и тлеющее во тьме красное пятно, а вокруг все поросло белесой травой.

28

Они завтракают, и вдруг Холли чувствует, как где-то глубоко в сплетениях школьной материи затрепетали волокна. Слишком много ног слишком быстро бегут по коридорам; слишком визгливо восклицают за окном монахини и слишком резко переходят на шепот.

Остальные ничего не замечают. Селена теребит пижамную пуговицу, забыв о своих мюсли. Джулия одной рукой орудует ложкой, поглощая хлопья, а другой делает домашку по английскому. Бекка таращится на свой тост, будто тот чудом обратился в Деву Марию, или, может, пытается поднять его взглядом, что, конечно, очень плохая идея, но у Холли нет сейчас времени думать о ерунде. Косясь одним глазом в окно, а другим – на дверь, она ровненько обгрызает тост по кругу.

К тому моменту, когда кусок хлеба уже уменьшился до размеров пальца, она замечает двух полицейских в форме, которые торопливо перемещаются где-то по дальнему краю газона, безуспешно стараясь не попадаться на глаза.

За соседним столом кто-то внезапно восклицает: “О боже! Это что, полиция?” Нервный вдох проносится по столовой, а потом все разом начинают галдеть.

Тут на пороге появляется кастелянша и объявляет, что завтрак окончен и что все должны отправляться по комнатам и готовиться к занятиям. Некоторые автоматически начинают ныть, даже если они уже давно все доели, но по лицу кастелянши, напряженно обращенному к окну, – ей совсем не до хныкающих девчонок – видно, что шансов на поблажку нет. Что бы ни случилось там, в парке, это серьезно.

Одеваясь, Холли тоже смотрит в окно. Одним прыжком подскакивает ближе, прижимаясь лицом к стеклу: Маккенна и отец Волан-де-Морт в развевающейся черной сутане, оба стремительно несутся куда-то по газону.

Что бы ни произошло, произошло это с парнем из Колма. Бело-голубая искра пронзает Холли. Гримаса Джоанны, когда та демонстрировала экран телефона, торчащий кончик языка, сочащийся ядом от восторженного осознания, какую гадость она делает. С каким наслаждением она впитывала ужас, который Холли тогда не смогла скрыть. Джоанна способна на любую мерзость, какую нормальный человек и вообразить себе не может.

Не переживай. Мы ему отомстим.

Холли, к несчастью, знает, как выглядит мерзость, и знает, где ее источник. У нее, увы, есть опыт.

– Какого хрена? – Джулия выглядывает из-за плеча. – Смотри, там какие-то люди в кустах.

Вдалеке, в зеленой дымке листвы, мелькает белое пятнышко. Похоже на комбинезоны экспертной службы.

– Они будто что-то ищут. – Селена приникает к другому боку Холли. В голосе все те же вымученные безвольные интонации, что звучат последние две недели; Холли уже начинает привыкать к чувству вины. – Это тоже полиция? Или кто?

Другие девчонки тоже заметили, что происходит: суета и тревога просачиваются сквозь стены, в коридорах поднимается шум.

– Может, кто-то убегал от копов и швырнул что-нибудь через забор, – предполагает Джулия. – Наркотики. Или нож, которым кого-то пырнули, или пистолет. Эх, жаль, что мы вчера ночью не выбирались на улицу. Сейчас жизнь была бы гораздо интереснее.

Они не чувствуют того, от чего покалывает кожу на голове Холли, хотя странные токи в атмосфере зацепили и их: Лени чересчур быстро застегивает блузку, Джули подпрыгивает на носочках, выглядывая в окно. Но они не понимают, что все это означает: пришла беда.

Доверяй инстинктам, всегда говорит отец. Если что-то подозрительно, если кто-то подозрителен, подозревай. Не принимай на веру чьи-то слова, только чтобы не испортить отношения, не жди и не терпи из боязни глупо выглядеть. Безопасность всегда во-первых. На во-вторых может не остаться времени.

Вся школа пропитана подозрительным, как жаркий летний день, стрекотом цикад; их, подозрительных, множество, их звуки пронзительны, но попробуй вычленить одну и рассмотреть ее повнимательнее.

Джоанна готова на многое, чтобы доставить Селене очень большие неприятности.

Я не обижаюсь на таких, как она. Я от них избавляюсь.

Прозвучал звонок к началу занятий.

– Пойдемте, – зовет Бекка. Она так и не подошла к окну; заплетала волосы в спокойном мерном ритме, будто окруженная мерцающим пузырем чистого свежего воздуха, который закрывал ее от суматохи внешнего мира. – Девчонки, да вы вообще не собрались. Так мы опоздаем.

Сердце Холли взревело и ринулось вперед, подхватывая общий цикадный ритм. Селена облегчила Джоанне задачу. Что бы ни натворила эта гадина, она знала: достаточно одного намека учителям или детективам, которые отныне будут торчать на каждом углу, одно лживое движение коварного языка – и ооой!

– Черт! – с досадой вскрикивает Холли, когда они уже спустились по лестнице. Сквозь раскрытые двери доносится привычный школьный шум, но сегодня он гуще и громче. Кто-то взвизгивает: “И полицейская машина!” – Я забыла книжку. Секундочку… – И мчится вверх по лестнице, против бестолково бормочущего потока, заранее вытянув руки, чтобы поскорее сунуть их под матрас Селены.

Двести пятьдесят учениц толпятся, перешептываясь, в зале. Мгновенно смолкают, как послушные девочки, ручки кротко сложены, словно они и не смакуют в мельчайших подробностях внешность двух детективов в штатском, которые стараются слиться с темными углами; словно за бесстрастными взглядами не заметно оживленное кипение любопытных пузырьков. Они жаждут поскорее узнать.

Садовник, тот парень Ронан, ну знаешь, он же понимаешь-о-чем-я, я слышала про кокаин, а я слышала, за ним следили гангстеры, я слыхала, копы с оружием явились прямо в парк! Я слышала, его застрелили, я слышала выстрелы, я слышала, я слышала… Селена замечает, как Джулия криво усмехается – в парке, надо же, как будто речь идет о джунглях, кишащих наркобаронами или даже инопланетянами, – и даже умудряется улыбнуться в ответ. На самом деле у нее нет сил даже притворяться, что ее интересует очередная бессмысленная драма, которая здесь разворачивается. Досадно, что она не умеет блевать по собственному желанию, как Джулия, тогда можно было бы вернуться в комнату, и там ее оставили бы в покое.

Но тут на сцену поднимается Маккенна, надевшая свое особое торжественное лицо, на этот раз дополненное умеренными дозами суровости, скорби и благочестия. Однажды они такое уже видели – когда учились здесь первый год, а кто-то из пятого погиб в аварии как раз на рождественских каникулах, вот тогда в январе Маккенна встретила их в школе ровно с таким лицом. Но с тех пор ничего подобного не случалось.

Нет, это не садовник Ронан. Девчонки начинают озираться, высматривая, кого нет на месте. А где Лорен Малвихилл, ой, мамочки я слыхала, она экзамен завалила и ее парень бросил, о господи…

– Девочки, – начинает Маккенна, – вынуждена сообщить вам трагическую новость. Которая, безусловно, вызовет в ваших сердцах боль и скорбь, но я надеюсь, что вы переживете это сдержанно и с достоинством, которое является неотъемлемой частью традиций школы Святой Килды.

Напряженное молчание.

– Нашли использованный презерватив, – так, что ее могут расслышать только подруги, высказывает предположение Джулия.

– Тш-ш, – не глядя, обрывает Холли. Она сидит вытянувшись в струнку, не сводя глаз с Маккенны, и все крутит и крутит салфетку в руках. Селена хочет спросить, все ли с ней в порядке, но Холли ее, наверное, даже стукнет, в таком-то состоянии.

– С глубоким прискорбием сообщаю, что сегодня утром ученик школы Святого Колма был найден мертвым в нашем парке. Кристофер Харпер…

Селене кажется, что стул под ней перевернулся. И провалился. В ничто. Маккенна исчезла. Зал скрыла серая туманная дымка, пол накренился, бряцанье колокольчиков, вскрики, обрывки музыки с дискотеки в Валентинов день.

Селена понимает, слишком поздно и слишком ясно, почему ее не настигла кара в самый первый вечер. Слишком это было самонадеянно – думать, что она имеет право на такую милость.

Боль, где-то далеко. Опустив глаза, она видит руку Джулии, вцепившуюся ей в локоть; со стороны, наверное, выглядит как дружеская поддержка, но пальцы впились глубоко в плоть. Голос Джулии шипит: “Только не падай в обморок, мать твою”.

Боль – это хорошо; боль немного рассеивает серую пелену.

– О’кей, – выдыхает Селена.

– Смотри не разревись. И молчи. Справишься?

Селена кивает. Она не совсем понимает, о чем толкует Джулия, но в состоянии просто запомнить; это помогает, вроде как держишь сразу два увесистых предмета, по одному в каждой руке. За спиной кто-то рыдает, громко и неискренне. Когда Джулия отпускает руку, Селене жаль, что боль отступила.

Она должна была это предвидеть, еще после первого свидания. Должна была заметить в каждой тени, алчущей и ненасытной, лишь дожидающейся своего часа, когда величественный золотистый глас даст команду настичь отступницу.

Она думала, что это ее покарают. И позволила ему вернуться. Просила вернуться.

Обрывки музыки продолжают царапать ее, как острые осколки.

Бекка наблюдает за собравшимися сквозь чистейшую в мире ледяную воду, воду горного родника, кипящую энергией и лукавыми вопросами. Ожидала ли она, что на этом этапе придется трудно? Она не помнит; кажется, вообще не задумывалась на этот счет. Сейчас, пожалуй, ей легче любого в этом зале.

Маккенна убеждает девочек не бояться, потому что у полиции всё под контролем. Уговаривает быть предельно сдержанными, особенно в телефонных разговорах с родителями, не провоцировать излишнюю глупую истерию. Во всех классах пройдут групповые беседы с психологами. Для тех, кто почувствует в этом необходимость, будут доступны личные консультации. Помните, что вы в любой момент можете обратиться к своим классным наставникам или к сестре Игнатиус. Под занавес она велит всем возвращаться в свои классы, к ним придут учителя и ответят на все вопросы.

Бурлящий поток выливается из спортзала в вестибюль. Учителя уже наготове, чтобы загнать всех в стойло и утихомирить, но девчоночью трескотню и рыдания так просто не осадить; они нарастают, спиралью поднимаясь к сводчатому потолку и дальше, вверх по лестничным пролетам. Бекке кажется, что ее стопы отрываются от земли и она свободно парит, перелетая от плеча к плечу вдоль длинного коридора.

Проходя в дверь класса, Холли крепко обхватывает запястье Селены и, словно накрыв всех четверых силовым полем, увлекает сквозь хнычущее сопливое сборище к дальнему окну. Делает вид, что крепко обнимает подруг, а сама шепчет, жестко и быстро:

– Сейчас будут допрашивать каждого, здесь детективы из отдела убийств. Не говорите им ничего. Ничего вообще. Особенно о том, что у нас была возможность выходить из здания. Понятно?

– О господи, ну слушай, – фыркает Джулия, вскидывая ладонь, – это все грандиозная фигня-я-я.

– Я не шучу, – шипит ей в лицо Холли. – Ясно? Это не игрушки. Кто-то по-настоящему угодит в тюрьму, пожизненно.

– Да что ты, серьезно? Я разве похожа на умственно отсталую?

Бекка чувствует едкий запах короткого замыкания.

– Хол, – примиряюще говорит она. Холли сейчас состоит сплошь из острых углов и вставших дыбом волос; Бекке хочется пригладить и утешить ее. – Мы понимаем. И ничего им не расскажем. Честное слово.

– Да это вы сейчас так думаете. Вы просто не знаете, как это бывает. Это вам не Хулихен: “Ой, я чую запах табака, девочки. Вы, что, курили?” А вы делаете невинное личико, и вам тут же верят. Нет, здесь детективы. Если они заподозрят, что вы что-то о чем-то знаете, они превратятся в питбулей. Восемь часов допроса, родители с ума сходят – как вам такое? Забавно, да? Именно это произойдет, если вы всего лишь помедлите, перед тем как отвечать.

Рука Холли, обнимающая плечи Бекки, становится стальной.

– И еще одно: они врут. Ясно? Детективы постоянно лукавят и подставляют. Поэтому, если они говорят: “Мы знаем, что вы гуляете по ночам, вас видели”, не покупайтесь на это. На самом деле они ничего не знают, просто надеются, что вы облажаетесь и расколетесь. Вы должны прикинуться полными дурами и стоять на своем: “Нет-нет, это ошибка, нас, должно быть, с кем-то перепутали”.

Сзади кто-то всхлипывает: “Он был таким жизнерадостным”, и весь класс начинает выть в голос.

– Боже милосердный, заткните кто-нибудь этих идиоток! – взрывается Джулия, сбрасывая руку Холли. – Твою ж мать, Холли, больно же.

Холли водворяет руку на место, притягивая Джули ближе.

– Послушайте меня. Они будут пудрить вам мозги. Типа: “Мы знаем, что ты встречалась с Крисом, у нас есть доказательства…”

Бекка широко распахивает глаза. Холли смотрит прямо на Селену, но Бекка не понимает почему: потому что та оказалась напротив или есть более серьезная причина? Селена какая-то пришибленная. Словно с трудом держится на ногах, слишком мягкая, растекается как желе.

Лицо Джулии становится жестким.

– Они, что, действительно так могут?

– Да, блин, и гораздо больше. Они могут ляпнуть вообще все что захотят. Скажут, у них, мол, есть доказательства, что ты его убила, просто чтобы проследить за твоей реакцией.

– Мне нужно потолковать кое с кем, – заявляет Джулия, высвобождается из-под руки Холли и идет в другой конец класса.

Бекка наблюдает. Кучка визгливых девиц толпится вокруг Джоанны Хеффернан, которая картинно обмякла на стуле, запрокинув голову и полуприкрыв глаза. В этой кучке тусуется и Джемма Хардинг, но Джулия тихо говорит ей что-то, и они отходят в сторонку. Бекка понимает по положению голов, что они общаются вполголоса.

– Пожалуйста, скажи, что ты поняла, – настаивает Холли.

Она по-прежнему не сводит глаз с Селены, которая, лишившись крепкой поддержки якобы дружеских объятий с обеих сторон, начинает странно шататься и опускается на чью-то парту. Бекка уверена, что она сейчас ничего не слышит. Как бы ей хотелось сказать Лени, что все наконец-то в порядке, встряхнуть огромное мягкое одеяло этого “в порядке” и обернуть им плечи Лени. Пускай все идет своим медленным неведомым чередом, собственными потаенными путями и в свой срок исцеляется. Тебе нужно просто дождаться, пока в одно прекрасное утро ты проснешься прежней.

– Я все поняла, – говорит она Холли, успокаивая.

– Лени.

Лени, с готовностью, но откуда-то издалека, отзывается:

– О’кей.

– Нет. Послушай. Если они скажут тебе: “У нас есть доказательства, что ты встречалась с Крисом”, ты должна сказать “нет” и сразу замолчать. Если тебе покажут видео, просто скажи: “Это не я”. Поняла?

Селена таращится на Холли. После паузы переспрашивает:

– Что?

– О господи! – восклицает Холли, воздев руки к потолку. – Ну что ж, это тоже может сработать. Надеюсь.

Потом является мистер Смайт, останавливается в дверях, щуплый и оторопевший перед хлюпающим обнимающимся бедламом, принимается хлопать в ладоши и что-то блеять, и постепенно рыдания угасают до отдельных всхлипов, объятия размыкаются, а Смайт, набрав полную грудь воздуха, начинает произносить речь, которую Маккенна заставила его вызубрить.

Холли, вероятно, права; она должна разбираться в таких вещах, у нее же отец и все такое. Бекка полагает, что ей, пожалуй, следовало бы всерьез испугаться. Она даже видит свой ужас как громадную шаткую груду папок, сваленных на столе, которые она должна усвоить и выучить наизусть и даже написать о них сочинение. Это не то чтобы совсем не интересно, но не настолько, чтобы она взялась за это дело. И она отодвигает проблему на самый край сознания и с удовольствием наблюдает, как хлипкая стопка рассыпается, шлепаясь на пол.

К середине дня начинают появляться родители. Первой – мать Элисон, она выскакивает из громоздкого черного внедорожника и пулей взлетает по ступеням парадной лестницы на высоченных шпильках, отчего ноги двигаются под странными углами. У матери Элисон было много пластических операций, и еще у нее накладные ресницы размером с метелки для пыли. В целом она похожа на человека, но не слишком. Будто кто-то объяснил инопланетянам, как должен выглядеть человек, и они постарались изготовить его максимально близко к описанию.

Холли наблюдает за ней из окна библиотеки. Между деревьями в роще ничего не происходит – не движутся белые пятна, не колышется полицейская лента. Крис где-то там, дальше, где высококвалифицированные люди в перчатках тщательно изучают каждый дюйм его тела.

Они торчат в библиотеке, потому что никто не знает, что с ними делать. Пара самых суровых училок сумела-таки прижать первый и второй годы и заставить их заниматься, но третий уже перерос детскую привычку к послушанию, и еще – они-то были знакомы с Крисом. Каждый раз, как их пытались загрузить алгеброй или ирландскими глаголами, они взрывались и сваливались в истерику: кто-то принимался безудержно рыдать, некоторые падали без чувств, четыре девчонки на ровном месте сцепились из-за шариковой ручки. Когда Кэрри-Энн Райс увидела в шкафу с химическим оборудованием глаза демона, они дошли до точки. Третий год отправили в библиотеку, где было достигнуто молчаливое соглашение с присматривающими за ними учителями: девушки не истерят, а учителя не заставляют их прикидываться, что они зубрят. Над столами и книжными полками повисла густая дымка шепотов.

– О-о-ох, – выдыхает Джоанна в самое ухо Холли. Вытаращенные зареванные глаза, голова чуть склонена набок. – Она в порядке?

Имеется в виду Селена. Которая, понурив плечи, сидит на стуле, как будто ее там позабыли, руки сложены на коленях, и смотрит на пустой стол перед собой.

– В порядке.

– Точно? У меня ведь сердце разрывается при мысли о том, что она, должно быть, переживает сейчас.

И Джоанна прижимает руку к груди, как бы демонстрируя глубину чувств.

– Они расстались давным-давно, забыла? – напоминает Холли. – Но спасибо.

Джоанна комкает сочувственное выражение лица и отбрасывает его прочь. Под ним обнаруживается глумливая ухмылка.

– Боже, ты, что, реально такая тупая? Да мне наплевать, что вы там чувствуете. Только умоляю, скажи, что она не собирается сейчас изображать страдание, будто бы потеряла любовь всей жизни. Потому что тогда меня точно вывернет, а булимия нынче уже не в моде.

– Я тебе вот что скажу, дай-ка мне свой номер, – предлагает Холли. – В ту же секунду, как у тебя появится право решать, как следует себя вести Селене, я тут же тебе сообщу.

Джоанна внимательно изучает Холли своими блеклыми глазами, которые ничего не упускают и ничего не выдают.

– Ого, а ты и вправду тупая, – наконец констатирует она.

Холли выразительно вздыхает и ждет. Находиться близко к Джоанне ужасно противно – как будто липкое холодное масло льется по коже. Интересно, что за рожа будет у Джоанны, если вдруг спросить: Ты сама это сделала или заставила кого-то другого?

– Если копы узнают, чем Селена занималась с Крисом, она станет главной подозреваемой. А если она будет слоняться повсюду как внезапно овдовевшая королева, они быстро это выяснят. Так или иначе, – поясняет Джоанна после паузы.

Холли вообще-то не тупица, и она прекрасно понимает, что имеет в виду Джоанна. Джоанна не может позволить себе роли Главной Плакальщицы, как бы ни хотела, потому что не желает обращать на себя внимание полиции, но никто иной тоже не должен занять это место. Если Селена будет скорбеть чересчур открыто, Джоанна выложит в Сеть видео с телефона и позаботится, чтобы копы обязательно получили на него ссылку.

Холли уверена, что Селена не убивала Криса. Ей известно, что убийство человека оставляет на тебе невидимые отметины; отныне ты идешь по жизни рука об руку со смертью, голова всегда чуть склонена к ней, и до конца твоих дней ваши тени почти сливаются. Холли прекрасно знает Селену, она с утра наблюдает за подругой, и если бы со вчерашнего дня на ней появились эти жуткие отметины, она бы точно не пропустила. Но детективы-то с Селеной не знакомы и не поверят только ее словам.

Холли не станет задавать Джоанне опасных вопросов. Никогда даже намеком не даст понять ни Джоанне, ни кому-либо еще, о чем она подумала. Вместо этого говорит:

– Да что ты понимаешь в работе детективов? Они в жизни не заподозрят Селену. Они наверняка уже кого-нибудь арестовали.

И обе расслышали в голосе Холли: Джоанна победила.

– Ах да. – Последняя презрительная усмешка, и Джоанна отворачивается. – Я и забыла, что твой папаша констебль. – Прозвучало как ассенизатор. Ну да, папаша Джоанны – банкир.

Как черта помяни… Разборки с Джоанной отвлекли внимание Холли от окна, поэтому о приезде отца она узнаёт, только когда раздается стук в дверь и в приоткрывшуюся щель просовывается его голова. На секунду вспышка радости и надежды затмевает все прочее, даже душевное смятение: папа сейчас все исправит. Потом она вспоминает все причины, по которым – нет, не получится.

Мамашу Элисон Маккенне, вероятно, удалось заманить на душеспасительную беседу, но отца Холли никуда не заманишь, пока он сам не захочет.

– Мисс Хулихен, – говорит он, – я заберу Холли на минутку. Верну ее в целости и сохранности, клянусь жизнью. – И одаряет Хулихен восторженной улыбкой, словно кинозвезду.

Такому отказать невозможно. Колышущееся облако шепотков замирает, пропуская Холли.

– Привет, малышка, – здоровается отец уже в коридоре. Обнимает одной рукой, небрежно, как в любой выходной день, разве что непроизвольно сильнее обычного прижимает ее голову к своему плечу. – Ты как?

– Нормально. Тебе необязательно было приезжать.

– У меня было свободное время, подумал, почему бы нет. – У отца никогда не бывает по-настоящему свободного времени. – Ты знала этого парня?

Холли пожимает плечами:

– Видела как-то, перебросились парой слов. Он не был моим другом. Просто мальчишка из Колма.

Отодвинувшись, отец внимательно изучает ее, голубые глаза лазером прожигают, проникая прямо внутрь черепа. Холли вздыхает, спокойно выдерживая взгляд.

– Я не в шоке и не убита горем. Клянусь. Доволен?

– Смышленая маленькая мадам, – улыбается он. – Ладно, давай прогуляемся. – Подхватывает ее под руку и ведет по коридору, будто они направляются на семейный пикник. – А твои подружки? Они были с ним знакомы?

– Как и я. Только шапочно. На собрании я видела детективов. Ты их знаешь?

– Костелло – да. Не гений, конечно, но нормальный мужик, честно делает свою работу. А вот женщину, Конвей, знаю только с чужих слов. Вроде ничего. Во всяком случае, тупицей не назовешь.

– Ты с ними разговаривал?

– Поздоровался с Костелло по пути сюда. Чисто чтобы дать понять, что не намерен переходить им дорогу. Я здесь как отец, а не как детектив.

– Что они говорят?

Отец легко сбегает по лестнице.

– Ты же знаешь правила. Что бы они мне ни сообщили, я не могу рассказать тебе.

Он сколько угодно может хотеть быть только отцом, но он всегда еще и детектив.

– Почему? Я же не свидетель.

“На этот раз” невысказанно повисает в воздухе.

– Этого мы пока не знаем. Как и ты.

– Нет, я знаю.

Отец не отвечает. Придерживает перед ней дверь. Воздух, раскрывший им объятия, нежен, он ласково гладит их щеки сладкой зеленью и золотом; небо празднично-синее.

Когда, спустившись по ступеням, они шуршат гравием, пересекая дорожку, отец говорит:

– Хотелось бы верить, что если ты что-то знаешь – что угодно, даже если в итоге это полная ерунда, – ты бы обязательно рассказала мне.

– Я не дура, – закатывает глаза Холли.

– И в мыслях не было. Но в твоем возрасте – припоминаю, как оно было со мной несколько столетий назад, – не откровенничать со взрослыми – это рефлекс. Хороший рефлекс – нет ничего дурного в том, чтобы учиться решать проблемы самостоятельно, – но иногда может завести слишком далеко. Убийство – не тот случай, с которым ты можешь разобраться одна с подружками. Это работа для специалиста.

Холли это уже поняла. До мозга костей – они становятся гибкими и податливыми, как травинки, в них нет стержня. Вспоминает Селену, как та тряпичной куклой обмякла на стуле. Нужно что-то делать, а ей не за что ухватиться. Хочется поднять Селену, вручить ее отцу прямо в руки и сказать: хорошенько позаботься о ней.

Чувствует спиной взгляд Джоанны из высокого стрельчатого окна библиотеки. Как будто та умудряется злобно ущипнуть даже на расстоянии, даже сквозь залитое солнцем пространство.

– Я вообще-то немного в курсе. Забыл?

Судя по тому, как отец вскинул подбородок, ей удалось застать его врасплох. Они никогда не разговаривали о том времени, когда она была ребенком.

– О’кей, – произносит он секундой позже. Поверил или нет, но не собирается дальше развивать эту тему. – Рад слышать. В таком случае я переговорю с Костелло, попрошу допросить тебя прямо сейчас, и покончим с этим. Потом спокойно и аккуратно соберешь свои вещи и поедем домой.

Холли ожидала этого, но все равно чувствует, как ноги сводит, когда она решительно возражает:

– Нет, я не поеду домой.

И отец тоже был готов, его походка ничуть не изменилась.

– Я не спрашиваю тебя, а сообщаю. Ты поедешь. Не навсегда. Всего на несколько дней, пока ребята разбираются с этим делом.

– А если не разберутся? Что тогда?

– Если до понедельника они не арестуют этого парня, мы проанализируем ситуацию. Но, полагаю, до такого не дойдет. Судя по тому, что я слышал, у них есть твердый кандидат в подозреваемые.

Этого парня. Не Джоанну. Что бы там детективы ни нарыли на бедолагу, рано или поздно оно рассыплется прямо у них в руках и им придется начать заново.

– Ладно. – Холли становится милой и послушной. – Я ведь могу взять с собой Лени и Бекку, да?

– С чего бы? – удивляется отец.

– Их родители в отъезде. Они же могут пожить у нас дома?

– Э-э, – отец озадаченно чешет в затылке, – не уверен, что мы сможем их разместить, дорогая.

– Ты же сказал, это всего на пару дней. В чем проблема?

– Я думаю, что всего на пару дней, но с этой фигней ничего нельзя гарантировать. И у меня нет разрешения от их родителей забирать их из школы. Не хочу, чтобы меня зацапали за похищение детей.

Холли шутки не принимает.

– Если мне опасно здесь оставаться, значит, им тоже.

– Не думаю, что существует реальная опасность. Просто я жуткий параноик. Профессиональная деформация, как говорится. Хочу, чтобы ты была дома, чтобы в любой момент, как начну психовать, можно было заглянуть к тебе, убедиться, что ты на месте, и перевести дух. Это ради меня вообще-то.

Он улыбается ей, и от тяжести его ладони на макушке так хочется, чтобы все напряженные мышцы мгновенно расслабились. Хорошо бы зарыться лицом ему в плечо, закутаться в его запах – кожаной куртки, табака и мыла; грезить, наматывая пряди волос на палец и соглашаясь с каждым его словом. Она бы так и сделала, вот только тайны, которые Селена скрывает в своей голове, в любой момент могут просыпаться и теннисными шариками запрыгать по полу, если Холли не будет рядом, чтобы удержать их на месте.

– Если ты заберешь меня домой, – говорит она, – то все подумают, будто тебе что-то известно. Я не могу оставить Селену и Бекку с мыслью, что убийца в любой момент может вернуться, а им даже некуда бежать. Если они остаются здесь, они должны знать, что это безопасно. И единственный способ их убедить – показать, что здесь вполне безопасно для меня.

Отец, запрокинув голову, издает короткий смешок:

– Мне нравится, как ты это делаешь, малышка. И, если хочешь, я с радостью усажу рядком твоих подружек и скажу им, что готов поставить кучу денег на то, что здесь совершенно безопасно. Но как бы я ни любил Селену и Бекку, у них есть свои родители, которые за них отвечают, а не я.

И он говорит искренне, он действительно не думает, что им угрожает опасность. Просто хочет, чтобы Холли сидела дома, не потому что здесь ее могут убить, но потому что еще одна история с убийством может вновь травмировать ее хрупкую детскую психику.

Холли больше не нужны ласковые папочкины обнимашки. Она жаждет крови.

И яростно бросает в лицо отцу:

– Я за них отвечаю. Потому что они – моя семья.

Засчитано: отец больше не смеется.

– Может, и так. Хотелось бы думать, что я тоже.

– Ты уже взрослый. Если ты без причины впадаешь в паранойю, это твои проблемы. Не мои.

Подергивающаяся мышца на щеке отца означает, что она, кажется, ведет в счете. Эта мысль пугает Холли настолько, что хочется отыграть обратно, одним судорожным глотком втянуть сказанные слова и бежать в школу паковать вещи. Но она молчит и старается шагать шире, в ногу с ним. Гравий под их ногами шуршит в унисон.

– Иногда я думаю, что мама права, – криво усмехнувшись, говорит отец. – Ты – мое возмездие.

– То есть я могу остаться?

– Меня это совсем не радует.

– Ну, знаешь, никого не радует происходящее.

На этих словах его улыбка наконец расползается и на другую половину рта.

– Хорошо. Предлагаю сделку. Ты можешь остаться, если дашь мне слово, что расскажешь мне или следователям обо всем, что может оказаться существенным. Даже если ты это таковым не считаешь. Все, что знаешь, все, что заметила, все, что, по-твоему, неубедительно и маловероятно или даже просто тебе показалось. Согласна?

Холли приходит в голову, что, возможно, именно за этим он и приехал, а возможно, таков был его резервный план. Он же прагматик. Если не удается осуществить родительские функции, так хотя бы профессиональные.

– Да. – И искренний взгляд, которого он, наверное, ждал. – Обещаю.

Селена в спальне, и Бекка хочет отдать ей тот красный телефон. С длинными объяснениями, которых Селена не в состоянии понять, но когда Бекка говорит, вокруг нее разливается практически святое сияние и она едва не приподнимается над землей, так что, видимо, это нечто хорошее.

“Спасибо”, – говорит Селена и прячет телефон в прорезь матраса, потому что именно там должен лежать секретный телефон, но почему-то ее собственного секретного телефона там больше нет. Может, Крис пришел и забрал его, а свой красный оставил Бекке, чтобы написать ей позже, когда будет возможность, ведь сейчас он, вероятно, занят, только как-то это странно, хотя она не может сообразить почему. Бекка смотрит на нее, и Беккин взгляд падает куда-то внутрь Селены и опускается прямо на то место, которое очень болит. Поэтому она просто говорит спасибо и после уже не помнит, зачем они сюда пришли. Бекка достает из гардероба ее флейту, вкладывает в руки и спрашивает: “Какие ноты тебе нужны?” – и Селена готова расхохотаться, потому что Бекка выглядит такой спокойной и взрослой, так сосредоточенно роется в нотной папке – вылитая сестра милосердия. Хочет сказать: вот кем тебе надо стать после школы – медсестрой, но представляет, какими глазами посмотрит на нее Бекка, и прячет поглубже растущий в гортани комок смеха.

– Телеманна, – говорит она. – Спасибо.

– Вот. – Бекка находит ноты, захлопывает папку. Потом наклоняется и прижимается щекой к щеке Селены. Ресницы Бекки крылышками мотыльков щекочут кожу Селены, а губы у нее каменно-ледяные. От нее пахнет скошенной травой и гиацинтами. Селене хочется прижать ее теснее и вдыхать этот запах, пока не выветрится дурное, пока кровь не очистится, словно ничего никогда не происходило.

Потом Селена успокаивается как может и слушает, как ритм сердца замедляется, как ее утягивает во тьму. Она думает: вдруг, следуя дальше и дальше по тоннелю, она встретит Криса? Он, возможно, и умер, раз уж все так говорят, но не мог же он взять и исчезнуть – ни вкуса его кожи, ни его жаркого будоражащего запаха, ни звонкого заливистого смеха. Наверное, если она как следует сосредоточится, то сможет определить, в каком направлении его искать, но ее все время отвлекают.

В кабинете Маккенны какие-то люди задают ей вопросы. Она молчит и держится, не рыдает, не впадает в истерику.

Как и предупреждала Холли, их вызывают в кабинет Маккенны по одной. Сама Маккенна, пожилой толстый мужик и темноволосая женщина сидят в ряд за длинным полированным столом директрисы. Бекка никогда раньше не замечала – те пару раз, когда она оказывалась тут, она была слишком напугана, чтобы вообще что-либо замечать, – что кресло Маккенны очень высокое, специально чтобы вы чувствовали себя маленьким и беспомощным. Но когда за столом сидят трое, а высокое кресло только у одного, это выглядит забавно: представляешь, как у женщины-детектива ноги болтаются в воздухе или что Маккенна и дядька-детектив карлики.

Они начинают с общих вопросов. Бекка вспоминает себя несколько месяцев назад и воссоздает тот давний образ, съеживается, заталкивает ноги далеко под стул и отвечает по большей части собственным коленкам. Если вы очень стеснительны, на остальное люди обычно не обращают внимания. Дядька-детектив делает пометки в блокноте, подавляя зевок.

Потом женщина-детектив спрашивает, изучая выбившуюся нитку на обшлаге рукава, как бы между делом: “А что ты думаешь о том, что твоя подруга Селена встречалась с Крисом?”

Бекка хмурится в замешательстве:

– Лени никогда с ним не встречалась. Может, они и поболтали раз-другой в “Корте”, но это было давным-давно.

Брови детектива удивленно ползут вверх:

– Ну нет же. Он точно был ее парнем. Ты что, не знала?

– Нет у нас никаких парней, – неодобрительно бурчит Бекка. – Моя мама говорит, я еще слишком мала для этого. – Ей нравится такая формулировка. Вот наконец-то и пригодилось то, что она выглядит как ребенок.

Женщина-детектив, мужчина-детектив и Маккенна – все ждут, пялясь на нее из-за солнечных бликов на поверхности стола. Они такие массивные, такие грозные и волосатые, они думают, что вот сейчас прижмут ее покрепче, рот ее сам собой распахнется и оттуда потоком хлынет информация.

Бекка смотрит на них и чувствует, как ее собственная плоть начинает беззвучно трансформироваться в нечто новое, в некую безымянную субстанцию родом с горных, поросших лесом вершин. Границы ее столь крепки и ослепительны, что эти рыхлые существа слепнут, лишь взглянув на нее; она непрозрачна, она непроницаема, она в миллион раз плотнее, больше и реальнее, чем любой из них. Они ударяются об нее и разлетаются в пыль.

Ночью Холли как можно дольше не засыпает, наблюдая за остальными, словно одним взглядом может защитить их. Она сидит, обхватив руками колени, слишком взбудораженная, чтобы лечь, но понимает, что никто не захочет поговорить. Сегодняшний день выдался очень уж долгим.

Джулия разметалась по кровати. Бекка грезит, глаза темные и громадные, чуть поблескивают, кажется, что она следит за чем-то невидимым. Селена притворяется спящей. В свете из окошка над дверью лицо ее выглядит неважно – опухшее и багровое в нежных местах. Она как будто сильно избита.

Холли вспоминает то время, когда была совсем ребенком и как все рухнуло в мире вокруг и внутри нее. Медленно, незаметно, большая часть налипшего тогда кошмара уже сошла. Время лечит. Она уговаривает себя, что Селене оно тоже поможет.

Хочется в кипарисовую рощу. Она мечтает, как лунный свет омоет их, укрепит их кости, и они смогут выдержать этот груз. Понимает, что безумие даже думать о том, чтоб выбраться туда сегодня ночью, но, засыпая, все равно отчаянно жаждет этого.

Когда дыхание Холли выравнивается, Бекка садится, достает свою булавку и чернила из тумбочки. В полумраке линия синих точек поперек ее бледного живота выглядит, как фрагмент какой-то странной орбиты, от грудной клетки к пупку и обратно к ребрам по другой стороне. Осталось место еще для одной точки.

Селена дожидается, пока и Бекка наконец угомонится. Потом проверяет, нет ли для нее сообщения в красном телефоне, но он пропал. Она сидит в комке простыней и хочет забиться в исступлении, неистовствовать, кричать и царапаться, если это действительно был привет от Криса. Но не может вспомнить, как это делается – руки и голос словно отделены от остального тела, – да и все равно это чересчур хлопотно.

Она мучительно, до тошноты, пытается понять, действительно ли видела его, потому что все время ждала Криса и мечтала о нем. Чем упорнее она старается припомнить, тем коварнее понимание ускользает, и уклоняется, и насмехается над ней. И догадывалась ли она в глубине души, что все так закончится? В конце концов она смиряется, что так никогда и не узнает правды.

Она успокаивается, замыкается в себе. Тщательно отгораживает часть сознания для необходимых действий вроде душа и домашних заданий, чтобы люди не беспокоили ее по пустякам. А остальное сосредоточивает на одной мысли.

Позже она понимает, что нечто уничтожило Криса, чтобы спасти ее.

Еще позже понимает, что это нечто само хочет обладать ею и отныне и навеки она принадлежит ему.

Она обрезает волосы, как приношение, тем самым сообщая неведомому, что поняла. Делает это в ванной и сжигает в раковине мягкую светлую копну. На поляне было бы лучше, но они не возвращались туда с тех пор, как все случилось, и она не знает, вдруг это оттого, что остальным известны какие-то причины, о которых она не догадалась. Волосы мгновенно вспыхивают с такой силой, которой она не ожидала, пухх! и глухой гул, как далекий лесной пожар. Она отдергивает руку, но недостаточно быстро, и на запястье остается маленький ожог.

И еще несколько недель она ощущает на себе запах паленого, дикий и священный.

Иногда куски сознания отваливаются. Сначала это ее пугает, но позже она понимает, что раз они пропали, то и не нужны, и больше по этому поводу не тревожится. От ожога остается красный шрам, который потом белеет.

Крис мертв уже четыре дня, когда Джулия узнает, что Финна исключили за взлом сигнализации, и начинает ждать, что копы придут за ней.

Их изводили расспросами о романе Селены и Криса, но все оказалось лишь хитроумной иллюзией, о которой предупреждала Холли, – выглядит грозно, пока не подойдешь поближе и не увидишь, что это лишь мираж, ничего подлинного. Он и рассеялся через несколько дней активных мотании головой. Значит, Джемма не смогла полностью заткнуть Джоанну и та все же вякнула что-то своей поганой пастью. По-честному, тут, конечно, помогло бы только хирургическое вмешательство, но ей, должно быть, все же удалось пробиться сквозь толстенные кости черепа Джоанны – вот, поди, коррида была, мама не горюй – и растолковать этой дуре, что ради собственного блага стоит помалкивать о подробностях.

Но объяснить то же самое Финну Джулия не могла (Привет, это Джули! Помнишь, как ты думал что я использую тебя чтобы потрах с твоим другом? Знаешь, что было б реально круто? Не говори пжл про это копам. Спс пока!!). Оставалось скрестить пальцы и изо всех сил надеяться, что он каким-то чудесным образом сам узнает про все штуки, о которых твердила Холли, но это как раз тот случай, когда одной надеждой не поможешь. Кучка сопляков из Колма против двух опытных детективов. Разумеется, кто-нибудь в итоге расколется.

Она не знает, что скажет, когда за ней придут. Пока видит два варианта: вывалить все начистоту про то, что не она одна встречалась с Крисом, или все отрицать и надеяться, что родители найдут ей хорошего адвоката. Месяц назад она без всяких сомнений заявила бы, что лучше сядет в тюрьму, чем подставит Селену, но обстоятельства изменились, и все настолько чудовищно запуталось, что она практически не контролирует ситуацию. Лежа без сна, она прокручивает в голове оба сценария, пытаясь вообразить себя в каждой из ролей. И тот и другой представляются невероятными, но Джулия понимает – это вовсе не значит, что они невозможны. Весь мир раскололся на части и сошел с ума, невнятно лопоча.

К концу недели она решает, что копы затеяли с ней какую-то психологическую игру и ждут, что она сломается, не выдержав состояния неопределенности. И вообще-то это работает. Уронив папку, – они с Беккой рылись в библиотеке, собирая папки с материалами от прошлых экзаменов по ирландскому, чтобы позаниматься, – она подпрыгнула чуть не до потолка.

– Эй, – окликает Бекка. – Все нормально.

– У меня хватает ума самой решать, что нормально, а что нет, – шепотом рявкает Джулия, подбирая с ковра пыльные страницы. – И поверь, все, мать его, совсем не нормально.

– Джули, – ласково произносит Бекка, – все хорошо. Честно. И будет просто замечательно. – И легко поглаживает Джулию по плечу, по руке, словно успокаивая нервное животное.

Джулия резко выпрямляется, чтобы выпалить новую резкость, и встречает спокойный взгляд карих глаз, ни тени испуга, даже легкая улыбка. Впервые за несколько недель она внимательно присматривается к Бекке. И видит, что Бекка вообще-то уже выше нее и что – в отличие от Селены, и Холли, и, господь свидетель, самой Джулии – она не выглядит как дерьмо. Напротив: кажется ухоженной и даже какой-то светящейся, словно ее кожу заменили чем-то более плотным и таким белым, что оно поблескивает странным металлическим блеском, можно постучать костяшками пальцев. Она прекрасна.

Это заставляет Джулию отстраниться еще дальше. У нее нет сил никому ничего доказывать; она хочет только опуститься на мерзкий ковер, привалившись головой к книжным шкафам, и сидеть так долго-долго.

– Ладно, – говорит она вместо этого, засовывая под мышку кучу папок. – Пошли.

Еще через неделю она понимает, что копы не придут. Финн не назвал ее имени. Он мог воспользоваться шансом и выторговать себе временное отстранение вместо исключения из школы, подкинуть копам новую жертву, чтобы прикрыть собственную задницу, но не стал этого делать.

Она хочет написать ему, но все слова звучат как Ха-ха-ха, ты в дерьме, лох ушастый, а я нет. Хочет разузнать у его друзей, как он, но вдруг он рассказал им все, и теперь они ее ненавидят, или не рассказал, и тогда пойдут всякие слухи, или они расскажут ему, и тогда он возненавидит ее еще больше, и все это дерьмо забурлит еще гаже. И вместо того чтобы отправить сообщение, она ждет, пока все уснут, и ночь напролет ревет, как глупая маленькая плакса.

Спустя две с половиной недели мир перестает вращаться вокруг Криса Харпера. Похороны прошли; всё уже сто раз обсудили, как вокруг церкви стояли фотографы, кто плакал и как Джоанна упала в обморок во время службы и ее пришлось выносить на свежий воздух. Имя Криса сошло с первых полос, эпизодически появляясь лишь в коротких заметках, закрывающих пробелы на газетных страницах. Детективы покинули школу. До экзаменов осталось несколько дней, и учителя теперь впадают в бешенство, вместо того чтобы утешать бедняжек, которые ни с того ни с сего начинают рыдать на уроках или видят в коридорах призрак Криса. Он постепенно переместился на периферию: присутствует фоном, но где-то в стороне.

По пути в “Корт”, под пышно, уже по-летнему, зеленеющими деревьями, Холли предлагает:

– Сегодня ночью?

– Чего? – возмущается Джулия. – И нарваться прямиком на дюжину приятелей твоего папаши, дожидающихся как раз таких отмороженных недоумков? Ты что, серьезно?

Бекка перепрыгивает на одной ножке трещины на асфальте, но ядовитый тон Джулии заставляет ее отвлечься. Селена продолжает молча шагать, запрокинув лицо к нежно колышущейся листве. Холли поддерживает ее под локоть, чтобы она не врезалась во что-нибудь.

– Нет там никаких детективов. Отец постоянно жалуется, что не может добиться надзора даже над крупными наркодилерами, вряд ли они будут следить за школой для девочек. Так что сама ты отмороженная дура.

– О, какая удача иметь под рукой эксперта по работе полиции. Тебе, полагаю, никогда не приходило в голову, что, может, твой папочка не все тебе рассказывает?

Джулия испепеляет Холли самым яростным лучше заткнись взглядом, но Холли не отступает. Она давно ждала; она считает, это единственное, что может им помочь.

– Ему и не нужно мне ничего рассказывать. У меня есть мозги…

– Я хочу, – говорит Бекка. – Нам это необходимо.

– Может, вам и в тюрягу попасть необходимо? Мне точно нет.

– Нам это действительно нужно, – настаивает Бекка. – Только послушай себя. Ты превращаешься в настоящую стерву. Если у нас будет эта ночь…

– Ой, умоляю, не грузи меня этой хренью. Я превращаюсь в стерву, потому что вы предлагаете идиотские идеи. И они не становятся менее идиотскими, если мы…

– Вы о чем? – внезапно вскидывается Селена.

– Забудь, – успокаивает Джулия. – Неважно. Продолжай размышлять о розовых котятах.

– Насчет погулять сегодня ночью, – говорит Бекка. – Я хочу, Хол тоже, Джули не хочет.

Селена переводит взгляд на Джулию:

– Почему ты не хочешь?

– Потому что если даже копы не следят за этим местом, это все равно тупая идея. Ты вообще в курсе, что экзамены начинаются на этой неделе? Ты что, не слышишь каждый божий день: “Вы должны хорошо спать; если вы не выспались, вы не сможете сосредоточиться и не сможете нормально подготовиться…”

– Боже правый! – воздевает руки Холли. – С каких это пор тебя волнуют указания сестры Игнатиус?

– Да насрать мне на сестру Игнатиус. Но мне не все равно, если в следующем году я вынуждена буду заниматься, к примеру, рукоделием только потому, что провалила…

– О да, разумеется, из-за одного часа одной-единственной ночи ты полностью…

– Я хочу пойти, – говорит Селена. И останавливается.

И все остальные вместе с ней. Поймав взгляд Джулии, Холли грозно смотрит в упор. Впервые за долгое время Лени вообще чего-то захотела.

Джулия набирает побольше воздуху, как будто готовится выпалить очередной аргумент, решающий. Потом смотрит на подруг и откладывает его на потом.

– Ладно, – скучным голосом произносит она. – Какая разница. Но если это не…

– Не что? – уточняет Бекка.

– Да ничего. Ладно, давайте попробуем.

– Эге-гей! – Бекка радостно подпрыгивает, да так высоко, что срывает цветок с дерева.

Селена идет дальше, по-прежнему разглядывая листья, Холли все так же поддерживает ее под руку.

Они почти на пороге “Корта”; от сладкого запаха пончиков рот наполняется слюной. Внутри у Холли, там, где сердце, что-то сжимается, тянет книзу. Сначала она думает, что это чувство голода. И только потом понимает – это горечь утраты.

Облака полосками летят по тонкому месяцу за окном. Девочки одеваются, и движения наполнены переживаниями каждого прошлого опыта, первого полушутливого поверить-не-могу-что-мы-такое-творим, магией крышечки, взмывающей над ладонью, пламени, превращающего лица в золотые маски. Они натягивают капюшоны и, держа обувь в руках, медленно, как танцоры-мимы, спускаются по лестнице и чувствуют, как постепенно вновь наполняются жизненной силой, как мир трепещет и расцветает, словно дожидался именно их. Улыбка трогает кончики губ Лени; Бекка, будто в благодарственной молитве, разворачивает ладони к бледному светящемуся окну. Даже Джулия, которая думала, что достаточно благоразумна, чтобы не поддаваться на глупости, ощущает, как надежда зарождается в груди и растет, заполняя ее, до боли, что, если, может быть, вдруг мы действительно сможем…

Ключ не поворачивается.

Они потрясенно смотрят друг на друга.

– Дай я попробую, – шепчет Холли.

Джулия уступает место. Пульс все чаще.

Не поворачивается.

– Они сменили замок, – шепчет Бекка.

– Что будем делать?

– Убираться отсюда.

– Пошли.

Холли не может вынуть ключ.

– Давай, давай, давай же…

Страх охватывает, как пожар. Селене приходится прижать руку ко рту, чтобы не закричать. Ключ скрежещет в замочной скважине, Джулия отталкивает Холли – “Черт, ты что, сломала его?” – и хватает ключ двумя руками. В миг, когда кажется, что он и вправду застрял, все четверо готовы завизжать в голос.

А потом ключ выскакивает, Джулия почти шлепается на Бекку. Общее ууффф и шумная возня вполне могут разбудить полшколы. Они убегают, неуклюже заворачивая за угол в скользящих носках, зубы стиснуты от страха. Наконец спальня, и дверь закрывается чересчур резко, и они срывают одежду, натягивают пижамы и прыгают в постели, как испуганные зверьки. К тому времени, как староста решается выбраться из кровати и проверить, что там за шум, просовывая голову в каждую дверь, они уже взяли себя в руки и дышат ровно и спокойно. Старосте все равно, прикидываются они или нет, если не выкинули ничего такого, за что ей влетит; она небрежно окидывает взором спящие лица, зевает и закрывает за собой дверь.

Никто не произносит ни слова. Глаза закрыты. Они лежат неподвижно и ощущают, как изменяется мир вокруг и внутри них, как становятся жесткими границы, как все шальное, первозданное, бесшабашное и задорное остается по ту сторону, как оно растекается вдоль периметра, а потом медленно испаряется, превращаясь в нечто иллюзорное, забытое.

29

Ночь уплотнилась, созрела, наполнилась странными звуками и вихрями ароматов, неведомыми образами, которых мы не могли толком различить. Яркое лунное сияние едва не просвечивало нас насквозь.

– Ты поняла, что она на самом деле сказала, да? – спросил я.

Конвей стремительно неслась обратно по тропинке, мысленно уже взлетая вверх по склону к Ребекке.

– Угу. Селена и Ребекка идут в свою комнату за инструментами. Либо Ребекка настолько обижена на Селену, что прячет телефон Криса, чтобы подставить ее, либо она вручает его Селене – вот, держи, телефон твоего умершего парня, все, о чем ты только мечтала. И Селена сама его прячет, чтобы разобраться позже.

Мы говорили вполголоса: девчонки, как охотники, могли скрываться за каждым деревом.

– Значит, Холли вне игры. Ребекка все провернула сама.

– Нет. Холли могла припрятать телефон Криса, когда забрала Селении.

– Но зачем? Предположим, у нее был телефон Криса или хотя бы доступ к нему, почему же не подбросить его в ящик для находок вместе с телефоном Селены, если она пыталась отвести подозрения от их компании? Или, если хотела подставить Селену, почему не оставить оба телефона у той под матрасом? Нет объяснений, зачем предпринимать разные действия с двумя телефонами. Нет, Холли вне игры.

Эх, на пару бы часов раньше. И Мэкки был бы теперь нашим союзником, а не врагом.

Конвей, обдумав все за очередные два шага, кивнула:

– Ребекка. В одиночку.

Я вспомнил триединое создание, молчаливое и внимательное. В одиночку показалось неправильным словом.

– У нас по-прежнему недостаточно доказательств, – сказала Конвей. – Те, что есть, косвенные, прокуроры такого не любят. Особенно когда дело касается несовершеннолетних. А еще особеннее – когда это несовершеннолетний отпрыск богатеньких родителей.

– Косвенные, но их целый вагон. У Ребекки была масса причин испытывать неприязнь к Крису. У нее была возможность ночью выйти в парк. За день до трагедии ее видели с орудием убийства в руках. Она – один из двух человек, которые могли подложить телефон Криса туда, где он был обнаружен…

– Это если верить дюжине историй, изложенных полудюжиной таких же подростков, которые наврали нам с три короба. Любой нормальный адвокат развалит такое обвинение в пять минут. Уйма девиц имели гораздо больше оснований ненавидеть Криса. Еще семеро имели возможность по ночам шляться в парке, и это только те, о которых мы знаем. Как докажешь, что никто больше не обнаружил, где Джоанна хранит ключ? Телефон Криса: Ребекка или Селена могли найти его там, где бросил убийца, спрятать под матрасом, пока решат, как быть дальше.

– А что Ребекка собиралась делать с орудием убийства?

– Джемма все выдумала. Или Ребекка пришла купить дури. Или действительно заинтересовалась садоводством. На выбор. – Шаги Конвей стали шире. Теперь я уже знал, что это признак досады и озабоченности. – Или она шпионила в пользу Джулии, или Селены, или Холли. Мы-то понимаем, что они ни при чем, но как докажешь? А значит, у нас нет ничего серьезного против Ребекки.

– Нам нужно признание, – заключил я.

– Да, это было бы классно. Давай, вперед. И если ты такой мастер, подскажи заодно выигрышные номера в лотерее на следующей неделе.

– Слушай, вот что я понял про Ребекку, – не обращая внимания на подколки, продолжил я. – Она совсем не напугана. Хотя должна бы. В ее положении только полный идиот не боялся бы, а она далеко не идиотка. Но все же она нисколько нас не опасается.

– То есть?

– То есть, похоже, думает, что она неуязвима.

Конвей отмахнулась от ветки.

– Так оно и есть, блин, если мы не придумаем чего-нибудь сногсшибательного.

– Так вот, один раз я все-таки видел ее испуганной. В гостиной, когда все бились в истерике из-за привидения. Мы были так заняты Элисон, что не обратили внимания на Ребекку, а она была в ужасе, реально. Нас она не боится, верно, и неважно, чем мы будем грозить – доказательства, свидетели, ей на это плевать. Но она боится Криса, точнее – его призрака.

– И что? Завернешься в простыню и выскочишь из-за дерева, размахивая руками? Знаешь, я в таком отчаянии, что на все готова.

– Я просто поговорю с ней о привидении. Просто поговорю. Посмотрим, что получится.

До меня это дошло, когда я тусовался на газоне с Джоанной и ее свитой, – каждая девчонка в гостиной думала, что Крис явился именно за ней. А Ребекка это точно знала.

Конвей заинтересовалась.

– Тонкий лед, – буркнула она.

Если призрак вытянет что-нибудь из Ребекки, мы ввяжемся в драку и пойдем до конца. Защита будет верещать про принуждение, запугивание, вопить об отсутствии взрослого представителя, пытаться требовать от суда не принимать ее свидетельства. Мы будем настаивать на чрезвычайности обстоятельств: необходимо было изъять Ребекку из пансиона именно этой ночью. Может, сработает, а может, и нет.

Если мы ничего не добьемся сейчас, мы ничего не добьемся вообще никогда.

– Буду осторожен, – заверил я.

– Ладно. Валяй. Все равно я, мать-перемать, не могу придумать ничего лучше.

Эти раздраженные скрипучие интонации я уже узнавал. И уже понимал, что лучше не пытаться успокаивать.

– Спасибо.

– Угу.

За поворот аллеи, под деревья, – как прыжок в бездну, этот шаг в кромешную тьму, – и я почувствовал запах табака. Могли быть нахальные школьницы, но я-то знал.

Мэкки, у дерева, понурив плечи, скрестив лодыжки.

– Отличная ночка.

Мы с Конвей шарахнулись друг от друга, как застигнутые врасплох подростки на свидании. Я покраснел. А он, кажется, даже в темноте это разглядел и забавлялся.

– Рад видеть, что вы, отчаянные ребята, разобрались между собой. А я все гадал, справитесь ли. Повеселились?

За его плечом расстилалась клумба с гиацинтами. Цветы сияли сине-белым, словно подсвеченные изнутри. А дальше, выше по склону, головы Селены и Бекки, склонившихся друг к другу. Мэкки их охранял.

– Мы бы хотели, чтобы вы вернулись в школу к своей дочери. Мы присоединимся к вам, как только появится возможность.

Сигарета, зажатая в его пальцах, напоминала уголек, тлеющий внутри кулака.

– День был долгий, – сказал он. – Эти девчонки, откровенно говоря, всего лишь дети. Они пережили стресс, переволновались, все такое. Я не пытаюсь учить вас делать вашу работу, боже сохрани, но вот что скажу: я бы не много дал за то, что вам удастся из них выудить. И присяжные, полагаю, тоже.

– Мы не подозреваем Холли в убийстве, – сказал я.

– Правда? Приятно слышать.

Дымок курился в лунном свете. Он мне не поверил.

– Мы получили дополнительные сведения, – сообщила Конвей. – Они подтверждают невиновность Холли.

– Отлично. Вот утром можете мчаться куда угодно с этими сведениями. А сейчас пора по домам. По пути заскочите в паб, хлопните по кружечке, чтобы отметить начало прекрасной дружбы.

Позади него из-за деревьев выскользнула еще одна тень и заняла место рядом с Селеной. Джулия.

– Мы еще не закончили, – сказала Конвей.

– Нет, детектив. Закончили. – Голос спокойный, но глаза сверкнули. Мэкки не шутил. – Я тоже получил некоторые сведения. Три очаровательные девушки заметили, как я брожу в поисках вас, и обратились ко мне. – Темная рука с пылающим угольком внутри приподнялась, указывая на меня: – Ах, детектив Моран. Вы были плохим мальчиком.

– Если у кого-то претензии к детективу Морану, им следует обратиться к его начальнику. А не к вам.

– Ну да, но сейчас они пришли ко мне. Думаю, я могу убедить их, что детектив Моран вовсе не пытался обольстить и соблазнить их невинные души и что одна из них – блондинка, стройная, без бровей? – вовсе не переживала, что на ее добродетель покушались. Но тогда вам не следует мне препятствовать, а лучше позволить закончить дело миром. Все ясно?

– Я в состоянии сам о себе позаботиться. Но спасибо.

– Не могу с тобой согласиться, малыш.

– Если я и ошибаюсь, тебя это не касается. И с кем мы беседуем – не твое дело.

Слова прозвучали неожиданно решительно, они вырвались из меня и устремились вверх, могучие, как деревья. Плечо Конвей рядом с моим, надежное и крепкое.

Приподнятая бровь Мэкки:

– О-о, понимаю. Сам себе их отрастил или позаимствовал у своей новой подружки?

– Мистер Мэкки, – не выдержала Конвей, – позвольте объяснить вам, что происходит. Детектив Моран намерен побеседовать с этими тремя девушками. Я намерена при этом присутствовать, не вмешиваясь. Если вы уверены, что сможете держать рот на замке, милости просим, присоединяйтесь. В противном случае валите отсюда на хрен и оставьте нас в покое.

Бровь все там же.

– Не говори, что я тебя не предупреждал. – Это он уже мне. Насчет Конвей, насчет того, чем угрожает Джоанна, насчет того, что сделает со мной лично он. Он был прав, по всем пунктам. И – ах какой молодец – давал мне последний шанс, ради старой дружбы, поступить по-товарищески.

– Ни за что, – ответил я. – Слово чести, дружище: даже не заикнусь.

Конвей весело фыркнула. А потом мы повернулись спиной к Мэкки и сквозь гиацинтовые миазмы направились вверх по склону к поляне.

Под кипарисами Конвей остановилась. Я увидел, как Мэкки неторопливо догоняет ее, как она вытягивает руку: дальше ни шагу.

Он остановился, потому что все равно собирался. Но стоит ему почуять, что дело хоть на дюйм поворачивает к Холли, Конвей не сможет его удержать.

Я вышел на поляну к трем девчонкам.

Луна светила мне прямо в глаза, поэтому лиц я не видел, лишь пылающие по краям силуэты, как огромная белая руна, начертанная на фоне неба. Джоанна и ее шестерки были, конечно, опасны. Но никакого сравнения вот с этим.

Я откашлялся. Они не шелохнулись.

– А вам разве не надо вернуться в пансион до отбоя? – с трудом выдавил я.

– Через минуту пойдем, – ответил кто-то из них.

– Ага. Классно. Я просто хотел сказать… – Шаг за шагом, потихоньку, едва заметно в густой траве. – Спасибо за помощь. Это было замечательно. Действительно изменило дело.

– Где Холли? – спросил чей-то голос.

– В школе.

– Почему?

– Она не совсем в форме. В смысле, все нормально, но эта ситуация в гостиной с… ну, вы понимаете. С призраком Криса.

– Не было никакого призрака. – Голос Джулии. – Просто некоторым очень хочется привлечь к себе внимание.

Движение внутри руны. Мягкий голос Селены:

– Я видела его.

Еще движение, быстрое и резкое. Джулия вроде бы ткнула Селену локтем, не разобрать.

Я спросил:

– Ребекка? А ты?

Через мгновение из темноты донеслось:

– Я его видела.

– Правда? И что он делал?

Вновь рябь прошла по руне, едва уловимо изменяя значение, так тонко, что я не улавливал.

– Он говорил. Быстро, почти тараторил, как будто ему не нужно было делать паузы для вдоха. Наверное, и вправду не нужно.

– А что он говорил?

– Не знаю. Я пыталась прочесть по губам, но он шевелил ими слишком быстро. А один раз он… – голос дрогнул, – он засмеялся.

– А ты поняла, к кому он обращался?

Молчание. А потом – так тихо, что я мог бы и не расслышать, если бы мои уши не торчали настороженно, как у зверя:

– Ко мне.

Короткий резкий вдох, кто-то ахнул в сгустке тьмы.

– Почему к тебе?

– Я же сказала. Я не расслышала.

– Утром ты говорила, что вы с Крисом не были близкими друзьями.

– Так и есть.

– Значит, вряд ли он так сильно скучает по тебе, что вынужден вернуться и сообщить об этом.

Тишина.

– Ребекка?

– Наверное, нет. Не знаю.

– А он не был в тебя тайно влюблен?

– Нет!

– Знаешь, как ты выглядела со стороны? Жутко напуганной. По-настоящему.

– Я увидела привидение. Вы бы тоже испугались.

Она огрызнулась – ни таинственности, ни угроз. Сейчас она просто ребенок, нервный подросток. Сила покидает ее, и на ее место проникает страх.

– Прекрати с ним разговаривать, – вмешалась Джулия.

– Ты решила, что он намерен причинить тебе вред?

– Откуда мне знать?

– Бекс. Заткнись.

Непонятно, то ли Джулия просто осторожничала, то ли начинала понимать.

– Но, – заторопился я, – но как же, Ребекка, я думал, тебе нравился Крис. Ты говорила, он был хорошим парнем. Это неправда? На самом деле он был мудаком?

– Нет. Совсем нет. Он был добрым.

Опять этот дерзкий тон, еще резче. Ее это задело.

– Судя по тому, что мы узнали, – пожал я плечами, – вел он себя как полный козел. Использовал девушек, чтобы получить от них что хотел, а если не получал понятно чего, просто бросал их. Прямо не парень, а подарок.

– Неправда. В Колме полно таких – им плевать, что они разрушают чужую жизнь, они готовы на что угодно, лишь бы добиться своего. Я знаю разницу. Крис был не такой.

Светящийся контур перемещался. Внутри него что-то бурлило и вздымалось.

Ребекка, отвечая им, произнесла:

– Я знаю, что он творил. Разумеется, я в курсе, что он не был совершенством. Но все равно он не был похож на остальных.

То ли кашель, то ли сдавленный смех – Джулия.

– Лени. Скажи. Не был же, да?

– Он был разным, – сказала Селена.

– Лени.

Они забыли обо мне.

– Он хотел быть не как все. Очень старался, искренне. Не знаю, насколько ему удавалось.

– Ему удалось. – В голосе Ребекки едва не паника. – У него получилось.

Опять странный двусмысленный звук со стороны Джулии.

– Получилось. Получилось.

Я ощутил движение у себя за спиной, качнулась ветка. Там что-то происходило. Мне нельзя было оборачиваться. Нужно довериться Конвей и продолжать свое дело.

– Тогда почему же ты испугалась его призрака? С чего бы ему хотеть навредить тебе, если сам Крис никогда бы так не поступил?

– Тем более что его, черт возьми, не существует, – сорвалась Джулия. – Бекка? Ты что, больная? Тебя просто убедили, что там привидение, блин, как в кино. Если начнешь уговаривать себя, что там лиловая черепашка, рано или поздно увидишь лиловую черепашку. Ты чего вообще?

– Сама ты больная, я его видела…

– Ребекка. Зачем он хотел тебе навредить? – снова встрял я.

– Потому что все привидения злобные. Вы же сами рассказывали, помните? – Но панические интонации в голосе все сильнее и сильнее. – Ну и потом, он же мне ничего не сделал, совсем.

– Сейчас нет. А в следующий раз?

– А кто сказал, что будет следующий раз?

– Я говорю. Крис хочет что-то тебе сказать, ему от тебя что-то нужно, и он пока этого не получил. Он вернется. Еще и еще, пока не добьется своего.

– Не вернется. Это все из-за вас, это вы его…

– Селена, – перебил я, – ты же знаешь, что он был там. Как ты думаешь, он еще вернется?

Во внезапно наступившей тишине я расслышал тихие голоса, внизу, у подножия холмика. Мужчина. И девочка.

Ближе, в кипарисах за спиной, как первый отдаленный раскат грома. Конвей шуршала ветками, пытаясь заглушить голоса.

– Селена, Крис вернется?

– Он все время здесь, – отозвалась Селена. – Я его чувствую, даже когда не вижу. Я его слышу, внутри, как телик с выключенным звуком. Постоянно.

Я ей верил. Каждому слову. И спросил внезапно охрипшим голосом:

– Чего он хочет?

– Сначала я была уверена, что он ищет меня. Боже, я так старалась, но никак не могла сделать так, чтобы он меня заметил, он меня не слышал, я умоляла: Крис, я здесь, вот оная, но он смотрел сквозь меня и проходил мимо, я пыталась удержать его, но он растворялся в воздухе…

Тоненький пронзительный писк Ребекки.

– Я думала, это потому что нам не позволено, вроде наказания, чтобы вечно искать друг друга, но никогда не… Но на самом деле он просто не меня ищет. Все это время…

– Заткнись, – обрывает ее Джулия.

– Все это время он вовсе не искал…

– Господи Иисусе, ты что, не можешь заткнуться?

Не то рыдание, не то всхлип Селены. Потом тишина. Рокот в кроне кипарисов взвился ввысь и канул – камень, упавший в ледяной пруд. Голоса на склоне канули вместе с ним.

Заполняя пустоту, Ребекка спросила:

– Лени. А чего он хочет?

Джулия:

– Не могли бы мы пожалуйста мать вашу черт побери поговорить об этом позже?

– Почему? Его я не боюсь. – Это она обо мне.

– Тогда, блин, проснитесь уже и поглядите по сторонам. Единственный, кого нам нужно бояться, – это вот он. Ничего больше. Эта хрень с привидениями…

– Лени. Чего он хочет? В смысле, Крис?

– Ой, мамочки, да его же ни хрена не существует, что я должна сделать, чтобы…

Детки ссорятся, типа того. И все. Не банда Джоанны, конечно, – дешевые банальные подколки, слова и мысли, ставшие избитыми еще до их рождения, ничего подобного, – но и не заколдованные принцессы, парящие среди кружевных золотых арпеджио, которых я готов был встретить еще сегодня утром. То, что почудилось мне раньше, триединая сила, она была последней вспышкой чего-то утраченного уже давно. Свет погасшей звезды.

– Лени. Лени. Он ищет меня?

– Как бы я хотела, чтобы меня, – ответила Селена.

Руна замерцала и съежилась. Один фрагмент отделился от темной массы и обрел собственную форму: Ребекка. Тоненькая и хрупкая, она стояла на коленях в траве. Подняла голову ко мне:

– Я не думала, что это окажется Крис.

– Привидение?

Она помотала головой и спокойно продолжила:

– Нет, когда я написала ему и предложила встретиться. Я не знала, кто придет. Готова была поклясться, что не Крис.

– О Бекс. – Джулию будто страшно ударили под дых. – О Бекс.

Тень в кипарисах за моей спиной шевельнулась. Конвей:

– Ты имеешь право хранить молчание, но все, что ты скажешь, будет запротоколировано и может быть использовано в качестве доказательства. Ты понимаешь?

Ребекка кивнула. Она, казалось, промерзла до мозга костей, так сильно, что даже дрожать не могла.

– То есть когда ты пришла сюда той ночью, – уточнил я, – ты рассчитывала встретить кого-то из тех тупых придурков.

– Да. Эндрю Мура, например.

– А когда увидела Криса, не передумала, нет?

– Вы не понимаете. Это вообще не о том. Я не размышляла, мол, права я или не права, следует мне так поступить или нет. Я знала.

Вот в чем дело. Вот почему она не боялась Конвей и Костелло, вот почему она не испугалась нас. Всю дорогу с той ночи до сегодняшнего вечера – и лишь сегодня вечером что-то изменилось – она была уверена, что ей ничто не угрожает, ибо точно знала, что права.

– И даже когда увидела, что это Крис? По-прежнему не усомнилась?

– Особенно тогда. Как раз тогда я все поняла. Вплоть до того момента мне чего-то недоставало. Все эти тупые мерзкие Джеймсы Гиллены и Маркусы Уайли, это не могли быть они. Они же никчемные, абсолютные ничтожества, пустое место. А на алтарь нельзя приносить ничтожное. Жертва должна быть драгоценной.

Даже в темноте я увидел, как опустились веки Джулии. И печальную, печальную улыбку Селены.

– Как Крис, – сказал я.

– Да. Он не был ничтожеством. И мне все равно, что вы говорите, – в темноту, Джулии и Селене. – Не был. Он был особенным. И когда я его увидела, вот тогда-то окончательно поняла: я все делаю правильно.

Вновь голоса от подножия. Приближаются.

Я заговорил быстрее и заметно громче:

– И в тебе ничего не дрогнуло? Одно дело – мерзкие типы, которые заслужили такой конец. Но юноша, который тебе нравился, славный парень? Тебе его не было жалко?

– Да, если бы у меня был выбор, я бы выбрала кого-нибудь другого. Но это было бы неправильно.

Будь она постарше или похитрее, я бы заподозрил подвох, чтобы на суде защита могла упирать на невменяемость. Находись мы сейчас в кабинете, я бы и сам сказал, что тут чистое безумие, болезнь, и никакого притворства. Но на этой поляне, в призрачном сиянии и плавном скольжении ее мира, в пространстве, полном ароматов и звезд… На миг я почти понял, что она имеет в виду, почти ухватил понимание самыми кончиками пальцев, но оно лишь скользнуло и растаяло, прежде чем я успел его осознать.

– Поэтому я оставила ему цветы.

– Цветы, – тупо повторил я. Спокойно и равнодушно, словно воздух не заискрил вдруг вокруг меня.

– Вон те. – Рука взметнулась, тонкая, как росчерк пера, указала на гиацинты. – Я сорвала. Четыре; по одному от каждой из нас. И положила ему на грудь. Не для того чтобы попросить прощения, нет. Просто попрощаться. Сказать, что мы понимали, что он не никчемный.

Про цветы знал только убийца. Я скорее почувствовал, чем услышал долгий вздох Конвей.

– Ребекка, – мягко сказал я. – Ты понимаешь, что мы должны арестовать тебя?

Широко распахнутые глаза.

– Я не знаю, как это делается.

– Все в порядке. Мы тебе все объясним. Найдем того, кто сможет о тебе позаботиться, пока не приедут твои родители.

– Я не знала, что так получится.

– Понимаю. Сейчас тебе нужно просто подойти ко мне, и мы вернемся в школу.

– Я не могу.

– Дайте нам одну минуту, – попросила Селена. – Всего минуту.

Я буквально услышал, как Конвей сказала “нет”.

– Да, конечно. Но только минуту.

– Бекс, – невероятно нежно позвала Селена. – Иди сюда.

Ребекка обернулась на голос, протянула руки, и голова ее вновь скрылась внутри таинственной темной фигуры. Руки обнимали плечи друг друга, как крылья, сдвигаясь все ближе и ближе, словно они пытались слиться в единое нечто, которое никто и никогда не сможет разрушить. И я не понимал, кто из них рыдает.

Шаги за спиной, быстрые, и сейчас я мог обернуться. Холли, с разметавшимися волосами, огромными отчаянными прыжками неслась вверх по склону.

Позади, заставляя себя держать дистанцию, Мэкки. Он заметил ее издали и спустился к дорожке, чтобы задержать, насколько смог. Дал нам с Конвей возможность сделать то, что мы собирались сделать. В конце концов, по своим собственным причинам, он решил, что я заслуживаю доверия.

Холли пролетела мимо Конвей как мимо пустого места на край поляны и увидела остальных. Остановилась, словно ударившись о каменную стену. Чужим, срывающимся голосом спросила:

– Что случилось?

Конвей молчала. Объясняться предстояло мне.

– Ребекка созналась в убийстве Криса Харпера, – негромко сказал я.

Холли испуганно отшатнулась, помотала головой.

– Кто угодно может сознаться в чем угодно. Она так сказала, потому что боялась, что вы собираетесь арестовать меня.

– Ты уже знала, что это она.

Холли не стала отрицать. Не стала спрашивать, что будет с Ребеккой дальше, – незачем. Она не бросилась к остальным, не упала на грудь отцу – а он сумел не ринуться к ней. Она просто стояла, глядя на своих недвижимых подруг, одной рукой обвив ствол дерева, словно без него упала бы.

– Если бы ты знала это утром, – сказал я, – ты бы никогда не принесла мне ту карточку. На кого ты думала?

Устало, подавленно, пусто – как не бывает в шестнадцать лет – Холли ответила:

– Я всегда подозревала Джоанну. Может, и не она сама – я думала, она заставила кого-нибудь, скорее всего Орлу, она всегда вешает на Орлу грязную работу. Но идея была ее. Из-за того, что Крис ее бросил.

– А потом ты решила, что Элисон или Джемма все узнали, не смогли вынести такого груза, вот и появилось то фото.

– Ну да. Вроде того. Неважно. Джемма вряд ли, но да, на идиотку Элисон вполне похоже.

– Почему ты просто сразу не рассказала все детективу Морану начистоту? – удивилась Конвей. – К чему вынуждать нас заниматься херней, из кожи вон лезть весь день напролет?

Холли посмотрела на Конвей так, будто все эти глупости вгоняли ее в неодолимую спячку. Она прислонилась спиной к стволу дерева и закрыла глаза.

– Ты не хотела становиться доносчицей, – понял я.

Резкий шорох, потом тишина – подошел Мэкки.

– Снова, – сказала Холли, не открывая глаз. – Я не хотела снова становиться доносчицей.

– Если бы ты рассказала мне все, что знала, тебе, вероятно, пришлось бы давать показания в суде, и тогда вся школа узнала бы, что ты стукачка. Но ты все равно хотела, чтобы убийцу схватили. Карточка была идеальным шансом. Ничего не надо говорить, просто направить меня в нужную сторону и молиться, чтобы получилось.

– В прошлый раз вы показались мне совсем не глупым. И не вели себя так, будто каждый, кому меньше двадцати лет, совершенно безмозглый. Я подумала, что если бы только смогла затащить вас сюда…

– И ты не ошиблась, – заметила Конвей.

– Ага. – Никакое сердце не выдержало бы при виде ее лица, обращенного к небу. На Мэкки я даже не мог смотреть. – Я молодец.

– Как ты все же догадалась, что это не Джоанна? Когда мы пришли за тобой, ты уже знала правду. Что произошло?

Грудь Холли приподнялась и опала.

– Когда лампочка взорвалась, – сказала она. – Тогда я все поняла.

– И каким образом?

Она молчала. Все, она все сказала.

– Малышка. – Я и не думал, что голос Мэкки может быть настолько нежным. – Это был очень долгий день. Пора домой.

Глаза Холли распахнулись. Она сказала, обращаясь к нему, как будто никого больше рядом не было:

– Ты думал, что это я. Ты думал, что я убила Криса.

Мэкки мгновенно замкнулся:

– Поговорим об этом в машине.

– Что я такого сделала, что ты мог подумать, будто я способна убить человека? Когда, за всю свою жизнь?

– В машину, детка. Немедленно.

– Ты просто решил, что, если кто-то меня разозлил, я запросто раскроила ему башку, потому что я твоя дочь и это у меня в крови. Я не только твоя дочь. Я человек. Другой.

– Я знаю.

– И ты задержал меня там, чтобы они вынудили Бекку сознаться. Потому что знал: если я поднимусь на поляну, я заставлю ее замолчать. Из-за тебя она осталась там одна и… – Горло перехватило.

– Прошу тебя, сделай одолжение, давай поедем домой. Пожалуйста.

– Никуда я с тобой не поеду. – Холли выпрямилась, медленно, сустав за суставом, вышла из-под сени кипарисов. Мэкки открыл было рот, чтобы окликнуть ее, но тут же осекся. Мы с Конвей благоразумно даже не смотрели в его сторону.

В центре поляны Холли опустилась на колени. Я испугался, что девчонки отвергнут ее. Но они расплели руки, как головоломка раскрылась, притянули к себе и вновь сомкнулись вокруг нее.

Невидимая ночная птица, пронзительно вскрикивая, носилась во тьме над нашими головами. Где-то ударил колокол, возвещая отбой; девочки не шелохнулись. И мы не мешали им, пока было возможно.

Мы дожидались в кабинете Маккенны социального работника, который заберет Ребекку. Будь это любое другое преступление, мы могли бы оставить ее на попечение Маккенны, позволить провести еще одну ночь в Килде, последнюю. Но не в случае убийства. Эту ночь она проведет, вероятно, в детском исправительном центре. Новая девчонка – шепотки, оценивающие взгляды, к чему бы ее можно пристроить, что с ней можно сделать. По большому счету, если не считать жестких простыней и крепкого запаха дезинфекции, не слишком отличается от того, к чему она привыкла.

Маккенна и Ребекка сидели по разные стороны стола, мы с Конвей стояли в сторонке. Все молчали. Мы с Конвей не имели права разговаривать, чтобы это не было расценено как допрос, а Маккенне с Ребеккой, видимо, просто нечего было сказать. Ребекка сидела, благочестиво сложив ладошки, и смотрела в окно, по временам настолько глубоко задумываясь, что даже переставала дышать. Один раз сильно вздрогнула всем телом.

Маккенна никак не могла решить, какое лицо нужно нацепить по такому поводу, поэтому опустила голову, уставившись на свои руки на столе. Она успела поправить макияж, но все равно выглядела лет на десять старше, чем утром. Кабинет тоже как-то постарел, и это была уже иная старина. Утреннее солнце придавало ему оттенок сдержанной роскоши, каждая царапина словно намекала на давние тайны, каждая пылинка обращалась в шелестящее воспоминание. В резком свете электрических ламп кабинет выглядел всего-навсего обшарпанным.

Социальный работник – не та, что утром, другая, толстая, похожая на стопку бубликов, – вопросов не задавала. Судя по быстрым заинтересованным взглядам, которые она бросала по сторонам, по роду своей деятельности тетка гораздо чаще бывала в загаженных муниципальных квартирах, чем в таких местах, как это, но она лишь объявила:

– Так! Нам пора спать. Пойдем-ка. – И распахнула дверь перед Ребеккой.

– Не называйте меня мы. – Ребекка встала и направилась к двери, не глядя на соцработника, которая цокала языком, растерянно подбирая свои подбородки. В дверях обернулась. – Это ведь будет во всех новостях, – обратилась она к Конвей. – Верно?

– Я не слышала, как вы читали ей предупреждение. – Соцработник погрозила пальцем Конвей: – Вы не можете использовать то, что она говорит. – И далее Ребекке: – Мы должны вести себя тихо-тихо. Как две маленькие мышки.

– В прессе не будет твоего имени, – ответила Конвей. – Ты несовершеннолетняя.

Ребекка улыбнулась, как хорошей шутке.

– Интернету нет дела до моего возраста. И Джоанне тоже будет наплевать, как только она доберется до Сети.

Маккенна произнесла, обращаясь сразу ко всем, подчеркнуто громко:

– Все ученицы и персонал этой школы будут строжайше предупреждены о недопустимости предания гласности событий сегодняшнего дня. В интернете или вне оного.

Мы подождали, пока звук уляжется. Потом Ребекка сказала:

– Если кто-нибудь когда-нибудь будет искать мое имя, даже через сто лет, он найдет его рядом с именем Криса. Мы будем вместе.

И снова вздрогнула всем телом, похоже на судороги.

– На несколько дней это станет сенсацией и чуть позже вновь появится на первых полосах. – Конвей не стала уточнять “во время суда”. – Но потом шум постепенно сойдет на нет. А в Сети еще быстрее. Знаменитость застукали в постели не с тем партнером, и все остальное уже вчерашняя новость.

– Неважно, – усмехнулась Ребекка. – Мне безразлично, что думают люди.

– Тогда что?

– Ребекка, – встряла Маккенна, – ты сможешь поговорить с детективами завтра. Когда твои родители подберут подходящего адвоката.

Ребекка, такая крошечная в огромном дверном проеме, что одно неловкое движение могло вынести ее в необозримую тьму коридора, сказала:

– Я думала, что избавляю нас от него. Избавляю от него Лени, чтобы она не прилипла к нему навеки. А получилось, что прилипла я. Когда увидела его там, в гостиной…

– Я ее предупредила, – процедила вполголоса соцработник. – Вы слышали, что я ее предупредила.

– Это ведь должно означать, что я поступила неправильно, – продолжала Ребекка. – Но я не понимаю, как так вышло, я ведь была абсолютно уверена, я была…

– Я не могу заставить ее замолчать, – неизвестно к кому обратилась соцработник. – Я же не могу вставить ей кляп. Это не моя работа.

– Но ошиблась я или все же была права, сейчас неважно, я все равно буду наказана. – Бледность акварелью расплывалась по ее лицу. – Но в чем же тогда дело? Вы не можете объяснить?

Конвей вскинула руки:

– Уж прости, это не входит в мои служебные обязанности.

И налетевший мрачный вихрь несчастий бессилен перед дружбой нерушимой. Сегодня днем я прочел эти слова ровно так же, как Бекка. Но где-то по ходу дела смысл изменился.

– Да, – сказал я. – Могу.

Ребекка резко развернулась ко мне. Я как будто зажег огонек внутри нее, медленно разгорающееся в самой глубине чувство освобождения.

– Правда?

– Да. Стихи, которые написаны у тебя на стене, они не о том, что не может случиться ничего дурного, если у тебя есть настоящие друзья. Это про то, что все может пойти наперекосяк, но ты справишься, пока они с тобой. Друзья важнее.

Ребекка задумалась, не замечая, что соцработник едва не приплясывает от нетерпения. Кивнула:

– Год назад я об этом не думала. Наверное, была еще маленькой девочкой.

– А если бы знала, ты сделала бы это еще раз?

Ребекка рассмеялась. По-настоящему, весело и заливисто; от этого смеха растворялись и исчезали обшарпанные стены и душа улетала в гостеприимную ласковую ночь. Она не была больше туманным акварельным созданием, она была самой прочной вещью в этой комнате.

– Конечно, – сказала она, – глупенький. Конечно, сделала бы.

– Так, – положила конец сцене соцработник. – Довольно. Мы говорим доброй ночи. – Она ухватила Ребекку за плечо – короткие жирные пальцы болезненно ущипнули, но Ребекка не дернулась – и выволокла ее за дверь. Звук шагов – подкованные каблуки тетки и едва слышные легчайшие кроссовки Ребекки – постепенно таял и пропал.

– Мы тоже пойдем, – вздохнула Конвей. – Вернемся завтра.

Маккенна нехотя повернула голову, словно у нее шею свело:

– Не сомневаюсь.

– Если к вам обратятся ее родители, у вас есть наши телефоны. Если Холли, или Джулии, или Селене понадобится что-то в их комнате, у вас есть ключи. Если кто-нибудь захочет поговорить с нами, даже среди ночи, обеспечьте им такую возможность.

– Вы выразились предельно ясно. Полагаю, теперь вы можете со спокойным сердцем удалиться.

Конвей, собственно, уже уходила. Я медлил. Маккенна оказалась такой заурядной – вылитая мамаша какого-нибудь моего одноклассника, замученная пьянками мужа или гопником-сынком.

– Вы нам говорили, – попытался поддержать ее я, – что эта школа многое пережила.

– Совершенно верно. – У Маккенны оставалось сил еще на один, последний удар: вспучившись пузырем, гневный залп летит прямо в меня, наглядно демонстрируя, как она штампует из нахальных подростков лебезящих детишек. – И хотя я ценю ваше запоздалое сочувствие, детектив, я абсолютно убеждена, что школа сумеет пережить даже такую серьезную угрозу, как вы с коллегой.

– Поставила тебя на место, – прокомментировала Конвей уже в коридоре, на безопасном расстоянии. – И поделом, нечего строить из себя жополиза. – В темноте лица не видно, а по голосу не определить, всерьез она или шутит.

И вот мы покидаем школу Святой Килды, лестничные перила теплеют под моей рукой. Парадный вестибюль, на плитках пола косые пятна света, падающего из окна над входом. Шаги, чистый звон ключей от машины, болтающихся на пальце Конвей, приглушенный бой часов, отбивающих полночь где-то в глубине здания, – звуки спиралью поднимаются вверх, к невидимым сводам. На краткий миг передо мной материализуется то место, куда мы явились сегодня утром, – прекрасное, витое и стрельчатое в перламутровой дымке. Недосягаемое.

Путь до машины показался бесконечным. Ночь переливалась через край, благоухала голодными тропическими растениями, экскрементами животных и водой. Парк взбунтовался: в проблесках лунного света листья на деревьях белели обнаженными клыками, сгустки тьмы в кронах изготовились к прыжку. Я вздрагивал от каждого звука, но так и не заметил никого и ничего. Само это место дразнило, издевалось и угрожало, демонстрируя, кто здесь хозяин.

Я плюхнулся на сиденье, уже весь в поту. Думал, Конвей ничего не заметила, пока она не сказала:

– Черт, как же я рада свалить наконец отсюда.

– Ага. И я.

Нам бы ликовать, гордиться, хлопать в ладоши – головокружение от успеха, в этом роде. А у меня не получалось. Перед глазами стояли только лица Холли и Джулии, на которых тает последняя надежда, и отстраненная синева глаз Селены, видящих нечто, недоступное мне. И смех Ребекки, нечеловечески звонкий. В машине было холодно.

Конвей повернула ключ. Тронула с места стремительно и резко. Гравий брызнул из-под колес.

– Завтра в девять я начну допрос. В Убийствах, – сказала она. – И предпочла бы, чтоб на подхвате был ты, а не эти дебилы из отдела.

Рош и прочие, которые станут еще невыносимее теперь, когда Конвей таки добилась грандиозного раскрытия дела. Дружеские похлопывания по спине, “пива парню за мой счет, ты молодчина, добро пожаловать в команду” – по идее, так должно быть. Но не будет. Если я хочу хоть когда-нибудь стать своим в команде отдела убийств, то лучше всего стремительно ускакать обратно в Нераскрытые Дела, так, чтоб только пятки сверкали.

– Я приду, – ответил я.

– Ты заслужил. Пожалуй.

– Ну спасибо.

– Ты за целый день ни разу не облажался. Чего тебе еще, медаль?

– Я сказал спасибо. Чего тебе еще, букет цветов?

Ворота были заперты. Ночной сторож не заметил дальнего света фар нашей машины, а когда Конвей нетерпеливо посигналила, с минуту пялился на нас, подняв глаза от лэптопа, словно поверить не мог.

– Ну и тормоз, – выдохнули мы с Конвей в унисон.

Ворота медленно отворялись с длинным протяжным скрипом. Как только образовалось по дюйму пространства с обеих сторон машины, Конвей рванула вперед, едва не снеся боковое зеркало. И Килда осталась позади.

Конвей пошарила в кармане, бросила что-то мне на колени. Фотография роковой карточки. Улыбающийся Крис, золотистая листва. Я знаю, кто его убил.

– На кого ставишь?

Даже в полумраке каждая его черта светилась жизнью, он словно в любой момент мог шагнуть с листа. Я поднес фото поближе к свету, пытаясь различить выражение лица. Понять, что кроется в его улыбке – отражение улыбки девушки, на которую он смотрит; или способ сказать люблю, свежий и пылкий. Загадка.

– Селена, – сказал я.

– Да. И я.

– Она знала, что это Ребекка, с того самого момента, как Ребекка принесла ей телефон Криса. И умудрилась молчать целый год, но в конце концов начала сходить с ума и, не в силах вынести этого, вынуждена была раскрыть правду.

Конвей кивнула.

– Но она не могла взять и настучать на подругу. Тайное Место – отличный вариант: выпустить пар, снять груз с души, по факту ничего никому не сообщив. И Селена достаточно легкомысленна, ей и в голову не пришло, что в итоге появимся мы. Она-то думала – день-другой сплетен, и этим все закончится.

В свете фонарей лицо Криса то выступало из темноты, то вновь скрывалось.

– Может, хоть теперь она перестанет постоянно его видеть, – понадеялся я. И хотел услышать в ответ: Его больше нет. Мы освободили Селену от него. Освободили их обоих.

– Не, вряд ли, – сказала Конвей. Руки на руле, сильные и расслабленные. – Ты же видел, в каком она состоянии. Он останется с ней навсегда.

В садах, мимо которых мы проезжали утром, было пусто и оглушительно тихо. Всего в нескольких футах от большого шоссе, но среди этого изысканного ухоженного зеленого буйства только мы и были в движении. Мягкое урчание двигателя MG казалось грубым, как неприличный звук.

– Костелло… – начала Конвей и замолкла, как будто не решила еще, стоит ли продолжать. Бетонную ручку от кружки размером в пять футов подсвечивал прожектор – то ли чтобы мы могли наслаждаться этим зрелищем круглосуточно, то ли чтобы не сперли для какой-нибудь восьмифутовой бетонной кружки. – Ему пока не подобрали замену.

– Да, я в курсе.

– О’Келли толковал насчет июля, что-то про полугодовой бюджет, вроде того. Если все не накроется медным тазом, я к тому времени еще буду на хорошем счету. И если ты по-прежнему захочешь перевестись, я смогу замолвить словечко.

Значит, партнеры. Если хочешь его, Конвей, работай с ним… Я и Конвей.

Я живо представил. Как мне перемывают кости “настоящие” мужики, как хихикают всем отделом, когда я нахожу у себя на столе кружевное белье. Бумаги и свидетели, которые всегда будут добираться до нас с опозданием; коллективные попойки, о которых мы узнаем только на следующее утро. Я, пыхтящий от попыток стать славным парнем, а вместо этого выставляющий себя полным идиотом. Конвей, которая даже не пытается.

Это значит, что все может пойти наперекосяк, сказал я Ребекке, но ты справишься, пока с тобой твои друзья.

– Было бы классно, – сказал я. – Спасибо.

В полумраке салона я увидел, как уголок рта Конвей пополз вверх, только чуть; такое же, на-многое-готова, лицо у нее было, когда она утром звонила Софи.

– Ну хоть не скучно будет, – хмыкнула она.

– Оригинальный у тебя способ развлекаться.

– Радуйся, что хоть так. А то застрял бы в своих Висяках до конца дней и молился, чтобы еще какая-нибудь девочка принесла тебе пропуск на волю.

– Да я не жалуюсь. – И почувствовал, как уголок моего рта приподнимается в точно такой же усмешке.

– Вот и ладно. – Конвей вырулила на шоссе и вжала педаль газа в пол. Кто-то возмущенно просигналил, она просигналила в ответ и показала средний палец, и город взорвался огнями вокруг нас: неоновые рекламы, разноцветные фонари, рев мотоциклетных моторов и бумканье стерео, волны теплого воздуха из открытых окон. Мощный пульс дороги проникал в самое нутро, его силы и драйва нам хватит навсегда.

30

На четвертый год они вернулись в дождь, плотный холодный вязкий дождь, после которого на коже остается липкий налет. Лето выдалось дурацким, каким-то разорванным: то каникулы с родителями, то бесконечные семейные барбекю, то визиты к дантисту, и так вышло, что они почти не виделись с июня. Мать Селены отвела ее в салон и поправила новую короткую стрижку – от этого она теперь кажется старше и опытнее, пока не вглядишься пристальнее в лицо. У Джулии засос на шее; она не рассказывает откуда, а они не спрашивают. Бекка выросла на три дюйма и сняла брекеты. Холли кажется, что она единственная не изменилась: чуть повыше, ноги чуть рельефнее, но в целом прежняя она. Стоя с болтающимся на плече рюкзаком, в дверях их новой комнаты, пропахшей чистящим средством, она на секунду даже застеснялась подруг.

Никто не упоминает о клятве. Никто не заикается о ночных прогулках, о том, как это было круто, о том, что можно бы поискать новый способ. Холли начинает даже подозревать, что для подруг это было просто шуткой, способом сделать школьную жизнь интереснее, и только она как дура поверила, что все было всерьез.

Крис Харпер мертв уже три с половиной месяца. Никто о нем не вспоминает – ни они сами, ни другие. Никто не хочет заговаривать первой, а спустя несколько дней вроде уже и поздно начинать.

Через пару недель после начала семестра дождь ослабевает, и однажды, неприкаянно болтаясь в “Корте”, они не выдерживают и с невинно-равнодушным видом заворачивают за угол, в Поле.

Сорняки выше и гуще, чем в прошлом году; кучи гравия, на которых лежали бетонные плиты и где удобно было сидеть, оплыли, и теперь это просто беспорядочно разбросанные бесполезные камни. Ветер мотает проволочную сетку над бетоном.

И здесь пусто, даже эмо пропали. Джулия пробирается через заросли и усаживается на то, что осталось от прежних насестов. Остальные следуют за ней.

Джулия вытаскивает телефон и принимается кому-то писать; Бекка выкладывает камушки аккуратными спиралями на свободном клочке земли; Селена всматривается в небо, будто оно гипнотизирует ее. Редкие дождевые капли стучат по лицу, но она даже не моргает.

Здесь прохладнее, чем перед главным входом, и свежий ветерок напоминает, что на горизонте, не так уж далеко, высятся горы. Холли прячет руки глубоко в карманах. Непонятный зуд, непонятно где.

– Что это за песня была? – внезапно спрашивает она. – В прошлом году ее все время крутили по радио? Девушка какая-то пела.

– А как она звучит? – спрашивает Бекка.

Холли пробует напеть, но прошло уже несколько месяцев, с тех пор как она ее слышала, и слова вылетели из головы; припоминается только “Вспомни, о вспомни, когда…” Она напевает мелодию. Но без ритма и баса получается ерунда. Джулия пожимает плечами.

– Лана Дель Рей? – предлагает вариант Бекка.

– Ну нет, точно не Лана Дель Рей. – Холли впадает в тоску от одного предположения. – Лени. Ты понимаешь, о чем я.

– Ммм? – отрешенно улыбается Селена.

– Песня. Ты ее как-то напевала, помнишь? А я пришла из душа и спросила, что за мелодия, а ты не знала?

Селена задумывается. А потом отвлекается, и вот уже мысли ее заняты другим.

– Блин. – Джулия ерзает на грязных камнях. – Где вообще все? Это место, что, перестало быть типа интересным?

– Погода плохая, – говорит Холли. Зуд усиливается. Она находит в кармане обертку от шоколадного батончика, сминает ее в плотный комок.

– А мне нравится, – замечает Бекка. – Тут вечно толклись какие-то тупые парни, прикидывающие, на кого бы наехать.

– По крайней мере, было нескучно. А сейчас с таким же успехом мы могли торчать внутри.

Холли понимает, что это за странное зудящее чувство: одиночество. Осознание лишь усугубляет его.

– Тогда пошли внутрь, – предлагает она. Ей вдруг очень хочется вернуться в “Корт”, погрузиться по уши в электронную музыку и розовый зефир.

– Не хочу я внутрь. Какой смысл? Через пару минут пора уже возвращаться в школу.

Холли прикидывает, не пойти ли все равно в “Корт”, но не уверена, что остальные к ней присоединятся, а мысль о том, чтобы тащиться одной сквозь серую дождливую пелену, лишь нагнетает ощущение одиночества. И она подбрасывает комок из обертки, наблюдая, как тот медленно переворачивается в воздухе.

Никто не реагирует. Холли целится комком в Джулию, но та раздраженно отмахивается:

– Перестань.

– Эй, Лени.

Холли запускает свой снаряд едва не в лоб Селены. Та сначала недоуменно вскидывается, потом ловко ловит комок и сует себе в карман.

– Мы больше в это не играем, – говорит она.

Причины повисают в пространстве.

– Эй, – в окружающей серой мути возмущение Холли звучит чересчур громко и несуразно, – это вообще-то мое.

Никакой реакции. Холли впервые приходит в голову, что когда-нибудь она поверит – стопроцентно, безусловно, – что все это им почудилось.

Джулия опять строчит эсэмэски, Селена погружается в свои грезы. Холли любит всех троих такой могучей, дикой и всеобъемлющей любовью, что готова завыть.

Бекка, поймав ее взгляд, кивает в сторону земляной площадки. Холли поворачивается, и в этот момент Бекка кидает камешек, тот попадает точно в носок угги Холли. На душе у Холли чуть-чуть теплеет, а Бекка улыбается ей – ласково, как взрослый, подаривший малышу конфетку.

Переходный год сам по себе не подарок. Все четверо проходят практику в разных местах и в разное время; когда учителя распределяют класс на группы для волонтерской работы с ребятишками-инвалидами или изучения компьютерной рекламы, они целенаправленно разделяют сложившиеся компании, потому что переходный год предполагает получение нового опыта. Именно так убеждает себя Холли в те дни, когда слышит громкий смех Джулии в окружении других девчонок или когда они наконец оказываются вчетвером в своей комнате перед отбоем, но перебрасываются лишь парой незначащих слов. Это просто переходный год. Это все равно должно было произойти. В следующем году все станет по-прежнему.

В этом году, когда Бекка заявляет, что не пойдет на дискотеку в День святого Валентина, никто ее не переубеждает. И когда сестра Корнелиус настигает Джулию и Франсуа Леви, целующихся прямо на танцплощадке, Холли и Селена не говорят ни слова. Холли даже не уверена, что Селена, танцующая сама с собой под ей одной слышную мелодию, вообще что-то заметила.

Когда они возвращаются в комнату, Бекка лежит, свернувшись калачиком, спиной к ним, заткнув уши наушниками. Глаза у нее открыты, но она молчит, и все остальные тоже не произносят ни слова.

На следующей неделе, когда мисс Грэм предлагает объединиться по четверо для итогового арт-проекта, Холли хватает за руки трех подруг так стремительно, что едва не падает со стула.

– Э, – Джулия недовольно отдергивает руку, – какого черта?

– Да блин, расслабься. Я просто не хочу попасть в команду с овцами, которые пожелают создать грандиозный портрет Канье Уэста из отпечатков напомаженных губ.

– Это ты расслабься, – бурчит Джулия, но улыбается. – Никаких губ, никаких Канье. Мы сделаем Леди Гагу из тампонов. Это будет философским этюдом о роли женщины в обществе.

Она, Холли и Бекка хихикают, и даже Селена улыбается, а Холли чувствует, как впервые за долгое время ее плечи расслабляются.

– Привет! – Холли громко хлопает дверью.

– Я здесь, – кричит из кухни отец.

Холли роняет сумку с вещами на пол и спешит к нему, стряхивая с волос дождевые капли. Отец в серой водолазке с закатанными выше локтей рукавами стоит у раковины и чистит картошку. Со спины – густые волосы с небольшой проседью, плечи широкие, мышцы рельефные – он выглядит моложе. Духовка включена, в кухне тепло и уютно; за окном полупрозрачной водяной дымкой повис февральский дождь.

Крис Харпер мертв уже девять месяцев, неделю и пять дней.

Отец прижимается к ней, не выпуская картошку из рук, и наклоняется, чтобы Холли смогла чмокнуть его в щеку – шершавую, пахнущую табаком.

– Покажи, – командует он.

– Пап.

– Показывай давай.

– Ты просто параноик.

Отец грозит ей пальцем. Холли закатывает глаза и демонстрирует брелок на своей связке ключей. Ее индивидуальный сигнализатор выполнен в форме слезинки, черной с белыми цветочками. Отец много времени потратил, подбирая такой, чтобы выглядел как обычный брелок, чтобы она не стеснялась носить его, но все равно каждую неделю проверяет.

– Это меня успокаивает, – удовлетворенно кивает отец, возвращаясь к картошке. – Я пестую свою паранойю.

– Никого больше не заставляют таскать с собой такое.

– Значит, ты единственная, кого не смогут похитить инопланетяне. Поздравляю. Перекусить хочешь?

– Не-а.

По пятницам они спускают остатки карманных денег на шоколад и съедают его, сидя на автобусной остановке.

– Отлично. Тогда можешь помочь мне.

Ужин всегда готовит мама.

– А где мама? – удивляется Холли. Делая вид, что занята аккуратным развешиванием куртки, краем глаза наблюдает за отцом. Когда Холли была еще ребенком, родители разъехались. Отец вернулся, когда ей исполнилось одиннадцать, но она все еще сохраняет бдительность, особенно если происходит необычное.

– Встречается с кем-то из школьных друзей. Лови! – Отец перебрасывает Холли головку чеснока. – Три зубчика, мелко изрубить. Что бы это ни значило.

– С кем это?

– Некая женщина по имени Дейрдре. – Холли не уверена, в курсе ли отец, что она ждала этого уточнения: некая женщина. С отцом никогда не поймешь, о чем он по-настоящему догадывается. – Короче, режь помельче.

Холли достает нож и устраивается на высоком табурете за барной стойкой.

– Она домой-то вернется?

– Разумеется. Хотя не поручусь когда. Я сказал, что мы не будем дожидаться ее к ужину. Если она успеет, отлично; если застрянет на своем девичнике, мы не будем помирать с голоду.

– Давай закажем пиццу, – улыбается отцу Холли. Когда она, бывало, приезжала на выходные в его унылую квартирку, они заказывали пиццу и поедали ее на крошечном балконе, глазея на набережную Лиффи и болтая ногами, просунув их между перил, – для стульев места на балконе не было. Судя по потеплевшим глазам отца, он тоже все помнит.

– Я тут устраиваю кулинарное шоу, а ты просишь пиццу? Ах ты неблагодарный поросенок. Да и все равно мама сказала, что цыпленка надо приготовить.

– И что же мы готовим?

– Тушеного цыпленка. Во всяком случае, такой рецепт написала мама, – он кивает на листок, прижатый разделочной доской, – а уж что получится… Как прошла неделя?

– Норм. Сестра Игнатиус произнесла прочувствованную речь о том, что мы должны решить, чему хотим учиться в колледже, и что вся наша будущая жизнь зависит от верного решения. А под занавес так разошлась, что отправила нас всех в часовню помолиться нашим святым покровителям, чтобы указали верный путь.

Именно такого смеха она и ждала.

– И что тебе поведала твоя святая?

– Велела стараться как следует и не завалить экзамены, чтобы не застрять с сестрой Игнатиус еще на целый год!

– Какая разумная святая. – Отец сбрасывает очистки в ведро для компоста и начинает резать картошку. – Не слишком ли много монахинь в твоей жизни? В принципе, можно в любой момент переехать из пансиона домой. Ты же знаешь, только скажи.

– Не хочу, – поспешно отвечает Холли. Она так и не понимает, почему отец позволил ей жить в пансионе, особенно после истории с Крисом, и всегда готова, что он в любой момент передумает. – Сестра Игнатиус в целом нормальная. Мы просто подшучиваем над ней. Джулия умеет изображать ее голос. Она однажды весь урок ее передразнивала, а сестра Игнатиус даже не заметила и все не могла понять, чего мы давимся от смеха.

– Вот ведь хулиганка, – усмехается отец. Ему нравится Джулия. – Но все же сестра дело говорит. Ты уже думала, чем займешься после школы?

Последние месяцы Холли кажется, что все взрослые только об этом и твердят.

– Может, социологией, – отвечает она. – В прошлом году к нам на профориентацию приходил социолог, мне тогда понравилось. Или в юристы подамся.

Не оборачиваясь, она прислушивается, но отцовский нож стучит в прежнем ритме, как будто ничего особенного не прозвучало. Мама – юрист. Отец – детектив. У Холли нет братьев или сестер, которые продолжат дело отца.

Она заставляет себя поднять голову, на лице отца только оживление и интерес.

– Ух ты. В прокуроры, адвокаты или поверенные?

– В адвокаты. Может быть. Не знаю, я пока только прикидываю.

– У тебя в любом случае точно есть для этого все данные. Защита, значит?

– Думаю, да.

– А почему не прокурор?

Все еще радостно заинтересован, но Холли чувствует холодок: не одобряет. Она пожимает плечами:

– Просто защита кажется интересной. Это достаточно мелко нарезано?

Холли пытается припомнить все те случаи, когда отец решил, что ей не следует чего-то делать, а она все равно сделала, или наоборот. Пансион – единственный раз, когда ей удалось добиться своего. Иногда он напрямую говорит “нет”, но чаще просто само собой ничего не получается. А порой Холли в итоге даже думает почему-то, что он прав. Она не собиралась сообщать ему о своих планах насчет юридического, но чуть расслабишься, утратишь бдительность – и вот ты уже выкладываешь отцу всю правду.

– По мне, так вполне. Сыпь сюда. (Холли соскребает нарезанный чеснок в кастрюлю.) И порежь еще порей. Так почему защита?

Холли возвращается на свою табуретку.

– Потому. На стороне обвинения – сотни людей. – Отец заинтересованно ждет, и она вынуждена продолжить: – Просто… ну, не знаю. Детективы, оперативники, экспертиза, прокуроры. А на стороне защиты только человек с его жизнью – и адвокат.

– Хм. – Отец задумчиво разглядывает кусочки картофеля. Холли понимает, что он сейчас очень тщательно обдумывает ответ, с разных точек зрения. – Знаешь, малыш, на самом деле все не так несправедливо, как кажется со стороны. Если подумать, то в конечном счете система склоняется в сторону защиты. Обвинение обязано выстроить дело, которое выдержит любые сомнения и возражения, а защите достаточно выдвинуть сомнение. Клянусь, положа руку на сердце, гораздо больше виновных оправдывают, чем сажают невиновных.

Холли вообще-то не об этом говорила. Отец ее не понял, и она не уверена, что именно чувствует по этому поводу – раздражение или же скорее облегчение.

– Ну да, – соглашается она. – Наверное.

– Это хорошее намерение. – Он бросает картошку в кастрюлю. – Только не спеши, не строй конкретных планов, пока не будешь на сто процентов уверена. Ладно?

– Почему ты не хочешь, чтобы я пошла в защитники?

– Я был бы только в восторге. Именно там делают большие деньги, и ты сможешь обеспечить мне роскошную старость, о которой я всегда мечтал.

Увиливает от ответа.

– Пап, я серьезно спрашиваю.

– Все представители защиты меня терпеть не могут. Думал, ладно, сейчас ты меня ненавидишь, готова вычеркнуть вообще из своей жизни, но когда станешь постарше, все у нас опять наладится. Но похоже, облом. – Отец роется в холодильнике. – Мама велела обязательно положить морковку. Сколько штук, как думаешь?

– Пап.

Отец выпрямляется, прислоняется к дверце холодильника.

– Хорошо, давай я тебя спрошу. Представь, к тебе приходит клиент и хочет, чтобы ты его защищала. Его арестовали – и не за какую-нибудь фигню, речь идет о действительно жутких вещах, по ту сторону добра и зла. Чем дольше ты с ним беседуешь, тем больше убеждаешься, что он виновен, чертовски виновен. Но у него есть деньги, а твоим детям нужны брекеты, и за их обучение нужно платить. Что ты будешь делать?

– Вот тогда и решу.

Она не знает, как объяснить отцу, да ей и не очень-то хочется объяснять, что именно в этом вся суть. Само положение обвинителей, отношение общества, собственно система, безопасная убежденность, что они-то и есть хорошие парни, – есть в этом что-то липкое и вязкое, сонное и малодушное. Холли хочет быть среди тех, кто сам для себя решает, что хорошо, а что плохо. Среди тех, кто находит неожиданные окольные пути, приводящие каждую историю к справедливому финалу. Это честно, это и есть отвага.

– Можно и так, конечно. – Отец вытаскивает пакет с морковкой. – Одну? Две?

– Положи две. (У него рецепт под рукой, зачем спрашивать.)

– А твои подруги? Кто-нибудь из них задумывается о юридическом факультете?

Ноги сводит от вспышки досады.

– Нет. У меня вообще-то своя голова на плечах. Забавно, да?

Отец с улыбкой возвращается к столу. По пути гладит Холли по волосам, рука у него ласковая и сильная, в точности как надо. Он уступил – или просто решил сделать такой вид.

– Ты станешь отличным юристом, если все же выберешь этот путь, – говорит он. – По ту или иную сторону зала суда. Не волнуйся, малышка. Ты примешь верное решение.

Разговор окончен. Такая тщательная разведка, такие глубокомысленные рассуждения, а она ускользнула, не позволив ему даже слегка коснуться того, о чем на самом деле думает. Короткий приступ торжества и неловкости. И Холли еще старательнее режет порей.

– Так что все-таки интересует твоих подруг?

– Джулия собирается в журналистику. Бекка еще не решила. Селена хочет поступать в Школу искусств.

– Думаю, получится, у нее прекрасные работы. Я все хотел спросить: как она сейчас?

Холли тревожно вскидывает глаза, но отец невозмутимо чистит морковку, высматривая в окно маму.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто интересуюсь. В прошлые разы, когда она бывала у нас в гостях, то выглядела несколько… отстраненной, я бы сказал.

– Она вообще такая. Ты просто ее плохо знаешь.

– Я достаточно давно ее знаю. Раньше она такой не была. Ее что-то заботит?

– Да ничего особенного. Школа. Всякая фигня.

Отец молчит, но Холли понимает, что он не закончил. Она ссыпает порей в кастрюлю.

– А теперь что?

– Вот, – он перебрасывает ей луковицу. – Я понимаю, что вы с подругами знаете Селену лучше всех на свете, но порой именно близкие последними догадываются, что происходит неладное. В вашем возрасте могут проявиться самые разные проблемы – депрессия, маниакально-депрессивный синдром – как его сейчас принято называть? биполярное расстройство? Шизофрения еще. Я не говорю, что у Селены что-то такое, – предупредительно вскидывает он руку, когда Холли возмущенно открывает рот, – но если у нее есть кое-какие симптомы, даже самые незначительные, то сейчас отличное время, чтобы с ними разобраться.

Пальцы ног у Холли впиваются в пол.

– Селена не шизофреничка. Она мечтательная. И если она не ведет себя, как тупой типичный тинейджер, и не вопит на всех углах про Jedward[17], это вовсе не значит, что она ненормальная.

Глаза у отца ярко-синие и очень спокойные. Это тот покой, от которого сердце Холли начинает колотиться почти в горле. Он уверен, что проблема серьезная.

– Ты же знаешь, что я не об этом, детка. Я же не говорю, что она должна быть постоянно бодрой, как чирлидерша. Я просто хочу сказать, что она кажется несколько менее адекватной, чем год назад. И если у нее действительно есть проблемы с психикой, то нужно срочно заняться лечением, чтобы это не стало в дальнейшем серьезной бедой. Вы и заметить не успеете, как окажетесь в большом взрослом мире. И уж поверь, не стоит выходить в большой взрослый мир с недолеченными психическими заболеваниями. Так можно и совсем жизнь сломать.

Холли чувствует, как новая реальность наступает на нее. Сжимает грудь так, что дышать трудно.

– Селена в порядке, – упрямо говорит она. – Ей нужно только, чтобы ее оставили в покое и перестали доставать. Ясно? Давай на этом сойдемся?

– Согласен, – говорит отец, помолчав. – Я же признаю, ты знаешь ее лучше, чем я, и вы все точно заботитесь друг о друге. Просто присматривай за ней. Вот и все, что я хотел сказать.

В замке нетерпеливо стучит ключ, и в дом врывается облако влажного холодного воздуха.

– Фрэнк? Холли?

– Привет, – отзываются они одновременно.

Хлопает дверь, и мама появляется на кухне.

– Господи. – Мама приваливается к стене. Волосы выбились из узла на затылке, и вообще она вся такая необычная, расхристанная и раскрасневшаяся, совсем не привычная собранная подтянутая мама. – Это было странно, доложу я вам.

– Ты надралась? – ухмыляется отец. – Пока я тут нянчил твоего ребенка, горбатился над плитой…

– Нет. Ну, может, немного навеселе, но дело не в этом. Просто… Боже, Фрэнк. Ты понимаешь, что я не виделась с Дейрдре почти тридцать лет? Как такое вообще могло случиться?

– Но в итоге-то все прошло неплохо?

Мама хохочет, заливисто и беззаботно. Пальто распахнуто, под ним видно элегантное синее платье и золотая цепочка, подарок отца на Рождество. Она по-прежнему опирается на стену, сумочка небрежно брошена к ногам. Холли вновь охватывает легкая тревога. Обычно, едва переступив порог, мама первым делом целует ее.

– Это было великолепно. Я жутко боялась – серьезно, у дверей бара я едва не развернулась и не сбежала домой. Если бы мы просто сидели, болтали о всяких пустяках, как приятельницы… Я бы не вынесла, честно. Ди и я, и еще одна девчонка, Мириам, мы в школе были, ну, как ты с подружками, Холли. Совершенно неразлучны.

Она стоит, чуть согнув одно колено, и теперь, даже на своих изящных шпильках, похожа на нескладного дерзкого подростка.

– Как получилось, что вы не встречались? – спрашивает Холли, а в голове вертится: тридцать лет, нет, никогда, мы бы никогда…

– Когда мы закончили школу, родители Дейрдре эмигрировали в Америку. Там она поступила в колледж. Тогда было иначе, никаких тебе и-мейлов, телефонные разговоры стоили бешеных денег, а письма шли неделями. Но мы не сдавались – она до сих пор хранит все мои письма, представляешь? Она их принесла с собой, все эти глупости, о которых я и думать забыла, мальчишки, гулянки, ссоры с родителями… У меня ее письма тоже где-то хранятся – может, на чердаке у мамы с папой, надо будет поискать, не могла же я их выбросить. Но это ведь колледж, и у нас было столько разных дел, а потом – раз! и мы совершенно потеряли друг друга из виду…

На милом мамином лице так легко все прочесть, мысли проносятся по нему, как осенние листья на ветру. И она совсем не похожа на маму Холли, да и вообще на чью-либо маму. Впервые в жизни Холли смотрит на эту женщину и думает о ней: это Оливия.

– Но сегодня – боже, мы как будто расстались всего месяц назад. Мы так хохотали, я не помню, когда в последний раз так смеялась. Раныне-то мы всегда веселились. Вспоминали всякое – как переделали школьный гимн, жутко смешно, со всякими похабными шуточками, – и спели его, прямо там, в баре. Все слова вспомнили. Тридцать лет я думать не думала об этой песенке, готова была поклясться, что ни слова не сохранилось в памяти, но только глянула на Ди – и пожалуйста, все вернулось.

– Буянить по кабакам в твоем возрасте… – качает головой отец. – Да тебя в другой раз туда не пустят.

Но он улыбается, широко и весело, и от этого тоже кажется моложе. Ему нравится такая мама.

– Ой, нас, наверное, слышали все вокруг? Я и не заметила. И знаешь, Фрэнк, в какой-то момент Ди говорит: “Тебе, наверное, пора домой?” И я такая: “Зачем?” Когда она сказала “домой”, я представила родительский дом. Свою спальню, где я жила, когда мне было семнадцать. И я подумала: “С какой стати мне туда торопиться?” Я настолько глубоко погрузилась в 1982-й, что полностью позабыла, что существует настоящее.

Она улыбается, смущенно и восторженно, прикрывая ладошкой рот.

– Наплевала на ребенка, – кивает Холли отец. – Запиши на случай, если надумаешь настучать на нее.

А в голове у Холли: поляна, Джулия, давным-давно еще, иронично приподнятый уголок рта: это не навсегда. Дыхание перехватывает: она ошибалась. Они – навсегда, навсегда недолговечны и смертны, это “навсегда” пронизывает их до костей и сохранится внутри, когда все закончится, целое и невредимое.

– Она мне подарила… – Мама роется в сумке, достает фотографию с пожелтевшими краями, кладет на барную стойку: – Смотрите. Это мы: я, Дейрдре и Мириам. Это мы.

Голос срывается. Одну секунду Холли с ужасом думает, что мама собирается заплакать, но потом видит, что она закусила губу и улыбается.

Три девушки, на год-другой старше Холли. Школьная форма, герб Килды на лацканах. Юбки длиннее, мешковатые блейзеры уродливы, но если бы не это и не взбитые прически, они вполне могли сойти за девчонок из их старшего года. Они дурачатся и выпендриваются – надутые губки, кокетливо отставленные бедра – на фоне старинных чугунных ворот. Холли несколько раз судорожно моргает, прежде чем узнает задние ворота школы. Дейрдре посередине, растрепанные кудри падают на лицо, изящная фигура, пышные ресницы и озорной взгляд. Мириам – маленькая, светленькая, с пушистыми волосами – мило улыбается сквозь брекеты. А справа Оливия – длинноногая, голова откинута назад, руки подняты к волосам, то ли изображает модель, то ли просто дурачится, на губах бледно-розовый блеск. (Холли представляет себе, с каким отвращением посмотрела бы мама, накрась Холли губы таким блеском.) Она просто красавица.

– Это мы изображали Bananarama[18], – поясняет мама. – Или кого-то в этом роде, неважно. В том семестре мы организовали музыкальную группу.

– Ты играла в ансамбле? – поражается отец. – То есть я – фактически фанат звезды?

– Мы назывались “Кисло-Сладкие”. – Мама смеется, качая головой. – Я играла на клавишных – ну как играла? Я занималась фортепиано, и мы решили, что уж с синтезатором-то точно справлюсь, но вообще-то получалось отвратительно. А Ди умела играть только на фолк-гитаре, и никто из нас толком не знал музыкальной грамоты, так что в итоге звучали мы кошмарно, но зато отлично проводили время.

Холли не может оторваться от фотографии. Девушка на фото не обычный человек из плоти, ее ноги не стоят прочно на незыблемой жизненной почве; это фантастический фейерверк, состоящий из миллионов различных возможностей. Эта девушка – не юрист, замужем за Фрэнком Мэкки, мать одной-единственной дочери, дом в Далки, нейтральные цвета, мягкий кашемир, “Шанель № 5”. Все лишь подразумевается, туманно проглядывает в глубине ее естества – ровно так же, как и сотни других потенциальных жизней, которые она не выберет и которые будут запросто стерты в мгновение ока. Трепет охватывает Холли.

– А где Мириам? – спрашивает она.

– Не знаю. Без Ди было уже не то, и во время учебы в колледже мы постепенно разошлись. Я тогда была жутко серьезной, очень амбициозной, вечно что-то зубрила, а Мириам предпочитала развлекаться и крутить с парнями, так что… – Мама смотрит и смотрит на фотографию. – Говорили, что она вышла замуж и переехала в Белфаст, сразу после колледжа. Больше я о ней ничего не слышала.

– Если хочешь, – предлагает Холли, – я могу поискать ее в интернете. Она наверняка есть в фейсбуке.

– О, дорогая моя, – вздыхает мама, – спасибо большое, но я не знаю… Не знаю, справлюсь ли. Понимаешь, о чем я?

– Кажется, да.

Отец кладет руку маме на спину, тихонько поглаживает между лопаток.

– Может, еще бокал вина?

– Ой, нет. Или, может, да. Не знаю.

Отец нежно касается ее затылка и идет к холодильнику.

– Как давно это было… – мама касается фото кончиками пальцев. Игривая живость выдохлась, осталась задумчивая печаль. – Невероятно, как же так получилось, что прошло столько времени, а я и не заметила…

Холли тихонько возвращается на свой табурет и кончиком ножа меланхолично передвигает кусочки лука.

– Ди не очень счастлива, Фрэнк, – говорит мама. – Она была такой яркой, уверенной – как ваша Джулия, Холли, всегда у нее был готов остроумный ответ на любой вопрос. Собиралась пойти в политику или стать тележурналистом, который задает политикам неудобные вопросы. Но рано вышла замуж, потом муж не хотел, чтобы она работала, пока дети не закончат школу, а сейчас она может рассчитывать только на позицию секретарши. По ее рассказам, он совершенно отвратительный тип – ей я этого не сказала, конечно, – она хотела бы с ним расстаться, но они так долго прожили вместе, что она не представляет, как сумеет обойтись без него…

Отец протягивает ей бокал вина. Мама берет его автоматически, не глядя.

– Ее жизнь, Фрэнк, ее жизнь совсем не похожа на то, о чем она мечтала. Все наши планы, мы рассчитывали взять штурмом этот мир… завоевать одним махом… Такого поворота она и помыслить не могла.

Мама никогда в жизни так не разговаривала в присутствии Холли. Она задумчиво подпирает щеку рукой и смотрит куда-то в бесконечность – кажется, вообще забыла, что Холли тоже здесь.

– Собираешься еще с ней встречаться? – спрашивает отец. Холли видит, что ему хочется коснуться мамы, обнять ее. Она и сама хотела бы сейчас прижаться к маме, но сдерживается, потому отец тоже сдержался.

– Может быть. Не знаю. Она через неделю возвращается в Америку, к мужу и временной работе. Подольше задержаться не может, а ей еще надо встретиться со всеми родственниками. На этот раз мы пообещали друг другу, что будем переписываться по электронной почте… – Мама проводит пальцем по лицу, словно впервые обнаружив морщинки вокруг рта.

– Можно обдумать планы на отпуск в этом направлении, – предлагает отец. – Если хочешь.

– Ой, Фрэнк, какой ты у меня славный. Но она же не в Нью-Йорке или Сан-Франциско, а где-то… – Мама недоуменно смотрит на бокал в руке, отставляет его. – В Миннесоте, в маленьком городишке. Оттуда родом ее муж. Не знаю, стоит ли…

– Если мы прилетим в Нью-Йорк, то можем встретиться с ней там. Ты подумай.

– Ладно. Спасибо. – Глубоко вздохнув, мама поднимает с пола сумочку, прячет фотографию. – Холли, – протягивает к ней руку, улыбаясь, – иди-ка сюда, дорогая, дай тебя поцелую. Как прошла неделя?

Ночью Холли не спится. В доме жарко натоплено, но стоит отбросить одеяло, как спина начинает зябнуть. Она слышит голоса родителей в спальне: мамин голос все радостнее и живее, но потом вспоминает про Холли и тут же переходит на шепот; ритмичный баритон папы – он что-то добавляет, вызывая взрыв маминого смеха. Когда они затихают, Холли лежит в темноте, стараясь не шевелиться. Думает, не написать ли одной из подруг, проверить, спит или нет, но не может решить, кому именно, да и, в общем, не знает, что сказать.

– Лени, – окликает Холли.

Проходит, кажется, несколько часов, прежде чем Селена, читающая лежа на кровати, поднимает голову:

– Ммм?

– А в будущем году как мы будем жить, кто с кем?

– А?

– Старшие ведь живут по двое. Ты уже выбрала, с кем хочешь жить?

Окно залито плотной дождевой пеленой, они вынуждены торчать в помещении. В общей гостиной девчонки играют в настольные игры, пробуют новый макияж, строчат эсэмэски. Запах тушеной говядины непостижимым образом просочился из столовой даже в спальню. Холли от него слегка подташнивает.

– Какого черта, – Джулия переворачивает страницу, – на дворе февраль. Если тебе обязательно надо чем-то заморочиться, как насчет идиотского проекта по исследованию социальной осознанности?

– Лени?

Двухместные комнаты дамокловым мечом нависают над всем четвертым годом. Многие дружбы разлетаются в прах под аккомпанемент рыданий, потому что кто-то выбрал не ту соседку. Большую часть года все настороженно ходят вокруг да около, прощупывая почву, чтобы переехать в новую комнату максимально безболезненно.

Селена, слегка приоткрыв рот, растерянно отвечает, как будто Холли предложила ей полететь в космос:

– С кем-то из вас, девчонки.

Холли становится не по себе.

– Понятно, да. Но с кем именно?

От Селены никакой реакции; пустое место, эхо. Бекка почувствовала неладное и вытащила наушники.

– А хочешь знать, с кем я собираюсь жить? – говорит Джулия. – Потому что если ты ни с того ни с сего начинаешь психовать по поводу фигни, которая начнется невесть когда, то уж точно не с тобой.

– Я не тебя спрашиваю. Что будем решать, Лени? – Она хочет, чтобы Селена села, поразмыслила и придумала что-нибудь, как она умеет, чтобы не задеть ничьих чувств, – например, тянуть жребий из шляпы. Пожалуйста, Лени, умоляю. – Лени?

– Ты решай. Мне все равно. Я читаю.

Холли сама слышит, что ее голос звучит резко, напряженно и чересчур громко:

– Мы должны решить все вместе. Только так. Ты не должна вынуждать нас принять решение за тебя.

Селена вновь утыкается в книгу. Бекка задумчиво посасывает шнур от своих наушников.

– Хол. – Джулия многозначительно улыбается Холли, то есть дело серьезное. – Мне нужно кое-что забрать из гостиной. Пойдем-ка со мной.

Холли совершенно не расположена сейчас подчиняться распоряжениям подруги.

– Что вдруг тебе понадобилось?

– Пошли. – Джулия уже сползает с кровати.

– Такое тяжелое, что одна не дотащишь?

– Ха-ха-ха, как смешно. Пошли уже.

Ее настойчивость помогает Холли собраться. Может, стоит откровенно поговорить с Джули; может, вдвоем они найдут разумный вариант. Бекка смотрит, как они выходят из комнаты. Селена не обращает внимания.

Темнеет рано, и свет в коридоре кажется желтоватым. Джулия приваливается к стене, скрестив руки на груди.

– Какого черта ты устраиваешь?

Она даже не понижает голоса: дождь, стучащий по подоконникам, заглушает все звуки.

– Я просто спросила, – огрызается Холли. – Тоже мне проблема…

– Ты ее нервируешь. Не приставай к ней.

– Слушай, что такого-то? Мы же должны определиться.

– Это ее нервирует, и если ты продолжишь на нее наезжать, она просто расстроится, и все. Мы всё обдумаем, решим и просто сообщим ей, а она согласится с любым предложением.

Холли точно так же скрещивает руки и встает напротив, зеркальным отражением Джулии.

– А если я считаю, что Лени тоже имеет право голоса?

– Ой, я тебя умоляю… – раздраженно закатывает глаза Джулия.

– А что такое? Почему нет?

– Тебе что, мимоходом сделали лоботомию? Ты прекрасно знаешь, почему нет.

– Ты хочешь сказать, она не в себе. Поэтому.

– Она в порядке, – почти по слогам произносит Джулия. – Просто ей нужно разобраться с кучей всякой хрени в себе, вот и все. И не ей одной, если на то пошло.

– Это не то же самое. Лени не может справиться. Даже с самыми обычными вещами – не справляется. Что с ней будет, когда мы перестанем опекать ее ежеминутно…

– Ты имеешь в виду, когда мы поступим в колледж? Через несколько лет? Прости, но я не вижу здесь никакой трагедии. К тому времени она будет в полном порядке.

– Ей не становится лучше. Ты сама понимаешь.

Истина мечется между ними, острая и опасная, как бритва: ей не стало лучше с тех пор; с того момента как; ты сама знаешь с какого. И ни одна не решается протянуть руку и коснуться режущей правды.

– Думаю, мы должны заставить ее поговорить с кем-нибудь, – предлагает Холли.

Джулия в ответ громко хохочет:

– С кем, с сестрой Игнатиус? О да, тогда у нее сразу все наладится. Сестра Игнатиус царапину вылечить не может…

– Не с сестрой Игнатиус. Со специалистом. С доктором, например.

– Боже милостивый… – Джулия отскакивает от стены, тыча в Холли сразу двумя указательными пальцами. Она готова в любой момент броситься в бой. – Даже не думай! Я серьезно.

Холли едва удерживается, чтобы не ударить Джулию по рукам.

– С каких это пор ты мной командуешь?! (Ярость – это даже хорошо, так легче.) Не смей мне приказывать! Никогда.

Последний раз они дрались по-настоящему, когда были совсем еще малявками, но сейчас, глаза в глаза, готовы кинуться друг на друга, руки ищут, что бы вырвать и выкрутить. Первой отступает Джулия, отворачивается и устало опирается о стену.

– Слушай, – говорит она, обращаясь к струям дождя за окном, – если ты волнуешься за Лени, хоть немножко, ни в коем случае не пытайся тащить ее к психологу. Просто поверь мне на слово: это худшее, что можно для нее сделать. Договорились?

Внутри каждого слова – бездна смыслов, свитая в клубок беспредельность. Холли не в состоянии разобраться в них, в несмолкающем гомоне их мелких секретов она не может вычленить, что именно Джулия знает или о чем догадывается. Не в ее правилах отступать, совсем на нее не похоже.

– Прошу тебя, сделай одолжение. Поверь мне. Пожалуйста.

В самых укромных уголках души, о существовании которых Холли и не подозревала, она хочет думать, что все по-прежнему так просто и понятно.

– Ну, наверное… – соглашается она. – О’кей.

Джулия поворачивается к ней лицом. Подозрения мешают Холли, хочется выкинуть какой-нибудь номер, она не знает что. Может, заорать сейчас во весь голос или показать средний палец, выйти за дверь и никогда больше не возвращаться.

– Так как? – решает поставить точку Джулия. – Не потащишь ее к психологам?

– Если ты уверена.

– Я абсолютно уверена.

– Тогда ладно. Не буду.

– Отлично. А теперь пойдем раздобудем что-нибудь в гостиной, пока Бекка не побежала нас искать.

Они идут по коридору, в ногу, смятенные и одинокие.

Холли отказывается от своего намерения, не потому что так сказала Джулия. А потому что у нее появилась другая мысль.

На эту мысль ее натолкнула как раз идея насчет психолога. Тогда, в прошлый раз, ее отправили к психотерапевту. Он был вообще-то придурок, и нос у него вечно потел, и он задавал вопросы, которые его и вовсе не касались, поэтому Холли просто играла с его идиотскими головоломками и молчала, но он продолжал говорить и однажды произнес нечто, оказавшееся впоследствии правдой. Сказал, что ей станет легче, когда судебное разбирательство закончится и она будет точно знать, что произошло; знание, сказал он, поможет выбросить из головы случившееся и сосредоточиться на других вещах. Так и получилось.

Прошло несколько дней, прежде чем Джулия перестала подозрительно коситься и начала оставлять Холли и Селену вдвоем. И вот они в “Корте”, и Джулии нужно купить отцу открытку ко дню рождения, а Бекка вспоминает, что должна отправить бабушке открытку с благодарностями. Селена с пакетом из художественной лавки медленно бредет к фонтану, Холли догоняет ее, и Джулия уже не может ничего изменить.

Селена веером раскладывает тюбики с краской на черном мраморе и проводит пальцем по цветным этикеткам. С другой стороны фонтана кучка мальчишек из Колма, но они к ним не подойдут. Понимают, что не стоит.

– Лени, – начинает Холли и долго ждет, пока Селена решает наконец поднять глаза. – Знаешь, от чего тебе станет лучше?

Селена и на нее смотрит, как на облако, бесцельно и прекрасно плывущее по небу.

– А?

– Если ты выяснишь, что на самом деле произошло, – говорит Холли, и сердце у нее пускается вскачь. – В прошлом году. И если виновного арестуют. Это поможет. Правда ведь? Как ты думаешь?

– Тш-ш-ш… – Лени берет Холли за руку, а у нее самой рука холодная и мягкая, и сколько бы Холли ее ни сжимала, тверже она не становится. Равнодушно позволяя Холли тискать ее ладонь, Селена возвращается к своим краскам.

Давным-давно Холли узнала от отца, что, если хочешь, чтобы тебя не поймали, не следует торопиться. Сначала она покупает книжку в большом букинистическом магазине, в субботу, когда там полно народу. Через пару месяцев мама и не вспомнит: “Мне нужна эта книга для школы, можно десять евро, я на минутку”, а в магазине быстро забудут светловолосую девчонку со старой книжкой по мифологии и альбомом по искусству, которым она отведет матери глаза. Она находит в телефоне фотографию с Крисом на заднем плане и распечатывает ее на школьном принтере во время перерыва на обед; у всех почти сразу сотрется из памяти, что она немножко задержалась, возвращаясь из туалета. На выходных она аккуратно вырезает и клеит, лежа на полу своей спальни, надев перчатки, утащенные из химической лаборатории, и держа наготове плед, под который можно сунуть работу, если вдруг постучатся родители, а запах канцелярского клея, напоминающий о школьных поделках, быстро выветрится у них из головы. Книгу она выбрасывает в урну в парке около дома; через неделю-другую ее очистят. Потом прячет карточку под подкладкой зимнего пальто и ждет подходящего момента.

Она ждет знака, подтверждающего, что нужный день настал. Но понимает, что не получит его, не в этом случае; а может, и вообще никогда, может, такого и не бывает.

И принимает решение самостоятельно. Услышав, как Далеки ноют: “О, блин, этот тупой проект, чертова туча времени на него уходит, придется тащиться в мастерскую во вторник вечером, какая тоскааааа”, Холли говорит в конце занятия по изо: “Вечером во вторник продолжим?” И смотрит, как остальные согласно кивают, стряхивая в мусорную корзину обрывки медной проволоки и раскрошенный мел.

Она действует педантично. Тараторит без умолку, отвлекая девчонок, когда они проходят мимо Тайного Места, чтобы никто не заметил, что там ничего нового нет. Незаметно откладывает телефон на стул, задвигает стул подальше под парту, чтобы никто не увидел случайно и не напомнил ей. Взволнованно восклицает: “Ой, блин, телефон!” – уже после отбоя. Утром стремительно бежит по пустым коридорам, прикалывает, делает шаг назад, видит (короткий вскрик, ладошки ко рту, как будто кто-то следит), достает конверт и деревянный нож, вынимает кнопку так аккуратно, словно там и в самом деле могут быть отпечатки пальцев. Впрочем, когда она несется по коридору обратно, каждый шаг, эхом отражаясь от стен, словно оставляет на них темные следы.

Подруги не удивляются, когда она сообщает, что у нее разыгралась мигрень, – за последние два месяца она трижды изображала приступы, имитируя симптомы, подсмотренные у мамы. Чтобы Холли не скучала, Джулия оставила ей свой айпод. Лежа в кровати, Холли смотрит, как девчонки уходят на занятия, с таким чувством, будто видит их в последний раз. Бекка на полпути еще пролистывает домашку по теории массовых коммуникаций, Джулия подтягивает носок, Селена с улыбкой машет ей через плечо. Еще минуту после того, как за ними захлопнулась дверь, Холли кажется, что у нее никогда не хватит духу подняться и сесть.

Медсестра дает ей таблетки от мигрени, укрывает одеялом и предлагает поспать. Холли действует быстро. Она знает, во сколько отходит следующий автобус в город.

Накрывает ее уже на остановке, на прохладном утреннем воздухе. Сначала она думает, что и вправду заболела, что ее поступок навлек на нее проклятие и сейчас все, о чем она солгала, станет правдой. Холли настолько давно не испытывала ничего подобного, что просто не узнала это чувство. Раньше оно было огромным, темным, как запекшаяся кровь; теперь это металл, щелочь, чистящий порошок, разъедающий тебя, соскребающий слой за слоем твою душу. Это страх. Холли боится.

Автобус ревет, как испуганное животное, водитель косится на ее школьную форму, ступени предательски покачиваются, когда она поднимается на верхнюю площадку. На задних сиденьях расположилась компания парней в худи, они слушают хип-хоп и буквально раздевают Холли глазами, но ноги не способны понести ее обратно, вниз по лестнице. И она присаживается на краешек переднего сиденья, уставившись на убегающую под колеса дорогу и слушая грубый хохот позади, напряженная, готовая к нападению. Если парни подойдут ближе, она нажмет тревожную кнопку. Тогда водитель остановится, поможет ей спуститься по лестнице, она спокойно сядет в автобус, идущий обратно к школе, вернется в спальню и ляжет в кровать. Сердце колотится в горле, вызывая тошноту. Хочется к папе. Хочется к маме.

Песенка сперва звучит еле слышно, с трудом прорываясь сквозь грохот хип-хопа. А потом – как удар в грудь, как будто вдохнула совсем другого воздуха.

Вспомни, о вспомни, как мы были юными, такими юными…

Предельно ясно, каждое слово. Перекрывая шум двигателя, заслоняя выкрики гопников в капюшонах, песня подхватывает их и несет в город. Автобус парит над дорогой, взмывает над всеми кочками, на двух колесах огибает рассеянных пешеходов, и все светофоры зеленые. Никогда не думала, что потеряю тебя, и никогда не думала, что найду тебя здесь, никогда не думала., что все, что мы потеряли, так близко…

Холли вслушивается в каждое слово. Припев, опять припев, и еще, и она ждет, что песня вот-вот кончится. Но та продолжает звучать, и даже громче. Мне осталось только…

Автобус подруливает к остановке. Холли делает гопникам ручкой на прощанье – оторопело раскрытые рты, не поймут, издевается, что ли, но слишком медленно соображают – и слетает вниз по шатким ступеням.

На улице песня продолжает звучать. Глуше и отрывистее, проскальзывая между обычными городскими шумами, но теперь Холли знает, к чему надо прислушиваться. Мелодия вьется перед ней тонкой золотой нитью, ведет ее, ловкую, гибкую, пританцовывающую, между афишными тумбами и фонарными столбами, мимо спешащих на службу деловых костюмов и жалких попрошаек, дальше, к Стивену.

Благодарности

Всякий раз я безмерно благодарна все большему количеству людей: Кире Консайдин из Hachette Books Ireland, Сью Флетчер и Нику Сэйерсу из Hodder & Stoughton, Клэр Ферраро и Катлин О’Шонесси из Viking – спасибо за время и усилия, благодаря которым эта книга стала намного лучше; Бреде Пердью, Рут Шерн, Кире Дорли и всем в Hachette Books Ireland; Суоти Гембл, Керри Худ и всем в Hodder & Stoughton; Бену Петроуну, Кэролин Коулберн, Энджи Мессине и всем в Viking, Сьюзен Хэлблейб и всем в Fischer Verlage; Рэйчел Берд – спасибо за дополнительную редактуру орлиным взором; восхитительному Дарли Андерсону и его команде в агентстве, особенно Клэр, Мари, Розанне, Андреа и Джилл; Стиву Фишеру из АРА; Дэвиду Уолшу – за то, что отвечал не только на все мои вопросы о работе детектива, но и на те, которые я даже не догадалась задать; доктору Фергасу О’Кохлэну, который в очередной раз помог мне расправиться с жертвой максимально правдоподобно; Уне “Лучше Чем” Монтегю – спасибо, что (среди многого прочего) смешила меня, когда мне это больше всего было нужно; Анн-Мари Хардиман, Кэтрин Фаррелл, Кендре Харпстер, Джессике Райан, Карен Гиллис, Джессике Брэмем, Кристине Йохансен, Алексу Френчу и Сьюзен Коллинз – спасибо за невероятное сочетание серьезности, легкомыслия и разнообразной поддержки; Дэвиду Райену – за то, что был таким настоящим и таким необыкновенным, что без него я бы никогда не справилась; спасибо моей матери, Елене Ломбарди, за каждый день жизни; моему отцу, Дэвиду Френчу; и гораздо больше, чем можно выразить словами, моему мужу, Энтони Бренаху.

Примечания

1

Система образования в Ирландии состоит из нескольких ступеней. Начальная школа, 5—12 лет; средняя школа включает два цикла: младший, в течение трех лет (с 12 до 15), который завершается государственным экзаменом, и старший (с 16 до 18 лет), по окончании которого сдаются экзамены для получения сертификата о полном среднем образовании. Старший цикл включает в себя переходный год. Таким образом, третий год обучения – это подростки 15 лет, а к началу переходного года им исполняется уже 16. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Да́леки – внеземная раса мутантов-полукиборгов из фантастического сериала “Доктор Кто”.

3

Сироп от кашля.

4

Британская фотомодель и певица.

5

Ирландское название компании “Праймарк”, производящей недорогую одежду и аксессуары и имеющей сеть магазинов по всему миру.

6

Известная американская инди-рок-группа.

7

Сеть исправительных учреждений для “падших женщин”.

8

Англо-ирландская поп-группа, в составе которой четверо симпатичных парней.

9

Gangnam Style — популярный южнокорейский клип на одноименную песню, лидер просмотров на YouTube.

10

Бальзам от простуды, с ментолом и эвкалиптом.

11

Легендарный клуб Нью-Йорка 1960–70-х гг. Здесь в конце 1960-х и начале 1970-х собирались музыканты, поэты, художники и скульпторы – Дэвид Боуи, Лу Рид, Игги Поп, Энди Уорхол и другие.

12

Героиня книг Элинор Портер, известная своим непоколебимым оптимизмом.

13

Сладкий газированный напиток.

14

Just Seventeen — еженедельный журнал для девочек-подростков.

15

Персонаж нескольких фильмов ужасов, демоническая кукла-мальчик, серийный убийца.

16

Перес Хилтон (Perez Hilton, в миру Марио Армандо Лавандейра-младший) – американский блогер, на сайте Perezhilton.com он выкладывает фото знаменитостей, пририсовывая к ним свои издевательские комментарии, зачастую порнографического содержания.

17

Ирландский поп-дуэт братьев-близнецов.

18

Популярная в 1980-х британская поп-группа.

Content

Тана Френч
Тайное место

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Благодарности

Примечания