Записки следователя из Будапешта

Протокол допроса автора

— Ваше имя?

— Берталан Маг.

— Возраст?

— Пятьдесят шесть лет.

— Род занятий?

— Следователь, подполковник милиции. Уже год в отставке. Для нашей профессии пенсионный возраст определен законом в пятьдесят пять лет.

— Вы хотите сказать, что в вашем деле человек исчерпывает свои «моторесурсы» раньше, чем люди других профессий?

— Пожалуй, да.

— Почему? Слишком велики нагрузки? Или повышенная опасность?

— И то, и другое.

— Не могли бы вы привести примеры?

— Да, конечно. Первое, относительно нагрузок, понять нетрудно — если мы напали на след преступника, то уже не смотрим на стрелки часов в конце рабочего дня. Впрочем, этот день у нас и не нормирован. Случалось, что я по неделям не ночевал дома, да и вообще по три-четыре дня подряд почти не смыкал глаз.

— Ну, а что касается опасности?

— Скажу несколько слов и об этом. Как-то раз моя оперативная группа преследовала вооруженного преступника, подозреваемого в убийстве. Неожиданно он вышел прямо на меня, лицом к лицу, поднял револьвер и спустил курок. Мне пришлось действовать в доли секунды — я схватил пистолет за ствол и свернул ему руку. Пуля разорвала мне ладонь, но я остался жив.

Другой случай — наша группа окружила здесь, в Будапеште, неподалеку от Восточного вокзала, одного преступника, нагло и жестоко расправлявшегося со своими жертвами, «специалиста» по уличным грабежам.

Преступник, загнанный в проходной двор, бешено отстреливался из автомата. Двое из моих сотрудников, прячась за углами зданий, теснили его ко вторым воротам проходного двора, где ожидал его я. Внезапно передо мной возникла обезьяноподобная фигура со «шмайсером», упертым в живот. Преступник обезумел от сознания безвыходности и долгой погони. У меня в руке был пистолет, и я не сомневался, что противник сейчас полоснет меня из автомата, но стрелять первым я не мог. Во-первых, это противоречило служебной инструкции, во-вторых, было ясно, что если я даже его раню, то он все равно успеет скосить меня очередью — нас разделяли всего пять-шесть шагов. И если даже не выстрелю я, он-то выстрелит все равно. Оставался единственный выход. Медленным движением я положил пистолет в боковой карман и, не двигаясь с места, громко и резко приказал пригнувшемуся, как для прыжка, дико вращавшему глазами и орущему: «Живым не возьмете!» преступнику: «Бросай оружие. Видишь, я убрал пистолет. Стрелять не буду». Но он продолжал кричать в исступлении, что перестреляет всех, как собак, и живым нам в руки не дастся. За его спиной затопали сапогами мои коллеги, что еще больше ухудшило мое положение. «Если ты застрелишь меня, тебя завтра же повесят. Если сдашься добровольно, суд учтет это как смягчающее обстоятельство…» Мои слова заставили его заколебаться, это я заметил. Тогда я продолжал: «Брось автомат, это для тебя сейчас единственное спасение…» И он с воем, скрежеща зубами, все-таки его бросил.

Третий случай: мы настигли банду грабителей, окружив ее в лесу. Со мной рядом шел мой сотрудник, молодой, очень способный, смелый и находчивый лейтенант. Бандиты яростно отстреливались, и в шуме перестрелки, да еще в темноте, я не заметил, как он упал. Пуля угодила ему прямо в лоб, парень даже не успел вскрикнуть. Лишь спустя полчаса мы узнали об этой трагической потере.

Было и такое, когда я сам был арестован и несколько дней просидел в тюремной камере. Это произошло в конце 1956 года. Помог случай — один из офицеров, командовавших тюремной охраной, узнал во мне преподавателя оперативного искусства в высшей офицерской школе, которую он недавно окончил. И мой бывший ученик в нарушение строжайшей инструкции выполнил мою просьбу: сообщил начальству, где я и что со мной. Оказалось, что мое начальство тоже толком не знало, куда я исчез. Было известно лишь, будто бы я оказался замешан в каком-то «грязном деле», а потому взят под стражу. Через два часа я был освобожден, а затем сумел доказать, что обвинение, выдвинутое против меня, было ложным от начала до конца. Его состряпали люди (кстати, в то время довольно авторитетные), которым по некоторым причинам не нравилась последовательная и беспощадная борьба с преступниками, проводившаяся моей оперативной группой… Таковы опасности в нашей работе. Нужны ли еще примеры?

— Пожалуй, достаточно. Но позвольте спросить, чем было вызвано это ложное обвинение? Зависть, ревность, месть?

— Ни то, ни другое. Мои обвинители имели в виду не меня, как личность, а мою линию поведения, деятельность руководимой мною группы. Поясню — в то время политическая конфронтация была весьма неясной и расплывчатой, осенью 1956 года еще четко не определилось, «кто есть кто». Так что мой пост был весьма соблазнителен для тайных сторонников реставрации старого строя, наших классовых врагов. Конечно, даже в те дни, я считаю, непозволительно было прибегать к подобным запрещенным приемам.

— Разве не интересно рассказать об этом случае в вашей книге воспоминаний. Вы не думали об этом?

— Думал. Но потом отказался от этой мысли. Дело в том, что эта история касается лично меня, а в своих воспоминаниях я вовсе не собираюсь ставить во главу угла свою собственную персону. О себе я пишу только в крайнем случае, там, где в интересах достоверности описываемых событий этого нельзя избежать.

— Тогда позвольте задать несколько «личных» вопросов сейчас, в предисловии к вашим воспоминаниям. Скажите, как была отмечена ваша работа на фронте борьбы с преступностью, продолжавшаяся без малого четверть века?

— Я получил много благодарностей, был удостоен нескольких правительственных наград, орденов и медалей. В общем и целом могу сказать, что мои начальники относились к моей работе с признанием.

— А подробнее?

— Полагаю, в этом нет особой необходимости.

— На каких же должностях вы работали за двадцать с лишним лет?

— Я начал рядовым оперативным сотрудником, а последние несколько лет руководил одним из управлений уголовного розыска страны. Прошел, так сказать, всю лестницу, от низа до верха.

— Как и почему вы стали следователем?

— Мне думается, читателей значительно больше интересует другой вопрос: как и почему тот или иной человек становится уголовным преступником? Кроме того, ответ на этот вопрос не отличался бы оригинальностью. В детстве я мечтал стать машинистом, летчиком, почтальоном, но, как видите, не стал, даже близко не подобрался. Одним словом, когда мне перевалило за тридцать, я оказался следователем, точнее сыщиком по уголовным делам. По убеждениям своим я был революционером, и когда после освобождения Венгрии в 1945 году мне предложили пойти на передний край борьбы за восстановление общественного порядка, сражаться против преступлений и преступников, я был счастлив и согласился. Вот так я и стал следователем.

— Значит, фактически в результате случайности?

— Я не верю в исключительную роль случайностей. Кроме того, два-три года спустя я мог бы оставить эту сферу деятельности. Но не оставил, и именно поэтому не верю в случайности, и в первую очередь во время ведения следствия. Я пришел к выводу, что в цепи случайностей и совпадений рождается и существует своя особая закономерность. Это необходимо усвоить и уметь распознать ее в любом деле, иными словами, найти и выстроить логику расследования, чтобы случайности, так сказать, работали на следователя, а не он сам оказывался в их власти. И если случайности вдруг оборачиваются против него, чтобы они не застигли его врасплох.

— Вы полагаете, это осуществимо?

— Если основываться на последних достижениях науки, вполне. Ведь нынче одна-единственная капля крови, один волосок или ниточка ткани, остатки табачного пепла или другие мельчайшие вещественные следы способны превратиться в решающие доказательства. С помощью медицины, например, мы можем много лет спустя установить подробности совершения очень многих видов преступлений. Такие же возможности открывают перед следователем и другие науки — химия, физика, биохимия. А если к этому добавить еще развитие психологии и психиатрии, то мы убедимся в том, что в распоряжении сотрудников органов борьбы с преступностью имеются сейчас весьма мощные союзники и помощники. Я не говорю уже о социологии, логике и специальных отраслях криминалистики…

— При раскрытии преступлений по-прежнему часто говорят об отпечатках пальцев…

— Верно, возьмем хотя бы дактилоскопию. В настоящее время имеются технические возможности обнаружить и снять отпечатки пальцев с таких предметов и по истечении столь продолжительного времени, что еще несколько лет назад было немыслимо, нам просто никто бы не поверил. А дактилоскопический узор является очень точным доказательством: математики подсчитали, что по теории вероятностей два абсолютно одинаковых узора могут, — заметьте, только могут! — встретиться в массе, равной 64 миллиардам аналогичных отпечатков. Практически это означает, что в пределах нашей планеты, а не только одной какой-либо страны существование двух одинаковых отпечатков совершенно исключено.

— Значит, возможность установить личность и найти преступника теперь резко возрастает?

— Да, это так. Но ведь преступники тоже знают об этом. Более того, они тоже стремятся использовать достижения науки и техники, но в своих, преступных целях, прямо противоположных нашим. Они, кроме того, весьма прилежно изучают право и уголовное законодательство, причем весьма ловко находят и используют все и всякие юридические лазейки, разумеется, в свою пользу. Например, некоторые преступления можно юридически «отредактировать» до такой степени, что уголовное преследование их совершителей становится крайне затруднительным. Особенно в том случае, если это преступление готовится заблаговременно и его совершает не один человек, а целая группа опытных «профессионалов». Пожалуй, можно смело утверждать, что научно-техническая революция произвела на свет и новый тип преступника, который, прежде чем совершить преступление, подробно разрабатывает его план.

— Выходит, соперничество между сыщиком и преступником по-прежнему сохраняется? Иными словами, игра продолжается?

— Продолжается, только в иной форме, чем прежде. Когда-то все расследование сводилось к допросу подозреваемых и свидетелей, к выявлению в этих показаниях противоречий и неувязок, которые затем следовало «увязать» или «развязать». Поэтому следователь всеми силами и средствами стремился к тому, чтобы вынудить преступника признаться в совершении преступления. Конечно, такие признания иногда оказывались далекими от истины; измученный допросами подозреваемый признавался в преступлении даже тогда, когда он совсем и не был в нем повинен. А свидетели, между тем, имели возможность заведомо его оговаривать, и этот оговор нередко имел силу решающего доказательства.

— Ну, а теперь, в наши дни? Разве признание вины потеряло свою доказательную силу?

— Не совсем так. Устные показания, в том числе и показания подследственного, могут прояснить многое. Но ни одно показание само по себе не имеет силы решающего доказательства даже в том случае, если подозреваемый добровольно признается в том, что преступление совершено им. Устные показания и признание виновного лишь помогают следствию обнаружить все причинные связи и построить замкнутую цепь из необходимых вещественных доказательств. Однако в большинстве случаев это происходит только тогда, когда подавляющая часть улик уже находится в наших руках, в руках следствия.

— А если на месте преступления не остается никаких следов?

— Так не бывает. Следы остаются после любого преступления. Вопрос лишь в том, способны ли органы следствия их обнаружить. Разумеется, под понятием «следы» я имею в виду не только чисто физические знаки, которые можно увидеть, пощупать, понюхать и так далее. Под термином «след» может скрываться, например, некая логическая связь или совпадение, скажем, периодическая повторность преступлений, совершенных одним и тем же способом. Во многих случаях, о которых я рассказываю в своих воспоминаниях, именно та или иная логическая связь отдельных признаков или событий была первым, но далеко не единственным «следом» преступления. Такая логическая цепь может быть, кстати, и негативной, когда она не подтверждает, а, наоборот, исключает какие-либо факты. Но и в этом случае она достаточна для того, чтобы служить исходным отправным пунктом для начала следствия.

— Не слишком ли ненадежны такого рода следы? Не могут ли они сбить следователя с толку, повести его в ложном направлении?

— Нет, не могут. Более того, я убедился, что логические следы очень часто более достоверны, чем следы физического свойства. Например, при расследовании одной квартирной кражи со взломом я столкнулся с явлением, когда логическое рассуждение и причинная связь оказались в полном противоречии со следами ног, обнаруженными на месте преступления. После тщательного фиксирования, выемки и измерения физических следов было установлено, что это следы дамских туфель, которые вели от небольшого окна в чулане, выходящего на внутренний двор, прямо до края террасы. По логике фактов, однако, взлом должен был совершить мужчина, который проник в квартиру именно через это окно. Через некоторое время, когда мы, руководствуясь все же логикой, а не формальными признаками, задержали преступника — мужчину, он признался, что действовал в туфлях домашней работницы хозяев квартиры, привязав их к своим ступням задом наперед.

— Остроумный прием, достойный детективного рассказа. Вы не находите?

— Возможно. Хотя, признаюсь, я не охотник смешивать столь модную ныне детективную литературу с истинными происшествиями и преступлениями. Ни в мыслях, ни в сравнениях. Так называемые «детективные истории» (заранее прошу извинения у тех, кого это может обидеть), с точки зрения опытного следователя, в подавляющем большинстве своем весьма примитивны. Надуманность и неправдоподобие так и вопиют во весь голос. И это, узы, не единственный их недостаток. Второй, еще более важный, состоит в том, что они не выдерживают никакой критики с точки зрения криминальной логики, логики преступника. Но поскольку цель подобной литературы заключается лишь в том, чтобы «захватить» читателя и пощекотать ему нервы, этой цели авторы детективов достигают вполне. Будем, однако, откровенны, не более того, поскольку их творения не имеют никакого отношения ни к жизни, ни к реально существующим в ней социальным проблемам. Между тем реальные, действительно совершенные преступления, — разумеется, на свой специфический лад, — отражают существующую социальную действительность столь же конкретно, реально по времени, месту и характеру, как это имеет место в научных исследованиях социологов, в репортажах с места событий или в художественных произведениях социалистического реализма. Современный детектив не имеет к ним, повторяю, никакого отношения и является как бы нейтральным «допингом» для нервов, только и всего.

— Если так, то получается, что истории о реальных преступлениях скучны и неинтересны?

— Напротив. Дело в том, что реальная действительность сама по себе всегда интереснее и волнительнее, чем любые вымыслы и домыслы. Но только в том случае, если читатель не будет себя заведомо обманывать и, беря в руки очередной «детектив», станет воспринимать его единственно как кроссворд или головоломку, в которой писатель нагромоздил и перепутал все на свете только для того, чтобы позабавить публику. При чтении же рассказов о раскрытии реальных преступлений он будет ясно отдавать себе отчет в том, что это и в самом деле отражение окружающей его действительности, пусть даже в особом, специфическом зеркале. В том, что, как говорит пословица, «эта сказочка про нас с тобой».

— Если так, то возникает еще один вопрос, в аспекте, так сказать, защиты интересов самого преступника. Вправе ли следователь рассказывать широкой публике историю о грехопадении, поимке и наказании такого человека, который уже искупил свою вину, отбыв срок заключения, — или вскоре его отбудет, — и через какое-то время, искупив свою вину, вновь станет полноправным членом нашего общества? Не оставит ли на нем этот рассказ о совершенном им преступлении несмываемое пятно позора?

— Вполне законный вопрос. В своих рассказах при такой ситуации я очень внимательно слежу за тем, чтобы не называть настоящего места действия, а также изменяю фамилии и имена. Конечно, в тех случаях, когда речь идет об особо тяжких преступлениях, за которые судебные органы выносили преступникам смертный приговор, эти предосторожности излишни. Но и тут я никогда не забываю о том, что можно невзначай оскорбить достоинство и честь непричастных к преступлению детей преступника, родственников и близких.

А теперь, пожалуй, настало время приступить к нашему рассказу…

Полмиллиона под кустом

«Медвежатники», так называют профессионалов-взломщиков несгораемых шкафов, составляют особую касту среди прочих представителей преступного мира. Они пустяками не занимаются и специализируются исключительно в охоте на крупного зверя — «медведей», так на воровском жаргоне обозначают несгораемые кассы и бронированные сейфы.

В первые годы после освобождения Венгрии Советской Армией число взломов несгораемых касс и бронированных сейфов уменьшилось. В большинстве случаев их совершали все те же «старые специалисты», оставшиеся от хортистского режима. Так или иначе с течением времени этот опасный вид преступлений уходил в прошлое — закоренелых «медвежатников» вылавливали, сажали за решетку на длительный «отдых», они старели и вымирали, как мамонты, не оставляя после себя преемников. Все реже и реже в сводках уголовного розыска попадалось слово «сейф», статистика успокаивала.

Неудивительно, что оперативное донесение, принятое центральной дежурной частью в Будапеште из Кечкемета в одно ничем другим не примечательное октябрьское утро 1961 года, прозвучало неожиданно. В нем сообщалось, что минувшей ночью на одном из крупнейших предприятий города из несгораемого шкафа, находившегося, как и положено, в бухгалтерии, похищены шестьсот тысяч форинтов. Эти деньги предназначались для выплаты заработной платы рабочим и служащим за первую половину месяца, которая должна была выдаваться на следующий день. Я без долгих сборов выехал в Кечкемет, чтобы возглавить следствие. Спустя три часа мы уже осматривали место происшествия.

Картина, открывшаяся перед нами в конторе заводоуправления, превзошла все ожидания и попросту огорошила: не видно было ни малейших внешних следов или признаков того, что несгораемая касса была кем-то вскрыта и ограблена. Мы не обнаружили ничего: ни следов ног на полу, ни отпечатков пальцев. Именно поэтому сам факт ограбления был обнаружен с большим опозданием.

Выдавал деньги рабочим непосредственно не сам главный кассир, а одна из сотрудниц отдела, пожилая женщина по фамилии Мольнарне. Чтобы ускорить процедуру, дело было организовано таким образом, что Мольнарне получала необходимую сумму в банке, затем специально составленная для этой цели из служащих бухгалтерии отдела бригада раскладывала денежные купюры и мелочь по конвертам, а Мольнарне вручала их людям после того, как они расписывались в ведомости. Состав упомянутой выше бригады почти не изменялся, деньги раскладывали каждый раз одни и те же сотрудники. Мольнарне контролировала их работу, а после проверки содержимого конвертов, в пять часов вечера, когда кончался рабочий день, все деньги, — и уже разложенные по конвертам, и остаток, который не успели разложить, — аккуратно складывала и запирала в несгораемый шкаф. Несгораемый шкаф стоял у стены в кабинете Лайоша Хорвата, главного кассира предприятия. В нем никогда не хранилось ничего, кроме денег, предназначенных для зарплаты. Таким образом, в течение двух недель шкаф пустовал, дожидаясь очередного дня, а ключ от него главный кассир держал в ящике своего письменного стола. Когда же накануне или в день получки в сейф поступали деньги, Мольнарне, тщательно его заперев, брала ключ себе и уносила домой.

Одиннадцатого октября, завершив рабочий день, Мольнарне, как обычно, заперла сейф, положила ключ в сумочку и отправилась домой. На другой день, придя к восьми утра на работу, она открыла сейф не сразу, а некоторое время спустя, занявшись сначала кое-какими повседневными мелочами, которых у каждого конторского служащего предостаточно. Покончив с этим, она достала ключ, вставила его в скважину и открыла дверцу, собираясь вынуть деньги. Полки сейфа были пусты. Не веря глазам, женщина невольно вскрикнула и позвала:

— Дядюшка Хорват! Подойдите сюда!

Старый кассир повиновался.

— Что вы видите в этом ящике?

Лайош Хорват глянул через очки, пожевал губами и не без юмора произнес:

— Пустоту.

Опомнившись, Мольнарне подняла шум и собрала возле шкафа чуть ли не всех сотрудников отдела. Не прошло и трех минут, как выяснилось, что ни она, ни старик-кассир отнюдь не галлюцинируют — сейф был пуст.

Потрясенные сотрудники тут же позвонили в городское управление милиции, оттуда внеочередное донесение о чрезвычайном происшествии полетело по проводам в Будапешт, а дежурный офицер, исполняя распоряжение высшего начальства, разыскал меня в Ходмезевашархее, где я занимался расследованием менее срочного дела, передал приказ немедленно выехать в Кечкемет и принять на себя руководство следствием. В результате в то же утро, в половине одиннадцатого я стоял перед настежь распахнутой дверцей сейфа и глядел в его, казалось, издевательски зиявшее пустое нутро.

Наши коллеги из местного уголовного розыска не ударили лицом в грязь — все было сделано правильно. Уяснив из сбивчивого потока слов по телефону главное, они тотчас выехали на место происшествия, деликатно и быстро выпроводили возбужденных бухгалтеров и конторщиц из кабинета главного кассира и из всех соседних помещений, где размещались сотрудники и через которые преступник мог проникнуть к намеченной цели. Кроме того, был оцеплен участок заводской территории, непосредственно примыкавший к зданию, на случай возможного обнаружения следов, оставленных вором на земле. Большинство сотрудников, присутствовавших в первые минуты после обнаружения преступления, были допрошены в качестве свидетелей, разумеется, поодиночке. Такая предосторожность диктовалась необходимостью, ибо перепуганные и взбудораженные случившимся бухгалтеры и конторщицы вполне могли принять услышанное от других за увиденное собственными глазами, спутать воображаемое с действительностью. Даже начинающему детективу известно, что в подобных острых ситуациях и воображение, и мышление неискушенных людей начинают работать особенно интенсивно, так что порой бывает весьма трудно провести между ними черту, по одну сторону которой находятся факты, а по другую — фантазия, ибо волны эмоций легко перехлестывают эту незримую границу. Психологи обычно говорят в таких случаях о повышенной взаимной диффузии эмоционального и рационального.

Первым сюрпризом для нас, специалистов, было то, что запор несгораемого шкафа, на первый взгляд казавшийся нетронутым, и на самом деле оказался таким, на его поверхности не нашли даже царапины. Более того, криминалисты-дактилоскописты — они успели примчаться из Будапешта почти одновременно со мной — не обнаружили ни малейших признаков проникновения или присутствия посторонних лиц в помещении, где стоял сейф. Ни одного отпечатка пальцев, никаких следов на ручках дверей, подоконниках оконных рамах, не говоря уже о самом сейфе! Из кабинета главного кассира вели две двери, одна — в бухгалтерию, вторая — в финансовый отдел, где сидели конторщицы, начислявшие зарплату. Обе двери запирались на ключ, но на замках тоже не установили никаких следов взлома. В стене было прорезано небольшое кассовое окошечко, выходившее в коридор, где в день получки выстраивалась очередь. Окошечко закрывалось раздвижными ставнями, которые запирались на надежную задвижку, открыть которую можно было только изнутри. Кассовое окошко нашли запертым, как обычно.

Внутренние двери, соединявшие все три комнаты, по утрам отпирала уборщица. Так было и на этот раз. Заботливая старушка пришла, как обычно, за час до звонка, аккуратно подмела полы и протерла сырой тряпкой все предметы с такой тщательностью, о которой теперь можно было только пожалеть. Педантичная чистоплотность уборщицы, увы, уничтожила наши последние надежды — комнаты сверкали чистотой.

В беседе со мной старушка подтвердила, что все двери были заперты, ключи она взяла с доски у дежурного вахтера, как всегда. Ничего подозрительного она не заметила. Замки в дверях открылись легко, посторонних предметов или каких-либо следов в комнатах она тоже не обнаружила. А свою работу она делает аккуратно и быстро, слава богу, не первый год. И вообще, ее никто еще не упрекнул за небрежность или верхоглядство.

Конечно, я не сказал уборщице, что эта ее добросовестность на этот раз и раздражает меня больше всего. Поблагодарив за информацию, я ее отпустил, а про себя отметил: надо поинтересоваться, не было ли у старушки каких-либо причин для того, чтобы сегодня прибирать особенно тщательно? Мысль о том, что она может быть непосредственно замешана в деле, я отбросил сразу же, задав ей первые два-три вопроса. Все признаки и обстоятельства, при которых было совершено ограбление сейфа, свидетельствовали о том, что преступники были ловкими, осторожными и умными людьми.

— Интеллектуальные бандиты, черт их возьми, — произнес вслух, словно прочитав мои мысли, один из дактилоскопистов, поднявшись с четверенек.

И все же ниточка была. Не исключено, что именно вчера кто-то дал старушке «добрый совет», а может, и прямое указание «вылизать» все помещения сегодня спозаранку особенно тщательно. Скажем, в честь дня рождения заместителя директора по хозяйственной части или прибытия какой-нибудь комиссии, мало ли что можно придумать…

— Товарищ лейтенант, через час вы допросите уборщицу еще раз, — приказал я одному из местных сотрудников. — Поподробнее, но предельно осторожно. Кроме того, так же вы поступите и с ночным вахтером, у которого хранились ключи от дверей.

Показания вахтера интересовали меня еще и по другой причине. Ограбление сейфа было совершено, вероятнее всего, перед рассветом. Большую часть ночного времени, с десяти часов вечера до шести утра, в проходной нес службу именно этот вахтер. Его застекленная будка помещалась возле ворот, а здание заводоуправления стояло метрах в двадцати от решетчатого забора и арки ворот. Если грабители проникли в здание с улицы, то им непременно нужно было пересечь это пустое пространство, хорошо освещенное яркими фонарями у ворот и над крыльцом единственного подъезда, ведущего внутрь здания. Фонари горели всю ночь.

Короткое замыкание? Прекращение подачи энергии или снижение напряжения в ночное время? Нет, как мы установили, ничего подобного в прошлую ночь не случалось. Все фонари и светильники были в исправности и образцовом порядке. Таким образом, весь двор просматривался сквозь стеклянную стенку проходной как на ладони.

Любопытно, что скажет вахтер?

Увы, ничего существенного он не сказал. Усатый дядюшка Понграц неизменно твердил одно и то же: всю ночь он не сомкнул глаз, сидел возле своего столика за перегородкой и никого не видел: «Будьте уверены, у нас незамеченной и мышь не проскочит!»

Не будь на рассвете дождя, да еще этого октябрьского утра, хмурого и туманного, возможно, и нашлись бы хоть какие-нибудь следы или точно удалось бы установить, были ли они вообще. К поискам мы привлекли даже собак. Пять псов обнюхали все в помещении бухгалтерии, и мы направились с ними к выходу. То и дело сбиваясь со следа, рыская вправо и влево, они все же вывели нас к заводской ограде. Миновав ворота, мы оказались на тротуаре, прошли по нему сотню-другую метров и вышли на шоссе. Здесь все наши ищейки потеряли след, и, хотя бились мы с ними долго, все было напрасно.

Да и уверенности в том, что они шли по следу грабителей, у нас не было. А если все-таки?.. Значит, ночной вахтер сказал неправду. Он или сам замешан, или заснул под утро и не смеет признаться. А может быть (в такую мерзкую погоду это немудрено), забылся, впал в этакую полудрему, что и сам не помнит об этом? Если первая версия правильна, то нетрудно представить, что именно он дал указание (или совет) уборщице навести в конторе идеальный порядок.

Однако ни вахтер, никто другой в то утро не давали уборщице ни указаний, ни советов. Старушка утверждала, что и на сей раз она убирала помещение, как всегда, на совесть. Это же подтверждали и другие работники конторы.

Тогда что же с вахтером? Если он вздремнул, очень трудно предположить, что взломщики выбрали именно то время, когда сторож спал. Следили за ним? Но как? Набрались смелости перелезть через забор, пройти через ярко освещенный двор, открыть дверь в здание, выполнить свою работу и тем же путем обратно? И все это за те минуты, когда вахтера одолел сон? Для такого предположения нужна слишком богатая фантазия, стечение такого количества случайностей, которые нельзя реально учитывать при расследовании преступлений.

Опрос вахтера, изучение его личных данных, обстоятельств семейной жизни, оценка его умственных и прочих качеств приводили к выводу: он не мог быть ни преступником, ни соучастником кражи.

Дальнейшей нашей задачей было помочь ему освободиться от нервозности, от страха перед следователем. Нужен был непринужденный, доверительный разговор, в ходе которого могли быть выяснены некоторые стороны, возможно, его невольной роли. Разумеется, на все это мало десяти минут, одного-двух часов и даже целой долгой беседы.

Вскоре по заводу пошел слух, что ночью из сейфа выкрадено все жалованье рабочих и в этот день зарплату выдавать не будут. Возмущение людей мы попытались использовать в интересах следствия. Через заводскую радиосеть подробно рассказали рабочим, что произошло ночью, и просили помочь в расследовании: если есть какие-либо подозрения или замечено что-то необычное, сообщить нам.

После допроса уборщицы и вахтера мы приступили к беседе с руководителем бригады кассиров Мольнарне, к выяснению ее роли.

Тут надо сказать: официально она не числилась бригадиром кассиров, но в последние месяцы постоянно возглавляла их работу.

Поинтересовались, как проходила выплата зарплаты. Деньги круглой суммой приносили из банка. На этот раз сумма составляла шестьсот тысяч форинтов.

Это было 11 октября до обеда. Деньги поместили в сейф, затем бригада собралась и по ведомости стала раскладывать деньги по конвертам. Работали двенадцать человек, их выделяли начальники отделов — финансового и бухгалтерии. По традиции бригада составлялась из младших служащих, инспекторов к этой работе не привлекали. Такой порядок в основном и соблюдался и только изредка — заболел кто или в отпуск ушел — его нарушали, брали в группу других. Так произошло и на этот раз: хотя Ласло Немеша недавно выдвинули на должность инспектора, его все-таки включили в бригаду.

Двадцатишестилетний, с дипломом экономического института, живущий в хороших условиях молодой человек работал на предприятии уже три года (пришел сразу после вуза), мечтал о дальнейшей карьере — хотел заняться наукой, подал заявление в одно солидное научное заведение, где объявили конкурс на замещение должности ассистента. У девушек пользовался успехом, что, впрочем, естественно: симпатичный, обходительный, с видами на будущее, к тому же еще и холостяк. Да что там у девушек! Среди женщин тоже было много тайных, а то и явных поклонниц Немеша.

Этого, собственно, было достаточно, чтобы исключить его из наших версий. Ведь единственное, на что можно было обратить внимание, это на его участие в работе бригады не по своей должности.

А пока вернемся к Мольнарне. Женщина материально обеспеченная, с благополучной семьей. Муж, двое детей. Муж зарабатывает хорошо, денежных трудностей не испытывают. На предприятии более десяти лет, претензий к ее работе или поведению никогда не было. Не случайно ее всегда и просили возглавлять бригаду кассиров. На допросе она показала: закончив работу (когда деньги были разложены по конвертам, оставшуюся сумму она сложила отдельно), все закрыла в сейфе; ключ положила сначала в карман рабочего халата и, только направившись домой, переложила в сумочку, чтобы взять с собой. До утра она в ридикюль и не заглядывала, даже и в мыслях того не было. Кто мог взять его из сумочки? Она и раньше поступала точно так, даже и не думала, что действует неправильно, не по форме.

Прежде всего требовалось установить, действительно ли находился ключ в ее сумочке с пяти часов вечера до восьми утра.

Познакомимся теперь с ее мужем. Инженер по образованию, сейчас находится на педагогической работе. Технические знания позволили бы ему быть исполнителем преступления, но образ жизни, семейное положение противоречили такому предположению. Разве только тайная страстишка, требующая больших денег, или какая-нибудь тайная связь, которая, — кто знает, какая, — поставила его в затруднительное положение, и теперь он с помощью крупной суммы задумал от нее избавиться. (Разумеется, для выяснения столь далеко идущей версии у нас не было ни времени, ни сил; пока мы не докопались до более вероятных фактов по всем направлениям, нельзя, да и нет в том необходимости, заниматься третьестепенными версиями.)

Словом, подозрения с Мольнарне были сняты; мы вынуждены были предположить, что ключ оставался в сумочке до утра, а сейф открыли ночью чем-то иным.

А что думает о преступлении сама Мольнарне? На допросе она сначала говорила, что несгораемый шкаф с деньгами закрывала в присутствии других, открывала тоже на глазах у людей.

Более того, главный кассир Лайош Хорват, когда она ушла, некоторое время оставался в помещении, хотя рабочий день уже закончился.

Тем временем прибыл наш эксперт по замкам. Он тщательно осмотрел дверцу сейфа и подтвердил, что при вскрытии шкафа сила не применялась, замок был открыт ключом, возможно, вторым или же очень точно подделанным третьим.

Второй ключ хранился в сейфе у директора предприятия, и его мы нашли на своем месте. Директор утверждал: не может быть, чтобы ночью он исчезал оттуда.

А вдруг есть третий экземпляр ключа? Быстро надо было выяснить, как попал сейф на завод. Мы узнали, что его купили в соседнем городе, у другого предприятия, лет пятнадцать тому назад. А как оказался сейф на том предприятии? Еще во время войны, а вот откуда — неизвестно. Никаких документов не сохранилось. Мы тут же поинтересовались (с помощью коллег — следователей из того города), кто там пользовался сейфом, кто имел доступ к ключу по долгу службы, а кто, возможно, незаконно.

Следствие тем временем продолжалось. Теперь стало очевидно, что преступление мог совершить только такой человек:

1) который получил доступ к первому ключу и после кражи снова положил его на место;

2) который мог добыть один из ключей еще тогда, когда шкаф принадлежал прежнему владельцу;

3) кто хорошо знает обстановку на заводе;

4) кто досконально знает порядок и время выдачи зарплаты;

5) кто хорошо знаком с обстановкой вокруг здания, со всеми уголками поблизости (а может, и с людьми, работающими в конторе);

6) человек неглупый, способный создавать нужные для себя условия и использовать обстоятельства;

7) кто (если замок сейфа и двери помещения были открыты не подлинным ключом) располагает знаниями техники и может своими руками изготовить отмычки.

Последнее предположение было оправдано лишь в том случае, если грабитель не заказывал ключей у слесаря. Возможно, что в деле замешано не одно лицо. Наиболее вероятным казалось участие двух человек. Несколько наших сотрудников обошли всех слесарей, имеющих свою мастерскую в городе, пригласили их к сейфу, показали замок, спросили, как можно было открыть его, и не помнят ли они, чтобы кто-нибудь просил их изготовить подобный ключ. Мастера приходили один за другим, высказывали единое мнение, будто сговорились: так чисто открыть замок можно лишь ключом от сейфа или же отмычка была сделана очень тщательно. Подлинный ключ имел весьма замысловатую форму, и все слесари, как только взглянули на него, в один голос заявили: сразу видно, что это ключ от несгораемого шкафа. И все утверждали, что, дескать, насколько помнят, таких ключей не делали.

Правда, трудно было представить, чтобы взломщик, если, конечно, имел голову на плечах, — а ума ему явно не занимать, — бегал ко всем кустарям в городе заказывать ключ. И тем не менее мы не отказывались от этой версии. Есть в каждом расследовании одно правило: любой преступник непременно где-то допустит просчет, поведет себя нелогично, непоследовательно, совершит нечто такое, что по своей незначительности в ходе подготовки «дела» не будет учтено, всплывет нежданно-негаданно при совершении преступления. Поспешное решение, которое надо принимать, порой приводит к просчету. К тому же иной раз появляются и непредвиденные обстоятельства. Вот только знать, где эти мелкие ошибки совершены, в чем проявились, пока было нам не дано. Ведь мы искали, по сути дела, во тьме. Значит, нам следовало делать и нелогичные шаги, как, скажем, в физике, когда неудачный эксперимент порой приводит к правильному решению. При расследовании преступления надо различать то, что подозреваем или предполагаем, что думаем, от того, что знаем наверняка и что можем доказать.

Другим шагом, который мы сделали в такой обстановке, было тщательное изучение работников бухгалтерии и финансового отдела. Основное внимание мы обратили на главного кассира Лайоша Хорвата. По словам бригадира, в тот вечер он оставался в помещении кассы и после того, как Мольнарне закрыла полный денег сейф, хотя рабочий день уже кончился и дел у него здесь, казалось бы, не было никаких.

Разговор с Хорватом мы начали с того, что допросили его как свидетеля. Однако раньше мы поинтересовались и его личностью. Узнали, что он уже давно достиг пенсионного возраста, сейчас ему шестьдесят пять. На заводе работает без перерыва двадцать лет, последние десять — главным кассиром. Живет вдвоем с женой, дети давно замуж повыходили, поженились и разлетелись из родного гнезда. Имеет собственный домик, жилье обставлено первоклассно, зарплаты (работает только муж) хватает. Ни о чем таком, что требовало бы больших денег, не мечтает. Значит, исключалось, чтобы он пошел на риск добывать средства столь опасным путем. Мы рассуждали: если даже и встретятся какие-либо улики против Хорвата, брать его под подозрение тоже не следует, в худшем случае он без умысла, неожиданно для себя мог стать лишь орудием в руках преступников.

Главный кассир производил впечатление на редкость спокойного скептика, безразличного ко всему человека. Я объяснил ему, что приглашение в качестве свидетеля он должен понять правильно: не располагая соответствующей информацией, мы ничего не добьемся. Поскольку сейф стоит в его комнате, а ключи от сейфа, когда он пуст, уже многие месяцы хранились в одном из ящиков письменного стола в той комнате, где работают его подчиненные, он непременно должен знать о таких вещах, которые могут иметь отношение к преступлению. Итак, мы рассчитываем на его искренность и ждем от него помощи.

От такого вступления Хорват пришел в замешательство. Крайне сдержанно, хотя и с досадой, он принялся утверждать, что, мол, ничего ему не известно, в последние дни и даже месяцы ничего особенного не примечал, как и в день накануне кражи; самому ему деньги не нужны, да и о своих сослуживцах он тоже не может сказать, чтобы кто-либо отважился на такое.

И мы опять ничего не добились. Надо было, чтобы он подробно, с желанием помочь нам, откровенно рассказал о себе и о событиях недавнего прошлого. Рассчитывая на эффект легкого шока, я напрямую спросил:

— Когда вы ушли вчера вечером из кассы?

Он удивленно взглянул на меня и произнес:

— Какое это имеет значение?

— Нам известно, что вы оставались в кабинете некоторое время уже после того, как все разошлись. Так было?

— Да.

— Зачем?

— Да просто так.

— Как долго вы находились в помещении кассы?

— С полчаса.

— Что делали за это время?

— По существу, ничего.

— Зачем же тогда оставались там?

— Я уже сказал, без особых причин. Не было настроения уходить, бывает ведь такое.

Сколько я ни спрашивал дальше, ничего нового от него не услышал. О себе главный кассир не хотел говорить больше, а о коллегах высказывался как благородный кавалер прошлого века, защищающий честь своей дамы. Вел себя неумно, говорил явно необоснованно. Мы поняли: здесь что-то не так.

Кстати сказать, если мы вызывали кого-то и допрашивали в качестве свидетеля, это довольно скоро становилось известным работникам завода. Ничего особенного мы в этом не усматривали, ведь на заводе в результате преступления не выдали зарплату и люди, естественно, интересовались ходом следствия. И я ничуть не сожалел об этом, хотя столь широкая гласность подчас и мешала нам, но в большинстве случаев все же помогала. Рабочие, при всяком новом варианте наших рассуждений, сами — в мыслях тут каждый считал себя «шерлокхолмсом» — разрабатывали свои версии, шли к нам, рассказывали нам новые данные, приводили неизвестные детали, тем более когда ход следствия не отталкивает их, а, наоборот, вызывает доверие, вот и шли они к нам со своими мыслями.

После допроса главного кассира пришел ко мне один работник завода и поведал, что вечером, как только стемнело, видел Лайоша Хорвата, когда тот, стараясь остаться незамеченным, прогуливался неподалеку от завода. Прячась в тень, кого-то поджидал, потом опять прогуливался, не выходя на свет.

Рабочего, максимально соблюдая осторожность, чтобы никто не заметил, попросили выйти на то место, откуда он видел главного кассира. Действительно, отсюда просматривались и вход в заводоуправление, и небольшой дворик, который располагался между заводскими воротами и конторскими помещениями.

Я снова вызвал главного кассира и, когда он сел, без обиняков спросил:

— В прошлый раз вы утверждали, что с завода пошли сразу домой?

— Да.

— Это было действительно так?

Он посмотрел на меня. Вид у него был слегка нервозный и неспокойный. Заметно было, как хотелось ему сейчас узнать, что это я замышляю. И он ответил на вопрос вопросом:

— С чего это вы взяли, будто было иначе?

— Просто с того, — ответил я, — что домой вы пришли намного позже.

Он смутился.

— Но, видите ли, я… я не обязан отчитываться перед вами в своих личных делах.

— Это точно. Только расхожденьица есть в ваших показаниях, а они-то вдруг да и будут связаны с кражей, которая далеко не личное дело.

— Отказываюсь отвечать на ваши вопросы, — резко ответил мне главный кассир.

Я немедленно распорядился взять его под стражу.

Признаться, я до сих пор не мог всерьез думать, что этот почтенный человек замешан в деле. Скорее всего утаивает какую-то старческую блажь или чего-то стыдится.

Тут же провели у него на квартире обыск. Ничего подозрительного не нашли, разве что на дне гардероба четырьмя аккуратными пачками 40 тысяч форинтов. На свой арест и обыск Хорват прореагировал тем, что вообще не произнес больше ни слова. Сжимал тонкие старческие губы и молчал. Однако жена с перепугу все выболтала. Рассказала, что муж с будущего года собирался выйти на пенсию, пора, дескать; к тому же устал от работы, болезни всякие, нервы опять же, но сначала хотел привести в порядок финансовые дела. Весной домик хотели отремонтировать, а на это надо 30—40 тысяч форинтов. Вот и экономили, где могли, копили денежки. К тому же она уговорила мужа давать знакомым в долг под проценты. Супруг ни за что не хотел соглашаться, но в конечном счете уступил. В тот самый вечер, накануне кражи, должен был получить долг от одного работника завода, женщины. Она, видите ли, несколько раз пропускала срок, все не платила, и Хорвату пришлось дожидаться ее у заводских ворот. Месяц назад дал ей 750 форинтов, рассчитывая получить 800. Вот этих ростовщических делишек и стыдился кассир.

Прошел всего лишь день, как Хорват был под арестом, — и вот результат. Когда он был освобожден из-под стражи, его словно подменили, особенно после того, как он убедился, что операцию «под процент» мы держим в строгом секрете и не собираемся что-либо предпринимать по этому поводу.

Хорват дал весьма интересные сведения. Нет, он никого ни в чем не подозревал, как говорил об этом и раньше, и сейчас высказывал не мнение, а то, что заметил.

Оказалось, что наблюдать умел, и неплохо. Тихоня, неразговорчив, в разговор с другими вмешивался редко, в личных делах вообще замкнут, но тем больше он видел, что творилось вокруг. И взирал он на это, думая о том, что жизнь его уже на закате и, кто знает, не придет ли завтра ей конец. Два десятка лет работы на одном предприятии (все его коллеги пришли сюда позже, и за каждым он с самого начала и с выгодной позиции наблюдал, как раскрывалась, формировалась личность) — большой срок; относиться к кому-либо с предубеждением было ему ни к чему.

Вот с этой точки зрения и характеризовал он своих сослуживцев. О Мольнарне сказал, что живет она уравновешенной жизнью, уверена в себе, решительна, а с мужем брак у них чисто символический, вероятно, из-за детей не расходятся, муж ведет самостоятельный образ жизни, независимый от супруги. Говоря о членах бригады кассиров, — отвечая на мой вопрос, разумеется — упомянул и о Ласло Немеше. Дескать, молодой человек, весьма самоуверенный, работу на заводе считает для себя временной, хотя трудится здесь с момента окончания института. Хочет достичь бо́льшего, да и способен на большее, толковый, здравомыслящий парень, стремится учиться, вот и на конкурс подавал заявление (это мы уже знали), метит на ассистента профессора в каком-то научно-исследовательском институте, первый тур якобы прошел, и есть шансы получить там должность. Конечно, тогда он уедет отсюда. Родители живут в курортном городке Балатонфеньвеше, у них свой особнячок и полный достаток. И здесь парню везет: окажись он на скромной зарплате, родители помогут.

В этой последней информации был ряд таких сведений, которые лично Хорвата не касались, поэтому я спросил у него, от кого он все это узнал. Главный кассир ответил: от Немеша, который часто заходит к нему поболтать. Друг другу они симпатизировали, и было у них нечто общее: оба стояли выше мелких личных забот, хлопот, интриг, столь частых среди конторского персонала. А большая разница в годах компенсировалась, по словам главного кассира, общим интересом к спорту. Рабочий день, особенно понедельник, начинался всегда с того, что Немеш заходил к Хорвату и обсуждал с ним спортивные события конца недели или предыдущего дня.

Я допросил Немеша. Ко мне вошел приятной наружности, высокий, темноволосый, аккуратно, но не франтовато одетый молодой человек, производящий впечатление педанта. Из его первых слов я понял, что он точно знает, о чем говорит, понимает смысл и значение сказанного. Фразы у него правильные, хорошо сформулированные. Я сообщил, что пригласил его как свидетеля. Ответ был таков: пора бы уже, ждал, что вызовут.

— Почему ждали?

— Да ведь я имел прямое отношение к деньгам. Вот и думал, наверное, поинтересуетесь, что мне известно или что я могу вам сказать.

— Так что же вы можете нам сказать?

— Собственно говоря, готовых выводов у меня нет, как нет и версий. Разве что какие-то детали по вашему желанию уточнить могу. Вдруг пригодятся…

— Итак?

— А вы спрашивайте.

— Попробуйте задавать вопросы вы. Будто сидите на моем месте. Что бы вы спросили у себя, будь вы в положении следователя?

Парень задумался.

— Мне трудно войти в вашу роль.

— Что же, тогда я буду спрашивать, а вы обо всем рассказывайте. Не обязательно по порядку. Говорите все, что считаете нужным.

Медленно он начал говорить о деле. В общем-то сказал много такого, что мы знали раньше от главного кассира Хорвата, от Мольнарне и других. Новое было лишь в том, что свою роль он преподносил иначе. Ни слова, например, не сказал о том, что часто захаживал к главному кассиру. Это показалось странным. В то же время Немеш подчеркивал, несколько раз повторяя, что в ночь на 12-е его не было в городе, он ездил к родителям, которые отмечали тридцатилетие свадьбы. По этому случаю он даже отпрашивался у директора еще неделю назад и 10-го вечером выехал в Балатонфеньвеш. Оттуда утренним поездом вернулся домой.

Когда он все это рассказывал, я подумал: зачем столько оправданий, притом навязчивых? Впрочем, может быть, я ошибался. Ведь и до этого каждый, кто имел хоть какое-то отношение к украденным деньгам, начинал оправдываться. Оправдывалась Мольнарне, оправдывался главный кассир, другие служащие конторы. И все же мне казалось: Немеш делает это с особым упорством, в большей мере, чем следовало бы. Хотя, может, у него натура такая. Я подумал: а что, если поглубже копнуть эту тему? Вот только с чего начать? Дай сделаю вид, что не очень верю в то, на что он особо упирает.

— Кто может подтвердить, что в тот день вы ездили в Балатонфеньвеш?

— Как — кто? Родители, конечно, — ответил он, и в голосе послышались нотки негодования.

— А то, что прибыли домой утренним поездом?

— Вот билет.

Он достал из кармана листочек. Это тоже показалось странным. И я тут же спросил:

— Вы всегда сохраняете билет, когда ездите поездом?

— Чаще всего — да. Но если формулировать точнее, не сразу выбрасываю.

— Это почему же?

— Не знаю. Как-то так, остается в кармане.

— Словом, у родителей вы были в этом костюме?

Немеш покраснел слегка и, чуть помедлив, ответил:

— Да, в этом.

Конечно, я его только поддразнивал, но все же было любопытно. Стечение обстоятельств? Я решил продолжать допрос без задержки и заставить его говорить о том, о чем ему и не хотелось рассказывать.

— Скажите, в каких вы отношениях с главным кассиром Лайошем Хорватом?

— Как прикажете вас понимать? — прозвучал вопрос на вопрос.

— Очень просто. Какие у вас с ним отношения на работе, о чем беседуете? Ваши встречи бывают только по службе или у них есть помимо этого и какое-то личное содержание?

Пауза слишком затянулась, и я поторопил собеседника.

— Итак?

Он улыбнулся.

— Ей богу, у меня такое ощущение, будто я попал под перекрестный допрос, — произнес он и добавил: — Хотя, думаю, у вас другие намерения.

— Будьте добры отвечать на мой вопрос прямо!

— Ладно, — сказал он, став сразу серьезным. — Все это мне представляется смешным, но я отвечу. У дядюшки Лайоша я иногда занимал деньги. И он охотно давал, но под бо́льший процент, чем принято. А мне, в общем-то, было все равно… знаете, неожиданное свиданье или там еще что… Надеюсь, понимаете?

— А других связей с ним не было?

— Как сказать… Старик-то ведь мудрец. Хорошо разбирается в жизни.

— Кроме этого?

— Не знаю, о чем вы? Болтали с ним о чемпионате по футболу, о других спортивных делах.

— Когда у вас бывали такие беседы? После работы, в ресторане, в кафе?

— Чаще всего в конторе.

— Чаше всего или только?

— Только.

— Он вас приглашает или вы сами заходите к нему?

— Я иду к нему. Он старше.

— В кассу?

— Бывает, и туда.

— Хорошо, спасибо.

Я закончил допрос, тем более что на стол мне положили записку, в которой говорилось, что некто (дружинник или боец рабочей милиции) обнаружил любопытную вещь. Как только Немеш вышел, мне доложили, что это за вещь: спортивная сумка, полная конвертов, в которых должны были раздавать зарплату и которые исчезли вместе с деньгами.

Значение этой находки было велико. Это — явный след! Нашедший, идя утром на работу, переходил через мостик над каналом. У края берега, на кусте, склонившемся над водой, он заметил висящую сумку. Достав ее, заглянул внутрь. Там лежал бумажный мешок, набитый смятыми конвертами, такими, в каких обычно выдают зарплату. Тут же подумал: находка может иметь отношение к преступлению, к взлому кассы, о чем в городе уже было известно. И он отнес сумку в отделение милиции.

Я немедленно дал распоряжение, во-первых, сосчитать, сколько денег было в конвертах, ведь на каждом из них стояли фамилия и сумма; во-вторых, спортивную сумку беречь как зеницу ока, сохранить на ней возможные следы и отправить в Будапешт, в лабораторию. В результате подсчета оказалось, что в сумке первоначально была примерно половина украденной суммы. Значит, должна быть где-то и вторая сумка, с другой половиной денег. В некоторых конвертах даже оказались деньги: 10-, 20-, 50-форинтовыми купюрами. Вывод был ясен: конверты опустошали в спешке, у преступников не было времени повнимательней заглядывать в них, мол, мелочь, нечего с ней возиться.

Эти данные уже могли служить отправной точкой. Подтверждалось и мое предположение о том, что преступников надо искать в городе; они — местные жители и после кражи находятся где-то поблизости. Подкреплялась и наша другая версия: их было двое, и деньги они, как видно, поделили. Один из них бросил сумку, другой либо был более осторожен или сделал то же, но в ином месте. Но тут же возникал вопрос: как мог столь расчетливый, осмотрительный, ловкий преступник, первоклассный организатор допустить такую глупую ошибку? Ведь бросить сумку где попало — это же примитивнейший просчет.

Особенно занимал меня последний вопрос. На такой шаг преступники могли пойти по какой-то причине, размышлял я, которая шла вразрез их планам. Может, им помешали. Или их заподозрил родственник, знакомый. Возможно, неожиданно появилась, вмешалась в дело посторонняя личность? Все это заставило преступников еще ночью освободиться от всего, кроме денег. Спортивная сумка могла их выдать. А если она принадлежит другому лицу? Если я рассуждаю правильно, значит, преступник, бросивший сумку, раньше где-то похитил ее, взял или попросил на время.

Я поторопил экспертов в лаборатории с исследованием. Ответ пришел быстро: результатов нет, следы пальцев обнаружить не удалось. Пришлось дать двум нашим сотрудникам не очень-то благодарное и приятное задание: с сумкой в руках обойти вокруг места ее обнаружения все дома, квартиры и опросить каждого, не знакома ли она ему. Сумка была ношеная, поэтому спрашивать в магазинах, кому она была продана, не имело смысла.

Опрос результатов не принес. Тогда мы выставили сумку у заводских ворот, а рядом повесили объявление: кто знает ее хозяина или имеет иные сведения о сумке, сообщите нам, разумеется, за особое вознаграждение.

Конечно, мы продолжали работу и на заводе. Однажды утром я зашел в комнату кассира, туда, где стоял сейф. Хорват работал. Я попросил его не отрываться от дел, дать мне спокойно осмотреть помещение. Он продолжал работать, но на сей раз явно в возбужденном состоянии. Я сел в угол комнаты. Стол главного кассира стоял у окна, напротив двух дверей, открывающихся из соседних помещений. Несгораемый шкаф — у двери, справа в углу. Одна дверь вела в финансовый отдел, другая — в бухгалтерию. Письменный стол невелик, на нем едва помещалась куча бумаг, которую ворошил главный кассир, и мне казалось, что он никак не может найти нужную. Конечно, это я относил за счет своего присутствия.

Прошло более получаса, кассир постепенно успокоился и вошел в нормальный ритм работы. А я думал: да, здесь, вот так, в такой обстановке, в рабочее время должен был готовиться преступник к краже. Подготовился он хорошо, значит, бывал здесь часто.

— Как сыграла ваша команда в воскресенье? — спросил я Хорвата.

— Проиграла, — ответил он.

— Моя тоже, — продолжал я.

— Да? За кого же вы болеете?

Мы начали говорить о спорте, затем я попросил кассира достать спортивную газету и посмотреть в ней результаты матчей, которые, как оказалось, интересовали нас обоих, а точного счета мы не знали. Главный кассир сначала поискал газету в портфеле и не нашел, затем достал ее из кармана пальто.

— Вы всегда кладете газету в карман?

— Нет.

— Куда же?

— Когда как, каждый раз в разные места.

— Позовите сюда Немеша, — сказал я неожиданно.

— Зачем?

— Позовите.

Кассир поднял трубку телефона, и молодой человек тотчас явился.

Увидев меня сидящим в углу, остановился. Я попросил его не обращать на меня внимания, вести себя как обычно. Затем спросил у парня:

— Немеш, скажите, где вы просматривали здесь газеты?

— Видите ли, дядюшка Лайош чаще всего складывал их на сейфе.

Тут заговорил главный кассир.

— Сколько раз я говорил ему, чтобы не читал газет у меня, здесь не читальный зал. Бери с собой, прочтешь и верни. А он обопрется о кассу, разложит сверху газету и читает.

Да, несгораемый шкаф располагался довольно низко, словно дополнительный столик в комнате; человеку удобно подойти к нему и читать стоя.

— Дядюшка Лайош, вы сами здесь складывали газеты и все такое прочее, разве не так? А брать с собой газеты в нашу комнату я не хотел: еще кому-нибудь бросится в глаза.

— Разве ваше поведение бросалось кому-либо в глаза? — спросил я.

— Что вы! — запротестовал он. — Мне к диссертации надо готовиться. Для нее пользуюсь материалами и нашего завода, порой сижу, изучаю их. А кое-кому из начальства не по душе, что я институт кончил и пишу диссертацию. Боятся, как бы я не обскакал их, хотя они и старше меня. Поэтому думал уйти отсюда на научную работу, надоели завистники вокруг.

— Это понятно, — заметил я. — Хорошо, спасибо.

Он ушел. Я обратился к главному кассиру.

— Как вы могли допустить, чтобы здесь, в служебном помещении, читали газеты? Это серьезное нарушение правил. Читать газету, да еще на сейфе?

— Сейф, в основном, пустовал. К тому же я неоднократно говорил Ласло, чтобы не читал здесь. Он лишь посмеивался: чего это я, мол, так напуган?

— Часто он приходил сюда читать?

— Да.

— Стоя у сейфа, он только читал, ничего другого не делал? Я имею в виду, ничем подозрительным или посторонним не занимался?

— Нет, абсолютно ничем. Хотя, впрочем, раз или два это было, читал там и другие бумаги, например, однажды попросил расчетную ведомость. Дескать, для диссертации нужно, как и сам об этом говорил вам.

Я попросил главного кассира показать, как облокачивался о сейф Немеш, когда читал газету или другие бумаги. Старик показал. Оказалось, что стоял он или спиной, или вполоборота к письменному столу, да так, что кассиру было не видно несгораемого шкафа. Иногда край газеты свешивался сверху сейфа, пояснял мне Хорват, и показал — вот так.

— Словом, не исключено, что он мог касаться и замка?

— Считаю, исключено. Но мне не было видно. Правда, я и не присматривался.

Я решил проверить алиби Немеша.

В тот день, 11 октября, у его родителей действительно был юбилей свадьбы. Он был у них, даже песню послал им по радио в концерте по заявкам, вечером они все вместе слушали ее. Семейное торжество затянулось допоздна, и Немеш, как он и показывал на допросе, ночным поездом отправился к месту своей работы. И мне вновь пришла в голову мысль, что его нужно исключить из комбинаций.

Но тут случилось непредвиденное: ко мне явился один из служащих и таинственно сообщил, что Ласло Немеш пару недель тому назад попросил у него такой же бумажный мешок, в который были втиснуты конверты из-под денег в спортивной сумке. Свою просьбу он объяснил тем, что хотел бы хранить в мешке разные бумаги. Я снова вызвал Немеша. Вопрос поставил в лоб. Он ответил тоже прямо: да, просил мешок, ведь в коммерческом отделе скопилось много закупочных квитанций, вот и сложил их для сохранения в одно место.

— Не покажете ли мне этот мешок?

— Пожалуйста.

Мы прошли в коммерческий отдел, он открыл один из шкафов — бумажный мешок лежал там.

Между тем мне по-прежнему не давал покоя вопрос о замке сейфа. Как все-таки его открыли? Мы вызывали новых и новых слесарей, просили их, как и их предшественников, как и наших экспертов, разобрать замок. Результат был тот же: следов повреждения деталей, применения силы — нигде.

От населения городка и от работников предприятия к нам поступило много сообщений о том, кто и у кого в последнее время покупал болванки ключей, кто заказывал дубликаты ключей к замкам и так далее. В некоторых случаях упоминались лица, работающие на заводе, и мы обратили особое внимание на этих людей. Попутно скажу, были и такие случаи, по которым так и не добились вразумительного ответа, и мы поняли: скрытность допрашиваемых объяснялась то ли семейными неурядицами, то ли любовными делишками. Лучше было не будоражить страсти. Был, например, один из мастеров на заводе. Сам — прекрасный слесарь, купил заготовку ключа в магазине; или два служащих конторы заказывали ключи к квартире одной и той же секретарши; или директриса солидного ресторана — симпатичная молодая женщина (муж ее работал учителем физкультуры в местной средней школе) тоже хотела заказать ключ, но, когда мастер попросил образец, смутилась и ушла. Этими делами мы тоже не стали заниматься — еще вызовешь семейные распри.

Впрочем, последний случай заставил меня призадуматься. Имею в виду случай с директрисой ресторана. Мы знали, что у Ласло Немеша в городе много хороших знакомых, знали и то, что у женщин он пользуется успехом. Правда, в близких дружеских отношениях он был лишь с одним человеком, точнее с одной семьей — с учителем физкультуры Иштваном Банати и с его очень милой супругой, директрисой ресторана. Злые языки говорят: причину дружбы ищи прежде всего в женщине. А что, если Немеш был привязан не столько к Банати, сколько к его очаровательной спутнице жизни? Она работала по скользящему графику, каждую вторую неделю вечерами. И в эти дни Немеш бывал в ресторане без ее мужа. Впрочем, это мало кому бросалось в глаза, ведь там он ужинал. Но вот заметили, что на вечернюю трапезу он сюда ходил реже в те дни, когда хозяйка ресторана работала с утра. Кое-кто говорил: дескать, у Немеша с супругой Банати интимная связь, а уж совсем «злые языки» утверждали, что мужу обо всем известно и у них этакая семейная троица. Последнее казалось и вовсе злой сплетней, но не исключалось, что Немеш ухаживал за красавицей и отнюдь не безрезультатно. Вопрос только в том, что известно обо всем Банати и как он относится к этому. Внешне у двух мужчин разногласий не было.

Слесарь, которому женщина приносила ключ, не помнил ни его формы, ни его образца, даже не обратил на это внимание, ведь заказчица хотела, чтобы мастер выполнил просьбу сразу же, в ее присутствии. А слесарь отказался.

Мы начали прикидывать: тот ключ, с которого жена Банати хотела сделать дубликат, мог быть или от ее квартиры или Немеша, но, возможно, и от другой квартиры, где они или уже встречались, или собирались встречаться.

И я пригласил слесаря к себе. Пришел усталый пожилой человек лет шестидесяти пяти, старый кустарь-одиночка, три десятка лет работавший в своей мастерской в каком-то подвале. Начал задавать вопросы, допытываться, не припомнит ли он, пусть туманно, что это был за ключ. Нет, не помнил. Но все-таки из разговора с ним я кое-что узнал. Ключ, который ему приносили, был какой-то необычный. Ведь будь он простым, что стоило ему, рассуждал слесарь, за пять минут выпилить из болванки дубликат, тем более что к простым замкам он может сделать ключ с закрытыми глазами. Наверное и сказал он супруге Банати, мол, оставьте ключ, потому что он особой формы.

— Но какой же?

— Чего не помню, того не помню, — ответил мне мастер.

Я попытался задавать наводящие вопросы: с одной или двумя бородками, с длинным стволом или коротким, хромированный или нет. И вопросы снова помогли мне. Слесарь рассказал: ключ был с двумя бородками — это он помнит почти наверняка; более того, ствол для удлинения был напаян медью.

Эта деталь меня буквально потрясла: ключ от сейфа имел две бородки, ствол был длиннее обычного, причем удлинен куском железа, припаянного медью! Это заявление было тем ценнее, что слесарь сделал его мимоходом, отвечая на какой-то другой вопрос. Правда, можно было предположить, что он перепутал этот случай с другим. Тем не менее я понял: мадам Банати заслуживает особого внимания.

Первым делом надо было поинтересоваться, для чего она хотела заказать ключ. Спросить напрямую казалось нецелесообразным. А что если вызвать сюда ее мужа и допросить его?

Конечно, это удивило бы его, но вдруг он скажет что-нибудь о своей супруге и о Немеше. Может быть, он подозревает их в связи, разумеется, если дружба между ними вообще имеет место. А ревность может заставить его вспомнить такие моменты в их отношениях, которые будут важны для следствия.

Несколько минут ожидания, и передо мной уже стоял Иштван Банати — школа, где он преподавал, находилась неподалеку от завода. Хорошо сложенный, плечистый, среднего роста молодой человек, полный достоинства. Я пригласил его сесть, извинился за вызов, сказав, что дело вовсе не срочное, спешить было ни к чему. Просто мне хотелось услышать его мнение. Не только его, мнение других я тоже выслушивал, но поговорить с ним особенно важно: толковый человек, с высшим образованием, широким кругозором, да и по профессии знаком со многими людьми. Его мысли и рассуждения, возможно, окажут помощь в выяснении истины.

Я был поражен его реакцией. Во-первых, он заявил, что не желает наушничать милиции. Во-вторых, если он кого-то и подозревает, все равно об этом мне не скажет, поскольку не хочет неприятностей безвинным людям. И, в-третьих, он вообще никого не подозревает, для него вся эта история представляется невероятной и он склонен даже не верить в нее.

Все это Банати преподнес весьма вежливым тоном, с чувством холодного превосходства, от него так и веяло непоколебимым спокойствием непричастного человека, стоявшего выше всего этого. И все же что-то выдавало его: спокойствие было деланным — указательный и средний пальцы правой руки непрерывно подрагивали. Конечно, постановка вопроса уже сама по себе дает повод для волнения. Да и поза, в которой он сидел, требовала определенного напряжения. Ну, а если он и сам подозревает связь жены с Немешем, то его нервное состояние — дело понятное. Более того, как это ему удается при таком волнении столь хорошо владеть собой?

А что если мне зацепиться за его нервозность, попытаться усилить ее до такой степени, чтобы добиться от него хоть чего-нибудь? Ведь за всякой позой таится нечто естественное и человеческое. Чтобы добраться до сущности, я видел два пути. Первый — снять напряжение, возвратить собеседника к нормальному разговору, тону, поведению. Второй — довести позу до такой степени напряжения, когда выдерживать ее становится не под силу. Для первого пути возможностей было маловато, поэтому пришлось избрать второй путь. Итак, надо привести его в состояние раздражения. Вызвать, так сказать, моральный шок.

— Вы уж извините меня, Банати, — начал я. — Вы учитель физкультуры, человек спорта, и мне пришло в голову спросить у вас, не знаете ли что-нибудь о той спортивной сумке, в которой нашли конверты из-под денег. Сумка выставлена на главной улице в одной из витрин. Кому могла она принадлежать?

— Как кому? — ответил он очень резким голосом.

— Просто скажите, чья эта сумка? Разумеется, если вам это известно.

— Ну, знаете, это уже почище клеветы! И вы не имеете никакого права!..

— Права на что, дорогой Иштван Банати? — спросил я вежливо, видя, что мой замысел удается. — Не имею права на расследование преступления?

— Нет, я не о том. Не имеете права обвинять!

— Сначала вы говорили о клевете, сейчас об обвинении. Решите же, наконец, что все-таки вы имеете в виду.

Я знал, что струна лопнет именно в этот момент. Лицо его побагровело, он встал, резко опустил руки по швам и очень медленно, стараясь не повышать голоса, сказал, а скорее, прошипел:

— Охотно проинформирую вас обо всем, что мне известно, но я не потерплю попыток заставить меня клеветать на других, как не допущу и клеветы на себя. У вас есть еще вопросы?

— Садитесь.

Он продолжал стоять.

— Садитесь и закурите. Вы меня неправильно поняли. Я хотел только узнать ваше мнение о преступлении. Ведь есть же у вас суждение о случившемся. И ваше мнение обо всем этом для меня очень важно, поскольку вы давно работаете здесь, многих знаете. Вот, собственно, об этом и речь.

Я протянул пачку сигарет. Он взял одну. Рука у него дрожала.

— Да сядьте же, умоляю, и успокойтесь. В конце концов, у вас нет никаких оснований волноваться. Видите ли, — начал я после небольшой паузы, в течение которой мы затягивались дымом, — я думал так: вы сами ожидаете, что меня заинтересует ваше мнение по этому делу. К кому же обращаться, как не к таким, как вы, людям толковым, образованным, разумным? Сами мы без помощи других в лучшем случае будем лишь медленно двигаться вперед. Возьмем хотя бы вашего друга, Ласло Немеша. Наверняка знаете, что мы не раз беседовали с ним, а раз вы приятели, то и дело обсуждали между собой. Поэтому и хотелось поговорить с вами. Теперь-то, надеюсь, вы понимаете меня?

Длинная тирада имела одну цель: посмотреть, как будут меняться его лицо, настроение, нервное состояние. Как среагирует он, услышав имя Немеша? И еще меня интересовало, скажет ли он хоть что-нибудь о жене, если я не упомяну о ней вообще в связи с Немешем. С другой стороны: если я попросту опущу разговор о спортивной сумке, будто бы забыл про нее, вернется ли он сам к этой теме?

Банати не говорил о жене, даже намека не сделал, и о сумке не обмолвился ни единым словом. Это было странно. С чего бы ему быть столь скрытным, раз уж он немного расслабился, отказался от позы? Что же заставило его так уйти в себя? Манерность? Едва ли. Оскорбленное чувство мужа, которому изменяют? Но тогда он иначе говорил бы о Немеше: его жесты, интонация, все высказывания о Немеше отнюдь не свидетельствовали о злобе на инженера.

Вот и все, что удалось выяснить.

Мы распрощались. На этот раз он приветливо пожал мне руку, улыбнулся и, уже уходя, сказал, что, если вспомнит по делу что-нибудь новое, явится сам.

Видно было, что уходил он с чувством облегчения.

Наш сотрудник, которому я поручил походить в окрестностях жилья Ласло Немеша, побеседовать с людьми и поинтересоваться связью Немеша и супруги Банати, вернулся с весьма интересной новостью. От одного электромонтера завода — соседа Немеша, бывшего с ним не в очень добрых отношениях, он узнал следующее: Немеш два месяца тому назад — дата совпадала с днем, когда супруга Банати приносила ключ слесарю, — попросил у этого монтера инструменты для каких-то поделок. Монтер дал ему несколько напильников, плоскогубцы, молоток. В тот же вечер Немеш вернул инструменты, сказав, что они слишком велики, нужны поменьше размером. Монтер спросил, что за работу надо выполнить. Немеш ответил: испортилось радио, хочу починить. Монтер предложил свои услуги, мол, придет, посмотрит приемник, но Немеш поблагодарил и не принял предложения. Сотрудник, доложивший об этом, сообщил мне еще и такую деталь: у Немеша нет и в ту пору не было радиоприемника.

Вот теперь был смысл всерьез понаблюдать за этими тремя людьми. Я все больше и больше убеждался в том, что тайна где-то здесь, в этом круге, в котором мы ведем следствие: главный кассир Лайош Хорват, руководительница бригады кассиров Мольнарне, Ласло Немеш, работники бухгалтерии и финансового отдела. Правда, я не мог с уверенностью сказать, что преступник один из них, но в том, что преступника надо искать через них, сомнений у меня уже не было.

Несколько дней мы наблюдали за мадам Банати и Немешем. Однажды любопытство заставило и меня понаблюдать, но не за Немешем, не за его пассией, а за самим Банати. Этот человек все еще интересовал меня больше остальных, правда, в той лишь мере, в какой можно было предположить его участие в деле. И действительно, если уж так, то его роль казалась слишком неблагодарной и несколько смешной: роль мужа с рогами. Дай, думаю, посмотрю на его поведение, когда он занят профессиональными делами, преподает физкультуру. Кроме работы в школе, он был еще и тренером, наставником одной из женских гандбольных команд города. Может, он там восполнял то, что отнято у него дома.

На мотоцикле Банати прямо из школы направился на стадион, где проводил тренировки своих подопечных. Я знал, куда он поехал, и старался по дороге не упускать его из виду, тем более что Банати уже знал меня в лицо, да что там Банати — весь город, В такой ситуации лучше выступать в открытую. Я пешком пришел на стадион — он был недалеко — и вошел в ворота. Тренировка шла на открытой площадке. Тренер стоял с краю и руководил разминкой. Я подошел поближе поприветствовать его, не дать ему заметить меня первым. Когда я поздоровался, он заметно удивился, но не стал спрашивать, зачем я здесь. Тренировка продолжалась, потом спортсменки пошли в зал. Я остался на площадке.

Мотоцикл Банати стоял у двери в зал. «Какая полезная вещь мотоцикл в маленьком городке, — подумал я. — В два счета можно выбраться в окрестности: на прогулку за город, на спортивные мероприятия в ближайшие села, даже в горы или на озеро Балатон. Не так-то уж плохо живется учителю физкультуры. И почему только педагоги не едут на периферию?»

Вот так рассуждал я про себя и завидовал тем, кто живет такой тихой, мирной, спокойной, без больших забот жизнью. Я вышел со стадиона на улицу и начал осматривать окрестности. Тем временем тренировка закончилась. Хорошо, что я не остался у ворот, когда Банати вышел со стадиона в сопровождении группы девушек. Тренер сел на мотоцикл, нажал на рычаг стартера и умчался. На руле у него висела спортивная сумка, в ней два мяча.

Девушки начали прощаться, одна из них направилась в мою сторону. Когда она приблизилась, я остановил ее. Спросил, знает ли меня. Сказала, нет. Слышала ли об ограблении кассы? Конечно, слышала, весь город говорит об этом. Кого подозревает? — спросил я. Удивилась: почему этот вопрос задан ей? — Просто так, — ответил я. — Могу спросить у любого; сам не знаю, кто скажет мне что-нибудь интересное. К ней обратился потому, что не так уж много в городе спортсменов, а тот, кто вскрыл сейф, часть опустошенных конвертов сложил в спортивную сумку. Она была старой, и нам не догадаться, кто пользовался ею. Сейчас она выставлена в витрине, но никто не приходит с сообщением, что ее опознал. Может, владелец и вовсе не из этого городка?

Моя собеседница ответила, — предварительно представившись: Ласлоне Конц, муж железнодорожник, — мол, откуда мне известно, что она опознала сумку?

Я постарался скрыть свое удивление.

— Видите ли, нам известно многое, но пока недостаточно, и хотелось бы послушать тех, кто знает больше. Поэтому сначала я не говорил об этом, а теперь прошу, расскажите, что вам известно.

Она окинула взглядом предвечернюю улочку.

— Пишта не узнает об этом? — спросила она, явно имея в виду Банати.

— Никто ничего не узнает, ни Пишта, ни другие. Впрочем, спрашивая вас, я хотел лишь проверить то, что нам и без того известно.

— Словом, я очень удивилась, — начала молодая женщина взволнованно. — В тот вечер я трижды рассматривала сумку; сомнений не было, в ней Пишта привозил на тренировку мячи. Если заметили, сегодня у него была новая сумка.

— Да, заметил.

— На одной из ручек я запомнила шов. Однажды на тренировке ручка оборвалась, и кто-то из девушек сшил ее.

— Другие из команды тоже узнали сумку? — спросил я.

— Мне стыдно сейчас говорить об этом. Ждала, может, другие заявят. Но все молчат. Наверное, как и я, не желают Пиште неприятностей.

— О каких неприятностях вы говорите?

— Да как вам сказать… То, что он не причастен к краже, это точно. Думаю, да и вы понимаете, он на такое не способен.

— Вы правы. Но как оказалась у преступников спортивная сумка Банати?

— Понятия не имею.

— Может, есть какие-нибудь предположения?

— Нет, никаких.

— Сам Банати не говорил об этом после приобретения новой сумки? Скажем, сегодня на тренировке?

— Нет.

— Спасибо. Не рассказывайте об этом разговоре никому, тем более Банати. Не надо его расстраивать понапрасну.

Информация была потрясающей. Раз Банати не сообщил мне об исчезновении сумки, значит, есть на то причина, о ней знает и его жена. А коль знает жена, об этом, может быть, известно и другу дома, Немешу. Где же нам ухватиться за эту цепочку? Там, где это менее всего вероятно. Там, где есть мотоцикл. Раз у Банати есть мотоцикл, а у Немеша его нет, значит, Банати или дает его Немешу на время, или сам возит его. Можно даже предположить, что порой «оторвутся» куда-нибудь погулять, ведь у них, как это выяснилось раньше, тесная дружба.

Я снова вызвал Немеша к себе. Этот молодой человек был противоположностью Банати. Учитель физкультуры производил впечатление уравновешенного, спокойного, осмотрительного человека, и если нервничал, то и тут умел владеть собой. Немеш, напротив, комок нервов, непоседа. Но самоуверенности у него хоть отбавляй. Я стал задавать ему ничего не значащие вопросы, он тоже нехотя спрашивал о ходе следствия. Потом я перешел к делу.

— Насколько помню, в прошлый раз вы сказали, что от родителей с юбилея свадьбы вернулись утренним поездом?

— Да, говорил.

— Это было действительно так?

— А как же иначе?

— Это тот поезд, который прибывает сюда утром, часов в пять?

— Да.

— Были ли в поезде кроме вас другие работники предприятия?

— Да, притом много.

— Не назовете ли вы тех, кто ехал в этом поезде с вами и видел вас? Может, разговаривали с ними?

Он помолчал, посмотрел перед собой, потом сказал:

— Этого не помню. В общем-то я редко разговариваю с коллегами. К тому же я показывал вам билет. Контролером закомпостирован.

— Да, да. Я и не сомневаюсь, просто любопытство. Скажите, откуда отправляется тот поезд, который прибывает сюда утром в пять?

— Из Секешфехервара.

— Когда же вам надо было выехать от родителей, чтобы успеть на этот поезд?

— К сожалению, вечером в одиннадцать.

— А потом три-четыре часа ночью болтаться на вокзале, ожидая пересадки? Не могли выбрать иной путь домой?

— К сожалению, своего автомобиля не имею.

— Но у вашего друга есть мотоцикл.

Он покраснел. Потом раздраженно сказал:

— О чем это вы?

— Да так, ни о чем. Хотелось бы еще раз уточнить, кто видел вас в том утреннем поезде, в котором вы ехали сюда из Секешфехервара. Ведь поезд состоит из многих вагонов, а на завод им едут человек тридцать. Наверняка, в Секешфехерваре вы встречались хоть с кем-нибудь из них. Да и в одном вагоне с вами были многие.

— Извините, никого не могу назвать, да и вообще нахожу смешным…

— Спасибо. А что вам известно о спортивной сумке Банати?

— О чем? — спросил он, побледнев, и встал.

— Да вы сидите. О спортивной сумке идет речь. Я слышал, исчезла его старая сумка, и теперь он возит мячи на тренировки в новой.

— Мне наплевать на Банати! — почти прокричал он. — Нечего меня путать с кем-то другим. И вообще мне нет никакого дела до этой кражи, как и до этого завода и этого паршивого городишка. Какой же я глупец, что не пошел после института преподавать, а ведь мог это сделать!

Я распорядился не выпускать Немеша из помещения, а взять под стражу в одной из свободных комнат. И вызвал супругу Банати.

Женщине было всего двадцать три года, она была красива, скромна, разумна. Некоторое время ей пришлось ждать, пока я не пригласил ее войти. В этот момент она беседовала с секретаршей и курила. Пепельница была полна окурков.

Я пригласил ее пройти в комнату и сесть. Не ожидая ее вопроса по поводу вызова, я сразу же начал говорить сам, быстро, без пауз.

— Знаю, что вызов удивил вас, может, даже неприятен для вас, нервирует, но это естественно. Редкий человек идет охотно в милицию давать показания по уголовному делу. К сожалению, это подчас неизбежно. Поэтому постараемся, чтобы все поскорее осталось позади. Прошу вас отвечать на мои вопросы откровенно и по возможности короче. Не вдавайтесь в подробности в описании побочных обстоятельств, отвечайте короткими фразами. Заверяю вас, если речь пойдет о каком-то личном, сугубо конфиденциальном деле, я его тут же забуду, будто о нем и речи не было. Меня интересует только то, что связано с преступлением. Словом, что за ключ вы хотели месяца два назад заказать у одного слесаря?

До сих пор она смотрела на меня с интересом и внимательно, а тут вдруг смешалась, заморгала и отвернулась.

— Молчите? Что ж, пойдем дальше. Как вы думаете, Ласло Немеш в одиночку вскрыл кассу или у него были сообщники?

Женщина вдруг разразилась рыданиями. Я отошел от нее на минуту. Когда вернулся, слезы почти высохли.

— Мой третий вопрос, — сказал я, — как давно вам обо всем известно?

Наконец, женщина заговорила. Всхлипывая, тихим голосом она медленно сказала:

— Вот уже много дней я не нахожу себе места, просто в отчаянии, слов нет. Говорила я мужу, Пиште, что это неправда, небылицы какие-то. Пишта и сам вне себя от отчаяния. Кричал, бил кулаком по столу, убью, говорит, этого психа, этого идиота. Как он мог, говорит, пойти на такое? Я до сих пор не могу поверить в то, что муж мой стал так к нему относиться. Знаем, но просто не верим…

— Откуда знаете?

— Мужу сам Ласло сказал. Вечером того дня, когда обнаружили кражу, он ужинал у нас. Я вышла в кухню, а он сказал Пиште. Когда я вернулась с тарелками, они уже ругались. Пишта был красный как рак, последний раз я видела его таким, когда он еще только ухаживал за мной. Он кричал на Ласло, говорил ему: скотина, идиот, зверь и прочее. Я спросила, что произошло, а они даже внимания не обратили на меня. Я поставила тарелки на стол и вышла. Они долго орали друг на друга, потом Ласло надел пальто и ушел. Пишта не мог ужинать — так был возбужден. Сначала он не хотел говорить мне, из-за чего весь сыр-бор. Потом не выдержал: Ласло, говорит, обокрал кассу на заводе.

— Спасибо, — сказал на сей раз я. — Посидите еще несколько минут в соседней комнате.

Один из моих коллег проводил женщину. Им предстояло пройти через ту комнату, в которой находился Немеш. Я попросил нашего сотрудника не разрешать им говорить.

Тем временем явился Банати — я посылал за ним в школу. Учитель пришел прямо с урока — в кедах, в тренировочном костюме, на плечах плащ-болонья. Когда он сел напротив, я снова стал наблюдать за его пальцами, подрагивают ли они, как в прошлый раз. Теперь они не дрожали, очевидно, он успокоился.

Как только учитель сел, я, не дав ему опомниться, резко спросил:

— Отвечайте, где украденные деньги? И не крутите, отвечайте!

Банати пораженно смотрел на меня.

— Молчите? Предупреждаю, если сейчас не заговорите, вынужден считать, что преступник — вы.

Учитель физкультуры медленно, очень медленно поднялся со стула, выпрямился и, словно лунатик, направился к двери.

Я подумал, не выдержали нервы, и окликнул его:

— Вы куда? Стойте.

Он остановился и удивленно, будто упрекая меня, ответил:

— За деньгами.

— Вы с ума сошли?

— Нет, не сошел. С чего это вы взяли? Хотел пойти за деньгами.

Я уж было подумал, что парень действительно свихнулся. Мне захотелось помочь ему, разрядить обстановку. Стараясь говорить как можно спокойнее, я сказал:

— Не надо. Пусть деньги остаются там, где они сейчас. И вообще, чего вы так испугались? Поговорим лучше о другом. Скажем, о вашей спортивной сумке.

С каким-то отрешенным выражением на лице Банати продолжал стоять перед дверью, потом взялся за ручку и произнес:

— Сначала принесу деньги, потом расскажу обо всем. Я должен их принести, мне сразу станет легче. Все равно я долго не выдержал бы.

До сих пор не могу понять, что произошло со мной, когда я прикрикнул на учителя:

— Слушайте, Банати! Прекратите комедию и отвечайте на мои вопросы четко и ясно! Что вам известно о вскрытии сейфа? Какова ваша роль в этом деле?

Он прервал меня жестом и снова умоляющим тоном, с пугающей улыбкой на лице произнес:

— Разрешите принести деньги…

Я позвонил. Вошел сотрудник. Я распорядился проводить Банати туда, куда он пойдет, и приготовиться к тому, что он может совершить попытку к побегу или самоубийству. Сейчас он производил впечатление невменяемого, вести себя с ним надо осторожно. Таково мое требование. Учитель, разумеется, этого не слышал.

Однако Банати не захотел идти без меня. Настаивал, что хочет передать деньги мне в руки. Из любопытства решил пойти с ним. Интересно, что же все-таки выйдет из его дурачества?

Мы вышли из здания милиции. На улице я решил уточнить.

— Так куда же вы поведете нас прогуляться?

— Вон туда, к мельнице, — ответил Банати.

— Далеко это?

— Нет, недалеко. За тем пустырем.

Действительно это было недалеко, совсем рядом с управлением милиции. Мы прошли через заросший сорняками пустой участок, свернули с тропинки и направились к каменной ограде соседней мельницы. Вблизи забора он нырнул в колючие кусты и через мгновенье появился с бумажным мешком в руках. Это был такой же мешок, какой Немеш выпросил у одного из служащих конторы, чтобы складывать туда старые документы. Мешок был чем-то набит. Банати держал его обеими руками, осторожно, словно боясь, что у того оторвется дно. Затем подошел и протянул его мне.

— Вот, пожалуйста, — сказал он, — деньги.

Отдав мешок, он даже потер ладони, словно выполнил какое-то доброе дело.

Прямо там, на заросшем лебедой участке земли, метрах в ста от управления милиции, я открыл мешок и заглянул внутрь.

Пачки денег, втиснутых как попало.

Я взглянул на Банати. От ухмылки лицо его стало круглым. Никогда в жизни я не встречался с таким случаем, чтобы краденые деньги отдавались бы с такой радостью. «Церемония» поразила не только меня, но и моих коллег, экспертов и даже фотографа-криминалиста.

— Что ж, тогда пошли, — сказал я. Но Банати коротко мотнул головой, дескать, подождите. Вот сейчас-то нервы его сдадут, подумал я. Видимо, и все остальные тоже. Банати продолжал:

— Сначала пойдемте в школу.

— Зачем?

— За остальными деньгами, — ответил он.

На сей раз мы отправились за ним, не произнеся ни слова. Учитель привел нас в кладовку, где хранился спортинвентарь. Открыл дверь, пропустил нас, захлопнул дверь, чтобы снаружи не видели, что делаем мы в каморке. Затем отодвинул стол, наклонился, сунул пальцы в щель между половицами и приподнял одну доску. Из ниши достал пакет из газетной бумаги, раскрыл его и втиснул мне в руки много тысяч форинтов.

Вернувшись в управление милиции, мои сотрудники сосчитали деньги: 600 тысяч, без какой-то мелочи, были налицо.

А я тем временем приступил к допросу Банати. Впрочем, это был даже не допрос, а спокойные, хоть и горькие признания; еще точнее, пожалуй, глупопечальная повесть об искушении и падении человека.

Иштвана Банати и Ласло Немеша объединяли одинаковый возраст, образование, общие интересы и, в общем-то, похожие запросы. Немеш был холост, Банати — женат, молодой человек часто хаживал к супругам ужинать, а когда жена работала в ресторане вечером, приходили к ней оба и опять-таки были втроем. Летом 1961 года дружба их была еще молодой, но уже весьма задушевной. На своем мотоцикле Банати во время летних каникул ездил по округе, в курортные местечки, где можно неплохо поразвлечься, но почти всегда возил с собой молодую, симпатичную подругу жизни. Они были молоды. Банати вел себя как образцовый муж. Другие женщины его не интересовали, он любил свою жену. Однако холостяка Немеша не удовлетворяли те тайные связи, которые были у него с женщинами на заводе, в конторе, в городке. Впрочем, они, эти связи, всегда наталкивались на трудности: девушки вели себя с ним осторожно, да и на квартире, которую он снимал, хозяйка поставила условие: гостей женского пола здесь быть не должно.

Поэтому по субботам Немеш, как правило, уезжал из городка часто к родителям, жившим по соседству, у Балатона, или в другие курортные поселки на берегу живописного озера. Но чаще всего ездил в Кечкемет. В то лето он не раз уговаривал Банати поехать куда-нибудь на мотоцикле. Учитель любил мотоцикл и часто, уступая просьбам Немеша, брал его с собой. Но бывало, что и у жены находился свободный денек, ей тоже хотелось поездить по округе, и тогда Немеш садился на поезд, хотя это было ему явно не по душе. Он и сам купил бы себе мотоцикл, только зарплаты на это не хватало. Конечно, родители могли бы помочь, ведь выручали же они его в других случаях и более крупными суммами. На холостяцкую жизнь, развлечения, одежду уходила вся зарплата.

На допросе Банати рассказывал:

— Ласло не раз говорил, мол, есть у него родственничек за границей, какой-то троюродный брат отца, надо лишь разыскать его. И он начал писать ему письма по тому адресу, какой сохранился у отца еще от давней переписки. Я этих писем не видел, знаю о них со слов Немеша. Письма шли, шли, а ответа на них не было. Затем он начал писать другим родственникам, и какой-то из них, наконец, прислал адрес дядюшки. О чем они переписывались со стариком, неизвестно, но с тех пор я то и дело слышал от приятеля, дескать, скоро получит он от своего родственника машину новой марки, очень красивую; Я спросил у него: какова может быть пошлина на заграничную машину. С той поры он только и говорил, сколько придется платить таможенникам. Даже письмо написал им. А когда ездили на мотоцикле, стоило ему увидеть машину западной марки, спрашивал у владельца, какую пошлину пришлось тому платить. Ответы были неутешительны, и однажды он мне даже сказал, когда мы, как сейчас помню, сидели в кафе на берегу Балатона втроем, мол, раз такая высокая пошлина, то машины у него не будет, ведь с зарплаты на нее не сэкономишь. Жена моя заметила, что и содержание машины тоже вещь дорогая, по мотоциклу знает, хотя он и расходует бензина и масла намного меньше, чем автомобиль. А тут еще всякий ремонт, то да се, словом, только успевай платить.

— Однажды Ласло мне заявил, — продолжал Банати, — будто нашел способ достать много денег. Я спросил, что это за способ. Он ответил, мол, дело не столь уж сложное. Я сказал, если есть сложности, на меня не рассчитывай. На другой или на третий день Ласло опять заговорил на ту же тему. Когда это было? В этом году, в конце лета, помню, неделя-две оставались до начала учебного года. Так вот, Ласло мне и говорит:

— За деньгами далеко ходить не надо, здесь они, совсем рядом.

— Где же? — спросил я.

— На заводе, — сказал он.

— На каком заводе?

— На нашем, где работаю, — ответил он. — Надо только взять их.

— Ей богу, думал, дурачится парень. Что значит, надо только взять их? Нет никакой двусмысленности, но именно поэтому всерьез и не думалось. Я даже одернул его однажды: прекрати, говорю, глупости болтать, слышать больше не хочу. А он свое, и так все чаще и чаще, дескать, деньги на заводе и их не очень-то бережно хранят. Зарплата рабочих. Раз в две недели привозят из банка, раскладывают по конвертам, а затем раздают. Если захотеть, можно спокойно взять всю сумму, комар носу не подточит.

Его болтовня начинала раздражать меня. Как-то раз я сказал ему, если не прекратит, не буду с ним разговаривать. А если узнаю, что хоть единым словом обмолвится об этом в присутствии моей жены, просто изобью. Несколько недель мы были в ссоре, он к нам не приходил, я тоже не разыскивал его. Жена даже спросила, что произошло между нами. Я ответил: Ласло занят по работе, а у меня хлопот в школе хоть отбавляй — начало учебного года. Да и нельзя же быть все время вместе. Но жена этому не поверила, взяла и спросила у Ласло, из-за чего поссорились. Ласло скрыл причину разлада, сказал, что я задрал нос из-за какой-то мелочи и вообще веду себя по отношению к нему не по-дружески. Жена сделала мне упрек и сообщила, что на завтрашний вечер пригласила Немеша к нам на ужин. Ласло пришел и, слава богу, не упоминал о своей глупой выдумке. Я думал, может отрезвел, покончил с фантазиями.

Оказалось, нет. На другой день пришел ко мне на тренировку, дождался конца и проводил до дому. На улице вновь начал говорить о том, что он все продумал: если два умных человека возьмутся за это дело, все будет шито-крыто. Все можно рассчитать, риска никакого. Осуществим замысел, когда уверенность будет на все сто! А не получится, ничего страшного не произойдет, небольшое приключение, поиграли немного. Я снова оборвал его, наговорил всяких грубостей, сказал, мол, такого идиота в жизни не видал. А он лишь смеялся и отвечал: вот когда у нас будет уйма денег и я поменяю свою развалюху на шикарное авто, то заговорю по-иному и всю жизнь буду благодарить его.

— Возможно, тогда мне надо было быть понастойчивее, но у меня не хватило решительности. Вся затея казалась мне настолько глупой, что от злости, да и от бессилия, а может, по слабости я плюнул на все. Ласло же начал планировать операцию, вдаваться в детали, о чем меня не ставил в известность, наверное, боялся, что отвергну его замысел. Одному ему дело было не под силу, он нуждался во мне. Теперь-то я понимаю, почему он так нажимал на меня, и дружба тут была не при чем, хотя он и твердил о ней. Ему нужен был сообщник. Иногда, правда, он говорил мне, что надо достать ключ от сейфа и заказать дубликат.

— Только позже я узнал, что он хочет вовлечь в дело и мою жену, возможно, для того, чтобы скомпрометировать ее, дескать, если догадается обо всем, будет молчать. Он отдал ей добытый ключ от сейфа, сказав, что это ключ от квартиры приятельницы его друга, очень срочно надо заказать еще один ключ, пока не вернулся муж, причем сделать все втайне, чтобы никто не догадался, поэтому дружок и попросил его, а он просит мою жену, и все концы тогда, как говорят, в воду. Между нами троими отношения были таковы, что жена даже не удивилась просьбе. Правда, ее смутило, почему даже мне рассказывать об этом нельзя. Бедняжка, не знаю, что она подозревала, но на другой день обо всем мне поведала. Правда, к тому времени Ласло взял у нее ключ, потому что слесарь, к которому она его принесла, отказался делать дубликат срочно. Я сказал жене: возможно, у Немеша свои делишки по женской линии, просто ему стыдно признаться. А самому Ласло заявил: его намерения меня больше не интересуют, прошу нас исключить из своих замыслов. Я и слышать не желаю больше об этом деле, а тем более моя жена.

Ласло покаялся, что ошибся, обратившись к моей жене — нельзя было показывать ключ местному слесарю. Он-де найдет иной способ.

— Находи какой угодно способ, — сказал я ему, — но мне можешь о нем не сообщать.

— Прошло две-три недели, не помню точно, о деньгах мы не говорили. Ласло по-прежнему приходил к нам по вечерам ужинать, вместе ходили в ресторан, когда жена работала во вторую смену. Словом, все шло как прежде. Он снова говорил о конкурсе, на который подал документы, о должности ассистента профессора, о своих планах. Сказал, что спланировал свою жизнь на все следующее десятилетие, по крайней мере, до сорокалетнего возраста. Что будет потом, неизвестно, ведь это так далеко. А пока он будет жить правильно, разумно, содержательно, приложит для этого свои способности и молодость. Чтобы не пришлось в старости упрекать себя за то, что упустил какие-то возможности. Тогда ведь поздно будет наверстывать. Хочет учиться упорно, много. Посвятит себя науке, не будет разбазаривать свой талант и духовные силы по мелочам. В ближайшем десятилетии денежный вопрос его не интересует; приобретение знаний, научная работа — вот его цель. Главное — к четвертому десятку он хочет иметь имя и ранг в своей профессии. Вот так он говорил. Жена нет-нет да и перебивала его, мол, как собирается он сочетать свои возвышенные планы с желанием пользоваться молодостью, веселиться, развлекаться. Ласло отвечал, что одно дополняет другое, от этого жизнь человека становится полноценной. Жена возражала — для этого нужны немалые деньги, а уход в науку — это еще не обязательно масса денег. Здесь Немеш, как правило, говорил о своем богатом дядюшке, который пишет ему теплые письма и обещает помощь. Скоро, говорил он, от него придет подарок — автомобиль, а потом, может, удастся выжать из старика и побольше: он будет присылать ежемесячно кругленькую сумму.

— Жена завидовала ему: вот ведь как устроил свои дела. А я ей свое: Ласло должен завидовать нам, у нас есть все, что приносит в жизни радость, даже и без дядюшки в Америке. Жена согласилась со мной. Особых забот у нас в общем-то нет, но красивое спортивное белое авто она все же приняла бы в подарок. Я разозлился. На какие средства будем содержать машину? Может, пойти воровать, чтобы хватило денег? Жена, бедняжка, не понимала, почему я так злюсь, и пыталась меня успокоить. Больше мы об этом не говорили. Мотоцикл удовлетворял все мои запросы. Сначала я думал, что и мечты жены тоже. Во всяком случае, я уже сказал, больше мы об этом не говорили, и я не знал ее мыслей. Но теперь меня раздражало ее молчание, особенно, когда Ласло болтал о своем.

— А о своих планах он говорил все чаще и чаще. Бранил завод, наш маленький городишко, здешнее общество, словом, все. Ждет не дождется, когда перейдет в свой научный институт. Советовал и мне, мол, поехали вместе, учителя физкультуры везде нужны, устроюсь, а жена найдет местечко в общепите. Тем более что мы так сдружились и ему жаль терять в нас хороших друзей. С дядюшкой у него все налаживается, и он-де поможет нам в переселении, а может, даже в бо́льшем.

— Моей жене это не понравилось, переполнилась чаша терпения и у нее. Она сочла это пустой болтовней, глупым бахвальством, не имеющим под собой никакой почвы. Обещает, ничего не имея или намереваясь иметь в весьма туманной дали! Если даже он и будет получать ежемесячную помощь, то быстро сообразит, — так оно и бывает, — что надо ему еще больше. Она даже сказала ему: «Не надо нам ничего обещать, утрясай дела с институтом и со своим дядюшкой. А мы останемся друзьями даже и тогда, если из этого ничего не получится».

— Я был рад такому повороту, Ласло — нет. При мне он сказал моей жене: не будь я таким тюфяком, нам жилось бы гораздо лучше.

— Однажды Ласло попросил меня отвезти его на мотоцикле в город Байя, сказал: срочное дело там у него. Я дождался его у завода, он занял место на седле, и мы отправились в путь. Остановились около хозяйственного магазина, он вошел, я ждал его на улице. Вскоре он вернулся, держа в руках болванку для ключа из алюминия. Попросил меня подождать еще немного, надо, мол, зайти к слесарю. Кустарь жил несколькими домами дальше, и Ласло зашел к нему. Минут через двадцать — двадцать пять он вышел, в руке у него был готовый на вид ключ.

— Знаешь, зачем это? — спросил он меня.

— Наверно, хочешь открыть этим сейф.

Он ответил: «Это еще не сам ключ, а заготовка, но окончательно подогнать его можно только дома».

— Шли дни, и однажды Ласло, будто между делом, заметил, что испробовал ключ, но он еще не подходит к замку. Прошло еще несколько дней, и он снова сказал то же, что и раньше, но добавил, что теперь испытания проходят успешнее. Я спросил, что это значит. Он пояснил: ключ уже поворачивается, но не полностью.

— А как тебе удается пробовать ключ? — спросил я, все еще не веря в его затею. И он рассказал. В комнате, где стоит сейф, всегда кто-то есть, а старик-кассир, когда уходит, запирает дверь. Но Ласло выбирает такой момент, когда кассир в комнате один. Хорват — его давний приятель, можно сказать, друг. При встрече беседуют о многом, а еще их связывает любовь к спорту. Старик выписывает спортивную газету, и Немеш ходит к нему читать ее, причем регулярно. Разложит ее поверх кассы, облокотится о сейф и читает. Все, как и раньше. Только сейчас он следит, чтобы свисающая часть газеты прикрывала несгораемый шкаф от главного кассира, а сам располагается так, чтобы вошедший в дверь не заметил бы, что делают его руки под газетой. Потом он вставляет ключ в замок и пробует его. Если не идет, чуть нажимает на ключ, и на мягком алюминии остается след, где бородка не проходит. Дома надфилем — сумел-таки раздобыть! — спиливает бородку, а на другой или на третий день, как удается, повторяет все снова.

— Вот так подбирал Немеш ключ к сейфу, а я, изумленный и удивленный, в каком-то странном оцепенении ожидал, чем же кончится это дело, в которое я все еще продолжал не верить. И однажды он объявил: повернулся! То есть ключ в замке повернулся. Лицо у него сияло от радости. Потом он еще несколько раз сообщал мне, что ключ работает не хуже настоящего. Это было недели две назад. Тут он стал высчитывать: зарплата будет тогда-то, вот и надо в тот день попробовать. Этим днем оказалось 12 октября.

Когда Ласло окончательно назначил день, я снова ужаснулся. Неужели этот псих отважится все-таки совершить свое дело? А затем удивился себе: почему я до сих пор еще сомневался. Уже только то, что он сделал, само по себе тяжкое преступление. Это я сказал и ему, добавив, что если есть бог, пусть он благодарит его за то, что не сидит за решеткой. А сейчас должен все прекратить, и как можно скорее. Он ответил, что не дурак бросить «дело», когда самое трудное позади. Если же я струсил и хочу выйти из игры, пожалуйста, он меня не держит. Его, конечно, я подведу страшно, потому что одному провернуть всю операцию трудновато, нужны два человека. От меня требуется немногое: стоять на улице и следить за обстановкой, а он войдет в помещение, откроет кассу и принесет ее содержимое. Готов со мной поделить все поровну, хотя ключ делал он один, да и вообще вся идея принадлежит ему. «Словом, подумай», — сказал он мне. Я ответил, что думать не о чем, с ним я не пойду и хочу, чтобы и он отказался от своей затеи. Нет, все уже готово — был ответ. Хорошо, он будет действовать один, но если его схватят, несдобровать и мне. Да и в его аресте буду повинен я, потому что не помог. О его замысле мне известно давно, знал я и о подготовке «операции», помогал даже ключ доставать, и после этого думаю выбраться сухим из воды? Не выйдет. — «Ах, так! — сказал я, — да я сейчас же сообщу о тебе в милицию» — Он рассмеялся. «Пожалуйста. Иди хоть сию минуту!»

— Я задумался над всем этим не на шутку. Неужто я и в самом деле так запутался? И жена моя тоже? Сопротивление мое было сломлено, и я согласился. Правда, смутно надеялся на какое-то чудо: что-то произойдет, и преступление не совершится. До того все это казалось фантастически нелепым…

— А дело двигалось быстро. Ласло рассказал, что у него подготовлено и алиби. День зарплаты удачно совпадает с юбилеем свадьбы его родителей. На этот день он отпросится с работы, уедет к родителям и вернется лишь 12-го утром, поездом. Это для всех. На поезд он сядет и позаботится, чтобы его видели как можно больше людей. Но от Секешфехервара я привезу его на мотоцикле, и до рассвета мы все завершим. Я согласился привезти его из Секешфехервара на мотоцикле. Жена работала в тот день в вечернюю смену до двух часов ночи, и ее можно было не посвящать ни во что. Работай она днем, не поехал бы я за Немешем! А так? Небольшая прогулка, не впервой, особенно летом, в тишине ночи, дорога пуста…

— Так все и произошло. Я привез Ласло из Секешфехервара, он сошел у своего дома. Я поставил мотоцикл у себя во дворе и вернулся к нему. Квартира, которую он снимал, была изолированной, имела отдельный вход со двора. Не очень-то заметишь, дома ли он, особенно если не включен свет. Немеш был наготове, и мы отправились. Он сказал, что у него имеется ключ не только от кассы, но и от всех нужных дверей. Ранее он этого не говорил, дескать, мелочь. Мне же надлежит слушаться его во всем и поступать, как он велит. Было уже за полночь. Мы старались идти по темной стороне улиц, со знакомыми не встречались.

Метрах в ста от заводских ворот Ласло предложил мне поотстать, держаться в темноте и наблюдать вокруг. Если замечу опасность, — но только действительно реальную! — должен свистнуть, резко, сильно. Если он подаст мне знак — поспешить к нему на помощь. Если его заметит вахтер, я должен отвлечь внимание на себя (мне ведь бояться нечего, я далеко от ворот, старик меня не знает, и в темноте я смогу скрыться). Пока сторож будет занят мной, Немеш тоже даст ходу. Другой опасности ожидать не приходится.

— Так все и было. Я укрылся в тени и наблюдал, что делает Ласло. Он прошел мимо проходной, потом вернулся, еще раз прошел, поглядывая на будку вахтера. В проходной горел свет, и издали было видно старика, сидящего у стола и наклонившегося вперед. Вероятно, он спал, облокотившись о стол. Миновав вахтерскую, Немеш ловко перемахнул через ограду, перебежал ярко освещенную часть двора и притаился у входа в здание заводоуправления. Здесь он был уже невидим для вахтера. На улице царила тишина. Ласло быстро открыл двери и скрылся в здании. Не прошло и пяти минут, как он появился с двумя бумажными мешками. Немного постоял в дверях, затем спокойно перешел освещенный двор. Я ждал его у забора. Он передал мне мешки и попросил подождать, пока он вернется в здание и принесет мою спортивную сумку. На это ему понадобилось не больше одной-двух минут. Вот он снова прошел через двор, перелез через ограду, и мы тотчас же скрылись в темноте на противоположной стороне улицы. Немного постояли там, затем заглянули в проходную. Вахтер за стеклом сидел все в той же позе, наклонившись вперед, по-стариковски дремал и явно ничего не заметил.

— Не спеша, как досужие люди, мы направились на квартиру к Немешу. Там начали потрошить конверты. Сначала мы выгребали из конвертов все до единой купюры, но дело шло медленно. Пришлось поторапливаться — время летело, мне до двух надо было еще успеть к жене в ресторан и проводить ее домой. Ни за что на свете я не хотел, чтобы она о чем-то догадалась. Хотя мы и спешили, удалось опустошить лишь половину конвертов. Их мы затолкали в спортивную сумку, и Ласло взялся спрятать ее вместе с оставшимися полными конвертами у себя на квартире. Остальные деньги взял я, чтобы с утра укрыть их где-нибудь в школе.

— На другой вечер Ласло ужинал у нас, и, когда жена вышла в кухню, я быстро сказал ему: деньги спрятаны под полом на складе спортивного инвентаря. Немеш тоже сообщил о том, что успел сделать: дома оставлять деньги было опасно, поэтому бумажный мешок, полный конвертов с деньгами, он спрятал на пустыре между милицией и мельницей, у забора под кустом, а пустые конверты в моей спортивной сумке бросил в канал. Это сообщение меня взбесило. Я понял, что он совершил ужасную глупость. Найди сумку кто-нибудь, и мы пропали. Ласло упорствовал: никто ее не найдет, она тут же пошла ко дну. А мешок с деньгами — тем более. Кому придет в голову искать по кустам возле милиции? Так мы спорили, пока не вошла жена с ужином. Она слышала наши возбужденные голоса, а увидев мое лицо, поняла, что мы опять поссорились. Но сколько она ни допытывалась о причине ссоры, я не сказал ей ни слова.

— Извлечь деньги из кустов мы уже не успели: в тот же день нагрянули следователи из столицы, даже собак-ищеек привезли, и мы испугались. С тех пор не ем, не сплю, сам не понимаю, жив я или уже мертв. Ей богу, сразу стало легче, когда наконец-то смог рассказать вам обо всем…

Да, по лицу Банати заметно было, что с души его упал камень. Бедняга! Я и впрямь пожалел его. Но это было, как говорится, уже частное дело. Я жалел в нем человека, а преступника осуждал.

Подробные допросы Ласло Немеша и супруги Банати, по сути дела, лишь подкрепили показания Банати. Расхождение состояло лишь в том, что Немеш первоначально хотел было все свалить на Банати, дескать, это его затея и он вовлек его в дело. Однако вскоре инженер сник и повел себя просто жалко: стал на колени, умолял отпустить его, даже деньги обещал, если мы устроим ему побег. Все это вызывало не сожаление, а омерзение.

Непричастность супруги Банати к делу полностью подтвердилась. Бедная женщина до самого дня суда, пока услышала признание мужа, не могла поверить, что тот мог совершить такое преступление.

Решением суда степень виновности Немеша и Банати была признана одинаковой. Наказание они получили тоже равное: по пятнадцати лет тюрьмы каждый.

Красный автомобиль

Почтальон позвонил к привратнику.

— Добрый день. Для Агнеш Сабо заказное письмо, но ее нет дома…

— Оставьте мне, в это время Агнешка еще на работе, — ответил старик. — Я отнесу сам, не беспокойтесь.

Почтальон поклонился и ушел.

Стояла теплая осень, какая бывает в Будапеште в середине октября. Начало смеркаться, когда старый привратник обнаружил, что у него кончился табак. Возвращаясь из табачной лавочки на углу, он взглянул наверх и увидел, что окно комнаты Агнеш Сабо освещено. Взяв конверт, он сказал жене:

— Поднимусь, обрадую Агнеш и сейчас же вернусь ужинать.

Семья Татар, как звали привратника, была в добрых отношениях с этой скромной и отзывчивой девушкой. Впрочем, ее уважали и любили все жители дома. В трудные годы войны ее доброе сердце и неутомимые руки помогали всем, кто нуждался в помощи. Особенно заботилась она о малышах. Во время осады и штурма города, когда на улицах и площадях бесновались гитлеровцы и их приспешники, пойманные в огромную мышеловку, а все мирное население отсиживалось в подвалах и бомбоубежищах, бесстрашная Агнеш добывала для детей хлеб и сало, зачастую рискуя жизнью: ходить по улицам было опасно.

Дядюшка Татар, кряхтя и отдуваясь, поднялся на четвертый этаж, но, когда подошел к застекленной двери маленькой квартирки, в прихожей было темно.

— Неужели ошибся? Нет, не может быть, не настолько же я выжил из ума, — пробормотал старик, нажал кнопку звонка и немного подождал. Никто не появлялся. Тогда он позвонил еще раз, уже более настойчиво…

— Вот уже полчаса прошло, а отца все нет, — пожаловалась жена привратника сыну Лаци, вернувшемуся с работы. — Пошел отнести Агнешке письмо. Ужин на столе, а он как в воду канул…

— Наверное, угостили где-нибудь стаканчиком палинки. Тогда дожидайся! — отозвался Лаци, вытирая полотенцем мокрые руки.

— Пойди, сынок, приведи отца. Или хотя бы покличь его со двора, может, услышит!

Лаци вышел во двор. На крытой галерее, опоясывающей дом по каждому этажу, не было видно никого, кого можно было бы попросить заглянуть к Агнеш Сабо и позвать старика домой. Кричать на дворе Лаци не захотелось, и он, шагая через две ступеньки, поспешил по знакомому адресу. Нажав кнопку звонка, он подождал с минуту и, поскольку и на этот раз тоже никто не отозвался, легонько нажал на рукоятку. Она поддалась, и дверь открылась, но только на узкую щель, сантиметров десять-пятнадцать, не более. Дальше, словно упершись во что-то, створка поворачиваться не желала. Лаци попробовал налечь плечом, но безуспешно. Тогда он крикнул в темную щель:

— Агнеш! Агнеш Сабо, вы дома? Отец у вас?

Ответа не последовало. Он повторил свой вопрос. Темнота за дверью продолжала безмолвствовать. Лаци еще раз нажал плечом на дверь, и, хотя она не поддалась, ему показалось, что в прихожей кто-то тихо застонал. «Что-то случилось! — мелькнула у парня тревожная догадка. — Уж не с отцом ли? Может, он потерял сознание и свалился у двери?»

Эта мысль настолько ужаснула Лаци, что он опрометью бросился к перилам и закричал, зовя мать:

— Мама! Мама, идите сюда!

На крики из ближайшей двери появился Иштван Гера, сосед Агнеш.

— Что кричишь на весь дом? Что случилось?

— Прошу вас, помогите мне открыть эту дверь. Там, кажется, кто-то лежит… — задыхаясь от волнения, выпалил Лаци.

Теперь они уже вдвоем навалились на непослушную дверь, и под тяжестью двух дюжих мужчин она все же отодвинулась еще на ладонь, так что Лаци смог проскользнуть внутрь. Он тотчас нащупал выключатель и зажег свет.

— Боже мой! Отец, это он!

Привалясь боком к входной двери, на полу прихожей неподвижно лежал дядюшка Татар с окровавленной головой. Лаци бросился на колени и прижал ухо к груди отца. Старое сердце едва слышно, но равномерно билось, привратник был жив. Он застонал, но глаза его оставались закрытыми.

— Побудьте тут, ради бога, я разыщу врача! — Лаци вскочил на ноги, но перед тем, как кинуться к выходу, распахнул дверь в комнату. Поперек широкой низкой кровати лежала лицом вниз Агнеш Сабо. Лаци окликнул ее, но девушка не изменила позы.

— Посмотрите, может она еще дышит? — крикнул он Иштвану Гера и бросился по лестнице.

Несколькими минутами спустя появился врач, а вслед за ним и участковый инспектор. На лестничной площадке к их приходу уже толпились десятка два жильцов.

Оказав раненому Татару первую помощь и сделав укол, врач приказал вызвать «скорую». Старика, так и не пришедшего в сознание, унесли на носилках санитары.

Осмотрев Агнеш Сабо, врач сумрачно покачал головой.

— Здесь моя помощь не нужна. Это по вашей части, товарищ. — Он кивнул участковому и поспешил к машине, ждавшей его внизу.

Через полчаса я выехал со своей группой на место происшествия. Участковый точно выполнил инструкцию: после ухода врача он не допустил в квартиру ни единого человека, сохранив все в первоначальном виде. Это было важно, техник-криминалист и фотограф тотчас приступили к выполнению своих обязанностей.

По мнению врача, осматривавшего привратника, у старика был проломлен череп, что вызвало сильное сотрясение мозга.

— По-видимому, удар нанесен вот этим предметом. — Он поднял с пола тяжелый медный пестик со следами крови.

Не спеша, шаг за шагом мы продвигались внутрь квартиры, внимательно осматривая каждую деталь. Козма тем временем ушел опрашивать соседей, Бордаш занялся тетушкой Татарне, женой потерпевшего.

— Старик пришел в сознание, когда его увозила «скорая»?

— К сожалению, нет.

— Будет жить?

— Думаю, да. Хотя рана опасная, он потерял много крови.

Внутренность комнаты выглядела, как после налета грабителей. Ящики вытащены и перевернуты, платье и белье в беспорядке разбросаны по полу, дверцы шкафа раскрыты настежь. Преступник что-то искал, это было для меня очевидно.

— Девушка была мертва задолго до моего прихода, — доложил врач. — Я не успел даже осмотреть ее толком. Лежала она в том же положении, что и сейчас.

— Причина смерти?

— Убийца задушил ее голыми руками. Это случилось несколько часов назад.

Возле кровати валялась записная книжка. Заметки, имена, номера телефонов. Один листок был вырван.

Несмотря на беспорядок, убранство комнаты говорило о том, что ее хозяйка отличалась чистоплотностью и аккуратностью, близкой к педантизму. Кружевные накидки ручной работы были сдернуты с подушек и валялись на полу. Остались нетронутыми две-три стопки белоснежного белья на полках, туфли в ящике для обуви, несколько платьев, два ряда книг на полке над столом. Я пробежал взглядом по корешкам: Золя, Толстой, Горький, венгерские классики, учебники по истории, политэкономии, философии, брошюры для занимающихся самообразованием. Стопка аккуратно, день за днем сложенных газет. Как видно, Агнеш Сабо много читала, интересовалась политикой, занималась самообразованием.

Врач закончил осмотр, вызванные мной еще ранее санитары увезли тело в морг. Козма и Бордаш продолжали опрос жильцов дома, а я поспешил в хирургическое отделение клиники, где находился сейчас дядюшка Татар.

— Жаль, но он пока все еще без сознания, — сказал мне хирург, оперировавший раненого. — Случай тяжелый, пришлось удалять осколки черепа, проникшие в мозг, больше часа лежал на столе. Сейчас спит, будить нельзя ни в коем случае.

— Есть надежда?

— Да, есть.

— Когда с ним можно будет говорить?

— Часов через шесть или семь он придет в себя. Полагаю, две-три минуты я смогу вам разрешить.

Я помчался обратно на улицу Барошш, в квартиру убитой.

Кто и за что мог убить Агнеш Сабо? Осмотр места происшествия ничего существенного по этому поводу не дал. Каких-либо ценностей или крупных денежных сумм на квартире обнаружено не было. Откуда могло взяться состояние у одинокой девушки-работницы? В сумочке Бордаш нашел всего шестнадцать форинтов с мелочью, а в кошельке записку, свидетельствующую о том, что Агнеш накануне получила заработную плату, которая стала добычей убийцы, так же как какие-нибудь колечки, сережки или иные мелкие украшения, если они были. Но даже в этом случае дело никак не походило на убийство с целью ограбления. Мотив преступления был мне неясен.

— А что если здесь замешана ревность? — высказал предположение кто-то из моих коллег, когда мы, как обычно после осмотра, присели обдумать и обсудить первые впечатления, собранные данные, а заодно и возможные версии.

— Едва ли, — возразил Козма. — Девушка интересовалась больше политикой, чем молодыми людьми.

Мне тоже показалось это более убедительным. О том, что Агнеш была серьезным человеком с определенными политическими взглядами, свидетельствовал хотя бы выбор книг, стоявших на полке. Среди прочего хлама на полу под кроватью мы обнаружили разорванные пополам личные бумаги, аттестат об окончании гимназии, пропуск на завод, метрику, членский билет коммунистической партии. В отличие от других документов партбилет был порван на мелкие клочки. Очевидно, убийца не скрывал своих антипатий и не боялся, что это может броситься в глаза следователю и даже навести на его след.

— Почему он не боялся? — Этот вопрос невольно оттеснил все остальные на задний план. — По глупости или по какой-то другой причине?

— Жена привратника рассказала кое-что интересное, — сказал Бордаш. — Оказывается, Агнеш Сабо приехала в Будапешт в конце 1941 года и поселилась у своей тетки, Белане Конц, которая жила в этой квартирке одна, кое-как перебиваясь на скудную вдовью пенсию. Ее муж, Бела Конц, был железнодорожным машинистом и погиб в катастрофе. Вдова не очень обрадовалась появлению племянницы, поскольку та приехала в столицу искать работу без благословения родителей, проживавших в Бестерцебанье. Руки Агнеш там домогался весьма солидный претендент, учитель местной гимназии, но девушка слышать не хотела о замужестве, собрала вещички и укатила в Пешт, мечтая о самостоятельной жизни. С течением времени тетка, поначалу осуждавшая Агнеш за легкомыслие, переменила свое мнение и даже помогла ей устроиться на электроламповый завод. Девушка была на редкость скромной и трудолюбивой, ее скоро признали и полюбили все товарищи по цеху, где она работала почти девять лет. После освобождения страны от фашистов она училась на различных курсах, окончила вечерний техникум и стала руководителем участка.

— Были ли у нее ухажеры? — спросил я.

— По словам тетушки Татарне, Агнеш никогда не интересовалась мужчинами всерьез: ни в военные годы, ни потом, хотя была очень миловидной, даже красивой, девушкой. В ответ на вопрос о ее дальнейшей судьбе Агнеш лишь смеялась и отвечала, что выйти замуж всегда успеет. В дни осады города она помогала многим, особенно больным, старикам, детям, доставала им продукты, лекарства, все, что могла. На завод она ходила до самого последнего часа. К концу войны на нее страшно было смотреть: так она исхудала и осунулась. Жильцы очень жалели девушку, думая, что она, как и многие в те трудные времена, подхватила чахотку. Но причина таилась в другом: об этом стало известно потом, позже. Лишь после того как на улицу Барошш пришли советские войска, жители дома узнали, что Агнеш и ее тетушка с первого дня оккупации Будапешта немцами и террора нилашистов, которых они привели к власти, скрывали у себя одного врача, еврея по национальности. Скудный паек, который Агнеш получала на заводе, в течение четырех месяцев женщины делили на троих. Этим и объяснялась худоба девушки. Никто из обитателей дома ни о чем не догадывался. Однажды утром, когда в их дворе после короткого огневого боя вдруг появились советские солдаты, Агнеш с непокрытой головой, путаясь в длинном пальто, висевшем на ней, как на вешалке, сбежала вниз по лестнице и почти без чувств бросилась на шею одному из автоматчиков. Рыдая от радости, она кое-как собралась с силами, взяла его за руку и повела на чердак. К изумлению высыпавших во двор и на галереи жильцов, на пороге чердачной двери показался высокий и тощий, заросший седой щетиной мужчина лет пятидесяти. Он пошатнулся и наверняка рухнул бы на ступеньки, если бы советские солдаты не подхватили его с двух сторон. Это и был доктор Гейер, за которым охотились нацисты. Советские бойцы увели врача к себе, а Агнеш, видимо, не выдержав всех волнений и внезапной радости, упала без чувств на каменные плиты двора. Жильцы подняли и перенесли ее в подвал, служивший им убежищем в эти долгие месяцы, полные страха, голода и лишений. Минут через десять автоматчики вернулись. С ними пришел офицер и военный врач. Офицер положил возле Агнеш печенье, несколько плиток шоколада и даже бидончик с молоком, а военврач, тщательно прослушав и осмотрев больную, оставил для нее лекарства и потом в течение двух-трех недель регулярно навещал девушку, пока она не стала на ноги.

Выздоровев и немного окрепнув, Агнеш тотчас же пошла на свой завод. С утра до позднего вечера она трудилась наравне с мужчинами, расчищала развалины, восстанавливала взорванные коммуникации. Видимо, это окончательно подорвало ее силы, и девушка слегла. Советское командование не оставило ее в беде: все тот же военврач увез ее в загородный санаторий, где она лечилась почти два месяца. За время отсутствия товарищи по работе привели в порядок и отремонтировали ее квартирку на верхнем этаже, в стенах и потолке которой зияли дыры, оставленные снарядами и минами в дни осады. Вернувшись из санатория, Агнеш Сабо в тот же день побежала в свой цех — их завод уже начал давать продукцию. Год спустя умерла ее тетка, вдова Концне, и девушка осталась одна…

На следующий день, около семи часов утра, у меня на квартире раздался телефонный звонок. Дежурный врач из клиники, где лежал дядюшка Татар, сообщил, что старый привратник пришел в себя и мне разрешен с ним пятиминутный разговор.

Ласло Татар лежал в отдельной палате. Сквозь щелку из-под бинтов виднелись одни глаза. В них все еще блуждали огоньки пережитой тревоги. Старик хотел видеть жену.

— Не волнуйтесь, она скоро придет, — успокоил я потерпевшего и присел на стул возле кровати.

— Как вы себя чувствуете, дядюшка Татар?

— Так себе. Болит голова.

— Вам не трудно говорить?

— Нет, ничего.

— Расскажите, что с вами произошло, только коротко. Начиная с того момента, как вы поднялись к Агнеш Сабо. Ваша жена сказала, что вы пошли отнести ей письмо?

— Да, так оно и было. — Татар говорил отрывисто, с видимым усилием. — С улицы я увидел, что у нее горит свет. Но в прихожей было темно. Я позвонил несколько раз, никто не ответил. Я собрался было уйти, но потом заглянул в замочную скважину. Ключ был вставлен изнутри, а из комнаты пробивался свет. Дверь в комнату как раз напротив. Тогда я стал барабанить в дверь. Послышались шаги, и мужской голос произнес: «Агнеш, я открою дверь, ты не вставай, лежи спокойно». Шаги приблизились, и тот же голос спросил: «Кто там?» Я ответил. Дверь открылась, передо мной на пороге темной прихожей стоял высокий мужчина. «Что вам угодно?» — «Я принес заказное письмо для Агнеш». — «Дайте сюда», — сказал мужчина. «Не могу, письмо заказное». — «Можете, я ее жених», — заявил незнакомец. — «Гм! Я никогда не знал, что у Агнеш Сабо есть жених», — возразил я. Все это мне показалось довольно подозрительным.

Старик закрыл глаза, очевидно, утомленный рассказом. Но я, к сожалению, должен был довести дело до конца.

— Что было потом?

— Он сказал: «Если вы не хотите отдать письмо мне, войдите и передайте его сами». Я вошел в прихожую и направился к двери в комнату.

— Вы видели этого мужчину когда-нибудь прежде?

— Нет, никогда.

— Продолжайте, пожалуйста, если можете.

— Дверь была приоткрыта, я ее распахнул и увидел, что Агнеш лежит почти поперек кровати. «Странно, — подумал я, — больные так не лежат, да еще в одежде». Только я хотел обернуться, чтобы спросить, что с ней, как почувствовал сильнейший удар сзади по голове. Больше ничего не помню. Очнулся уже здесь, в этой палате. Господин доктор сказал, ничего страшного, скоро я опять буду на ногах. Скажите, пожалуйста, что случилось с Агнеш Сабо? И почему я очутился здесь?

— Агнеш Сабо убита. В тот момент, когда вы позвонили у ее дверей, она уже была мертва.

— Какой ужас… За что?

— Этого мы пока не знаем.

— Но кто это сделал?

— По-видимому, тот же человек, который ударил и вас.

— Бедняга Агнеш. Она была такая приветливая, добрая, старалась всем помочь. Не знаю, говорила ли вам жена, что она спасла от фашистов одного врача?

— Да, ваша жена рассказала нам обо всем. Глаза привратника были полны слез. Я постарался, как мог, успокоить удрученного старика.

— И последнее, дядюшка Татар. Вы знали людей, которые приходили к Агнеш?

— К ней мало кто приходил. Иногда, очень редко бывали ее товарищи по работе. Однажды я приносил им из лавочки два литра вина. Моя жена еще испекла для нее торт и печенье. У Агнеш были гости, праздновали ее день рождения.

— Вы могли бы описать наружность мужчины, который впустил вас в квартиру Агнеш Сабо?

— Разумеется. Высокий, стройный, на вид лет тридцати — тридцати пяти. Пиджака на нем не было. Синий галстук, темная сорочка. Узкое лицо, волосы черные, густые, зачесаны назад…

Кроме этого, весьма поверхностного, описания личности неизвестного преступника, никаких других данных собрать не удалось. Никто из соседей и жильцов дома его не видел. Хирург, производивший вскрытие, сообщил, что смерть девушки наступила приблизительно за два часа до того, как привратник поднялся к ней с письмом.

— Причина смерти?

— Асфиксия. Преступник задушил ее голыми руками, обхватив сзади. Очень сильный человек, по-видимому. На теле убитой обнаружены ссадины в разных местах. Очевидно, девушка сопротивлялась, боролась за свою жизнь.

Мы еще раз самым тщательным образом осмотрели квартиру убитой, затратив на это полный день. Бордаш собрал в кучу все найденные письма, их оказалось немало. На одном из них отчетливо стояла подпись «Геза». Ни даты, ни обратного адреса. Письмо с такой подписью было единственным, но оно заинтересовало меня сразу, поскольку свидетельствовало о некоторой интимности. Один из абзацев этого нежного послания звучал так:

«Ты знаешь, что я давно уже люблю тебя, только тебя одну, и, если ты поможешь мне в том, о чем я тебя просил, мы оба будем счастливы и станем мужем и женой».

Кто он такой, этот Геза? Этого мы не знали. Во всяком случае, пока. На наши вопросы обитатели дома лишь недоуменно пожимали плечами. Мы заперли квартиру на ключ, опечатали и вернулись в управление. Там меня ожидал наш техник-криминалист Теглаш, выезжавший в квартиру Агнеш вместе с нами в первый раз.

— Я нашел один отпечаток пальца, вполне пригодный для идентификации. Но на учете в нашей дактилотеке он не состоит.

Позвонив на завод, где работала Агнеш, я попросил позвать капитана Козму, который находился там с раннего утра.

— Поинтересуйся, нет ли на заводе человека по имени Геза, который ухаживал бы за Агнеш или, по крайней мере, пытался это делать.

— Хорошо. Кстати, доктор Гейер, здешний заводской врач, тот самый, которого Агнеш спасала от гестаповцев в конце войны, к десяти часам придет к вам на прием. Характеризуют его со всех сторон только положительно.

Едва я положил трубку, как по служебному телефону сообщили, что доктор Гейер уже прибыл и находится в бюро пропусков.

— Попросите его подождать несколько минут, — я спущусь за ним сам, — ответил я дежурному. Необходимо было срочно переговорить с подполковником Чепаи, одним из руководителей контрразведки.

Чепаи добродушно пробасил в трубку:

— Алло, Карой! Я вижу, дела у вас идут на поправку. Из чего заключаю? Из того, что в последнее время ваша милость нас совсем забыла.

— Как раз напротив, — ответил я. — Вот и сейчас я звоню потому, что нуждаюсь в помощи. Думаю, случай представляет интерес и для твоей епархии. — Я кратко изложил существо дела, а также свои соображения по поводу весьма подозрительного Гезы. В самом деле, если мы не ошиблись и убийство совершено по политическим мотивам, то не исключена возможность, что по описанию внешности и имени, под которым фигурировал неизвестный, мы вышли на одного из «пациентов» Чепаи. Конечно, это только догадка, пока ничем не подтвержденная, одна ниточка из множества других. Но чем черт не шутит…

Чепаи обещал распорядиться и позвонить о результатах проверки.

Закончив разговор, я спустился вниз и проводил к себе в кабинет доктора Гейера.

— Прошу садиться, уважаемый доктор, — сказал я заводскому врачу. Высокий, сгорбленный, он выглядел значительно старше своих лет. — Вы не догадываетесь, зачем мы пригласили вас к нам?

— Не имею ни малейшего представления. Какие дела могут быть у меня с уголовным розыском?

— Нам необходимо собрать некоторые сведения. И вы можете сообщить нам много полезного. Поэтому прошу вас, расскажите о вашей жизни с тех пор, как вы стали врачом на электроламповом заводе. В особенности о том, когда и как вы спаслись от фашистского гетто.

— На заводе я начал работать более тринадцати лет назад. Поначалу по совместительству, только два часа в день, но с начала войны окончательно перешел в штат и с тех пор являюсь главным врачом предприятия. Кроме того периода, когда мне пришлось скрываться. Женат, двое детей, младшей дочери четырнадцать лет.

— Где вы скрывались, когда к власти пришли нилашисты?

— О, господин майор, это целая история. — Врач вздохнул и прикрыл глаза, вспоминая. — Работая на заводе, я познакомился с многими рабочими. Они хорошо ко мне относились, делились своими заботами и невзгодами. Должен сказать, что подавляющее большинство заводских не изменили своей симпатии ко мне и потом, когда вступили в силу антиеврейские законы и начался террор. Мне удалось переправить семью в Швецию заблаговременно, до начала всего этого ужаса, а сам я остался здесь, в Будапеште, и ходил на завод, пока было можно.

— Почему вы не уехали вместе с семьей?

— Это было невозможно по материальным причинам. А потом, позже, мне не дали бы визу. Кроме того, я не переставал на что-то надеяться… Быть может, на то, что Хорти не допустит оккупации страны немцами, а потом на то, что для меня, как для врача, работающего на военном предприятии, будет сделано исключение… Но все вышло иначе. Когда вышел приказ всем евреям переселиться в гетто, некоторые рабочие говорили мне: ничего не бойтесь, док, если надо, будет, мы вас спрячем. Но я все оттягивал этот момент, сам не знаю почему… Однажды вечером, придя, домой, я получил повестку — немедленно переселиться в гетто. Я растерялся от неожиданности и не знал, как поступить. К кому обратиться за помощью? Я не помнил даже адресов своих доброжелателей. Упаковав самые необходимые вещи в два чемодана, я вызвал такси. Привратник у подъезда спросил: «Куда это вы собрались, господин доктор?» Не поняв, жалеет ли он меня или насмехается, я ответил: «В Берлин». Затем содрал с лацкана шестиконечную звезду и сунул ее в карман. Доехав до Восточного вокзала, я расплатился с шофером, сдал один чемодан в камеру хранения, второй взял в руку и двинулся в сторону Фиумского шоссе, не отдавая себе отчета, куда я иду и зачем. Быть может, живым хоронить себя на еврейском кладбище, не помню. Дойдя до какого-то сквера, я присел на скамейку, вынул сигареты, закурил. И вдруг почувствовал себя счастливейшим из смертных, который ничего не боится и всем доволен. Хотя бы на час-другой, но я словно вырвался из тисков ненавистного режима. Вынув записную книжку, я вдруг вспомнил: ведь адреса тех больных, кого я посещал на дому, я записывал на особом листочке! Их оказалось много, более ста. Среди других я увидел запись: Агнеш Сабо, улица Барошш, двадцать шесть. Эту приветливую, милую девушку я хорошо знал, бывал у них дома два или три раза по поводу болезни тетушки. Не раздумывая больше, я сел на первый номер трамвая и доехал до площади Орци.. Погода была прекрасная, теплая, солнце только что скрылось за холмами Буды. Я медленно брел по улице к дому, где жила Агнеш. Подойдя, остановился в раздумье: подниматься мне или нет? Решил, попробую. Иного выбора у меня все равно уже не было, наступил комендантский час. На лестнице не было света, никто не встретился мне по дороге. Я позвонил. Дверь открыла тетушка Концне и тотчас меня узнала.

— Здравствуйте, господин доктор, — сказала она.

— Агнеш дома? — спросил я, ответив на приветствие.

В этот момент вышла Агнеш. Мой визит был для девушки неожиданностью, но она сразу догадалась о его причине. Пригласив меня в комнату, мне предложили сесть.

— Вы никого не ждете? — спросил я.

— Нет, никого. Почему вы об этом спрашиваете?

— Мне не хотелось бы причинять вам неприятности.

— Пусть это вас не тревожит, — ласково сказала Агнеш. — К нам никто не ходит.

Немного успокоившись, я рассказал о причинах моего прихода. Поняв, о чем идет речь, Агнеш без колебаний приняла решение.

— Вы останетесь у нас. Пока здесь, в квартире, а потом посмотрим, что делать дальше.

Вдова Концне не вмешивалась в наш разговор, но по ее лицу я видел, что она одобряет решение племянницы. Так я остался у них. Жизнь шла своим путем, но для меня она остановилась, я даже носа на улицу высунуть не мог. Мне устроили постель, заботились, как о малом ребенке. Тетушка Концне по утрам выходила за покупками, потом готовила, убирала помещение. Постепенно мы привыкли друг к другу. Обе женщины оказались очень милыми, всегда приветливыми, спокойными. Уходя из дому, я забрал с собой те немногие ценности, какие у нас были, и много раз предлагал Агнеш их продать, а на вырученные деньги купить продуктов. Но девушка всякий раз вежливо отклоняла мои просьбы: «Поберегите, господин доктор, они еще могут вам пригодиться».

— Взяв у меня квитанцию, Агнеш выкупила на вокзале и привезла домой мой второй чемодан. Через два или три дня она прибежала после работы с тревожной вестью: меня разыскивает полиция. Два агента побывали в дирекции, заявив, что я скрылся и объявлен розыск.

Трудно даже рассказать, товарищ майор, насколько эта простая девушка была смела и самоотверженна в те дни. Я никогда не забуду того, что она ради меня сделала. Агнеш спасла мне жизнь, а свою ежечасно подвергала опасности. Ведь нилашисты непременно расстреляли бы и ее, и тетушку Концне — таков был приказ Салаши.

— Не обижайтесь, доктор, если я задам вам еще один вопрос. Между вами и Агнеш не было близких отношений?

— Упаси бог! Даже мысли такой у меня не возникало. Я относился к ней, как к родной дочери.

— А не было ли у нее кого-нибудь еще? Жениха, ухажера, например?

— Нет, у нее не было никого. Однажды, правда, еще в то время, когда я работал на заводе, она пришла ко мне за советом. Рассказала, что один молодой человек в нее влюбился и сделал ей предложение выйти за него замуж. Но она не может решиться, тем более в такие тревожные времена. «Если так, пусть он подождет, — сказал я. — Вы еще так молоды, что вполне можете повременить». Я видел, что мой совет обрадовал Агнеш, она поблагодарила меня и ушла.

— А как звали этого молодого человека, вы не помните?

— Не знаю. Впрочем, я об этом не спрашивал, а сама Агнеш имени не называла. Нужно ли рассказывать, что было дальше?

— О том, как Агнеш перевела вас для большей надежности на чердак, где вы и дождались прихода советских воинов-освободителей?

— Да, об этом.

— Благодарю, доктор, нам это известно из других источников. А что стало с вашей семьей?

— О, через два или три месяца они вернулись из Швеции домой. Ведь советское командование помогло мне вернуть квартиру и все вещи, которые не успели растащить нилашисты. Два месяца я пролежал в военном госпитале, меня поставили на ноги и вновь направили на завод. А когда я увидел свою жену и детей на перроне Восточного вокзала, думаю, во всем Будапеште не было семьи счастливее, чем наша!

— Скажите, дорогой доктор, не было ли у Агнеш каких-нибудь ценностей, украшений или чего-нибудь в этом роде?

— Почему вы говорите — «не было»? Их что, украли?

— Нет, речь не об этом. Нам нужно знать, какие именно драгоценности вы у нее видели?

— Насколько помню, у нее были красивые серьги, два колечка, золотые часики. После смерти тетушки Концне остались два перстня с камешками и, кажется, массивный витой браслет. Да, вот еще… После того, как моя семья вернулась и все устроилось, мы пригласили Агнеш к нам на праздничный ужин. Жена подарила ей в память о пережитом красивую золотую цепь старинной работы. Вы бы видели, как Агнеш отказывалась ее принять! Мы с трудом ее уговорили.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Агнеш?

— Позавчера.

— А вчера?

— Нет, мы не встречались. На этой неделе она в утренней смене, работает до двух, а я прихожу к трем. Но почему вы спрашиваете? Ради бога, уж не случилось ли с ней какой беды?

— К сожалению, случилось.

— Что такое? Где она? — Доктор Гейер побледнел, губы у него дрожали, как в приступе лихорадки. — Говорите же, умоляю вас…

— Агнеш умерла. Ее убили.

— Убили? Агнеш? Нет, этого не может быть! — Он закрыл глаза руками, по щекам покатились крупные слезы. Доктор вытащил из кармана платок и отвернулся, вытирая лицо, как будто нужно было стыдиться этих слез.

Я постарался успокоить его, как мог.

— Кто мог это сделать? Кто? За что?

— Пока ничего не могу вам сказать. Не знаю.

— Где это произошло?

— В ее собственной квартире. Агнеш задушили, квартиру ограбили, все перевернули вверх дном. Вы никогда не слышали о мужчине по имени Геза?

— Геза? — Гейер задумался. — Нет, не слышал. О каком-то молодом человеке, кажется, я уже упоминал.

— Да, да, вы говорили, — поспешил я с ответом. — Кто бы мог рассказать нам о нем больше, чем вы, как вы думаете?

— Может быть, кто-нибудь из ее коллег по работе. На заводе у Агнеш было много друзей… Но близкого человека, такого, как вы говорите… Нет, не знаю. Таких у нее не было.

После ухода доктора Гейер а я решил объявить розыск неизвестного преступника. Оснований для этого было не слишком много, но с формальной стороны достаточно: описание его внешности, хотя и приблизительное, мы получили от дядюшки Татара, а перечень похищенных драгоценностей удалось составить с помощью доктора Гейера. На формуляре я сделал пометку: «пограничным КПП — с особым вниманием».

Меня отвлек телефонный звонок. Звонил подполковник Чепаи.

— Так вот, Карой, по твоей просьбе мы тут оглянулась окрест себя, как говаривали в старину. Нашлись у нас «клиенты» по имени Геза, и не один. Только не все они подходят под твою мерку. Правда, одного из этих голубчиков вроде можно было бы принять в расчет, но в настоящее время он не очень просматривается… Хотя, если постараться. Ты понял, о чем речь?

— Да, конечно.

— Это высокий, стройный мужчина, лет тридцати пяти, темный шатен, почти брюнет. Он замешан в нескольких темных делишках, которые относятся к нашей компетенции. Однако увертлив, как уж, схватить его за хвост покуда не удавалось. По нашим сведениям, в настоящее время этот Геза находится за кордоном.

Некоторое время спустя Чепаи существенно пополнил первоначальный портрет «нашего Гезы», которого стоило, по его мнению, принять в расчет. Геза Кантор родился в 1894 году, жил в Чехословакии, известен своей приверженностью к нацистам, во время войны проживал в Лошонце, в начале сорок пятого вместе со всей семьей бежал на запад. Один из его сыновей, тоже Геза, в настоящее время имеет тридцать два года от роду, живет отдельно от семьи. И отец, и сын ненавидят народный строй, лично участвовали в совершении нескольких политических преступлений.

«Похоже. Но не тот Геза», — подумал я. — «Агнеш родилась и выросла в Бестерцебанье, причем здесь Лошонц, это на другом конце страны?»

К пяти часам возвратились мои верные помощники. Козма, трудившийся на заводе, обнаружил интересный факт.

— Мне удалось установить, что некий Геза Кюрти, техник-приборист, тридцати одного года, состоял в близкой дружбе с Агнеш Сабо. Они работали рядом, в одном цеху, их часто видели оживленно о чем-то беседующими. По некоторым другим данным, интимных отношений между ними не было. Во всяком случае, этот молодой человек был одним из тех, кто ремонтировал квартиру Агнеш, пока она лечилась в санатории.

— Ты с ним встречался?

— Нет.

— Почему?

— Сегодня он уехал в Вену туристом вместе с одной знакомой ему супружеской парой. Через пять дней они вернутся домой.

— Ну да, если вернутся, — добавил я.

Факт был интересный, но малоприятный. Козма продолжал:

— Согласно полученной инструкции, прибыв на завод, я никому не сказал о случившемся. Однако директор сразу заподозрил, что дело тут неладное, — Агнеш Сабо не вышла на работу, никого не предупредив. Такого с ней не случалось. Пришлось сказать — директор все равно послал бы кого-нибудь к ней на дом. Больше того, обдумав ситуацию, я попросил его обратиться к работникам завода по местной радиосети. Сказать, что одна из лучших работниц, активистка Агнеш Сабо, зверски убита неизвестным злоумышленником, что уголовный розыск ищет преступника и просит всех, кто, может быть, знает что-то по этому делу, сообщить представителю милиции, который находится сейчас в помещении дирекции.

— Ну, и что? Был результат?

— Приходили многие. Но только одна женщина сообщила нечто любопытное. Анни Вадаш, одна из подруг покойной. В августе месяце она случайно встретила Агнеш в городском парке. В сопровождении стройного, симпатичного на вид молодого человека лет тридцати она прошла и села за столик на террасе кафе. Увидев Анни, она подозвала ее, пригласила за столик и представила ей своего спутника. «Они заказали мороженое и угостили меня тоже». — Капитан Козма записал рассказ Анни слово в слово. — «Я выбрала лимонное. Молодого человека звали Геза, фамилии не помню. Он назвал какую-то, но я не обратила внимания. Стояла жара, Геза был без пиджака, в белой тенниске. Мне не хотелось смущать их своим присутствием, я быстро доела свою порцию и распрощалась. Геза подал мне руку. Как сейчас вижу: на правой руке, чуть повыше кисти, у него была татуировка в виде монограммы, две буквы «К. Г.», а под ними цифра — «1915». Я не удержалась и спросила, откуда у него это? Он ответил: «Так, глупость! Память о службе в армии». На другой день я спросила у Агнеш, кто он такой, этот симпатичный шатен? Она замялась, а потом ответила: «Просто старый знакомый», и переменила разговор.

Я встал и прошелся по кабинету. Новость действительно была интересной.

— Анни Вадаш клянется, что узнает этого Гезу из тысячи мужчин хотя бы по голосу — резкий, грубый тембр, сильно отличается от других. У меня все, товарищ майор.

— Что ты сказал Анни?

— Я спросил ее, что она будет делать, если случайно встретит этого Гезу на улице. Она ответила: «Войду в ближайшую телефонную будку и позвоню вам».

— Смышленая девица, молодец.

Да, новость представляла несомненный интерес. Год рождения «нового» Гезы совпадал с описанием внешности преступника, полученным от привратника. И хотя Геза Кюрти, отправившийся туристом в Вену, тоже родился в 1915 году, я позвонил Чепаи и сообщил ему обо всем, что рассказала Анни Вадаш.

Наконец все сотрудники группы собрались в моем кабинете. Можно было приступить к поиску похищенных драгоценностей. Чем больше сотрудников занимается этим одновременно, тем лучше, особенно в Будапеште, где в те годы было еще полным-полно частных ювелирных лавочек. Но не только ювелиры скупали золотые вещички — в ночных барах французское шампанское тоже подавали за желтый металл. Шел сорок восьмой год…

На другой день Козма встретил меня необычайно взволнованный.

— Один из официантов в баре «Янчи Риго» по имени Анти купил вчера несколько золотых вещей.

— Что ж, значит, сегодня мы идем развлекаться.

К восьми часам вечера все столики в ночном баре оказались занятыми. Лишь благодаря некоторой протекции нам удалось занять два места в углу.

Официанты трудились в поте лица. Я с интересом их разглядывал, пытаясь отгадать, который же из них тот самый Анти?

— Анти! — окликнул я наугад молодого брюнета, хлопотавшего у соседнего столика.

Официант обернулся, приблизился на три шага и, улыбаясь, сказал:

— К вашим услугам, господин инспектор.

— Вы меня знаете? — Признаться, я был удивлен.

— Разумеется.

— Тем лучше. Принесите два кофе.

— Два кофе.

Через минуту перед нами стояли маленькие чашечки с ароматным напитком. Анти уже пятился, чтобы уйти.

— Погодите минутку.

— Слушаю, господин инспектор?

— Я ведь не случайно окликнул вас. На то есть причина.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось.

— Беда?

— Зависит от вас.

— От меня? — Глаза официанта стали круглыми.

— Только от вас.

Анти глядел на меня с недоумением и тревогой. В актеры он явно не годился.

— Я хочу, чтобы вы показали мне те безделушки, которые купили вчера.

Лицо официанта стало белым, как его манишка. Право, я ожидал от него большей выдержки, кое-какой опыт у него, несомненно, был. «Привлекался за скупку краденого», — вспомнил я скупую характеристику, данную Козмой.

— Извините, но я…

— Извиняться не будем. Надеюсь, у вас достаточно ума, чтобы говорить правду. Если нет, то видите вон тех двух приятелей у стойки? Они только и ждут, чтобы познакомиться с вами. Итак?

— Видите ли… Я, собственно, их не купил… Дело в том, что их мне оставил в залог один молодой человек. Вчера он был здесь с дамой, они выпили много шампанского, и у кавалера не хватило денег.

— Где сейчас эти вещички?

— Дома, в шкафу.

— Хорошо, едем. Посмотрим там.

Я не собирался давать Анти времени на раздумье. Мы сели в такси и несколько минут спустя остановились у подъезда одного из домов на улице Фэ.

Официант открыл дверь своим ключом. В квартире звучало радио, передавали музыку для танцев. На пороге появилась супруга Анти в элегантном халатике.

— Что случилось, малыш, почему ты не на работе? — встревоженно проворковала она.

— Ничего особенного. Я ненадолго. Оставь нас наедине с этим господином.

Женщина вышла.

Анти подошел к стенному шкафу и долго возился с ключом, видимо, для того, чтобы убедить меня в том, что они хранят все свое достояние в одном месте.

— Все драгоценности моей жены тоже здесь, — сказал он, наконец, справившись с замком.

— Меня интересуют только те, которые попали сюда вчера.

Объемистая шкатулка была почти полна. Официант дрожащими руками выкладывал передо мной на стол одну вещь за другой. Первым оказался массивный золотой браслет. Я наблюдал за лицом хозяина квартиры. На лбу Анти выступили бисеринки пота.

— Не стесняйтесь, выкладывайте все.

На столе появилась толстая витая цепь старинной работы. «Вероятно, это та самая, которую подарила Агнеш жена доктора Гейера», — подумал я. «Во всяком случае, по описанию очень»похожа». Анти положил рядом с цепочкой еще какой-то перстенек с голубым камнем.

— Вот эти три вещи я получил в залог: цепочку, браслет и перстень с бирюзой, — прерывающимся голосом промолвил официант.

— Больше ничего?

— Ничего. Остальное принадлежит моей жене.

— От кого вы получили эти три вещи? Предлагаю говорить только правду. Из-за этих безделушек убили человека. Это вам понятно?

— Да, конечно.

— Итак, кто вам их оставил?

— Этого человека я не знаю, прежде никогда не видел. Он пришел вдвоем с дамой. После ужина они много пили, сидели у нас почти до закрытия. Когда я подал счет, мужчина вынул из кармана эти вещички и сказал: «Возьмите, пожалуйста, вот это. Завтра я зайду за ними и оплачу весь счет. В обиде не останетесь».

— Как он выглядел?

— Высокого роста, темный шатен, хорошо одет. На вид ему можно дать лет тридцать пять, не больше.

— Девица, которая была с ним, вам знакома?

— Нет, ее я тоже никогда не видел. Видимо, они посещают другой бар. Мне послышалось, дама называла своего спутника Геза. Разговаривали на «ты».

— Все, что вы сказали, правда?

— Клянусь, как перед богом! Можете мне верить, господин инспектор…

Я понимал, что Анти лжет, твердя о каком-то залоге, Ясно, он купил золото за наличные деньги. Но сейчас дело было не в этом. Сложив все три вещицы в карман, я поспешил в управление. Официанту я позволил вернуться в бар, предупредив о молчании.

— Никому ни слова. Если проболтаетесь, пеняйте на себя.

— Официанты не болтливы, господин инспектор. Профессия.

— Ладно. Если появится вчерашний шатен, вот телефон.

Один из наших людей, разумеется, уже сидел в «Янчи Риго» для неотступного наблюдения за ловким официантом. Спустя полчаса к нему присоединилась Эржи, сотрудница смежного отдела. За это время я успел добраться до квартиры доктора Гейера и показал ему золотые вещицы, изъятые мной у Анти. Гейер тотчас их опознал, и в первую очередь свой подарок Агнеш, старинную золотую цепь.

Оперативный аппарат милиции по всей стране пришел в движение. В особенности бдительно наблюдали за гражданами, выезжающими за границу, контрольные посты на всех пограничных пунктах и переправах. У нас были все основания полагать, что преступник попытается перейти границу.

Под вечер следующего дня пограничники вытащили из-под вагона скорого поезда Будапешт — Вена неизвестного субъекта. Внешность и возраст поездного «зайца» почти совпадали с признаками «нашего» Гезы, но, увы, после проверки выяснилось, что это не он.

Через пару дней приехали на похороны родители Агнеш. Старушка-мать тяжело переживала горе, обрушившееся на нее столь неожиданно. Наши расспросы о жизни Агнеш в Бестерцебанье под родительским кровом, о ее школьных годах не дали ничего. Старики даже не знали, был ли у их дочери знакомый молодой человек по имени Геза.

Тело Агнеш предали земле, родители уехали, собрав на память о дочери кое-какие оставшиеся в квартире вещички — в Будапеште у них никого больше не было.

День шел за днем, не принося новостей.

Впрочем, новости были: техник-приборист Геза Кюрти и Денеш Мольнар, его коллега с электролампового, в Будапешт не вернулись. Сбежав от группы туристов, они остались в Вене.

Мы нашли на заводе документ, написанный Гезой Кюрти от руки, и поручили эксперту сличить его с письмом, найденным в квартире убитой.

Эксперт, изучив почерки, дал заключение — письма написаны разными людьми. Это до некоторой степени успокоило меня в том смысле, что Кюрти не тот человек, который нам нужен. И все-таки я дорого дал бы за то, чтобы с ним побеседовать. К сожалению, такая возможность теперь исключалась.

Второй Геза, попавший в поле нашего зрения, бесследно исчез. Никто нигде его не встречал. Никуда ни за чем он не обращался. В приграничной полосе тоже не было обнаружено ни одного человека, сходного с разыскиваемым хотя бы по внешности и возрасту.

Спустя неделю после похорон я получил заказное письмо из Бестерцебанье. Мать Агнеш писала мне о том, что, перебирая школьные тетради покойной дочери, она нашла две открытки, подписанные именем Геза. Обе открытки были приложены к письму.

В первой из них некий Геза поздравлял Агнеш по случаю успешного окончания гимназии. Во второй посылал привет из Словакии. Открытка с видом Братиславы была опущена там же, двумя неделями позже.

Эксперт по почеркам вновь засел за работу и, сравнив обе открытки с уже упоминавшимся выше письмом, без всяких колебаний заявил, что все три послания написаны одним и тем же лицом. Это обстоятельство откровенно меня обрадовало, я тут же позвонил Чепаи.

— Что же, по-видимому, мы идем по правильному пути, и «наш» Геза Кантор вполне может оказаться тем мерзавцем, которого ищете вы. К сожалению, по всем признакам ему удалось на этот раз ускользнуть. Но не печалься, он еще появится, — сказал Чепаи.

— И уж тогда, надо думать, не ускользнет! — Очевидно, я сказал это с излишней уверенностью, потому что Чепаи коротко рассмеялся и положил трубку.

Уверенность в том, что мы поймаем убийцу, меня не покидала. В каждом задержанном преступнике я прежде всего искал его. Но пока безуспешно. След убийцы словно оборвался, очевидно, ему все-таки удалось выбраться за кордон, и теперь он фланировал где-то по заграничным тротуарам.

Первое время я частенько звонил Чепаи и справлялся, не мелькнул ли где-нибудь «их» Геза Кантор, который по всем статьям мог оказаться и «моим». Но ответ звучал всякий раз одинаково: «Пока нет. Наберись терпенья».

Шли недели, месяцы, потом годы. Дело об убийстве Агнеш Сабо с полным правом можно было отправить на полку нераскрытых преступлений с надписью: «Превращено за давностью лет». Но сам не знаю почему, я воздерживался от этого. Не поднималась рука. Настолько несправедливой, настолько нелепой представлялась мне наша беспомощность в том, чтобы отыскать, взять за горло, защелкнуть стальные наручники на запястьях подлого убийцы, поднявшего руку на эту чудесную, такую чистую и добрую к людям девушку-коммунистку, что я часто, придя на работу, выдвигал нижний ящик стола, где лежала заветная папка, смотрел на нее и задвигал обратно, В те годы мы вылавливали много бандитов, ускользнувших от «прочесывания» в первые послевоенные годы и теперь, после того как жизнь в стране наладилась, выползавших из своих тайных убежищ. Неужели не попадется? Быть этого не может!

В один прекрасный день я все-таки положил папку с делом Агнеш Сабо перед собой на стол и красными чернилами пометил: «Расследование продолжается».

В 1954 году, после почти шестилетнего отсутствия Геза Кюрти и Денеш Мольнар вернулись в Венгрию. Закон, принятый венгерским парламентом, разрешил это сделать всем венграм, не запятнавшим себя ничем, кроме необдуманного решения покинуть родину. Как видно, не оправдались их радужные надежды разбогатеть на западных хлебах. Хлеба эти оказались горькими, а тоска по родной земле и семьи, оставшиеся в Будапеште, звали домой.

Геза Кюрти был поражен, узнав об убийстве Агнеш Сабо.

— Мы были хорошими друзьями, — сказал он мне в нашей беседе, состоявшейся по моей инициативе. — Она была замечательная девушка, умная, добрая.

— А вы знаете, что некоторое время мы подозревали в убийстве вас?

— Меня? — Кюрти совсем растерялся.

— Да, вас. Но потом это подозрение отпало. Вы работаете на прежнем месте?

— Да, меня приняли, все восстановили.

Мое начальство знало о том, что я не закрыл дело Агнеш Сабо. Генерал время от времени интересовался, какие новости. Я отвечал, что по линии подполковника Чепаи и у пограничников наблюдение продолжается, мы тоже не сидим сложа руки.

— А не думаешь ли ты, что это безнадежно? Ведь прошло уже так много времени, — сказал генерал однажды.

— Не думаю, товарищ генерал. Время работает на нас. Человек, который способен совершить столь бесчеловечное убийство, клюнет на любую приманку, лишь бы получить кругленькую сумму, не прилагая труда. А потому рано или поздно он невольно станет на такую почву, где легко оступиться. Поскользнется, а мы тут как тут.

— Будем надеяться, что ты окажешься прав.

На этом мы и расстались.

Время шло. Зарубцовывались раны, нанесенные стране контрреволюционным мятежом 1956 года. Положение стабилизировалось, вновь оживились внешние связи. С каждым годом все больше венгерских граждан выезжало за рубеж, огромное число иностранцев посещало нашу страну. Среди них, разумеется, попадались и такие, которые приезжали к нам далеко не из дружеских побуждений. Если такие «гости» нарушали законы нашей страны, их визит, естественно, заканчивался за тюремной решеткой. Даже в наши дни встречаются еще, правда, очень редко, такие элементы, главным образом, агенты иностранных вражеских центров, которые пытаются повернуть людей против народной власти, вызвать у них недовольство, побудить к подрывным действиям. И хотя с каждым годом они находят все меньше и меньше желающих, вражеские разведки не прекращают своих неблаговидных попыток. Как видно, наши недруги по ту сторону границы никак не могут примириться с тем, что жизнь в нашей стране протекает спокойно и нормально.

Однажды вечером я явился к ужину вовремя. Моя жена, удивленная таким событием, не преминула заметить:

— Запишу на календаре.

Ужин оказался превосходным, чувствовал я себя отлично. Расположившись в кресле, я включил радио. Передавали мою любимую музыку, и я, кажется, задремал, потому что резкий телефонный звонок заставил меня вздрогнуть.

— В городе Сент-Эндре, в летнем домике на берегу Дуная, совершено покушение на убийство. Стреляли из пистолета. — Голос офицера дежурной части звучал бесстрастно, как всегда.

— Потерпевший умер?

— Нет, жив. Во всяком случае, по первичной информации.

Покачиваясь на заднем сиденье оперативной «Волги», я мысленно повторял мелодию Бартока. О чем думали мои коллеги, сказать затрудняюсь. Состав группы был обычный, на место происшествия мы прибыли через час сорок минут. За это время потерпевшего успели отвезти в больницу и сделать ему операцию.

Я прочитал докладную участкового инспектора. Преступление обнаружил Петер Кёхальми, сосед по даче. Уже в сумерки он решил проведать Денеша Мольнара, занимавшего третий участок по той же стороне улицы. Подойдя к калитке, он увидел, что Мольнар дома. Просунув руку, он собирался отодвинуть засов, как в этот момент услышал громкий крик, а затем звук выстрела. От волнения он не смог отодвинуть задвижку, перелез через забор и побежал к даче. Едва он сделал несколько шагов, как от заднего крыльца по направлению к кустам, выходившим к реке, метнулась темная фигура мужчины. Неизвестный пробежал с десяток метров вдоль живой изгороди, затем нырнул в кусты и скрылся.

Кёхальми обошел домик. Дверь заднего крыльца была распахнута настежь. Мольнар лежал ничком в трех шагах от двери головою к ней. Кёхальми выбежал на дорогу и остановил первую попавшуюся машину. На его крики подоспел милицейский патруль. Раненого Мольнара положили в машину и отвезли в больницу. Он дышал, но был без сознания.

Оценив ситуацию, я распорядился начинать осмотр, а сам помчался вслед за Мольнаром. Козма и Бордаш должны были подъехать с минуты на минуту.

В регистратуре приемного покоя мое подозрение подтвердилось: потерпевшим оказался тот самый Денеш Мольнар, который вместе с Гезой Кюрти остался в Вене на другой день после убийства Агнеш Сабо и возвратился на родину через шесть лет. С того дня прошло, я твердо это помнил, еще четыре года.

Потерпевший был вне опасности, но из-за слабости к нему пока не допускали. Из кабинета дежурного врача я дозвонился подполковнику Чепаи и проинформировал его о случившемся.

Чепаи приехал через несколько минут. Мы обменялись несколькими фразами и приняли решение: как только врачи позволят, перевести Мольнара в закрытую больницу.

Это удалось сделать в ту же ночь. Условились мы и еще об одном: в утренних газетах должно было появиться сообщение о покушении на Мольнара, заканчивающееся следующей фразой: «Раненный в голову, потерпевший умер, не приходя в сознание, по дороге в больницу».

Чепаи рассуждал просто:

— Затаившийся преступник, конечно, будет следить за печатью. Если он узнает, что замысел его удался и Мольнар уже не может его выдать, это его успокоит. Не исключено, что он начнет готовиться к следующей «акции», выползет из своего убежища, чем обнаружит себя и облегчит дело нам.

Капитан Козма доложил, что неподалеку от живой изгороди удалось зафиксировать четкие следы ног. Нашел он и стреляную гильзу, которая, по заключению эксперта, принадлежала патрону от бельгийского пистолета новейшего образца.

— Этого следовало ожидать, — сказал Чепаи.

— Почему?

— На днях в Будапешт прибыла большая группа западных туристов. Немцы, шведы, англичане, некоторые с семьями, некоторые в одиночку, на своих автомобилях. Все они путешествуют по классу люкс, живут в отеле на острове Маргит. По некоторым данным, весьма возможно, что среди них находятся и такие, кого мы называем «лжетуристами». Я рад, что ты занимаешься этим делом. Думаю, нам потребуется твоя помощь, и не один раз.

— Возражений не имею, — ответил я. — А сейчас мне хотелось бы допросить Мольнара, и как можно скорее. Он-то наверняка знает, кто в него стрелял. Может статься, они даже беседовали между собой.

— Врач сказал, что это возможно не раньше чем через два-три часа, — возразил Чепаи.

— Ну, что же, за это время мы успеем нанести визит супруге Мольнара. Согласен?

Жена Мольнара, разумеется, еще не знала о покушении на ее мужа. Пришлось нам сообщить ей эту печальную весть.

— Успокойтесь, сударыня, — сказал я рыдающей женщине. — Ваш муж вне опасности и скоро поправится. Скажите нам лучше, когда он поехал к себе на дачу?

— Сегодня утром.

— А почему вы не составили ему компанию?

— Муж собирался привести в порядок сад и живую изгородь, а это он делает всегда сам. Я должна была приехать к нему только завтра вечером.

— Ваш супруг не упоминал о том, что ожидает посетителя?

— Нет, об этом речи не было.

В разговор вступил Чепаи:

— Мы попросили бы вас, сударыня, нам помочь.

— Я готова. Что мне нужно делать?

— Сказать неправду. Иными словами, солгать.

— Солгать? Кому, зачем?

— Всем. Начиная с этой минуты, кто бы ни интересовался судьбой вашего мужа, вы должны отвечать: «Мой муж умер. Тело на вскрытии в институте, О дне похорон будет объявлено позже».

— Я должна распространять слух об убийстве собственного мужа? Это невероятно! — Женщина опять ударилась в слезы.

— Надеюсь, вы не хотите того, чтобы его и на самом деле убили? — Чепаи говорил холодно и отчетливо.

— О чем вы говорите? Конечно, нет! — Рыдания не давали ей говорить.

— А между тем, если кое-кто узнает, что он остался в живых, этого не миновать. Он его прикончит.

— Но кто? Кто этот «он»? — выкрикнула Мольнарне.

— Не в этом сейчас главное, сударыня, — уточнил я. — Главное в том, чтобы ваш муж как можно скорее поправился и встал на ноги. Вы согласны с нами, не правда ли?

— Разумеется, только бы поправился. — Женщина сдерживала слезы.

— Завтра утром за вами заедут два моих сотрудника и проводят вас к мужу в больницу. А до тех пор успокойтесь и отдохните.

Мы откланялись. Выходя из подъезда, я заметил нашего сотрудника, наблюдавшего за квартирой Мольнара с улицы. Второй должен был находиться во дворе — квартира имела черный ход.

— Твои заботы? — усмехнувшись, спросил Чепаи.

— На всякий случай.

К больнице мы подъехали уже засветло. Дежурный хирург дал разрешение побеседовать с потерпевшим. Когда Мольнар услышал, что мы из милиции, по его лицу пробежала легкая тень.

— Расскажите нам, господин Мольнар, что, собственно, произошло с вами вчера вечером? — задал я ему первый вопрос.

— Не знаю, — ответил он слабым голосом. — Я приводил в порядок сад и цветник, а когда стемнело, перебрался в дом, занимался уборкой. Вдруг кто-то в меня выстрелил.

— Вы знаете того человека, который в вас стрелял? — спросил Чепаи.

— Нет, не знаю.

— Ваши соседи рассказали, что этот человек пришел задолго до того, как прозвучал выстрел.

— Я его не видел, — пробормотал Мольнар. — Возможно, он прятался где-нибудь в саду.

— Возможно, — отозвался Чепаи. — Все возможно. Невозможно только одно — то, что вы не разговаривали с этим человеком. Поймите, мы действуем в ваших же интересах. Поэтому нам важно знать обо всем, что предшествовало покушению. Все, что произошло между вами.

— Что говорить? — Мольнар прикрыл глаза.

— По возможности, правду.

Чепаи прервал затянувшуюся паузу. Говорил он спокойным, благожелательным тоном.

— Пусть вас не смущает, господин Мольнар, тот факт, что в течение нескольких лет вы с женой жили в Вене. Это мы знаем.

— Да, без малого шесть лет. Но мы все-таки вернулись, не так ли? — Мольнар поискал взглядом врача. — Господин доктор, нельзя ли чего-нибудь болеутоляющего? Очень болит рана. Да и вообще, чувствую я себя отвратительно.

Видя, что доктор смотрит на нас с укоризной, мы прекратили допрос. Посоветовавшись, мы решили продолжить разговор в присутствии жены.

Я вернулся в управление. Капитан Козма сидел у стола и что-то писал.

— Есть новости?

— Почти никаких. Если не считать того, что недалеко от дачи Мольнара есть небольшой кабачок, а возле этого заведения в тот день долго стоял красный автомобиль с иностранным номером. Чья эта машина, никто не знает. Говорил с официантами, с барменом — тоже ничего. В тот вечер иностранцев у них не было.

Не успел я осмыслить эту информацию, как появился запыхавшийся Бордаш.

— Занимались следом, товарищ майор. Собаку пускали от самого крыльца. Сначала она довела нас до кабачка, прошла дальше, потом повернула обратно. Вернувшись к дому, пошла к живой изгороди, потом свернула к забору и по тропинке до самого шоссе. Дальше ни с места, потеряла след.

— Говоришь, до кабачка? — воскликнул Козма. — Но ведь там стояла весь вечер красная машина. Если допустить, что преступник приехал на ней в Сент-Эндре, то, очевидно, на ней и уехал!

— Тогда почему собака довела нас до кромки шоссе? — возразил Бордаш.

— Иногда ошибаются и собаки. Где гарантия, что этого не случилось и на сей раз?

Бордаш задумался.

— Вы говорите, автомобиль красного цвета стоял возле кабачка?

— Весь вечер.

— В дежурной части я слышал разговор, будто какая-то красная машина, принадлежавшая иностранцу, разбилась сегодня недалеко от Комарома, на дороге к границе.

— И ты говоришь мне об этом только сейчас? Эх вы, пинкертоны! — ополчился я на Бордаша безо всякой на то причины.

Я помчался в дежурную часть.

Запись в журнале гласила:

«В двух километрах от пограничного города Комаром автомобиль марки «мерседес» красного цвета с западногерманским номером на большой скорости врезался в километровый столб, перевернулся и свалился в канаву. Один пассажир умер, второй находится в больнице. Оба венгерские граждане, проживают в Будапеште, в третьем районе. Имя пассажира, оставшегося в живых, Чико Иштван. Перелом обеих рук, ног и нескольких ребер, тяжелая травма головы. Состояние потерпевшего критическое. Автомобиль разбит вдребезги».

Вернувшись к себе, я послал Козму в картотеку.

— Срочно запроси, не стоят ли эти двое у нас на учете?

Набрав номер Чепаи, я сообщил ему об аварии и ее результате. Подполковник не дослушал до конца.

— Знаю. О том, что владельцы машины, супружеская пара из ФРГ, преспокойно спят сейчас в отеле на острове Маргит, тоже знаю.

— Превосходно! Но ты, вероятно, не знаешь того, что такую же машину, тоже красного цвета, видели вчера на стоянке в Сент-Эндре, недалеко от дачи Мольнара.

— В самом деле? — В голосе Чепаи прозвучала нотка заинтересованности. — Любопытно.

В это же время по другому телефону дежурный из проходной сообщил, что жена Мольнара прибыла и ожидает в приемной.

— Встретимся у Мольнара, в больнице, — закончил я разговор с Чепаи.

— Как условились, — сказал он и положил трубку.

Козма доложил, что в наших картотеках пассажир и водитель красного мерседеса не числятся, но в журнале дорожного контроля службы движения есть запись о том, что эти два приятеля однажды уже задерживались инспекцией в иностранной машине, причем на том же самом шоссе Будапешт — Комаром.

— Узнай, куда они направлялись в прошлый раз, — поручил я Бордашу. — А кроме того, когда и где они взяли автомобиль.

Офицер, который ездил за Мольнарне, положил передо мной на стол свежую газету. В ней сообщалось о смерти Мольнара.

События развивались. Наступило время, когда, как говорят некоторые, надо приложить максимум усилий.

Мольнарне тщетно пыталась скрыть свое беспокойство. Усадив ее за курительный столик, я попросил принести нам кофе.

— Сударыня, я очень хотел бы, чтобы наш разговор был откровенным. Надеюсь, вы искренне хотите нам помочь, а не ввести в заблуждение.

— Я скажу вам все, что мне известно.

— Скажите, почему ваш муж взял вчера на работе свободный день в счет отпуска? Ведь та работа, которую, как вы говорите, он собирался проделать на участке, была отнюдь не такой уж срочной. Он вполне мог бы подождать до субботы или воскресенья.

— Вы правы, но Денеш непременно хотел поехать на дачу вчера.

— Почему именно вчера? В чем причина?

— Этого я не знаю.

— Полно, сударыня. Мне кажется, вы просто не осмеливаетесь назвать эту причину. Поймите, мы точно осведомлены о том, где, когда и как вы прожили те шесть лет, которые вы с мужем провели за границей. Больше того, мы знаем также, на какие средства вы жили.

— Мой муж работал и получал жалованье.

— Правильно, но не все время. Нам также известно, сударыня, что ваш муж не совершил ничего такого, что могло бы причинить ущерб интересам родины. Именно поэтому я настоятельно прошу вас говорить только правду. — Последнюю фразу я произнес скорее по привычке, чем из убеждения.

— Или вы не хотите помочь вашему мужу?

— Напротив. Я проплакала всю ночь, не сомкнула глаз даже на минуту. Бедный Денеш…

— Успокойтесь и ответьте на мой вопрос. Зачем ваш муж поехал в Сент-Эндре именно вчера?

Женщина расплакалась.

— Если мой муж узнает, что я рассказала об этом вам, он будет очень недоволен.

— Отчего же? Он попал в беду, вы хотите ему помочь. Совесть ваша чиста.

— Хорошо. Позавчера вечером Денеш вернулся с работы сам не свой. Он был настолько взволнован, что не стал даже ужинать. Я долго донимала его вопросами, что с ним происходит. Наконец, он не выдержал и сказал мне, что случилась большая беда. Какой-то человек позвонил ему по телефону и потребовал, именно потребовал, немедленно с ним встретиться. Более того, незнакомец назначил ему время, в которое он нанесет Денешу визит в нашем загородном домике в Сент-Эндре.

— Кто был этот человек?

— Не знаю. Муж тоже не знал. «Я взял отпуск на один день по семейным обстоятельствам», — сказал Денеш. — На другое утро он упаковал дачный рюкзак и отправился в Сент-Эндре.

— Ну, вот, теперь можно навестить и вашего супруга, сударыня. Мы едем в больницу, прошу.

В проходной я столкнулся с Бордашем.

— Пассажирами красного автомобиля оказались два приятеля, молодежь. Оба жили в одном доме, — быстро доложил он. — Ехать собирались к родственнику, который живет в селе, недалеко от города Дьера. У кого они брали машину, родители не знают. Парни двинулись в путь, когда старшие члены семьи еще не возвращались с работы. Врач больницы, где лежит Иштван Чико, сказал мне по телефону, что состояние тяжелое. Будет ли жив, неизвестно. О допросе и речи быть не может.

— Хорошо, спасибо. Теперь поезжай в отель на остров Маргит. Что там делать, знаешь сам.

Мольнар чувствовал себя уже лучше и очень обрадовался приходу жены. Она постаралась его успокоить и приободрить. Однако потерпевший с видимой тревогой переводил взгляд с меня на врача, затем на жену и снова на меня. По-видимому, он догадывался, что в воздухе висит один и тот же вопрос.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Благодарю, сегодня получше.

— Тогда побеседуем немного?

— Пожалуйста, если вы настаиваете, — согласился Мольнар крайне неохотно.

— Кто был тот человек, который позавчера звонил вам на работу по телефону? Тот, кто посетил вас на другой день в Сент-Эндре?

Мольнара, как видно, особенно поразила та часть вопроса, которая касалась телефонного разговора! «Откуда они знают и об этом?» Я прочел в его глазах эту тревожную мысль.

— Почему он в вас выстрелил? Может быть, вам помочь?

Мольнар неопределенно кивнул.

— Поймите, господин Мольнар, нам известно, в какую западню вы попали там, в Вене. Не вы первый, кого они сначала сбивают с толку, а потом обманывают. А теперь, очевидно, их человек явился требовать от вас отчета о выполнении обязательств, которые вы на себя взяли.

Мольнар молчал, глаза его перебегали с одного предмета на другой. По всей видимости, он взвешивал про себя, что с ним будет, если он откровенно во всем признается.

— Смелее, вам нет смысла скрывать правду, поверьте! — Я постарался говорить убедительно.

Жена Мольнара склонилась к нему и шепнула!

— Не бойся, расскажи все, как было!

Очевидно, Мольнар принял для себя какое-то решение. Откинувшись на подушке, он заговорил дрожащим голосом.

— Я понимаю, господин следователь, что совершил преступление, за которое меня, наверно, посадят в тюрьму. Но я не чувствую себя виновным. Человек, о котором вы спрашиваете, стрелял в меня за то, что я «не выполнил своих обязательств». Так он выразился.

— Продолжайте, господин Мольнар. И ничего можете не опасаться, ведь для всех посторонних вы умерли.

— То есть как, умер? Я, кажется, жив…

— Правильно. Но тот человек уверен, что благополучно отправил вас на тот свет.

— Но откуда ему это известно?

— Из газет. Вот, прочтите. — Я показал больному заметку в утренней газете.

Мольнар вздрогнул, но продолжал уже спокойнее.

— Теперь мне уже все равно, чему быть, того не миновать. Горько вспомнить! Оказавшись десять лет назад на западе без средств и без друзей, да еще с женой, я несколько раз попадал в такое положение, что вынужден был обращаться за помощью в различные организации. Деньги давали, но каждый раз отбирали расписку. Позднее, когда после шести лет бесплодных скитаний я принял решение вернуться на родину, мной стали интересоваться. Однажды нас навестил католический священник, затем два или три раза еще какие-то лица, говорившие по-венгерски. За несколько недель до нашего отъезда приехали двое, на машине. Один из них заявил мне, что я должен поехать с ними в Мюнхен, в какое-то учреждение, которое занимается выдачей пособий венграм-эмигрантам. По его тону я понял, что, если бы отказался, меня повезли бы силой. Меня привезли и представили высокому господину лет пятидесяти. Он держался как хозяин, носил монокль и был со мной очень любезен. Говорил он на изысканном венгерском языке, живо интересовался моей семьей, местом прежней работы в Венгрии, оборудованием и продукцией завода. Отвечал я односложно либо общими, ничего не значащими фразами. «Господин директор», как называли его окружающие, два или три раза подчеркнул важность того, чтобы, вернувшись домой, я вел себя так, как подобает гражданину своей страны. Мне стало понятно, куда он клонит, после того как он выразил надежду, что после возвращения в Будапешт я останусь истинным патриотом Венгрии. «Именно в таких патриотах скоро возникнет нужда», — добавил он. Я не очень внимательно следил за разговором, думая о своем. Наконец, «господин директор» окончил проповедь и положил передо мной лист бумаги с каким-то текстом, отпечатанным на машинке, а рядом с ним двести долларов. «Прочтите, подумайте и подпишите», — сказал он. Поразмыслив, я пришел к выводу, что иного выхода у меня нет. Ведь я прежде уже подписал несколько подобных бумажек, и если откажусь сейчас, то меня, пожалуй, не пустят в Венгрию вообще. Короче говоря, я поставил свою подпись. Конечно, я понимал, что рано или поздно это будет иметь последствия. Но в тот момент я мечтал только об одном — вернуться на родину, чего бы это не стоило. Вся их махинация была хорошо отрепетирована, накануне моего отъезда к нам заглянул один прежний знакомый, венгр по национальности, и предупредил еще раз: если меня навестят в Будапеште, я должен буду вспомнить об обязательствах перед «фирмой», с которой связал свою судьбу.

Мольнар говорил быстро, но с видимым усилием. Видя это, я предложил:

— Отдохните немного, я подожду.

— Нет, я не устал. Уж если я начал, то позвольте и закончить…

— Хорошо. Если так, продолжайте.

— В течение нескольких лет меня никто не беспокоил, ничего не требовал, не шантажировал. За это время меня восстановили на прежней работе, я получил квартиру, мне несколько раз выдавали пособие, как репатрианту. Жизнь наладилась, я всем был доволен. Удалось даже построить небольшую дачу, правда, на участке, принадлежавшем брату жены. Все шло хорошо вплоть до позавчерашнего дня. Около двух часов меня позвали к телефону. Незнакомый мужчина сказал, что очень хотел бы встретиться со мной по вопросу об участке в Сент-Эндре. Напрасно я старался узнать, кто со мной говорит, абонент положил трубку. После работы он остановил меня на тротуаре, неподалеку от завода. Он сам меня окликнул, я его прежде никогда не видел.

— Что он сказал?

— «Добрый день, господин Мольнар!» Да, чуть не забыл — перед уходом домой я сказал начальнику цеха, что завтра мне необходимо отлучиться по важному семейному делу, и я прошу один день в счет отпуска. Начальник не возражал. — «Добрый день, — ответил я незнакомцу. — С кем имею честь?» «Завтра в Сент-Эндре вы все узнаете, — ответил он. — Будьте у себя на даче, я навещу вас во второй половине дня. Это в ваших интересах». С этими словами он поклонился и ушел. На другой день я с утра отправился в Сент-Эндре. Лучше бы я пошел к вам, в милицию, но я не посмел…

— Вы правы, господин Мольнар. В этом случае вам не пришлось бы сейчас лежать здесь с тяжелой раной, да и нам было бы намного проще. Ну, ничего. Продолжайте, если не утомились.

— Прождал я этого типа весь день. Признаюсь, изрядно нервничал, работа валилась из рук. Наступил вечер, темнело. Жена знала, что я останусь ночевать на даче. Собираясь развести огонь в камине, я выглянул в окно и увидел, как во двор вошел какой-то человек. Он затворил за собой калитку и запер ее на засов так уверенно, будто уже не раз здесь бывал. Задняя дверь была отворена настежь, незнакомец вошел в дом и поздоровался. Я ответил и пригласил его сесть. «Полагаю, господин Мольнар, вы догадываетесь, по чьему поручению я приехал», — сказал незнакомец. «Понятия не имею», — возразил я. «Ай-ай, господин Мольнар. Я привез вам привет от господина директора из Мюнхена. Меня послали к вам». «В самом деле? Для чего же?» «Вы приняли на себя некоторые обязательства, скрепив документ собственноручной подписью. Вероятно, из-за того, что с того момента прошло много времени, вы подумали, что нам не понадобятся ваши услуги, не так ли?» «Именно так. Я полагал, что меня уже забыли и не будут беспокоить». «Это не беда. Какую вы занимаете должность на заводе?» «Начальник участка». «Превосходно». Незнакомец, видно, был доволен. «Теперь, вы понимаете, я надеюсь, что для вас пришла пора приступить к делу». «К какому делу?» «К тому, которое вы обязались выполнять». Тут я сделал паузу, чтобы собраться с духом.

«Я должен вам заявить, что меня на моей работе уважают и любят, люди все сделали для того, чтобы я мог жить честно. Это вы понимаете?» «Разумеется. Не означает ли это, что вы отказываетесь от своих обязательств?» «Именно, отказываюсь». «И вы думаете, вам это так легко пройдет?» «Я не давал никаких обещаний. А деньги принял от вас потому, что меня вынудили их взять. Если угодно, я выплачу все до гроша!» «Каким образом?» Незнакомец встал и отошел в глубь комнаты. «Продам вот этот дом, если нужно». «Нам, уважаемый господин Мольнар, форинты не нужны, вы получали в долларах». «Долларов у меня нет. Но так или иначе, я не сделаю ничего, что повредило бы моей родине». «Это для вас родина? — заорал он и начал браниться последними словами. — Мы переправим все ваши расписки в органы безопасности, что тогда? До конца жизни за решетку?» «Делайте, что хотите». «Это ваше последнее слово?» «Да, последнее». Он кинулся к выключателю и погасил свет. «Даю вам последнюю возможность! Иначе сдохнете тут, как собака. Да или нет?» Я успел заметить, что он полез во внутренний карман пальто. «Нет, и еще раз нет», — ответил я и бросился к нему. В этот момент он выстрелил и я упал. Больше ничего не помню.

— Как он выглядел, этот незнакомец?

— Высокий, лет сорока. Темные волосы, зачесаны назад. Под носом короткие стриженые усики.

— Одежда?

— Короткое пальто, серое или черное, без шляпы. При входе в комнату снял очки, кажется, в тонкой золотой оправе. Больше ничего не заметил.

— Благодарю вас, господин Мольнар. Надеюсь, вас не слишком утомил наш разговор? Теперь для вас главное побыстрее выздоравливать. Остальное наше дело.

— Что будет со мной? — Мольнар сник, голос его опять задрожал.

— Ровным счетом ничего. Вы поправитесь и пойдете на свою работу. Вас, сударыня, — обратился я к жене потерпевшего, — сейчас отвезут домой, а завтра привезут снова. В остальном прошу соблюдать нашу договоренность. Обещаете?

— Обещаю, господин следователь. — Женщина взглянула на меня с надеждой.

Вернувшись в управление, я выслушал Козму, побывавшего в отеле «Маргит». Гражданин ФРГ Ганс Клюге заявил в бюро жалоб о пропаже своего автомобиля, спортивного «мерседеса» красного цвета. Вернувшись в отель накануне в пять часов вечера, он оставил машину на стоянке и только сегодня утром, намереваясь отбыть на Балатон, обнаружил, что автомобиль исчез.

— Опиши внешность этого Ганса Клюге.

— Я его не видел.

Пришлось позвонить в бюро.

— Старший лейтенант Кормош слушает.

— Майор Маг. Скажите, кто принимал жалобу от Ганса Клюге о пропаже автомобиля?

— Я лично.

— Как он выглядит?

— Рост около ста семидесяти пяти, светлые вьющиеся волосы, усов и бороды нет, очки в золотой оправе. Особых примет не замечено.

— Возраст?

— Не более тридцати, тридцати двух.

— Благодарю. — Повесив трубку, я повернулся к Козме. — Кое-что не сходится.

— Что именно?

— В Мольнара стрелял брюнет сорока лет, а владелец красного автомобиля блондин и на десять лет моложе.

— Может быть, он действовал в парике и в гриме?

— Все может быть. И все-таки…

Мы обсуждали различные варианты дальнейших действий, когда пришел Бордаш.

— Ты, как всегда, вовремя.

— Вот список западных туристов, которые приехали в отель в один день. Большинство прибыли на три недели. Только две пары уплатили всего за неделю вперед: Ганс Клюге из ФРГ и Вильям Бенкс с невестой мисс Мэгг Браун, англичане, оба из Лондона.

— Когда они прибыли?

— Сегодня четвертый день.

— Значит, время у нас еще есть.

— Установлено, что вчера вечером в ресторане гостиницы к ужину не явились восемь человек. В том числе Вильям Бенкс и мисс Браун, Клюге с женой, Петер Мюллер с дочерью, а также Рой Кент и Морис Таун, которые приехали вдвоем в одной машине.

— Так, хорошо. Чем заняты наши остальные люди?

— Выполняют свои обязанности по плану операции. Кстати, коллеги от Чепаи тоже появились на этом объекте.

— Знаю, но у них другие задачи. Передай список этих лиц пограничникам на случай их внезапного отъезда из страны. В принципе мы с ними условились, но фамилий они не знают. Затем садись в машину, возьми из Сент-Эндре очевидца, который видел красную машину около кабачка, и отвези его в Комаром. Пусть взглянет на останки, не она ли. А ты, Козма, побудь здесь, у телефона, я хочу перекусить что-нибудь в нашем буфете.

Телефонный звонок вернул меня от двери.

— Да, слушаю.

Несмотря на то что полученная новость была отнюдь не радостного свойства, на моем лице появилась, вероятно, довольно веселая улыбка, ибо я поймал в глазах моих коллег выражение полного недоумения.

— Мальчики, нам, кажется, начинает везти! — воскликнул я, бросая трубку на аппарат. — Некий мужчина, лет сорока на вид, интересовался в анатомичке, когда состоятся похороны Денеша Мольнара. Ему ответили, что дня через два-три.

— Пташка начинает терять спокойствие, это хорошо. — Лица Козмы и Бордаша тоже прояснились.

— Итак, у нас есть два человека, которые видели преступника своими глазами! Конечно, если предположить, что человек, наводивший справки в больнице о Мольнаре и покушавшийся на его жизнь, одно лицо. Теперь-то уж мне ничто не помешает навестить Жужи за буфетной стойкой.

Жужи, как всегда, оказалась на высоте, и, уплетая приготовленную яичницу с ветчиной, я на минуту забыл о существовании такой вещи, как телефонный аппарат в моем кабинете. Но он продолжал существовать, и капитан Козма выполнял мои функции. Высокий женский голос требовал меня, назвав по имени и фамилии.

— Будет через четверть часа. А что вам угодно?

— Я по очень срочному делу. Через десять минут я буду у вас в проходной. Простите, с кем я говорю?

— Капитан Козма. Назовите ваше имя, иначе мы не сможем выписать пропуск.

— Ничего, я приеду, и вы меня узнаете. Очень спешу. До свидания!

Для удивления и раздумий у Козмы не было времени, ибо тут же позвонил Чепаи.

— Есть что-нибудь новенькое?

— Да, товарищ подполковник. Мольнар дал довольно подробное описание личности преступника. Кроме того, похожий на него человек интересовался датой похорон Мольнара в дежурке морга.

— Ага, значит, клюнуло! Превосходно. Пусть майор Маг позвонит мне.

Довольный своим общением с Жужи и творением ее рук, я вернулся к себе. Козма передал мне содержание разговоров по телефону. Я набрал номер Чепаи.

— Хочу тебя предупредить, чтобы твои мальчики глядели в оба. И ничего лишнего! — сказал он. — Сам знаешь, иностранные гости требуют деликатного обращения.

— Не беспокойся, все будет, как надо.

— Я жду кое-какую информацию, но она запаздывает. Погода испортилась, самолеты сидят в аэропортах. Как смогу, позвоню сразу же. Может статься, будем знать о наших подопечных чуть-чуть больше, чем сейчас. Сервус!

В дверь постучали.

— Входите!

На пороге стояла белокурая, стройная женщина лет тридцати с небольшим.

— Я хотела бы видеть майора Мага.

Козма внимательно посмотрел на вошедшую. Лицо ее показалось ему знакомым. Да, они встречались. Но где, когда, ему не приходило в голову.

— С вами, капитан, мы уже встречались.

— Возможно. Где и когда?

— Около десяти лет назад. Вы меня не узнаете?

— Если вы скажете мне свое имя, сударыня, это будет сделать значительно легче.

— Меня зовут Анни Вадаш. Мы беседовали с вами об Агнеш Сабо.

— О, да, конечно! Вот теперь я вспомнил. Но тогда вы были шатенкой и не носили очков.

— Женщины тоже стареют, капитан…

— Видно, и тут есть исключения, сударыня. Прошу садиться. — Козма усадил женщину, представил меня и отошел в сторонку.

Мое изумление было неподдельно. Агнеш Сабо! Бедная девушка-работница, задушенная неизвестно кем и за что более десяти лет назад, убийцу которой я разыскиваю до сих пор! И именно теперь, когда все мы заняты расследованием исключительно важного дела, я во второй раз слышу ее имя…

— Нужно думать, что-то случилось, если вы вдруг вспомнили номер моего телефона? — спросил я, садясь рядом с Анни Вадаш.

— Да, но я прошу сохранить мой приход в тайне. Дело в том, что я уже несколько лет работаю официанткой в ресторане на острове Маргит. Мне не хотелось бы, чтобы мое начальство узнало, что я по каким-то делам хожу в милицию, вы понимаете. В тот день, когда Агнеш Сабо нашли убитой, меня допрашивал вот этот капитан. — Она повернулась в сторону Козмы.

— Да, да, было такое дело, — Козма утвердительно кивнул.

— Тогда вы спросили меня, смогла ли бы я узнать того мужчину, в обществе которого Агнеш и я угощались мороженым на террасе кафе в городском парке. Должна признаться, что с того дня я изучила внешность нескольких тысяч мужчин, которые хотя бы чем-нибудь походили на спутника Агнеш. Но ни один из них не оказался тем, которого я искала. Не проходило дня, чтобы я не вспоминала о моей несчастной подруге. И вот теперь, мне кажется, я его встретила. Не могу сказать с уверенностью, на все сто процентов, но что-то мне подсказывает — это он.

— Где вы его видели, когда? — Волнение женщины передалось мне. Полагаю, даже легендарному комиссару Мегрэ изменило бы хладнокровие в подобной ситуации.

— Вчера я обслуживала иностранцев, как обычно. Гости ужинали, и вдруг мой слух поразил голос одного из них. Резкий, скрипучий, не как у других мужчин. Помнится, я и в тот день говорила вам об этом необычном голосе, капитан.

— Совершенно верно, я это тоже хорошо помню, — подтвердил Козма. — Впрочем, мы можем заглянуть и в протокол дела, если потребуется.

— Видите ли, я сносно понимаю по-английски, разумеется, в пределах ресторанного меню и обычных туристских забот. Я как раз брала заказ у англичан, сидевших за моим столиком, и вдруг услышала звук этого голоса. Откуда он мне знаком? Поначалу я не могла этого понять, ведь прошло много лет. Продолжая хлопотать возле столика, я лихорадочно пыталась вспомнить. И тут меня словно осенило, я едва не уронила поднос. Агнеш Сабо и ее партнер там, на террасе, словно живые возникли у меня перед глазами. Это же он, его голос! Чтобы не ошибиться, я как бы невзначай подошла поближе. Лицо его несколько изменилось, под носом появились усики, а на глазах очки, но прямые, зачесанные назад волосы, фигура и, главное, голос, этот скрипучий, грубый голос, остались прежними. Волнение мое было настолько велико, что я с трудом оторвалась от столика, а когда вошла в кухню, одна из моих коллег даже рассмеялась: «Что это ты так бледна, Анни? Уж не влюбилась ли в того симпатичного англичанина с первого взгляда?» Мне очень хотелось рассмотреть его руки, увидеть ту необычную татуировку, которая мне запомнилась, чтобы убедиться окончательно. Но это мне никак не удавалось. Вчера вечером он опоздал к ужину.

— В котором часу он пришел?

— Около десяти.

— Что вы еще успели заметить?

— Когда этот англичанин поднес бокал ко рту и манжет рукава немного опустился, мне показалось, что на правой руке я увидела татуировку. Но, повторяю, только показалось.

За это время мы получили еще одно телефонное сообщение — Бордаш доложил из Комарома, что кладовщик кабачка в Сент-Эндре, который видел красный автомобиль, стоящий возле своего заведения, опознал разбитую машину и даже ее номер. Кроме того, врач из комаромской больницы сказал, что оставшийся в живых один из похитителей автомобиля на некоторое время пришел в сознание и признался, что они с приятелем угнали его со стоянки в Сент-Эндре.

«Что же, сделан еще один шаг вперед», — отметил я про себя и вернулся в свой кабинет к Анни Вадаш.

— Дорогая Анни, сегодня вечером вы работаете, как обычно?

— Да.

— Тогда мы непременно встретимся. Прошу вас, закажите нам столик, по возможности недалеко от этой компании.

— Столик будет.

— Мы придем вчетвером, трое мужчин и одна дама. Постараемся ровно в девять. И вы нам кое в чем поможете.

— Я очень волнуюсь, товарищ майор. Не знаю, смогу ли?

— Сможете. Только будьте осторожны.

Мы простились с Анни Вадаш до вечера.

Коротко набросав сценарий нашего визита в ресторан, мы распределили роли.

— Этого Ганса Клюге тоже надо хорошенько пощупать со всех сторон, — заметил я. — Ведь именно его машину почему-то украли. А кроме того, он и его жена вообще не явились к ужину в день убийства. И только после десяти спустились в салон играть в карты.

— Как в приключенческом романе начала века — алиби за партией в бридж! — рассмеялся Козма.

— Не смейся. Надеюсь, сегодня вечером мы кое-что узнаем более достоверно. Конечно, если счастье будет на нашей стороне.

— А на чьей же еще?

Оставалось договориться с Чепаи. Он одобрил наш план и пожелал приятно провести вечер. «Не исключено, что я тоже поддержу вам компанию. Каким образом? Там видно будет».

Перед уходом я заглянул к генералу. Сценарий вечера в ресторане ему понравился.

— Желаю успеха. Только поосторожнее. Не бейте хрусталь и не мните крахмальных манишек.

В вестибюле ресторана нас встретил вылощенный метрдотель с бриллиантиновым пробором.

— Пожалуйте, куда прикажете проводить? Может быть, поближе к оркестру?

— Благодарю, предпочитаем меньше шума. Пожалуй, вон за тот столик. — Издали заметив Анни Вадаш, мы направились в ее сторону.

— Прошу, здесь вам будет удобно. — Анни произнесла заученную фразу с полным равнодушием.

Прежде чем войти в ресторан, мы слегка огляделись в вестибюле и на стоянке автомобилей у подъезда.

Анни услужливо положила передо мной меню и незаметно указала на соседний столик.

— Этот. Еще не все собрались.

Я с важным видом заказал ужин.

— Из нас четверых вы, Марика, самая безмятежная, — сказал я нашей «даме».

— Почему вы так думаете? — Марика улыбнулась.

— Ведь вы, собственно, даже не знаете, в честь чего у нас сегодня такой респектабельный ужин.

— Мне все известно.

— От кого же?

— От меня, — вставил Козма. — Я успел проинформировать Марику о наших делах.

Анни Вадаш поставила на наш столик вино и содовую воду, разлила по бокалам и чуть слышно шепнула:

— Понемногу собираются.

— Вон у того блондина, что с красивой дамой, украли машину? — спросил я.

— Нет, тот выше ростом. Но они сидят обычно за одним столом.

Мы чинно переговаривались, ожидая ужина. И хотя все изрядно проголодались за день, мысли каждого из нас были заняты отнюдь не предвкушением вкусной еды. Время двигалось со скоростью улитки. Я взглянул на часы.

— Уже половина десятого.

— Господа задерживаются, — отозвался Козма. — В конце концов, они имеют на это право. Приехали отдыхать после праведных трудов.

Анни вновь возникла возле нашего столика, принесла салат и закуски.

— Большинство моих клиентов уже в салоне. Однако ни англичанина, ни его подруги не видно. Отсутствует и немец Клюге, жена сидит в салоне одна.

Спустя несколько минут иностранные гости покинули салон и стали занимать места за оставленными для них столиками. Было без десяти десять, когда через зал быстро прошел высокий белокурый мужчина и сел к столику напротив нас, где его ожидала жена и компаньоны. «Клюге», — отметил я.

Анни принесла горячее.

— Англичанина все нет, не знаю, куда он мог запропаститься. — Официантка явно нервничала.

— Ничего, еще появится, — успокоил я ее.

Разложив жаркое по тарелкам, Анни уже собиралась отойти, но вдруг остановилась и сдавленным голосом произнесла:

— Вот он.

Высокий брюнет в очках с золотой оправой шел между столиками, поглядывая по сторонам, словно ища кого-то. В нескольких шагах за ним следовала изящная, стройная женщина. Ее красота невольно привлекала взгляды окружающих.

Анни поспешила к вновь прибывшим и вручила англичанину меню. Быстро пробежав глазами по строчкам, он указал на несколько блюд. Официантка слегка поклонилась и, повернув голову в нашу сторону, усмехнулась.

«Так, значит, он». — Машинально зафиксировав, в памяти внешние признаки, я отметил про себя: «Именно таким я его и представлял. Возможна ли ошибка?»

Мы еще не покончили с ужином, как капитан Козма вдруг встал и быстро вышел из зала. Несколькими минутами позже его примеру последовал Бордаш.

Оставшись вдвоем с Марикой, мы негромко беседовали, но мысли мои были далеко. Вскоре вернулся Бордаш и, отпив глоток содовой, с равнодушным видом доложил:

— Англичанин вернулся недавно, машину поставил на стоянку. Поднявшись к себе, он сменил костюм и направился в салон. По дороге остановился у пульта портье, написал несколько слов на рекламной почтовой открытке и бросил ее в ящик. Его спутница находилась все это время у себя в номере. Англичанин постучал и, не дожидаясь ответа, направился сюда, в ресторан. Что касается Клюге, он приехал позже англичанина, ездил с другим туристом на его машине.

— Где они могли быть так долго?

— Катались на автомобиле, — заметила Марика.

— Это ясно. Вопрос только в том, где?

— Англичанина мы вели некоторое время, — пояснил Бордаш. — Примерно в половине восьмого он сел в машину и, выехав на мост Маргит, помчался в Пешт. Миновав улицу Байчи-Жилинского, на площади Кальвина он проскочил на красный светофор и скрылся в направлении площади Свободы. Мы потеряли его из виду.

— Досадно. И это уже не в первый раз!

— Что делать, машины у нас старые, вышли в тираж.

Чуть погодя Бордаш опять поднялся и прошел в раздвижную застекленную дверь, ведущую в кафе.

Тем временем Анни Вадаш бесшумно и ловко обслуживала стоявшие рядом столики англичанина и немцев. На первый взгляд со стороны ужин протекал в полном мире и спокойствии. Спустя некоторое время Анни принесла нам кофе. Я попросил ее проделать следующее: убирая со стола посуду, отставить в сторонку бокал, из которого пил англичанин, но не касаясь его поверхности, а затем передать нам.

Покуда продолжался ужин, Анни все время маневрировала между столиками, не привлекая особого внимания. Исподтишка наблюдая за заморским гостем, она ждала наступления момента, когда можно будет убрать со стола. Наконец, ритуал приема пищи окончился, и Анни могла выполнить задание. Она проделала все быстро и ловко и понесла поднос с посудой в кухню. Марика в это время отправилась в туалетную комнату. По дороге в коридорчике она незаметно взяла с подноса отставленный в сторону бокал, положила его в сумку и через минуту вернулась к нашему столику.

Возвратился Козма, а за ним и Бордаш.

— Все в полном порядке, мы немного побродили по гостинице. Первоклассный отель, ничего не скажешь.

Марика встала и простилась с нами, как дама, желающая отправиться на покой в свои апартаменты. Десять минут спустя бокал из ее сумочки находился уже в криминалистической лаборатории.

Гости, между тем, поодиночке либо парами потянулись в холл. Некоторые погрузились в глубокие кресла, чтобы выкурить сигару, другие стали танцевать под приглушенную музыку маленького джаза.

— Пожалуй, пора и нам, — сказал я, подозвал знаком Анни и расплатился по счету.

— Хороший был ужин? — спросила она.

— Превыше всяческих похвал, — ответил за всех Козма и, понизив голос, добавил — Вы ловко это провернули. Позвоните завтра с утра или зайдите к двенадцати, хорошо? — Анни присела и проводила нас взглядом, ровно настолько, насколько это подобает вышколенной официантке первоклассного отеля.

Не заходя в мой кабинет, Козма поднялся в лабораторию. Ему не терпелось подготовить для нас, как потом выяснилось, маленький сюрприз. По возвращении он застал меня у телефона разговаривающим с Чепаи.

— Извини, не сдержал обещания, — сказал подполковник. — Взяли тут двух голубчиков, пришлось заниматься.

— Имеют отношение к нашему делу?

— Пока не знаю, может быть. Что у тебя?

— Через час, пожалуй, будут ясны первые итоги.

Время перевалило за полночь.

— Если мне будет дозволено высказать мое мнение, — с ужасающей вежливостью начал Бордаш (это качество почему-то особенно одолевало его по ночам), — в случае, если отпечатки пальцев на бокале и на месте покушения на Мольнара совпадут, мы можем арестовать мистера Вильяма Бенкса по подозрению в убийстве.

— Гениально. А если не совпадут?

— Тогда его надо как-то показать дежурному врачу из морга, который его видел.

— А если он не сам приходил наводить справки, а послал кого-то другого?

— В этом случае остается только один путь — Мольнар.

— Правильно. Только тяжелораненого Мольнара мы не можем, да и не имеем права таскать туда-сюда для опознания. А ждать, пока он поправится, у нас нет времени.

Козма, сидевший, как на иголках, куда-то опять отлучился, а когда вернулся спустя несколько минут, его физиономия сияла. Он положил передо мной несколько больших, еще влажных снимков.

— Это еще что?

— Мой сюрприз.

— Чьи это следы?

— Правое фото — это следы, которые мы взяли в саду Мольнара в Сент-Эндре, а второе — подошвы спортивных туфель мистера Бенкса, которые находятся сейчас в шкафу его комнаты в отеле «Маргит».

— Похожи, очень похожи. Но как ты попал в шкаф? Кто разрешил? Или сам мистер Бенкс? Это же легкомыслие! Мы обязаны действовать в полной тайне, скрытно и в пределах закона.

— На свой риск, товарищ майор. Один щелчок, и снимок готов. — Козма был сама скромность, знал, что обстоятельства дела допускают такой риск, тем более если он не привлекает ничьего внимания.

— Кроме того, я немного поинтересовался его стаканом для полоскания зубов в ванной.

— Еще не легче! — Я сделал сердитое лицо. — Ну, и где же отпечатки?

— Все в лаборатории. Теглаш трудится второй час.

Мы сидели вокруг стола, как верующие в ожидании чуда. Это были часы, полные тревог и сомнений, домыслов и вымыслов. Их прервал телефонный звонок.

— Это ты, Теглаш?

— Я, товарищ майор.

— Ну, говори же что-нибудь!

— К сожалению, ничего определенного. Есть некоторое сходство, но нет уверенности. Следы на стекле смазаны, вероятно, от неоднократного употребления.

— В общем, не годятся?

— К сожалению, нет. Похожи, но не могу ручаться. — С огорчением я повесил трубку.

— Не совпали? — спросил Козма.

— Считай, что нет. Недостаточно четкие, Теглаш не ручается.

— Но следы туфель-то совпадают!

— Этого мало. Кроме того, такие туфли носят сотни людей.

— Ну, тогда остается только Мольнар! — Козма был удручен не на шутку. Сюрприз явно не удался.

— Да, когда он поправится.

Дым стоял коромыслом. Мы спорили и взвешивали шансы той или другой комбинации. Часы показывали половину пятого утра, когда Куташ сообщил из отеля, что пять минут назад Мюллер и Клюге, оба с женами, сели в машину Мюллера, и, включив полный газ, укатили в неизвестном направлении. Портье говорит, что обещали вернуться к обеду.

— Черт возьми! — Я грохнул кулаком по столу. — Неужто прошляпили? Экие мы ротозеи!

— Что случилось, начальник? — Бордаш и Козма замерли, впившись в меня глазами.

— Обе немецкие пары сделали нам на прощанье ручкой, вот что! Сесть им на хвост не было возможности. На заре весь город, как на ладони… Козма, звони пограничникам! Если они попытаются пересечь границу, пусть задержат под любым предлогом!

Ожил селекторный аппарат. Говорил дежурный по управлению.

— Капитан Микеш, докладываю. Я уже хотел звонить вам домой, товарищ майор. Но мне сказали, вы еще здесь.

— К великому сожалению. Что у вас?

— На Будафокском шоссе, сто восемнадцать, в квартире обнаружен труп гражданина Кюртеша или Кюрти. Фамилию не разобрал.

— Вот проклятие! Опять убийство?

— По донесению, да.

— Хорошо, сейчас спущусь.

— Доктор будет через минуту, остальные готовы, ждут вас — Я обернулся к Козме.

— Мы едем с Бордашем, ты остаешься тут. Действуй по обстановке, я позвоню.

В комнате убитого нас встретила полная тишина. Никаких следов беспорядка. На ночном столике открытая книга. По-видимому, за несколько мгновений до смерти человек еще читал.

— Ваше мнение? — спросил я врача.

— Выстрел в упор. Об этом говорят следы пороха и ожог вокруг раны. Смерть наступила мгновенно. Пуля, очевидно, проникла в сердце. Выходного отверстия я не обнаружил, вероятно, застряла внутри.

— И никто не слышал выстрела? — Вопрос адресовался Бордашу, который беседовал в это время с вдовой Ласлоне Каллош, теткой покойного, у которой он снимал комнату.

— Нет, никто. Слышали только, что громко играло радио.

— Как вы обнаружили все это? — обратился я к убитой горем старой женщине.

— Не знаю, который был час. Помню только, я проснулась и вышла в туалет, через коридор. Прикрыв свою дверь, я услышала, что в комнате у Гезы громко звучит радио. Такого с ним не случалось, тем более ночью. Я постучала. Никто не ответил. Я подумала, что Геза уснул и забыл выключить приемник. Постучав еще раз и не получив ответа, я отворила дверь и вошла. Над столом горела лампа. Геза стоял на коленях, упав грудью на постель, в какой-то странной позе. Испугавшись, я все же подошла ближе, тряхнула его за плечо. Он отвалился в сторону, и я увидела на белом покрывале, около его рта, темное пятно крови. От ужаса я вскрикнула и бросилась к соседям, потом спустилась к привратнику, он тут же позвонил в милицию. Бедный Геза, когда его мать узнает, она не переживет! — Вдова разрыдалась.

— Вы видели здесь кого-нибудь вечером? Кто-нибудь приходил к Гезе или уходил?

— Никого я не видела. Обычно я нахожусь в своей комнате, выхожу редко, разве что на кухню.

Бордаш шепнул мне на ухо, что перед нами тот самый Геза Кюрти, который в свое время остался в Вене вместе с Мольнаром.

— Знаю, — негромко ответил я. Следов, разумеется, не удалось обнаружить никаких. Спустя два часа это подтвердили и эксперты-криминалисты.

Из квартиры привратника я соединился с приемным покоем при анатомическом театре и попросил, чтобы пулю, извлеченную из тела Гезы Кюрти, немедленно прислали к нам в лабораторию.

Оставив Бордаша продолжать расследование, я вернулся в управление. Здесь меня ждала новая неожиданность. Мистер Вильям Бенкс в половине седьмого утра покинул отель и укатил на своем быстроходном «альфа-ромео» в сторону Буды.

— Дальше? — нетерпеливо перебил я доклад Козмы.

— Меры приняты. Я немедленно оповестил все пограничные КПП, лично переговорил с их начальниками. Объяснил, почему нужно задержать Бенкса при любых условиях.

— Что они ответили?

— Обещали сделать все возможное, но он англичанин, и если виза в порядке… Для убедительности я пояснил, что, по всей вероятности, он такой же англичанин, как племянники моей тетки из деревни Алмапатак.

— Ну, а если это не так?

— Пока выяснится, многое может произойти.

— Да, да, все это верно… Кажется, ты сказал вчера, что успел поинтересоваться стаканом в ванной? И хорошенько его протереть?

— Так точно.

— Тогда прыгай в машину и включай сирену. Надеюсь, остальное ты понял.

Вскоре позвонили с КПП. Начальник заставы сообщил, что никаких мер по отношению двух немецких супружеских пар принимать не понадобилось: они прибыли на границу, но выезжать не собирались. Просто встретили еще одну знакомую чету из Кельна, тоже на автомобиле, и с полчаса назад всей компанией двинулись обратно в Будапешт, намереваясь успеть к обеду.

Я поблагодарил за информацию и попросил проявить максимум осторожности, если появится мистер Бенкс.

— Естественно, речь идет об иностранце. Англичане часто бывают обидчивы, это мы знаем, — успокоил меня коллега.

— Не в этом дело. Тут случай несколько необычный.

— Чем же?

— Он может иметь при себе оружие.

Примчался Козма и побежал в лабораторию, бросив на бегу, что все в порядке. Теглаш сел к микроскопу, Козма буквально стоял у него над душой.

Вскоре явился Бордаш.

— В одной из книг, принадлежавших Кюрти, я нашел вот это письмецо.

Письмо гласило:

«Если в течение десяти дней вы не передадите известному вам лицу необходимый материал, считайте, что вы уже в тюрьме».

По штампу на конверте можно было заключить, что письмо опущено в Будапеште за четыре дня до смерти Гезы Кюрти.

Что и кому должен был передать Кюрти? И почему его убили раньше назначенного срока? Или письмо и выстрел не связаны между собой?

Раздумывать над этими вопросами не было времени. Вновь позвонили с КПП.

— Прибыл ваш англичанин. — В голосе начальника заставы чувствовалось некоторое волнение. — Он требует пропустить его в Вену, утверждает, будто к вечеру должен вернуться в Будапешт. Нервничает и ведет себя крайне вызывающе.

— Если вы его выпустите, ищи ветра в поле, — сказал я. — Скажите, что его подруга Мэгг Браун уже выехала вслед за ним на машине посольства и просит подождать ее на границе. Считайте, что мы уже в пути. Задержите Бенкса во что бы то ни стало!

Узнав, что мы отправляемся за Бенксом на границу, Чепаи выразил желание поехать с нами.

— У нас появился новенький «оппель-капитан», с его помощью мы доберемся быстрее, — предложил подполковник.

Предложение было принято. Мы выехали на автостраду Будапешт — Вена.

— Дюри, — сказал Чепаи водителю, — гони вовсю, но так, чтобы доставить нас живыми.

— Значит, не больше ста сорока, — усмехнулся шофер, глянув в зеркальце на лобовом стекле. — Будет исполнено, товарищ начальник.

Наконец-то появилось немного времени, когда можно было не спеша взвесить и оценить создавшееся положение. Я протянул подполковнику письмо, найденное Бордашем на квартире Кюрти.

— Полагаю, это интересно и для тебя.

Письмо привело Чепаи в хорошее настроение. Оно невольно передалось и мне. Я начинал верить, что наши усилия завершатся успехом.

— Понимаешь, только теперь мне стало как-то спокойнее. Такого скользкого дела у меня не бывало еще никогда. Кругом одни только косвенные улики, прямых доказательств нет. Возможно, конечно, сказывается усталость, кружимся четвертые сутки. А если точнее, одиннадцатый год.

Чепаи удивленно посмотрел на меня.

— Как это понимать, старина?

— А так, что розыск убийцы Агнеш Сабо я не прекращал ни на один день, если даже и не говорил об этом. Повсюду мне мерещился его след.

— Ничего, скоро отдохнешь. Найдем время, чтобы подлечить нервишки, и даже непременно.

— Если бы не эта спешка, хорошо бы остановиться у придорожной корчмы и выпить рюмку чего-нибудь покрепче. Давно так не хотелось, как сейчас…

— Ну, для этого останавливаться нет нужды. Гоп-ля-ля! Чепаи вытащил откуда-то двухсотграммовую бутылочку чистейшей палинки с завинчивающейся крышкой, опечатанной красным сургучом.

— Ого! Такие штуковины идут на экспорт во славу венгерских самогонщиков. Ведь ее варят только на дому. Откуда ты ее наколдовал?

— Ношу в кармане на всякий случай. Прошу! — Чепаи, лукаво улыбаясь, протянул мне фляжку.

«Оппель-капитан», между тем, пожирал километры, словно в американском фильме, где сыщики охотятся за гангстерами, а гангстеры за сыщиками. «Глупейшее сравнение», — подумал я, завинтил крышку, вернул фляжку и задремал.

Скрип тормозов возвестил о том, что мы прибыли к месту назначения. Машина стояла перед зданием КПП, начальник заставы спешил нам навстречу, проявляя явные признаки нетерпения. После обмена приветствиями он пригласил нас к себе. По дороге, наклонившись к моему уху, он негромко сказал:

— Мистер Бенкс легко ранен в кисть правой руки.

— Как это случилось? — Я встревожился не на шутку.

— После нашего разговора я вернулся к англичанину, сидевшему с моим помощником в приемной. Он вскочил и, раздраженно жестикулируя, начал что-то объяснять по-английски. Выяснилось, что в Вене они забыли часть багажа, который непременно нужно привезти. Узнав, что причиной задержки является желание мисс Мэгг Браун, уже выехавшей из Будапешта сюда, чтобы отправиться в Вену вместе, он немного успокоился, сел и закурил. Потом встал и начал прогуливаться по комнате, в которую мы его провели. Мы не обращали на него особого внимания. Его автомобиль был заблокирован, удрать на нем он не мог, а ограничивать его свободу движения мы пока не имели оснований. Я ушел к себе и занялся делами, но минут через десять дежурный офицер доложил, что мистер Бенкс бесследно исчез. Я немедленно объявил тревогу. Все возможные пути подхода к границе были перекрыты, опасные участки тоже. Спустя три четверти часа мистера Бенкса доставили обратно, рука у него была забинтована и висела на перевязи.

— Что он совершил?

— Убедившись, что вырваться из кольца ему не удастся, он применил оружие. Выстрелил по моим пограничникам два раза. Тогда один из бойцов, видя, что нарушитель, несмотря на повторную команду, не бросает оружия и сдаваться не намерен, незаметно подобрался к нему поближе и, когда мистер Бенкс поднял руку с пистолетом, чтобы пустить пулю в подползавший к нему дозор, метким выстрелом выбил у него пистолет. Дальнейшее вам понятно. Пистолет англичанина с оставшимися двумя патронами у меня в сейфе. Врач осмотрел рану и признал ее неопасной, пуля пробила ладонь. Ему сделали перевязку, перенес он ее спокойно. Видно, недаром наш парень выиграл республиканские соревнования по стрельбе.

— И где же сейчас мистер Бенкс?

— Сидит в соседней комнате и курит.

На столе начальника КПП зазвонил телефон прямой связи с Будапештом. Меня вызывал Козма.

— Товарищ майор, у нас все в полном ажуре. — В голосе капитана слышалось ликование. — Отпечатки пальцев совпали. Пистолетные пули тоже. В Мольнара и Гезу Кюрти стреляли из одного и того же пистолета. Кроме того, все открытки написаны одним почерком.

— Какие открытки? Не понимаю.

— Те, что были найдены в комнате Агнеш Сабо и присланы ее матерью…

— Это ясно. А еще?

— Та рекламная открытка, которую отправил мистер Бенкс из отеля «Маргит».

— Значит, открытка не ушла?

— Ушла, только чуть-чуть позже.

Чепаи посмотрел на мою сияющую физиономию, хмыкнул и спросил:

— Интересно, чему ты так радуешься?

— Отличные новости. И не только для меня.

В сопровождении начальника КПП мы вошли в комнату, где в удобном кресле расположился мистер Вильям Бенкс. Пахло дорогими сигарами.

— Мистер Бенкс, вы, кажется, опять сделали какую-то глупость? — спросил я.

Переводчик перевел мой вопрос.

— Да, я был очень взволнован. Это заставило меня на минуту потерять голову. — Бенкс ответил, разумеется, по-английски.

— Почему вы так внезапно покинули отель?

— Мне необходимо было попасть в Вену и спешно вернуться, чтобы успеть к вечеру. — Ответ звучал убедительно. — Часть нашего багажа осталась в тамошнем отеле, его нужно было привезти.

— Насколько мне известно, вы живете в Лондоне?

— Да, в Челси.

— Учились в школе тоже там?

— Да, там.

— И каким видом спорта вы увлекаетесь? Может быть, состояли членом какого-нибудь клуба?

Бенкса несколько озадачил этот неожиданный поворот, но он не подал вида и быстро ответил:

— Да, разумеется. Я интересовался футболом.

— И за какую команду вы болеете?

— За «Челси», конечно.

— Вы считаете, это хорошая команда?

— Да, лучшая в Англии.

Поскольку я сам уже много лет считаюсь заядлым болельщиком, я счел возможным задержаться на этой теме.

— Прекрасно. И вы, наверняка, знаете лучших игроков этой команды, не правда ли?

Мистер Бенкс наморщил лоб, будто пытаясь что-то вспомнить, но промолчал.

— Ну-ну, мистер Бенкс, имя центрального форварда вы должны помнить непременно! Или, может быть, у вас есть в «Челси» другой любимый игрок? Не стесняйтесь, назовите.

Англичанин растерянно обвел глазами сидящих вокруг него людей и, не встретив поддержки, потупился. Затем, кисло улыбнувшись, процедил сквозь зубы:

— Странно, но ни одно из имен не приходит мне сейчас в голову.

— Это действительно странно. Мне кажется, вы плохой болельщик, мистер Бенкс. Я вот живу не в Лондоне, но знаю наперечет всех игроков вашего любимого клуба. — Я повернулся к Чепаи.

— Думаю, пока достаточно. Нам пора возвращаться, а разговор мы можем продолжить и по дороге.

Зайдя к начальнику КПП, я взял у него пистолет Бенкса вместе с глушителем и оставшимися патронами, аккуратно упаковал и убрал в портфель. Мы распрощались с пограничниками, поблагодарив их за помощь.

— Желаю вашему стрелку получить еще одну медаль, — сказал я, пожимая всем руки.

Мистер Бенкс поднялся из своего кресла с большой неохотой. Когда ему сообщили, что пора собираться в путь, он с хорошо наигранным изумлением спросил:

— И куда же?

— В Будапешт, мистер Бенкс. Пока в Будапешт.

Англичанин хотел было устроить взрыв негодования, но потом, видимо, раздумал и довольно сдержанно произнес:

— Мне нужно в Вену, а не в Будапешт. Но если вы настаиваете, я вынужден подчиниться.

На просьбу переводчика передать ему ключи от машины мистер Бенкс опять скривил губы.

— Я никому не доверяю свой автомобиль. Поеду сам.

— Побойтесь бога, мистер Бенкс, — сказал я, — у нас в Венгрии не разрешается водить машину одной рукой. В Англии, между прочим, тоже. А вы ранены.

Пришлось англичанину влезть в наш «оппель», а за руль «альфа-ромео» уселся Бордаш.

Прежде чем тронуться в путь, Чепаи успел переговорить с Будапештом и отдать приказ направить в мое распоряжение лейтенанта Фаркаша, лучшего переводчика.

Подполковнику доложили, что долгожданная информация из-за рубежа, наконец, получена и доставлена лично капитаном Темешем. Чепаи не замедлил сообщить мне об этом, отведя в сторону. Мистеру Вильяму Бенксу, понимающему по-венгерски не хуже нас обоих, знать об этом было пока рано.

Добравшись в Будапешт без всяких приключений, мы поднялись в управление. Чепаи ушел к себе, пообещав, что через некоторое время непременно появится.

Капитан Козма ждал нас с нетерпением.

— Петер Мюллер, немец из ФРГ, арестован нашими коллегами, находится у них. Лейтенант Фаркаш прибыл, рассказывает Марике английский анекдот.

— Надеюсь, не очень длинный? Допрос начнем сейчас же, позаботься о кофе. И предупреди всех — мистер Бенкс говорит по-венгерски и понимает каждое слово.

Кратко проинформировав генерала о развитии событий, я поспешил к себе в кабинет, где уже собрались Козма, Бордаш и Фаркаш. Мистер Вильям Бенкс сидел у стола в кресле с довольно бодрым видом — наш доктор за это время еще раз осмотрел рану и наложил свежий бинт.

— Быть может, мы продолжим нашу беседу на венгерском языке, господин Бенкс? — обратился я к англичанину.

Лейтенант Фаркаш перевел.

— Он отвечает, что не знает ни венгерского языка, ни человека, который с ним разговаривает.

— Допустим. Тогда переведите — инспектор Маг, уголовный розыск.

Фаркаш перевел.

— Что нужно от меня венгерскому уголовному розыску? — холодно и высокомерно спросил Бенкс все так же по-английски.

— Буду краток. Сейчас я попытаюсь рассказать вам, мистер Бенкс, по какой причине вы оказались здесь. И хотя я буду говорить по-венгерски, надеюсь, что вы поймете все еще задолго до того, как я кончу мой рассказ.

— Он отвечает, — перевел Фаркаш, — что ему безразлично, на каком языке вы будете говорить. Кроме того, он вообще не понимает, зачем его привезли сюда.

— Сейчас поймет, успокойте мистера Бенкса. А теперь, начиная со следующей фразы, вы будете переводить только в том случае, если я специально попрошу об этом. Итак, начнем.

Я взглянул на Бенкса. Он продолжал сидеть с безучастным видом.

— Неделю назад вы, мистер Бенкс, приехали в Будапешт, заняли заказанный вам номер в отеле. «Маргит» и тотчас же принялись за работу. Придерживаясь инструкции, которую вы получили от своего шефа, вы позвонили на работу Денешу Мольнару, венгерскому гражданину, завербованному в Австрии несколько лет назад и после этого возвратившемуся на родину. Вы назначили ему встречу в Сент-Эндре, на его даче. Для поездки в Сент-Эндре вы выбрали, для себя автомобиль красного цвета, принадлежавший одному из иностранных туристов. Владелец, разумеется, об этом не подозревал. Мольнар повиновался вашему приказу и приехал в Сент-Эндре, но, когда, вы потребовали от него шпионских сведений, он не захотел предавать родину. Вы попытались склонить его обещаниями, потом угрозами и, когда убедились в неуспехе, вы выстрелили в Мольнара из пистолета с глушителем. Вот из этого, — я указал на оружие, лежавшее передо мной на столе. — Совершив убийство, вы поспешили к корчме, где оставили украденный автомобиль. Но машина исчезла. Тогда вы вышли на шоссе, остановили первое свободное такси и вернулись в Будапешт. На другой день из газет вы узнали, что Мольнар скончался, не приходя в сознание. Не опасаясь разоблачений с его стороны, вы могли теперь приняться за другого агента. Им оказался Геза Кюрти, завербованный в одно время с Мольнаром. Но и на этот раз вы потерпели фиаско. Геза Кюрти, как и Мольнар, наотрез отказался сделаться предателем, и тогда, точно выполняя инструкцию шефа, вы пристрелили второго несостоявшегося агента в квартире его тетки на Будафокском шоссе. Считая свою миссию выполненной, вы решили со спокойной совестью вернуться в Западную Германию, где дислоцируется центр диверсий и шпионажа, который заслал вас сюда. О результатах своей «туристской поездки» вы известили шефа почтовой открыткой и сели за руль. Но в ваши расчеты вкрались кое-какие ошибки. Мы напали на след угнанного вами красного автомобиля, а потом нашли того шофера такси, который вез вас из Сент-Эндре в Будапешт. Кроме того, Денеш Мольнар не умер, он жив, почти здоров и дал подробные показания. Скоро вы с ним встретитесь.

Бенкс все это время равнодушно смотрел в одну точку на противоположной стене. Даже при упоминании о встрече с Мольнаром на лице его не дрогнул ни один мускул.

— Взгляните сюда, это фотографии двух следов. Вы оставили их в саду Мольнара у крыльца и у забора. Оба точно соответствуют подошвам ваших спортивных туфель.

Англичанин, не пошевельнувшись, продолжал смотреть перед собой.

— Но это далеко не все. Установлено, что вы отнюдь не впервые посетили нашу страну. В первые послевоенные годы вы переписывались с одной девушкой и даже, как утверждают, были в нее влюблены. Эту девушку звали Агнеш Сабо.

Услышав это имя, Бенкс побледнел. Имя Агнеш произвело впечатление, но крепкие нервы и, видимо, систематическая тренировка позволили ему усилием воли подавить страх и сохранить прежнее состояние.

— Агнеш Сабо родилась и выросла в Бестерцебанье, — продолжал я, — но с сорок первого года жила в Будапеште, у своей тетки. Она была честной и трудолюбивой девушкой, после освобождения столицы от фашистов вступила в коммунистическую партию, стала заметным человеком на фабрике, где работала. Вы задумали совратить ее с этого пути, сделать вашей сообщницей, заставить изменить родине, помогать вам в ваших черных делах. Агнеш отвергла эти гнусные предложения, и вы в бессильной ярости и страхе перед разоблачением зверски убили ее, злоупотребив девичьей доверчивостью. Но тут вы совершили несколько ошибок. Человек, который поднялся в квартиру к Агнеш и которого вы тоже хотели убить, остался в живых и здравствует поныне. Жива и подруга Агнеш, которая однажды встретила вас с ней на террасе кафе в городском парке, где вы лакомились мороженым. Знаете, кто она сейчас? Припомните ту высокую, светловолосую официантку в ресторане отеля «Маргит», которая угощала вас таким вкусным ужином. Да, да, это она…

На лбу мистера Бенкса выступили капли пота, но выдержка не изменила ему и на этот раз.

Я положил на стол еще несколько фотографий.

— Вот снимки ваших писем. Вот эти вы писали Агнеш Сабо много лет тому назад. А эту открытку вы отправили своему шефу в Мюнхен вчера. Они написаны одной рукой — вашей.

Воцарилась мертвая тишина. Выждав минуту-другую, я быстро подошел к англичанину, осторожно взял его правую забинтованную руку и, приподняв ее вверх, сдвинул манжет. Немного выше запястья на белой коже отчетливо стали видны вытатуированные буквы «К. Г.» и цифра «1915».

— Геза Кантор, вы провалились, — медленно сказал я. — Провалились раз и навсегда!

В эту минуту в дверь постучали, и Марика, приблизившись ко мне, шепнула:

— Прибыл подполковник Чепаи.

Я вышел в приемную. Рядом с Чепаи стояла незнакомая мне красивая молодая женщина, военная форма была ей явно к лицу.

— Позволь тебе представить капитана Юлию Темеш. Как идут наши дела?

— Я только что перечислил мистеру Бенксу все его грехи, но он упорно молчит.

— Что ж, пусть товарищ Темеш попробует его немного оживить. Она умеет это делать. Не правда ли, Юлия? Кстати, объясните майору, почему мы немного задержались.

— Пришлось действовать с большой осторожностью. Передать информацию для вас по обычным каналам оказалось невозможно. Вернулась домой я тоже кружным путем, через Швейцарию и Триест. Мне удалось собрать почти всех «лжетуристов» в одну группу, но из-за этого я потеряла несколько дней.

— Понимаю. Жаль только, что за это время мистер Бенкс успел отправить на тот свет одного человека, а второй чудом остался в живых, — заметил я.

Мы вошли в мой кабинет. Мнимый англичанин сидел к двери спиной. Юлия Темеш не спеша прошла за письменный стол, где обычно сидел я, затем резко повернулась и воскликнула на отличном английском языке (об этом мне потом сказал лейтенант Фаркаш):

— Какая приятная встреча, мистер Бенкс! Очень рада, что вижу вас здесь. — И тут же, не изменяя тона, добавила: — Пожалуй, все же будет лучше, если мы будем говорить на родном языке, ведь все мы здесь венгры, не правда ли?

Мистер Бенкс, или, точнее, Геза Кантор, окаменел. Не веря глазам, он пристально вглядывался в лицо стоявшей перед ним женщины. Затем губы его зашевелились, и он, словно в полусне, хрипло пробормотал, на этот раз по-венгерски:

— Юлия, секретарь шефа из Мюнхена. Это вы?

Прошло две или три минуты. Никто не нарушил молчания. Наконец, преступник перевел взгляд на меня и тихо, но отчетливо сказал:

— Да, все произошло так, как рассказал здесь господин инспектор. Если можете, пощадите…

Он словно переломился пополам и закрыл лицо ладонью здоровой руки.

Я взглянул на Чепаи, и он меня понял. Именно этого момента я ждал более десяти лет. И дождался.

Предательская авторучка

К трем часам пополудни я вернулся в управление из Кишпешта. Ночью был срочный вызов — самоубийство, совершенное при подозрительных обстоятельствах. Надо было разобраться и доложить начальству.

— Ну, что там? — спросил генерал.

— Подозрение не подтвердилось. Пожилая женщина давно мучалась грудной жабой, приняла два десятка таблеток сильнодействующего снотворного и не проснулась. Таково заключение врача. Обнаружены два прощальных письма, написанных собственноручно — бедняжка заблаговременно готовилась умереть.

Окончив доклад, я прошел к себе и расположился отдохнуть, не предполагая, что спустя полчаса мне придется мчаться в тот же район, но уже по значительно более сложному делу.

За окном свистел пронизывающий ветер, как всегда в это время года. Притворив фрамугу — свежего воздуха я наглотался с пяти утра предостаточно, — я почувствовал неприятный озноб. Уж не простуда ли?

— Марика, принесите горячего кофе. — Только я взял в руки чашку, затрещал служебный телефон.

— Да, я. Записываю, товарищ генерал… Все понял, выезжаю. Марика, позовите капитана Козму. Черт бы их взял, этих преступников! Почему они непременно выбирают предрассветные часы?

Козма молча стоял у двери.

— А, ты уже здесь? Бери Немета и всю опергруппу, выезжаем на место происшествия. В Буде обнаружен труп, по внешним признакам — убийство. Участковый там не юнец, разбирается кое в чем. Так что не теряй времени.

В половине четвертого мы были на месте происшествия. Машина остановилась у подъезда старинного четырехэтажного жилого дома. На сером граните фасада кое-где виднелись следы пуль и осколков снарядов, хотя со времени штурма Будапешта минуло уже более пятнадцати лет.

Привратник стоял у массивных дверей подъезда.

— Добрый день. Уголовный розыск, майор Маг.

— Я так и подумал.

— Почему?

— Вас, господин майор, многие знают в лицо. Я тоже.

— Весьма польщен. Где помещается квартира Золтана Бенде?

— Четвертый этаж, номер один. Первая направо, на галерею дверь не закрывается.

— Лифт?

— Увы, в соседнем доме. Наш не работает, жду мастеров. Обещали скоро быть.

— Обещанного три года ждут. Идемте, товарищи!

Мы отправились пешком. На площадке каждого этажа стояли, перешептываясь, группки жильцов дома. В доме уже знали, что в квартире Золтана Бенде что-то произошло. Разумеется, порога квартиры никто не переступал, но таково уж свойство любопытствующих — покуда весть дойдет сверху вниз по всем этажам, она обрастет подробностями, как снежный ком, и жена сапожника, квартирующего в полуподвале, может рассказать вам об убийстве во всех деталях. И зачем только снимают детективные фильмы!

Перед неприкрытой двухстворчатой дверью квартиры стоял пожилой старшина, местный участковый. Он доложил, что успел вызвать врача. По его заключению владелец квартиры Золтан Бенде, шестидесяти шести лет, умер насильственной смертью. Врач уехал, оставив подписанный акт.

— Кто-нибудь входил в квартиру после врача?

— Никто.

— Кто сообщил о смерти Бенде?

— Одна старая женщина. Она живет в этом доме.

— Ее имя?

— Лайошне Дароци, вдова.

— Благодарю.

Войдя в прихожую и сделав несколько шагов, я остановился. Нужно было, чтобы глаза немного привыкли к сумраку, царившему в квартире.

— Свет не зажигать! Старшина, откройте дверь в комнату.

Метрах в трех от двери на полу лежал труп. Лежал на боку, халат был распахнут на груди, одна пола завернулась то ли при падении, то ли во время осмотра врача. В комнате негромко звучала музыка — приемник стоял на маленьком столике в углу. Я спросил:

— Скажите, старшина, когда вы в первый раз вошли в квартиру, радио тоже было включено?

— Так точно, товарищ майор. Передавали новости.

Попросив нашего врача подойти к телу, я сказал:

— Фотограф и криминалист уже заканчивают. Прошу вас освидетельствовать и установить как можно точнее, когда наступила смерть.

Взглянув на труп, доктор снял очки.

— Более двадцати четырех часов назад, это не вызывает сомнений. Точнее скажу после вскрытия.

Фотограф щелкнул в последний раз и убрал аппарат. Криминалисты все еще ползали по полу, осматривали мебель, притолоки, поверхность дверей. Отпечатков пальцев нашли много, в самых разных местах.

— Годятся?

— В большинстве да, можно использовать.

Козма, Немет и я вышли на внутреннюю галерею. Галереи эти опоясывали дом, имевший форму буквы «п», по каждому этажу со стороны двора. Обычный доходный дом конца прошлого века… Меня поразило полное безмолвие — на галереях, во дворе, на лестничных площадках не было ни души. Особенно странной казалась эта тишина после того тревожного оживления, которым встретило нас население дома всего несколько минут назад. Правда, шел мелкий дождь с холодным ветром, погода была отвратительная. Но ведь она была не лучше и при нашем приходе. Очевидно, появление милиции сыграло роль.

— Как вы вошли в квартиру? — спросил я старшину.

— Получив сигнал по телефону, мы прибыли вдвоем. Переговорили с привратником и его женой, затем поднялись сюда, привратница показала нам дверь. Заглянув в замочную скважину, мы установили, что дверь заперта на ключ изнутри и ключ торчит в замке. Позвонили несколько раз, на звонок никто не ответил. Выждав еще некоторое время, мы послали за слесарем, который и вскрыл замок в присутствии двух понятых. Когда дверь открылась, изнутри квартиры стали доноситься негромкие звуки музыки.

— Такие, как сейчас?

— Точно такие. Привратница пошла к двери, ведущей в гостиную, и вдруг вскрикнула: «Господи, здесь кто-то лежит!» Я поспешил за ней и увидел лежащее тело. Привратница опрометью бросилась за врачом. Мой напарник спустился вниз и позвонил дежурному по городу, я же остался охранять место происшествия. Все, товарищ майор.

— Так, ясно. Продолжайте, — кивнул я коллегам. Вместе с доктором мы подошли к трупу. Став на одно колено, врач-криминалист ловко и быстро делал свое дело. На теле убитого следов насилия или борьбы он не обнаружил. Только на правой стороне головы, неясно различимые среди волос, виднелись две глубокие продолговатые вмятины.

— Взгляните сюда, майор. — Доктор поднял короткую, массивную кочергу из литой бронзы, валявшуюся возле камина. — Вот этим он был убит.

— Вы в этом уверены?

— Да, безусловно. Раны на голове — следы от ударов этой штукой. Первый же проломил череп у основания уха. Кровоизлияние внутрь, на ковре почти нет следов крови, смотрите сами.

— Не спешите.

Осмотрев и проверив все еще раз, врач подтвердил свое первоначальное заключение: смерть наступила не менее суток тому назад. Детали и клинические обстоятельства смерти могли быть установлены только после вскрытия. Я распорядился отправить труп в морг, санитарная машина подошла через четверть часа.

Наступила наша очередь. Не первый год мы работали втроем, осмотр места происшествия продвигался быстро, без лишних слов и согласований. Мельчайшие детали обстановки каждый заносил в блокнот.

Квартира состояла из двух квадратных комнат, разделенных просторным холлом, была хорошо, со вкусом обставлена. Если не считать нескольких выдвинутых ящиков да двух-трех книг на полу, никаких следов беспорядка не было заметно. Ценные картины в тяжелых рамах, украшавшие стены холла и обеих комнат, висели на своих местах. Пушистый турецкий ковер на полу, изящные безделушки и украшения из серебра и фарфора, золоченые блюда, хрусталь в дорогой оправе, выставленный на полках и полочках, столах и столиках, — все это казалось нетронутым. Множество всевозможных часов, стенных и настольных, музыкальным перезвоном отмечали каждый час или полчаса.

Складывалось впечатление, что неизвестный злоумышленник вовсе не собирался грабить квартиру, а искал что-то определенное, ему хорошо знакомое. Удалось ли ему это сделать? На этот вопрос должен был ответить следователь.

Первым шагом при расследовании такого рода преступлений является, как правило, подробный опрос родственников покойного, а также беседа с обитателями дома, в котором совершено убийство. Необходимо выяснить, что они думают по этому поводу, что знают о жертве преступления, не подозревают ли какое-нибудь конкретное лицо. Радиоприемник между тем продолжал работать — передавали инструментальную музыку. Я приказал участковому:

— Пригласите сюда супругу привратника.

— Я здесь, на лестнице! — прозвучал женский голос.

— Пройдите на кухню, будьте добры. Я должен задать вам два-три вопроса.

Жена привратника, как мне показалось, чуточку нервничала.

— Входите, входите, любезнейшая, не волнуйтесь. Покойника увезли, в кухне нам никто не помешает. Вот так, садитесь. С какого времени проживал Золтан Бенде в вашем доме?

— Очень давно. Мы с мужем живем здесь уже двадцать два года, а их семья проживала здесь еще задолго до нашего приезда.

— Чем он занимался?

— Насколько мне известно, был он человек ученый, прежде где-то преподавал. Только уже давно вышел на пенсию. Имел двоих детей. Сын тоже наукой занимается, а дочь вышла замуж и уехала в Америку. Каждый месяц от нее приходил ему перевод, иногда сто долларов, иногда сто пятьдесят.

— Где живет сын Бенде?

— В Кишпеште, могу дать адрес.

— Кто убирал квартиру и готовил старику еду?

— Он дома не кушал. Знаю только, что обедал всегда в маленьком ресторанчике, тут по соседству, на углу, платил за месяц вперед. А убирать квартиру приходила Юлишка. Она работает в семье Бенде с девичьих лет, с тех пор, когда его жена была еще жива.

— Супруга Бенде умерла давно?

— Лет шестнадцать или семнадцать тому назад.

— Вы знакомы с Юлишкой?

— Конечно, много лет.

— Расскажите о ней немного.

— Видите ли, господин майор, я не люблю говорить о людях дурное.

— Правильно, только это зависит от того, что считать дурным.

— Дело в том, что ее выдал замуж сам старый господин Бенде, теперь она по мужу Шандорне Биро. Красивая женщина, ничего не скажешь, хотя ей теперь уже под пятьдесят.

— Что же в этом дурного?

— Болтали, будто бы Юлишка была прежде у старика чем-то вроде любовницы. Может, и неправда это, только знаете, какие у людей языки.

— Сколько лет было покойному?

— Шестьдесят шесть.

— Вот видите. А что до их отношений, если они и были, так это их личное дело, не так ли?

— Конечно, конечно. Только могу добавить, что господин Бенде никогда для нее не скупился, ни боже мой. Квартиру тоже он для нее купил.

— Когда эта Юлишка была здесь в последний раз?

— Позавчера, во вторник.

— Утром или вечером?

— С утра. Она, извольте видеть, приходит сюда два раза в неделю, всегда по вторникам и пятницам, и работает полный день. Наводит порядок, стирает, готовит старику что-нибудь этакое на завтрак и на ужин, потом ставит в холодильник.

— У господина Бенде были друзья, знакомые?

— Конечно. К нему приходили многие.

— Кто такие?

— Все больше пожилые господа, такие же, как он, пенсионеры. Но, случалось, бывали мужчины и помоложе.

— В какое время они приходили?

— Как правило, утром или днем. Заходили и к вечеру, только редко.

— Сына Бенде вы давно видели здесь?

— После нового года что-то он не появлялся. Очень достойный молодой человек, всегда, бывало, ко мне под лестницу заглянет. Я ведь знаю его с детства. Только вот отца он, по-моему, не очень любил.

— Почему вы так думаете?

— Он ничего не говорил об этом, но по его вопросам и замечаниям я поняла, что ему не нравилось, что к отцу, пусть изредка, но ходят женщины.

— Значит, бывали и дамы?

— В последнее время, пожалуй, реже, а вот лет пять-шесть назад старый Бенде был любителем этого дела, хоть куда. Пожалуй, вам, господин майор, не вредно побеседовать с вдовой Лайошне Дароци, она тоже давным-давно живет в нашем доме, а квартира ее как раз напротив. Она знала всю семью Бенде, когда-то они были близкими друзьями. Из своей кухни старушка все видит, день-деньской сидит у окна. Она вам больше расскажет, чем я.

— Уважаемая, вы свободны. Дайте мне на всякий случай список жильцов. Благодарю вас.

Привратница с достоинством удалилась.

— Лаци, возьми машину и привези сына покойного Бенде. А ты, Козма, доставь сюда Юлишку, ныне Шандорне Биро, адреса получите у привратницы. Старшина, вы обедали сегодня?

— Пока нет, товарищ майор.

— Поторопитесь, а то придется совмещать обед с ужином. Потом возвращайтесь, вы мне нужны.

Привратница принесла список жильцов, я насчитал более двух десятков фамилий. Дай бог терпения! Начав с первого этажа, я начал обходить одну квартиру за другой, этаж за этажом. Фамилии в списке обретали конкретный облик, превращались в лица, голоса, мнения, интонации. Старушенция с первого этажа прежде, наверное, работала в цирке — так резво подскочила она к двери на мой звонок.

— Милиция. Здравствуйте.

— Значит, что-то случилось! Ну, да, я видела, как на черной машине увезли кого-то на носилках. Кто-нибудь умер?

— Золтан Бенде, с четвертого этажа.

— Бедняга! Я его не знала.

Вторая квартира оказалась на замке. В соседней девяностолетняя матрона принимала ванну с помощью сиделки. Не переступая порога, я прикрыл дверь.

На втором этаже проживала престарелая чета пенсионеров. Почтенная старушка оглядела меня с ног до головы и, увидев в моей руке блокнот, воскликнула:

— Счет на электричество? Почему так рано? Ведь мы получаем пенсию только двадцатого.

— Нет, сударыня, речь не о том. Я из милиции.

— Милиция? В этом тишайшем доме? Тут никогда ничего не случается. Впрочем, мы почти никого не знаем из жильцов.

В следующей квартире приходящая работница пылесосила в комнате ковры. Оглохшая от гудения пылесоса, потная и красная толстуха прокричала:

— Что? Милиция? Хозяев нету, приходите вечером.

Еще квартира, еще и еще. Один этаж за другим.

— Как его звали? — спросил очередной жилец.

— Золтан Бенде.

— А, знаю. Такой благообразный седой господин. К сожалению, не был знаком, мы переселились сюда недавно, всего пятый месяц. Говорили, очень порядочный был человек, любил детей, особенно малышей…

Две дюжины вопросов, две дюжины ответов, и в каждом какая-то крупица, отличающая его от других. Но что же главное, решающее для данной ситуации? Нет смысла до бесконечности накапливать информацию, надо выделить ту, что «работает» на раскрытие преступления. А вдруг просто ее еще нет? Значит, пойдем дальше. Еще квартира, другая, третья. Разговор о пустяках, о том, о сем. Как будто к делу не относится, а между тем вдруг проясняет еще одну сторону личности убитого.

Наконец, четвертый этаж. На двери висела позеленевшая от времени табличка: «Д-р Лайош Дароци». Вдова уважала память о муже.

— Майор Маг, уголовный розыск.

— Прошу, входите. Чем могу служить?

Лайошне Дароци оказалась подвижной, улыбчивой старушкой с копной серебряных волос.

— Я знала.

— Что вы знали, сударыня?

— Знала, что вы рано или поздно придете ко мне. Я наблюдаю уже два часа, как вы ходите по лестницам. Проходите в комнату, садитесь, пожалуйста.

Мы сели.

— У вас тут превосходный наблюдательный пункт, сударыня. Отсюда прекрасно видна вся галерея.

— И дверь квартиры Золтана Бенде тоже, — хозяйка угадала мой вопрос. — Если к нему кто-нибудь приходит или уходит, мне это видно. Ведь именно об этом вы хотите спросить, господин майор?

— Да, об этом.

На окне, выходившем во двор, висела тонкая тюлевая занавеска. Днем сквозь нее нельзя было заметить человека, стоявшего или сидевшего возле окна, сам же он видел все.

— Вот уже скоро двадцать лет, господин майор, как я сижу возле этого окна. С тех пор, как умер мой муж. Здесь, в этом кресле, я вяжу для своих внучат, а передо мной течет жизнь нашего дома. Люди уходят, приходят, принимают гостей, провожают родственников. Двери всех квартир открываются только на галерею, все как на ладони.

— Именно поэтому я и пришел к вам, любезнейшая Дароцине. Кроме того, ведь это вы звонили в милицию, не так ли?

— Да, звонила я.

— Почему? Вы заметили что-нибудь подозрительное?

— В этом доме я живу более сорока лет. Здесь родились мои дети, сын и дочь. Здесь они выросли. На этой галерее они, бывало, играли с детьми Золтана Бенде, тогда доцента университета. При жизни моего мужа и его супруги мы были добрыми соседями, частенько заходили друг к другу в гости. А потом все понемногу переменилось. Умер мой муж, затем вскоре и жена Бенде. Дети выросли, один за другим разлетелись из родительского гнезда в разные стороны. Увы, так бывает всегда.

— Да. И что же дальше?

— Дальше? Поначалу все шло по-старому. Мы продолжали оставаться добрыми соседями, только встречаться стали все реже и реже. Похоронив жену, в первые годы Бенде частенько заглядывал ко мне. Мы подолгу беседовали, я вязала, он раскладывал пасьянс. По воскресеньям, когда меня навещала дочь, мы готовили хороший обед и приглашали его. Некоторое время спустя я заболела и несколько недель пролежала в больнице. Когда возвратилась, Бенде в первый же день нанес мне визит, принес цветы, радовался, что я, наконец, выздоровела и снова дома. С месяц тому назад я позвонила ему и пригласила пить чай. Он пришел, был любезен, как всегда. Рассказывал о сыне, который ведет какую-то научную работу, часто ездит за границу. Особенно он хвалил дочь, которая живет в Америке, но не забывает старого отца. Каждый месяц, по его словам, она присылает ему по сто — сто пятьдесят долларов. Их бывшая служанка каждую неделю приходила к нему убирать квартиру, наводила порядок, кое-что готовила. Квартира у него — полная чаша. У старика имелись ценности, вероятно, водились и деньги, накопленные за долгую жизнь. Жил он размеренно и спокойно, без особых забот.

— Вам не приходилось видеть те ценные вещи, о которых вы упомянули?

— Да, Бенде сам их мне показывал, еще давно. Кажется, он хранил их в плоской шкатулке. Держал ее в нижнем ящике письменного стола, что стоит в кабинете.

— Что было в шкатулке?

— Точно не знаю. Помнится, я видела два массивных, очень красивых браслета, еще там была длинная, чуть ли не в метр золотая цепочка восточной работы, два или три перстня, серьги с довольно крупными бриллиантами, золотая пудреница с миниатюрой на крышке. Было и еще что-то, не помню.

— Вы узнали бы эти вещи?

— Боюсь утверждать. Наверное, да.

— А что вас заставило позвонить нам?

— Мне показалось, будто что-то изменилось. Произошло нечто такое, что нарушило обычный порядок жизни, который я наблюдаю и слышу много лет подряд.

— Изменилось? Но что именно?

— По утрам я завтракаю всегда в восемь часов, а потом независимо от погоды сажусь сюда, к окну, и берусь за свое вязание. Иногда, очень редко, спускаюсь вниз, чтобы купить продукты в соседней лавочке. Обычно это делает моя дочь.

— Одним словом, вы по утрам сидите здесь и рукодельничаете.

— Да. И так каждый день, с утра до вечера, это мое главное занятие. Конечно, я вижу и слышу все, что происходит в доме и во дворе. Знаю, например, что около половины второго Золтан Бенде выйдет из своей квартиры, запрет дверь и отправится обедать в ресторанчик на углу. Мне слышно, как он открывает и запирает дверь в прихожую, как хлопает стеклянная дверь с галереи на лестничную площадку. Знаю, когда идет почтальон или привратник разносит счета. В половине третьего обязательно хлопает стеклянная дверь; мне и смотреть не надо — это Бенде возвращается домой после обеда. Для интереса взгляну, бывало, и никогда не ошибаюсь — точно, это он, Бенде. Кто же еще может прийти в это время?

— Значит, вы видели и тех людей, которые приходили к Бенде?

— Разумеется. Большинство из них приходили не один раз и навещали его давно, годами.

— В котором часу они приходили?

— Обычно между десятью утра и часом дня. Не раньше и не позже. Визитеров иногда бывало двое, а то и трое, и тогда я думала, что они собираются к Бенде поиграть в карты, но потом поняла, что ошибаюсь. Пришедшие раньше, пробыв у старика не более часа, всегда удалялись до прихода вторых. Как правило, они являлись и уходили один за другим, с интервалом в полчаса.

— Иначе говоря, они приходили не на партию в преферанс?

— Именно так, господин майор.

— Как они выглядели?

— Солидные люди, все хорошо одетые.

— С какой же целью они посещали Бенде, как вы думаете?

— Я никогда не задумывалась, меня это не интересовало. Может быть, просто повидаться, поговорить. Здороваясь или прощаясь с хозяином дома, провожавшим их до дверей, они всегда раскланивались и улыбались.

— Вы смогли бы их узнать?

— Всех до одного.

— Интересно, и очень. Возможно, в этом возникнет необходимость. Еще один вопрос: сколько их было, этих постоянных посетителей?

— Погодите, надо посчитать… Кажется, их было восемь. Не считая тех, кто приходил, нажимал кнопку звонка, обменивался с Бенде несколькими словами и тут же уходил.

— Как вы их узнавали?

— Очень просто. Прежде всего хлопала дверь, ведущая на галерею. Кроме того, она немного скрипит, так что я слышу всегда, когда кто-нибудь приходит, если даже дверь придерживать. А если дует ветер, стук такой, как выстрел из ружья. Выглянув на галерею и увидев пришельца, я тотчас определяла, бывал ли он здесь раньше, зрительная память у меня отличная. Гость звонил, и спустя несколько секунд дверь открывал сам Бенде. Он почти всегда выходил в шелковом домашнем халате, хотя и при галстуке. Они пожимали друг другу руки, и гость исчезал за порогом, дверь закрывалась. Некоторые из пришельцев держали в руке портфель, но большинство не имели ничего.

— Что происходило потом?

— Если случалось, что приходил второй посетитель, то первый выходил почти сразу, через несколько минут после его прихода. Но старый Бенде всякий раз провожал каждого до порога и прощался за руку. Стоя в дверях, приветливо махал вслед, пока уходящий не скрывался на лестнице, хотя второй посетитель оставался в это время в квартире.

— Были случаи, когда гости приходили вдвоем?

— Нет, никогда. Они приходили и уходили только поодиночке.

— Вы полагаете, эти люди знали друг друга?

— К сожалению, не знаю. Встречаясь с Бенде, я никогда о них не заговаривала, а он сам тоже не распространялся. Любопытно, что по вторникам и пятницам, когда Юлишка работала у Бенде с утра до вечера, визитеры ни разу не показывались.

— Почему, как вы думаете?

— Вероятно, Бенде не хотел, чтобы Юлишка их видела или слышала, о чем они беседуют между собой.

— Все это выглядит довольно загадочно. Ведь эта Юлишка, как я слышал, прежде состояла при Бенде кем-то вроде любовницы?

— Не знаю. Люди всегда говорят больше, чем есть на самом деле.

— Скажите, любезная Дароцине, когда жена Бенде была еще жива, эти загадочные незнакомцы тоже бывали у Бенде?

— Нет, в те годы я не видела ни одного из них.

— И с каких же пор они здесь появились?

— Лет десять назад, пожалуй, даже раньше.

— И что же, состав визитеров не менялся? Приходили всегда одни и те же?

— В большинстве. Но двое из тех, кто прежде частенько навещал старика, не приходят уже более года. Думаю, что это знакомые Бенде по Балатону.

— Не понимаю.

— Видите ли, на берегу Балатона супруги Бенде имели дачу. Вскоре после смерти жены старик ее продал. Он сам однажды рассказал мне об этом.

— Если позволите, вернемся ко вчерашнему дню. Вас что-то обеспокоило, и вы позвонили в милицию. Что это было?

— Вы уже знаете, господин майор, что я на протяжении многих лет волей-неволей была свидетельницей того, что происходило напротив моего окна. Запомнились даже мелочи, которые я вовсе не хотела замечать.

— Вы очень наблюдательны, сударыня.

— Возможно. Во всяком случае, события вчерашнего дня мало чем отличались от обычного. Около полудня к Бенде пришел один из постоянных посетителей. Старик впустил его, как обычно. Спустя полчаса он удалился. Бенде с улыбкой помахал ему с порога, потом дверь закрылась. Прошел час, может быть, даже больше, когда слух мой поразил резкий стук двери на галерее. Подняв глаза, я увидела фигуру мужчины в темном плаще, с портфелем в руке.

— Вы и прежде видели этого мужчину?

— Видела и неоднократно.

— Когда в последний раз?

— На прошлой неделе, в четверг или в субботу.

— Продолжайте, пожалуйста.

Добравшись до главного, вдова разволновалась. Прерывающимся голосом она рассказывала, стараясь не упустить деталей:

— Этот пришел позже обычного. «Наверное, условились по телефону», — подумала я. — «Теперь старик Бенде непременно опоздает к обеду». Не знаю почему, но это опоздание задело меня за живое. В два часа без пяти минут — я специально взглянула на часы — мужчина в плаще вышел из квартиры и, взявшись за медное кольцо, сильно хлопнул дверью. Ведь снаружи у нас в доме нет нажимных рукояток. Быстрыми шагами он прошел по галерее до лестничной клетки и исчез. Это показалось мне странным…

— Что именно?

— То, что незнакомец сам захлопнул дверь квартиры, а не хозяин. «Наверное, старик одевается для выхода, и так-то уже опоздал к обеду против обычного», — подумала я. Но часы прозвонили три, а он все не выходил.

— И что вы подумали?

— Что он, возможно, немного приболел или решил ограничиться холодными блюдами, что приготовила ему Юлишка. Позвонила дочь, я отвлеклась и больше о Бенде не вспоминала. На другой день, то есть сегодня, я, как обычно, выпила кофе и села к окну со своим вязанием.

— И никто не пришел?

— Напротив. Около одиннадцати возле двери Бенде появился человек. Это был другой, не вчерашний, но один из тех, что приходили и раньше. Он позвонил и стал ждать, дверь не открывалась. Тогда он позвонил еще раз. Безрезультатно. Подождав еще минуты три, он повернулся и ушел. Вот это показалось мне совсем уже необычным.

— Что произошло дальше?

— Без четверти двенадцать пришла моя дочь. Я тут же поведала ей всю эту, как бы поточнее выразиться, историю… Она пожала плечами и сказала поучительным тоном: «Мама, не занимайтесь чужими делами, это только действует на нервы и ничего не дает». Откровенно говоря, это высказывание родной дочери меня несколько рассердило. Она всегда была доброй девочкой, и вдруг такое. Конечно, ее больше всего волнует мое здоровье, это правда. Во всяком случае, больше я с ней о Бенде не заговаривала. Через час, сделав все, как обычно, дочь ушла. Но мысль о том, что со стариком что-то случилось, меня не покидала. Я вышла, обошла галерею и позвонила у его двери. Никто не ответил. Я позвонила еще, за дверью молчали, не слышно было никакого движения, но как будто доносились звуки тихой музыки. Наклонившись, я заглянула в скважину и убедилась, что ключ находится в замке. Тут я уже совсем заволновалась. Постучав к Барабашам, соседям, из их квартиры я набрала телефон милиции и обо всем сообщила дежурному.

— Вы правильно сделали, сударыня. И я благодарю вас за весьма ценную информацию.

— Скажите, господин майор, он убит?

— К сожалению, да.

— Это ужасно…

Возвратившись в квартиру Бенде, я застал там Козму и Немета, а также участкового, успевшего пообедать.

Немет доложил, что сын покойного, Ласло Бенде, находится в длительной служебной командировке в Сирии. По сведениям, полученным на месте работы, его возвращение ожидается не раньше, чем через месяц. Там же он узнал, что жена Ласло Бенде вместе с ребенком и своей матерью пребывает сейчас в городе Печ. Козме повезло больше — он застал Бироне, то есть Юлишку, дома, привез ее сюда и поместил на кухне в обществе старшины.

— Хорошо. Позаботьтесь, чтобы весть об убийстве не попала в утренние газеты. Кроме того, нужно известить о смерти Золтана Бенде его детей, находящихся в США и Сирии, а также невестку, уехавшую в Печ. Теперь займемся Юлишкой. Надеюсь, она еще не знает о кончине старика? — обратился я к капитану Козме.

— Нет. Я постарался, чтобы она ни с кем не общалась.

— Правильно. Будем соблюдать правила игры.

Мы с Козмой прошли на кухню. Я представился.

— Как давно вы служите у Золтана Бенде?

— О, я поступила к ним совсем девчонкой.

— Так сколько вам лет?

— Сорок восьмой пошел.

— Вы знаете, почему я вас сюда пригласил?

— Не знаю.

— Когда вы были в этой квартире в последний раз?

— Позавчера, во вторник.

— Вы работали тут полный день?

— Да, с самого утра. Обычно я приезжаю к восьми, убираю комнаты, кухню, всю квартиру, стираю мелкие вещи, отношу постельное белье в прачечную. Иногда готовлю для господина доцента что-нибудь впрок. Прошлый раз я зажарила ему говяжье филе, он очень его любит, и на завтрак, и на ужин. А чай он сам кипятит, вот в том кофейнике.

— Ваша работа? — Козма указал на большой, аппетитно приготовленный кусок холодного мяса, лежавший на блюде.

— Моя. — Ответ прозвучал едва слышно. Женщина из наших вопросов словно почувствовала что-то неладное.

— Скажите, ради бога, уж не случилось ли беды с господином Бенде?

— Случилось, к сожалению. Ваш хозяин убит.

— Боже, страх-то какой! — Женщина вскинула к лицу обе руки. — Но кто, кто мог это сделать? Он был такой добрый человек! — Юлишка разрыдалась.

— Вы знали людей, которые приходили к господину доценту?

— Никто к нему не ходил.

— Так уж и никто?

— Приезжал сын с женой и ребенком, но это еще перед рождеством. С тех пор я их не видела. Сейчас господин Ласло где-то за границей. Там, где много песка и очень жарко. В понедельник господин Бенде получил от него открытку, очень красивую. Мне показывал во вторник, на другой день. Очень радовался, что сын ему пишет.

— Он любил сына?

— Очень. Много о нем рассказывал, какой он умный, талантливый. Поэтому, мол, его и посылают в разные страны.

— Вы хорошо знаете эту квартиру?

— Еще бы не знать! Ведь я начала тут работать, когда госпожа Бенде еще жива была, она меня приучала. Все знаю, где что стоит, где лежит, сколько тарелок, вилок, бокалов, какие вазы, каждую безделушку!

— Где господин Бенде хранил деньги?

— В своем письменном столе, в нижнем ящике. Там есть такая красивая шкатулка. В ней он держал деньги и украшения покойной жены.

— Вы хорошо помните эти украшения?

— Все до единого!

— Тогда идемте, поможете нам осмотреть квартиру.

На пороге гостиной Юлишка остановилась и попятилась:

— Господи! Никак это кровь, там на ковре…

— Идите смелее, ничего не бойтесь, тело господина Бенде уже увезли. Смотрите вокруг, отмечайте, что не на месте, говорите вслух.

— Ящики выдвинуты… Книги на полу. Их место вон там, на полке. — Она подошла к шифоньеру с бельем, открыла дверцу. — Господи, тут все вверх дном перевернуто! Сорочки, нижнее белье! Полный хаос…

— Значит, при жизни Бенде было иначе?

— Разумеется! Господин доцент был очень аккуратным, любил, чтобы все было в порядке, в чистоте.

В холле и во второй комнате Юлишка не обнаружила никаких изменений, но при взгляде на широкую, низкую кровать воскликнула:

— Матрац поднимали, это точно!

— Как вы определили?

— Убирая постель, я всегда загибаю край простыни под матрац, а сейчас он наружу. Да и сам матрац сдвинут, видите щель?

— Что могли искать под матрацем?

— Не знаю, наверное, деньги. Однажды, года два назад, у господина Бенде был гость. Он пришел днем, часов в двенадцать. Когда я внесла на подносе кофе, господин доцент взял со стола толстую пачку купюр по сто форинтов, выдвинул ящик и положил ее в шкатулку. Я еще подумала: «Наверное, этот принес…»

— А до того дня вы видели этого человека?

— Да, только очень давно, на даче в Балатон-Алманди, вскоре после смерти госпожи Бенде. Господин майор, я еще кое-что вспомнила!

— Говорите.

— Один раз я видела, как мой хозяин стоял возле книжного шкафа и держал в одной руке книгу, а в другой какие-то бумажки, целую стопку. Не, знаю, хотел он их положить в книгу или, наоборот, только что вынул. А какая это была книга, убейте, не помню.

— Где работает ваш муж, Юлишка?

— В автобусном парке, механиком.

— Благодарю, извините, что потревожили. На сегодня, пожалуй, довольно. Завтра у нас пятница. Прошу вас приехать сюда к восьми часам, как обычно. Посмотрим еще раз, более подробно.

После ухода Юлишки мы заперли квартиру, опечатали двери и поехали в управление. На улицах уже зажглись фонари.

— Ключ от шкатулки, вероятно, находится в той связке, которую я нашел в кармане халата убитого, — сказал Немет. — Связку я положил в верхний ящик стола.

На другой день мы приехали в квартиру Бенде пораньше, отложив в сторону менее срочные дела. Козма и Немет занялись огромным, во всю стену, книжным шкафом. Стремянки не потребовалось, все книги можно было достать рукой. Слой пыли на верхнем ряду свидетельствовал о том, что к нему давно не прикасались. Но и без этого работы хватило.

Я тем временем сел к письменному столу и начал исследовать содержимое ящиков. В среднем верхнем ящике царил полный беспорядок. Чувствовалось, что здесь побывали посторонние руки, что-то искавшие. Блокноты, фломастеры, личные бумаги покойного, письма, документы и другие мелкие вещицы были перемешаны в хаотическом беспорядке. «Преступник спешил», — отметил я в памяти. На дне лежала изящная папка из сафьяновой кожи. В ней оказались какие-то заметки, договор на продажу дачи в Балатон-Алманди и все сопроводительные к нему документы. В другой папке хранились письма от дочери и от сына. В одном из них дочь сообщала об очередном переводе на сто пятьдесят долларов. Там же я нашел с десяток цветных открыток из разных стран мира, подписанных именем сына старика. Среди них оказалась та, о которой упомянула Юлишка. Раздался звонок. Это была Юлишка.

— Ну, как, пришло вам в голову что-нибудь новенькое?

— Нет, господин майор, ничего. Хотя я всю ночь почти не спала. Мой муж до сих пор не верит, что бедный господин Бенде убит. Кому он сделал зло? Не может быть! Твердит одно и то же.

— Нам хотелось бы, Юлишка, чтобы вы еще раз очень внимательно пересмотрели все вещи в квартире. Не торопитесь, капитан будет с вами. Задача прежняя — обнаружить, что изменилось или исчезло с привычного места. Начинайте с кухни.

Продолжая изучать содержимое письменного стола, я открыл остальные ящики. Связка ключей, о которой упомянул Немет, была на месте. Вынув шкатулку, я поставил ее на стол. Следы порошка говорили о том, что криминалист-дактилоскопист уже с ней поработал еще вчера. Меньший ключ из связки подошел, крышка открылась…

— Прошу всех подойти сюда! Юлишку тоже.

Все собрались вокруг стола и смотрели на небольшой ящичек. Наконец, Козма произнес:

— Значит, пуста.

— Ни украшений, ни денег, — сокрушенно прошептала Юлишка. — Из-за них его и убили…

Юлишка и Дароцине довольно подробно описали пропавшие драгоценности. По совпавшим признакам я дал информацию в республиканский розыск.

В одном из ящиков мое внимание привлекла тетрадь в клеенчатом переплете. Все ее страницы оказались разграфлены на три столбца. В первом аккуратно, с указанием дат были занесены цифры — пенсия, переводы в долларах, полученные от дочери, вложены квитанции национального банка. Очевидно, в эту графу покойный заносил свои доходы. Во втором столбце с точностью до филлера учитывались расходы. Третья графа была не совсем понятной — в ней фигурировали какие-то суммы, от шестисот форинтов до тысячи, некоторые из них были отмечены знаком плюс. Учет велся по годам, нарастающим итогом, вся сумма составляла пятнадцать тысяч.

Что означали эти суммы, откуда они брались? Это было непонятно, во всяком случае, пока. Любопытно, что учет по этой графе велся систематически, из года в год, более десятка лет подряд.

Немет подошел, держа в руках толковый словарь в золоченом переплете.

— Взгляните, вот что я в нем обнаружил, — сказал он, протягивая мне стопку одинаковых по размеру четвертушек бумаги. Это были заемные расписки, все подписанные одним и тем же лицом, на сумму от тысячи пятисот до шестисот форинтов. Даты охватывали период более десяти лет, подпись неразборчива.

— Не то Кампер, не то Келлер или Клапнер, не разберу. Может быть, вам удастся, — Немет протянул мне лупу. — Жаль, что не указан адрес лица, выдавшего эти расписки.

— Положи их в красную папку, Лаци, и продолжай осмотр. Передадим на экспертизу специалисту по почеркам.

Я взглянул на часы — они показывали пять минут одиннадцатого. Необходимо было срочно повидать Дароцине.

— Входите, господин майор, — приветливо встретила меня старушка.

— Сударыня, у меня к вам просьба. Сядьте, как обычно, у своего окна и наблюдайте за дверью квартиры Бенде. Может быть, пожалуют какие-нибудь гости, хотя сегодня и пятница, неприемный день. Если позвонят, дверь откроем мы, не беспокойтесь.

Вернувшись в гостиную, я продолжал заниматься столом. Сравнение записей в третьем столбце с цифрами на расписках ничего не дало, но мысль сформулировалась: а не занимался ли старый Бенде тайным ростовщичеством? Давал взаймы деньги под проценты? Похоже, и даже очень.

Мои размышления прервал резкий звонок в прихожей. Я поспешил к входной двери.

— Привет, старина, — произнес пожилой, сухощавый мужчина, вытирая ноги о половичок перед порогом. Подняв глаза и увидев меня вместо Золтана Бенде, он явно опешил и отступил назад, готовый ретироваться. — Извините, я, кажется, ошибся дверью…

— Напротив, сударь, вы пришли по адресу. Ведь вам нужен господин Бенде, не так ли?

— Да, я к нему.

— В таком случае прошу вас, проходите.

Пригласив незнакомца войти в гостиную, я усадил его в одно из кресел.

— Вы ведь обычно сидели здесь, в этом кресле, правда?

— И в этом, и в том, что возле окна, перед кофейным столиком. Но где Золтан?

— Он сегодня занят, просил его извинить и поручил мне принять гостя. Позвольте, ваше имя?

— Эндре Алмаши, в прошлом директор гимназии.

— Так, все верно. — Я выдвинул пустой ящик стола и заглянул туда, словно желая в чем-то удостовериться. — Итак, сударь, сколько вы принесли? Или вам требуется дополнительная сумма?

— Принес, но, к сожалению, не все сполна. Цель моего визита как раз в том и состоит, чтобы попросить отсрочку.

— На какой срок? — Попав в точку, я почувствовал себя увереннее.

— Если не затруднит, еще на месяц. Я знаю, Золтан любит аккуратность в денежных делах и требует соблюдения сроков. Иначе он теряет доверие и в следующий раз наверняка откажет.

— Да, он предупредил меня. Но бывают исключения. Так когда вы хотите рассчитаться окончательно?

— Прошу прощения, я принес три тысячи. Вся сумма долга составляет шесть. Если возможно, эти три тысячи я оставлю здесь, оставшуюся половину уплачу ровно через месяц. Дело в том, что две недели назад у меня умерла жена. Кроме того, пришлось потратиться на ремонт дома, на переезд, везде расходы…

— Вы сменили квартиру?

— Да, Золтан знает. Я все-таки получил тот дом в Алманди, который он мне рекомендовал. Раньше я жил здесь, в Будапеште, при обмене пришлось изрядно доплатить.

— Значит, у вас изменился адрес? Позвольте записать. — Гость назвал улицу и номер дома. Это могло пригодиться.

— Итак, три тысячи вы оставите сегодня, а оставшиеся три вернете через месяц? Извините, я должен вас покинуть на несколько минут.

Сидевшие в соседней комнате Козма и Немет переглянулись. Наблюдать за игрой начальника было любопытно. Но куда он вдруг помчался, оставив незнакомца наедине с собой? Я в это время уже стоял возле Дароцине.

— Бывал ли он здесь прежде?

— Да, бывал. Но в тот день приходил не он.

— Благодарю.

Возвратившись, я увидел пачку денег на краю стола.

— Здесь три тысячи. Прошу вернуть одну расписку. Я дал их Золтану две, каждая на три тысячи.

Эта неожиданная просьба меня озадачила. Я опять выдвинул ящик, пошарил в нем для вида и, изобразив на лице недоумение, развел руками:

— К сожалению, не могу найти. Могу вас заверить, однако, что при первом же случае…

— Посмотрите в шкатулке. Золтан держал там все денежные документы.

— Шкатулка перед вами. Как видите, пуста. Очевидно, Золтан переложил их в другое место. У нас, понимаете, большая уборка, все вверх дном, разбросано, раскидано. Так как же, господин Алмаши?

Поднявшись из-за стола, я пристально посмотрел на отставного директора гимназии. Он отвел глаза.

— Скажите, а где все-таки сам Золтан?

— Вы давно с ним знакомы?

— Очень давно. Много лет проводили лето на Балатоне, всегда вместе. И наша дружба сохранилась до сего дня.

— Какой процент вы должны уплатить господину Бенде с занятой вами суммы?

— Ни единого филлера! Он никогда не принял бы от меня ничего подобного. Иногда, правда, я посылаю ему из нашего сада корзину-другую фруктов, винограда, а осенью десяток литров доброго вина, но это чисто по-дружески. Вот и сейчас я собирался пригласить его к нам, не торчать же одному в Пеште в этакую жару!

— К сожалению, господин Алмаши, ваше приглашение опоздало.

— Но почему?

— Господина Бенде убили и ограбили в собственной квартире два дня назад.

В глазах старого друга появились слезы. В их искренности я не сомневался. Подавленный, старик молчал.

— Господин Алмаши, поймите меня. Три тысячи долга, которые вы вернули, мы приняли потому, что в квартире не оказалось ни гроша денег. Сын Бенде сейчас в Сирии, а за похороны нужно платить.

— Но, как мне известно, у Бенде было много денег! После смерти жены остались драгоценности, и немало. Дочь тоже присылала кое-что. А потом за свою дачу на Балатоне он получил без малого сто пятьдесят тысяч!

— Мы известили о его смерти обоих детей. И даже жену сына, которая сейчас в Пече.

— Бедняжки, им будет тяжело узнать о такой страшной смерти любимого отца. — По морщинистым щекам почтенного старика ручьем катились слезы. Попытка овладеть собой ему не удавалась.

— Когда назначены похороны? Я должен проводить его до могилы.

— Позвоните завтра, вам скажут. Скажите, господин Алмаши, вам известны другие знакомые Бенде по Балатону?

— Я знаю в лицо многих, кто проводил лето в Алманди по соседству с семейством Бенде, либо на собственных дачах, либо в качестве арендаторов. Но их фамилий и имен, извините, не помню… Годы, годы берут свое.

— Если вам все же придет на память какое-либо имя, сообщите нам, вот телефон. И еще — скажите, ваш друг не говорил вам, например, о том, что он выручил ссудой еще кого-нибудь из друзей или знакомых, кроме вас?

— Погодите-ка… Помнится, говорил. Да, да, он дал взаймы человеку по имени Тамаш десять тысяч. Этого Тамаша я видел и знаю, их семья также проводит лето на Балатоне, в Алманди. Но вот фамилии, право, не спрашивал, не знаю.

— А в какой именно даче они жили, вы помните?

— Разумеется. Они были на Балатоне в позапрошлом году. У них двое детей, мальчик и девочка, обоим лет по десять-двенадцать, не более. Золтан в тот год гостил у меня, вел разговор о том, что он не прочь снова купить участок рядом с моим. Но теперь ему уже ничего не надо. Какое несчастье!

— Благодарю, не смею задерживать. Возможно, мне еще придется вас навестить, до свидания.

После ухода Алмаши работа по изучению квартиры возобновилась, поиски продолжались. Однако мы сами точно не знали, что именно хотим найти. Какой-то документ, заметку или адрес одного из посетителей, хоть какой-то след, указывающий на преступника. На тот факт, что убийца принадлежал к узкому кругу знакомых покойного, часто бывал у него дома и хорошо ориентировался в квартире, убедительно указывали сведения, полученные от Дароцине, а также минимальный беспорядок на месте происшествия. Это обстоятельство не вызывало сомнений. Преступник копался в строго определенных местах, переворошил стол, некоторые книги, значит, искал что-то очень важное для него. Но что именно? Наткнувшись на деньги и драгоценности, он прихватил их с собой. Но были ли они главной целью преступления? В этом я был не уверен.

Немет с грохотом спрыгнул на пол с табурета. Он-таки добрался до верхнего ряда книг, хотя слой пыли, казалось, исключал необходимость их осмотра.

— Товарищ майор, взгляните, отличные бумажки! Я нашел их в этой книге.

— Покажи…

— Расписки, квитанции написаны разными людьми, но свидетельствуют об одном: лица, их подписавшие, брали деньги взаймы у Бенде.

Документов было всего восемь, я разложил их по срокам подписания. Сумма займа колебалась от трех до восьми тысяч форинтов. Самая свежая, на пять тысяч, была помечена пятнадцатым марта этого года, долг надлежало возвратить до пятнадцатого августа. Подписи, как и на предыдущих, найденных мной в словаре, были неразборчивы.

— Погоди, попробуем все-таки разгадать. Яноши или Ярмаи, имя — Геза, это точно. Посмотрим, однако, другие. — Находка Немета была действительно очень кстати. Дотошность моего младшего по возрасту помощника уже не раз выручала группу, выводила ее, как выражаются, из следственного тупика.

Вторая расписка, тоже на пять тысяч, была подписана фамилией Туроци, срок уплаты истекал первого июня. Под третьей, на восемь тысяч форинтов, виднелись четкие, прямые буквы — «Татраи».

Далее я читал почти без труда: Миклош Ковач, шесть тысяч, срок — 15 мая. Антал Добо, пять тысяч, срок — 1 мая. Эндре Алмаши, шесть тысяч, — из них три тысячи лежат на столе, — получено… Эге, тут есть кое-что интересное.

— Козма, иди сюда, смотри: Эрне Сабадош получил деньги от Бенде позавчера, в день убийства. Этого человека надобно разыскать во что бы то ни стало! Наконец, последний — Тамаш Мохаи, шесть тысяч форинтов, срок не обозначен. Вот что, Лаци, возьми в прихожей телефонную книгу и выпиши мне всех Эрне Сабадошей, всех до единого. Многовато окажется? Не беда, если потребуется, посетим каждого персонально. В отборе нам поможет Дароцине и наш специалист по почеркам. Да, и еще — отставной директор гимназии упоминал о каком-то Тамаше, отдыхавшем на Балатоне по соседству с Бенде, которому старик будто бы ссудил десять тысяч. Мохаи Тамаш, наверное, это он. Судя по всему, ему должно быть сейчас около пятидесяти. В самом деле, не прогуляться ли нам в Алманди?

— Товарищ майор, в телефонной книге значится шестнадцать абонентов по имени Эрне Сабадош.

— Черт с ними, выпиши адрес каждого.

Козма задумчиво разглядывал расписки, лежавшие на столе.

— Сколько же у старика было клиентов? Надо полагать, значительно больше, чем этих расписок. Здесь только самые свеженькие. Плюс те, что вы обнаружили в столе.

— Конечно, больше. Ведь если верить Дароцине, старый Бенде начал заниматься «благотворительностью» более десяти лет назад. И почти всех этих «клиентов» она помнит в лицо. Если нам повезет, именно эта симпатичная вдовушка наведет нас на правильный след… Кстати, Козма, ты не чувствуешь пустоты в желудке? Пора бы и перекусить. Сбегай в ресторанчик, достань всем нам по паре бутербродов. Но прежде спроси Юлишку, не согласится ли она сварить для нас кофе, если мы принесем ей зерна?

— Зачем беспокоиться, господин майор, на кухне ведь есть кофе, — услужливо откликнулась Юлишка. — Сейчас я вам приготовлю.

— Нет, нет, уважаемая, так не положено. На месте происшествия все должно сохраниться до последнего зернышка.

Откинувшись в кресле, я закурил. Мой взгляд упал на перекидной календарь, стоявший рядом с массивной бронзовой чернильницей. Пододвинув календарь к себе, я начал его перелистывать. На листке от восьмого января стояла пометка: «переговорить с Шельмеци». Кто такой этот Шельмеци и по какому делу с ним надо было переговорить? Да, если бы дочь и сын старика находились здесь, возможно, они смогли бы внести ясность. Машинально я продолжал листать календарь дальше. Десятое марта: «Придет Сабадош с женой. Кофе, ликер, виски»…

— Юлишка, зайдите на минутку!

— К вашим услугам.

— Скажите, у старика бывали гости? Друзья, знакомые?

— Случалось. Но большей частью они приходили еще при жизни его покойной жены.

— А потом? Совсем перестали бывать?

— Приходили, но очень редко.

— Назовите кого-нибудь из последних.

— Последний раз приходил господин Сабадош с супругой.

— Когда-то было?

— С месяц назад. Я сварила кофе, перелила его в термос, купила ликер, еще какого-то вина, приготовила сэндвичи, а потом ушла домой.

— Кто он по профессии, этот господин Сабадош?

— Кажется, преподаватель. Но тоже на пенсии, как и мой хозяин. Они примерно одного возраста.

— Кто еще приходил после них?

— После них никто. А фамилии тех, что бывали раньше, при госпоже Бенде, я не знала.

На листке от третьего апреля стояло: «Переговорить с Мохаи». От пятого: «Сабадошу — 3000. Приготовить». Дальше, от восьмого: «Срочно переговорить с Мохаи». Больше записей не было. Конечно, от последней из них до дня убийства прошло менее недели. Я поставил календарь на прежнее место и стал шарить по столу в поисках карандаша, которым были сделаны заметки. Нечаянно уронил на пол блокнот, нагнулся, чтобы его поднять, и локтем невзначай сдвинул с места тяжелую, переплетенную в кожу папку, лежавшую с края. Приподняв ее, увидел под ней тоненький реестр в коленкоровых корочках. На старенькой обложке виднелась полустертая золоченая надпись — «1959». Я ухватился за него, как утопающий за спасательный круг, с волнением открыл первую страницу и начал читать. Усилием воли я взял себя в руки — кажется, передо мной лежало то, что мы искали. На первой странице было написано следующее:

«Наличными — 76 тысяч.

Роздано в долг — 65 тысяч».

«Ага, вот где прорезалась сумма, вырученная от продажи виллы на Балатоне!» — мелькнула у меня мысль.

Дальше шел перечень фамилий должников с указанием того, кто, когда и сколько просил в долг, сколько получил, на какой срок. Под каждой фамилией был обозначен номер телефона. Для тех, у кого телефона, видимо, не было, записан адрес. Среди перечня фамилий я нашел и те, подписи которых стояли на расписках, и другие, владельцы которых, очевидно, расплатились и получили свои расписки назад. Эти фамилии были вычеркнуты черным карандашом. Или, пожалуй, шариковой ручкой. Слева от фамилий стояли цифры, составлявшие десять процентов от величины ссуды. «А старичок-то все-таки оказался ростовщиком. Жаль», — подумал я со вздохом.

В дверях показался Козма с объемистым пакетом бутербродов, тремя бутылками пива и прозрачным кулечком зернистого кофе в руках.

— Лаци, кончай чистописание, иди завтракать! — крикнул я Немету, трудившемуся в поте лица в соседней комнате.

— Сейчас, осталось всего три адреса.

— Они не понадобятся, все ясно! — Я облюбовал себе бутерброд с ветчиной и принялся за него весьма энергично.

— Юлишка, вот вам кофе, приступайте, — сказал Козма и последовал моему примеру. Мы дружно жевали.

— Как — не понадобятся? Не возьму в толк. — Немет пристально смотрел на меня, стоя на пороге.

— Не туда смотришь, старина. Обрати лучше внимание на харч, обед вовремя гарантировать не могу. Поешь, выпей кофе и гони за Эрне Сабадошем.

— Вы нашли адрес?

— Вон там, в волшебной книжице с цифрой «1959». Все как на ладони: кто, где, когда, сколько. И да здравствует педантичность ростовщиков! Что бы мы без нее делали?

Юлишка внесла на подносе чашки с дымящимся кофе.

— Большое спасибо, Юлишка, можете собираться домой. Если возникнет необходимость, мы вам сообщим.

Дожевав четвертый бутерброд, я снова взялся за реестр.

— Вот, пожалуйста: Эрне Сабадош, адрес. Вызови машину и отправляйся. Если застанешь, позвони по телефону сюда.

Немет скрылся за дверью, а я набрал свой собственный номер в управлении.

— Лейтенант Бордаш.

— Будь любезен, запиши адреса и фамилии, я продиктую. Распредели всех, кого я назову, по нашим сотрудникам, и чтобы завтра к утру я имел информацию о каждом. Задача ясна? Приступай без промедления!

Список был длинный, занятие не из приятных, я даже немного охрип.

— Вы полагаете, убийство совершил кто-нибудь из них? — В голосе Козмы звучал оттенок сомнения.

— Так мне кажется, старина. Но могу и ошибиться. Надо заглянуть к Дароцине. Дверь открывай только после повторного звонка. Я отлучусь ненадолго.

Из морга при институте скорой помощи сообщили, что при вскрытии установлена причина смерти Золтана Бенде. Она наступила в результате травмы головного мозга от ударов тяжелым предметом, проломившим черепную коробку. Перед уходом я успел еще позвонить в криминалистическую лабораторию.

— Ну, как? Разобрались с отпечатками?

— К утру закончим. Всего одиннадцать. Но в дактилотеке не числится ни один из найденных на месте происшествия.

— Подготовьте все одиннадцать. Возможно, завтра вам придется выехать сюда, к нам. Будем сличать на месте.

От долгого сидения поламывало поясницу. Я встал и прошелся по пушистому ковру.

— И все-таки это был кто-то из «своих». Эта мысль не выходит у меня из головы, как я ни стараюсь, — сказал я Козме, меряя комнату шагами из угла в угол. Козма продолжал возиться с книгами.

— Вы правы. Преступник обшарил шкафы, постель и переворачивал матрац для отвода глаз, это ясно. Его интересовали только письменный стол и книги, он искал какой-то документ. Может быть, свою расписку?

— Пожалуй, пожалуй… Очень может быть.

В прихожей затрещал телефон. Докладывал Немет.

— Товарищ майор, все в порядке, мы выезжаем.

— Сделаешь так, как условились. Посади Сабадоша в кресло у окна и займи разговором, — сказал я Козме.

— О чем?

— Почем я знаю! Спроси, любит ли он компот со сливами или предпочитает пудинг с изюмом.

Дароцине уже не удивлялась моему приходу.

— Надоел я вам, сударыня, но что делать? Придется нам с вами опять понаблюдать.

Первым у двери показался Сабадош, за ним шел Немет. Подойдя к квартире Бенде, Сабадош позвонил. Ожидая, пока ему откроют, он немного повернулся в профиль. Старушка вздрогнула и сжала мою руку.

— Да, это он! — сказала она дрожащим голосом. — Это он приходил в тот день к старому Бенде, я его узнала. Но после него приходил еще один, в плаще. Тот был повыше ростом.

— Благодарю вас, сударыня, до свидания.

Представляться всем проходящим по делу — формальность не слишком приятная, но необходимая.

— Майор милиции Берталан Маг. Скажите, господин Сабадош, как давно вы знакомы с Золтаном Бенде?

— Более двадцати лет. Мы преподавали в одной гимназии. Но я уже давно на пенсии. У меня есть маленький домик в Алманди, у Балатона. В прошлом мы встречались и там каждое лето.

— Когда вы были здесь, в этой квартире, в последний раз?

— Минуточку, дайте вспомнить… Сейчас, сейчас. Сегодня у нас пятница? Я заходил к Бенде два дня назад, в прошлую среду. Да, да, в среду, что-то около полудня.

— С какой целью?

— Я заходил к нему и раньше. Просто так, на чашечку кофе, он приглашал и всегда был рад.

— В среду, значит, вы тоже пришли на кофе?

Щеки старого учителя порозовели, но он не проявил никаких признаков смятения.

— Не совсем так. Видите ли, это сугубо частное дело, но вам я готов открыться. Мне нужны были деньги, я попросил у Золтана три тысячи форинтов, он охотно согласился. Взамен я вручил ему расписку на всю сумму. Он отказывался, но я настоял.

— Это все, что я хотел узнать. Извините, что пришлось побеспокоить, привезти сюда. Не буду задерживать, благодарю за помощь.

— О чем вы говорите? Какая помощь? — Старик встал и после некоторого колебания спросил: — Господин майор, что здесь происходит? Все это так странно. Где Золтан? Что с ним?

— К сожалению, его уже нет в живых. Убит здесь, в своей квартире. Но об этом прошу вас пока никому не говорить.

— Убит?! Ничего не понимаю. Он был таким порядочным человеком… — Бывший учитель рассеянно поклонился и пошел к выходу. Глубоко подавленный случившимся, он едва не забыл шляпу в прихожей. За окнами сгущались сумерки, наступил вечер.

— На сегодня все, все отправляются по домам. Темно, вдова Дароцине из своего окошка все равно ничего не увидит и никого не узнает. Отложим до завтра.

Наступила суббота. Правда, сотрудники уголовного розыска рассматривают календарь несколько с другой точки зрения, чем остальные граждане. Об этом я напомнил Бордашу, положившему мне на стол пачку донесений наших сотрудников. Лейтенант даже не улыбнулся.

— Шутить изволите, товарищ майор. А донесения-то не очень, времени вы дали в обрез.

— Ничего, для начала хватит и этого.

Забрав помощников, я опять поехал на квартиру Бенде. Уже оттуда послал Козму за Анталом Добо, очередным «клиентом» покойного доцента.

— Доброе утро, сударыня! Я вижу, вы уже за работой?

Дароцине подняла очки на лоб и слегка поклонилась.

— Не лучше ли вам немного отдохнуть?

— Эх, господин майор, в моем возрасте такая работа и занятие, и отдых. Кроме того, сегодня прохладно, не хочется выходить. Но вы не думайте, что я с утра до ночи только шевелю спицами. Летом после обеда я каждый день выхожу погулять в соседний парк. Забираю внучат и на волю… Сегодня мы тоже будем, как это у вас говорят, ловить преступника? — В глазах старой женщины блеснул огонек. Увы, все возрасты покорны не только любви.

— Да, привезем парочку ваших заочных знакомцев.

— Не беспокойтесь, я буду глядеть во все глаза. Мне так хочется, чтобы этот мерзавец поскорее оказался за решеткой!

— Нам тоже, сударыня, уж вы поверьте.

Едва я вернулся в квартиру, как у двери позвонили. На второй звонок я открыл дверь.

— Прошу извинения, — смущенно пробормотал незнакомец в тирольской шляпе и коротком пальто. Из-за его плеча виднелась голова Козмы.

— Входите, пожалуйста. Это квартира господина Бенде, не сомневайтесь.

— В самом деле? А я уж подумал, ошибся.

Пока Антал Добо снимал пальто и шляпу, я успел заглянуть к нашей помощнице. Старушка покачала головой.

— Нет, господин майор. К сожалению, в среду приходил не он. Хотя лицо его мне знакомо.

Процедура повторилась по вчерашнему сценарию.

— Майор Маг.

— Из уголовного розыска?

— Да. Вас это смущает?

— Как вам сказать. По дороге сюда я ломал себе голову: просят приехать к Золтану, зачем такая срочность? А тут вы… Несколько странно, вы не находите?

— Нахожу. Ваша профессия, господин Добо?

— Служил главным бухгалтером в тресте, уже пять лет на пенсии.

— Когда вы посетили господина Бенде в последний раз?

— Кого, Золтана? В прошлом году, незадолго до рождества.

— Вы друзья?

— Еще бы, вместе окончили гимназию.

— В чем заключается ваша дружба?

— Странный вопрос. Мы дружили со школьной скамьи. Часто встречались, бывали друг у друга, вместе развлекались. Потом вместе проводили лето в Алманди, близ Балатона, — у меня там домик. Золтан свой, к сожалению, продал вскоре после смерти жены.

— С какой целью вы посетили его накануне рождества?

Добо замялся, медлил с ответом.

— Говорите правду, всю правду!

— Ну, если правду… Я просил у него денег взаймы. Пять тысяч, до первого мая. К тому времени я обычно сдаю часть своей дачи, получаю аванс, а потому был уверен, что смогу вернуть долг точно в срок.

— Раньше вы обращались к нему с такой же просьбой?

— Случалось. Раза три или четыре, точно не припоминаю. Он никогда мне не отказывал.

— Разумеется, ведь вы друзья. И сколько процентов вы ему платили?

— Десять. Обычное дело, как везде…

— Благодарю вас, вы свободны.

— Скажите же, в чем провинился Золтан? Где он?

— Он убит.

Добо вытаращил глаза от изумления.

— Невероятно! Золтан убит. Мой дорогой, незабвенный друг. Какая жалость, — бормотал бывший бухгалтер, глядя перед собой остановившимся взором. — Когда похороны?

— Еще не знаю. Должны приехать его сын и дочь, они распорядятся. Видимо, узнать можно будет у них.

Шаркая ногами, Антал Добо побрел к выходу. Козма и Немет глядели на меня, я на них. Что делать дальше? Я понял их безмолвный вопрос.

— Что дальше? Продолжим наше знакомство с «клиентами».

— Кто на очереди?

— Петер Туроци.

— Везти его сюда?

— Разумеется. Но о смерти Бенде ни слова.

Расследование явно затягивалось, это меня раздражало: «Ходим вокруг да около, а результат на нуле». Козма видел, что начальство нервничает, но не подавал вида и продолжал исследовать библиотеку.

С четверть часа мы молчали. Потом я не выдержал.

— Есть тут еще один человечек. Но только фамилия, больше ничего. Ни адреса, ни телефона.

— Как она звучит?

— Шельмеци.

— Шельмеци? Ну, этих хоть пруд пруди. Только где они живут? Придется выписывать в адресном столе. Засядем недельки на две.

— Если потребуется, и на месяц. Не найдем другого выхода, засядем.

Мы снова погрузились в молчание. Медленно перекладывая бумажки в какой-то папке, я продолжал размышлять над перечнем имен, фигурировавших в «бухгалтерском» реестре.

— Письмо. Выпало из книги, вот оно.

Слова Козмы прозвучали, как трубный глас среди пустыни.

— Покажи, пожалуйста.

— Адресовано Золтану Бенде, на почтовом штемпеле различима дата — май 1957 года.

Взяв листок, я прочитал его вслух.

«Дорогой Золтан, я очень сожалею о случившемся, меня вся эта история очень удручает, хотя и не лишает надежды. Надеюсь, что на нашу дружбу она не повлияет… Пишу потому, что за это время перебралась на жительство к своей сестре. Так что, если надумаете, пишите сюда. Наш последний разговор в тот памятный вечер вселяет в меня надежду. С дружеским приветом и любовью. Като».

Далее следовал полный почтовый адрес.

— Чего ты ждешь? Отправляйся и выясни, что за таинственная личность эта Като.

Подойдя к окну, я выглянул на улицу. Впрочем, панорама улицы меня мало интересовала. «Любопытно, — размышлял я, — почему вдова Дароцине ни разу не упомянула ни об одной женщине, посетившей Бенде? Между тем привратница ясно намекнула, что старик живо интересовался прекрасным полом. Очевидно, они приходили затемно, по вечерам. Письмо Като тоже в какой-то мере это подтверждает». Звонок в прихожей прервал ход моих мыслей.

— Господин Туроци? Входите, не стесняйтесь.

— Да, это я. С кем имею честь?

— Майор Маг, уголовный розыск.

После обмена несколькими незначительными фразами я поспешил на наблюдательный пункт вдовы Дароцине.

— Зачем вы привезли меня сюда, на квартиру моего друга? — Туроци адресовал этот вопрос к оставшемуся с ним Козме.

— На этот вопрос вам ответит только товарищ майор.

— А где сам господин Бенде?

— Это тоже относится к компетенции майора.

Вдова Дароцине отвела и эту кандидатуру.

— Бывал, и не один раз, но в среду приходил не он, — твердо сказала она.

Пришлось продолжать беседу с Туроци, хотя прок от этого был невелик. На вид статному, импозантному мужчине было лет шестьдесят пять, не более. Холеное лицо, чуть серебрящиеся виски, костюм от дорогого портного.

— Я вижу, вы тщетно ищете причину, по которой вас сюда пригласили?

— Признаюсь, да. Мне хотелось бы это знать!

— Всего два-три вопроса, и вы свободны, господин Туроци. Вы давно знаете господина Бенде?

— Да, мы знакомы более двадцати лет. Кроме того, мы еще и родственники, — Туроци улыбнулся.

— Каким образом?

— Моя дочь замужем за его сыном.

— О, я этого не знал. А ваша жена?

— Сейчас она в Пече. Сестра жены серьезно больна. Дочь и внучка сопровождают ее. Жду их возвращения сегодня.

— Еще кое-что. Вы никогда не брали у Бенде никаких денег?

— Пять тысяч форинтов, с возвратом в начале июля.

— Когда вы с ним беседовали в последний раз?

— На прошлой неделе, кажется, в пятницу. Мы получили письмо от зятя из Сирии. Пишет, что через месяц собирается домой.

— Я думаю, он вернется раньше, мы дали ему телеграмму. Кстати, вашей дочери тоже.

— Телеграмму? О чем?

— О том, что господин Бенде убит.

— Боже праведный! За что? — Туроци остолбенел, почти лишившись дара речи. — Кто его убил?

— Для этого мы и находимся здесь, господин Туроци. Чтобы это узнать.

Туроци все еще не мог прийти в себя. Весть о смерти друга и родственника подкосила его, пожалуй, сильнее, чем всех остальных.

— Лаци, отвези его домой, — тихо сказал я. — И постарайся успокоить дочь, если она уже дома.

Немет увел поникшего Туроци. Едва они вышли, как примчался запыхавшийся Козма.

— Занятные новости, товарищ майор! Знаете, кто эта дама, скрывающаяся под именем Като? Разведенная жена господина Шельмеци, который вас почему-то так заинтересовал.

— В самом деле? И где же она сейчас?

— Уехала в Чехословакию на две недели. В понедельник или во вторник возвращается домой. Удалось потолковать с ее сестрой. Под величайшим секретом она сообщила мне, что причиной развода Като с мужем было то, что Шельмеци узнал о ее связи со старым Бенде. Каков старичок?

— Ага, теперь понятно. Что представляет собой сам Шельмеци?

— Инженер, шестьдесят пять лет. Вчера утром его положили в больницу, будут оперировать. У Шельмеци отличная большая квартира, живет он с сыном, тоже разведенным. Сын — химик, недавно удостоен высокой награды. По словам привратницы, с тех пор, как Шельмеци-старший выставил жену, он сильно сдал, пьет, играет на скачках.

— Очень жаль.

— Что он играет на скачках?

— Что он лег в больницу.

— Что вы имеете в виду?

— То, что его трудно будет показать Дароцине для опознания.

— Вы подозреваете, он?

— Я подозреваю всех. В том числе и его. Все возможно, буквально все. Шельмеци потерял семью, это его подкосило, морально и физически. Ненависть и страсть могут толкнуть на самое жестокое преступление.

— Надо поговорить с главным врачом. Но опознать «визитера» в пижаме, на фоне больничной палаты для Дароцине будет нелегко. Хотя…

Приход Немета прервал рассуждения Козмы.

— Кто следующий? — Немет делал свое дело.

— Сейчас. Вот, возьми адрес. Пригласи к нам в гости Тамаша Мохаи.

Немет ушел, не задавая вопросов.

— Почему мы не нашли это письмо днем раньше? Теория бутерброда, падающего маслом вниз? Слабое утешение.

Досадуя на себя, я прошелся по кабинету, потом сел к столу и, уткнувшись в свои заметки, погрузился в размышления. Козма уныло наблюдал, как карандаш в руке начальника рисует какие-то бессмысленные завитушки.

— Может, сварить кофе?

— Свари, если умеешь.

Козма вышел на кухню. Несколько минут спустя я присоединился к нему.

— Прогуляюсь-ка я к Дароцине.

— Зачем?

— С минуты на минуту появится Немет с Мохаи.

— Ну и что? Успеете. Кофе уже закипает.

Дымя сигаретой, я молча мерил шагами кухню.

— Готово, товарищ майор. Как в лучших домах…

Присев к малюсенькому столику, я придвинул чашку.

— Понимаешь, мне хотелось бы… Звонок в прихожей не дал мне договорить. — Открой дверь.

Мои помощники ввели очередного «кандидата», а я поспешил к Дароцине. Не успел я снять палец с кнопки звонка, дверь отворилась, и на пороге возникла сама почтенная вдова. Дароцине дрожала всем телом, глаза ее округлились от волнения. Срывающимся и вместе с тем торжествующим голосом она почти выкрикнула:

— Это он! Это тот самый, который захлопнул за собой дверь! И плащ тот же, я тотчас узнала!

— Вы уверены?

— Голову даю на отсечение! Портфель тоже с ним, как в тот день.

Я вернулся в квартиру с чувством полководца, выигравшего сражение. Мохаи сидел в холле, в кресле для посетителей. Немет стоял в сторонке и рассматривал пуговицу на своем рукаве.

— Здравствуйте. Майор Маг, уголовный розыск.

— Тамаш Мохаи. — Мужчина встал. — Хотел бы знать, по какой причине вы привели меня сюда?

— Разве привели? Мы лишь пригласили вас для беседы.

— Допустим. Что вам угодно?

— Я задержу вас всего на несколько минут.

Немет незаметно вышел.

— Прошу прощения, одну секунду. — Я последовал за своим помощником на кухню. Немет начал было докладывать, что ему удалось узнать о Мохаи.

— Остановись. Все эти данные здесь, в моем кармане, со вчерашнего дня. Постарался Бордаш со своими мальчиками. Вы оставите меня с Мохаи с глазу на глаз. Войди и подай знак Козме, чтобы он вышел к тебе. Ждите здесь, на кухне…

— Итак, господин Мохаи, где вы обычно проводите лето? Я имею в виду с семьей?

— На Балатоне, в Алманди.

— Как давно вы знакомы с Золтаном Бенде?

— Точно не помню, во всяком случае лет шестнадцать или семнадцать.

— Вы знали и жену Бенде?

— Да, но вскоре после нашего знакомства она умерла.

— Где вы познакомились?

— В Алманди, летом. Мы жили по соседству.

— Продолжается ли ваше знакомство по сей день?

— Да, только встречаемся мы все реже.

— В последний раз когда вы разговаривали с господином Бенде?

— Когда? Гм… — Мохаи задумался. Наморщив лоб, он загибал пальцы, будто это помогало ему вспомнить.

Не мешая его вычислениям, я положил на стол свой блокнот и похлопал себя по карманам, словно в поисках чего-то.

— Моя авторучка. Куда я ее задевал, черт…

Мохаи вежливо отозвался:

— Пожалуйста. Может быть, это вас устроит?

Достав из внутреннего кармана изящный коричневый футлярчик с шариковыми ручками, он приоткрыл его и протянул мне. Я взял одну из двух пластмассовых ручек и начал записывать. Стержень оказался красного цвета.

— Не беда, сойдет и красный. Итак? — повторил я, не выпуская футлярчик из левой руки, — когда вы в последний раз встречались с Бенде здесь, на его квартире?

— Стараюсь припомнить.

— Это было так давно?

Мохаи продолжал медлить с ответом.

— Лаци, — громко позвал я Немета, — войди и попроси Козму тоже ко мне.

— Слушаю, товарищ майор. — Козма вытянулся у двери.

— Где там ваш кофе? А, пойду взгляну сам. Извините. — Я вышел на кухню, а на мое место сел Немет.

— Немного погодя войдешь и ты. Займите гостя разговором, говорите о чем угодно, только не о Бенде. Меня вызвали к начальству, ясно? Скоро вернусь.

Прыгая через ступеньки, я сбежал вниз, вскочил в машину и ринулся в управление. Заглянул к генералу, затем поспешил в лабораторию.

— На анализ. Срочно!

Через десять минут я стоял перед дверью квартиры Мохаи. Мне открыла симпатичная женщина лет сорока. Я представился.

— Что угодно?

— Задать вам два-три вопроса.

— Прошу. Входите, садитесь. Слушаю?

— А ваши дети?

— Гуляют. Откуда вы знаете, что у меня есть дети?

— Следователю многое приходится знать, сударыня. У вас двое, мальчик и девочка, не правда ли?

— Правда. Не удивляйтесь, но я тоже знаю вас, господин майор.

— Но мы никогда не встречались.

— Это неважно. Я читала о вас в газетах, и не один раз.

— Весьма польщен. Значит, мы уже знакомы. Тем лучше.

— Считайте, что так. Так чем же все-таки я обязана вашему визиту?

— Один вопрос: где вы обычно проводите лето? — Я достал блокнот, футляр с шариковыми авторучками, принадлежащими Мохаи, вынул одну, с красным стержнем, и положил футляр на стол.

— Интересно! — Заметила женщина. — У моего мужа точно такой же набор: синий, зеленый и красный.

— Вероятно, купил его там же, где и я.

— Нет, это мой подарок ему ко дню рождения. Новинка, на прошлой неделе я приобрела ее в универмаге «Корвин». Ах, да, я, кажется, не ответила на ваш вопрос? Мы проводим лето всегда в одном и том же месте, в Алманди.

— У кого вы снимаете дачу?

— Помнится, хозяина зовут Фаркаш. Да, да, Фаркаш.

— И дорого это вам обходится?

— Право, не знаю. Денежными расчетами занимается муж.

— И как долго вы гостите на Балатоне?

— Иногда месяц, иногда полтора. В зависимости от погоды.

— Благодарю вас, сударыня, позвольте откланяться.

— Только и всего?

— Только и всего. Извините, спешу, много работы.

Заехав по дороге в универмаг «Корвин», я вернулся в управление и вновь зашел к генералу, где ожидал уже приглашенный по моей просьбе прокурор. Получив все, что нужно, я еще раз заглянул в лабораторию, захватил результаты анализов и поспешил на квартиру Бенде.

— Ну, как, готов наш кофе? — спросил я, снимая пальто.

— Давным давно, товарищ майор. — Козма направился в кухню.

Войдя в холл, я занял свое прежнее место напротив Мохаи и весело сказал вдогонку Немету:

— Не забудьте чашечку и для господина Мохаи.

— Очень благодарен. — Мохаи был сдержан и насторожен.

— Итак, вы готовы ответить на мой вопрос? Или мне следует вам помочь?

— Нет, нет, не нужно. Знаете, так много работы было за последние дни.

— А если точнее? Сколько дней составляют эти «последние дни»?

— Теперь вспомнил. Я был у Золтана Бенде либо во вторник, либо в среду.

— А если еще точнее? В который из этих двух дней?

— Пожалуй, во вторник. — Голос Мохаи звучал неуверенно.

— В котором часу это было?

— Около полудня, где-то между одиннадцатью и двенадцатью.

— Этого не могло быть, господин Мохаи.

— То есть, как «не могло быть»? Почему?

— Потому, что во вторник с восьми утра до шести вечера, никуда не отлучаясь, в квартире находилась приходящая служанка господина Бенде, и она вас не видела.

— Но дверь мне открыл сам Золтан!

— Правильно. Только это было не во вторник, и не между одиннадцатью и двенадцатью дня, а в другое время.

— Позвольте, но что вы, собственно, от меня хотите?

— Ничего особенного, только точности во времени.

— Ваш кофе, прошу. — Козма поставил на стол две чашки.

— Не угодно ли, господин Мохаи? Это освежает, особенно память. Вы курите? Вот сигареты. Говорят, никотин вреден, но успокаивает нервы.

— А я и не волнуюсь. С чего вы взяли?

— У вас дрожат пальцы, а щеки белее, чем стена.

— Это оттого, что я ничего не понимаю.

Я встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Серое небо в тучах нависло над городом, невидимые струйки дождя падали на мокрый асфальт. Тоскливая погода. Разговор обещал быть таким же, долгим и нудным.

— Хорошо, я задам вам другой вопрос. — Вернувшись к своему месту, я опять уселся напротив Мохаи. — Скажите, когда Бенде в последний раз говорил с вами по телефону?

— Со мной?

— С вами. Я понимаю, вам нелегко ответить на этот вопрос, ибо вы знаете, что, ответив на него, вы получите следующий, еще более трудный. Но так или иначе отвечать вам придется.

— Извините, это допрос?

— Нет, только беседа. Итак, когда вы имели с ним телефонный разговор?

Раздался звонок в прихожей. «Дактилоскопист прибыл», — отметил я про себя.

— Козма, уберите посуду! — Капитан безмолвно выполнил мою просьбу.

— Не могу ручаться за точность, — уклончиво ответил Мохаи. — Телефоны трезвонят у меня на работе с утра до вечера.

— И все же, когда? Неделю назад, две недели?

— Думается, дней десять.

— Почему Бенде звонил вам несколько раз? Зачем такая срочность, что ему было от вас нужно? Ответ мне известен, предупреждаю. Я хочу лишь услышать правду от вас, господин Мохаи.

— Хорошо, я скажу. Не хотелось бы, поскольку это сугубо частное дело. Но если вы настаиваете, извольте. Я должен был вернуть господину Бенде некоторую сумму денег, взятую в долг. И он звонил мне именно по этому вопросу.

— Именно такого ответа я и ждал. И сколь велика эта сумма?

— Шесть тысяч форинтов.

— Где же эти шесть тысяч сейчас?

— Я их ему вернул.

— Превосходно! Когда это было?

— Я уже говорил.

— Да, но ваш ответ не соответствует действительности. Во вторник, господин Мохаи, вы не покидали своего рабочего места до вечера. И только на другой день, в среду, вы ушли куда-то ровно в двенадцать часов десять минут.

Оценив мой первый ход, Мохаи съежился в своем кресле.

— Каким транспортом вы добирались сюда?

— На такси.

— В котором часу приехали?

— Около часу дня.

— Почему так спешили, что взяли такси?

— Хотел поскорее вернуть долг, чтобы не слышать упреков по телефону.

— Вернули?

— Разумеется.

— В каких купюрах?

— Сотенными.

— В чем вы везли деньги?

— Помнится, в портфеле.

— Правильно. Что сделал Бенде, когда вы вручили ему деньги?

— Помнится, он достал небольшую шкатулку и положил в нее всю пачку.

— Почему Бенде торопил вас с уплатой долга?

— Он сказал, что собирается купить участок под дачу.

— А может, по другой причине?

— Нет.

— Вот сейчас вы, господин Мохаи, сказали неправду.

— Извините, но…

— Не отрицайте. Когда вы получили заем?

— В прошлом году.

— Если можно, поточнее.

— Если память мне не изменяет, в октябре.

— И когда должны были возвратить долг?

— На днях.

— Слишком туманно. Вы все время даете приблизительные ответы. А между тем отлично помните точный срок платежа.

— Кажется, в первых числах апреля.

— Не в первых числах, а до первого апреля. Правильно?

— Правильно.

— Господин Бенде, таким образом, торопил вас потому, что вы пропустили срок, а он любил точность и аккуратность. Вы посетили его уже после звонка?

— Да, он позвонил и попросил меня прийти.

— В какое время дня это было?

От амбиции Мохаи не осталось и следа. Передо мной сидел другой человек. Голос его стал глуше, звучал неуверенно, лицо стало каким-то серым.

В двери показалась голова криминалиста-дактилоскописта.

— У меня все готово, товарищ майор.

— Если готово, подождите.

— Что готово? В чем вы меня подозреваете?

— Вы знаете об этом лучше меня, господин Мохаи.

Мохаи не ответил. Лицо его выражало полную безучастность. Опустив голову, он неподвижно смотрел в пол.

— Результат? — Я вопросительно взглянул на дактилоскописта.

— Полностью совпали.

— Благодарю. Господин Мохаи, вы только что спросили меня, в чем вас подозревают. Теперь я вам скажу это. Вы подозреваетесь в том, что убили Золтана Бенде. Убили, а потом ограбили.

— Как вы смеете! Это просто нелепо.

— Знаю. Но дело обстоит именно так.

— Это роковая ошибка! Или чистое недоразумение.

— Ни то, ни другое, господин Мохаи. Каким образом следы ваших пальцев могли оказаться на крышке шкатулки? Объясните!

— Помнится, он попросил меня помочь, — забормотал Мохаи. — Точнее, он положил деньги в шкатулку, а потом сказал: «Будь любезен, отнеси ее назад».

— Превосходно. Я охотно бы вам поверил, если бы не одно обстоятельство. Взгляните на этот футлярчик. Этот набор купила вам в подарок ваша жена несколько дней назад. Это правда?

— Правда.

— В нем находятся три ручки разных цветов — красного, зеленого и синего. Точно так же, как в этом, — я вынул из кармана такой же футляр. — Он куплен мною в том же магазине, что и ваш. Разница лишь в том, что в вашем комплекте авторучек две, а в моем три. Синего цвета в вашем комплекте нет. Спрашивается, где третья авторучка? Вы ее потеряли?

Мохаи безмолвно следил за моими словами, силясь понять, куда я клоню. Наконец, он произнес:

— Не знаю. Может быть, я оставил ее на работе, в письменном столе.

— Там ее нет, господин Мохаи. И это вам известно не хуже меня. И еще один вопрос: где вы взяли в середине месяца шесть тысяч форинтов?

— Я…

— Не говорите только, что вы их выиграли на скачках. Мне известно, что вы были на ипподроме вчера вечером, дважды ставили на разных лошадей по сто форинтов, но оба раза проиграли.

— Позвольте, но уж это вы откуда…

— Неважно, пусть это останется тайной следствия. Если бы вы имели эти шесть тысяч, вы не дожидались бы телефонных звонков покойного Бенде, а он звонил вам дважды. Вы бы пришли к нему первого числа и вернули долг. Но денег у вас не было. Поэтому вы пришли к нему, пытались уговорить его, обещая все на свете, но он остался непреклонен. И тогда вы схватили вот эту штуку, — нагнувшись, я поднял из-за стола короткую бронзовую кочергу, — и ударили ею старика по голове. Таким образом, вы не принесли ничего, а унесли немало. Вот как было дело, господин Мохаи!

— Боже мой, значит, Бенде умер? И вы думаете, что убил его я? Я не нахожу слов!

— И не ищите, не найдете.

— Поверьте, это не я! Я не убивал Золтана!

— Оставьте, Мохаи. Вы совершили слишком много ошибок. Самая крупная из них заключалась в том, что вы не нашли и не уничтожили свою расписку на шесть тысяч форинтов. Конечно, вы были крайне возбуждены и, забыв о всякой осторожности, схватили со стола реестр, в котором Бенде записывал фамилии должников, — вот этот, видите, он передо мной — и собственной авторучкой вычеркнули свое имя. А ручку потом выбросили или уничтожили. Но именно ее отсутствие в наборе и выдало вас с головой. Что это с вами, вам дурно?

— Нет, нет. Но даже слышать это чудовищное обвинение слишком тяжело…

— Вот она, ваша расписка. Узнаете свою подпись?

— Да. Но Бенде сказал, что уничтожит ее…

— Бенде уже ничего не мог сказать, он был мертв… А вот ваша фамилия в реестре вычеркнута синей линией. Вы сразу поняли, что это для вас означает. Но если другие расплатившиеся должники были вычеркнуты черным цветом, а линии, проведенные рукой старика, были прямые, как по линейке, то ваша, синяя, неровная и почти на два сантиметра длиннее других. Видите, как она выходит на поля? Такую линию может провести в спешке человек, у которого дрожат руки. Кроме того, я собрал все авторучки, найденные в квартире, и отправил их на химический анализ. Линия, вычеркивающая вашу фамилию, не принадлежит ни одной из них. А в вашем наборе отсутствует как раз авторучка с синим цветом. Предательская авторучка, не правда ли?

Мохаи неподвижно смотрел перед собой. По оконному стеклу медленно стекали дождевые капли. Ненастный выдался в том году апрель.

В тупике

© Перевод на русский язык издательство „Молодая Гвардия“, 1976.

Весной 1939 года вдова Юлия Кочишне возвратилась, наконец, на родину из США, где она прожила не один десяток лет.

Вдова Кочишне, в девичестве Юлия Томпа, родилась в маленьком глухом селении, где-то на краю области Бекеш. Отец, бедный крестьянин, перебивался кое-как на малюсеньком клочке земли. Ее мать умерла, когда Юлика была еще ребенком. Отец не пожелал жениться во второй раз, решив посвятить остаток жизни воспитанию единственной дочери. Младшая сестра отца, Каталин, жила вместе с ними. Едва ли нужно распространяться о том, сколь тяжела была доля деревенских бедняков в те далекие времена. Гонимые нищетой, тысячи венгерских крестьян и городских безработных бежали с родной земли за океан, надеясь там, в Америке, найти возможность для существования, эмиграция шла полным ходом. Дьердь Томпа, отец Юлики, по примеру других тоже решился поискать счастья в Новом Свете. Так в 1895 году он вместе со своей пятнадцатилетней дочерью пересек Атлантический океан. Сестра Каталин осталась дома, в Венгрии. У нее не хватило смелости пуститься в столь далекий и опасный путь в неведомые края.

Берега Нового Света оказались тоже далеко не сахарными: отцу и дочери пришлось в Америке нелегко, особенно на первых порах. Однако после нескольких лет напряженного труда Дьердь Томпа добился-таки своего и стал хозяином собственной фермы. Дальше дела его пошли лучше, и вскоре он нажил небольшое, но вполне приличное состояние — конъюнктура рынка благоприятствовала. Нужно сказать, что и Юлишка не сидела сложа руки, во всем помогая отцу. Успела она получить и кое-какое образование. На четырнадцатый год их американской жизни, в 1908 году, она вышла замуж за Денеша Кочиша, сына такого же фермера венгерского происхождения, каким был ее отец.

Все, казалось, предвещало для Юлишки безоблачное небо и счастливый брак, но три года спустя ее муж попал в катастрофу, был тяжело ранен и умер, не приходя в сознание. Прошло еще несколько лет, и вдова проводила в последний путь, на чужое кладбище, и родного отца. Детей у Юлишки не было, и она осталась в полном одиночестве.

Будучи недурна собой и обладая приличным состоянием, она могла бы, разумеется, во второй раз выйти замуж: в охотниках недостатка не было. Но по неведомой до сих пор причине она этого не сделала и продолжала жить одна. Справиться с фермой, конечно, она не смогла, поэтому вскоре продала все свое хозяйство, положила деньги в банк и поступила работать медицинской сестрой в частную клинику.

Тоска по родине не покидала Юлишку на протяжении всех лет жизни за океаном. В своем дневнике, найденном нами спустя много лет, она писала:

«Так я и жила сиротой. Чувство одиночества к 1935 году сделалось для меня настолько нестерпимым, что я решила вернуться в Венгрию. Деньги у меня были, за минувшие годы я приобрела даже кое-какие драгоценности. И намерение, зревшее годами, стало окончательным: только на родину. Сорок лет, прожитые в Америке, так и не сделали ее для меня родным домом. Я твердо решила вернуться и умереть на родной земле».

Осуществить это решение оказалось не так-то просто. Юлии Кочишне пришлось пройти немало бюрократических рогаток и преодолеть всевозможные барьеры, прежде чем в 1939 году она получила наконец венгерский паспорт и села на пароход. Но вот позади долгий путь, она снова на венгерской земле. Ступив на нее, Юлишка невольно расплакалась. Наконец-то она дома!

Тотчас же после приезда она кинулась на поиски родственников. Послала несколько запросов в область Бекеш, писала в сельскую управу родной деревни, давала десятки объявлений в столичных и провинциальных газетах. Но все ее старания успеха не имели, на объявления никто не откликнулся. Все ее родственники по линии матери умерли, а сестра отца, Каталин Томпа, как в воду канула. Юлишка особенно тяжело переживала ее молчание, она очень любила свою тетушку, еще будучи ребенком.

Утомившись от ожидания и безрезультатных поисков, Кочишне поехала немного отдохнуть в одно из курортных мест на берегу озера Балатон. Она никогда в жизни еще здесь не бывала, и оживленная, бурлящая весельем жизнь курортного городка пришлась ей по душе. Поразмыслив, Юлишка решила обосноваться здесь навсегда и заняться каким-нибудь полезным делом. Взвесив свои возможности, она остановилась на том, что откроет небольшой частный пансион. Ей повезло: вскоре она нашла подходящий дом и арендовала его по договору на двенадцать лет.

Два-три месяца спустя заново отремонтированный и уютно обставленный «семейный пансион вдовы Кочишне» распахнул свои гостеприимные двери. Юлишка оказалась отличной хозяйкой и способным коммерсантом. Она весьма удачно подобрала обслуживающий персонал, состоявший из садовника, поварихи и горничной. Весть о пансионе «американской вдовушки» быстро распространилась, и вскоре от гостей, желающих там поселиться, уже не было отбоя.

Кочишне свободно говорила на нескольких языках, особенным успехом ее заведение пользовалось среди иностранцев. Среди них преимущественно фигурировали англичане и швейцарцы, а также выходцы из фашистской Германии. Многие из них приезжали на летний сезон, а потом оставались и жили целый год.

В марте 1944 года, обеспокоенный колебаниями венгерского правительства, Гитлер приказал войскам «третьего рейха» оккупировать Венгрию. В связи с этим часть гостей, англичане и другие граждане союзных государств, уехали, не дожидаясь прихода немцев. Но пансион продолжал функционировать почти до самого конца второй мировой войны. С той лишь разницей, что его обитателями были теперь почти исключительно граждане гитлеровского рейха.

Пришла осень, а потом зима 1944 года. Наступающие войска Советской Армии-освободительницы вплотную приблизились к озеру Балатон, и из пансиона поспешно ретировались еще остававшиеся в нем гости. Когда последний из них убрался восвояси, его хозяйку, Кочишне, урожденную Юлию Томпа, нашли мертвой в собственном кабинете. С проломленным черепом она лежала на полу…

— Привет, старина! Я слышал, ты собрался в отпуск? — окликнул меня майор Фехер. Мы оба спешили на оперативное совещание.

— Соответствует действительности, — подтвердил я. — И скажу откровенно, очень доволен этим обстоятельством. За три года я не имел ни одного свободного дня. Надо и отдохнуть наконец, пора.

— Правильно. — Фехер понимающе кивнул. — И куда же? В наш санаторий, в Лелле?

— Да.

— Можно позавидовать. Балатон есть Балатон. М-да… — Фехер немного помялся, а потом со смущенной улыбкой добавил:

— Если у тебя найдется несколько свободных минут, не заглянул ли бы ты ко мне? Перед отъездом, разумеется. Понимаешь, есть у меня одно небольшое дельце, нераскрытое убийство, совершенное при весьма странных обстоятельствах. И убили человека как раз неподалеку от Лелле, в тех местах, — Фехер улыбнулся еще раз. — Только не подумай, чего доброго, что я собираюсь испортить тебе весь отпуск! Я рассудил, что если уж ты собрался в Лелле, то все равно полистал бы дело, быть может, заинтересуешься! Для разнообразия, так сказать, а?

— Что же, я с удовольствием, — тоже с улыбкой ответил я дорогому коллеге, а про себя послал его ко всем чертям вместе с его «дельцем». И надо же мне было сунуться на это совещание, на которое вполне достаточно было послать заместителя!

На другой день я все же заглянул к Фехеру. Увидев меня, он искренне обрадовался. Гм, гм… Ясное дело. Не теряя времени, майор тут же положил передо мной на стол тоненькую серую папку. Раскрыв ее, я взглянул на Фехера с таким же искренним удивлением — в папке был подшит всего один документ: протокол на трех страницах. Бумага, на которой он был напечатан, уже начала желтеть от времени.

— И это все?

— Все.

— Однако не густо.

— Старая история. Погляди на дату, — заметил Фехер. — Понимаешь, я и сам думаю, стоит ли терять дорогое время. Работы, сам знаешь, и так по горло. В общем, решай сам. Погляди, пожалуйста, там, на месте, и, если сочтешь безнадежным, позвони. Все дело в том, что начальство решило расчистить авгиевы конюшни. Требует пересмотреть и закрыть все нераскрытые старые дела. Этот протокол я составил собственноручно девять лет назад, когда еще только начинал свою работу в сыскной полиции. Но расследование дальше протокола не пошло — жандармерия наложила тогда вето и приказала приостановить дело. Убийство Кочишне ведь было совершено буквально за месяц-два до полного освобождения страны.

К протоколу был подшит отчетливый отпечаток трех пальцев. Снят ловко, аккуратно, хранился в целлофановом пакетике.

— Твоя работа? — спросил я, покосившись на майора.

— Моя. Я обнаружил его на крышке небольшой шкатулки красного дерева, найденной на месте происшествия. По всей видимости, в этой шкатулке убитая хранила деньги, драгоценности. Кроме этого отпечатка, который удалось зафиксировать, я нашел еще один, с явными признаками крови, но он был сдвинут и смазан, не пригодился.

— Как эта Кочишне была убита?

— Пролом черепа. Убийца ударил ее тяжелым бронзовым подсвечником.

— Врач осматривал убитую?

— По моим данным, нет. К моменту нашего прихода труп уже увезли в морг.

— В момент обнаружения трупа, точнее вашего прихода, в доме, кроме убитой, не нашли никого?

— Нашли. Кухарка Ференцне Шулек лежала в своей комнате на кровати. Она была связана по рукам и ногам, с кляпом во рту.

— Хорошо, так и быть, — сказал я. — Так и быть, я посмотрю на месте, что можно выжать из этого твоего «дельца». Папку с протоколом запиши на меня.

Дома, прежде чем собирать чемодан, я еще раз внимательно перечитал протокол. На первый взгляд дело было для тех времен самым обычным. По всей вероятности, у этой «американской» венгерской вдовы водились денежки, и немалые. Во всяком случае, именно так должны были думать окружающие. Ее знали многие лично, а значит, и могли прикинуть величину ее состояния. Более того, как хозяйка частного пансиона Кочишне должна была сталкиваться и общаться со множеством самых разнообразных людей. В пансионе, кроме того, она держала наемную прислугу, садовника, кухарку. Вероятнее всего, здесь был просто корыстный мотив: какой-то злоумышленник решил завладеть состоянием хозяйки пансиона любой ценой.

До отъезда я успел просмотреть в архиве газеты того времени. Иногда в полицейской хронике и уголовных репортажах попадаются весьма любопытные для следствия сведения и детали, ускользнувшие от взора следователя.

Кое-что интересное я обнаружил. Оно состояло именно в отсутствии деталей. Иными словами, ни в одной газете я не нашел ни строчки об убийстве владелицы пансиона.

Как известно, газеты того времени были падки на различного рода сенсации, в особенности на уголовную хронику и описания убийств, репортажи с места совершения и тому подобную «журналистику». Щекотание нервов обывателя повышало тираж газеты, цель состояла в этом. Именно поэтому мне показалось странным, что убийство одинокой богатой вдовы в курортном городке близ Балатона вообще не попало на страницы буржуазных газет. О нем даже не упоминалось.

Я выписал себе в записную книжку несколько имен, сдал серую папку с делом Кочишне в канцелярию и поехал в санаторий. Надо все-таки отдыхать…

Мне не повезло — Балатон встретил меня проливным дождем. По озеру, подгоняемые ветром, гуляли мутные пенистые волны. Я даже обрадовался, что мне, слава богу, есть чем заняться. На второй же день, уточнив адрес, я отправился в бывший пансион «американской вдовы» Юлишки Кочишне.

Прежде всего надо было заглянуть в местный Совет и потолковать с секретарем партийной организации поселка. Об отделении милиции я уже не говорю, это само собой разумеется. Вот что мне удалось узнать: Кочишне была, оказывается, популярным человеком, ее знали и любили все жители поселка. Но самым неожиданным было то, что на месте ее погребения возвышался почетный памятник. Вскоре после освобождения ее могилу посетила группа советских офицеров. Они-то и позаботились о памятнике, а затем возложили траурный венок. Приезжали и позже.

Из бесед с представителями местных властей передо мной вырисовывался постепенно образ поистине незаурядный.

— Что говорить, замечательная была женщина, — рассказывал мне председатель поселкового Совета. — Она была одной из тех немногих, кого не устрашил и не сломил режим Хорти и кто смело боролся против фашистских прихвостней. В окрестностях Балатона в последние годы войны действовала подпольная группа Сопротивления, которой руководил учитель начальной школы в одной маленькой деревушке. Впоследствии мы узнали, что он был офицером стратегической военной разведки Советской Армии. Под его командованием члены антифашистской подпольной группы совершили немало славных дел и нанесли серьезный урон фашистам. Вдова Кочишне выполняла весьма важную роль — она была радисткой, поддерживавшей связь с Центром. И пала жертвой в борьбе не она одна. Ее трагическую судьбу разделили и другие жители поселка. Ее садовника, дядюшку Петера Руми, нашли однажды утром на железнодорожных путях с простреленной головой. Немецкая пуля в затылок настигла и Яноша Баги. Он был сыном бывшего бойца венгерской Красной армии революции 1919 года и по этой причине находился под постоянным наблюдением жандармов. Жители поселка догадывались, что оба они были убиты, хотя фашисты пытались законспирировать свои подлые дела и упрятать концы в воду. Конечно, истинные причины этой кровавой расправы стали известны только после того, как наш поселок был освобожден советскими войсками. Немцы, видимо, нащупали группу и охотились за ней уже с лета 1944 года. В конце концов им удалось раскрыть и уничтожить нескольких подпольщиков. Очень возможно, что и Юлию Кочишне убили гестаповцы или фашистская контрразведка.

Вернувшись из отпуска, я доложил руководству о предварительно собранных данных по делу «американской вдовы». Начальник управления задумался. Стоит ли дальше им заниматься? Ведь путь отступления гитлеровцев из Венгрии был усеян трупами их жертв, виновных и безвинных, и нет им числа.

Окончательное решение, однако, было принято в тот же день — стоит. Убийца вдовы не найден, и его надо найти, рано или поздно, но найти. Одних сожалений и скорби о погибших героях недостаточно. Память о них требует возмездия, убийцы должны предстать перед судом. Последовало распоряжение: возобновить дело, назначить расследование, объявить республиканский розыск. Возглавить следствие поручалось мне.

На первых порах я привлек к непосредственной работе только двух сотрудников: капитана Козму и старшего лейтенанта Бордаша. Но вместе с тем собрал весь отдел и для ориентировки познакомил всех с содержанием дела и полученными мной предварительными сведениями, а также кратко изложил свои соображения и дальнейший план действий.

На следующий день рано утром старший лейтенант Бордаш выехал в область Бекеш с задачей собрать всю возможную информацию о семействе Кочишне, в девичестве Юлишки Томпа. Спустя час мы с капитаном Козмой отправились на Балатон. Отныне наша резиденция перемещалась на место события.

Начали мы с повторного визита к местным властям. Точнее, к тем из них, кто наиболее подробно был посвящен в историю жизни и смерти «американской вдовы», а также знал о деятельности подпольной группы Сопротивления. Первое, что мы услышали, были воспоминания об открытом судебном процессе над местными нилашистами и другими пособниками гитлеровцев. Как известно, в каждом более или менее значительном населенном пункте Венгрии вскоре после освобождения после тщательного предварительного расследования перед народными трибуналами предстали враги народа самых различных мастей, подвизавшиеся в данной местности. На судебном заседании, таким образом, был пролит свет и на деятельность подпольной группы Сопротивления.

— Процесс денацификации не обходился без драматических эпизодов, — рассказал секретарь поселковой парторганизации Дюла Харасти. — Так, например, народный трибунал привлек к ответственности как военного преступника железнодорожного мастера Шандора Барту на том основании, что он был активным членом нилашистской партии и не снимая носил нарукавную повязку со скрещенными стрелами. Однако Барта заявил судьям, что он делал это с целью маскировки, стал нилашистом по специальному заданию высших органов антифашистского Сопротивления, а фактически являлся членом боевой антифашистской группы, действовавшей в районе Балатона. Разумеется, народный трибунал не поверил этому его заявлению. И вот тут, ко всеобщему изумлению, со скамьи свидетелей поднялся советский майор — в нем тотчас узнали тогдашнего деревенского учителя — и на чистейшем венгерском языке подтвердил все до одного факты, рассказанные Бартой. Кстати, Шандор Барта по сей день жив и здоров, проживает в соседнем селе.

— По данным, выяснившимся на заседании трибунала, — продолжал Харасти, — «американская вдова» Кочишне выполняла в этой группе роль связного и, кроме того, радистки на связи с Центром. Это подтвердили несколько свидетелей. У Кочишне была тайная радиостанция, с помощью которой, она передавала добытые разведданные и получала директивы из центра, которые отправляла дальше. О том, что Юлия Кочишне была активным борцом движения Сопротивления, мы узнали также из вышестоящих инстанций. На ее могиле поставили памятник с почетной мемориальной доской. Впрочем, вы его уже видели.

— Да, — сказал я. — История очень интересная. И необычная.

Выйдя от Харасти, мы посетили поселковый Совет. Заместитель председателя исполкома Бела Лакош рассказал наш еще кое-что существенное:

— Железнодорожная ветка, проходящая через наш поселок, играла важную роль в системе коммуникаций вермахта. Дело в том, что эта линия ведет дальше через Надьканижу в Югославию. По ней непрерывным потоком шли эшелоны с войсками, боеприпасами и техникой, и немцы бдительно ее охраняли. Но и тут случались вдруг неожиданные для них происшествия, и довольно часто. Однажды, например, на перегоне сошел с рельсов и взлетел на воздух эшелон с боеприпасами. Венгерская жандармерия оцепила весь район, было арестовано множество железнодорожников. В их числе был и я, поскольку работал в те годы в ближайшем депо. В жандармском участке нас нещадно избивали, многих чуть не до полусмерти. Но этим дело не кончилось. Акты саботажа, хоть и мелкие, продолжались на железной дороге изо дня в день то тут, то там. Эти изверги с петушиными перьями[1] ничего не могли поделать.

— Скажите, кто был близко знаком с Кочишне?

— Ее знали все. Но близко, пожалуй, только ее служащие. Люди, которые работали в ее пансионе.

— Где можно найти этих людей?

— Одну из них, бывшую повариху, я сам хорошо знаю, — подумав немного, сказал Лакош. — Ее зовут Яношне Баги. Живет она неподалеку, в дачном поселке. Вдова, ее мужа тоже застрелили фашисты либо наши жандармы. Да, вот еще — был у нас тогда один почтальон. Во время допроса немцы и нилашисты переломали ему руки и ноги, сделали инвалидом. Сейчас он живет у сына в городе Капошваре.

— Как его имя и фамилия?

— Карой Пензеш.

— Почему его изувечили во время пыток?

— После окончания войны в поселке многие поговаривали, что Карой Пензеш был вхож в пансион и даже тесно связан с вдовой Кочишне. Народный трибунал, проводивший денацификацию, за издевательства и пытки мирного населения строго осудил многих здешних нилашистов и бывших жандармов. Так, например, начальник местного участка жандармерии, ротмистр Арпад Бодьо получил пятнадцать лет тюрьмы, а его, подчиненные поменьше, но тоже по заслугам.

— Благодарим за информацию.

Выйдя из здания поселкового Совета, я сказал Козме:

— Пожалуй, лучше всего начать с вдовы Яношне Баги. Побеседуем с ней, а потом ты поедешь в областную прокуратуру и ознакомишься с протоколами заседаний трибунала. Надеюсь, с их помощью мы получим дополнительные подробности о тех событиях, которые здесь разыгрались когда-то. Возражений нет?

Когда Яношне Баги поняла, что ее посетители сотрудники милиции из Будапешта, она немного смутилась и негромко сказала:

— Проходите в дом, пожалуйста. Вот тут я и живу, в этой квартирке, вдвоем с сыном. — Говорила она спокойно и непосредственно. — Большой уже, в четвертый класс перешел.

— На что существуете, тетушка Баги?

— Получаю за мужа небольшую пенсию, для сына. А сама работаю приходящей. Кому постирать, убрать, полы помыть, кому обед сготовить. Ничего, нам хватает.

— Вы не могли бы вспомнить, как вы познакомились с Юлией Кочишне? — спросил я почти без перехода.

Яношне Баги вздохнула, глаза ее стали печальными.

— Бедняжка! Она никогда, наверное, не думала, что ее ожидает такая страшная смерть. Добрая, очень добрая была госпожа. А познакомилась я с ней уже после того, как она приобрела в аренду дом под пансион, а мой муж поступил к ней работать садовником. Он привел в порядок сад, разбил цветник, ухаживал за виноградником, ремонтировал водопровод, одним словом, всю работу вокруг дома делал.

— Разве Кочишне арендовала, а не купила свой дом? — Меня этот факт заинтересовал.

— Нет, не купила. Насколько я знаю, она заключила договор об аренде на двенадцать лет. Вот и мужа моего, наверное, потому убили, что он служил у Кочишне. — Вдова Баги неожиданно расплакалась.

— Вы это точно знаете? Кто убил вашего мужа?

— Говорили, будто это дело рук эсэсовцев или жандармов. Но кто из них именно и за что, об этом никто не знает.

Баги горько плакала, не в силах удержать слезы.

— Не нужно плакать, тетушка Баги. Быть может, нам еще удастся разыскать убийцу.

— В это я уже перестала верить. Да и что с того? Отца моему сыну все равно не вернуть. В тот вечер, когда муж в последний раз уходил из дома, он сказал мне: «Иду по очень важному делу, постараюсь скоро вернуться. Не волнуйся, мамочка». И с тех пор я его больше не видела. На другое утро его нашли изрезанным на куски на железнодорожных путях, по которым ночью прошел не один поезд. Жандармы объявили, что он был пьян и сам свалился из вагона под колеса. Но как это могло случиться, не представляю. Зачем ему было лезть в вагон? Да и пьяным он никогда не бывал, я этому не верю. За всю нашу с ним жизнь он глотка палинки не сделал, да и вообще не пил. После войны могилу его вскрыли, вынули, сердечного… Врачебная комиссия осмотрела останки и дала заключение, что он был убит выстрелом в затылок. Точно так же, как и прежний садовник, дядюшка Петера Руми. Старик ведь тоже работал у Кочишне.

— Расскажите, как вы попали к ней на службу.

— По рекомендации мужа. Он же и меня уговорил. «Пойдешь, не пожалеешь, — сказал он. — Ведь ты все умеешь: и варить, и жарить, и парить. Тем более тебе не впервой в поварихах состоять, была уже». Я согласилась, на другой же день пришла к Кочишне, мы поладили, а вечером я уже хозяйничала на кухне.

— Какие люди жили в пансионе Кочишне?

— Всякие. И венгры и иностранцы.

— А каких национальностей были иностранцы?

— Этого сказать не могу, я ведь не понимаю по-иностранному. На каких они языках разговаривали, не знаю, — призналась Багине, — но моя хозяйка отлично с ними объяснялась. Помню, были и такие гости, которые жили весь год напролет, потом уезжали на короткое время и снова возвращались. Жили там и семейные пары, и одиночки. А в 1944 году, когда гитлеровцы оккупировали страну, из старых постояльцев вернулись два-три человека, не больше.

— Вы могли бы назвать тех, кто жил у Кочишне при фашистах?

— Нет, не помню. Вот только одного человека помню хорошо, потому что он жил в пансионе дольше всех, хотя часто отлучался. Высокий блондин, в очках, молодой еще человек, лет двадцати пяти. Он всегда ходил только в цивильном платье. По-венгерски не говорил, во всяком случае, я ни разу не слышала. Я видела его на улице за неделю до того, как пришли русские. Тогда я уже не работала в пансионе. Как-то раз хозяйка сказала мне: «Будь с ним осторожна. Это очень опасный и жестокий субъект». Видно, Кочишне тоже его недолюбливала.

— Почему вы ушли из пансиона? Поссорились с хозяйкой?

— Боже сохрани! Однажды меня вызвали в жандармский участок, и Лайош Береш, тамошний вахмистр, грубо и напрямик мне объявил, чтобы я не смела больше работать у Кочишне. «Чтобы ноги твоей там больше не было, слышишь?» — рявкнул он. «Но почему же?» — спросила я. «И ты еще спрашиваешь, мразь, жулье? Все вы там коммунисты, все до одного!» — заорал он и толкнул меня к двери. Я уже была на пороге, когда он добавил: «Если узнаю, что ты заходила к Кочишне, посажу за решетку, помни».

— И как же вы поступили?

— Плакала до самого дома. Вечером рассказала обо всем мужу. Он старался меня успокоить, но напрасно. Меня больше всего обидело то, что жандарм назвал меня жульем. А я никогда, ни разу в жизни не взяла чужого.

— Что произошло потом, после этого?

— Месяца полтора спустя, в августе 1944 года убили моего мужа. Я совсем потеряла голову, только плакала и дрожала от страха за сына. Но нашлись люди, которые не оставили нас в беде. Прошло несколько дней, когда поздно вечером, около одиннадцати, кто-то постучал нам в окно. У меня чуть ноги не отнялись. «Кто там?» — спрашиваю. Отвечает мужской голос, негромко так, спокойно: «Я принес вам маленькую посылочку от госпожи Кочишне». Я накинула на себя платье, открыла дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина с большим пакетом в руках. «Это вам и вашему сынишке. Кушайте на здоровье», — сказал он и тут же ушел, скрывшись в темноте. В пакете был картофель, два литра подсолнечного масла, мука, шпиг.

— Кто был этот незнакомец?

— Я увидела его снова только в трибунале, когда жандармов судили, и тотчас узнала. А до этого никогда не встречала. Сейчас он живет в соседнем селе. Говорят, будто он из коммунистов.

— Как его имя?

— Шандор Барта, железнодорожный обходчик. С тех пор он иногда к нам заходит, всегда спрашивает, не нужна ли какая помощь. Мне часто приходит на ум, что моего мужа убили те же люди, что и его отца. За то, что старик был бойцом Красной армии в девятнадцатом году.

— Скажите, уважаемая Багине, что за человек была Кочишне?

— Она часто меня расспрашивала о жизни, о людях, обо всем. Особенно интересовалась, как живут такие, как мы, бедняки. Очень любила детей бедных родителей, жалела, помогала, чем могла. На рождество, бывало, покупала им много подарков, одежду, платье, пряники, конфеты. Поначалу вела себя сдержанно, а потом, когда узнала, что мой тесть был красноармейцем, стала откровеннее. Сердечная была женщина, очень.

— Однажды вечером, когда все гости уже поужинали и разошлись, хозяйка позвала меня к себе в кабинет, он помещался в бельэтаже. Взглянув на часы — было около половины десятого, — она дала мне в руки половую щетку и вывела в коридор. «Будь около двери, вот здесь, и делай вид, будто подметаешь лестницу». Сама она вернулась в кабинет, заперла дверь, и я слышала, опустила жалюзи на окнах. Перед этим она сказала: «Вся надежда на тебя, милая. Если кто-нибудь появится в холле и направится к лестнице, кто бы он ни был, все равно, сейчас же подойди к моей двери и тихонько постучи. Четыре раза, вот так». Я сделала все, как она приказала. Подметаю, а сама гляжу во все глаза. А Кочишне у себя в кабинете как будто по телефону разговаривает на иностранном языке, ничего я не поняла. Потом, видимо, на пишущей машинке стучать начала, быстро-быстро, но с перерывами. Минут через двадцать она отперла дверь и вышла. «Никто не приходил?» — спрашивает. «Ни единой души, ваша милость», — ответила я. Лицо у нее стало вдруг строгим. «О том, что сейчас было, не говори никому. Никому ни слова, даже мужу».

— Кто из персонала, кроме вас, работал в пансионе Кочишне?

— Когда я ушла, боясь жандармов, хозяйка взяла себе другую кухарку.

— Как ее звали?

— Тереза. Фамилии не помню. Кроме нее, сменилось несколько горничных, одни уходили, другие приходили. В тот же день, когда на кухню пришла Тереза, в пансионе появилась и новая горничная. Смазливая такая девица с пепельными волосами, голубоглазая. Имя у нее было какое-то чудное, не наше… не то Хелена, не то Хельга… Немцы возле нее так и увивались, она свободно говорила на их языке.

— Что вы знаете о гибели Кочишне?

— Весть о ее ужасной смерти ошеломила всех. Мы, жители поселка, очень ее жалели. Жандармы, прибывшие на место происшествия, обнаружили еще и кухарку Терезу, связанную, с заткнутым тряпкой ртом. Но никакого следствия они не проводили, никого не допрашивали, а труп Кочишне поскорее упрятали в гроб, отвезли на кладбище и тайком похоронили. Так, что никто об этом не знал. Только после освобождения на ее могиле поставили красивый памятник.

— Да, мы его видели. Прошу вас, если вы припомните еще что-нибудь о вашей бывшей хозяйке, немедленно дайте нам знать.

Мы поднялись и уже собрались было уходить, как вдруг Багине всплеснула руками.

— Подождите минутку! Я совсем забыла, ведь у меня есть кое-что.

Багине торопливо прошла в соседнюю комнату и через минуту вернулась, держа в руках небольшой, аккуратно обвязанный шнурком сверток.

— Вот, пожалуйста, — сказала она и положила сверток передо мной на стол.

— Что это?

— Бумаги вдовы Кочишне.

— Как они попали к вам?

— Это произошло уже после смерти мужа. Однажды вечером я украдкой, огородами пробралась к пансиону, захватив с собой ведерко. Конечно, я выждала, пока совсем стемнело, чтобы никто меня не заметил. У меня остался поросенок, а кормить его было совсем нечем. Вот я и хотела попросить у Кочишне ведро помоев. Только бы меня не увидели жандармы! Кажется, все обошлось благополучно. Кочишне стояла у окна в своем кабинете и смотрела на озеро. Увидев меня, она сделала знак рукой, чтобы я подошла к задней калитке. Мы встретились, и я расплакалась. Кочишне гладила меня по плечу, стараясь утешить. Потом взяла у меня ведерко, пошла в дом и через несколько минут вернулась. Ведро было наполнено до верха, только в нем оказались не помои, а картофель, мука и сахар. Я опять было ударилась в слезы, но хозяйка знаком остановила меня и тихо сказала: «Иди за мной». Когда мы вошли в кабинет, она заперла дверь и так же негромко спросила: «Могу я дать тебе поручение?» Я молча кивнула. Тогда она вынула из стенного сейфа большой, толстый бумажный конверт, заклеенный и опечатанный. «Прошу тебя, спрячь вот это у себя, но так, чтобы никто не нашел. Ни в коем случае не в доме, а где-нибудь поблизости. Если со мной что-нибудь случится, передай эти бумаги властям. Только не теперешним нилашистам, а потом, другим… Ну, ты понимаешь». — «Понимаю», — ответила я. «А вот этот перстень, — продолжала она, — прими в подарок, на память обо мне…» Кочишне сняла с пальца массивное кольцо со сверкающим камнем. «Не расставайся с ним никогда. Продай только, если мальчику не будет на хлеб». Потом она проводила меня до калитки и обняла на прощание. Мне показалось, что в глазах у нее стояли слезы. Я поспешила домой, перевязала пакет шпагатом, положила его в коробку от ботинок, тоже хорошенько завязала, а потом закопала под яслями в коровнике — все равно он стоял пустой. Яму заложила черепками и утрамбовала, сверху навалила земли и прикрыла сеном, чтобы не видно было.

— Почему же вы до сих пор не передали пакет в милицию? Или в Совет?

— Когда наш поселок освободили русские и советские офицеры вместе с новыми венгерскими властями стали разыскивать и арестовывать жандармов и нилашистов, я вынула пакет и вскрыла. В нем оказалась пансионная книга, а в ней много-много фамилий. Одни из них были подчеркнуты красным, другие — зеленым цветом, а перед некоторыми стояли еще и малюсенькие крестики. Эту книгу я передала в народный трибунал, самому судье в руки. А личные документы покойной решила пока сохранить у себя, чтобы, чего доброго, не затерялись. Ведь в канцелярии у трибунала я видела целые горы всяких бумаг. Вот взгляните — это ее памятные записки, или, точнее сказать, дневник. А вот это — договор об аренде дома, фотографии драгоценностей, письма… «Зачем они трибуналу? — подумала я. — А у меня будут в целости».

— Какие драгоценности имела Кочишне?

— Несколько раз, по особым каким-то дням, она надевала на шею золотую цепочку с большим голубоватым камнем, очень красивым. «Этот алмаз мне подарил мой муж в первую годовщину нашей свадьбы там, в Америке», — сказала она как-то. Других украшений я у нее не видела.

Мы поблагодарили вдову Багине за сохраненные бумаги Кочишне и за все, что она нам рассказала. Потом попросили дать на некоторое время подаренный ей перстень, чтобы подвергнуть его тщательному осмотру, и откланялись. Вернувшись к себе, мы сразу же засели за документы.

— Любопытный договорчик, — заметил Козма, окончив чтение. — Подписан в марте 1939 года между Юлией Кочишне и Акошем Драгошем, владельцем дома. Имеется тут такой пункт, послушайте: «В случае, если в течение двенадцати лет, составляющих срок аренды, с арендатором Юлией Кочишне произойдет какое-либо несчастье, повлекшее за собой ее смерть, право владения домом возвращается его собственнику Акошу Драгошу, а в случае смерти последнего — его жене, Илоне Пайж как прямой и законной наследнице». Интересно, это что еще за персона?

— Что касается моей персоны, — откликнулся я, — то меня гораздо больше интересует личность смазливой горничной с пепельными волосами, о которой упомянула Багине. Кто она и где она сейчас?

— Может быть, об этом нам расскажет Тереза, вторая кухарка «американской вдовы»?

Отыскать вторую кухарку не составило большого труда. Часа через два мы сидели в уютной, со вкусом обставленной квартире вдовы Матьяшне Шулек, урожденной Терезы Коллер. Вид удостоверения будапештского уголовного розыска, как мне показалось, привел ее в некоторое замешательство, но ненадолго.

— Давно вы живете в этой квартире?

— Я получила ее вскоре после освобождения поселка и прихода русских. С тех пор здесь и живу, никуда не выезжала.

— А до этого где проживали?

— Работала кухаркой в пансионе у вдовы Кочишне, там и жила. Однако после того, как мою хозяйку нашли убитой, мне пришлось оттуда уйти, потому что местные власти закрыли пансион.

— Что вам известно об убийстве?

— В тот день я рано легла спать и быстро уснула. Приблизительно часов в одиннадцать вдруг раздался грубый стук в дверь, затем треск, и я не успела даже сесть в кровати, как по обе стороны от меня оказались два незнакомца. Один из них зажал мне рот, а второй заломил руки за спину и связал их полотенцем. Потом они связали мне ноги и заткнули рот носовым платком. Я не успела даже вскрикнуть.

— Они говорили что-нибудь?

— Тот, что постарше, сказал: «Лежи и не смей шевелиться. Иначе убью на месте, нилашистка поганая».

— Вы их узнали?

— Нет, я уже сказала. Ни того, ни другого я никогда раньше не видела.

— Кто они были, как вы думаете?

— Кто их знает? Наверное, из коммунистов.

— Из чего вы это заключили?

— Из того, что они обозвали меня «поганой нилашисткой».

— И для этого было основание?

— Боже упаси! Я никогда ни во что не вмешивалась, тем более в политику. Это все знают.

— Как давно вы овдовели?

— Мой муж умер десять лет назад. Он работал на железной дороге, попал в крушение. После его смерти я приехала сюда, на Балатон, искать работу.

— У вас есть дети?

— Был сын, один-единственный. Погиб на фронте. Сейчас я покажу извещение. — Она быстро встала и, вынув из шкатулки бумагу, протянула мне. В извещении значилось, что ее сын Ференц Коллер погиб на фронте под Воронежем в 1942 году.

— Сколько лет было тогда вашему сыну?

— Двадцать четыре. Единственная моя надежда…

— Кто из персонала, кроме вас, работал в то время в пансионе Кочишне?

Вдова Шулек на минуту задумалась вспоминая.

— Был там официант, звали его Бела Фекете. До этого он служил в ресторане «Белый парус». После него хозяйка взяла двух девушек, Като и Хельгу. Был еще садовник. Того я не знала, он вскоре пропал куда-то.

— Какие гости жили в пансионе? Помните их по именам?

— Жили всякие… Среди них было много иностранцев, только я их языка не понимаю.

Мы попрощались и ушли. По дороге домой Козма меня спросил:

— Почему ты не попросил описать хотя бы внешне тех мужчин, которые жили в пансионе?

— Потому что почувствовал: вдова Шулек что-то не договаривает. С ней надо будет разобраться поподробнее, поглядеть вокруг нее, и повнимательнее. Интересно, какие показания дала она народному трибуналу? Посмотрим в протоколах. Тебе не показалось странным ее утверждение, что преступники, ее связавшие, были «из коммунистов»?

— Но в жандармском донесении зафиксировано то же самое.

— Разумеется. Только это донесение писалось жандармами еще до прихода советских войск! С тех пор, как ты заметил, у нас кое-что переменилось, не так ли? А эта женщина продолжает твердить то же самое, что и тогда, при допросе ее жандармами, словно ей специально вбили эти слова в голову и заставили выучить наизусть.

В местном отделении милиции меня ожидала телефонограмма. Бордаш докладывал, что вернулся из командировки по области Бекеш и ждет дальнейших указаний. Мы не мешкая собрались и сели в машину.

— В Будапешт, — сказал я водителю.

Дом, в котором помещался когда-то пансион «американской вдовы», стоял недалеко от шоссе, нам по пути. Приказав шоферу остановиться, мы вылезли и подошли к калитке соседнего дома. В палисаднике, разбитом перед домом, что-то окапывал, старичок лет семидесяти.

— Добрый день, — поздоровался я через низенький заборчик. — Ну как, работа подвигается?

— Подвигается. Только в моем возрасте не очень-то быстро, эхе-хе…

— Как давно вы живете в этом доме, дядюшка?

— Как сказать? Давненько. Тридцать седьмой год пошел.

— Вы не могли бы нам помочь? Нас интересует один вопрос.

— Отчего же, если требуется. Проходите в сад, — приветливо отозвался старик.

Мы вошли. Хозяин сада проводил нас в беседку и пригласил сесть. Его звали дядюшка Бачо.

— Скажите, любезный, вы еще помните свою соседку, вдову Кочишне?

— Как же не помнить, часто вспоминаю даже. Хорошая была женщина, царство ей небесное, бедняжке.

— Что вы знаете о том, как она умерла? Кто ее убил, что говорили тогда в поселке?

— Говорили, будто бы коммунисты-подпольщики.

— И вы этому поверили?

— Кто, я-то? Черта с два. Тогда не поверил и сейчас не верю. Либо жандармы, либо германцы, проклятые, укокошили. Ведь они у нее и жили в последнее время. Потому, как разнесся слух, что Юлишка, то есть Кочишне, была агентом на службе у красных. Очень добрая была, все годы детям бедняков помогала, любила их очень. Нет, все эти слухи распустили сами немцы и их прихлебатели пропаганды ради. Вот, мол, какие звери эти красные.

— В какое время в ее пансионе жили немцы?

— Да всегда жили. Особенно много их наехало с весны 1944 года, когда Гитлер оккупировал нашу страну. Жили до тех самых пор, пока русские их не вышибли и не погнали дальше на Запад.

— Знали вы кого-нибудь из этих жильцов?

— Некоторых помню. По внешности, конечно. В особенности одного, который тут больше околачивался.

— Как он выглядел? Чем занимался?

— Высокий такой, блондинистый, всегда очки носил. Лет ему, пожалуй, не было и тридцати. Я, видите ли, — пояснил дядюшка Бачо, — если хорошая погода, всегда тут в беседке сижу, иной раз до позднего вечера, пока не стемнеет. Так что невольно слышал много раз, о чем говорили там, по ту сторону забора, ведь я понимаю немного по-немецки. Один раз, уже под вечер, пожалуй, около девяти часов, гляжу, из полуподвала выскакивает Янчи, то есть Янош Баги, садовник у Кочишне, — он и мне помогал по саду каждый год. Выскочил, значит, и сломя голову куда-то помчался. Я еще подумал: и куда это может так спешить Янчи? А тот немец, в очках, тоже его заметил — они целой компанией в саду сидели, — быстро встал и за ним, тоже со всех ног. Гм, подумал я, что-то из этого будет? Посидел я еще, подождал, но ничего не случилось. Потом я пошел домой и лег спать. А на другой день утром, слышу, люди говорят, будто бедняга Янчи напился допьяна и ночью попал под поезд. Странно, подумал я, ведь в тот вечер, накануне, когда я его видел в последний раз, он был совершенно трезв, да и вообще в рот не брал спиртного. Сколько раз, бывало, я угощал его стаканчиком водки или бокалом вина, но он всегда отказывался. Язвой желудка страдал, бедняга, потому и воздерживался.

— Ну а еще? Еще чего-нибудь странного вы не замечали, дядюшка Бачо?

— Было. Тот самый немец, о котором я рассказывал, ухлестывал за одной служанкой, она тоже работала у Юлишки. Как-то раз, вижу, сидит эта девица в саду на скамеечке одна и скучает. Минут через десять выходит этот самый очкастый германец, садится с ней рядом, обнимает и вдруг, к моему полному изумлению, начинает болтать с ней на чистейшем венгерском языке. До тех пор и я, и все вокруг думали, что этот человек — немец и по-венгерски вымолвить слова не может. Полюбезничали они, значит, минутки две, а потом девица встала и говорит: «Мне пора, идти нужно, Франци». А он ей — тоже по-венгерски: «Не уходи, побудь еще немного, ты ведь знаешь, как я тебя обожаю».

— Кого вы еще знали из людей, окружавших покойную?

— Знал еще официанта по имени Бела Фекете. Прежде он тут неподалеку в ресторанчике служил, где и мне случалось, что греха таить, выпить бутылочку-другую хорошего вина.

— Не можете ли вы еще что-нибудь сказать о служанке?

— Нет, больше ничего. Вот, наверное, Бела Фекете может. Он каждый день с ней сталкивался. Спросите у него.

В Будапеште Бордаш подробно доложил о результатах своей поездки, о том, в какой нищете умерла мать Юлишки Кочишне, о том, как отец с дочерью отправились искать работы и счастья за океан.

— С родственниками виделся, разговаривал? — спросил я.

— Нет у нее родственников. Каталина Томпа, единственная тетка Кочишне, еще до начала первой мировой войны, а может, уже в годы этой войны, ушла из села, нанялась куда-то в батрачки или в кухарки. Во всяком случае, с той поры ее в родном селе не видели. Нашел я там одного старика, с которым Кочишне возвращалась в тридцать девятом вместе из Америки. Он мне сказал, что Юлишка специально поехала и жила в Будапеште только для того, чтобы разыскать эту свою тетушку, но безуспешно.

— Ладно. Пока не густо. Вот что: ты, Козма, на основе имеющихся у нас данных разыщешь официанта Бела Фекете и побеседуешь с ним. А ты, Бордаш, возьми этот перстень, который мы получили взаймы у вдовы Баги, и попробуй установить, какого он происхождения, где сделан и сколько примерно может стоить в западной валюте. Прогуляешься ко всем знакомым ювелирам; ничего, навестишь стариков, им полезно. Но прежде всего вот это, — я вручил Бордашу снимки драгоценностей, принадлежавших Кочишне, которые передала нам вдова Баги. — Размножь в трехстах экземплярах и разошли во все ювелирные мастерские, судебным экспертам по этой части и в областные управления. Пусть пришлют свое мнение и сохранят у себя для возможной идентификации, чем черт не шутит. Я же вытащу из архива документы народного трибунала и займусь ими. Надо составить список лиц, которые могут быть допрошены по делу Кочишне, а также установить, где они находятся, если дело потребует, чтобы были под рукой.

Третьего своего сотрудника я отправил в Секешфехервар с целью сбора данных и точной информации о покойном железнодорожнике Матьяше Шулеке и его поныне здравствующей супруге.

Вскоре архивные дела трибунала лежали на моем столе. Просмотрев несколько сотен страниц протоколов, я наконец обнаружил, где следует искать гостевую книгу пансиона «американской вдовы», которая интересовала меня в первую очередь. Да, концы следовало искать именно там.

Бордаш вернулся еще до обеда и, огорченный, сообщил, что официант Бела Фекете в первые же месяцы после освобождения познакомился с какой-то француженкой, освобожденной из лагеря, женился на ней и уехал во Францию. В настоящее время они проживают в городе Бордо, где содержат небольшой ресторанчик с венгерской кухней.

— Это все, что удалось узнать от его собственной матушки, — закончил Козма свой доклад.

— Гм. Это обстоятельство несколько затрудняет ход дела. Впрочем, не сомневаюсь, что товарищи из министерства иностранных дел нам помогут. Набросай-ка побыстрее проект письма в МИД с просьбой о помощи и обозначь точно вопросы, на которые мы хотим получить ответы от Белы Фекете. Генерал подпишет, а там все пойдет само собой.

Из протоколов следствия и заседаний народного трибунала я выписал себе имена и фамилии нескольких человек, которых считал необходимым подвергнуть допросу. Среди них бывшего начальника жандармского участка ротмистра жандармерии Арпада Бодьо, вахмистра Лайоша Береша, местного «фюрера» нилашистов Иштвана Хорняка, а также Шандора Барта, бывшего подпольщика, маскировавшегося под нилашиста.

На следующий день заказанные триста копий фотоснимков драгоценностей, принадлежавших Кочишне, которые заказал Бордаш, были готовы. Мы разослали их всем известным нам ювелирам и экспертам с просьбой, если эти или подобные вещи попадут в их поле зрения, немедленно известить об этом нашу группу.

Бордаш вернул мне перстень Багине.

— Я показал его трем ювелирам. Все они определили, что бриллиант американского происхождения по тому самому клейму в форме скошенного треугольника. Примерная стоимость кольца — около двух тысяч пятисот довоенных долларов.

— Так, отлично, — сказал я. — Теперь мы знаем уже точно, что перстень, подаренный Кочишне своей любимой кухарке Багине, сделан в Америке. Надо полагать, другие драгоценности тоже приобретены там, а не в Европе. Взгляните: в их описании говорится об одинаковом клейме, а именно, о треугольной скошенной звездочке. Это нам еще может пригодиться.

Вскоре поступили сведения и из Секешфехервара.

— Матьяш Шулек действительно погиб в 1940 году в железнодорожной катастрофе, — докладывал старший лейтенант Сабо. — У них был приемный сын; о нем известно лишь, что он был убит на Восточном фронте еще в начале войны.

— От кого ты получил эти сведения? — спросил я.

— Я опросил коллег Шулека по месту его прежней работы, а также беседовал с родственниками погибшего.

— Странно, — вдруг заметил Козма.

— Что именно?

— Хотя бы то, что вдова Шулек, говоря о сыне, не сказала нам, что он был не родным, а приемным.

— Кроме того, я установил, — продолжал свой доклад Сабо, — что Матьяшне Шулек — урожденная Тереза Коллер и до того, как выйти замуж, проживала в предместье Будапешта.

— Гм, ясно. Козма! — сказал я. — Завтра же с утра ты отправишься на Балатон. Разнюхай, чем пахнет на дворе у Акоша Драгоша. Не спеши, с ним лично не разговаривай. Впрочем, ты и сам знаешь, что к чему. А ты, Бордаш, продолжишь собирать данные о семействе вдовы Шулек, о Коллерах или как их там.

Сам я поднялся на третий этаж к майору Кеньерешу. Как явствовало из документов, именно он вел предварительное следствие по делаем военных преступников, осужденных народным трибуналом на Балатоне.

— Видишь ли, — сказал майор, — мы в то время имели целью установить только одно: какие антинародные преступления совершили в том районе гитлеровцы и их пособники, нилашисты и жандармы. Следствие было проведено успешно, преступники задержаны и предстали перед судом. В ходе расследования нам удалось установить и долю вины каждого из обвиняемых в отдельности в тех или иных преступных акциях, массовых расстрелах, пытках и экзекуциях. Из показаний большинства свидетелей можно было сделать вывод, что Кочишне убили немцы при участии венгерской жандармерии. Однако жандармы наотрез отказывались признать свое участие в этом гнусном деле, настаивая на том, что с вдовой расправились одни гитлеровцы.

— Вообще-то говоря, для меня не совсем ясна причина расправы, — сказал я. — Слухи слухами, показания показаниями, а документы, факты, доказательства? Где они?

— Погоди минутку. — Кеньереш подошел к сейфу и достал со дна его какую-то толстую книгу в зеленом переплете. — Вот они.

Передо мной лежала та самая гостевая книга пансиона, «американской вдовы», о которой упоминала Багине.

— Просмотри ее внимательно. В этом фолианте тайнописью, невидимыми чернилами занесены все те лица, с которыми Кочишне поддерживала связь в годы войны. В особенности тебя заинтересует одно из них. Этого товарища сейчас нет в Будапеште, он в командировке, но скоро вернется, сможешь поговорить лично. Еще в 1940 году Кочишне установила связь с одним резидентом английской разведки и через него передавала союзникам информацию, которую получала от одного скромного деревенского учителя. Этот учитель был одним из выдающихся представителей советской стратегической военной разведки. Кроме сбора данных, он руководил подпольным движением Сопротивления вокруг Балатона. Кочишне отлично справлялась с обязанностями связного, точно и в срок передавая всю полученную ею информацию. Между прочим, она не знала учителя в лицо и поддерживала с ним связь только по радио. В пылу усердия она совершила, к сожалению, одну непростительную ошибку, которая, по моему мнению, и явилась главной причиной ее гибели.

— Что ты имеешь в виду?

— Из записей Кочишне следует, что еще задолго до прихода советских войск она получила указание немедленно свернуть работу, спрятать рацию или уничтожить ее. Это указание Центра она не выполнила. Вероятно, потому, что обнаружила в нескольких метрах от себя, в одной из комнат своего пансиона, немецкий радиопередатчик, работавший на разведку гитлеровцев. Подумав, вероятно, что под его прикрытием ей обеспечена безопасность, она продолжала вести радиопередачи. Вторым тревожным сигналом для нее должно было стать убийство садовника Яноша Баги. Ее выследил и выдал гитлеровцам кто-то из служащих пансиона.

— А что означают вот эти зеленые и красные крестики перед фамилиями постояльцев? — спросил я.

— Красные крестики стоят перед именами английских туристов, приезжавших с швейцарскими паспортами. По мнению Кочишне, это были надежные люди, друзья, союзники. Зеленые крестики обозначают туристов, также имевших швейцарские паспорта, но по национальности исключительно немцев. Видишь эти кружочки? Этим знаком отмечены те из «швейцарских немцев», кого Кочишне считала осведомителями гестапо или агентами гитлеровской разведки. Их трое — Ганс Реннер, Франц Кольманн и Эрих Шмидт. Двое из них, Ганс Реннер и Франц Кольманн, часто отлучались из пансиона, иногда на несколько дней, но всякий раз возвращались. Они покинули свою штаб-квартиру на Балатоне в самый последний момент перед приходом советских войск. А Кочишне была убита значительно раньше, советские танки еще только переправились через Дунай. Кроме того, известно, что Франц Кольманн находился в весьма близких отношениях с одной из служанок пансиона по имени Хельга, миловидной блондинкой. Девица уехала вместе с ними, это установлено.

— Скажи, пожалуйста, а установлен ли тот факт, что перечисленная тобой троица действительно имела швейцарские паспорта?

— Нет, конечно. На такие имена консульство Швейцарии вообще не выдавало паспортов. Это были ловко сработанные фальшивки, а имена — конспиративные клички гитлеровских гестаповцев или офицеров абвера, точно не знаю.

— Кочишне была не только убита, но и ограблена. По предварительным данным, преступники похитили многие драгоценности и большую сумму денег, вероятно, в западной валюте. Оттиски пальцев, по-видимому убийцы, у нас имеются. Помогла случайность. Сохранилось ли описание внешности Кольманна?

— Он носил очки в темной роговой оправе, высокий, со светлыми волосами, возраст около тридцати лет, типичный немец.

— Могу добавить, — сказал я, — что этот типичный немец отлично говорил по-венгерски.

— В самом деле? — Кеньереша явно заинтересовало это сообщение.

— Представь себе. К сожалению, о второй «белокурой бестии», о Хельге, мы не знаем почти ничего. Но разрабатываем и это направление. Нас, как ты понимаешь, интересует чисто уголовная сторона дела, мы должны найти убийцу и похищенные ценности. Могу ли я рассчитывать в этом деле на твою помощь?

— Разумеется. Я сделаю все, что смогу, — не раздумывая долго, сказал Кеньереш.

— Я хотел бы допросить некоторых проходивших по делу и осужденных трибуналом лиц. Их данные я выписал из протоколов.

— Пожалуйста. Места их заключения известны, — ответил майор. — Ты думаешь, можно выудить еще что-нибудь из этого запутанного клубка? Очень темное дело.

— Попробуем.

— Ну что же… Желаю удачи.

Мы распрощались.

Имена и приметы Ганса Реннера, Франца Кольманна и Эриха Шмидта я разослал — на всякий случай, разумеется, — на все пограничные заставы и контрольно-пропускные пункты. В шифровке указал, что в случае обнаружения лиц, имеющих документы на эти имена, независимо от того, выезжают они или въезжают, прошу незамедлительно сообщить в главную дежурную часть телефонограммой на мое имя.

В комнату следователя при тюрьме ввели ротмистра хортистской жандармерии Арпада Бодьо, бывшего начальника участка жандармерии на озере Балатон. Приговором народного трибунала он был осужден на пятнадцать лет.

Передо мной стоял высокий, грубо сколоченный, массивный мужчина лет сорока, почти лысый. Держался он подчеркнуто спокойно, но сквозь это наигранное спокойствие проглядывала тревога перед неизвестным.

— В свое время органы следствия вас как бывшего начальника жандармского участка допрашивали неоднократно, не так ли?

— Точно так, — ответил Бодьо. — Считаю своим долгом еще раз заявить, что я лично никаких пыток или экзекуций не проводил.

— Возможно. Но на совершение таковых отдавали приказы своим подчиненным. Если же на допрос приводили коммуниста, вы присутствовали лично. Например, когда Карою Пензешу перебили руки и ноги. Вы еще заявили тогда: «Так будет с каждым коммунистом, запомните это». Вы видели Пензеша на судебном заседании? Его привезли на инвалидной тележке, не так ли?

— Точно так.

— Вы были знакомы с Юлией Кочишне?

— Был.

— Почему ее убили?

— Не знаю. Это сделали не мы.

— Тогда кто же?

— Немцы, которые жили в ее пансионе. У нее обнаружили радиопередатчик.

— Кто обнаружил, точнее?

— Те же немцы. Они сказали мне об этом только тогда, когда я прибыл на место смерти Кочишне. Кухарка пансиона лежала в своей каморке связанная, с кляпом во рту. В кабинете Кочишне я увидел остатки разбитого радиопередатчика.

— Очень интересно. Сейчас вы говорите, что Кочишне убили немцы. А в то время утверждали, что убийцами были коммунисты-подпольщики. Так ли это?

— Неправда! Я ничего не утверждал. Я сказал лишь то, что услышал сам от кухарки Терезы.

— Вот-вот. А кухарка Тереза показала, что впервые услышала это от вас. Кроме того, в донесении сотрудника уголовной полиции также зафиксировано это утверждение. Он, кстати, указывает, что вы не разрешили ему подробно осмотреть жертву и место происшествия. Больше того, вы запретили врачу приближаться к трупу.

— Извините, но я получил указание никакого осмотра и расследования не производить и похоронить Кочишне немедленно.

— От кого вы получили такое указание?

— От немцев.

— От кого из них лично?

— От резидента гестапо.

— Как звали этого резидента?

— Франц Кольманн.

— Каким путем вы получили это указание?

— По телефону.

— И вы поверили тому, что Кочишне убили коммунисты? Те самые коммунисты, у которых она была радисткой, как вы сами утверждаете?

— Нет, не поверил.

— Тогда почему же вы распространили эту версию?

— По приказу.

— Когда вы познакомились с Кольманном?

— Впервые Кольманн появился в наших краях в конце 1942 года, а в течение всего сорок третьего часто приезжал на Балатон. С 1944 года, после того как немцы оккупировали страну, он постоянно находился в этом районе и жил в пансионе Кочишне.

— На каком языке вы объяснялись с Кольманном?

— На немецком.

— А на венгерском?

— Кольманн не знал венгерского языка.

— Кто была та блондинка-служанка, за которой ухаживал герр Кольманн?

— Ее я лично не знаю.

— Кому принадлежал дом, который Кочишне арендовала под свой пансион?

— Насколько мне известно, Акошу Драгошу.

— Вы знакомы с этой семьей?

— Немного. Шапочное знакомство.

— Ай-ай, господин Бодьо, какая у вас слабая память. Те бесчисленные оргии, которые устраивал Драгош и в которых вы принимали участие наравне с немцами, свидетельствуют о том, что это знакомство было совсем не шапочное. Так, так. А за что убили выстрелом в затылок Петера Руми?

— Кто это сделал, мне неизвестно.

— Неизвестно… А Яноша Баги? Разумеется, это тоже вам неизвестно. Вы не знаете, по-видимому, и о том, что ваш подчиненный, вахмистр Лайош Береш, самым наглым образом угрожал тюрьмой жене Яноша Баги и запретил ей работать кухаркой у Кочишне. Хотя Береш дал на суде показания, что сделал это по вашему указанию. Это правда?

— Правда. Но и на это я получил приказ от Кольманна.

— Почему?

— Он не объяснил.

— Оригинально. Получается, что вам никто ничего не объяснял, а вы сами или руками своих подчиненных слепо выполняли чужие приказы, да еще самым беспощадным и жестоким образом. Конвойный! Уведите заключенного.

Когда лысого ротмистра увели, я затребовал для допроса Лайоша Береша, бывшего жандармского вахмистра.

Ввели здоровенного детину лет тридцати с низким лбом и квадратной челюстью.

— Приказывайте, господин майор! — Увидев меня, бывший жандарм вытянул руки по швам и щелкнул каблуками арестантских башмаков.

— Приказывать не собираюсь. Садитесь и отвечайте на вопросы. Кто был вашим начальником на участке Балатон?

— Ротмистр королевской жандармерии господин Арпад Бодьо.

— Кроме вас, кто еще служил в этом участке?

— Старший вахмистр Янош Боршоди, вахмистр Бела Шимо и вахмистр Петер Далош.

— Что с ними стало после прихода советских войск?

— Насколько мне известно, они удрали вместе с немцами на запад.

— Почему вы не последовали их примеру?

— Я не чувствовал за собой вины, поэтому остался дома. Жена, дети, господин майор.

— За что же вы получили тогда двенадцать лет тюрьмы?

Подумав немного, Береш решительно сказал:

— Собственно говоря, даже не знаю.

— Но ведь на заседании трибунала свидетели обвинения Карой Пензеш, Бела Лакош и другие прямо в лицо сказали вам о той животной жестокости, с которой вы с ними обращались. Или они солгали, сказали неправду?

— Правду, господин майор.

— Тогда почему же вы заявляете, что не знаете, за что получили наказание?

— Двенадцать лет. Многовато, считаю.

— А я считаю, в самый раз. Скажите, Береш, почему вы запретили жене Баги работать кухаркой у Кочишне?

— Так приказал ротмистр, господин Бодьо.

— А ему кто приказал?

— Об этом, прошу прощения, он мне не сообщил. Не знаю.

— А кто убил вдову Кочишне и за что, вы тоже не знаете?

— Не знаю. Я слышал только от господина Бодьо, что это дело рук коммунистов-подпольщиков.

— И вы этому поверили?

— Нет.

— Почему?

— В поселке все знали, что вдова Кочишне всегда помогала бедным людям, особенно их детям. Покупала им одежду, ботинки и всякое такое прочее. Но мы обязаны были распространить этот слух, таков был приказ.

— Ну вот, хоть один раз вы сказали правду!

— Что правда, то правда. От нее не уйдешь.

— Кто был тот высокий немец в очках и в цивильном платье, который часто приходил к вам в участок?

— Их много приходило, прошу прощения. Особенно начиная с 1944 года. То один явится, то другой, и все приказывают, командуют. Однажды произошло крушение на железной дороге, немецкий эшелон пустили под откос, вагоны загорелись. Эх, как они тогда переполошились! Хватали всех по малейшему подозрению, а железнодорожников всех до одного согнали в сарай. Допрашивали день и ночь. Многих избивали, конечно.

— В этом деле и вы не сидели сложа руки, так?

Береш промолчал насупившись.

— И конечно, в каждом задержанном видели коммуниста?

— Верно, — негромко отозвался бывший жандарм.

— А истинных виновников крушения так и не поймали.

— Верно.

— Но все равно всех задержанных избили до полусмерти.

— Это немцы умели…

— Ну, ну, вы тоже далеко от них не отстали! Расскажите о том фашисте, который был среди всех главным и разговаривал только с Бодьо с глазу на глаз.

— Извините, но с господином Бодьо тогда многие немцы разговаривали с глазу на глаз. Если вы имеете в виду того очкастого, то его фамилия была Кольманн.

— Может быть, вы знаете фамилию и той белокурой девицы, за которой ухаживал Кольманн?

— Не знаю, хотя видел. Думаю, на этот вопрос вам лучше ответит Акош Драгош.

— Почему? Разве Драгош был тоже знаком с этой девицей?

— А то как же. Как-то раз, поздно вечером, я понес срочную телефонограмму господину Бодьо, который в это время ужинал в доме у Драгошей. Там я и увидел эту девицу. Она сидела за столом рядом с Кольманном. А потом я слышал, что она не венгерка, а какой-то другой нации.

— От кого слышали?

— Помнится, от официанта, который тоже служил в пансионе у Кочишне.

— Этого официанта звали Бела Фекете?

— Кажется, так. Да, так его звали, точно.

— У вас был там местный «фюрер» нилашистов Иштван Хорняк. Что это за человек?

— Зверь, а не человек, прошу прощения. Пытал и увечил людей беспощадно. Я только на суде услышал, что это он самолично переломал кости рук и ног некому Пензешу, которого на коляске в зал привезли родственники.

Я отправил Береша в камеру. До Хорняка очередь не дошла. Оказалось, что суд год назад, пересмотрев дело в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, вынес нилашистскому палачу смертный приговор…

Расследование по делу убийства на Балатоне понемногу двигалось вперед. Как и следовало ожидать, львиную долю времени у сотрудников нашей группы занимали текущие дела. Преступники не дремали, и мы, их противники, поистине не могли пожаловаться на безработицу.

Время от времени, естественно, я должен был докладывать о ходе следствия по делу Кочишне высшему начальству. Ход расследования, видимо, интересовал генерала, но и он не мог предоставить в наше распоряжение самое дорогое для сотрудника уголовного розыска — время. И опять-таки из-за нее, из-за обычной, каждодневной текучки.

Я занимался каким-то несложным делом о покушении на убийство выстрелом из самодельного револьвера, когда после двухдневного отсутствия в комнату, запыхавшись, ворвался Бордаш. Данные, которые ему удалось собрать, на первый взгляд заслуживали внимания.

— Я беседовал с великим множеством жителей Будаэрша и окрестных деревень, — докладывал Бордаш. — Разумеется, только с теми, которые живут там давно. Из этих мест многие семьи были высланы в Германию после войны по той причине, что во время гитлеровской оккупации заявили и были зарегистрированы как «стопроцентные арийцы», чистокровные немцы. В их числе оказалось и семейство Коллер. Весь архив предместья, хранившийся в ратуше, сгорел вместе с ней во время боев за Будапешт. Но мне все же удалось разыскать нескольких человек, которые хорошо знали Коллеров. Один из них, Янош Фодор, показал, что в семье Коллер было две дочери. Первую звали Терезой, это наша старая знакомая, то бишь вдова Матьяшне Шулек. Вторая, младшая, носила имя Эмма. Эмма училась в гимназии в Будапеште, и дома, в Будаэрше, ее видели очень редко. Где именно она жила, кто ее воспитывал, установить я еще не успел. По всей видимости, кто-нибудь из близких родственников.

— Эмма, — продолжал Бордаш, — была значительно моложе своей сестры, вдовы Шулек. Но сколько ей лет и как она сейчас выглядит, тоже неизвестно. Я только узнал от одной пожилой женщины, будто бы у нее родился ребенок от какого-то иностранца, а некоторое время спустя она вышла за него замуж. С тех пор моя собеседница, имя у меня записано, ни разу Эмму не видела. Тереза же вышла замуж за Шулека там, в Будаэрше, а уже потом его перевели по службе в Секешфехервар. Был в семье и сын по имени Ференц, который выехал в Германию вместе со стариками Коллерами. В этот момент ему было лет двадцать шесть — двадцать семь.

— Что же, семейство Коллер широко пустило свои корни. Насколько они глубоки, в какую сторону разветвились, это мы увидим. Итак, значит, у Эммы и Терезы был еще брат. Им особенно стоит заинтересоваться, ты понял меня, Бордаш? Если ты сумеешь добыть о нем какие-либо данные или узнать его нынешний адрес, срочно сообщи мне в Балатонский отдел милиции. Я выезжаю туда завтра…

Мы подвели предварительные итоги. Козма подробно изложил все данные, которые он собрал за это время о Драгоше и его домочадцах. В прошлом Акош Драгош был помещиком, но еще задолго, до прихода советских войск распродал большую часть своих земель, оставив себе всего сорок хольдов. На этом участке, впрочем, он тоже не вел хозяйства, а сдавал в аренду крестьянам за пятьдесят процентов от вырученного дохода. Теперь он жил со своей супругой, наслаждаясь тишиной и покоем, в огромном, похожем на феодальный замок доме, удалившись от дел и мирской суеты. Но в усадьбе Драгошей далеко не всегда царила столь благостная тишина. В год, предшествовавший приходу Советской Армии-освободительницы, ее хозяин каждую неделю, а то и чаще устраивал шумные балы и громогласные попойки. Вся местная «аристократия» обычно назначала друг другу свидания на приемах в доме Драгошей, а гитлеровские офицеры фигурировали в качестве почетных гостей.

Козма подтвердил показания бывшего жандармского вахмистра о белокурой Хельге. Да, служанка Кочишне была равноправным и частым гостем в семействе Драгошей.

Из гитлеровских офицеров этот открытый дом особенно часто посещал Кольманн.

Я рассказал о моей встрече и разговоре с майором Кеньерешем. Не дослушав, Козма прервал меня восклицанием:

— Раз так, то ты должен был узнать и о том, что первая жена Драгоша с ним развелась и вышла замуж за иностранца.

— Об этом я ничего не слышал, — сказал я с искренним удивлением.

— Подожди удивляться! Вот когда ты узнаешь, кто была его первая жена, тогда пожалуйста.

— Почему же? Кто она такая, в самом деле?

— Младшая сестра Терезы Шулек, юная Эмма Коллер.

— Гениально… Но ведь это полностью завершает схему, нарисованную Бордашем! Получается, не зря мы заинтересовались выселенной в Германию семьей Коллер. Но насколько надежны источники твоей информации, Козма?

— Вполне, — Козма улыбнулся. — Тетушка Каройне Шолти, которая мне об этом рассказала, около десяти лет, еще до войны, служила горничной в доме Драгошей.

— Так. Теперь нам остается установить, где бродил и чем занимался братец Эммы и Терезы, молодой человек по имени Ференц. Если это нам удастся, пожалуй, мы будем близки к тому, чтобы поставить решающую точку на деле Кочишне.

— Едва ли. Разве наши власти выпустили бы из страны убийцу в числе выселенных в Германию немцев? Ты знаешь, как их «прочесывали». Нет, это невозможно.

— Все возможно, — сказал я. — Но одной возможности нам мало. Нужны факты.

— Хорошо бы побеседовать с Драгошем, — предложил Козма. — Едва ли он сможет скрыть теперь от нас все свои родственные связи.

— Ошибаешься. Или бедная, одинокая вдова Шулек, урожденная Тереза Коллер, выложила нам все на блюдечке с каемочкой? Как же, дожидайся. А между тем ясно, что живет она тут, в поселке, только потому, что Драгош подбрасывает ей на жизнь малую толику. Кроме того, вероятно, и младшая сестренка Эмма, которая проживает где-то за рубежом, тоже ее не забывает. Но «несчастная» вдова ни словом об этом не обмолвилась. Чего же ты ждешь от старой лисы Драгоша?

— Интересно, кто такие родители ее приемного сына, погибшего под Воронежем?

— Полагаю, — заключил я, — что лучше всего их обоих пока не тревожить. Наша позиция будет гораздо выигрышнее, если мы сами установим всех до одного членов этой семейки.

— Но Терезу Коллер надо бы все же допросить, — не сдавал свои позиции Козма.

— Считаю это тактически неправильным.

— Почему?

— Потому что я не верю этой женщине. Как выяснилось, она уже дважды нам солгала. Кто знает, какие у нее еще есть секреты? Так что при всех условиях ты, Козма, должен продолжать свою миссию в этом поселке. Не упускай ничего, даже мелочей. А я поеду в соседнее село, чтобы навестить Шандора Барту. Помните, того подпольщика, которого везде видели только с нилашистской повязкой на рукаве.

Сделав паузу, я затянулся сигаретой.

— Кроме того, я думаю, нам не следует забывать и о родственниках Кочишне. Правда, там надежда найти кого-нибудь равна почти нулю. Ведь сама бедняжка Юлия буквально обшарила все уголки страны, чтобы отыскать своих законных наследников.

— Надо найти Каталину Томпа, ее тетку. Это главное. Сомнительно, однако, что она еще жива. Старушке было за семьдесят, когда вдруг навалились все тяготы войны. Старым людям нелегко их пережить.

— Не волнуйся, ее уже ищут. И не только мы.

— Стоп, еще один вопрос. Как зовут нынешнюю вторую жену Драгоша?

— В девичестве ее имя было Илона, Илона Пайж. Свадьба состоялась в 1937 году.

— Вот что, Козма, — сказал я, — ты умеешь рисовать?

— Рисовать? Разве и это входит теперь в обязанности сотрудника уголовного розыска?

— Входит. К завтрашнему утру изволь нарисовать мне красивое, развесистое родословное дерево… Основными ветвями на нем будут Акош Драгош, Эмма Коллер, Тереза Коллер, а потом пойдут жены, мужья, дети, внуки и прочая мелюзга… Если не нарисуешь, рано или поздно мы так запутаемся в этой семейке, что нас отправят лечиться в сумасшедший дом…

При входе в заботливо ухоженный садик перед аккуратным и каким-то приветливым домиком, принадлежавшим Шандору Барта, меня невольно охватило приятное чувство. На мой стук в дверь ответил мягкий, глубокий женский голос:

— Входите, пожалуйста.

В кухне молодая хозяйка убирала со стола остатки обеденной трапезы. Из дверей, ведущих в комнаты, вышел ладно скроенный, моложавый мужчина лет сорока.

— Вы ко мне?

— Да, товарищ Барта. Если не возражаете, хотел бы побеседовать с вами несколько минут.

Жена Барты выпроводила во двор двух ребятишек, с любопытством таращивших глаза на незнакомого дядю в форме.

— Садитесь, прошу вас.

— Я многое слышал о вас, товарищ Барта.

Мужчина улыбнулся.

— В самом деле? Ну да, после заседания трибунала неожиданно для себя я сделался довольно популярной личностью, чего не скажешь о годах войны. Ведь я разгуливал по улицам с нарукавной повязкой нилашистской партии, и только в судебном заседании выяснилось, что я коммунист и выполнял особое задание руководства.

— Значит, все действительно принимали вас за нилашиста? А сами нилашисты?

— Вероятно. Во всяком случае, подозрений в мой адрес не высказывали. Это давало мне ряд преимуществ, я мог передвигаться куда и когда хотел.

— Операции, в которых вы принимали участие, мне известны. Мне хотелось бы знать, через кого вы получали задания и инструкции?

— Всякий раз от разных людей, по условленному паролю. Иногда их передавали девушки; один раз какой-то древний старикашка, но всегда только на словах.

— Вы знали, от кого исходят эти задания?

— В то время понятия не имел. Только на заседании народного трибунала я узнал имя своего руководителя. Садовник Баги шел на встречу со мной, чтобы передать задание, но его выследили и застрелили агенты гестапо. Весь день я прождал напрасно. Время и место было условлено, я околачивался вокруг довольно долго, но связной так и не появился. На другой день мне сказали, что Яноша Баги нашли мертвым на железнодорожных путях. Только впоследствии выяснилось, что его направила ко мне вдова Кочишне, получившая важную информацию и очередное задание для меня по радиосвязи. Между тем я не был с ней знаком и никогда не встречался.

— Овдовевшей жене Яноша Баги помогали вы?

— Нет. Я лишь передал ей продукты, собранные нашей подпольной ячейкой.

Мы простились. «Смелый человек. И удачливый», — подумал я, возвращаясь в свою временную штаб-квартиру.

Козма ждал меня. Мы сели в машину и поехали в Будапешт.

— Я думаю, надо будет основательно покопаться в адресном столе, в отделе прописки, — сказал Козма. — Должны же остаться какие-то следы от этих людишек. Ведь они не призраки и не иголки.

— Пожалуй. Кроме того, пошарь в воинском архиве. Хорошо бы установить, призывался ли в армию этот Ференц Коллер, а если призывался, то когда и в каких частях служил.

Несколько недель подряд уже шла эта внешне незаметная, кропотливая работа по всем основным линиям расследования. Наконец пришло письмо из Бордо от Белы Фекете. Бывший официант, как мы и ожидали, охотно ответил на поставленные вопросы.

«К моему великому сожалению, — писал Фекете, — не на каждый вопрос я могу ответить точно. Но, насколько я понял, мои воспоминания до некоторой степени могут послужить исходной точкой. Прежде всего считаю своим долгом упомянуть о Франце Кольманне. По-моему, он относился к числу самых отъявленных нацистов, был резидентом или полномочным комиссаром гестапо, наводившим ужас на все окрестное население близ Балатона. По его требованию я устроил так, чтобы белокурая Хельга Хунт — так звали эту девушку — получила место горничной в пансионе Кочишне. Я мог ее рекомендовать, так как прежде мы работали вместе в одном ресторане. Хельга Хунт одинаково хорошо говорила по-венгерски и по-немецки. Ее отец, Рёгер Хунт, сам швед по национальности, жил в Швеции, но часто навещал свою дочь, поселившуюся близ Балатона, поскольку Хельга выросла и воспитывалась в Венгрии. Как-то раз, позднее, когда я уже и сам перешел на службу к Кочишне, она как бы в шутку сказала: «И почему, собственно говоря, я должна прислуживать гостям пансиона, если этот дом принадлежит мне? Не понимаю». Это меня удивило. «То есть как тебе?» — спросил я. Однако Хельга уклонилась от ответа и, посмеявшись, ушла. Кольманн был в нее влюблен не на шутку. Они частенько вдвоем посещали ужины в доме Акоша Драгоша, все симпатии которого были на стороне немцев. Перед приходом советских войск поднялась большая суматоха, все словно потеряли голову. Однажды утром я узнал, что моя хозяйка Кочишне убита, а преступник скрылся. Я жил не в пансионе, а в соседнем селе. Мне было искренне жаль вдову Кочишне, она была добрым, умным и сердечным человеком. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что Тереза Шулек, наша кухарка, тоже была человеком Кольманна. Ведь именно он устроил так, чтобы прежняя повариха Яношне Баги была уволена с единственной целью: освободить место для Терезы. Между прочим, я видел Кольманна в пансионе уже после смерти Кочишне, а Хельга исчезла неизвестно куда. В те дни все окончательно развалилось, наступил полный хаос, нилашисты совсем распоясались и начали массовый террор, угоняя людей на запад, вешая и расстреливая на месте. Не желая ни того, ни другого, я пробрался через линию фронта к своим родителям, жившим в Будапеште. Уже после освобождения Венгрии я познакомился с одной француженкой, полюбил и женился на ней. Вскоре мы уехали к ней на родину, во Францию. Если я могу быть полезен еще чем-нибудь, кроме этого письма, прошу, располагайте мной».

— Ну вот. Теперь мы, по крайней мере, знаем, что за фигура родной папочка прелестнейшей Хельги, — сказал я Козме. — Одного не понимаю: каким образом дом, арендованный Кочишне, может принадлежать этой «белокурой бестии номер два»? Напомни мне, как девичье имя второй жены Акоша Драгоша?

— Илона Пайж, — Козма знал его на память.

— Скажи, старина, ты не видишь какой-то взаимосвязи между этой репликой Хельги, визитами дорогого ее папочки-шведа на берега Балатона и семейством Драгошей как таковым?

— Возможно, тут что-то есть, — в голосе Козмы, однако, прозвучала неуверенность.

— Немедленно займись Илоной Пайж, немедленно! Выясни, откуда она, кто такие ее папа, мама и прочие. Черт бы побрал это развесистое дерево!

— Будет сделано, — коротко ответил Козма.

— Только действуй еще осторожнее, чем обычно. Только бы они не пронюхали или не почувствовали наше к ним внимание.

— Понял. Разрешите приступать?

— С богом.

Козма вышел, притворив за собой дверь.

Некоторое время спустя по служебному телефону позвонил Бордаш.

— Я связался с нашими помощниками по зарубежным делам, попросил выяснить и подробно информировать нас о том, где проживает сейчас выселенная в Германию чета Коллеров, а также их сын Ференц. Если можно, пусть пришлют описание личности этого Ференца, а еще лучше фотографию.

— Молодец!

— Должен еще добавить, что, по словам некоторых жителей Будаэрша, Ференц Коллер был высокого роста, примерно один метр восемьдесят, а служил он якобы в какой-то немецкой воинской части. Но в какой точно и где, никто не знает. В архиве ничего о нем нет.

О Рёгере Хунте мы получили следующие сведения: во времена Хорти в течение нескольких лет он был торговым атташе шведского посольства в Будапеште. В настоящее время проживает в Стокгольме, имеет собственное торговое агентство.

Козма зашел доложить о проделанной им работе. В этот момент на моем столе зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Я как раз разыскиваю вас, господин инспектор, — раздался шепелявый говорок с противоположного конца провода. — Это Циммер. Я хотел бы вам кое-что сообщить. У меня в магазине был мужчина лет сорока, одет с иголочки, и предложил мне купить бриллиантовый перстень в платиновой оправе. На камне я обнаружил точно такой знак, как на фото, которое мне прислали из вашего учреждения.

— Примерная стоимость?

— Около пятнадцати-двадцати тысяч форинтов.

— Что было дальше?

— Я сказал ему, что такой суммы в кассе нет и я смогу заплатить ему только завтра.

— Кто был этот мужчина? Фамилия?

— Не знаю.

— Значит, вы даже об этом его не спросили?

— Не спросил. Это могло вызвать у клиента подозрение.

— Тогда как же мы его найдем? Можно сказать наверняка, что завтра он уже не появится! — Я невольно возвысил голос, досадуя на трусливого ювелира.

— Господин инспектор, вы только не волнуйтесь. У меня есть его адрес.

— Каким образом?

— Видите ли, в юности я тоже мечтал стать детективом. Вполне понятно, что, когда клиент вышел, унося свой перстень, я послал ему вдогонку своего помощника, и тот абсолютно точно записал номер жилого дома на улице Байчи-Жилинского, в который вошел интересующий вас человек. Прошу вас, возьмите карандаш и запишите…

Волнуясь, я кое-как нацарапал адрес на полях газеты.

— Спасибо, господин Циммер. — Бросив трубку, я уставился на Козму.

— Илона Пайж немного подождет, — сказал я наконец. — Сейчас ты поедешь со мной.

— Что-нибудь случилось? — Мое возбуждение невольно передалось ему.

— Кажется, да. Если нам немного повезет…

Несколько минут спустя мы уже стояли перед подъездом указанного Циммером дома по улице Байчи-Жилинского.

— Кто проживает у вас на третьем этаже, квартира пять? — спросил я у консьержа.

— Одна старушка по фамилии Боллнерне со своим сыном.

— Чем занимается ее сын?

— Работает бухгалтером.

Мы торопливо поднялись по лестнице. Козма нажал кнопку звонка. Через окно, выходящее во двор, с балкона, опоясывающего здание, можно было видеть пожилую женщину, лежавшую в постели. Подле нее на стуле сидел человек, мужчина лет сорока. Ну и глаза у Циммера! Услышав звонок, мужчина встал, вышел из комнаты и открыл нам дверь.

— Милиция. Именем закона.

— Прошу. Что угодно?

— Мы хотели бы с вами побеседовать.

— Пожалуйста, проходите, — спокойно сказал Боллнер.

— Часа полтора назад вы заходили к одному ювелиру?

— Как, вам это уже известно? — На лице Боллнера отразилось изумление. — Да, я хотел продать перстень, принадлежащий моей матушке. Бедная мама тяжело больна, а на врачей и лекарства нужны деньги. Если желаете, я могу показать. Пожалуйста, вот этот перстень. Моя мать вернулась домой из Америки, где прожила шесть лет. Там она и приобрела это кольцо.

— И давно ваша матушка вернулась на родину?

— Два года назад.

— А вы?

— Я работаю в министерстве внешней торговли. Как еврей я был интернирован, вернулся в 1945 году.

— Извините, сударь, за причиненное беспокойство.

— О чем вы говорите! Если вам нужно еще что-нибудь…

— Спасибо, ничего не нужно. И вы спокойно можете продавать матушкин перстень кому хотите. Мы ищем другой, похожий на этот. Всего наилучшего.

— Холостой выстрел, — заметил я, когда мы спускались по лестнице. — Фортуна всегда стоит к сыщику спиной.

— Полно, — отозвался Козма. — Не одна Кочишне, другие ведь тоже могли покупать в Америке эти блестящие камушки.

Неудача, однако, не отбила у меня охоту довести дело до конца. Скорее напротив. Я вспомнил, что еще не успел сообщить пограничникам фамилию Хельги и ее отца, Рёгера Хунта. Вернувшись в управление, я срочно по селектору соединился с начальниками контрольно-пропускных пунктов, изложил свою просьбу и подчеркнул, что нас особенно интересует личность «белокурой бестии номер два».

Вот тут-то я получил настоящую оплеуху. Сам начальник погранвойск, вмешавшись в разговор, сказал мне, что подданный его величества короля Швеции Рёгер Хунт три дня назад законно пересек границу, передвигаясь со скоростью сто километров в час на темно-синем автомобиле марки «Волво», после того как в течение недели гостил в Венгрии в качестве туриста.

Я вытащил носовой платок, чтобы вытереть вспотевший лоб.

— Шляпа! Но где в таком случае пребывает его дочь? — Я вопросительно взглянул на Козму.

— Чья дочь? — Козма непонимающе уставился на меня.

— Ах да, ведь ты не в курсе дела. Понимаешь, эта новость подействовала на меня, как обух на осла. Так вот, Рёгер Хунт, отец Хельги, торчал у нас целых семь дней и только три дня назад укатил восвояси! А мы изучали в это время прикладную ботанику на примере генеалогического древа Драгошей!

— Стоит ли так расстраиваться, начальник. Право, не беда. Приехал один раз, приедет и в другой, — попытался утешить меня Козма.

— Приедет, но когда? Упустить такой случай! Именно сейчас нам надо было назначить ему свидание, а не через год или два. — Этот прокол не на шутку меня расстроил. — Ну хорошо. Кто у нас там на очереди? Ага, нынешняя жена Акоша Драгоша, Илона Пайж. Когда ты поедешь?

— Завтра утром.

— Надеюсь, тебе больше повезет, чем мне.

Поздно вечером у меня на квартире раздался телефонный звонок. Старший лейтенант Сабо доложил о своем возвращении.

— Хорошие новости, начальник, — голос Сабо звучал весело и звонко, несмотря на поздний час. — Удалось узнать кое-что интересное.

— Именно? — Меня опять прошиб пот.

— Я нашел Каталину Томпа, тетушку Кочишне.

— Великолепно! Говори, как это тебе удалось? Скажу прямо, твоя новость ко времени.

— Долгая история, сразу не расскажешь, — видимо, довольный, продолжал Сабо.

— Знаешь, что? Приезжай-ка поскорее к нам домой. За чашкой кофе все и доложишь.

— А я не помешаю? Ведь одиннадцатый час.

— Глупости.

Моя жена, давно привыкшая к подобным поздним визитам, поставила на огонь кофе для Сабо.

— Входи, садись и рассказывай. — Я усадил старшего лейтенанта в кресло у кофейного столика. Глядя на него, я чувствовал, что настроение у меня явно улучшается. — Итак?

— Итак… я опять поехал в область Бекеш. Прежде всего навестил ту деревню, где Дьердь Томпа проживал когда-то со своей женой, дочерью и сестрой Каталиной. После смерти жены они остались втроем. Жили бедно, почти в нищете. Вскоре люди из села начали уезжать в Америку искать счастья, а главное, работу. Дьердь Томпа распродал все, что у него было, и вдвоем с дочерью Юлишкой тоже двинулся в далекий путь. Младшая его сестра Каталина с ними не поехала, испытывая панический страх перед путешествием через океан на корабле. Некоторое время она жила в селе, а потом вдруг неожиданно исчезла. Куда, зачем? На этот вопрос мне и предстояло найти ответ. — Сабо отхлебнул кофе, откровенно наслаждаясь своим рассказом. — Я начал искать концы. Пришлось побеседовать с массой людей, походить по дворам. Я решил взять на прицел в первую очередь девушек — сверстниц Каталины, которые теперь, разумеется, все уже давно стали бабушками. День за днем я обходил близлежащие хуторки, расспрашивал каждого встречного-поперечного, Но нигде ничего, хотя бы малейшей дельной информации получить не удавалось. Уже больше недели я колесил по полевым дорогам от хутора к хутору, и все без толку. С горя зашел еще раз в сельский Совет и там случайно разговорился с одной молодой женщиной. Она дала мне совет: навестите, мол, моего отца, Лайоша Шимона. Старикан давно на пенсий, но знает тут всех от мала до велика, поскольку несколько десятков лет служил писарем в сельской управе и все официальные бумаги для жителей составлял и выдавал собственноручно. Я летел к отставному писарю как на крыльях. И должен вам доложить, редкая оказалась у старикана голова! Память — нам позавидовать. Стоило мне только назвать имя Каталины Томпа, как он знаком меня остановил, подумал немного, а затем сказал: «Припоминаю такую девицу. Она уехала в город Сегед и нанялась там в прислуги. Но месяцев шесть спустя вновь приехала в село, чтобы получить свидетельство о рождении. Я сделал ей все по форме, выдал и спросил, для чего оно ей понадобилось? Она покраснела и говорит: «Выхожу замуж». — «И за кого же, красавица?» — поинтересовался я. «За одного бочара, он живет в Цегледе», — ответила Каталина.

Я слушал рассказ Сабо с неподдельным изумлением. Казалось невероятным, чтобы сельский писарь мог столь отчетливо воспроизвести в памяти эпизод пятидесятилетней давности. Ведь на его веку таких случаев были тысячи!

— Ну и что же дальше? — Мне не терпелось услышать конец этой истории.

— Дальше пошло уже легче. Правда, пришлось еще три дня помесить грязь в районе Цегледа. Разумеется, первым делом я наведывался к хозяевам, имеющим свои виноградники. Кому, как не им, думал я, знать всех бочаров в округе? Наконец я наткнулся на одного виноградаря, которому когда-то, еще до первой мировой войны, делал бочки дипломированный мастер Лайош Пайж.

Я непроизвольно глотнул слюну, но сдержался.

— Мастер он был отменный, по словам старого виноградаря, жаль, что умер в 1917 году. Но он твердо помнил, что жену мастера звали Каталина Томпа, и взял он ее из Сегеда, из служанок. Старик припомнил также, что у четы Пайж незадолго до смерти мужа родилась дочь, которую назвали Илонкой. Я на этом не успокоился и продолжал свои розыски дальше. Так я установил, что Каталина Томпа, то есть вдова Лайошне Пайж, в 1920 году вторично вышла замуж, на этот раз за зажиточного хозяина из Обуды. У этого хозяина был там виноградник и большой плодовый сад. Второго мужа Каталины звали Ференц Кольбех. Этот Кольбех удочерил ее дочь Илону от первого брака, и, таким образом, из Илоны Пайж она превратилась в Илону Кольбех… Ты еще в состоянии следить за этой чехардой, начальник? Тогда продолжу. Эта Илона Кольбех была очень красивой девушкой, и мамаша даже обучила ее играть на пианино. Впоследствии Илона Кольбех вышла замуж за иностранного подданного, но, как видно, брак этот оказался неудачным, потому что несколько лет спустя она вернулась на родину с ребенком, и начиная с этого времени ребенок жил и воспитывался у бабушки, то есть у Каталины Томпа. Прошло еще некоторое время, и Илона Кольбех опять вышла замуж, на этот раз за венгра. И ты знаешь за кого? Теперь держись за стол: за Акоша Драгоша, нашего знакомого с Балатона!

Очевидно, у меня был странный вид, потому что торжествующий взгляд Сабо изменился, выразил озабоченность.

— Что с тобой, начальник? Тебе нехорошо?

— Слишком хорошо. Так хорошо, что даже чересчур. Признаюсь, мы не подозревали, что и по этой линии окажутся родственные связи… Совпадения просто фантастические! Ну и деревце теперь будет у Козмы, диву даешься. Между тем я сразу все понял, когда ты произнес фамилию Пайж. О том, что вторая жена Драгоша в девицах звалась Илона Пайж, мы уже знали. Но где сейчас дочь?

— Чья дочь?

— Чья, чья! Илоны Кольбех, разумеется, или, точнее, теперь Акошне Драгош.

— Ах да, конечно! Ее дочь зовут Хельгой, но в Обуде ее нет. В доме Кольбехов проживает только старая Ференцне Кольбех, бывшая Каталина Томпа.

— Ты случайно не наведывался к старушке?

— Разумеется, нет.

Я встал, положил руку на плечо Сабо и изрек следующие слова:

— Уважаемый Сабо! Ты самый мудрый из всех сотрудников уголовного розыска, которых я когда-либо встречал. А сейчас отправляйся домой, ложись в постель и спи, пока я не разбужу тебя по телефону. Ты двинул дело к победному концу так, что даже сам того не представляешь!

Вот, значит, почему белокурая Хельга сказала якобы в шутку официанту Фекете о том, что «зачем мне прислуживать гостям, когда этот дом, по существу, принадлежит мне!» Не замечая, что бормочу вслух, я вернулся в комнату, проводив Сабо до дверей. Да, вся эта история начинает дурно пахнуть. Любопытно, каков будет финал.

Погасив лампу, я попытался заснуть. Но, хотя я отнюдь не отношусь к числу слабонервных, меня одолевало какое-то смутное беспокойство. Десятки, сотни мыслей рождались и исчезали в моей голове, одна прогоняла другую.

На следующее утро Бордаш, Сабо и остальные сотрудники с нетерпением ожидали моего прихода.

— А где Козма? — спросил я у секретарши.

— Он не появлялся, товарищ майор. Очевидно, еще не вернулся.

— Бордаш, прошу тебя, срочно позвони Козме. Если его на месте нет, пусть найдут. Пусть бросает все и немедленно едет сюда, в управление.

Как только Козма переступил порог, я собрал всех на оперативное совещание. Из отдельных штрихов и фактов, как из камешков мозаики, мы начали постепенно складывать общую картину. Козма доложил о том, что водитель темно-синего автомобиля марки «Волво» с иностранным номером на прошлой неделе посетил Акоша Драгоша.

— Это был Рёгер Хунт, — пояснил я.

— Машина стояла перед домом всю ночь до утра, — продолжал докладывать Козма.

— Значит, господин Хунт решил заночевать у господина Драгоша.

— По-видимому, между этими господами по сей день существует какая-то связь, — высказал свое предположение Козма.

— Рёгер Хунт сохранил хорошие отношения со своей бывшей женой и перенес их на ее нового мужа. Что же, бывает. Особенно если учесть, что у них есть общая дочь, белокурая Хельга. Но самое важное сейчас не это. Главное в том, что нам удалось обнаружить родственников вдовы Кочишне. Бедная женщина, она затратила при жизни столько сил и времени на их розыск, и все безуспешно. Мы же выполнили это ее желание, увы, только после ее трагической смерти.

— Как, вы действительно нашли ее родных? — с недоверием в голосе спросил Козма.

— Одну только тетушку, сестру ее отца Каталину Томпа.

— Значит, она жива?

— Жива и здорова. Правда, совсем уже дряхлая старушка, ей пошел восемьдесят четвертый год. А имя ее теперь Ференцне Кольбех.

Козма разинул рот от удивления. Это казалось таким забавным, что я продолжал ковать железо, пока горячо:

— По всей видимости, господин Рёгер Хунт за время своего пребывания в Венгрии навестил и ее. Как же иначе, ведь именно она воспитала и вырастила его дочь Хельгу.

— Позвольте, но как все это так сразу открылось? — Козма продолжал недоумевать, и рот его по-прежнему не закрывался.

— Хе-хе! Разве не ты еще в самом начале предложил искать Каталину Томпа и утверждал, что в ней ключ к разгадке. Или уже не помнишь?

— Прекрасно помню.

— Так вот, благодаря усилиям твоего коллеги, выдающегося сыщика современности, товарища Сабо, твоя идея воплотилась, в жизнь. Он напал на след семьи Томпа и в результате осветил все деревце как прожектором. Таким образом, мы, как видите, значительно продвинулись вперед. Теперь эта линия для нас вполне ясна. А это означает, что дом Ференцне Кольбех и усадьба Акоша Драгоша должны быть взяты под удвоенный контроль.

— Хорошо, но куда провалилась белокурая Хельга? — спросил Бордаш. — Кроме того, я не понимаю, почему жена Драгоша выступает под именем Илоны Пайж, если, как ты сказал, ее удочерил в свое время Ференц Кольбех, второй муж Каталины Томпа?

— Это еще выяснится. В настоящий момент нам следует дождаться ответа на наш запрос о выселенной в Германию семье Коллеров, в частности, об их сыне Ференце Коллере. А потом мы выложим все на стол и будем, как гадалка, решать, кто убил вдову Кочишне. Гестаповец Кольманн? Или Ференц Коллер? Или какой-нибудь другой фашист?

— Не исключено, что с ней покончил Иштван Хорняк, бывший нилашистский «фюрер» тех мест, — заметил Козма. — Он получил свое, и допросить его мы уже не имеем возможности. А может быть, и кто-нибудь из жандармов?

— Как видите, — сказал я, — перед нами еще немало неразрешенных загадок. Каждая возможная версия требует самого тщательного анализа. Факты, факты и еще раз факты, вот чего нам недостает.

— Получается, что это дельце куда сложнее, чем я его себе представлял, — заметил Бордаш.

— И к тому же абсолютно безнадежное, — со вздохом добавил Козма.

— Безнадежное? — тут я уже вспылил. — Откуда у вас этот пессимизм? Забудьте об этом и думать. Время работает на нас. Но если хотите успеха, надо работать, упорно, терпеливо работать и работать. И результат не заставит себя ждать.

— Ну да, копайся, как курица в навозе, найдешь жемчужное зерно, — с кислой миной отозвался Бордаш. — Только беда в том, что на эту кучу у нас нет ни времени, ни сил. Ведь и других дел по горло.

— Это верно. Но все равно, дорогие коллеги, мы обязаны ни минуты не ослаблять внимания к делу «американской вдовы». Тайна смерти Кочишне должна быть раскрыта, и убийцы преданы суду, — так я закончил совещание, подбадривая не только своих сотрудников, но и самого себя.

О новых поворотах дела я доложил генералу, а также сообщил майору Кеньерешу. Дело нужно продолжать — таково было всеобщее мнение. Да, сказать легко…

Прошло еще несколько недель. Наконец пришло долгожданное известие о семье переселенцев Коллеров. Оно гласило, что выселенное в 1945 году из Будаэрша «чистопородное арийское» семейство Коллеров, в том числе и Ференц Коллер, проживает в Западной Германии, недалеко от Франкфурта, где они ведут хозяйство на собственной ферме. Эмма Коллер среди членов семьи не обнаружена. Ференцу Коллеру исполнилось тридцать пять лет, он высокого роста, светловолосый. По имеющимся данным, Ференц Коллер действительно служил в гитлеровской армии, но где и в какой части, установить не представляется возможным.

— Вот, значит, какие дела, — заключил я, проинформировав своих сотрудников. — Большой знак вопроса, повисший над делом Кочишне, как видите, не уменьшился в размере и продолжает висеть.

Время от времени я напоминал пограничникам о том, что, с какими бы паспортами ни появились на границе Рёгер Хунт или Хельга Хунт, его дочь, вместе или порознь, все равно я прошу немедленно сообщить об этом мне. Эта моя просьба в форме специального приказа начальника погранвойск была распространена на аэропорты и все границы страны, не только западную, но и восточную, северную и южную.

Расследование понемногу дополнялось мелкими деталями. Наблюдение за объектами продолжалось, дело потихоньку разбухало от оперативных донесений, но с места не двигалось. Все словно повисло в воздухе.

Так незаметно прошли три года, а следствие по делу об убийстве вдовы Кочишне находилось все в том же замороженном состоянии. За все это время мы не сделали вперед ни шагу. Все перемены исчерпывались тем, что престарелая Ференцне Кольбех, урожденная Каталина Томпа, серьезно заболела и слегла, а ее дочь, Акошне Драгош, урожденная Илона Пайж, переселилась в ее дом, официально прописавшись. Поскольку дом был в свое время национализирован, а старушка могла умереть со дня на день, причина была ясна — сохранить за собой жилье и прочее движимое и недвижимое имущество.

За эти годы через наш отдел прошли многие сотни преступлений. Однажды капитан Козма расследовал кражу со взломом, совершенную на вилле известного киноартиста. Одного из взломщиков ему удалось вскоре задержать. Его передали другой группе, которая еще раньше арестовала его сообщника и уже почти завершила формальную сторону дела. Только значительно позже, просматривая протоколы и кассационные жалобы, я узнал, что среди похищенных преступниками вещей находились и различные драгоценности. Большую часть этих драгоценностей нашли и возвратили владельцу, но бриллиантовые серьги, самые ценные из всех украшений, бесследно исчезли.

В коридоре я встретил коллегу, проводившего следствие по этому делу. Я спросил у него, какие новости. Коллега чертыхнулся.

— Этот Гажи упрям, как сто ослов. Ни за что не хочет признаваться, кому он сплавил эти проклятые сережки!

— Гажи? Постой, ведь он еще совсем недавно отправился на скамью подсудимых прямехонько из моего кабинета.

— Тем более ты должен знать его дурацкий характер.

— Разумеется. Если ты не возражаешь, я с ним потолкую.

— Сделай милость! — охотно согласился капитан. — В данный момент он как раз у меня в комнате.

Мы вошли. Увидев меня, Гажи тотчас поднялся со своего стула возле окна.

— Добрый день, господин начальник! — поздоровался он весьма любезным тоном.

— Ай-ай, Гажи, — с укоризной сказал я. — Получается, что я вас опять вижу в этих стенах?

— К сожалению. Попался из-за идиота, которого сам взял в напарники.

— Я думаю, теперь уже поздно по этому поводу расстраиваться. Вам надо себя выручать, чтобы поменьше срок дали. — Я угостил Гажи сигаретой. — Закуривайте.

— Весьма благодарен. — Парень прикурил и с наслаждением затянулся.

— Вы помните, Гажи, прошлый раз вы могли заработать гораздо более тяжкое наказание, чем получили. И благодаря чему? Благодаря чистосердечному признанию, не так ли?

— Так, но, видите ли, господин начальник…

— Погодите, — прервал его я. — Ваше дело до тех пор не передадут прокурору, пока вы не скажете правды, всей правды. Это первое, о чем я хочу вас предупредить. Второе: я думаю, вам не безразлично, сколько вам дадут на этот раз. А потому весьма важно, что напишет следователь в своем постановлении об окончании следствия. Искренне ли рассказал подследственный об украденных вещах и куда он их сбыл, или их нашли в результате длительных поисков, а он молчал или врал. Вы меня понимаете?

— Понимаю. — Тон ответа явно говорил о том, что Гажи колеблется.

— Тогда отвечайте мне без утайки. Будете отвечать?

— Так-то оно так, господин начальник. Но…

— Никаких «но». Отвечайте прямо — да или нет?

Гажи скорчил жалобную гримасу, затем, поколебавшись, выдавил из себя:

— Вам я не могу противиться, господин начальник. А ведь я поклялся, что не продам этого малинщика ни за какие коврижки. Но вы разговариваете со мной как родной отец. И я не могу не сказать правду.

— Так-то лучше. Итак, кому вы их продали?

— Бузашу.

— За сколько?

— За тысячу форинтов.

Час спустя передо мной сидел Бузаш собственной персоной.

— У меня мало времени, резину тянуть не будем, — сказал я ему. — Кажется, вы меня знаете.

— Встречались, — ответил Бузаш.

— Тогда говорите, где сережки, которые вы купили у Гажи за тысячу форинтов?

Бузаш вознегодовал:

— Я поражен, господин начальник! Эта гнида, этот мерзавец все-таки раскололся, хотя клялся землей и небом, что все останется между нами.

— Оставим это, Бузаш. Где бриллиантовые серьги?

— У меня на квартире.

— Поехали!

Через минуту мы сидели в машине. По дороге Бузаш начал было оправдываться:

— Поверьте мне, господин начальник, я только…

— Знаю, знаю, Бузаш, все знаю. Знаю и скупщиков краденого вашего сорта, будьте спокойны. Вы отлично знали, сколько стоят эти сережки. Почему? Да потому, что предварительно вы успели их показать специалисту. Или не так?

— Так.

— Их смотрел Чёрге?

— Он.

— И что же он сказал?

— Он сказал: «Можешь спокойно отвалить две косых».

— Так. А вы дали Гажи одну. Потому что знали, что наш общий знакомый отнюдь не унаследовал их от бабушки. Правильно?

— Прошу прощения, но я как раз собирался позвонить и заявить…

Я остановил его:

— Перестаньте, Бузаш. «Малинщики» вроде вас всегда собираются позвонить и заявить, но только тогда, когда чувствуют, что деваться им некуда. Или заявить, или самому сесть за решетку.

Вскоре у меня на ладони лежали обе серьги, стоимость которых по меньшей мере составляла тридцать тысяч форинтов. Но самое любопытное состояло в том, что на бриллиантах было обнаружено то же американское клеймо, которое стояло на драгоценностях Кочишне.

Я снял трубку, и буквально через несколько минут потерпевший, известный в то время киноартист, сидел перед моим письменным столом.

— Скажите, кому принадлежат эти серьги? — задал я свой первый вопрос.

— Моей жене.

— Как они к ней попали?

— Мой шурин, который живет в Мюнхене, преподнес ей их в подарок. Если потребуется, я представлю официальный документ, подтверждающий, что серьги привезены из Мюнхена.

— Где находится сейчас ваша жена?

— На работе.

— Вот телефон, позвоните ей, пожалуйста.

Потерпевший начал было набирать номер, но я остановил его:

— Подождите минутку. — Я нажал кнопку звонка три раза. Вошел Бордаш.

— Будь так любезен, сядь в машину, поезжай по этому адресу, попроси спуститься жену потерпевшего, фамилию ты знаешь, и привези ее сюда, в управление. С ее согласия, разумеется. По дороге, кстати, загляните к ней домой, чтобы прихватить с собой ее паспорт и гарантийный документ вот на эти безделушки происхождением из Мюнхена.

Бордаш, понимая, о чем идет речь, обернулся необычайно скоро. Не прошло и часа, как упомянутая выше дама в его сопровождении вошла в мой кабинет.

Дама отнюдь не нервничала, напротив, казалась слишком уверенной в себе.

— Скажите, уважаемая, где вы купили серьги, которые у вас похитили взломщики?

— Я получила их в подарок в день моего рождения от старшего брата. Этот день пришелся на то время, когда я была у него в гостях. Он живет в Западной Германии.

— А ваш брат, где он купил эти драгоценности?

— У одного господина, тоже в Мюнхене.

— Вы сами видели этого господина?

— Да, видела.

— Он говорил по-венгерски?

— Нет, по-немецки.

— Попробуйте описать его внешность.

— На вид лет тридцати восьми или сорока. Довольно высокого роста. Но ничего особенно примечательного я не заметила.

— Смогли бы вы его опознать при встрече?

— Безусловно.

Я внимательно осмотрел паспорт, затем свидетельство о купле бриллиантовых серег со штемпелем «Мюнхен, Городская торговая биржа».

— Прошу извинить за беспокойство, — сказал я, вставая и провожая супружескую пару к двери.

— Что вы! Напротив, мы вам благодарны, — сказала жена артиста. — Я так рада, что они нашлись. Очень дорогая вещь, а для меня вдвойне, ведь я получила их от брата на память.

— К сожалению, ваши серьги вернуть вам пока не могу. Но после осмотра и прочих формальностей вы непременно их получите.

— Главное, что они нашлись, — со вздохом облегчения произнесла дама. — А остальное не так уж важно.

Все говорило за то, что мы сделаем шаг вперед на пути к развязке, и вот опять мы вернулись в управление, и мне нужно было хоть что-то сказать своим сотрудникам, собравшимся у меня в комнате.

— Как видите, фортуна и теперь не повернулась к нам лицом.

— Не беда, — утешил меня Козма. — Ведь ты обычно говоришь: «Время работает на нас».

— Работает, гм-гм… — хмыкнул Бордаш. — Ладно, подождем, ведь мы еще молоды.

— Перестань, Бордаш. Вот если бы этот Ференц Коллер оказался не под Франкфуртом, а чуть-чуть поближе к нам…

— И что было бы тогда? — спросил Козма.

— Во всяком случае, мы смогли бы провести с ним часок в приятной беседе.

— А если он не замешан в этом деле?

— Тогда отпал бы хотя бы один из подозреваемых в убийстве Кочишне… Генерал все чаще справляется, как идут дела. Что я ему скажу?

— То, что есть, — решительно отрезал Бордаш. — Прекратить дело за отсутствием обвиняемых — чего проще. Ведь Кочишне тоже принадлежала к этому семейному «деревцу» — вот смотрите, даже бумага пожелтела. А если так, напрасно мы будем искать убийцу на других его ветвях. Как говорится, следствие зашло в тупик.

— Неправда! Не забывай, что о принадлежности Кочишне к этому семейству известно только нам. Ни она, ни они этого не знали! — Козма со всей страстью молодости ринулся в спор.

— Не забывайте о том, что в нашей папке лежат прекрасно снятые отпечатки пальцев на месте преступления! — утихомирил я спорщиков. — Именно они и решат все дело. Эти отпечатки ясно скажут нам, кто именно убил «американскую вдову».

— Но когда это произойдет? — Бордаш вздохнул.

— Когда на нашей улице появятся заграничные родственнички. Вот тогда можно будет говорить о тупике. Только о другом, о том, в который они сами себя загонят.

— Что же, значит, будем ждать дальше! — Бордаш наконец сдался. — Все имеет свой конец. А мы действительно, какие еще наши годы-то? Мальчишки…

Около восьми часов вечера я вернулся домой из суда. Едва переступил порог, как прерывисто зазвонил телефон. «Из дежурной части», — сказала жена.

«Что там еще?» — Я устал и неохотно взял трубку.

— Слушаю.

— Вам звонили с контрольного пограничного пункта номер два. Просили, если можно, срочно с ними связаться.

Усталость как рукой сняло. Через четверть часа я уже был в управлении и набирал номер прямого телефона заставы.

— Наконец-то! Куда ты пропал? Мне уже надоело тебя разыскивать, — в голосе начальника КПП прозвучали веселые нотки.

— А разве есть какие-нибудь новости?

— Есть. Должен тебя обрадовать: твоя долгожданная Хельга Хунт в сопровождении некоего Роберта Шмидта примерно полтора часа назад пересекла границу и направилась по шоссе, ведущему в Будапешт. Автомашина «оппель-капитан» последнего выпуска, светло-серого цвета.

— Действительно приятная новость! Опиши-ка мне, пожалуйста, побыстрей внешность господина Роберта Шмидта.

— По паспорту тридцать пять лет, высокого роста, носит очки. Волосы волнистые, светлые, густые. Проследовавшая с ним Хельга Хунт тоже белокурая, глаза голубовато-серые, двадцать восемь лет.

— Благодарю. И еще одна просьба: доложи своему начальнику, мне некогда, и распорядись сам, чтобы эту парочку не выпускали с нашей территории ни при каких обстоятельствах до тех пор, пока я не позвоню. Тебе или вашему начальнику. Ты понял?

— Понял. Птички прилетели.

— Еще один вопрос. Какие у них паспорта?

— Шведские.

— Благодарю. Будь здоров!

Я с жаром принялся за дело. Короткое время спустя все мои помощники были в сборе. Несколько минут дополнительного инструктажа, и они уже мчались на оперативных машинах в различных направлениях.

Первым и главным объектом наблюдения была квартира старушки Ференцне Кольбех в Обуде. Одновременно посты были расставлены возле дома Терезы Коллер, бывшей кухарки, и вокруг усадьбы Акоша Драгоша.

Распределив силы и покончив с организацией наблюдения, я откинулся на спинку стула и вытер лоб. Возраст, черт возьми, давал себя знать. Стрелки показывали около полуночи. В моей голове роились всевозможные комбинации. Машина заработала словно после долгого застоя.

Вошел Козма.

— Я принес кофе, крепкий, как яд. Выпей чашечку, сейчас не повредит. Впереди ночь, — Козма понимающе взглянул на меня.

— Спасибо. Все у нас в порядке?

— Пока да. Жди донесений, скоро зазвонят. — Он придвинул оба телефона.

Не прошло и двух часов после моего разговора с пограничником, как наблюдатели доложили, что господин Шмидт вместе с Хельгой Хунт на светло-сером «опеле» подъехали к дому Ференцне Кольбех в Обуде. Взяв из машины несколько больших пакетов, они вошли в дом. Спустя полчаса Роберт Шмидт вышел один, сел за руль и, дав с места полный газ, умчался по направлению к центру города.

Стрелки часов передвинулись на три часа утра. Опять звонок, на этот раз из поселка близ Балатона: светло-серый «оппель» остановился возле дома вдовы Шулек, до замужества Терезы Коллер. Водитель, опять с двумя пакетами под мышкой, прошел по двору и скрылся в доме.

— Что делать нам? — спросил из телефонной трубки хрипловатый голос старшего лейтенанта Сабо.

— Ничего. Продолжайте наблюдение. И поддерживайте связь.

В шесть утра Сабо позвонил снова. Роберт Шмидт вышел из дома Терезы Коллер с пустыми руками, сел в машину и поехал по дороге на Секешфехервар.

Прошел целый час, а сообщения о появлении машины господина Шмидта возле мирной обители старушки Ференцне Кольбех — она же Каталина Томпа — не поступало.

— Куда к черту мог провалиться этот Шмидт? — спросил я, обращаясь к Козме, делившему со мной эту бессонную ночь. — Ясно одно — к Драгошу он не поехал. Это рядом, и нам бы давно сообщили.

Время шло, телефоны молчали, а нервное напряжение росло в геометрической прогрессии к числу кругов, описываемых минутной стрелкой. Наконец раздался знакомый прерывистый звонок. Часы показывали девять часов ровно.

Я схватился за трубку и узнал голос начальника КПП.

— Это ты, Берталан? Еще жив?

— Жив. Говори скорее!

— Все в порядке. Вчерашний шведский гость, господин Роберт Шмидт, опять у нас. Сидит в соседней комнате. Хотел проследовать в Вену, но мы его попросили немного задержаться.

— Правильно сделали! — Я с облегчением вздохнул.

— Что дальше?

— Задержите его как бывшего резидента гестапо, действовавшего на территории Венгрии в годы войны. Не спускайте с него глаз, мы выезжаем. Если будет протестовать, успокойте. Скажите, через два часа он получит возможность снять с себя это обвинение.

Я бросил трубку, встал и потянулся.

— Ну, Козма, пора и нам вступить в бой. Время не ждет. — Часы показывали девять двадцать. — Ровно в полдень, захватив с собой еще двоих наших парней, ты поедешь в Обуду и доставишь сюда белокурую Хельгу Хунт вместе с ее мамочкой, Илоной Пайж, она же Акошне Драгош.

— Что мне им сказать?

— Скажешь, что господин Шмидт попал в аварию.

— Понял.

— Одного сотрудника оставишь в Обуде при престарелой Ференцне Кольбех. Пусть ждет дальнейших распоряжений. А сейчас, как только я выйду, свяжись с Сабо и его коллегой. Пусть ровно в одиннадцать они посадят в машину вдову Шулек и везут ее сюда, в управление. Всех гостей разместить по отдельным комнатам. Предусмотреть, чтобы никто из них не видел друг друга. За усадьбой Драгошей наблюдение продолжать. А теперь я спешу. Прихвачу по дороге Бордаша и вернусь сюда как можно скорее.

Уже на пороге я обернулся и добавил:

— И ни малейшего волнения! Это понятно?

Козма кивнул, хотя это последнее указание больше всего касалось меня самого.

Через четверть часа мы с Бордашем уже мчались по автостраде, ведущей к границе.

— Ну что, Бордаш? Может быть, хочешь пари? Ставлю «Москвич» против слепой лошади, если мы не раскроем это дело до конца!

— Не могу понять господина Шмидта. — Бордаш предпочел уклониться от предложенного пари и всю дорогу говорил только о госте из Швеции. — Почему ему так приспичило перескочить через границу? Ей-богу, не понимаю.

В половине двенадцатого мы подкатили к зданию пограничной заставы. Начальник КПП ждал нас на крыльце.

— Что-то мы часто стали встречаться последнее время, — заметил я после рукопожатия.

— Пожалуй, — майор рассмеялся. — И всякий раз по поводу какой-нибудь любопытной истории. Скажи, этот господин Шмидт в самом деле такой отпетый негодяй, как ты сказал мне по телефону? Пробу негде ставить?

— Только если на ошейнике из веревки. Где он?

— Сидит у меня и беседует с двумя моими офицерами.

— На каком языке?

— На немецком.

— Вот мерзавец! — Я не удержался от эмоций. — Ведь он говорит по-венгерски не хуже нас с тобой.

— Добрый день, господин Шмидт, — поздоровался я, войдя в сопровождении Бордаша и начальника КПП в большую комнату, где находился задержанный.

— Простите, не понимаю, — ответил он по-немецки.

— Оставим эти штучки, герр Кольманн! Вы прибыли сюда прямехонько с Балатона, от вдовы Шулек, она же Тереза Коллер. Вы с ней тоже по-немецки объяснялись? Думаю, мы лучше поймем друг друга, если будем придерживаться венгерской речи.

Лицо Роберта Шмидта выразило безграничное удивление. После короткого раздумья он сказал:

— Хорошо, согласен. Будем объясняться по-венгерски. Уж если вы знаете, кто я такой.

— Вот видите! Так будет куда разумнее.

— Что вам угодно?

— Собственно говоря, мне угодно получить ответ только на один вопрос: кто вы? Ференц Коллер? Франц Кольманн? Роберт Шмидт? Ференц Шулек? Или у вас есть еще какое-нибудь, настоящее имя?

— Нет. Мое настоящее имя со стороны матери Ференц Коллер. А со стороны отца Роберт Шмидт.

— Не понимаю.

— Результат небольшой семейной путаницы. Мои родители, после того как на свет появился я, не захотели сочетаться законным браком. С младенческого возраста я воспитывался у сестры моей матери, Терезы Коллер.

— Которую вы сегодня ночью и посетили?

— Да. Когда Тереза Коллер вышла замуж, мое имя превратилось в Ференца Шулека, так как ее муж меня усыновил. В то время моя родная мамочка тоже вышла замуж, на этот раз за Акоша Драгоша, но вскоре с ним развелась и уехала в Швейцарию, где проживает по сей день. Мой отец, который тоже живет в Швейцарских Альпах, всегда называл меня Робертом, и, когда я приехал к нему, он везде заявил обо мне и выправил документы тоже на имя Роберта Шмидта. Вот почему я им теперь используюсь. Остальное, как я понимаю, вам известно.

— Если позволите, еще один вопрос. Когда вы женились на Хельге Хунт?

— В 1944 году, в Венгрии. Я тайно обвенчался с ней в Капошваре.

— Под каким именем?

— Под именем Роберта Шмидта.

— Но ведь вашим официальным именем было тогда имя Франц Кольманн. Ваша невеста знала только это имя!

— Хельга — человек сообразительный. Я объяснил ей, в чем дело, и она поняла.

— И еще один вопрос. Почему вы решили столь быстро покинуть Венгрию? Ведь не прошло и суток, как вы с женой пересекли границу.

— Стоило мне ее пересечь, как я понял, что совершил глупость. Но жена категорически настаивала на том, чтобы мы ехали вместе. Я подчинился ее желанию — и вот, пожалуйста, имею удовольствие беседовать с вами. Между тем уже в Будапеште я почувствовал, что вокруг меня пахнет жареным.

— Почему?

— У меня было такое ощущение, будто все вокруг за мной следят. Поэтому я решил доставить Хельгу к бабушке, навестить приемную мать, меня воспитавшую, и как можно быстрее убраться. Но я, кажется, опоздал.

— Вы не ошиблись. И нам пора в обратный путь.

— Что вы от меня хотите?

— И вы еще спрашиваете, господин Шмидт? Я полагаю, нам есть о чем поговорить, чтобы выяснить все недоразумения в более удобной для этой цели обстановке.

— Но я гражданин Швеции, подданный короля!

— Теперь да. Но в то, другое время, вы им не были, не так ли? Ваш автомобиль останется пока здесь. О нем позаботятся вот эти товарищи. А вы поедете с нами, о вас позаботимся мы.

Я попрощался с начальником КПП, от всего сердца поблагодарив его за помощь, которую он оказывал нам уже не в первый и, вероятно, не в последний раз.

Когда мы подкатили в Будапеште к управлению, солнце уже клонилось к западу. Все шло так, как было намечено утром. Прибывших «гостей» разместили в отдельных «палатах». Я мысленно набросал список: Матьяшне Шулек, урожденная Тереза Коллер; Хельга Хунт, она же супруга Роберта Шмидта; Акошне Драгош, урожденная Илона Пайж, или, если угодно, Илона Кольбех.

Прежде всего я поднялся к генералу. Подробно доложив о состоянии дел и ответив на его вопрос о моем дальнейшем плане действий, я заглянул к майору Кеньерешу, чтобы сообщить и ему о том, как разворачиваются события по делу, первым следователем по которому он оказался волею судеб и высшего начальства почти десять лет назад.

— Значит, все-таки ты добился своего? — с радостью в голосе спросил Кеньереш.

— Еще не окончательно, но надеюсь.

Прихватив Козму, я вошел в комнату, в которую поместили Роберта Шмидта. Начался официальный допрос.

— Скажите, в каком году вы в первый раз покинули Венгрию?

— В 1941-м.

— Под каким именем?

— Под именем Роберта Шмидта.

— Как вам удалось получить на это имя паспорт?

— Мой отец находился в то время в Будапеште и все устроил, чтобы меня не призвали в армию.

— Когда вы вернулись в Венгрию?

— В первый раз весной 1942 года.

— Под каким именем?

— Под именем Франца Кольманна.

— Как это произошло?

— В Вене я примкнул к фашистам. Там я прошел специальную школу и, поскольку хорошо говорил по-венгерски, еще с несколькими коллегами был направлен на родину.

— В качестве кого?

— В качестве резидента гестапо. В числе прочих я получил задание наблюдать за одной венгеркой, репатриировавшейся из США. Она жила в небольшом курортном поселке на берегу Балатона. Эту женщину по фамилии Кочишне гестапо подозревало в связях с английской и русской разведками.

— Что вы установили, наблюдая за Кочишне?

— На первых порах тот факт, что большинство персонала ее пансиона — люди весьма подозрительные: либо «левые», либо коммунисты. Значительно позже, незадолго до прихода русских мне стало известно, что у нее есть радиопередатчик. Но с кем она поддерживала связь, установить так и не удалось.

— Я знаю, что на вопрос, который я сейчас задам, ответить вам будет нелегко. Но все же я его поставлю: от кого вы узнали, что у Кочишне имеется радиопередатчик?

— К сожалению, не помню.

— Понятно. К вашему сведению, мы-то знаем, от кого, но хотели проверить, откровенны ли ваши показания до конца. Впрочем, ваша неискренность легко объяснима — вам пришлось бы дать обвинительные показания против своих родственников и близких. Скажите, пожалуйста, с какой целью вы постарались устроить на работу к Кочишне вашу приемную мать Терезу Коллер и свою будущую жену Хельгу Хунт?

— На этот вопрос я не могу отвечать. И не обязан.

— Хорошо, пусть так. Тем более цель эта нам достоверно известна. Но должен вас предупредить, вам все равно придется ответить на этот вопрос рано или поздно. Каковы были ваши связи с Акошем Драгошем?

— Родственные. Мы были в хороших отношениях уже тогда, с самого начала. Драгош весьма сожалел, что сдал в аренду под пансион свой дом «американской вдове», как он называл Кочишне. Но он ничего не мог поделать, договор был заключен на длительный срок.

— Зачем он сообщил об этом вам, немцу, представителю гестапо?

— Не знаю. Может быть, потому, что недолюбливал эту женщину. Он считал ее коммунисткой. Он давал мне весьма ценную информацию и о других жителях поселка.

— Иными словами, он тоже был вашим агентом.

— Можно и так… На добровольных началах.

— Почему был убит Янош Баги?

— Начальник жандармского участка сообщил нам, что отец Баги был когда-то солдатом венгерской Красной армии. Поэтому весьма вероятно, что и сын стал коммунистом.

— Кто убил Яноша Баги?

— Этого я не знаю.

— Лжете, господин Шмидт! — Его наглость вывела меня из себя. — Люди видели, как вы побежали за садовником, когда вечером в день убийства Янош Баги вышел из дома Кочишне и поспешил к железнодорожной станции. На другое утро его изуродованный труп нашли на путях. Он был убит пулей из немецкого пистолета, выстрелом в затылок.

— Это сделал не я! — Господину Шмидту-Кольманну тоже изменила выдержка.

— Ну, это мы уточним на вашей очной ставке с бывшими жандармами. Они почему-то утверждают, что это сделали именно вы, а не они. Еще вопрос: когда вы были в Западной Германии?

— Я бывал там несколько раз.

— Ах так. Тогда вы наверняка припомните случай, когда два года назад в Мюнхене вы продали кое-кому серьги с бриллиантами. Не отрицайте. Человек, который их у вас приобрел, тоже находится неподалеку отсюда.

Шмидт немного подумал, затем произнес:

— Кажется, припоминаю. Да, такой случай имел место.

— Кому принадлежали проданные вами серьги?

— Моей жене. Она получила их в подарок от своей матери.

— И когда же?

— Не знаю. Вероятно, еще до того, как мы уехали из Венгрии.

— Ай, ай, господин Шмидт, опять у вас выпадение памяти. Неужели вы не помните? Эти серьги принадлежали вдове Кочишне, которую вы отправили на тот свет, а попросту убили.

— Это ложь! — Шмидт вскочил со стула, лицо его налилось кровью. — Я не убивал никого!

— Не убивали? Сейчас выясним и этот вопрос. — Наклонившись к уху Козмы, я тихо сказал: — Вызови сюда дактилоскописта, и побыстрее!

Нервы были напряжены до предела. Сотрудники, присутствующие при допросе, затаив дыхание ожидали, чем кончится эта схватка. До прихода дактилоскописта я решил прогуляться в другую «палату», где ожидала жена Драгоша, урожденная Илона Пайж.

Я вошел и представился. На когда-то, видимо, очень красивом лице этой пожилой уже женщины отразились испуг и растерянность. Срывающимся голосом она спросила:

— Умоляю вас, что случилось с моим зятем? Что-нибудь серьезное? Он жив?

— Успокойтесь, сударыня, с ним не случилось ничего особенного. В причинах аварии мы еще разберемся, следствие уже началось. Между прочим, мадам, нам не совсем понятен один факт: вы везде фигурируете под именем Илоны Пайж, в то время как ваша родная матушка зовется Ференцне Кольбех и, насколько нам известно, покойный Ференц Кольбех вас удочерил.

— Я никогда не носила фамилии отчима. И во всех моих документах значится имя Илоны Пайж. Даже учась в школе, я носила фамилию своего родного отца.

— Тогда, быть может, вы скажете мне, какие драгоценности вы подарили вашей дочери до того, как она вышла замуж и покинула Венгрию?

— Я? Подарила дочери? Никогда никаких драгоценностей я ей не дарила.

— А какие украшения вы получили в подарок сами от вашего мужа Акоша Драгоша?

— Когда, сейчас? — Драгошне, по-видимому, все еще ничего не понимала.

— Не сейчас, а в прошлом. Скажем, за последние десять лет. И где они сейчас?

— Все, что я когда-нибудь от него получала, находится дома, в моей шкатулке.

— Как, вы не помните, когда что он вам дарил?

— Помню, разумеется.

— Так когда же и что именно?

— Помнится, в 1947 году, в день десятилетия нашей свадьбы, я получила от мужа в подарок бриллиантовый перстень и кулон на золотой цепочке, очень красивый.

— И эти драгоценности в настоящий момент находятся у вас дома, в вашей шкатулке?

— Отчасти.

— То есть как это «отчасти»?

— Ведь перстень здесь, со мной. Вот он! — Илона Пайж вытянула вперед тонкую кисть руки.

— Я могу взглянуть на него?

— Пожалуйста. — Она сняла с пальца кольцо с большим бриллиантом и протянула его мне. Внимательно осмотрев камень, я вернул его владелице.

— Благодарю.

Супруга Драгоша, видимо, немного успокоилась.

— Скажите, сударыня… Хорошо ли себя чувствует ваша матушка?

— К сожалению, не слишком. Почти не встает с постели.

— Что с ней?

— Обычное дело, старость. Ей уже далеко за семьдесят. Нелегко дожить до такого возраста.

— Как звали вашу матушку в юности?

— Каталин Томпа.

— Вы слышали о том, что недалеко от вашей виллы на Балатоне в последний год войны убили вдову Кочишне, вернувшуюся на родину из Америки?

— Да, слышала. И очень жалела бедняжку. Я была с ней знакома.

— Что вы слышали о том, кто именно ее убил?

— В то время болтали всякое. Ходили самые нелепые слухи.

— Слухи? И кто же их распространял? Можете говорить, ведь нам известно, что вы и ваш муж состояли в самой тесной дружбе с начальником жандармерии. В вашем доме устраивались пышные приемы, обеды и ужины, а на этих ужинах во главе стола сидели немецкие офицеры, в том числе и ваш теперешний зять и его приятели… Так что не смущайтесь.

— Насколько я припоминаю, начальник жандармов господин Бодьо был первым, кто упомянул о том, что Кочишне убили коммунисты-подпольщики. Но то же самое говорили мой зять и мой муж. В те времена люди говорили и думали иначе, чем теперь. Вы, конечно, понимаете… Но почему вы об этом меня спрашиваете? — Щеки Илоны Пайж вновь побледнели от волнения. — Вы знаете, кто убил Кочишне? Кто?

— Кто? В самое ближайшее время вы узнаете об этом. Так же, как и мы. Поверьте, нас этот вопрос интересует, пожалуй, значительно больше, чем вас. А пока, сударыня, вам придется еще немного подождать. Да, да, здесь, в этой комнате.

Побеседовав таким образом с женой Акоша Драгоша, я навестил вдову Шулек, урожденную Терезу Коллер, помещавшуюся в третьей «палате».

— Как себя чувствуете, сударыня? — осведомился я.

— Благодарю вас, — едва слышно ответила Тереза.

— Сколько лет было бы сейчас вашему сыну, если бы он не погиб на фронте, а остался в живых?

— Тридцать четыре. Ушел от меня, оставил одну-одинешеньку. Живу сиротой, некому меня поддержать, — жалобным тоном промолвила вдова Шулек.

— Ну, я не нахожу ваше положение таким уж бедственным. Ведь он только вчера ночью вас посетил, и не с пустыми руками.

Женщина дернулась, словно ее ущипнули. Побледнев, она смотрела на меня во все глаза.

— Кто навестил?

— Вероятно, ваш сын, столь внезапно воскресший из мертвых. Или это был не он, а кто-то другой?

Тереза Коллер не ответила, опустила голову и неподвижно, застывшим взглядом уставилась себе под ноги.

— Неплохо будет, сударыня, если вы хорошенько поразмыслите над этим чудом. А когда вам захочется говорить, обратитесь вот к этому молодому человеку.

Знаком подозвав одного из сотрудников, охранявших Терезу Коллер, я приказал ему подробно запротоколировать ее показания.

С временной обитательницей четвертой «палаты» я не был знаком, пришлось представиться.

— Как ваше здоровье, уважаемая фрейлейн Хельга, то бишь госпожа Шмидт?

— Благодарю.

— Как вам нравится здесь, у нас?

— Не очень. Я хочу домой.

— Куда это?

— В Швецию, разумеется.

— Но ведь ваш дом здесь, в Венгрии. Вы же венгерка, а не шведка. Или, может быть, вы стыдитесь своего отечества? Понимаю. Тот, кто однажды стал предателем, никогда не будет чувствовать себя хорошо на родине, которую он предал.

— Я никого не предавала!

— Разве? Будь я на вашем месте, я бы этого не сказал. Вы знали Белу Фекете, официанта?

— Да, знала.

— Тогда, я думаю, мне лучше не стоит продолжать.

— Отчего же, говорите все, что хотите. Мне даже интересно. — Хельга держалась вызывающе.

— Ну уж если вы того желаете, то послушайте. По доносам таких, как вы, Тереза Коллер и другие тайные агенты гестапо, ваши друзья-гитлеровцы мучили, пытали и убили многих честных людей, патриотов своей родины. В том числе вдову Кочишне.

— Мне ничего об этом не известно.

— Весьма странно, сударыня. Разве не вас приставили в качестве осведомителя к этой вдове? Разве не вы доносили на нее герру Кольманну? Или я ошибаюсь, кому-нибудь другому?

Хельга Хунт не удостоила меня ответом.

— Вы знаете, кем была Кочишне?

— Я знаю только, что она приехала на родину из США.

— Лучше было бы вам этого не знать. Ну а что о ней говорили в кругу ваших друзей?

— Ее считали агентом красных.

— Вот теперь все понятно. Кто же так считал персонально?

— Все, с кем я встречалась. Так говорили и жандармы, и мой муж, который был тогда еще женихом, и мой отчим тоже.

Я направился было к двери, но, сделав два шага, остановился.

— Только сейчас заметил, какой красивый у вас кулон! Наверное, стоит больших денег.

— Я получила его в подарок от мужа!

— И когда же?

— В 1945 году, в Швейцарии.

— Разрешите взглянуть?

— Прошу, вот он, — Хельга сняла с шеи ажурную золотую цепочку, на которой висел крупный граненый алмаз исключительной красоты и блеска. Я повернул его обратной стороной. На поверхности отчетливо виден был знак американской ювелирной фирмы.

— Этот камешек тоже обагрен кровью, — сказал я сотруднику, разделявшему одиночество госпожи Шмидт в мое отсутствие.

Уже стоя у двери, я обернулся и добавил:

— Полагаю, госпожа Шмидт, лучше всего для вас откровенно и без утайки рассказать все о вашей деятельности. Хотя бы потому, что в соседней комнате ваш муженек делает сейчас то же самое. А вы, лейтенант, — обратился я к сотруднику, — занесите в протокол показания госпожи Шмидт по всей форме.

Дактилоскописты помещались этажом выше. Прыгая, как мальчик, через две ступеньки, я поднялся по лестнице и, распахнув дверь, остановился на пороге. Начальник лаборатории, мой старый друг, взглянул на меня. Лицо его было серьезно.

— Ну что, готово?

— Готово. Я только что собирался тебе позвонить.

— Итак?

— К сожалению, не совпадают.

— Не совпадают? — Я вскрикнул как от удара. — Этого не может быть!

Но огорченное выражение лица моего коллеги и друга погасило во мне остатки надежды.

— Вот так сюрприз! — произнес я шепотом. Затем, немного оправившись от изумления, уже громче добавил: — Очень прошу, об этом пока никому ни слова.

Опрометью выскочив из лаборатории, я скатился по лестнице. В голове лихорадочно билась мысль: «Не может быть! Столько кропотливой работы, и все насмарку? Не может быть!» Пока я дошел до своей двери, план действий у меня уже созрел.

Я вызвал Козму в коридор и шепотом сказал ему:

— Позаботься, чтобы все было обеспечено. Задержанных держать врозь. Допроси Роберта Шмидта еще раз. Я должен срочно уехать кое-куда, но скоро вернусь. Если генерал спросит, скажи, что я обещал скоро быть.

Мои товарищи не могли понять, что со мной стряслось. Но начальник дактилоскопической лаборатории держал данное мне слово. Минуты растягивались в часы. Наконец моя машина затормозила у центрального подъезда. Я вернулся, и вернулся не один. Следуя на полшага позади моего гостя, я препроводил его прямехонько в дактилоскопическую лабораторию. У него взяли отпечатки пальцев.

Еще с улицы я заметил, что окна в кабинете генерала освещены. Значит, он еще в управлении. Сидит и ждет меня, хотя время давно уже перешагнуло за полночь. Я направился к нему. Генерал сидел за столом и дремал.

— Где тебя черти носили? — спросил он сонным, но сердитым, почти официальным тоном.

— Ездил за убийцей.

— За убийцей? — Генерал окончательно проснулся. — Ты же доложил, что он сидит у тебя в комнате?

— Да, я был уверен в этом. Но убил Кочишне не он, а другой.

— Так кто же, наконец?

— Через несколько минут мы об этом узнаем.

Мы оба уперлись взглядом в телефон. Бывают минуты, когда ничего нет на свете важнее этой нелепой коробки из бакелита.

Когда раздался звонок, мы почти одновременно потянулись к трубке. Казалось, даже сам звонок звучал иначе, чем обычно, настойчивее и торжественнее. Генерал кивнул, я взял трубку.

— Да, это я. Совпали? Спасибо, друг. Большое спасибо.

Я положил трубку на место и в этот момент почувствовал, что буквально мокр от выступившего пота. Глаза мои непроизвольно закрылись.

— Что с тобой? — встревоженно спросил начальник управления.

Я едва шевелил губами.

— Убийца арестован.

— Кто же он?

— Акош Драгош.

— Вот тебе раз… Никогда бы не подумал.

Я вернулся к себе и приступил к допросу господина Драгоша. При обыске в его покоях мы с шофером-оперативником обнаружили часть драгоценностей, похищенных после убийства Кочишне. Нашлась и копия завещания, согласно которому единственной наследницей дома, сданного в аренду «американской вдове» на двенадцать лет, объявлялась Хельга Хунт.

Драгош признался во всем, однако упорно отрицал, что убил Кочишне в одиночку. По его утверждению, они расправились с вдовой вдвоем с герром Кольманном, то есть Робертом Шмидтом, бывшим резидентом гестапо, ныне подданным короля Швеции. Награбленные драгоценности и найденные в столе Кочишне восемь тысяч долларов они поделили пополам. Это они связали Терезу Коллер, предварительно обговорив ее поведение при обнаружении убийства на следующее утро и заставив вызубрить наизусть текст заявления венгерским жандармам. «Ты скажешь им, что на тебя напали коммунисты, которые обругали тебя нилашистской сволочью», — сказал Кольманн своей приемной матушке, заставив ее повторить эту версию несколько раз. За соучастие в преступлении Акош Драгош купил для нее домик и обставил его мебелью и прочей утварью. Сверх того вдова Шулек получила от него значительную сумму денег.

Протокол допроса был подписан. Я вызвал охранников, которые надели на Драгоша стальные наручники и проводили наверх, в одну из больших комнат. Туда же я приказал привести по одному всех членов этого выдающегося в своем роде семейства, предварительно выяснив, какие они дали показания. Оказалось, что за то время, пока я ездил на Балатон за Драгошем, все они признали подавляющее большинство предъявленных им обвинений и тоже подписали протоколы допроса.

Итак, все были в сборе: господин Роберт Шмидт-Кольманн-Коллер-Шулек; его жена Хельга Хунт; мать Хельги Илона Пайж, она же супруга Драгоша; вдова Шулек, она же Тереза Коллер, приемная мать Шмидта-Кольманна. Войдя в помещение и увидев Акоша Драгоша, главу семейства, сидящим в наручниках на стуле посреди комнаты, каждый из них испытал одно и то же тягостное чувство — это конец, конец всему.

— Прошу внимания, — обратился я к собравшимся. — Мы приложили немало усилий на протяжении многих лет для того, чтобы иметь удовольствие увидеть вас вот так, всех вместе, в тесном, так сказать, семейном кругу. Сегодня наконец нам это удалось.

Не мое дело произносить обвинительные речи, для этого существуют прокуроры. Но несколько «теплых» слов я посчитал все же своим долгом сказать.

— Вы душой и телом служили фашистам. Господин Кольманн был офицером гестапо, остальные — агентами, осведомителями, шпиками и своими доносами погубили многих невинных, честных людей. Но этого мало. Своими руками вы лишили жизни Яноша Баги, убили и ограбили вдову Кочишне. Это преступление совершил Акош Драгош совместно с господином Кольманном собственноручно.

— Я непричастен к этому убийству! — вскочив со своего места, вскричал Шмидт-Кольманн.

— Сядьте и успокойтесь. Ведь мы передадим вас теперь соответствующим властям, которые разберутся и установят меру вины каждого из вас. Так что сохраните свой пыл на будущее. Вы получите возможность повидаться с вашими старинными друзьями-жандармами, рука об руку с которыми вы творили свои подлые дела. Но встретитесь вы и с другими людьми. С теми, которых вам не удалось уничтожить и которые вопреки всем вашим стараниям остались в живых. Вы увидите их на скамье свидетелей во время справедливого суда.

Указав на кучку драгоценностей, изъятых на квартире у Драгоша при его аресте и лежавших теперь посередине стола, я продолжал:

— Госпожа Драгош, прошу вас снять перстень, украшающий ваши пальцы, и положить его сюда же. Благодарю. То же предлагаю проделать госпоже Хельге Хунт со своим кулоном на золотой цепи. Вот так. Теперь посмотрите на них хорошенько. Каждая из этих драгоценных безделушек обагрена кровью вдовы Кочишне, ибо принадлежали они ей. Она пала жертвой алчности и подлости. Еще живя в Америке, вдова Кочишне большую часть своего состояния, оставшегося после мужа и отца, вложила в драгоценности. Она думала, что так будет надежнее, что эти камушки легче перенесут инфляцию, назревавшую уже тогда, и ей будет что оставить своим наследникам. Детей у нее не было, а жизнь близилась к закату, тянуло на родину. Вернувшись в Венгрию, одинокая вдова в течение нескольких лет разыскивала своих родственников, зная, что они должны где-то быть. По всей стране она искала сестру отца и ее отпрысков. Но ей не повезло. На ее объявления и призывы никто не откликнулся. Между тем эти родственники есть и здравствуют по сей день.

То, что не удалось сделать Кочишне, удалось нам. Мы разыскали ее родных и теперь знаем, кто именно стал бы ее законным наследником. Младшая сестра отца Кочишне уже пожилая женщина, но еще жива. Проживает она в Обуде, и имя ее Ференцне Кольбех.

На застывших в тупом, безучастном внимании лицах отразилось смятение. В комнате воцарилась мертвая тишина.

— Отца Кочишне звали Дьердь Томпа, а Ференцне Кольбех — его родная сестра, в девичестве она носила имя Каталины Томпа.

— Но это же моя мать! — Вопль отчаяния и боли вырвался наконец из груди Илоны Пайж, супруги Драгоша.

— Совершенно верно, — подтвердил я. — Всех вас, здесь собравшихся, она и разыскивала. За этим Кочишне вернулась на родину из Соединенных Штатов. Ее последней надеждой и радостью было бы жить среди вас, родных ей людей. Она не смогла найти вас. Зато вы нашли ее. Нашли и убили.

Жена Драгоша побледнела как стена. Казалось, она сейчас рухнет и лишится чувств.

— Госпожа Драгошне, — сказал я, — вы свободны. Мы больше вас не задерживаем. Идите и возвращайтесь к своей больной матери, ваш долг о ней позаботиться. Но только не говорите ей о том, что два члена вашего семейства убили ее любимую племянницу Юлишку, которую она наверняка хотела бы увидеть еще раз. Если старушка узнает об этом, боюсь, эта весть сведет ее в могилу.

Илона Пайж встала и машинально пошла к двери. Ее душили глухие рыдания. Остальные молча смотрели ей вслед.

Примечания

1

Форма венгерских жандармов.

Content

Записки следователя из Будапешта

Протокол допроса автора

Полмиллиона под кустом

Красный автомобиль

Предательская авторучка

В тупике

Примечания